Book: Пояс Богородицы. На службе государевой – 4



Пояс Богородицы. На службе государевой – 4

"… И вырвался он (Иван III) на свободу со всеми княжествами своими и землями, разбив ярмо варварское, что всю Московию целые века жестоко угнетало. Ярмо это было весьма тяжким и отвратительным, поскольку сам великий князь московский обязан был выходить пешком навстречу не только послам хана татарского, но даже слугам его, самым простым и ничтожнейшим, на коне сидящим, за данью или с любым другим поручением ханским приезжающим, с глубочайшей покорностью кубок кобыльего молока подавать им, а капли, стекающие с конской гривы, языком своим слизывать…"

Ян Длугош "Хроники"

Фрагмент последней главы многотомного труда, излагающего историю Польши, Литвы и Руси. Известно, что при описании современных ему событий знаменитый летописец и историк Ян Длугош пользовался только достоверными и проверенными сообщениями очевидцев этих событий. Ян Длугош умер в начале 1480 года.

"Сообщение о том, что Московия вырвалась на свободу, наш летописец поместил в главе, описывающей события 1479 года. Тем временем вся без исключения мировая историография относит конец татарского ига к году 1480, имея в виду осеннее стояние на Угре, о котором Ян Длугош ничего знать не мог, поскольку в это время уже покоился в могиле. Стало быть, лишь на основании событий, имевших место ранее, счел он возможным то единственное их следствие, которое действительно стало реальностью, хотя происходило все в обстоятельствах, крайне драматических и совершенно не поддающихся предвидению. Таким образом, наша великая средневековая хроника содержит правдивое известие о факте, который свершился после смерти ее автора…"

Павел Ясенца, современный польский историк

ПРОЛОГ

ГОЛОВА АПОСТОЛА АНДРЕЯ

Царьград (Константинополь), 29 мая 1453 года

Великий Царьград пал.

Борьба была беспощадной и кровавой, сопротивление осажденных неслыханно упорным, штурм начался с утра, городские ворота туркам взять не удалось, и только к вечеру, проломив пороховым взрывом стену, осаждающие ворвались в город, где сразу же натолкнулись на небывалый отпор - защитники древнейшей христианской твердыни стояли насмерть - еще бы! - как можно было струсить или отступить, когда среди них, как простой воин, сражался до последнего вздоха весь израненный и окровавленный великий император Константин XI Палеолог, и тогда он еще не знал, что всего через несколько секунд в ослепительный последний миг своей жизни, стремительно рухнув во тьму, он навсегда войдет в историю как последний византийский император.

В ожесточенной схватке у ворот святого Романа, закрыв государя своим телом, сраженный ударом турецкой сабли, рассекшей ему грудь, упал ближайший придворный императора, верный Кирилл Андропулос, а сразу же вслед за тем с пробитым насквозь сердцем рухнул и сам император.

Лица хозяина и слуги оказались рядом на пыльной окровавленной земле, меж ног продолжающих сражаться воинов; император узнал слугу и прошептал: "Скажи Фоме - пусть голову бережет! Где голова - там Византия, там наш Рим!" Потом захрипел, кровь хлынула из горла, и он умер.

Кирилл потерял сознание и очнулся лишь спустя несколько часов от того, что его тело подняли и швырнули куда-то в сторону. Конечно, увидев, что воин еще жив, турки, несомненно, тут же добили бы его, но их отвлекло то, что, очевидно, было главной целью поисков.

"Вот он!" - вдруг радостно закричал один и указал на тело императора, которое узнал по маленьким золотым двуглавым орлам на пурпурных сафьяновых сапогах. Все радостно заверещали, затарахтели по-турецки, бросились к императору, и через минуту Кирилл увидел, как они с веселыми криками стали плясать вокруг, а один поднял высоко, держа за волосы, отрезанную голову императора Константина и начал размахивать ею во все стороны, окропляя всех царственной кровью…

"Ну вот, - подумал Андропулос, - о чужой голове заботился, а свою не уберег!" - И снова впал в беспамятство.

Он пришел в себя поздней ночью.

Вокруг лежали горы трупов - пали, сражаясь до конца, все защитники Царьграда, в том числе и семьсот отборных воинов-итальянцев, под командованием знаменитого своими подвигами генуэзца Джованни Джустиано Лонго, который, будучи уже смертельно раненным, еще успел прыгнуть на борт корабля и хрипло скомандовать "Домой!", но тут же умер, так никогда больше не повидав своей любимой Генуи, - а здесь, в покоренном, выпотрошенном завоевателями чреве былой византийской столицы, со всех сторон доносились страшные вопли женщин, которых насиловали, истошный визг детей, которым перерезали горло, и слабые крики напрасно молящих о пощаде стариков.

Пояс Богородицы

Это умирал великий христианский Константинополь, медленно, жутко и безвозвратно превращаясь в великий мусульманский Стамбул.

Кирилл вдруг понял, что он все еще жив, что страшная рубленая рана на груди уже не кровоточит и что он хоть и с трудом, но может передвигаться, а стало быть, обязан выполнить последний долг перед павшим императором и во что бы то ни стало добраться до Морей.

И он это сделал.

Верный слуга прекрасно понимал, что означали слова покойного императора: младший брат его - Фома Палеолог, правитель, или, как здесь говорили, деспот морейский, должен приложить все усилия к тому, чтобы сохранить и уберечь от турок величайшую христианскую святыню, которая у него хранилась, - самые почитаемые всем православным миром мощи заступника и патрона византийской, греческой церкви - голову апостола Андрея. •

Да-да, того самого Андрея Первозванного, родного брата святого Петра, столь же великого мученика и верного ученика самого Господа нашего Иисуса Христа…

У деспота Фомы Палеолога было четверо детей. Старшая дочь Елена только что покинула отчий дом, выйдя замуж за сербского короля, с родителями остались мальчики Андреас и Мануил, а также самый младший

__________________________________________________________________________

1 Полуостров, южная часть Греции, в древности Пелопоннес; получил название Морей в XIII в., от славянского "море". (Здесь и далее прим._ автора.)

2 Деспот - название высшего титула византийских вельмож, соответствующее европейскому титулу "герцог". В XV в. на Пелопоннесе находились несколько деспотатов, которые формально зависели от Византии, но фактически подчинялись лишь своим правителям - деспотам, двое из которых - Фома и Михаил были младшими братьями императора Константина.

_______________________________________________________________________________

ребенок - дочь Зоя, которой к моменту падения Константинополя исполнилось 3 года.

Фома очень близко к сердцу воспринял предсмертную просьбу героически павшего в бою брата и долго думал о том, что же он должен сделать, чтобы выполнить ее как надлежит…

Великую святыню надо было не просто сберечь от захвата турками, ее надо было сохранить во времени, куда-то перенести, где-то спрятать… А иначе - как следует понимать слова Константина "Где голова - там Византия, там наш Рим!"? Голова апостола сейчас здесь, у Фомы, Рим - в Италии, Византийская империя - увы! - пала вместе с падением Константинополя… Что же брат имел в виду… Что значит "наш Рим"?

Вскоре со всей неумолимостью жестокой правды стало ясно, что Морея не выдержит натиска турок. Последние осколки Византии - второй великой Римской империи рассыпались в прах.

И вдруг Фому посетило озарение - он внезапно понял, что имел в виду его брат, - Константин, несомненно, верил в новое возрождение империи, он верил, что она непременно возникнет там, где будет находиться наша главная греческая святыня!

Но где? Как?

Тем временем следовало позаботиться о безопасности жены и детей - турки приближались.

И вдруг Фома со всей ясностью и уверенностью осознал: все, что случилось, происходит неспроста, а то, что сейчас внезапной яркой и дивной мыслью пришло ему в голову, - это не он выдумал, это ему подсказала некая высшая сила, - быть может, ангел Господень, а быть может, и сам Господь.

Теперь он твердо знал, что надо делать.

В 1460 году, спасаясь от турок, деспот Фома Палеолог бросил все и, взяв с собой лишь жену, детей и святые мощи - голову апостола Андрея, отплыл на некогда греческий остров Керкиру, который теперь принадлежал Венецианской республике и потому именовался по-итальянски - Корфу.

В дальнем уголке большой гавани острова Корфу уже стоял один корабль Фомы Палеолога, отправленный сюда несколькими месяцами раньше. В трюмах этого корабля находились величайшие сокровища человеческой мудрости, о которых почти никто ничего не знал.

Еще задолго до осады византийской столицы мудрый Константин втайне, под видом обычного купеческого груза, переслал Фоме веками накопленное собрание самых ценных книг из константинопольской библиотеки.

Здесь было несколько тысяч томов редчайших изданий, собираемых многими поколениями, на греческом, латинском и иудейском языках, начиная от уникальных и очень древних списков евангелий, основных трудов большинства древних историков, философов и писателей, трудов по математике, астрономии, искусствам и кончая тайно хранимыми рукописями предсказаний пророков и астрологов, а также книг, открывающих секреты давно забытых магий. Константин говорил ему как-то, что там хранятся остатки сожженной Геростратом библиотеки, папирусы египетских жрецов, священные тексты, вывезенные Александром Македонским из Персии, и даже ассирийские и хеттские' глиняные таблички, не говоря уже о никем никогда не прочтенных рукописях мудрецов Индии и Китая.

Трюмы корабля были набиты сотнями тяжелых, плотно сколоченных и герметично залитых смолой и воском сундуков.

Однажды Фома привел на этот корабль десятилетнюю Зою, показал его трюмы и сказал:

- Это твое приданое, Зоя. Ни у кого в мире такого приданого нет. Здесь сокрыто знание великих людей прошлого, а их книги содержат в себе ключ к будущему. Некоторые из них я позже дам тебе для прочтения. Остальные будут ждать вместе с этим кораблем твоего совершеннолетия и замужества. Капитан и экипаж получили жалованье за тридцать лет вперед и поклялись верно служить тебе даже после моей смерти.

Они поселились на острове Корфу, где прожили почти пять лет.

Однако отца в эти годы Зоя почти не видела.

Наняв для детей самых лучших наставников, он оставил их на попечение матери, своей горячо любимой жены Екатерины, и, взяв с собой священную реликвию, отправился в Рим, дабы торжественно подарить ее папе Павлу II, надеясь взамен получить подтверждение своих прав на константинопольский престол и. военную поддержку в борьбе за его возвращение - к этому времени Фома Палеолог остался единственным законным наследником павшего императора Константина.

В Риме морейского деспота встретили с достойными почестями, голову апостола Андрея во время пышного и величественного богослужения при огромном стечении народа поместили в соборе Святого Петра, а Фоме назначили весьма высокое по тем временам содержание - 6 500 дукатов в год, что в переводе на тогдашние русские деньги составляло около 20 тыс. рублей.

Однако с течением времени он начал постепенно понимать, что его надежды вряд ли когда-нибудь осуществятся и что, скорее всего, он так и останется уважаемым, но никому не нужным изгнанником.

Единственным утешением служила ему дружба с кардиналом Виссарионом, которая завязалась и окрепла в процессе его стараний получить поддержку.

Католический кардинал Виссарион Никейский, грек, любимец папы, один из самых просвещенных и образованных людей своего времени, ратовал за объединение христианских церквей перед лицом турецкой


___________________________________________________________

1 Рубль = гривна = 200 коп. - расчетная денежная единица в Московском княжестве в XV в. За 50 коп. можно было купить хорошую лошадь, за 3 рубля - небольшую деревню.

_____________________________________________________________

опасности. Он очень любил беседовать об этом с Фомой, и хотя оба они считали Флорентийский собор1 большим достижением на пути преодоления противоречий между католической и православной церквями, в то же время оба понимали, что до согласия еще очень далеко.

Это именно Виссарион вольно или невольно укрепил Фому в мысли, что и он, и его сыновья вряд ли когда-нибудь вернут былую славу и могущество рода, а тем самым все больше и больше направлял мысли отца в сторону дочери.

Приезжая раз в несколько месяцев на Корфу, Фома* подолгу беседовал с детьми, сидя в своем черном кресле-троне, инкрустированном золотом и слоновой костью, с большим двуглавым византийским орлом над изголовьем.

Он готовил юношей Андреаса и Мануила к унизительному будущему принцев без королевства, нищих просителей, искателей богатых невест - он пытался научить их тому, как в этой ситуации сохранить достоинство и сносно устроить свою жизнь, не забывая принадлежности к своему древнему, гордому и некогда могущественному роду. Но он знал также, что без богатства и земель у них нет никаких шансов возродить былую славу Великой империи.

И потому больше всего времени он уделял Зое.

В то время Зоя была полноватой, невысокой, неуклюжей девочкой, но она с четырех лет умела читать и писать по-гречески и по-латыни, а сейчас, к своим тринадцати годам, уже прекрасно знала древнюю и современную историю, владела основами математики и астрономии, пересказывала на память целые главы из Гомера, а главное - она любила учиться,

________________________________________________

Флорентийский собор (1438-1445 гг.) был попыткой преодоления догматических разногласий между католической и православной церквями. Несмотря на присутствие многих православных деятелей из Греции и русских земель, несмотря на формальное подписание ими Флорентийской унии (июль 1439 г .), постановления этой унии никогда не вступили в силу ни в Византии, ни в русских княжествах.

__________________________________________________________________


в ее глазах сверкал огонек жажды познания тайн мира, который открывался перед ней, больше того, она уже как бы догадывалась, что ее жизнь в этом мире будет совсем не простой, но это не пугало, не останавливало, напротив, она стремилась узнать как можно больше, словно с азартом и упоением готовилась к долгой, опасной, но необыкновенно увлекательной игре.

Огонек в глазах Зои вселял большие надежды в сердце отца, и он стал исподволь и постепенно готовить дочь к великой миссии, которую собирался на нее возложить.

Когда Зое исполнилось пятнадцать лет, на девушку обрушился ураган несчастий.

В самом начале 1465 года внезапно скончалась Екатерина. Она умерла совершенно неожиданно - в тот вечер она как раз беседовала с дочерью о роли женщины в православной семье. Зоя задумчиво слушала, глядя в окно, потом задала какой-то вопрос,** мать не ответила, Зоя повернулась к ней, услышала только легкий вздох, и голова Екатерины опустилась на грудь.

Ее смерть потрясла всех - детей, родственников, слуг, но Фому она просто сразила.

Вышло так, что он, ничего не зная, как раз плыл морем на Корфу и разминулся с гонцом, посланным в Рим, чтобы сообщить ему о кончине супруги.

Фома, как всегда, радостно вошел в дом, громко позвал Екатерину и вдруг осекся, увидев детей и слуг в трауре.

.Он больше не поехал в Рим, потерял ко всему интерес, тосковал, худел, казалось, все уменьшался в размерах, и вскоре стало ясно, что он угасает.

Однако вдруг наступил день, когда всем показалось, что Фома как будто ожил: он велел одеваться, подавать возок, попросил Зою сопровождать его в порт, и там они поднялись на палубу того самого корабля, где хранилось Зоино приданое.

Хотя Зоя была невысока ростом и чуть полновата, но к восемнадцати годам она расцвела особой, своеобразной красотой, а ее ум, образованность и безукоризненные манеры полностью восполняли незначительные погрешности фигуры.

Во всяком случае, итальянская княгиня Кларисса Орсини, которая навестила ее в Риме в 1472 г ., нашла Зою красивой, и это известие сохранилось в веках.

Именно тогда кардинал Виссарион очень осторожно и деликатно намекнул византийской принцессе на возможность брака с одним из богатейших молодых

людей Италии Федерико Гонзаго, старшим сыном Людовика Гонзаго, правителя богатейшего итальянского города Мантуи.

К огромному удивлению кардинала, который предполагал, что Зоя отнесется к этому неожиданному предложению, по крайней мере, сдержанно, девушка выслушала его вполне спокойно и благосклонно и выразила свое согласие на все действия в этом направлении, которые кардинал посчитает нужным предпринять.

Однако, как только кардинал начал предпринимать эти действия, вдруг оказалось, что отец возможного жениха неизвестно откуда наслышан о крайней бедности невесты, о том, что она толста, дурна и плохо воспитана, и потерял к ней всякий интерес как к предполагаемой невесте сына. Кардинал был совершенно обескуражен и, когда Зоя с невинной улыбкой спросила, процветает ли по-прежнему город Мантуя, начал ей что-то невразумительно объяснять. Зоя улыбнулась еще шире, пожала плечиками, как бы говоря: "Ну что ж - нет, так нет!", и больше никогда не спрашивала о семействе Гонзаго.



Через год кардинал заикнулся о князе Каррачиоло, также принадлежавшем к одной из самых богатых фамилий Италии.

Зоя столь же доброжелательно и охотно восприняла предложение, но, как только дело начало продвигаться вперед, снова обнаружились какие-то подводные камни.

Кардинал Виссарион был мудрым и опытным человеком - он прекрасно знал, что ничего не происходит само по себе.

Проведя тайное расследование, кардинал совершенно точно выяснил, что при помощи сложных и тонких интриг, ловко сплетенных самой Зоей с использованием своих служанок и камеристок, она в обоих случаях постаралась расстроить дело, но так, чтобы отказ ни в коем случае не исходил от нее, бедной сиротки, которой не пристало пренебрегать такими женихами.

Немного подумав, кардинал решил, что тут дело в вероисповедании и, должно быть, Зоя хочет мужа, принадлежащего к православной церкви.

Чтобы это проверить, он вскоре предложил своей воспитаннице православного грека - Иакова Лузиниана, незаконного сына кипрского короля Иоанна II, который, силой отняв у сестры корону, узурпировал отцовский трон.

И тут кардинал убедился в своей правоте.

Зое очень понравилось это предложение, она внимательно рассмотрела его со всех сторон, некоторое время колебалась (ей было уже двадцать лет), дело дошло даже до обручения, но в последнюю минуту Зоя передумала и отказала жениху, но тут уж кардинал точно знал почему и начал кое-что понимать.

Зоя верно рассчитала, что трон под Иаковом шатается, что у него нет уверенного будущего и потом вообще - ну что это, в конце концов, за царство - какой-то жалкий остров Кипр! Зоя недвусмысленно дала понять своему воспитателю, что она - византийская принцесса, а не простая княжеская дочь, и кардинал на время прекратил свои попытки.

И вот тут-то добрый старый папа Павел II неожиданно выполнил свое обещание столь милой его сердцу принцессе-сиротке.


Мало того, что он нашел ей достойного жениха, он еще решил и ряд политических проблем.

Брак принцессы Зои, срочно переименованной на русский православный лад в Софью, с недавно овдовевшим еще молодым великим князем далекого, загадочного, но, по отдельным донесениям, неслыханно богатого и сильного Московского княжества был крайне желателен для папского престола по нескольким причинам.

Во-первых, через жену-католичку можно было бы положительно повлиять на великого князя, а через него и на православную русскую церковь в деле исполнения решений Флорентийской унии - а в том, что Софья - преданная католичка, папа не сомневался, ибо она, можно сказать, выросла на ступенях его престола.

Во-вторых, было бы огромной политической победой заручиться поддержкой Москвы против турок.

И наконец, в-третьих, само по себе укрепление связей с далекими русскими княжествами имеет огромное значение для всей европейской политики.

Софья согласилась, все вышло замечательно, папа щедрой рукой выделил в приданое римской воспитаннице 5 400 дукатов - большую половину денег из специальной кассы Венеции, где копились средства для войны с турками, и вскоре за цареградской невестой приехали московские послы.

Бедный добрый старик, папа Павел II умер, когда эти послы были в дороге. _Он умер в твердой уверенности, что хорошо сделал свое дело, что теперь связь церквей наладится, Москва приблизится к Риму, Русь вольется в общую европейскую семью…

И, наверно, он ни за что не поверил бы, если б узнал, что будущая великая московская княгиня, лишь только очутившись на русской земле, еще находясь на пути под венец в Москву, коварно предала все его тихие надежды, немедля забыв все свое католическое воспитание.

Она сразу же открыто, ярко и демонстративно показала свою преданность православию, к восторгу русских прикладываясь ко всем иконам во всех церквах, безукоризненно ведя себя на православной службе, крестясь, как православная, и разговаривая по-русски почти без акцента.

Но еще перед этим, находясь на борту корабля, одиннадцать дней везущего принцессу Софью из Любека в Ревель, откуда весь огромный кортеж направится далее в Москву уже по суше, она вспомнила своего отца.

Софья задумчиво сидела на палубе, в черном кресле-троне отца, инкрустированном золотом и слоновой костью, с большим двуглавым византийским орлом над изголовьем, глядела куда-то вдаль за горизонт, не обращая внимания на почтительно стоящих поодаль сопровождающих ее лиц - итальянцев и русских, и ей казалось, будто она видит легкое сияние, которое исходит откуда-то из глубины, из трюма корабля, пронизывает все ее тело и уносится в небесную высь, туда, далеко-далеко, куда уносятся все души и где находится сейчас душа ее отца…

- Я открою тебе величайшую тайну, Зоя, - сказал он ей в тот памятный день перед своей смертью. - Здесь под твоими ногами, в трюме, среди сотен сундуков с книгами, о которых я тебе говорил, находится один, в котором книг нет. В нем - запаянный смолой ковчег, а в ковчеге - наша величайшая святыня, которую Бог предсмертными словами Константина велел мне сохранить. Мощи, которые я передал Риму, - это не мощи нашего заступника. Настоящая голова святого Андрея - здесь. И ты теперь будешь ее хранительницей. Но не только! Всегда помни слова последнего императора: "Там, где голова, - там Византия, там наш Рим!" Отныне наш Третий Рим будет там, где ты его выберешь! Смотри не ошибись!"

И вот теперь Софья всматривалась в далекую невидимую землю и думала только об одном – правильно ли она поступила; не ошиблась ли в выборе?.. Удастся ли ей послужить рождению Третьего Рима там, куда несут ее сейчас тугие паруса?

И тут же ей казалось, что невидимый свет, исходящий из черной глубины трюма, согревает ее, придает силу и уверенность в том, что все удастся, - да и как же может быть иначе - ведь отныне там, где находится она, Софья, там теперь Византия, там Третий Рим, потому что именно там, куда она приедет, будет храниться великая православная христианская святыня - голова апостола Андрея Первозванного, родного брата апостола Петра - самого первого и верного ученика Господа нашего Иисуса Христа!..



Глава первая

БОЛЬШОЙ ВОЕННЫЙ СОВЕТ

Москва, Кремль, 6 июля 1480 года, в полдень.

Подробный и точный список всего сказанного на Большом военном совете в Московском Кремле в ходе обсуждения мер, надлежащих к принятию в связи с ожидаемым пришествием хана Золотой Орды Ахмата к южным границам Великого Московского княжества, с прибавлением дословной записи последовавших вслед за тем тайных бесед великого князя московского Ивана Васильевича с некоторыми специально для этого приглашенными лицами, в коих беседах государь дал секретные поручения державной важности каждому из вышеупомянутых лиц, имена и последующие деяния которых никогда не должны быть преданы разглашению.

Были:

Члены великокняжеской семьи -

Инокиня Марфа (вдовствующая великая княгиня московская Мария Ярославна, мать великого князя Ивана Васильевича),

Великий князь московский Иван Васильевич, Великий князь московский Иван Иванович (сын и коронованный шапкой Мономаха законный соправитель и наследник московского престола),


Князь Андрей Васильевич (Меньшой) (младший

брат великого князя), Князь Михаил Андреевич Верейский (двоюродный

дядя великого князя Ивана Васильевича).


Духовные лица - Митрополит Геронтий (глава Русской православной церкви),

Архиепископ Ростовский Вассиан (личный духовник великого князя Ивана Васильевича).


А также-

Иван Юрьевич Патрикеев (наивысший воевода и наместник московский),

Хан Нордуалет-Гирей (старший брат крымского хана Менгли-Гирея, нашедший приют в Великом Московском княжестве),

Василий Иванович Ноздреватый, князь Звенигородский (воевода, известный искусным мастерствам тайных военных операций),

Иван Васильевич Ощера (окольничий боярин, советник великого князя Ивана Васильевича),

Григорий Андреевич Мамон (окольничий боярин, советник великого князя Ивана Васильевича),

Федор Васильевич Курицын (доверенный великокняжеский дьяк, назначенный государем для подробной. записи того, кто, что и как говорит).

Всего оказалось.13 особ

(Дабы не получалось проклятой чертовой дюжины, меня, как писца, можно не считать.)

Итого было 12 особ.


Великий князь Иван Васильевич говорил:

- Вчера с донской засечной полосы прибыл гонец. Он скакал, меняя коней, три недели и сообщил, что несметное числом войско хана Ахмата перешло на правый берег Дона в районе впадения реки Медведицы и готовится к походу в сторону Москвы.


Великий князь Иван Иванович говорил - «Несметное числом» - это примерно сколько,

государь-батюшка? Он не смог определить?


Великий князь Иван Васильевич говорил:

- По его сведениям, не менее сорока тысяч. Но отряды подходили со всех сторон, и войско не торопилось в поход, очевидно поджидая прибытия воинов из дальних улусов.


Иван Юрьевич Патрикеев говорил:

- Даже если он соберет сто тысяч воинов, мы сможем выставить против него сто тридцать, а то и сто пятьдесят, государь! Для этого нам надо не более двух месяцев, а раньше конца сентября Ахмат сюда никак не дойдет!


Великий князь Иван Васильевич говорил:

- Да конечно, даже двести, если б мы все были едины! Но мои родные братья подняли мятеж и находятся со своими войсками на границе княжества в Великих Луках, стоя одной ногой в Литве, и готовы вот-вот перейти к нашему врагу королю Казимиру, который только и ждет прихода Ахмата, чтобы ударить на нас с запада! Ау братьев моих, между прочим, только одних дворян пятьдесят тысяч, не считая прочих людишек, что со своими хозяевами к ним пришли! И один Господь знает, что у них там на уме! Впрочем, может, еще и ты, любезная матушка, знаешь? Ведь ты так любишь своего дорогого сыночка Андрюшу, так позволь же спросить тебя, почему его нет сейчас среди нас?!


Инокиня Мама говорила.

- Тебе хорошо известно, государь, что для матери все дети любимы равно, ибо равно выношены в ее чреве и в равных муках рождены. Что же касается отсутствующих здесь единоутробных твоих братьев и милых сыновей моих Андрея и Бориса, то тебе досконально ведома причина того. Они чувствуют себя обиженными твоей несправедливостью, государь, и я их хорошо понимаю, однако стоит тебе сказать лишь одно слово, и они покорно вернутся под твою руку вместе со всеми своими дворянами и войсками.


Великий князь Иван Васильевич говорит:

- Я прекрасно понимаю, какое именно слово ты имеешь в виду, матушка-государыня, но я уже объяснял однажды, почему не намерен разбазаривать с трудом собираемую мной державу, а потому я скажу им совершенно иное слово, которое в твоем присутствии, инокиня, мне не прилично произнести! И пусть радуются, что я не отнял у них того, чем они пока еще владеют!


Инокиня Марфа говорила: - В таком случае, государь, боюсь, тебе трудно будет рассчитывать на их поддержку!


Архиепископ Ростовский Вассиан говорил

- Позвольте бедному сирому слуге Божьему вступить в ваш спор со словами мира и дружелюбия. Если будет на то твоя воля, великий князь, я готов немедля отправиться на встречу с Борисом и Андреем, Мы уже имели беседу об этом с инокиней Марфой, а если ты, государь, пойдешь на маленькие, ну очень маленькие уступки, о которых с твоего дозволения мы побеседуем позже, я готов стать вестником мира и совершенно уверен, что через два месяца любимые братья твои будут здесь со всеми своими войсками!


Великий князь Иван Васильевич говорил:

Хорошо, отче, поговорим позже, и, коли хочешь, отправляйся к мятежникам с официальным посольством от меня. Но предупреждаю: если братцы не помирятся со своим законным государем - пусть пеняют на себя да знают - я им этого никогда не забуду! И довольно о них! Мы отвлеклись от важного дела- необходимо обсудить, как подготовиться к встрече Ахмата.


Князь Михаил Андреевич Еврейский говорил:

- Я полагаю, государь, что Ахмат, как и в прошлый раз, пойдет на Оку в район Алексина, но, дабы уберечь себя от всяческих неожиданностей, предлагаю расположить наши войска равномерно по берегам Угры и Оки, иначе говоря, по всей литовской границе, вдоль порубежной засечной полосы, именуемой в народе «Поясом Богородицы Мало того, я думаю; что нам вовсе не надо ждать, пока Ахмат сам придет, - напротив, следует начать приготовления к встрече с ним прямо завтра. Особенно я советовал бы обратить внимание на те места по течению Угры и Оки, где берега сходятся близко и вода неширокая, - там надо скрыто установить пушки и пищали, чтобы неожиданно ударить по неприятелю с достаточно близкого для убойной силы расстояния, как только Ахматовы люди выйдут к берегу.


Великий князь Иван Васильевич говорил:

- Молодец, дядя, люблю тебя и ценю! Именно так я и думал сделать. Мне донесли, что зимой на Угру, гораздо выше Опакова, приезжал целый отряд татар, дабы разведать там броды. Это значит, что Ахмат может появиться в любом месте - даже высоко на Угре, в надежде соединиться там с войсками Казимира, если . И насчет пушек я тоже подумал. Мастер Аристотель трудится день и ночь, изготовляя новые легкие и дальнобойные ручные пищали, которые может переносить всего один человек, Но главное скорость стрельбы у них просто неслыханная! Вы только подумайте - если из обычной пищали не удается стрелять чаще чем четыре раза в день, то новые перезаряжаются так быстро, что можно сделать до восьми выстрелов!


Великий князь Иван Иванович говорил: - Вчера я своими глазами видел, государь, как ученик мастера Аристотеля стрелял из новой заветной пищали каждые полчаса! Правда, ему приходилось непрерывно поливать ледяной водой ствол сразу после выстрела, потому что он страшно нагревался, а после третьего и вовсе лопнул, но Аристотель сказал, что…


Великий князь Иван Васильевич говорил: - Одним словом, у нас есть самое современное и мощное оружие, против которого легкая татарская конница совершенно бессильна!


Окольничий боярин Иван Васильевич Ощера говори:

- Позволь слово молвить, великий государь! Я несказанно рад, что у нас есть мастера, создающие новое оружие, а в силу нашего русского оружия я безгранично верю - я знаю, у нас оно всегда самое лучшее! Однако же я умоляю тебя глубоко задуматься, великий князь, - а ну вдруг не устоим перед силой Ахматовой - что тогда будет? Казна, что таким трудом в Новгороде добыта, пропадет! Страшно подумать, что придется тебе, князю нашему, с гривы коней татарских кумыс слизывать! Великая княгиня - царевна константинопольская такого позору не вынесет! А потом еще скольких девиц наших, да жен, да детей малых в полон проклятые ордынцы уведут?


Архиепископ Ростовский Вассиан говорил (а прежде чем говорить, так в пол кованым посохам своим архиепископским ударил, что стены затряслись, посох же в щели меж досками застрял):

- Молчать, пес трусливый! Как смеешь ты, несчастный, государю нашему перечить, робость в него вселяя словами своими дурными?! И как не поймешь ты, советником называясь, что вовсе наоборот - только победив в открытом бою богомерзкого хана Ахмата и скинув навечно ярмо поганое, освободиться от позора можно, а убежав трусливо, навечно все рабами останемся!


Митрополит Геронтий говорил.

- Архиепископ Вассиан, быть может, погорячился, так резко выражаясь, прости его. Господи, но мысль, высказанная им, по сути своей, верна - я тоже полагаю, что лишь полная победа над врагом может принести нам желанное избавление от многолетнего ига,


Окольничий боярин Григорий Андреевич Мамон говорил:

- Рискуя навлечь на себя гнев некоторых тут присутствующих, посмею, однако, тоже призвать всех к спокойному и трезвому суждению, а не к радостной. похвальбе - какие-де мы нынче сильные и никого-де, мол, не боимся! Вспомни, государь, как неудачно сложилась под Суздалем битва с татарами батюшки твоего Василия Васильевича и привела в конечном итоге к ослеплению великого князя нашего! Вспомните все, как спасся великий князь Дмитрий Иванович, прозванный впоследствии Донским, когда, никого не стыдясь, бежал он за Кострому, вместо того чтобы биться с царем. Тохтамышем, и это ничуть не помешало ему после того навеки славным и великим для потомков остаться!


Архиепископ ростовский Вассиан говорил (после того как с трудом вытащил из имели в полу свой посох):

- И ты туда же! Вы что, сговорились - подпевалы басурманские, предатели брюхатые, - только и думаете, как спасти да увезти подальше грошики ваши нечистые, сребролюбцы поганые…


Великий князь Иван Васильевич говорил

- Умерь свой гнев, отче, прошу тебя! На то у меня и советники, чтоб разные советы давать! Хорошо ли это, коли б все одно советовали? Как тогда правду узреть и путь верный выбрать? Я всех слушаю, а поступаю, как мне совесть да Господь святой велят. Кто еще здесь против сражения с ордынцами? Никого больше… Ну что ж, тогда вот вам моя воля: с Ахматом биться будем, а потому повелеваю: ты, князь великий, сын и соправитель мой, Иван Иванович, возглавишь основную армию и через неделю выступишь. Подробный план действий обсудим завтра. Андрей, ты - единственный братец мой верный, пойдешь в свою Тарусу, а затем, набрав там полки, двинешь вслед за Иваном!




Князь Андрей Васильевич (меньшой) говорил (а перед тем поклонился низко):

- Что прикажешь, брат мой и государь, то все и выполню, как Господь даст!


Великий князь Иван Васильевич говорил:

- А теперь открою вам еще одну задумку. Слушайте меня внимательно, славный хан Нордуалет да Василий Иванович, воевода ты мой лихой, - вам очень важное дело достается. Двинетесь совсем в другую сторону на Нижний Новгород. Оттуда с небольшой, но сильной судовой ратью тайно и незаметно проплывете вниз по матушке-Волге до самого Сарай-Берке и неожиданно нанесете ханской столице сокрушительный удар! Города и его жителей не жалейте, а когда с ним покончите, отправьте пару свидетелей-гонцов к хану, чтоб рассказали ему обо всем, что видели, К тому времени, когда Ахмат с войском к нашим рубежам подойдет, пусть привезут ему эти гонцы весть, что отныне города Сарай-Берке нет больше на свете! Главное- незаметно проплыть! Ты хорошо знаешь Волгу, Нордуалет?


Хан Нордуалет-Гирей говорил (кланяясь пепел тем низко):

- Как двор своей юрты, великий государь! Я обещаю привести князя Ноздреватого и всех наших воинов к воротам города, не потеряв перед этим больше десяти человек, и обещаю, что по дороге не останется никого, кто мог бы сообщить жителям Ахматовой столицы о нашем приближении! Хан Ахмат - злейший

враг нашего рода, и я с радостью пойду против него.


Василии Иванович Ноздреватый, князь Звенигородский, говорил:

- Государь, я уверен, что вместе с ханом Нордуалетом и его храбрыми татарскими воинами мы выполним твою волю наилучшим образом!


Великий князь Иван Васильевич говорил:

- Да-да, князь, очень тебе этого желаю! Кстати, я хочу предложить тебе одного хорошего бойца, о ратных подвигах которого князь Оболенский чудеса рассказывал!


Василий Иванович Ноздреватый князь Звенигородский, говорил:

- Хороший боец стоит столько золота, сколько сам весит, с рекомендацией князя Оболенского вдвойне, с твоей рекомендацией, государь, ему цены нет!


Великий князь Иван Васильевич говорил (рассмеявшись):

- А ты, оказывается, большой льстец, князь! Ну что же - подведем итоги. Итак, мы выступаем всеми силами навстречу хану Ахмату и вступаем с ним в решающий бой. Я не сказал вам еще о том, что по согласованию со мной на Угру двинется также войско великого князя Михаила Борисовича Тверского. Что касается присутствующих - все теперь, кажется, знают, кому что делать. Однако предупреждения бояр Мамона и Ощеры тоже были полезными - они насторожили меня. Я решил, что мы должны позаботиться о тыле. Ты, Иван Юрьевич, как наивысший воевода московский, тщательно подготовишь план обороны Москвы, на тот случай, если хану все же удастся прорваться через наши войска на юге. А великую княгиню с детьми и казной отправим, пожалуй, куда-нибудь подальше - например, на Белоозеро… Кажется, это все. Кто-нибудь хочет ко мне обратиться? Нет? Совет окончен! Ступайте с Богом.


После того великий князь Иван Васильевич направился в свою гридню, где в прихожей комнате его ожидали четверо человек заранее приглашенных для встречи с ним. Вот их список: дворянин князя Бориса Волоцкого Федор Лукич Картымазов, дворянин московский Филипп Алексеевич Бартенев, дворянин московский Василий Иванович Медведев и гонец хана Менгли-Гирея татарский мурза Сафат.

Первым великий князь велел пригласить мурзу Сафата.


Великий князь Иван Васильевич говорил (одарив мурзу Сафата золотым перстнем):

- Прими это в знак благодарности за услугу. Твой вчерашний доклад очень порадовал меня. Хан Менгли-Гирей - великий человек и опытный полководец. Его решение послать на киевскую землю свои полки под руководством лучших военачальников, а самому остаться в Бахчисарае - чрезвычайно мудрое решение. Я отправил к нему официальное посольство со щедрыми дарами и планом дальнейших совместных действий против наших общих врагов. Но особенно я благодарен хану за то, что он предоставил тебя в мое распоряжение.


Мурза Сафат говорил (стоя на коленях и низко поклонившись головой до пола):

- Мой господин, великий хан, сказал мне: «Князь Иван московский мой лучший друг. Для него настало трудное время - Ахмат хочет ехать к нему за данью и покорностью. Помоги ему против нашего врага Ахмата во всем, чего он попросит, и будь при нем до тех пор, пока он сам тебя не отпустит!» Потому отныне я твой раб и верный слуга, великий князь. Приказывай.


Великий князь Иван Васильевич говорил:

- Я воспользуюсь любезностью моего друга Менгли-Гирея. Этой зимой в Новгороде ты рассказывал мне, как проник в отряд Богадура и узнал о его планах на Угре. Я вспомнил об этом и хочу поручить тебе подобное, но гораздо более опасное дело.


Мурза Сафат говорил:

- Слушаю и повинуюсь, великий государь!


Великий князь Иван Васильевич говорит:

- Ты отправишься в Дикое поле, найдешь войско Ахмата, которое движется сюда, и проникнешь в его ряды. Ты должен выведать все их планы и замыслы- куда они идут, где собираются нанести главный удар, какие готовят хитрости. И, наконец, самое главное, ты должен найти способ сообщать мне регулярно, как движется войско и где намерено выйти на наши рубежи, дабы мы достойно приготовились к встрече его.


Мурза Сафат говорил: - Я выполню твое приказание в точности, великий

государь! Однако позволь мне задать один вопрос.


Великий князь Иван Васильевич говорил:

- Спрашивай.


Мурза Сафат говорил:

- Я знаю, что хана Ахмата непрерывно окружает преданная и опытная охрана. Я знаю, что он ни на минуту не остается один. И все же никто, кроме великого Аллаха, не знает своей судьбы. Что, если мне представится случай… Быть может, для Московского княжества будет лучше, если старый хан Ахмат уйдет к праотцам?


Великий князь Иван Васильевич говорил:

- Я думал об этом, Сафат. Но так не будет лучше. Войско возглавит один из трех старших сыновей Ахмата, у него появятся свои планы, а сообщить мне о них будет некому, потому после такого дела тебе вряд ли удастся выйти оттуда живым… Нет-нет, лучше другое пусть Ахмат будет жив и здоров, пусть идет на нас потихоньку, пусть надеется на короля Казимира и ждет от него помощи, но пусть я буду знать все его планы и намерения. Поэтому для меня гораздо важнее твоя жизнь, чем смерть хана Ахмата. Ты должен остаться живым и регулярно доставлять мне нужные сведения, а уж обо всем остальном я позабочусь сам. Ты меня понял, Сафат?


Мурза Сафат говорил: - Слушаю и повинуюсь, государь! Аллах велик, и я

буду каждый день молиться, дабы он дал мне силу и

ум, чтоб достойно выполнить твое поручение! Затем великий князь велел позвать дворянина Бартенева.


Великий князь Иван Васильевич говорил

- Я хочу поблагодарить тебя за хорошую службу, Бартенев! Воевода князь Оболенский рассказывал мне о твоей необыкновенной силе и героических подвигах во время войны с ливонцами! Надеюсь, награда воеводы и военная добыча послужили достаточным возмещением за твой ратный труд?


Дворянин Бартенев говорил (низко кланяясь?: - Более чем, государь! Я уехал по твоему приказу

на службу Оболенскому из Новгорода на одном коне,

а возвращаюсь с тремя гружеными подводами!


Великий князь Иван Васильевич говорил: - Рад, что тебе повезло на моей службе! Однако

надеюсь, ты вернешься с еще большей славой и добычей из другого похода, куда я тебя отсылаю. Выйдя отсюда, немедля явишься к воеводе князю Ноздреватому, которому я о тебе уже рассказал. Вместе с ханом Нордуалетом воевода отправляется по моему велению в тайный поход с судовой ратью вниз по Волге, чтобы внезапно с тылу напасть на Ахмата. Поедешь с ними.


Дворянин Бартенев говорил со смущением):

- Государь, позволь мне просить князя Ноздреватого о следующем: я сейчас же явлюсь к нему, пусть он даст мне все необходимые наставления, я же присоединюсь к его рати прямо на Волге при впадении Оки. Тем временем нижайше прошу позволения хоть несколько дней побывать в родной Бартеневке на Угре, повидаться с супругой моей Настасьей, с которой я уже полгода как расстался, непрерывно находясь на твоей службе, государь, да поглядеть на двойню малюток, которых она мне за это время родила…


Великий князь Иван Васильевич говорил:

- Ладно, Бартенев, на усмотрение князя Ноздреватого! Коль разрешит тебе отсрочку - его право, - можешь ему передать, что я не возражаю! Ступай! Пусть зовут Медведева!

Затем дворянин Бартенев, откланявшись, покинул великокняжескую гридню, куда тотчас ввели дворянина Медведева.


Великий князь Иван Васильевич говорил:

- Твой доклад о переговорах с Бельским меня обнадежил. Однако, думаю, за этими князьями нужен глаз да глаз. Поезжай-ка ты, Медведев, обратно в Литву да проследи, чтоб все там было в порядке. Особо береги Федора Бельского - ведь он, как я понял, у них голова… И помни - главное не заговор, даже не их богатые земли, которые все равно мы попозже возьмем, главное - это чтоб король Казимир был прикован к Литве, как цепью, так, чтоб на помощь Ахмату сам не

пошел и никого послать не мог!


Дворянин Медведев говорил:

Да, государь, я помню. Все будет исполнено в точности, и я немедля отправлюсь в Литву, однако позволь мне хоть на несколько дней навестить имение, которым ты меня в прошлом году пожаловал…


Великий князь Иван Васильевич говорил:

- Как, и тебе тоже молодая жена двойню родила?


Дворянин Медведев говорил

Нет, государь, но она отразила нападение татар

Ахмата; что приезжали зимой на разведку бродов, и

вышло так, что она убила его сына Богадура!


Великий князь Иван Васильевич говорил: - Неужели это та самая история, что мне недавно

сказывали, - про то, как девица-лучница состязалась с

Богадуром в искусстве лучной стрельбы и победила?


Дворянин Медведев говорил

- Именно так, государь! Это моя супруга Анница, и, учитывая; что меня может не быть дома, когда придут орды Ахмата, я хотел бы дать ей и нашим людям указания по защите имения, поскольку уверен, что ордынцы не забудут зимнего поражения…


Великий князь Иван Васильевич говорил: - Ну что ж - поезжай, распорядись да супружнице

своей скажи - великий князь московский о ней и ее

замечательном мастерстве слышал!


Пояс Богородицы


Дворянин Медведев говор>ил: - Благодарю, государь, от ее и своего имени, Я задержусь в Медведевке не более недели и оттуда - сразу

в Литву.


Великий князь Иван Васильевич говорил: - Ступай, Медведев, и помни - быть может, судьба

Великого княжества Московского будет в твоих руках! Низко поклонившись, Медведев вышел. Вошел дворянин Картымазов.


Великий князь Иван Васильевич говорил

- Мне очень понравились твои слова во время переговоров с посольством братьев моих. И хоть ты в том посольстве был человечком малым и ничтожным - без всяких званий, слова твои оказались не только самыми мудрыми, но и самыми действенными, Это заметили все. Мне кажется, теперь братья глубже задумаются о дальнейшем своем поведении… Ты служишь братцу Борису, но твоя земля на Угре - возле Медведева и Бартенева, не так ли?


Дворянин Картымазов говорил (низко кланяясь)г

- Так точно, государь!


Великий князь Иван Васильевич говорил:

- Вот что, Картымазов, как только между мной и братьями наступит мир и прежнее согласие, я немедленно выкуплю у Бориса эту землю, вдвое добавлю и пожалую тебя ею от своего имени. Что ты на это скажешь?


Дворянин Картымазов, низко кланяясь, говорил - На все твоя воля, государь! Я верно служил князю

Борису и так же верно буду служить тебе, как служат

мои друзья Бартенев и Медведев!


Великий князь Иван Васильевич говорил: - Отлично! Стало быть, теперь ты сам хозяин своей судьбы! Как только мир с моими братьями будет заключен и они прекратят свой нелепый мятеж - ты станешь моим дворянином, а твои земли увеличатся вдвое! Так что - действуй!


Дворянин Картымазов говорил:

- Государь, у меня есть просьба…


Великий князь Иван Васильевич говорил (перебивая его):

- Хочешь, угадаю с первого раза! Ты просишь неделю отсрочки, чтобы поехать домой к жене на Угру!


Дворянин Картымазов говорил:

- Увы, государь, мне крайне неловко, да только не угадал ты… Я совсем не об этом хотел просить! Скорее - наоборот! Зная, что посольство князей Бориса и Андрея задержится в Москве еще на две недели, я хотел просить, чтобы меня отпустили, дабы вернуться к князю Борису немедленно, выехав прямо сегодня… Я думаю, государь, князь Борис в душе уже раскаивается в совершенном, и, если бы мне удалось с ним поговорить наедине… Я заметил, что он иногда прислушивается к моим словам…


Великий князь говор>ил:

- А вот этого, Картымазов, не надо! Если хочешь знать, я нарочно задерживаю отъезд посольства мятежных братьев из Москвы. Пусть помучаются в неведении! Пусть раскаются поболе! У меня свои планы. А ты слушай, что я тебе говорю, - поезжай-ка ты вместе с твоими друзьями к себе на Угру, недельку отдохни и возвращайся! Как только вернешься, так я посольство братцев моих и отпущу обратно, а перед отъездом дам тебе дополнительно некоторые секретные инструкции насчет того, что отдельно сказать брату моему князю Борису, а что совсем отдельно брату Андрюше-Горяю. А пока ты свободен, Картымазов! Жду тебя через две недели!

Картымазов, низко поклонившись, вышел.

На сим великий князь повелел прекратить записывать, удалился в соседнюю комнату и дожидается, пока я передам ему готовый документ.


Поличному приказанию государя

записано скорописью,

а затем переписано

тайнописью с одновременным

уничтожением

вышеупомянутой скорописи

доверенным дьяком

великокняжеским

Федором Курицыным

в единственном экземпляре

и немедля передано в руки

государя нашего великого князя

московского Ивана Васильевича

для вечного хранения в его

секретном великокняжеском

архиве.

6 июля 1480 года


…Купец Онуфрий Карпович Манин в силу своей профессии, а также характера не мог позволить или даже представить себе путешествия из Новгорода в Москву (и далее) без возможности извлечения из этого предприятия, раз уж оно стало неизбежным, максимальной выгоды.

Неизбежным это предприятие стало в силу непреодолимых обстоятельств, то есть тех, которых купец Манин преодолеть не смог, а именно: выхаживание Любашей раненого Ивашки неожиданно привело молодых людей к пламенной, нежной и настолько глубокой любви, что жизнь друг без друга стала казаться им совершенно невозможной. Это, в свою очередь, привело Ивашку к тому, что он бухнулся в колена купцу Манину и стал просить у него руки дочери. Манин дочь любил и, услышав от нее, что все ее счастье в Ивашке, согласие свое отцовское дал, понимая, какие это согласие будет иметь последствия.

А последствия были такими, что, поскольку Манин в своей единственной дочери души не чаял, ему пришлось смириться с мыслью, что жить с мужем Любаша будет в Медведевке на Угре, потому что Ивашко себе жизни другой не представлял, - а это означало, что и Манину придется сниматься с места и всю свою купеческую карьеру начинать сначала, потому что и он, в свою очередь, не представлял себе жизни вдали от родного дитяти.

Вот так и вышло, что Манин, два его верных помощника, Любаша, Ивашко, Алеша, телега с дочкиным приданым да еще несколько с кой-каким товаром - ну негоже из Новгорода в Москву с пустыми руками ехать! - двинулись в дорогу и благополучно прибыли в Москву, где Манин, имея, как и повсюду, знакомых купеческого звания, а также и деньжат прилично, снял не более. не менее как целый большой дом на Торговой улице, чтоб, значит, товар новгородский продать, пока Василий Иванович и его друзья у великого князя на приеме будут, а уж потом, поужинав по-человечески и отдохнув, как положено, завтра всем отрядом и двинуться дальше.

Федор Лукич Картымазов прибыл к великому князю в составе посольства от взбунтовавшихся удельных князей и уже неделю ожидал в Москве распоряжений.

Филипп Бартенев был вызван из воевавшего с ливонцами войска по поручению великого князя и тоже несколько дней находился в Москве.

Здесь же был и Сафат, которого его владыка, крымский хан Менгли-Гирей, отправил в распоряжение своего лучшего друга и союзника великого московского князя Ивана Васильевича.

Наконец, Василий Медведев был отозван из Литвы для сегодняшней встречи с великим князем, хотя в душе не мог понять, зачем это было нужно, - ничего нового ему Иван Васильевич не сказал.

Но спорить с государем нельзя, и все собрались, как он велел.

Конечно, Манин и вся компания с ним тоже оказались именно в это время в Москве не случайно - просто Алеша сообщил Медведеву, что Ивашко поправляется, а Медведев сообщил Алеше, когда он будет в Москве. Теперь оставалось только точно подгадать время, что и было сделано.

'Таким вот образом все друзья и соратники после долгой разлуки снова оказались вместе, и Манин был очень рад случаю показать свое гостеприимство Медведеву, которого очень уважал и любил, а заодно и его друзьям.

Потому все были еще с утра предупреждены о том, что сразу после приема у великого князя купец Манин ждет всех со званым обедом.

И все собрались вовремя, да вот только Филипп почему-то опаздывал.

- Позвольте сказать, Василий Иванович, - осторожно вмешался Алеша.

Обычно за столом с дворянами не сидели дворовые и служивые люди, но это был исключительный случай - купец Манин был как бы хозяин, и сидели тут его дочь и ее жених Ивашко и, конечно, Алеша.

- Ну говорит - позволил Медведев.

- Филипп Алексеевич, как только от великого князя пришел, тут Же позвал этого своего… не пойму, то ли он слуга у него, то ли приятель…

- Генриха? - переспросил Медведев. - Ну знаю, он мне о нем рассказывал.

- Ну вот, - продолжал Алеша, - Филипп сказал этому Генриху: «Сейчас, обожди, я мешок с камнями возьму, и пойдем!» И точно - вышел с мешком, засунул его за пазуху, и оба они быстро направились куда-то в сторону Кремля.

- Кремля? - удивился Медведев. - Хотел бы я знать, что он там собирается покупать за свои драгоценные камни…

- А вот еще, - добавил Алеша, - уже когда они вышли, Филипп сказал. »Если что, спросим у мастера Аристотеля - он наверняка знает ..

Очень странно, - пожал плечами Медведев.





— Никогда не понимал интереса к чужим делам,— сказал Картымазов. — Мало ли что человеку нужно? Это его дело! Зачем нам ломать над этим голову?!

— Да! Действительно! Ты, как всегда, прав, Федор Лукич!

— Давайте лучше подымем кубки и выпьем за эту очаровательную пару молодых людей, а особенно за Любушку, которая станет скоро для нас близкой и родной соседкой! — воскликнул Картымазов.

Прозвучало еще много тостов, и было выпито еще немало кубков, за окном стемнело, и тогда вдруг во дворе поднялся какой-то шум, гам, скрип повозок, а потом в комнату вошел хозяин дома, ударил в пол шапкой и обратился к Манину:

— Не изволь гневаться, Онуфрий Карпович, да только там пришел этот твой очень большой по раз-меру друг и привел целую кучу народу, я не знаю, где их разместить!

— Спокойно! — громовым голосом сказал Филипп, входя в комнату. — Никого, кроме меня и Генриха, размещать не надо! Это все москвичи, и они разойдут-ся по домам! Я их только привел, чтоб они знали, где у нас утром сбор!

— А, ну это другое дело, — поклонился обрадован-ный хозяин и вышел.

— Здравствуйте еще раз, мои дорогие друзья!— воскликнул Филипп. — Я надеюсь, вы не все тут выпи-ли и еще найдется для меня кубок доброго меда! Дол-жен вам признаться, я совсем не привык к деньгам, и они прямо жгут мне карманы! Мы тут вчера с Генри-хом посоветовались, и мне пришла в голову гениаль-ная мысль… Впрочем, поговорим об этом по дороге-времени у нас будет предостаточно1 Когда отправля-емся на родную Угру?

— С восходом солнца„— сказал Картымазов.

— Отлично! Так и скажу людям, а потом еще часок посидим, а?

— Конечно, Филипп! — хором воскликнули Медве-дев, Картымазов и Сафат.


Глава вторая.ВЕЛИКАЯ КНЯГИНЯ МОСКОВСКАЯ СОФЬЯ ФОМИНИЧНА


Пока в кремлевских покоях вели-кого князя шел Большой военный .совет, великая кня-гиня Софья Фоминична в своих палатах готовилась принять дорогого гостя — милого старшего братца Андреаса, называемого здесь по-русски Андреем, кото-рый неделю назад прибыл в Москву со своей дочерью, семнадцатилетней красавицей Марьей. Правда, они были уже один раз у великой княгини с коротким официальным визитом вежливости сразу после приез-да, но тогда ни о чем серьезном не говорили, условив-шись встретиться для этого позже.

Софья выбрала подходящий момент, чтобы всласть поболтать с братом, — военный совет наверняка про-длится несколько часов, — стало быть, никто им не помешает, потому что в обычный день Иван Василье-вич в любое время мог прийти сюда или пригласить супругу к себе — он все больше и больше любил сове-товаться с ней по любым пустякам (чего, собственно, она сама упорно, но незаметно добивалась все послед-ние годы), но на этот раз ей не хотелось, чтобы беседу с Андреасом прерывали.

Великая княгиня Софья Фоминична сидела на ис-кусно украшенной узорами простой русской лавке, покрытой мехами, и с умиленной улыбкой наблюдала, .как кормилица Дарья кормит грудью ее последнего


ребенка, трехмесячного сыночка Юрия, в то время как трое фрейлин (как они назывались в Европе), или де-вок (как они назывались в Московии), укладывали ее волосы в старинную греческую прическу, которая - -она хорошо это помнила — так нравилась Андреасу, когда ей было пятнадцать, а ему двадцать пять, а сей-час — подумать только — ей тридцать, а ему уже со-рок, и его дочь старше, чем была тогда Зоя…

Как быстро летит время — не успеешь опомнить-ся — и вот она, старость, подкрадывается…

За восемь лет замужества Софья родила пятерых детей — трех девочек и двух мальчиков, правда, пер-вая доченька — Елена — вскоре умерла, и когда после второй дочери — Феодосии — снова родилась девоч-ка, Софья настояла на том, чтобы снова наречь ее Еле-ной — она как бы ощущала мистическое значение этого имени для московского великокняжеского рода и не ошиблась — Елена станет впоследствии великой княгиней литовской и почти королевой польской1

Но сама Софья не могла успокоиться до тех пор, пока не родился в прошлом году сын Василий, а те-перь ее тайные, никому не ведомые надежды еще больше укрепились с рождением три месяца назад второго сына — Юрия.

Теперь, наконец, можно было уже с определенным оптимизмом смотреть в будущее, где она видела сво-его нынче совершенно бесправного сына, в жилах ко-торого течет кровь великих византийских императо-ров, на московском престоле, но для этого предстояло еще так много сделать, — Матерь Пресвятая Богороди-ца, как много! — страшно даже подумать… Но бывшая Зоя, а ныне великая княгиня московская Софья Фоми-нична, не боялась будущего — она долго к нему гото-вилась….

Сейчас над ее прической трудились три женщины.

Первая из них — сверстница, подруга детства, росшая вместе с ней в родительском доме Палеологов,— спокойная, медлительная гречанка Береника снимала


завитки волос Софьи с душистых нагретых самшито-вых валиков.

Вторая — темпераментная, живая итальянка Паола расчесывала волосы великой княгини большим сереб-ряным гребнем.

Паола была, как и Зоя, бедной сиротой — дочерью свергнутого в результате династического переворота правителя южной итальянской провинции — в одну ночь она внезапно потеряла сразу все — родителей, богатство, надежды на будущее и лишь чудом спаслась от смерти. Ее приютил папа римский, а добрый карди-нал Виссарион дал ей возможность получить хорошее образование вместе с Зоей и при этом заработать не-много денег, наняв несчастную девочку в качестве первой придворной дамы византийской принцессы.

Если первые две женщины были ровесницами Со-фьи, то третья — ее кормилица, тоже гречанка, — Ас-пазия была почти вдвое старше их, а потому ничего не делала, если не считать ворчливых замечаний и на-ставлений по поводу того, как на самом деле следует делать настоящую греческую прическу, но Береника и Паола, давно к этому привыкнув, спокойно занима-лись своим делом, не обращая на ее слова особого внимания.

Кроме четырех женщин, одного младенца и самой великой княгини, в ее палатах находился также один мужчина.

Если, конечно, это странное существо можно было назвать мужчиной.

На старинном черном троне Фомы Палеолога, а ныне великой московской княгини, стоящем посреди палаты и предназначенном для величественного вос-седания на нем государыни во время официальных приемов, взгромоздившись с ногами и скрючившись в странной неуклюжей позе, спал, громко посапывая, немыслимо разодетый в шелк и бархат горбатый, низкорослый, широкоплечий урод с шутовским увешанным бубенцами колпаком на низко свесившейся го-лове.

Еще в бытность свою в Риме Зоя очень любила все-возможных шутов, ряженых, уличных балаганных ак-теров, а когда однажды кардинал Виссарион повез ее показать карнавал в Венеции, Зоя была потрясена бо-гатством масок, костюмов, нарядов, и хотя кардинал видел, как блестели ее глаза, как она заливисто смея-лась, он не мог даже предположить, как много дала бы Зоя за то, чтобы, забыв о своем положении 'принцес-сы, надеть маску и окунуться в эту шумную, веселую, страстную, искрометную толпу, плясать, хохотать и веселиться, как все…

Зная, что при всех европейских дворах модно и престижно держать своих шутов, Зоя дала себе тайный обет — если она выйдет замуж за коронованную особу, она непременно заведет своего шута.

Однако в Московском княжестве все было совсем не так, как в Европе, и хотя на Масленицу и другие праздники на улицах появлялись ряженые с дудками и в колпаках, обычая содержать при дворе шута туг и в помине не было, а Иван Васильевич сперва удивился, а затем и нахмурился, услышав робкое пожелание моло-дой супруги. Впрочем, за восемь лет супружеской жиз-ни Зое удалось настолько смягчить характер супруга, что теперь он, пожалуй, охотно выполнил бы любую ее просьбу, да вот только негде, тут было взять настоя-щего шута — ну не выписывать же его, подобно раз-ным другим мастерам, из Италии, в самом деле!

Так бы, наверно, все и заглохло, если б не случай-ный разговор с недавно начавшим службу в Успен-ском соборе протоиереем Алексием, весьма образо-ванным для Московии священнослужителем, недавно приглашенным за свою мудрость и глубокие знания самим великим князем из Новгорода в Москву вместе с его другом, также очень книжно начитанным свя-щенником, — Дионисием, служившим в Архангель-ском соборе.


В беседе с протоиереем великая княгиня как-то по-сетовала на московские нравы и, в частности, на от-сутствие при дворе мастеров увеселения, вроде шутов, скоморохов и музыкантов. Алексий ничего на это не ответил, однако спустя месяц вдруг напомнил о ста-ром разговоре.

— Государыня, — сказал он, провожая после служ-бы великую княгиню к выходу из Успенского собо-ра, — ты как-то упоминала о желании иметь при себе скомороха, наподобие европейских шутов, так вот, мне кажется, я нашел для тебя такого… Правда, у него есть одно качество… Точнее — маленький недостаток, который, — Алексий тонко улыбнулся, — быть может, впрочем, вовсе даже напротив — достоинство…

— Что же это за странное качество — недостаток, который одновременно — достоинство? — улыбнулась Софья.

— Он глухонемой.

— Глухонемой??? — поразилась великая княгиня.— Какой же прок от шута, который лишен главного предмета своего ремесла, возможности шутить?

— О государыня, изволь на него взглянуть, и ты сразу все поймешь! Савва рассмешит, позабавит, а по-рой заставит тебя задуматься, не прибегая к речи! Он может показать все, что угодно, лицом и телом, жеста-ми и движением! А его природный недостаток превра-щается в достоинство, если учесть, что при нем можно разговаривать обо всем, не опасаясь, что это дойдет до чьих-нибудь ушей, — многозначительно заметил Алексий.

— Интересно! — с любопытством взглянула Софья на священника, — быть может, в этом что-то есть. По-кажи мне его!

Через неделю горбун Савва стал личным придвор-ным шутом, или, как здесь говорили, скоморохом ве-ликой московской княгини Софьи Фоминичны.

Разумеется, было бы большой наивностью думать, будто византийская принцесса, воспитанная при пап-ском дворе, легко и сразу поверила словам малознакомого священника. Более того, еще когда Алексий лишь упомянул о том, что кандидат нем и глух, она немедля заподозрила, что в ее окружение хотят ввести шпиона, который, притворяясь глухонемым, будет все подслу­шивать и кому-то докладывать о каждом ее шаге. Кому и зачем — это был отдельный и следующий вопрос, а пока Софья решила, что если этот Савва понравится ей настолько, чтобы оставить его при себе, то тогда она найдет сотню различных способов проверить его, а что касается изобретения таких способов — уж тут-то великая княгиня была весьма хитроумна и наход­чива.

Савва сразу же произвел неизгладимое впечатление" не только на великую княгиню, но и на всех ее при­дворных дам — уже первое появление нового скомо­роха в тронном зале повергло их в такой хохот, что Береника едва успела добежать до горшка за ширмой, Паола каталась по полу, Дарья так зашлась, что чуть не уронила младенца-княжича, брызнув струйкой молока из груди прямо Савве в лицо, а старушка Аспазия на­столько уморилась от смеха, что долго потом жалова­лась на боль во всех ребрах. А ведь Савва не сделал ничего особенного — войдя, торжественно поклонив­шись с самым серьезным видом, он вдруг остолбенел, увидев на спинке трона черного двуглавого византий­ского орла, а потом внезапно вскочил на этот трон и, весь на нем раскорячившись, так похоже изобразил диковинную птицу, что дамы расхохотались. Савва же, мгновенно на ходу улавливая самые характерные чер­ты их поведения, тут же представил дам всех по оче­реди — как они смеются, — не исключая самой вели­кой княгини, которая хохотала совершенно беззвучно, лишь тряся вверх-вниз своими пышными грудями, чем и довел всех несчастных женщин до вышеупомянуто­го исступления.

Нечего и говорить, что Савва был немедленно при­нят на должность личного придворного скомороха великой княгини Софьи Фоминичны с денежным окладом пять рублей в месяц, что было по тем временам огромными деньгами, учитывая, например, хотя бы тот факт, что знаменитый мастер на все руки — сам Аристотель Фьорованти получал от великого князя де-сять рублей в месяц.

Однако принятие Саввы на службу означало лишь то, что он прошел первое, самое простое испытание на пригодность в должности и понравился великой княгине, но еще вовсе не означало, что он обрел ее доверие. Напротив, чем талантливее был человек, по-падавший в окружение Софьи, тем большее подозре-ние он вызывал, а потому Савва был подвергнут мно-гочисленным, разнообразным и беспощадным про-веркам. Чего только не придумывали хитроумные женщины, чтобы убедиться, действительно ли Савва полностью глух или слышит хоть что-нибудь. Доста-точно упомянуть лишь о нескольких таких подвохах, когда, например, Береника неожиданно роняла с гро-хотом серебряный поднос, полный посуды, на камен-ный пол за спиной Саввы, мирно дремавшего на сту-пеньках трона, в то время как остальные глаз не своди-ли с его лица — а не дрогнет ли на нем хоть один мус-кул? Или, еще похлеще — делая вид, что болтают о пус-тяках, женщины заводили при Савве особо интимные разговоры, описывая в самых пикантных подробно-стях такие любовные приключения, что вряд ли обыч-ный мужчина, пусть даже урод и горбун, но совсем еще не старый — Савве не больше сорока лет на вид было (а на деле тридцать пить), смог бы равнодушно слушать все это, а сами внимательно наблюдали за всеми реак-циями его лица и тела — а не смутится ли, не покрас-неет ли, али еще, может, чем себя выдаст…

Однако Савва с честью прошел все испытания, и по-степенно великая княгиня стала все больше и больше уверяться в его полной глухоте, утешая себя при этом еще и губительными доводами; во-первых, она разгова-ривала со своими фрейлинами в основном по-грече-ски, а в особо секретных случаях по-итальянски, полагая маловероятным, чтобы какой-то простой москов-ский скоморох может владеть двумя этими языками,— ну, допустим, еще греческим куда ни шло, но итальян-ским?..

Великая княгиня ничего не знала о служителях тай-ной веры, как не знала до поры до времени и о самой этой вере, а потому трудно было ей представить, каки-ми одаренными, трудолюбивыми и талантливыми ока-зывались некоторые выдающиеся и особо высокопо-ставленные ее представители,

А между тем Савва Горбун был к тому времени уже братом восьмой заповеди, легендарной личностью и гордостью всего Братства, поскольку этот высокий ранг он получил более чем заслуженно, безукоризнен-но выполнив десятки самых трудных и порой казав-шихся невозможными для выполнения заданий, не со-вершив при этом ни единой, ни малейшей ошибки, каждый раз меняя до неузнаваемости свою, казалось бы, столь запоминающуюся уродливую внешность и всякий раз исчезая с места выполнения своего послед-него дела так, что все, кто его знал, были убеждены в его смерти — не менее чем на пяти разных кладбищах трех княжеств находились его могилы, над которыми некогда печально стояли знавшие его люди, потому что второй яркой особенностью работы Саввы — под какой бы личиной он ни прятался — была всеобщая любовь к нему окружающих его людей — тех самых, чьи секреты он столь успешно выведывал и отправлял вышестоящим братьям, что приводило порой к разо-рению или даже смерти владельцев этих секретов.

Так, например, князь Семен Бельский, человек от-нюдь не сентиментальный, часто и с глубокой симпа-тией вспоминал бывшего глухонемого и придуркова-того горбуна — трубочиста запутанной сети дымохо-дов замка Горваль, которого он так любил и кому приписывал свой побег из темницы этого замка, глу-боко скорбя о гибели несчастного урода во время спа-сения его бесценной княжеской жизни, никогда так и

не узнав о том, что именно Савва не только прямо ви-новен во всех его несчастьях, но к тому же еще в ту памятную ночь, когда князь наивно оплакивал своего спасителя, именно мнимый трубочист, выполняя волю Никифора Любича и Верховной Рады Братства, акку-ратно передал князя Семена на погибель с рук на руки его злейшему врагу и родному брату князю Федору Бельскому.

А ведь князь Семен отнюдь не был простаком и тщательно проверял каждого, кто поступал на его службу. Он не жалел денег и времени на такие провер-ки, и его покойный уже нынче слуга Мокей, послан-ный в Гомель для выяснения всех фактов прошлой жизни Саввы, доложил ему обо всем, что удалось выве-дать, и действительно — много ли можно узнать о глу-хонемом неграмотном придурке? Казалось; Мокей уз-нал все — и то, что Савва был подкидышем в монасты-ре кающихся грешниц, где сперва его приютили монахини, а как только подрос, начал работать на мо-настырском кладбище, где хоронили умерших или убитых на улицах как раскаявшихся, так и не успев-ших раскаяться грешниц, и о том, как потом недолго служил у одного купца, который разорился, и, нако-нец, о том, как Савва, оказавшись нищим, пришел в Горваль пешком, просто случайно — вот шел куда гла-за глядят, прося по дороге подаяние, а тут как раз тре-бовался трубочист…

Но на самом деле бесславно погибшему слуге князя Семена Мокею только казалось, что он узнал о Савве все. Он узнал лишь то, что было нужно служителям тайной веры. Не ведал бедный доверчивый Мокей, что православный священник монастырского кладбища был братом седьмой заповеди, заранее предупрежден-ным Никифором о его приезде, и что рассказывал он ему именно ту историю, которая полностью усыпила бдительность князя Семена.

Справедливости ради надо сказать, что Мокей хоть и поверил кладбищенскому священнику, но все же предпринял поход в монастырь, однако, поскольку монастырь был женским, далеко его не пустили, хотя вышедшая к нему суровая монахиня подтвердила, что, действительно, когда-то давно рос при монастыре горбатый подкидыш по имени Савва.

Удовлетворенный Мокей на всякий случай пошел еще по адресу, данному священником, но увидел там развалины давно сгоревшего дома, а поговорив с сосе-дями, выяснил, что точно, жил здесь некогда купец, который разорился, после чего слух пропал как о нем самом, так и о глухонемом горбуне, который у него какие-то мешки таскал.

Радуясь, что все прошло быстро и гладко, Мокей потратил все полученные от князя денежки на изуче-ние жизни гомельских грешниц, подобных тем, чьи скромные могилки он лицезрел на монастырском кладбище, и уехал, подробно доложив обо всем своему патрону.

Князь Семен Бельский был очень доволен резуль-татами наведенных справок и никогда не узнал, что хоть все это и было отчасти правдой, но далеко не всей и не совсем такой, какой она казалась на первый взгляд.

Во-первых, весьма любопытным было то, что мона-стырь кающихся грешниц основали и построили не-кие таинственные греческие монашки, прибывшие сюда тридцать пять лет назад с некогда византийских земель, захваченных впоследствии турками. Эти бе-женки привезли с собой много золота, которое тут же и было передано ими в руки местных православных церковных владык на закладку нового монастыря. Князь Семен немало удивился бы, узнав, что человек, который занимался тогда всеми вопросами, связанны-ми с приемом богатого пожертвования и строительст-вом обители, был совсем молодой и энергичный свя-щенник по имени отец Леонтий — да-да, тот самый отец Леонтий, который стал впоследствии домашним исповедником рода Бельских.

Во-вторых, одним из условий передачи беженками в руки православной церкви весьма крупного пожерт-вования было сохранение в глубокой тайне подлин-ных имен, происхождения и прошлого всех этих жен-щин, среди которых было несколько юных и хоро-шеньких.

В-третьих, с момента возведения монастыря его обитательницы больше никогда ни с кем не общались, и потому никто не мог со всей определенностью ска-зать, был ли горбун Савва гомельским ребенком, най-денным под воротами только что выстроенной обите-ли, или, быть может, он грудным младенцем приехал еще вместе с беженками и лишь потом был оформлен юридически как местный подкидыш…

Даже сам Савва этого не знал и, честно говоря, ни-когда особо не интересовался своим происхождени-ем, ибо с самого раннего детства был воспитан в духе постоянного и верного служения делу тайной веры и задаче созидания ее могущества. А случилось так пото-му, что, когда ему исполнилось десять лет, он был тор-жественно передан на дальнейшее воспитание из мо-настыря, где среди греческих монахинь прошло его светлое детство, на кладбище, в руки отца Георгия, служившего в маленькой кладбищенской церквушке.

Между монастырем и кладбищем (все на монастыр-ских землях) находилось еще одно неуклюжее длин-ное и узкое бревенчатое строение — приют для каю-щихся грешниц, где находили пристанище женщины, которые по возрасту или состоянию здоровья уже не могли заниматься тем, чем занимались всю жизнь, ли-бо те, которые заниматься этим больше не хотели, но и делать ничего другого у них тоже не было желания. Некоторые из них становились монашенками и боль-ше никогда не покидали стен обители, а некоторые предпочитали приют, откуда, несмотря на полное от-сутствие каких-либо запретов, женщины выйти обрат-но в белый свет и город Гомель сами панически боя-лись, потому что так странно складывалось, что, как только какая-то несчастная решалась покинуть стены приюта, ее в течение суток находили зверски убитой где-нибудь поблизости. Чтобы эта странная и жуткая закономерность стала понятной, достаточно сказать, что приютом руководил тот же отец Георгий, который на самом деле был членом тайного Братства, сыном четвертой заповеди, когда перешел к нему десятилет-ний Савва, и седьмой заповеди, когда шестнадцатилет-ний Савва покидал своего приемного отца.

Брат Георгий, несмотря на внешне неприметную, скромную должность и почти полное отсутствие кон-тактов с внешним миром, поставлял ежедневно столь-ко ценной, а иногда и бесценной информации, что над ее обработкой трудились трое высокопоставлен-ных членов тайного Братства.

Дело в том, что добрый и сердечный отец Георгий любил часами выслушивать рассказы своих жилиц об их былой жизни, а потом тщательно записывал все имена, фамилии и разговоры их бывших приятелей и клиентов, относясь одинаково внимательно ко всем россказням, потому что никогда не известно, что из этого просто досужий вздор, а что содержит в себе такие тайны, которых порой нельзя купить и за мил-лионы, — ведь мужчины, да еще выпив пару кружек доброго пива, так охотно рассказывают своим слу-чайным уличным подружкам обо всем, что знают, в полной уверенности, что никогда больше их не уви-дят, а те из их рассказов и так ничего не поймут и не запомнят…

А уж тем более нечего и говорить о том, какие тай-ны порой узнавал отец Георгий на последней испове-ди, незадолго до переселения очередной жилицы из длинного узкого дома в маленький узкий гробик, а за-тем всего несколько шагов за ограду — и вот он, веч-ный отдых на тихом монастырском погосте…

Таким человеком был приемный отец и учитель горбуна Саввы, и именно у него Савва брал первые уроки великой и тайной науки о TQM, как следует правильно выслушивать людей и как научиться делать глубокие выводы и извлекать ценные алмазы тайно-го знания из всей той чуши, которую они постоянно несут.

В тринадцать лет Савве случайно удалось подслу-шать забавный разговор двух жилиц приюта на тему, которой они никогда бы в его присутствии не затро-нули, и тут его осенила гениальная мысль: гораздо больше можно узнать, не расспрашивая людей Потом-у что они при этом всегда настораживаются и гово-рят не всю правду либо просто лгут), а подслушивая их разговоры. Но подслушивать не всегда есть воз-можность, значит — что? Значит, надо сделать так, чтобы находиться явно и открыто среди людей, но чтобы они твердо были уверены, что ты совершенно глух и ничего не слышишь. Он немедленно поделился этой идеей с отцом Георгием, который счел ее очень перспективной для характерной внешности мальчика, и можно сказать, что с этой минуты начался долгий путь Саввы к мастерскому постижению им искусства лицедейства самого высокого класса, которое спра-ведливо принесло ему впоследствии известность и по-чет среди членов тайного Братства.

Никто даже не может себе представить, как упорно трудился Савва с самых ранних лет своего отрочества.

Господь, как бы желая возместить уродство его те-ла, наделил Савву недюжинным умом, выдающимися способностями и великолепной памятью.

Савва свободно владел несколькими языками с дет-ства и потом, в зрелые годы, умножил эти знания. Он превосходно знал греческий — на этом языке он учился говорить в монастыре, русский и польский -в процессе ежедневного общения с жилицами при-юта и благодаря книгам, которых у отца Георгия было в достатке. Он свободно читал по-латыни и к тому же в свое время прошел краткий полугодичный курс ме-дицины и приготовления различных зелий (как ядо-витых, так и лечебных) у знаменитого лекаря и члена Высшей Рады Братства доктора Корнелиуса Моркуса, который очень хвалил его трудоспособность и ум. На-конец, он целых два года обучался мастерству лице-действа в лучших труппах бродячих комедиантов Ве-ликого княжества Литовского и королевства Польско-го. Когда в семнадцать лет он стал полноценным членом могущественного братства людей, исповедую-щих тайную веру, и в звании брата первой заповеди получил свое первое задание, он был полностью к не-му подготовлен, а потому выполнил его блестяще. Сле-дом пошло второе, третье, пятое и десятое, и с каждым новым заданием Савва обогащался опытом и знания-ми. Однако он всегда и везде играл роль глухонемого,. будь то уличный ободранный, попрошайка или разоде-тый в шелк и бархат богатый, неизлечимо больной иностранный вельможа, в зависимости от того, какую задачу следовало выполнить и в чьи тайны проник-нуть.

Прошлым летом он несколько месяцев провел в замке Горваль, тщательно наблюдая за интригой, ко-торую плел князь Семен Бельский, и это было очень непростое задание. Условия, в которых приходилось жить и работать, оказались на редкость сложными. Савва-трубочист проводил целые дни и ночи в заби-тых сажей тесных и узких дымоходах замка и однаж-ды едва не сгорел заживо, а потом чуть не задохнул-ся от дыма, когда висел на веревке над самым ками-ном, прислушиваясь к невнятной речи пьяного князя Семена, а тот внезапно схватил факел и швырнул его в камин, где лежали сухие поленья. Они внезапно вспыхнули, и Савва едва унес ноги, а то так бы и сва-лился зажаренный заживо прямо в бронный зал, к вя-щему удовольствию князя Семена, большого любите-ля жестоких зрелищ.

Однако он справился, как всегда блестяще, и ему удалось даже несколько месяцев отдохнуть в полном одиночестве наедине с дикой природой в шалаше на изумительной красоты Зеленых озерах под Вильно.


Но потом из Новгорода в Москву — в самый Кремль были переведены братья Алексий и Дионисий, и Савву предупредили, что, по всей вероятности, ему тоже на-до готовиться к переезду. Именно Алексий и Диони-сий должны были выбрать то место, куда надо помес-тить Савву, чтобы все тайны Московского Кремля пе-рестали быть для братства тайнами.

Савва прервал отдых и начал, как всегда, тщательно готовиться к новому заданию, изучая все доступные материалы о Московском княжестве, в котором он был всего один раз, выполняя какое-то пустяковое де-ло в какой-то глухой деревне, куда его доставили и от-куда после выполнения задания забрали и на обрат-ном пути провезли через Москву в открытых санях, в наряде юродивого, всего в цепях и веригах. Москва то-гда произвела на него нехорошее впечатление, и он с некоторой тревогой размышлял о предстоящей ра-боте там. Но когда ему сказали, что он должен по-нравиться ни больше ни меньше как самой великой княгине, знаменитой гречанке и воспитаннице самого папы римского Софье, и дали ровно месяц на подго-товку, Савва и вовсе не на шутку разволновался. Даже при его огромном опыте и мастерстве это было очень сложное дело. Ему еще никогда не приходилось рабо-тать на таком высоком уровне, но в то же время он знал, что во всем Братстве нет никого, кто мог бы исполнить это дело лучше. На подготовку к заданию ему отпускались неограниченные средства, и Савва по-сле короткого размышления потребовал отвезти его в Варшаву и познакомить с придворным королевским' шутом, именуемым по-польски просто Станьчик, с це-лью получить у него профессиональную консульта-цию о тонкостях поведения придворного шута. К сча-стью, Станьчик из-за болезни не поехал с королем Ка-зимиром в Вильно и задержался в Варшаве, где доступ к нему был значительно легче. Для тайного Братства нет ничего невозможного, и вот через неделю Савва был представлен в Варшаве Станьчику, как один из кандидатов на роль шута при волошском господаре Стефане. Станьчик, которому было заплачено больше, чем он получал в год на королевской службе, принял Савву очень радушно и поделился некоторыми секре-тами своего мастерства, весьма расхвалив внешность Саввы, очень подходящую для избранной роли. Разуме-ется, Савва даже малейшего намека не сделал на то, что собирается исполнять роль глухонемого шута, разгова-ривал со Станьчиком на безукоризненном польском языке, но очень напирал на вопросы, связанные с раз-личными пантомимическими действиями. Станьчик показал Савве много разных полезных шуток и штучек. и дал ряд бесценных советов по поводу поведения среди коронованных особ. Савва вернулся несколько успокоенный и через две недели был тайно переправ-лен в Москву, где его соответствующим образом одели и повели в Кремлевские палаты…

И вот сейчас он делает вид, что сладко спит, свер-нувшись калачиком на византийском троне великой московской княгини, а сам внимательно прислушива-ется ко всем разговорам.

Наступает долгожданный момент.

Камеристка великой княгини проскальзывает в па-лату и шепчет что-то на ухо Беренике.

— Они уже здесь, княгиня! — радостно восклицает Береника.

— Наконец-то! — улыбается Софья. — Девочки, все по местам и разбудите этого бездельника, я хочу, что-бы он потешил моего дорогого брата!

Фрейлины окончательно привели в порядок при-ческу великой княгини, Паола бесцеремонно ткнула в бок Савву, который мгновенно, как ванька-встанька, вскочил на ноги и закачался, словно деревянный пет-рушка на пружине с веселой гримасой на размалеван-ном лице.

Двери распахнулись, и Береника торжественно провозгласила:


— Наследный император Византийский, Великий Деспот Мореи Андреас Первый и принцесса Мария!

Широко улыбаясь и раскрывая объятия, Софья шаг-нула навстречу:

— Здравствуй, милый брат, здравствуй, дорогая пле-мянница!


Y

ВдавеСоломонии Кочаноеой

в доме возля леса в конце купеческий слабады

в горами Угличе.


Питает вам матушка ваш сын Сава.

Я служу по прежниму великой княгине спаси ее бог как получу денежки в тот час передам через отца Алексия сохрани его свитая богародитса. Молюсь гос-поду исусу за ваши матушкиное здоровьи ваш любя-щий сын сава


Тайнопись Y

От Саввы Горбуна

Преемнику.

6 июля 1480

Москва, палаты великой княгини


Во славу Господа Единого и Вездесущего!


Сегодня ровно в полдень, в то время, когда в трон-ных палатах великого князя начался Большой военный совет, великая княгиня Софья приняла прибывших вче-ра из Венеции своего старшего брата Андреаса и его дочь Марию. Еще при встрече присутствовали: кормилица Дарья с юным княжичем, которая после представле-ния ребенка Андреасу и Марии ушла в детскую палату укладывать младенца спать, Паола и Аспазия, кото-рых великая княгиня милостиво отпустила, оставив при себе лишь любимицу Беренику и меня — чтобы по-хвалиться перед братом что у нее, как при всех европейских дворах, тоже есть свой шут. Желал поды-грать ей и преследуя свои цели, я решил представить один из своих коронных номеров. В дальнем углу покоя ' стоит большая собачья будка с дырой для входа, рядам с ней огромная длинная цепь, мастерски вырезанная из дерева кость и миска с водой. Как только Софья пред-ставила меня Андреасу и его дочери, не забыв упомя-нуть о моей глухоте и заверив брата, что они лично убедилась в ее несомненности, я немедленно бросился на четвереньках к будке и разыграл свое любимое представление на собачью тему. Я грыз кость, ворчал, лаял, вилял приделанным хвостам и хлебал языкам во-ду из миски, чем довел Андреаса и юную принцессу до ' слез от хохота. Затем я залез в будку и спрятался там так, что меня совсем не было видно. Кик я и пред-полагал, они отвлеклись ни свои разговоры, и затем Софья отпустила и Беренику. Андреас, однако, спро-сил обо мне, но княгиня махнула рукой, сказав, что я страшный соня — дрыхну в любую свободную минуту и, наверное, давно уснул где-нибудь, еще раз напомнив брату о моей полной глухоте. Я истратил немало уси-лий в самом начале своего здесь пребывания, для того чтобы построить будку и выдумать этот собачий номер, который впоследствии сталь часто мне помогал. Когда люди тебя не видит, им кажется, что тебя нет, и они начинают чувствовать себя совершенно свобод-но. А мне из будки слышно каждое, даже сказанное ше-потом слово, и сквозь специальные отверстия якобы от вставших сучков можно наблюдать за мимикой го-ворящих Наконец Андреас успокоился и, оставшись наедине, брит и сестра приступили к семейной беседе. К счастью, она велись ни греческом языке, поэтому все ее детали не ушли от моего внимания.

Встреча продлилась около часа, и разговор вращал-ся вокруг трехосновных тем: 1) обмен семейными но-востями; 2) тяжелое финансовое положение Андреаса и 3) предстоящее венчание семнадцатилетней прин-цессы Марии с молодым красавцем и всеобщим любимцем московской молодежи князем Василием Ев-рейским, который приходится супругу Софьи трою-родным братом. Князю Василию едва исполнился двадцать первый год, но он уже справедливо носит почетное прозвище «Удалой», поскольку начиная с восьми лет участвовал вместе со своим отцом во множестве военных походов и боевых с»почек, пока-зав не раз беззаветную отвагу и лихую удаль. К слову сказать, его батюшка князь Михаил Андреевич Ев-рейский в момента этого разговора находился непода-леку — на заседании Большого военного совета у ве-ликого князя.

Во время обмена семейными новостями выяснилось следующее.

Скончался в монашеском чине старший брат кня-гини и Андреаса — Мануил, о которомони, впрочем, вспоминали довольно холодно в связи с принятием им помощи от турецкого султана и примирением, таким образом с убийцей своего дяди. Андреас пожало-вался на распутное поведение своей супруги, отчего Марья вся залилась краской и едва не расплакалась. В ответ на вопрос брата о ее семейной жизни Софья ответила, что все идет своим чередом, напомнив греческую пословицу о тоненьком ручейке, который незаметно подтачивает огромный камень. Она наде-ется со временем постепенно привить своему супругу основы европейской культуры, для чего инициирует и поощряет приглашение в Москву большого количест-ва иностранцев, особенно итальянцев и греков, при-чем она отдельно упомянула о приглашении масте-ров горного дела, которых в княжестве нет вовсе, предполагал что здешние недра должны быть бога-ты ценными металлами. Софья также с улыбкой рассказала о своих стараниях сдавать супруга более мягким и восприимчивым к ее просьбам, желаниям и советам, в чем она значительно преуспела в послед-нее время, особенно после рождения двух сыновей под-ряд: Андреас многозначительно заметил, что по мос-ковским законам ее сыновья не имеют ни малейшихшансов на перестал и спросил, что она по этому по-воду думает, — ведь теперь, когда у него, Андреаса, уже не осталось никаких надежд на сына, ее сыновья станете единственными наследниками великого ви-зантийского прошлого. Софья, столь же многозначи-тельно улыбнувшись сказала, что время все раставит на свои места, и перевела разговор на другую тему.

Этой темой стали жалобы брата на его тяжел-ое финансовое положение, еще более усугубляемое постоянным мотовством жены, при упоминании ко-торой юная принцесса снова начала всхлипывать Софья посоветовала брату продать за большие деньги свой формальный титул византийского им-ператора французскому королю Карлу, который, как она хорошо помнит, очень любит титулы. Анд-реас оживился, поблагодарил сестру за совет и ска-зал, что непременно воспользуется им. Тут же он, слегка смутившись и понизив голос, попросил сестру одолжить ему некоторую сумму денег или, в крайнем случае, несколько драгоценностей. и притом очень срочно, потому что уже завтра ему надо разговари-вать с отцам жениха Марии князем Михаилам Еврей-ским о причинам, а у него и Марии нет ни копейки и даже ни одного драгоценного камня. Взглянув на то-ненькие, ничем не украшенные пальчики своей пле-мянницы, Софья растрогалась и, сняв со своей руки один из перстней, поцеловала заплаканную принцес-су, одев перстень ей на палец и сказав при этом, что это подарок покойного отца, то бишь дедушки Ма-рии. Затем княгиня глубоко о чем-то задумалась и, резко встав, велела Андреасу и Марии никуда не выхо-дить, сказав, что скоро вернется. Она покинула по-кои и действительно вскоре вернулась, держа в руках большую, довольно тяжелую шкатулку и какое-то покрывало.

Открыв шкатулку, она сказала:

— Прими от меня сей дар, дорогая племянница, и пусть это приданое принесет тебе больше счастья, чем предыдущей владелице.

Мария стала вынимать драгоценности из шка-тулки, восхищаясь ими, и мне удалось заметить, что на самом верху лежало простое ручное' зеркальце в самой обыкновенной резной деревянной оправе — я часто видел точно такие же во время моего прошло-го посещения Московии — в деревне они были почти у каждой молодой женщины.

— Мне? Господи, а что это? — восхищенно спроси-ла Мария.

— Это приданое покойной твоей тезки Марии Тверской — первой супруги великого московского кня-зя, отравленной, как мне говорили, злыми завистни-ками, — невозмутимо ответила Софья. — Я не же-лаю, чтобы у моего мужа оставались какие-либо вос-поминания о ней. Ты меня понимаешь, Андреас?

Марья в ужасе отдернула руку.

— Нет-нет, тетушка, спасибо, я не возьму это!

— Почему же? — холодно улыбнулась Софья.

—. Неужели вы хотите, чтобы оно принесло несча-стье и мне?

— Не говори глупостей, Мария! — резко прикрик-нул на дочь Андреас и улыбнулся Софье: — Спасибо, дорогая, я тебя прекрасно понимаю — ты совершен-но права — нечего делать этим побрякушкам в тво-ем доме, где только ты должна быть единовластной хозяйкой! - Онподмигнул сестре и мягко сказал до-чери; — Поблагодари тетку за решение твоей про-блемы и ни о чем не беспокойся — пройдя через мои руки, эти камешки станут совершенно безвредны-ми — еще увидишь, как они тебе пригодятся! Нам по-ра, Помогая!

— Пусть никто не увидит, что вы отсюда выно-сите, — сказали Софья и протянула Андреасу прине-сенное вместе со шкатулкой тканое покрывало.

Андреас тщательно завернул в него шкатулку, и Софья пошла проводить брата и племянника к по-тайному выходу на пустой задний двое ее части кремлевского терема.

Вскоре она вернулась, но я не торопился вылезать, потому что знал о еще одном свидании великой кня-гини, намеченном сразу после первого. И действи-тельно, mym же вошла Береника и сказала:

- Он уже ждет.

Софья велела звать, и вошел мастер Аристотель Фьорованти.

И вот тут-то они заговорили по-итальянски.

Они говорили очень быстро, и я понял только, что речь идет о каких-то книгах и какой-то по-стройке, но, слабо владея языком, не уловил никакой связи между этими понятиями… Быть может, речь шла о строительстве библиотеки, хотя ничего по-добного в Москве не строится — это было бы поздн-о укрыть….

Великая княгиня легко и певуче с искренним насла-ждением заговорила по-итальянски, называя мастера его подлинным именем, а не привычным русским прозвищем Аристотель, присвоенным ему московита-ми в знак уважения к его многочисленным талантам:

— Мой дорогой Родольфо, я надеюсь, ты пришел сообщить мне, что выполнил мою волю и построил то, что обещал.

— Да, великая княгиня, — почтительно и низко склонился Фьорованти, по-европейски отставив назад ногу. — И смею вас заверить, что нигде в мире нет больше такого рода постройки. Ваши книги сохранят-ся навеки.

— Что ж, пойдем посмотрим.

Они уже направились к выходу, когда вдруг сзади раздался почти собачий визг и из будки вылез сонный Савва. Встряхнувшись и как бы неожиданно увидев людей, он шутовски поклонился и, звеня бубенцами, бросился к своей хозяйке.

— Нет, Савва! Оставайся здесь! — приказала она, указывая повелительным жестом на будку.

Савва заскулил, завилял привязанным сзади хво-стом, подметая им пол, как веником, одним словом, проявил все свое искусство, но великая княгиня бы-ла неумолима. Более того, она не на шутку рассерди-лась и топнула ногой, указывая уже не на собачью будку, а на противоположную дверь. Это означало, что Савва должен был удалиться в свою каморку, где он жил, и не высовывать Оттуда носа, пока его не по-зовут…


..Я ничего не мог поделать, кроме как подчиниться. Но я постараюсь впоследствии узнать, о чем шла речь и куда ходили Софья с Аристотелем.

А пока есть время и никто меня не тревожит, отвечу на заданные мне в предыдущем послании во-просы:

1. Каковы условия жизни?

Условия замечательные. Я имею отдельную неболь-шую комнатку, недалеко от покоев великой княгини, но в части терема, противоположной той, где живут ее фрейлины. В комнатке помещается лавка с пуховкам, где я сплю, и стол, за которым я сейчас сижу. Кормят меня отменно, и если бы я любил вы-пить; то скоро, наверно, бы спился — здесь все пьют по каждому поводу и без него, не зная удержу и меры. Как и было ранено заранее, с целью облегчения пере-дачи писем я сразу же показал княгине, что умею чи-тать и писать разумеется, только по-русски), и на-писал коряво и с ошибками письмо своей старушке матушке, у которой я единственный сын и кормилец. Надеюсь, если дело дойдет до проверки, какая-нибудь наша престарелая сестра будет находиться по со-ответствующему адресу в Угличе, дабы с гордостью подтвердить, что ее горбатый сын Савва действи-тельно лично служит не кому-нибудь, а самой вели-кой княгине.


2. В чем нужна помощь?

Только в одном. Мне срочно необходим учитель итальянского языка. Пусть брат Алексий наложит на меня епитимью за какой-нибудь грех, чтобы я ка-ждый день Желательно ночью) молился в отдельном помещении храма по два часа в течение месяца. Най-дите мне хорошего учителя, и через месяц я буду по-нимать самые сложные тексты, а не так, как про-изошло сколько что, когда я практически ничего не понял. Книжных знаний латыни недостаточно живой язык совсем другой. А ведь, возможно, именно этот разговор Софьи с итальянцем скрывал какую-нибудь очень важную тайну, другого ключа к кото-рой уже никогда не будет…

Во славу Господа Единого и Вездесущего!


Савва Горбун как в воду глядел. Разговор великой княгини с мастером Аристотелем

представлял собой настолько великую тайну, что она

так и осталась не раскрытой на многие столетия. Не раскрыта она и сейчас.


…Аристотель держал в руках маленькую странную лампадку из толстого стекла. Внутри мерцал слабый огонек.

— Через минуту он потухнет, потому что лампадка запаяна — там нет воздуха, — шепотом сказал Аристо-тель. — Мы должны пробыть здесь не больше минуты, чтобы не нарушить температуры — она подобрана так, чтобы все это сокровище хранилось не менее ты-сячи лет и чтобы время не повредило его.

Софья осматривала небольшое подземелье, стены которого были отлиты из толстого темного стекла, и не было в этих стенах ни одной щели.

Она попыталась быстро сосчитать ровные запаян-ные ковчежцы, но сбилась со счета, да и разве важно все это? В конце концов, книги, какой бы они ни были


ценностью, — это всего лишь какие-то старинные зна-ния. Если они даже будут потеряны навсегда, новые поколения восстановят их или приобретут другие, но-вые, совсем иные, более важные и глубокие знания, по сравнению с которыми эти уже не будут иметь ника-кого смысла…

И потому ее зрение обратилось к самому главному Ковчежцу, который единственный представлял здесь для нее ценность на вечные времена.

Он стоял посредине, окруженный, как свитой, дру-гими, похожими на него, но в то же время его ни с чем нельзя было спутать — он как бы светился из-нутри.

— Пора, — сказал Аристотель и нажал рычаг.

Площадка, на которой они стояли, медленно под-нялась, и они очутились в тайном подземном кремлев-ском переходе, который как раз в этом месте разветв-лялся.

— Вот и все, — сказал Аристотель и с поклоном вручил Софье маленький золотой ключик. — Никто, кроме обладателя этого ключа, никогда не найдет это хранилище.

— Кто знает о нем? — спросила Софья.

— Только вы, я и мой сын Андреа. Мы построили это с ним вдвоем, и никто не видел нас здесь за рабо-той, но на нас вы можете положиться — мы скорее ум-рем, чем выдадим эту тайну.

— Я знаю, — сказала Софья. — Хорошо, что мы ус-пели вовремя. Я очень боюсь летнего нашествия хана Ахмата. А что, если наши войска не устоят!

— Если даже хан Ахмат захватит Москву, поселится в Кремле и сто лет будет искать это хранилище — он его не найдет. Еще раз говорю — его найдет только тот, у кого будет ключик.

— Ну что ж, спасибо, Родольфо, я найду достойный способ отблагодарить тебя.

Аристотель Фьорованти низко поклонился и, вынув из стены факел, пошел вперед, освещая дорогу.


Они еще долго шли запутанными кремлевскими подземельями, и вдруг именно здесь великую княгиню Софью Фоминичну снова посетило чудесное озаре-ние.

Она как будто заглянула в будущее и отчетливо уви-дела, что земная жизнь ее тут и закончится, — здесь, на этом месте, где она сейчас стоит, будут сложены когда-то ее косточки, но это случится еще не скоро, а лишь после того, как она выполнит самое главное свое дело - дело Великого Предначертания, постоян-но ощущая невидимый мягкий свет, который исходит от древнейшей христианской святыни, надежно спря-танной в этой земле, на которой теперь уже непре-менно должен возникнуть с ее помощью — волей ее детей и внуков — тот прекрасный, могучий, непобеди-мый Третий Рим, о котором думал, Падая с коня в час своей смерти, последний византийский император Константин…

Глава третья

ЛИВ ГЕНРИХ ВТОРОЙ, ИЛИ ТРЕТЬЯ СВАДЬБА НА РЕКЕ УГРЕ


Такого переполоха в Медведевке не было давно.

Все началось с того, что двадцати-летний Кузя Ефремов совершенно изнемог от жары под лучами палящего июльского солнца, от которого не спасала даже плетеная крыша наблюдательной вышки в центре Медведевки, где он нес дневное де-журство. Соленый пот струился по лицу, попадал в глаза, обжигал их и вызывал слезы, которые мешали смотреть. Кузя взял кувшин, чтобы ополоснуть лицо, и, увидев или скорее сразу ощутив по весу, что он уже пуст, перегнулся через плетеную ограду, огляды-вая сверху дворы близлежащих домов.

Чуть поодаль в господском дворе под тенью березы у могилы покойного отца Настасья Федоровна качала две люльки со своими близнецами — как раз сегодня она с матерью и детьми приехала в гости к своей зо-ловке и хозяйке имения — Анне Алексеевне. Слева и справа никого не было видно, но зато в ближайшем дворе дома бортника Кудрина сидела на скамеечке двенадцатилетняя Ксеня — сестра еще зимой уехавше-го с Медведевым в Новгород Алеши и возилась со щенками. В Медведевке все знали, что Ксеня обладает даром понимать язык животных, они безукоризненно ее слушались и, казалось, понимали каждое ее слово, причем не только домашние, но и лесные, дикие. Со-всем недавно по весне произошел случай, потрясший все поселение, которое с той минуты смотрело на Ксеню с восторгом, смешанным с некоторым страхом, который всегда испытывают люди, общаясь с челове-ком,. обладающим нечеловеческими способностями. Проснувшись после зимней спячки и, должно быть, еще не совсем придя в себя, в Медведевку забрел из лесу огромный старый медведь. Его тотчас окружили собаки, поднялся страшный визг и лай, жители повыс-какивали из своих домов и бросились обратно за ору-жием. Клим Неверов, разбуженный после ночного де-журства, схватив свое копье, в одном исподнем уже бежал к медведю, лениво отмахивающемуся лапами от наседавших со всех сторон собак. Анница, выглянув в окно и увидев происходящее, схватила лук и, распах-нув створки, хотела стрелять прямо оттуда, но мед-ведь, теснимый собаками, переместился и стал неви-ден. Анница выскочила на крыльцо и уже натянула те-тиву, прицеливаясь, как вдруг раздался звонкий девичий голосок:

— Стойте! Не надо! Не убивайте его!

Вот тут-то произошло невероятное.

Ксюша негромко произнесла какие-то слова, и со-баки разом смолкли; она сказала что-то еще, и мед-ведь застыл как зачарованный, стоя на задних лапах и не сводя с девочки глаз. Клим остановился с поднятым копьем, готовясь поразить зверя с десяти шагов, Анни-ца с натянутым луком прицелилась, чтобы пронзить медвежье сердце с пятидесяти, но ничего этого не по-надобилось.

Ксюша в полной тишине, на глазах у застывшего как по команде «замри» населения Медведевки, ласко-во и вполне нормальным человеческим языком по-просила собак разойтись. Ко всеобщему изумлению присутствующих, собаки опустили головы, завиляли виновато хвостами и, будто забыв об окруженном ими медведе, побрели в свои дворы. Потом Ксюша обрати-лась к медведю, а он тут же покорно опустился на все четыре лапы, шерсть его улеглась, и когда Ксюша под испуганное «Ох!» всей толпы подошла к нему, дикий, опасный и самый непредсказуемый лесной зверь покорно лизнул ей руку, заглядывая в глаза. Ласково по-глаживая медведя по шее и непрерывно говоря ему что-то с улыбкой, — а он был настолько велик, что его голова была вровень с лицом девочки, — Ксюша нето-ропливо повела его на окраину поселения, довела до опушки леса, и там они расстались, причем медведь уходил в лес очень неохотно, постоянно оглядываясь, а Ксюша все говорила и говорила ему вслед какие-то слова. Но история на этом не закончилась. Спустя не-которое время Ксеня стала выпрашивать у отца бортника Федора Кудрина — мед и ходить с этим ме-дом в лес каждый третий-четвертый день. Конечно, сам Федор, его жена Ольга и уж тем более семидесяти-летняя бабка Пелагея (мать Федора), которая как раз и учила внучку умению общаться с животными, по-скольку сама владела этим искусством в совершенстве, прекрасно знали, в чем дело, но остальные обитатели, наверно, постепенно забыли бы о весеннем эпизоде, если б не рассказ потрясенного Юрка Копны, к тому времени полностью оправившегося от ран, нанесен-ных ему зимой татарами на броде через Угру. Совсем недавно, уже когда наступило лето, Юрок, совершая лесное патрулирование окрестностей Медведевки, увидел вдруг невероятную картину: на лесной поляне сидела на пеньке Ксюша Кудрина и раздавала куски меда двум маленьким медвежатам, а чуть поодаль стоя-ли, облизываясь, огромные медведь и медведица. Юрок, разумеется, был не в состоянии утаить такое от остальных, и таким образом вся Медведевка узнала, что теперь, кроме ворожеи и целительницы Надежды Неверовой, в общине появилась еще одна «колду-нья — юная Ксеня Кудрина — специалистка по жи-вотным. Ее стали приглашать, если заболевала свинья или корова, и она легко излечивала их, а когда девоч-ка принимала у кого-нибудь роды — будь то лошадь, собака или кошка, — они всегда проходили успешно и легко, причем лошади любили ее особенно, например, медведевский Малыш, соскучившийся по хозяину, хоть и привык к Аннице, но, услышав голосок Ксюши, сразу же весело ржал и норовил устремиться к ней, чтобы поздороваться. Правда, некоторые стали опа-саться, не вселилась ли в девочку нечистая сила, но недремлющий отец Мефодий был тут как тут — Ксе-ния исповедалась, причастилась и священник успоко-ил паству, заявив, что ничего бесовского в умении де-вочки нет, а напротив, это — Божий дар!

Все облегченно вздохнули. Вот и сейчас Ксюша играла, а точнее сказать, зани-малась со щенками, и, так как она была ближе всех к вышке, ее и окликнул Кузя:

— Ксюх, слышь, набери водички холодненькой из колодца, а то я тут спекся совсем…

В ожидании, пока Ксения наберет воды, Кузя вни-мательно оглядел окрестности.

Летом не то что зимой — все заросло зеленью, ни-. чего не видно. Но это как кому. Постоянные занятия по обороне поселения, которые проводила Анница с привлечением Леваша Копыто и других весьма опыт-ных в воинских хитростях соседей, многому научили и не новичков, какими были защитники Медведевки. Дело дошло до того, что теперь Клим Неверов и его команда просто изощрялись во всяких выдумках и штучках, соревнуясь в этом со своими соседями-людьми из Бартеневки и Картымазовки. Это именно Клим решил, что летом обзор с вышки должен быть не хуже, чем зимой, а потому провел с появлением зеле-ни колоссальную работу, которая со стороны могла бы показаться просто абсурдной. Люди из Медведевки сотни раз взбирались на деревья в глухом, порой едва проходимом лесу и рубили верхушки деревьев либо определенные ветки с одной или с другой стороны отдельно выбранных стволов. В результате этой рабо-ты теперь, сидя на вышке, Кузя мог сквозь вырублен-ные через весь лес все расширяющиеся в даль на два-три километра коридоры-лучи видеть отдельные уча-стки местности — именно те, которые позволяли заметить загодя приближение возможного неприятеля по одной из четырех дорог, которыми можно было проехать в бывшие Березки. Ну а если бы кто-то взду-мал подкрасться к поселению прямо через лес, не по-казываясь на дорогах, то и тут он был бы немедленно обнаружен постоянным засадным караулом, который круглосуточно несли молодые люди Медведевки.

Увидев, что Ксеня уже приближается к вышке с бе-рестяным ведерком, наполненным водой, Кузя еще раз оглядел все далекие участки дорог, на которых царила полная пустота, и, привязав веревкой свой кувшин, на-чал опускать его за бортик вышки. Облизывая пересо-хшие губы, он дождался, пока девочка перельет в него воду, и начал осторожно, стараясь не пролить ни кап-ли, поднимать кувшин вверх, весело крикнув:

— Спасибо, Ксюх, выручила!

Подтянув кувшин, он поднес его ко рту и, маши-нально глянув прямо перед собой в сторону Преобра-женского монастыря, обомлел.

На московской дороге, ведущей из Медыни к мона-стырю и далее через паром на Угре в Литву, имелось ответвление, которое сворачивало в лес в сторону Медведевки. Просеченный сквозь лесные верхушки луч-коридор для наблюдателя с вышки позволял ви-деть как раз тот участок, где находился этот поворот с основной дороги. Так было сделано для того, чтобы, с одной стороны, видеть всех, кто направляется к мо-настырю (и возможно, к рубежу), и знать об этом, осо-бо пока не тревожась, потому что монастырь очень неплохо охранялся его боевыми монахами, а с другой стороны, сразу же принять меры, если кто-то сворачи-вает в сторону Медведевки.

И это был как раз такой случай.

При этом не два, не три человека, не конный отряд из десяти всадников, а целая армия людей, хорошо вооруженных, судя по искристому зловещему блеску оружия в лучах солнца, в сопровождении длинного обоза тяжело груженных подвод неторопливо свора-чивала с московского тракта на вытоптанную лесную дорогу, еще минуту назад совершенно пустынную, ве-дущую вдоль берега Угры прямо сюда…

Не веря своим глазам, Кузя еще несколько секунд наблюдал за этим далеким и слегка колеблющимся в мареве горячего летнего воздуха призрачным шестви-ем, прежде чем пришел в себя и начал изо всех сил дергать сигнальную веревку, протянутую вниз, в бре-венчатое строение под вышкой, где спали днем Клим Неверов, Никола и другие — те, кто нес караульную службу прошлой ночью или должен нести нынешней.

Где-то внутри затрезвонил небольшой колокол, и через минуту оттуда начали выбегать сонные люди.

— Ну чего там? — спросил Клим, задрав голову.

— Там… Ц-ц-целая армия идет прямо на нас… чело-век с-с-сто… — заикаясь от волнения (но не от испуга-ггг !), доложил Кузя.

Клим Неверов молниеносно вскарабкался наверх.

— Вон там… Погляди, — показал юноша, — вон в том окошке! Уже целую минуту все идут и идут… Сколько же их? Кто это может быть?

— Во всяком случае, не татары, и то хорошо, — ска-зал Клим. — Ну вот, — весело потер он руки, — нако-нец, делом настоящим запахло! — И громко скомандо-вал прямо с вышки: — Никола, сообщи Аннице и отцу Мефодию, к нам движется большой вооруженный от-ряд! Общий с6ор! Женщины и дети в укрытие, всем мужчинам — собраться под вышкой!

Через четверть часа Медведевка была готова к обо-роне, гонцы поскакали в Картымазовку и Бартеневку с предупреждением и просьбой о возможной помощи людьми, отец Мефодий немедленно стал переводить женщин и детей в подземное укрытие, Анница же гар-цевала на своем Витязе с луком и полным колчаном стрел за спиной в неизменно черном, боевом наряде (теперь, ввиду жаркого лета, из тонкого бархата), от-давая необходимые команды.

— Я не думаю, что с московской стороны нам мо-жет грозить опасность, — скептически сказала она.


— А кто ж его знает, хозяйка, — отозвался вдруг Епифаний. — Сказывают, братья великого князя смуту подняли, а наш Картымазов, между прочим, служит князю Борису Волоцкому, — он многозначительно со-щурился. — О как! Я человек рассудительный, я думаю так: на Бога надейся, а сам не плошай.

— Молчите, отец! — ткнул его в бок покрасневший как рак Никола.

— Насколько мне известно, — скромно вставил, проходя мимо с детьми на руках, отец Мефодий,— братья великого князя находятся сейчас со всеми своими войсками очень далеко отсюда…

— Нечего волноваться, — успокоила всех Анни-ца — Там же в засаде Гаврилко и Юрок, с минуты на минуту кто-то из них приедет и все расскажет…

По давно условленному правилу тот, кто нес засад-ную службу на дороге, должен был опознать прибли-жающихся людей, если они знакомы, или запомнить их внешность, если видит впервые, сосчитать их коли-чество, определить на 'глаз степень вооруженности и немедля тайными, специально проложенными лесны-ми тропами скакать в Медведевку, опережая возмож-ного противника не менее чем на четверть часа.

Но прошло еще полчаса, и ни Гаврилко, ни Юрок Копна, несущий с ним в паре службу, не явились.

Лицо у Клима вытянулось.

— Неужто они дали себя схватить? Нет, я не верю!

— Все в руках Господа, — перекрестился отец Ме-фодий. — Быть может, мы имеем дело с опытным и ловким противником…

Вдруг Анница широко улыбнулась:

— Я знаю только одну причину, по которой ни Гав-рилко, ни Юрок не приехали.

— Какую это? — удивился Клим.

— Их не отпустил хозяин! А ну-ка — распахивайте ворота!

— Они здесь! Подъезжают! — заорал с вышки Ку-зя. — Это наши, наши! А за ними целая толпа народу!


Тут-то и начался тот невероятный переполох, како-го не было в Медведевке с прошлого лета, с того па-мятного дня, когда вернулись из долгих странствий, освободив похищенную Настеньку, Медведев, Карты-мазов и Бартенев и привезли с собой нового друга - татарина Сафата.

Вот и сейчас — они снова были в том же составе -все вместе: и Медведев, и Картымазов, и Филипп, и Са-фат с ними.

А еще был тут возмужавший и загоревший хрупкий Алеша, сильный и большой, изрядно поправившийся на купеческих харчах Ивашко, да не один; рядом в от-крытой повозке ехали купец Манин с Любашей, а за ним восемь человек его работников и пять телег, как вскоре выяснилось — с Любашиным приданым и еще кое с чем, что было сюрпризом купца к предполагае-мому свадебному торжеству. Следом за ними шла це-лая вереница подвод, груженных камнем, досками, же-лезными скобами и гвоздями, а сопровождали их не менее пятидесяти крепких мужиков с характерной для людей строительных ремесел прической — волосами, стриженными в скобку, и обручами на головах.

Возгласы, визг, крики, смех, плач, лай собак, ржание лошадей — и вдруг все эти привычные, известные, хо-рошо знакомые звуки перекрыл звук совершенно но-вый, неведомый, никогда не слыханный в этих мес-тах, — звук струн большой лютни и красивый сильный мужской голос, перекрывший разом весь этот шум.

Вернутся герои из дальних стран,

Обнимут женщин своих.

Утихнет боль заживающих ран,

И будет их отдых тих!

Забудут они о том, что опять

Им завтра коней седлать.

Дайте героям детей приласкать,

Любимых расцеловать!

Высокий, чуть полноватый мужчина лет тридцати, одетый по-европейски, в кружевной белоснежной рубахе, в ботфортах и шляпе со страусовыми перьями, из-под которой на плечи падали длинные черные во-лосы, пел, играя на лютне, и все замерли, словно оча-рованные его голосом.

У мужчины было красивое, чуть пухлое, лукавое, хитроватое лицо с ухоженными усами и бородой - лицо плута и любимца женщин, и Настенька, едва вы-свободившись из объятий Филиппа, удивленно спро-сила:

— А это еще кто?

— Это? — переспросил Филипп. — Это — замеча-тельный человек! — И громко объявил: — Представ-ляю вам моего бывшего почетного пленника, а ныне доброго друга: лив Генрих Второй!


…Ливонское войско под командованием генерала Густава фон Шлимана терпело поражение за пораже-нием; полк князя Оболенского одерживал убедитель-ные победы, Филипп Бартенев снискал славу, почет и уважение всего московского войска; мешок с военной добычей, который после каждой битвы приносил ему десятник Олешка Бирюков, становился все тяжелее, и вот, два месяца назад, в одном из последних сражений, перед окончательным отступлением ливонской армии, произошел следующий эпизод.

Филипп, как обычно, в первых рядах наступающих крушил врагов налево и направо своей палицей, а иногда и знаменитым щитом великого магистра, не-приятель спасался бегством, и, прекратив преследова-ние, а затем окинув победным взором поле сражения, Филипп вдруг обнаружил далеко позади себя, то бишь в глубоком тылу, одинокого ливонского рыцаря, ко-торый, спешившись и склонившись к земле, с хладно-кровным мужеством искал кого-то среди трупов, не обращая никакого внимания на близость врага.

Рыцарь был одет роскошно: инкрустированные зо-лотом латы, шлем с забралом и пучком страусовых перьев, конь покрыт парчовой расшитой попоной, од-


ним словом, все указывало на богатство и высокое происхождение.

Филипп не мог бы сказать точно — то ли он восхи-тился небывалой смелостью этого гордого одиночки, то ли возмутился его неслыханной наглостью, но, так или иначе, он подал знак своей сотне оставаться на месте, а сам помчался назад к одинокому рыцарю с твердым намерением вступить с ним в открытый и че-стный поединок

Однако, увидев приближающегося Филиппа, рыцарь, вместо того чтобы выхватить меч и приготовиться к бою, вскочил на коня и попытался улизнуть, а когда понял, что Филипп, размахивающий своей жуткой па-лицей, вот-вот его настигнет, остановился, стал сда-ваться и молить о пощаде, но на каком-то совершенно непонятном языке.

Филипп окликнул десятника Олешку Бирюкова, ко-торый понимал понемногу на всех местных наречиях, но и тот сперва ничего не уразумел и только потом, когда попытался перейти с пленником на немецкий, с трудом перевел его .слова.

Из них следовало, что этот рыцарь происходит из народа ливов, испокон веков живущего на этой земле, что он чуть ли не сам великий князь всего этого на-рода и зовут его Генрих Второй, потому что Ген-рихом Первым был его покойный отец, недавно по-гибший в сражении, а также что он ну прямо басно-словно богат и охотно станет почетным пленником Филиппа, которому его, Генриха Второго, вассалы, уз-нав о пленении своего предводителя, немедленно вы-платят такую сумму в чистых золотых монетах, какой Филипп за всю свою жизнь воинским искусством не заработает.

Филипп, которому в последнее время очень понра-вилось собирать все возрастающую военную добычу, охотно принял это предложение.

Гонец Филиппа отправился за выкупом по указан-ному Генрихом адресу, а Генрих поселился в шатре Филиппа, пил и ел вволю, развлекал московских вои-


нов игрой на лютне и пением на непонятном языке мелодичных песен, а на следующей неделе одной тем-ной ночью попытался втихомолку бежать.

Филипп воспринял это как естественный шаг каж-дого нормального человека, оказавшегося в плену, и на первый раз лишь пожурил Генриха, но когда тот повторил свою попытку спустя несколько дней, Фи-липп не на шутку рассердился и пообещал ему серь-езные неприятности, а после третьей просто при-ковал цепью к столбу своего шатра.

За несколько дней до ожидаемого возвращения по-сланного за выкупом гонца Генрих помрачнел, загру-стил и совсем сник.

Гонец вернулся и доложил Филиппу, что в указан-ном месте никакого княжеского замка не обнаружено, но попутно выяснилось, что у народа ливов вообще никогда не было никаких князей, что это маленький народ. рыбаков и земледельцев, который всегда тяже-лым трудом зарабатывал хлеб свой насущный и боль-ше чем простым слугой у разного рода завоевателей, часто сменявшихся на этой земле, ни один лив нико-гда не был, а уж тем более смешно говорить о каком-либо богатстве.

Разъяренный Филипп направился в свой шатер, за-сучил рукава и, демонстрируя Генриху огромные кула-чищи; спросил его, что все это значит.

Генрих побелел, как снег, и, упав на колени, взмо-лился на чистейшем русском языке, обещая рассказать всю правду взамен сохранения здоровья.

А правда оказалась такой; лив Генрих Второй, так же как и его покойный батюшка Генрих Первый, ока-зались самыми обыкновенными мародерами.

До начала войны они оба служили простыми коню-хами на огромной конюшне замка Густава фон Шли-мана, знаменитого ливонского рыцаря, личного друга самого великого магистра Бернгарда фон дер Борха, где жили как у Бога за пазухой, воруя в огромных ко-личествах хозяйский овес и выгодно продавая его за полцены окрестным ливам - землепашцам. Дело процветало, и вскоре отец с сыном уже. приближались к накоплению той заветной суммы, которой им хва-тило бы на покупку собственного домика и куска зем-ли, на которой они намеревались осесть, как вдруг на-чалась война и генерал Шлиман немедля выступил в поход, захватив с собой, естественно, большинство

CJI~.

Обоим ливам Генрихам, привыкшим к вольготной жизни на теплой конюшне, война очень не понрави-лась. Но и в ней можно было найти хорошие стороны, и предприимчивый Генрих Первый вскоре их нашел. Будучи человеком наблюдательным, он заметил, что в конце каждой битвы, когда одна сторона начинает от; ступать, а другая ее преследовать, поле сражения на несколько десятков минут остается совершенно пус-тым, и вот тогда-то можно беспрепятственно обшари-вать убитых, прежде чем это сделают победители; вер-нувшись после погони за неприятелем.

Теперь бывшие конюхи, одетые, как простые пешие ливонские воины, перед началом каждого- сражения находили себе укромное убежище, где выжидали до тех пор, пока одна из сторон не одержит победу. За-тем они быстро выбегали на поле боя и обирали уби-тых до тех пор, пока вдали не покажутся победители, спешащие к полю с той же целью.

Это дело оказалось во много раз прибыльнее овса, и Генрих Первый, весело потирая руки, молил Господа о продлении войны, в то время как его сын умолял от-ца отказаться от пагубной привычки не делиться до-бычей. Дело в том, что, кроме такой вполне похваль-ной черты, как наблюдательность, в сложном и проти-воречивом характере Генриха Первого присутствова-ла и даже доминировала такая мало похвальная черта, как скупость. Мало того, что он давал сыну лишь жал-кие крохи, как от продажи овса, так потом и от маро-дерской добычи, так он еще втайне закапывал все деньги и ценности в местах, известных только ему, и ни за что не соглашался указать эти места сыну, ссы-лаясь на то, что тот еще слишком молод и непременно растранжирит накопленное


Генриху сразу повезло — он наткнулся на какого-то, должно быть, очень знатного и богатого ливонца и тут же напялил на себя все его латы, прихватив заодно дорогого коня прекрасной породы (а уж в лошадях и ценах на них он разбирался как никто другой!), смут-но, однако, заподозрив, что за таким неожиданным ве-зением судьба, должно быть, скрывает какой-нибудь подвох.

Он не ошибся — через несколько минут появился Филипп…

И вот, стоя на коленях, Генрих теперь умолял не выгонять его, клятвенно заверяя, что за этот месяц привязался к Филиппу, как к брату, что полюбил его, как родного, что теперь на всем белом свете у него больше никого нет, но зато есть много талантов, кото-рые он охотно применит на службе такому знамени-тому воину и замечательному человеку, что он не только умеет играть на лютне и сочинять песни по любому случаю, но еще свободно владеет пятью евро-пейскими языками, умеет вести дом и хозяйство, а уж за лошадьми смотреть — лучшего мастера в мире нет!

Эти аргументы повлияли на решение Филиппа, по-тому что в последнее время, столь внезапно обогатив-шись и готовясь- к ведению большого дома с дюжиной детей, крупным хозяйством и непременно с огромной конюшней, он не раз подумывал о необходимости найти подходящего, достаточно грамотного и разум-ного человека для ведения этого дела.

Филипп сменил гнев на милость и принял Генриха на службу, положив ему щедрой и теперь уже богатой рукой жалованье, о котором тот даже не мечтал, а по-тому, залившись слезами умиления и горячо целуя ру-ку нового патрона, Генрих поклялся ему в пожизнен-ной преданности и готовности немедля положить го-лову за Филиппа, его семью и его дом.

В последующие несколько месяцев Филипп все больше привязывался к новому слуге, которого скоро и вовсе полюбил за веселый нрав, ловкость, живой, быстрый ум и умение мгновенно находить выход из


любой трудной ситуации. Данилка вначале с ревно-стью недолюбливал новичка, но потом привык и тоже полюбил его, потому что Генрих умел очень точно вести себя с каждым, так что вскоре и дворянину Фи-липпу Бартеневу, и его дворовому холопу Данилке, стоящим на неизмеримо далеких общественных уров-нях, он стал одинаково близким другом, умея в то же время соблюдать с каждым нужную дистанцию.

После нового поручения великого князя Филипп мысленно поздравил себя с правильным решением, потому что теперь, когда через неделю ему снова при-дется уехать, а затеяно столько дел, Бартеневке будет очень нужен человек, способный под руководством Настеньки выполнить все необходимые работы.

Вот почему, громко сказав всем; Представляю вам моего бывшего пленника, а ныне доброго друга: лив Генрих Второй!», Филипп негромко сказал Настеньке:

— Он будет твоей правой рукой и управляющим Бартеневкой, которая под его руководством скоро превратится в самое богатое, укрепленное и процве-тающее имение!

Настенька побледнела.

— Постой-постой… Что значит моей правой рукой? А твоей, что — нет? Я жду тебя полгода, я вся истоско-валась, меня тут без тебя снова похитили и чуть не убили, а ты… ты что?… ты опять собираешься меня покинуть?

— Ну что ты, любовь моя, — горячо зашептал Фи-липп. — Я здесь, я вернулся, я — с тобой и с нашими малютками! Я страшно по тебе соскучился!

И хрупкая Настенька, не успев расплакаться, утону-ла в объятиях своего великана-мужа…


…Конечно, нелегко трем мужчинам, почти полгода отсутствовавшим дома, сообщать своим женам, что че-рез неделю они снова отбывают на неизвестный срок, но степень трудности у каждого оказалась другой.


Легче всего было Картымазову, который всегда дер-жал семью в строгости.

С Настенькой он поздоровался еще в Медведевке, коротко сказав: «Молодец, хорошо выглядишь!», глянув на спящих младенцев-двойняшек, подкрутив ус, ух-мыльнулся: «Вижу нашу породу в меня пойдут!»— и, снова сев в седло, поехал в Картымазовку. Там его, как всегда, первыми встретили любимые псы, и он ло-бызался с ними до тех пор, пока вокруг не собрались домочадцы и слуги. Лишь тогда он снизошел до того, чтобы увидеть жену и сына.

— Ну здравствуй, Василиса! — сказал он так, будто расстался с ней вчера, и даже не обнял жену, потому что на людях он никогда этого не делал ввиду своего небольшого роста — Василиса Петровна была выше на полголовы.

Зато сына, который был выше его уже на целую го-лову, он взял за плечи:

Здорово, Петруша, — ишь, какой вымахал! Краса-вец ты у меня!

Потом повернулся к своим дворовым людям:

— Ну что же, народ, — поклон вам мой и благодар-ность за верную службу вижу, что дом и семья це-лы и на том спасибо! — он низко поклонился, а по-том, выпрямившись, строго оглядел собравшихся; А вы, собственно, чего тут столпились? Работы нет, что ли? Ну-ка все за дело! Быстро!

И, грозно щелкнув нагайкой, Картымазов быстро отвернулся, чтобы никто не заметил его подобревших глаз.

Потом сказал жене и сыну:

Живите дальше, как жили, потому что я сюда лишь на неделю — меня сам великий князь ждет с по-ручением!

И, отказавшись от услуг конюха, пошел самолично расседлывать коня.


…Медведев на людях трижды поцеловал Анницу в щечки, но зато позже, когда Картымазов уехал, Филипп со своим обозом направился следом за ним к броду, Са-фат деликатно отпросился погостить день-другой у Ле-ваша, купец Манин и его люди были расселены, и супру-ги наконец остались лишь со своими людьми. Василий подозвал Клима Неверова и негромко сказал ему:

— Все новости расскажут вам Алеша да Ивашко. Ты готовься к свадьбе сына, да не забывай поглядывать вокруг! Однако что бы ни случилось — справляйтесь сами — нас тут нет!

Он обнял Анницу за плечо. Нежно друг другу улы-баясь и о чем-то перешептываясь, они вошли в дом и вышли оттуда ровно через трое суток.


…Труднее всех пришлось Филиппу.

Настенька, прожившая всю жизнь тихо и скромно в семье небольшого достатка, никак не могла привык-нуть ко всему тому, что так неожиданно обрушилось на ее голову…

Ей очень трудно было понять, как на войне за такое короткое время можно настолько разбогатеть…

Разумеется, Филипп ни словом не обмолвился о мешках, наполненных перстнями, кольцами и окро-вавленными медальонами, которые ему после каждой битвы приносил десятник Олешка Бирюков, — он лишь сказал, что по милости великого князя ему пла-тили в войске очень высокое жалованье за его добле-стные подвиги.

На самом деле по пути домой он, по совету того же Бирюкова, заехал в Новгород, где при помощи купца Манина очень выгодно продал всю свою воинскую до-бычу или, точнее, выменял ее на чистые, ничем не за-пятнанные новгородские рубли и гривны, которых оказалось так много, что у Филиппа возникла мысль о серьезном укреплении и перестройке всего имения Бартеневка, в чем его горячо поддержал новый полудруг-полуслуга лив Генрих, пообещав взять на себя все


заботы как о самом строительстве, так и о дальней-шем ведении нового двора.

Попутно выяснилось, что раненый Ивашко уже по-правился, но Любаша, единственная и горячо люби-мая дочь вдовца Манина, настолько хорошо заботи-лась о юноше, что ему это очень понравилось и он захотел, чтобы она продолжала заботиться не только о нем, но и об их будущих детях всю дальнейшую жизнь. Любаша охотно согласилась, отец непременно хотел познакомиться с условиями, в которых будет жить его дочь, и вот они все двинулись на Угру, за-ехав по дороге в Москву, куда Филипп был пригашен прибыть шестого июля на прием к великому князю, где, к своей огромной радости, встретил Медведева, Картымазова и Сафата.

Наконец Настенька хоть и с трудом, но все же по-верила в огромное жалованье, которое платил ее мужу великий московский князь, однако ее пугало огромное количество новых, незнакомых людей, которые, не ус-пев приехать, начали повсюду расхаживать, что-то из-мерять, деловито советуясь о том, какие старые дома надо снести и какие новые построить.

Ее смущало, что Филипп купил огромное количест-во строительного материала, в том числе очень доро-гих больших железных гвоздей, скоб и не менее доро-гого камня, так, будто тут должна быть построена це-лая крепость, заплатив нанятым в Медыни и Боровске строителям все деньги вперед и почти ничего не оста-вив наличными на непредвиденные расходы.

Филипп только смеялся в ответ и обещал через па-ру месяцев привезти вдвое больше из поездки, в кото-рую он сейчас отправится, но о которой не может ей ничего рассказать, потому что это тайное государево дело.

В оправдание своего решения укрепить имение он приводил донесения о том, что хан Ахмат движет-ся в эти края и что, хотя, по всем сведениям, он при-дет с войском гораздо восточнее — на Оку, но не ис-ключено, что некоторые отряды доберутся и сюда,


вот почему московское имение, находящееся по ли-товскую сторону Угры, будет подвергаться большой опасности.

Настенька резонно возражала, что она и так не на-мерена оставаться тут с двумя грудными младенцами, а будет жить на той стороне, в более укрепленной Медведевке, и спрашивала, не лучше ли было истра-тить эти деньги на еще большее укрепление имения Василия и Анницы, где в случае опасности могли бы укрыться все три родственные семьи вместе со всеми своими людьми.

— Я, конечно, очень люблю Василия, — отвечал ей на это Филипп, — он мне друг и все такое, но, На-стенька, не забывай — ни он, ни его дом не смогли уберечь тебя от похищения татарами! Я не хочу, что-бы это повторилось! Я выстрою здесь такую крепость, какая Василию даже не снилась! И ты будешь в ней в полной безопасности!

— Даже не думай об этом! Я не останусь здесь одна без тебя!

— С тобой будет Генрих!

— К черту Генриха! Он мне чужой — я его не знаю! Я люблю тебя и хочу быть с тобой!

— Не выводи меня из себя, Настя! — повысил голос Филипп. — Я — воин и мужчина! Я должен выполнять свой долг перед государем! Это превыше всего! Меня нарочно из Ливонии вызвали, потому что там теперь князь Оболенский уже и без меня может справиться! А я понадобился самому государю! Ты это понимаешь? Он лично дал мне важнейшее задание державной важ-ности! Вот! А твое женское дело — сидеть дома, ждать меня и рожать побольше детей, ясно?!

Настенька вдруг заметила, что Филипп сильно пе-ременился за то время, пока они были в разлуке,— что-то новое, незнакомое и чужое появилось в нем.

Она горько заплакала, и тогда Филиппу стало стыдно.

Он приласкал и утешил ее, стал обнимать и цело-вать, а за окном вдруг запел необыкновенно приятным голосом красивую, не слыханную никогда в этих краях песню лив Генрих Второй, и Настенька постепенно успокоилась и, вздохнув в душе тяжко, сказала себе, что, наверно, такова уж ее судьба и надо научиться терпеливо нести этот крест.

Единственное, что ее радовало, — это невероятная любовь Филиппа к деткам. Казалось, он не мог рас-статься с ними ни на минуту, и Настенька даже испы-тала странный укол ревности — с ней он столько вре-мени не проводил.

Она попыталась утешить себя тем, что, если с ней что-нибудь случится, с таким хорошим и заботливым отцом дети не пропадут.

Но эта мысль ее почему-то не утешала…


…Купец Манин не имел ничего против жениха сво-ей Любаши, даже несмотря на то, что Ивашко был не то что беден, а просто нищ. Ивашко служил Медведеву, человеку, которому сам великий князь лично дает по-ручения, и это много значило, потому что Медведева он запомнил еще с позапрошлого года, когда тот пова-дился несколько раз провожать совсем еще юную Лю-башу, после того как заступился за нее у замерзшего колодца. Тогда Манин очень скептически смотрел на это дело и просто-напросто запер дочь в доме и не выпускал ее на улицу, пока этот московский забияка не перестал ходить под их дом. Он справедливо посчи-тал, что Медведев ей не пара, сразу заподозрив. в нем птицу куда более высокого полета, и был, конечно, как всегда, прав, а вот теперь все получилось очень даже хорошо.

Манину надоели эти постоянные московские наезды на Новгород, надоел вечный страх за дочь, за жизнь, за дом, за имущество, и когда он стал замечать, что между Ивашкой и Любашей завязывается нечто большее, чем простая симпатия раненого к заботливой сиделке, он не стал этому противиться, а, напротив, шагнул на-встречу неизбежному будущему и очень серьезно заду-мался о радикальной перемене жизни.


Когда Ивашко выздоровел и, смущаясь, пришел к нему с просьбой отдать ему дочь в жены, у Манина уже был готов целый план.

Ивашко, как он и предполагал, конечно же хотел увезти жену к себе на Угру в Медведевку, и Манин на это согласился, но при условии, что он тоже поедет с ними, осмотрится в округе — кто, где, чем и как там торгует — и потом переведет все свое дело в те края. Во-первых, он так любит дочь, что не мыслит жизни вдали от нее — ему хоть бы раз в месяц ее видеть и внучков понянчить, а во-вторых, раз Новгород стал ча-стью Московского княжества — ему все равно где жить, он даже предполагает, что с богатым новгородским опытом на новом месте купеческое дело его пойдет еще лучше.

Но он поставил Ивашку перед тяжелой проблемой.

Купец Манин, которому недавно исполнилось со-рок пять, не намеревался более жениться и иметь дру-гих детей, а потому хотел, чтобы впоследствии Иваш-ко стал прямым его наследником и продолжателем ку-печеского дела.

Для Ивашки это было совершенно неожиданным и странным предложением„потому что он свою буду-щую жизнь представлял себе совершенно иначе.

Купец Манин хорошо понимал это и потому не на-стаивал на принятии решения прямо сейчас, но на-стаивал только на одном — на согласии Ивашки, не оставляя своей службы у Медведева, пройти у Манина курс обучения купеческому делу, а уж потом, когда Ма-нин станет старым и захочет отойти от дел, Ивашко примет такое решение, какое ему подскажет совесть и жизнь.

Хитрый был этот купец Манин — он так и пред-ставлял себе сорокалетнего Ивашку с десятком детей и растолстевшей Любашей, уже вкусившего сладость домашнего очага и поставленного перед выбором - либо принять предложение тестя и зажить пусть не спокойной, но, по крайней мере, богатой и сытой купеческой жизнью, или продолжать мерзнуть в засадах и походах, уклоняться от стрел, сабель, и топоров, -а с возрастом это ведь становится все труднее… Вот тогда-то и посмотрим…

Но и юному Ивашке казалось, что он тоже хитер.

Очень уж желая заполучить в жены так очаровав-шую его с первого взгляда Любашу, он готов был со-глашаться на все ради нее, думая про себя о том, что до старости Манину еще далеко — лет двадцать как-нибудь пройдут, купеческому делу, конечно, тем вре-менем научиться можно ради тестя — отчего ж нет, -это ведь всегда в жизни может пригодиться, а вот ста-новится купчишкой до конца дней своих, меняя пре-красную, заманчивую, полную приключений жизнь рядом с Медведевым на скучное ведение книг, счетов, товаров, — ну уж нетушки — ни за что! Ладно, пусть старик пока что тешит себя надеждами, да и вообще двадцать лет еще прожить надо… Вот тогда-то и по-смотрим…

Тем временем все шло своим чередом и, таким об-разом, уже третья свадьба шумела и гуляла на берегах Угры.

Грубо сколоченные столы тянулись прямо по алле-ям меж березками на свежем воздухе, гостей было множество — жители Бартеневки, Картымазовки, Си-него Лога, да еще монахи тайком бегали из Преобра-женского монастыря, едва ли не все по очереди.

Весело было всем, кроме трех женщин, которые не могли забыть о предстоящей вскоре разлуке.

Ровно неделю спустя после приезда все снова со-брались в Медведевке, и после торжественной службы, проведенной отцом Мефодием, наступила минута рас-ставания.

Друзья прощались с женами и друг с другом, они разъезжались по разным сторонам света, и на этот раз не только Сафат, но и трое остальных отправлялись в одиночку, не беря с собой ни одного человека из слуг или дворовых.


Сафат отправился на юг.

Филипп поплыл на лодке по Угре на восток.

Картымазов двинулся на север — в Москву.

Медведев — на запад.


Стотысячное войско хана Ахмата находилось в трех-стах верстах и неумолимо приближалось.

До Великого Стояния на Угре оставалось три ме-сяца…


Глава четвертая

КАЖДОМУ — СВОЕ…


Тайнописью

От Симона Черного

16 июля 1480

Двор господаря Стефана

Бухарест

Княжество Валахия.

Елизару Быку

Рославль.

Дорогой друг!

С удовлетворением сообщаю тебе, что моя миссия здесь приходит к завершению. Принцесса Елена Во-лошская оправдала все мои лучшие ожидания. Она умна, красива и уже достаточно образованна, хотя, разумеется, необходима некоторая шлифовка.

Дальше с принцессой будут работать сестра Ма-рья и брат Неждан. Сестра Марья произвела на меня исключительно хорошее впечатление — она истин-ная дочь своего отца и, как мне кажется, глубоко предана нашему делу. Е уверен, что ее ждет великое будущее в наших рядах,

На днях мы проведем тайную церемонию вступлен-ия в братство принцессы Елены, которой будет присвоена степень сестры Первой заповеди, после че-го я смело могу оставить дальнейший ход здешних дел под наблюдением Марьи, поскольку она сестра Второй заповеди — стало быть, старшая (Неждан, как ты помнишь, тоже брат второй).


Я уже писал тебе о московском дьяке Федоре Кури-цыне, который довольно долго гостил при дворе гос-подаря Стефана в качестве посла великого москов-ского князя. Это весьма образованный и способный человек, любитель древних легенд и преданий. В меру моих скромных способностей я помог ему собрать кое-какие истории, которые он собирается вклю-чить в свою книгу об одном из самых жестоких лю-дей на свете — мунтьянском воеводе Дракуле.

Так вот, месяц назад Федор Курицын отбыл в Мо-скву, срочно отозванныйвеликим князем видимо в связи со слухами о скорой войне московитов с ханом Ахматом. Благодаря моим усилием — а мы с Федором весьма подружились здесь — он проведет в Кремле не-обходимую работу, для того чтобы описать в наи-лучшим свете принцессу Еленуи порекомендовать ее вниманию великого князя в качестве возможной не-весты для все ещенеженатого наследника московско-го престола Иванов Однако я опасаюсь, что в связи с предполагаемым татарским нашествием, о котором даже здесь много говорят, Ивану Васильевичу будет пока не до женитьбы сына. Тем не менее нашим лю-дям в Москве необходимо готовить почву к тому, чтобы этот брак в будущем состоялся.

Кстати, о Москве. Я только что получил донесе-ние брата Саввы, которое вновь напомнило мне об одной нашей старой неудаче.

Я начинаю думать, что в некоторых делах нас преследуете злой рок.

Вспомни, сколько усилий потратили мы еще 14 лет назад в поисках известного тебе весьма для нас секретного документа, и после долгих поисков пришли к выводу, что он должен быть укрыт среди

_________________________________________________________________


' Федор Васильевич Курицын (умер около )б02 г.), дьяк Великого кня-зяМосковского Ивана Васильевича, автор первого в историипроизведения о столь известном впоследствии персонаже. Это произве-дение — СКАЗАНИЕ О ДРАКУЛЕ ВОЕВОДЕ — известно споследней четвертиXIIвека и вошло во многие русские летописи.

Мунтьянский —так автор СКАЗАНИЯ именует Валашское княжество. Мунтения (горная стран) — область в Румынии, восточная часть Валахии.

___________________________________________________________________________________________

вещей покойной супруги Ивана княгини Марии Тверской. Потом нас отвлекли другие, более важные про-блемы, но я никогда не забирал об этом деле и очень надеялся, что теперь, когда в Кремле находятся сразу трое наших людей, мы, наконец, найдем способ не то-ропясь перебрать все вещи,оставшиесяот покойной великой княгини, и отыскать этот документ, содер-жащийстольценную для нас истину. И вдруг — на тебе! — приезжая иностранка из Венеции путает все на-ши планы и передает имущество Марьи своей нищей племяннице в качестве приданого! Надеюсь, эта пле-мянница не укатит со своим супругом в Италию -там нам до них не дотянуться. Прошу тебя подумать о том, как внедрить в окружение удалого князя Василия Верейского и его будущей жены нашего человека,чтобы впоследствии тщательно осмотреть весь сун-дук с вещами, оставшимися от покойной великой княгини.-гиниг

Очень жаль также, чтоСавве не удалось выяснить, что за тайные дела у княжна Софьи с Аристотелем. Меня насторожило упоминание о книгах.

Дело в том, что во время переезда принцессы Зои из Юрьева в Псков в октябре 1472 года (тогда она была еще невестой великого князя и направлялась в Москву к будущему супругу) я, оказавшись в тех мес-тахтах по делам нашего братства, своими глазами ви-дел это незабываемое шествие. Кроме папского лега-та и огромной свиты из греков, итальянцев и моско-витов, которые сопровождали греческую принцессу, позади основного обоза с личными вещами Зои двига-лась под сильной охраной целая вереница телег с оди-наковыми, тщательно упакованными сундуками. Те-лег было не менее семидесяти, на каждой по несколь-ку сундуков, и впоследствии я узнал, что тамнаходились книги, которыедостались Софье по на-следству через отца из самого Константинополя. Нам непременно следует выяснить, где они хранятся сейчас. Многие из них могут представлять не только для нашего братства, но идля всей нашей веры неиз-менимую ценность.


И в заключение о некоторых твоих сообщениях, относительно- которых ты спрашиваешь моего совета:

1. Наш хваленый Степан Полуехтов-Ярый оказал-ся на деле вовсе не таким уж ловкими как о нем твер-дили. Поэтому я буду против присвоения ему степени брата Первой заповеди, до тех пор пока он не про-явит себя как надлежит. Первое задание он прова-лил — мальчишка Селивановых остался жив! Ему уже пятнадцать лет, и он наверняка знает слишкоммного о наших делах

2. Трофим с Черного озера, который приютил маль-чишку, проявил недопустимую слабость, сохранив ему жизнь. Ты пишешь, будто он уверял, что сам Господь Единый и Вездесущий повелел ему это сделать. Он клянется, что воспитает приемыша в нашей вере и тот станет достойным членом братства. Но нельзя забывать о том, что парень наверняка знает, что именно искали по нашему поручению в непроходимых болотах Татьего леса его родители, когда были в ла-гере Антипа, делая вид, что ищут своих пропавших детей! Он не может этого не знать, поскольку него никогда не было младших братьев и сестер! Прошу тебя помнить, что это та тайна, которая извест-на только нам с тобой, и больше ни одна живая ду-ша не должна узнать о ней! Ведь именно обладание этой тайной, как ты помнишь, и было главной при-чиной устранения Селивановых, а вовсе не официаль-ная версия об их измене, секретах изготовления от-равленных колец и всего прочего, что мы с тобой для оправдания этой жестокой необходимости приду-мали/

Трофим — уважаемый и заслуженный член нашего братства. Очень не хотелось бы, чтобы у него, и так одинокого человека, появилась горечь разочарования в нашей вере!

Трофим не должен ничего знать, но и мы не мо-жем себе позволить,чтобы хоть один Селиванов ос-тался в живых.

Надо хорошенько обдумать эту проблему и найти ее решение.


До скорой встречи! Надеюсь отправиться к тебе в теплый и уютный Рославль сразу по завершении ини-циации принцессы Елены.

Во славу Господа Единого и Вездесущего

Симон Черный


…— Его величество король Казимир весьма озабочен состоянием дел в Московском княжестве, — задумчиво сказал маршалок дворный Великого княжества Литов-ского Иван Ходкевич, расхаживая вдоль огромного гол-ландского гобелена с охотничьими сценами, украшавшего стену зала для официальных приемов в его замке на Жверинасе в предместьях Вильно.

Князь Андрей Святополк-Мирский, стоя посреди за-лы со шляпой в согнутой правой руке и слегка опира-ясь на рукоять сабли левой, внимательно слушал.

— В окружении короля находится немало придвор-ных, — продолжал маршалок, — постоянно твердящих о том, что необходимо, воспользовавшись временным ослаблением Москвы, поддержать хана Ахмата войска-ми, как только он выйдет к Оке или Угре, да и среди магнатов, входящих в Верховную Раду Великого кня-жества, также есть много сторонников этой идеи. Од-нако король смотрит на события шире, рассматривая их в долгосрочной перспективе. Его величество пола-гает, что сторонники войны с Москвой недооценива-ют могущество противника и исторические последст-вия подобного шага. Разве вторжение татарских войск в наши южные украинские земли не является доста-точным предупреждением об опасности? А если тата-ры верного московского друга крымского хана Менг-ли-Гирея дойдут до самого Киева и — хуже того - двинутся вглубь, прямо сюда, — как мы тогда будем вести войну на два фронта — там поддерживая одного хана, а на своей земле сражаясь с другим? И нужно ли нам сейчас это, когда мы едва успели справиться с на-шим многовековым заклятым врагом — крестоносцами и нам необходима передышка! После твоего воз-вращения из Витебска, князь, я подробно доложил его величеству о настроениях и мыслях живущих там со своими детьми и придворными жен младших братьев великого московского князя Андрея Большого и Бори-са Волоцкого, не преминув передать их глубокую при-знательность королю за приют и заботу.

— Благодарю, господин маршалок, — склонил голо-ву Андрей, — княгини Углицкая и Волоцкая очень просили меня об этом. Выполняя ваше поручение, или, точнее, поручение его величества, я удостоверил-ся, что витебская городская управа сделала все воз-можное, чтобы достойно принять высоких особ вме-сте с их детьми и придворными.

— Да-да, я доложил обо всем королю. Княгини всем довольны и уверены в успехе дела своих супругов. Но одно дело — мнение жен, и совсем другое — их му-жей. Нам не ясны до конца истинные намерения Анд-рея и Бориса. Насколько они тверды в своем решении? Говорят ли правду, утверждая, что претендуют не на московский престол, а лишь на возвращение им своей доли завоеванного и наследственного имущества? Или все же лукавят и лишь ждут момента ослабления Ива-на, чтобы сесть на его место? Как они поступят, когда через несколько месяцев хан Ахмат со своим войском выйдет к московским рубежам? Помирятся со стар-шим братом и бросят свои войска ему на помощь? Или, напротив, воспользовавшись трудным положени-ем великого князя, приставят ему нож к горлу и даже, быть может, попытаются свергнуть? Его величество хочет как можно скорее получить точные и достовер-ные ответы на все эти вопросы. От этого будет зави-сеть формирование нашей восточной политики. И я уверен, что именно ты лучше всех справишься с этой задачей. Вот королевская грамота, по которой ты, как официальный гонец, уполномочен от имени его вели-чества отправиться в Великие Луки и передать князь-ям Андрею и Борису, что их жены и дети находятся в полной безопасности, а король гарантирует им самим убежище и достойную жизнь в Литве, если они потер-


пят поражение и подвергнутся преследованиям со стороны старшего брата. О неофициальной цели по-сещения мятежных князей я уже говорил. Она тебе по-нятна?

— Да, господин маршалок, конечно. Я готов вы-ехать сегодня же и постараюсь получить ответы на все интересующие его величество вопросы.

— И это правильное решение. Ступай с Богом! Ко-роль ждет твоих донесений!

Князь Андрей принял королевскую грамоту, пробе-жал ее глазами, свернул в трубку, спрятал в рукав, по-клонился и вышел.


…Июльская жара заставила умолкнуть птиц, душный ароматный воздух, наполненный жужжанием мух, пчел и шмелей, сменился наконец прохладой, когда Андрей въехал в тень старинных дубов, росших вдоль дороги - -той самой дороги, бегущей мимо красных кирпичных стен и высокой железной ограды женского монастыря, по которой он всякий раз возвращался в Вильно после встречи с маршалком.

Невольно всегда получалось так, что он проезжал это место, погруженный в глубокую задумчивость, по-тому что обычно возвращался от маршалка озабочен-ный каким-либо новым поручением, которое, покинув дворец, сразу начинал Обдумывать.

Иногда он слышал веселый, звонкий девичий смех из монастырского сада и уже знал, что здесь находит-ся пансион, где воспитываются будущие придворные дамы — девочки из богатых и знатных семей.

А иногда, проезжая мимо, он замечал одну, должно быть, особо мечтательную девочку, которая всегда стояла у запертой калитки и, ухватившись за прутья, печально смотрела на дорогу.

Всякий раз, видя эту девочку, дочь какого-нибудь князя или вельможи, князь Андрей вспоминал совсем другую ее одногодку — дочь однорукого лесного раз-бойника, с которым его причудливо свела судьба,


и сердце сжималось болью сочувствия при воспоми-нании об этом несчастном полудиком ребенке, выну-жденном жить в окружении преступников и убийц в глухих лесах и болотах. Помнится, он пытался ей по-мочь, учил читать и писать, рассказывал ей что-то об истории… Где-то она сейчас…

— Князь Андрей!

Звонкий, странно знакомый голос заставил его вздрогнуть и остановить коня.

Он медленно повернул голову и застыл в изумле-нии.

Девочка в белоснежном пышном и прозрачном платьице, с длинными волосами, украшенными цвета-ми, как маленькая невеста в подвенечном наряде, стояла у калитки, сжав ручками прутья решетки, и смотрела на него огромными голубыми глазами.

Князь Андрей, как зачарованный, не веря своим ушам и глазам, сошел с коня, уронил поводья, бес-шумно ступая в высоких ботфортах по густой зеле-ной траве, подошел к калитке, встал на одно колено, чтобы его лицо было напротив лица девочки, и про-шептал:

— Господи… Варежка… Ты ли это?

— Это я, князь, — улыбнулась Варежка самой счаст-ливой улыбкой в своей жизни. — А я видела тебя на этой дороге уже девять раз.

— И… давно ты здесь?

— Больше года… Да, сразу после того, как тебя из нашего лагеря увез Медведев, мы и переехали на ли-товскую сторону…

— Подожди, а как же… как ты оказалась… здесь?

— Ты все забыл, — печально сказала Варежка, — а я ведь говорила, что батюшка собирается отдать меня на учебу… Он выправил себе грамотку, будто приехал издалека богатый вельможа — пан Сурожский, вдовец, и устроил меня сюда, чтобы я выросла воспитан-ной и образованной… Раз в месяц приезжает Макс… но ты его не знаешь… Он вроде как мой старший брат…


нет, не взаправду, а так, понарошку… Привозит день-ги за мою учебу и передает гостинцы от батюшки… Батюшка сам два раза приезжал…

— Да… Это… замечательно, а… я видел тут иногда де-вочек, но они, как монашки, одеты в черное…

— Ах, ты об этом! расцвела Варежка, поправляя платье. — Недавно мне исполнилось двенадцать лет, и сегодня я прошла конфирмацию! Вот! Это большой праздник — была специальная служба в нашем косте-ле для меня и других, таких, как я, девочек… Так что я уже взрослая.

— Да… Ты совсем взрослая, я бы тебя не узнал…

— А ты меня и не узнавал, когда проезжал мимо, а я тебя узнавала всегда…

Варежка, не отрываясь, смотрела на него широко открытыми глазами, и Андрей вдруг смутился.

— А как ты… учишься? — спросил он.

— Хорошо. Мне очень помогли твои уроки… Там в лесу… Помнишь?

— Помню, — кивнул Андрей.

— Панна Варвара! Сурожская! — прозвучал издали женский скрипучий голос…

— Мне пора! — Варежка протянула ручку сквозь ре-шетку и прикоснулась к лицу Андрея. — Ты только до-ждись меня! Обязательно дождись!

Она резко повернулась и побежала, не оборачива-ясь, по песчаной дорожке.

Князь Андрей, оглядываясь, побрел к своему коню, сел в седло и со странно трепещущим сердцем в глу-бокой задумчивости продолжил свой путь.

Но сегодня, возвращаясь из дворца маршалка двой-ного, он впервые думал вовсе не о политике Великого Литовского княжества, не о московских делах и даже не о короле, который с нетерпением ждал его донесе-ний.

Он думал о том, почему вдруг так хорошо и сладко стало у него на душе и чего, собственно, он теперь должен обязательно дождаться…


…— Здесь! — сказал Антип Русинов и, сделав широкий жест культей руки, глубоко вдохнул. — Здоровый сосно-вый воздух! Прекрасно! Вокруг неприступные болота, а в центре лес! Озеро, в котором полно рыбы! Место глу-хое, ближайшее сельцо — Томаши — в пяти верстах, и то там пять домов, а все его жители скоро перебегут к нам. Дорогу через болота знаем только мы, благодаря вон на-шему новичку Нечаю Олехно! Молодец, Нечай, место хорошее!

— Благодарю, хозяин, поклонился крепкий моло-дой человек с длинными усами. — Да только чего мне! Я ж тут вырос, с детства охотился, каждую тропку в ок-руге знаю — нас тут никто не найдет!

Отряд из трех десятков вооруженных мужчин вер-хом и двенадцати женщин с детьми на пяти подводах остановился.

— Мы столько плутали, что я уже не соображаю, где находимся, — сказал принц» Максимилиан фон Кар-лофф, озираясь.

— Примерно посредине между Кобрином и Бере-стьем, — ответил Антип. Отсюда всего десять верст до основной дороги на Варшаву, по которой ежеднев-но шныряют набитые золотом повозки, кареты с бога-чами и купеческие караваны. Я думаю, мы здесь задер-жимся подольше и отлично поработаем!

— Ах, Ко-о-обрин! — воскликнул Макс. — Не тут ли живет та старушка с дочерью? Помнишь, Антип, они прошлой осенью везли огромный сундук золота, а ты не позволил мне освободить их от этой тяжести?!

— Не надо! Тебе помешал вовсе не я, а князь Оль-шанский, от которого ты позорно сбежал!

— Еще бы! Ты же не разрешил брать оружие, а тут смотрю — средь бела дня, откуда ни возьмись, вылета-ет целый отряд вооруженных до зубов рыцарей в ла-тах — прямо будто привидения какие…

— Ну что же, теперь ты рядом с заветным сундуком, и если разработаешь хороший план, то, может, мы и рискнем ради половины приданого княжны Анны за-


хватить сам стольный город княжества Кобрин, поче-му бы и нет!

— Непременно разработаю! И вот идея первая- может, мнепросто-напросто надо всего лишь же-ниться на красотке-княжне и дело с концом. А что - -чемя для нее не пара — сын самого короля Карла! Вот бы гульнули на свадьбе!

— Боюсь, что ты слегка опоздал, — улыбнулся Ан-тип, ловко расседлывая коня одной рукой. — Я слы-шал, что у нее уже есть жених. И это не кто другой, как наш старый знакомый князь Федор Бельский.

— А-а-а, помню, мы отлично порезвились в замке его братца Семена, а заодно выручили твоего старого. приятеля… как же его… такая лесная фамилия…

— Медведев, — сказал Антип.

— Да-да, верно! Славный парень.

— Да. Очень славный, — улыбнулся Антип. — Он в одиночку перебил на Угре половину моего отряда!— И скомандовал: — Будем располагаться здесь основа-тельно! Возможно, до следующей весны. А потому ко-пайте теплые землянки, стройте вышки и начинайте рубить оборонные просеки!

Антип вдруг вспомнил старый лагерь на Угре и Медведева, так легко проникшего через все эти непри-ступные просеки…

Да-а, жалко, что Василий служит не тому, кому надо… Вот был бы теперь с нами. Так нет же… Си-дит там, небось, на своей Угре и татар ждет… Ох и тяжко ему придется…

Антип надел на культю руки специальный нарукав-ник,открыл клетку, вынул оттуда охотничьего сокола, снял с головы колпачок, и сокол взмыл высоко вверх, в бесконечную высь голубого неба.

Антип, задрав голову, наблюдал за соколом, а сокол, поднимаясь все выше и выше, наблюдал за окрестно-стями.

Зорким соколиным оком он разглядел вдали дорогу и одинокого всадника на ней.

Антип смотрел на сокола.


Сокол смотрел на Медведева.

Медведев смотрел вперед.

Час назад он выехал из Кобрина, где не застал кня-зя Федора.

Как сказала Медведеву по большому секрету невес-та князя, Федор отправился в ее загородный дом, на-ходящийся в принадлежащем ей сельце Жабинка на берегу реки Мухавец. «…Это в двадцати верстах отсю-да, как раз на полпути между Кобрином и Берестьем, направо от варшавской дороги, — сказала, обольсти-тельно улыбаясь, очаровательная княжна Анна. Там у нас очень красиво, и после свадьбы мы непременно будем жить в этом доме, а потому Феденька захотел показать его своим любимым братьям князьям Ивану Ольшанскому и Михаилу Олельковичу, которые вчера к нему приехали».

Теперь Медведев торопился в Жабинку и как раз сворачивал с варшавской дороги, но только в другую сторону — прямо противоположную болотам, где ре-шил обосноваться Антип, который только что вспом-нил о нем.

Хотя Медведев и Антип не видели друг друга, сокол видел обоих, однако люди его совершенно не интере-совали.

Сокол был занят своим делом.

Сокол высматривал добычу.

Каждому — свое…


Глава пятая

ЗАГОРОДНЫЙ ДОМ КНЯЖНЫ КОБРИНСКОЙ


…И снова, как год назад, ноги в мягких, расшитых узорами сапогах увязали в при-брежном песке, большое и красное солнце нетороп-ливо выплывало из-за реки в утреннем мареве, так же, как тогда, над водой, громко крича, носились чайки, и князь Федор Бельский снова сидел у воды, глубоко задумавшись.

Только сидел он теперь не на валуне, а на сухой ко-ряге, и не быстрые воды узкой, змеистой Ипути мча-лись мимо, чтобы, смешавшись чуть ниже с водами Сожа, влиться затем в Днепр и устремиться на юг к большому и теплому Черному морю, а величаво и плавно текли у его ног воды гораздо более широкого Мухавца, который уже совсем скоро, недалеко отсю-да — в Берестье — сольется с Бугом и устремится дальше и дальше, чтобы, соединившись с водами Вис-лы, впасть в иное, тоже большое, но холодное Балтий-ское море в прямо противоположной стороне.

…Не так ли и моя судьба текла вчера в одну сторону, а нынче повернула совсем в другую… причиной ли тому нападение каких-то разбойников, сломанная коляска и в результате — моя встреча с Анной? Или причина во мне самом и в моем вечном страшным одиночестве? А может, и вовсе нет никакой причи-ны — а лишь все мы исполняем.предначертанную за-ранее волю Всевышнего?


Да, многое изменилось, и не мрачноватый, посерев-ший от времени деревянный охотничий терем, зате-рянный где-то в глубинке Великого Литовского кня-жества, находился теперь за спиной князя Федора, а белоснежный, каменный и весь разукрашенный цвета-ми большой загородный дом его невесты, княжны Кобринской, расположенный под ее сельцом Жабин-кой, на полпути до Берестья, откуда совсем уже неда-леко до границы с Польским королевством, и потому дом отражает и в своей архитектуре, и в убранстве другой, уже европейский стиль, другую моду, другой вкус…

Впрочем, одна немаловажная деталь остается со-вершенно неизменной в обоих пейзажах.

И там и тут берег, реку и дом окружает густой вы-сокий лес…

В утренней тишине раздался глухой стук копыт по траве, и из-за дома, оттуда, где находились конюшни, неторопливо выехал на своем Малыше Медведев в од-ной белой кружевной сорочке и обтянутых кожаных штанах и направился к берегу.

Федор обратил внимание на то, что теперь Медве-дев, находясь на землях Великого Литовского княже-ства, всегда одевался так, как здесь принято, и если он еще немного поработает над своим выговором (и так уже многому научился по сравнению с первыми при-ездами в прошлом году!), вовсе никто не признает в нем московита…

Медведев приехал вчера с очередным письмом ве-ликого московского князя, и это письмо испортило Федору Бельскому все настроение.

…Он снова зовет всех нас отложиться со своими землями от Литвы и примкнуть к Москве, обещая тут же пожаловать каждого его же имениями, что-бы никто ничего не потерял да еще добавить москов-ских половину того… Торопит… Видно, Ахмата боят-ся и хочет короля остановить, чтоб тот хану не по-мог… Конечно, еще бы/ Перейди мы сейчас — тут в Литве такое поднимется, — какая уж там помощь


чужим — свою державу спасать надо будет; ведь на-верняка, увидев наш отход, сразу же и другие право-славные вельможи взбунтуются, придется ослаблять нажим римской церкви, идти на уступки православ-ным… Ах, если бы не Анна и не намеченная на осень свадьба… Но я не могу без нее… Не могу/ Значит, при-дется великому князю подождать, пока мы тут свои дела как-то устроим да с королем по-братски, то-ржественному побеседуем за свадебной чаркой… А ну, глядишь, вдруг ещевсе и образуется…


Медведев спустился с высокого берега к воде, про-ехал по самому краю, высматривая место поглубже, по-том взобрался обратно, отъехал шагов на двадцать и со, всего разгону прыгнул вместе с конем с обрыва как можно дальше, точь-в-точь как он это делал каждый день у себя на Угре, когда бывал дома.

Князь Федор Бельский, близоруко щурясь, смотрел, как Василий, хохоча и фыркая, отвечая веселому ржа-нию Малыша, бултыхался и дурачился, играя с конем, относимый мощным течением все дальше и дальше, и с завистью думал о том, что он тоже может так же ра-зогнаться и так же прыгнуть и даже так же легко пла-вать, но он уже никогда, никогда, никогда не сможет так весело, беззаботно и непринужденно смеяться, с той далекой поры, когда погибла, умирая на его руках, маленькая рыжая лошадка по имени Кася…


…Видел Медведева через окно своей огромной (са-мой лучшей в доме спальни и князь Михаил Олелько-вич, только что поднявшийся с постели и мучимый, как обычно, по утрам сухостью во рту и неутолимой жаж-дой, в силу чего зрелище купания не вызвало его особо-го интереса. Он лишь отметил про себя, что, когда встретился вчера в коридоре с этим нынешним купаль-щиком — каким-то очередным странным гостем брат-ца Федора, ему вдруг смутно показалось, что он его уже где-то когда-то видел, при этом перед внутренним взо-ром его памяти краткой вспышкой промелькнула картинка пустынной Стародубской дороги, но он тут же отогнал от себя это тревожное и неприятное воспоми-нание, связавшееся неизвестно отчего со странной и таинственной гибелью его пятерых людей, почему-то посланных им спьяну за какими-то дурацкими кружева-ми в город Гомель…

Олелькович шумно вздохнул и огляделся в поисках какого-нибудь лекарства от утренней болезни, назы-ваемой здешним народом «кац», но в спальне ничего такого не было.

Не желая привлекать к себе излишнего внимания в столь ранний час, Олелькович босиком, на цыпочках, осторожно вышел в коридор и, тихонько приоткрыв дверь, заглянул в ближайшую комнату. Это оказалась библиотека, уставленная вдоль стен полками с книга-ми, но посредине стоял большой стол, на нем — тол-стая раскрытая книга и рядом — какая удача! — кубок и она! — он сразу узнал ее — пузатая большая бутыль зеленого стекла — точно из такой же наливал ему вче-ра Федор очень приличный, хорошо настоявшийся мед.

Олелькович присел, взял нетвердой рукой тяжелую бутыль, налил полный кубок меда и, залпом выпив, по-сидел немного с закрытыми глазами. Сразу полегчало. Он открыл глаза, уже твердой рукой наполнил кубок вторично, теперь неторопливо, с наслаждением отпил глоток.

И тут его взгляд упал на раскрытую книгу.

Он машинально прочел первые строки и очень за-интересовался.

Это была копия какого-то старинного дарственно-го документа, подписанного Ягайло (между прочим, его двоюродным дедом) еще в бытность его великим князем литовским, но Олельковича, впрочем, совер-шенно не интересовало содержание документа — ко-му, что и за что дарил великий князь — его умилила сама возвышенная и красивая форма пожалования:


«Мы, Ягайло, Божьей милостью великий князь литов-ский, и жмудский, и русский, и…», ну и так далее… Олелькович вдруг представил себя в короне, со ски-петром и державой в руках, произносящим торжест-венно: «Мы, Михайло, Божьей милостью великий князь…»

Выпив еще глоток, Олелькович прикрыл глаза и по-вторил про себя текст пожалования, как вдруг запнул-ся и обнаружил, что забыл, чего он великий князь сна-чала, а чего — потом, просто очередность перепу-тал…

…Э нет, так не годится/Хорошенькое дело, вели-кий князь во время пожалования и вдруг запинается или путается… Эдак и засмеять могут… Надо будет все это как следует выучить…

Олелькович допил кубок до дна, не долго думая, ре-шительно вырвал страницу, не забыв открыть книгу в другом месте, и, сунув скомканный твердый лист за пазуху, выглянул за дверь.

Обнаружив, что в коридоре еще пусто, он прихва-тил бутылку с кубком и быстро вернулся в спальню…


В проеме стоял маленький сгорбленный старец-«вещий Иона», как с любовью называл его князь.

— Что случилось, Иона? Отчего ты встал так рано? Иона присел на лавку.

— Он снова здесь. Я чувствую это.

— Кто?

— Тот, кто приехал вчера в полдень. Тот, кто был в тереме на Ипути. И потом в замке Горваль… Я сразу почуял его. А сейчас он где-то там… — Иона указал на окно.

Мурашки пробежали по коже князя Ольшанского.

— Медведев? — почему-то шепотом спросил он.

— Я не знаю его имени, — ответил Иона, я только знаю, что и моя судьба, и твоя будут связаны с ним…

— Как?

— Ты его не послушаешь и сделаешь роковую ошибку, а я отдам ему все самое дорогое, что у меня есть…

— Иона, я знаю, что у тебя дар видеть грядущее, только умоляю тебя, не говори загадками… Скажи пря-мо, в чем я должен его послушаться? Что ты ему от-дашь — у тебя ведь ничего, ну просто ничегошечки нет?

— Я не знаю… Ты, Иван, приведи его ко мне… Я хочу к нему прикоснуться…

— Ладно, постараюсь. Тем более он каждый раз благодарит меня при встрече, что я его когда-то выру-чил, позвав к нему отца Леонтия, и утверждает, что он мой должник. Вот и вчера тоже сказал снова…

— И скоро, уже совсем скоро, он захочет тебя от-благодарить, но ты не примешь его услуги…

Ольшанский долго смотрел на Иону, потом вздох-нул:

— Иона, иди к себе и помолись за мою грешную ду-шу, ладно. Я приведу к тебе Медведева, как только бу-дет случай. А пока позволь мне укрепить мою левую руку. Я хочу добиться того, чтобы двуручным мечом левой рукой я мог бы одним ударом снести голову…


Он отвернулся, набрал полные легкие воздуха и взмахнул мечом.

Огромный меч рассек воздух с глухим и зловещим порохом.

Иона перекрестился и вышел.

Он шел по коридору, глубоко задумавшись.

Что же мне напоминает этот свистящий шорох? Нечто такое я сделал… И видел… Нет, не в реальности… Ага… Вот! Вспомнил… Это было видение… дав-ным-давно… Да-да, точно так же свистнула секира палача, когда отрубала руку Антипу… Я встречался с ним один-единственный раз, когда он был еще ма-леньким мальчиком, но когда, много лет спустя, мне сказали, что теперь он без руки, а я ответил, что видел, как ее отсекали…


…И еще один человек в доме хоть и не видел Медве-дева, но как раз в это самое время выводил его имя пе-ром на бумаге, хотя и в зашифрованном виде, потому что писал тайнописью.

В отличие от тех обитателей дома, которые уже встали, отец Леонтий еще не ложился.

Он всю ночь работал над переводом с латинского языка одного важного документа, изданного в Риме для внутреннего употребления служителей латинской церкви,и очень торопился, поскольку этот документ содержал весьма любопытные сведения, касающиеся методов борьбы со всевозможными еретиками, а все-ми этими вопросами крестник и тайный патрон отца Леонтия, Иосиф, игумен Волоцкий, весьма интересо-вался.

Торопился старый священник потому, что сегодня утром один из слуг князя Федора отправлялся в замок Горваль с каким-то княжеским поручением и отец Ле-онтий хотел успеть к его отъезду, чтобы вручить ему попутно и это письмо, якобы для своего помощника-дьячка, который остался в замке. Кроме обыкновен-ных торговых счетов, написанных обычным языком,


плотная кожаная сумка для перевозки ценных бумаг содержала только что законченную обширную руко-пись перевода латинского церковного документа, а также написанное тайнописью короткое письмо, в ко-тором-то и упоминалась фамилия Медведева.

С тех пор как однажды Медведев, находясь под стражей князя Федора, попросил отца Леонтия пере-дать Иосифу какие-то странные слова, похожие на шифр, священник аккуратно сообщал игумену Волоц-кому о каждой встрече Медведева с князем Федором, полагая, что Иосифа это может интересовать, и судя по ответным благодарностям игумена, поступал пра-вильно. Вот и сейчас он написал о том, что Медведев прибыл вчера и, должно быть, не случайно здесь же собрались одновременно братья князя Федора, что оз-начает только одно — они снова взялись за старое. И хотя дело их, возможно, и правое и доброе, но, как истинный христианин, он, отец Леонтий, противник всякой лжи и тайных сговоров, которые чреваты дур-ными и порой непоправимыми последствиями, кото-рых он и опасается.

Старый духовник семьи Бельских, немало повидав-ший на своем веку, каждый раз не упускал случая на-помнить своему крестнику о необходимости руково-дствоваться евангельскими заповедями Господа наше-го Иисуса Христа во всех светских делах, с чем Иосиф неизменно вежливо соглашался, но видно было, что его гораздо больше интересуют факты, сообщаемые отцом Леонтием, а не его моральные и этические воз-зрения.

Отец Леонтий облегченно вздохнул, запечатал письма, аккуратно уложил в сумку и, прежде чем лечь и немного отдохнуть перед заутреней, отправился ра-зыскивать гонца князя, который, должно быть, уже го-товился в путь.

Отец Леонтий прикинул в уме, что гонец доедет до Горваля дня за три, дьячок немедля передаст сумку ко-му надо, и вскоре она будет в Гомеле, оттуда ее доста-вят в монастырь Преображения на Угре, сразу же за

рубежом Великого Московского княжества (поблизо-сти от того места, где они в прошлом году весной встречались с Иосифом в каком-то заброшенном, со-жженном дворе — вспомнил вдруг Леонтий), а там уж напрямик до самого Волоколамска…

Не пройдет и месяца, как Иосиф получит посла-ние…

Хотя месяц — это, конечно, большой срок..

Многое может случиться за это время…


Глава шестая

ПРИЕМНЫЙ СЫН БРАТА ТРОФИМА


Тайнопись Y

От Елизара Быка

26 июля 1480

Рославль

Никифору Любичу



Дорогой брат!


Преемник поручил мне передать тебе его просьбу - заметь, не приказ, а просьбу, — которая заключается в следующем: пожалуйста, внимательно присмотрись к жизни твоего доброго друга нашего брата Трофима с черного озера. Ты знаешь что Трофим недавно взял на воспитание мальчика, сына неких Ефима и Ульяны Селивановых утонувших зимой во время переправы че-рез, реку Мухавец.

Преемник хочет, чтобы ты очень осторожно, да-бы не обидеть всеми нами уважаемого и заслуженно-го брата Трофима выяснил, насколько он привязан к своему приемному сыну и как складываются их отно-шения.

Дело в том, что мальчику скоро шестнадцать и ему давно пора серьезно учиться. Возлагая на него в будущем большие надежды, Преемник думает, чего было бы очень хорошо отправитьего для изучения


медицины к доктору Корнелиусу Моркусу. Однако нам всем известно, что доктор Корнелиус запрещает сво-им ученикам всякое общение с внешним миром на всем протяжении учебы, которая может продлиться несколько лет. В связи с этим Преемник просит тебя осторожно расспросить брата Трофима о степени его привязанности к мальчику, о том, как он смот-рит на проблему его обучения, а также сможет ли он спокойно перенести длительную разлуку со своим приемным сыном.

Прошу тебя провести такую беседу и немедленно сообщить мне о своих наблюдениях и выводах из нее.

Во славу Господа Единого и Вездесущего! .

Елизар Бык


…Ерема Селиванов, которому на днях исполнилось шестнадцать лет, испытывал смешанные и противоре-чивые чувства к своему спасителю и приемному отцу — Трофиму с Черного озера.

С одной стороны, он видел искреннюю любовь и заботу Трофима, его желание во всем угодить прием-ному сыну, с другой стороны, Ерема жил, как узник в темнице, из которой невозможно убежать.

Дело в том, что дом Трофима с Черного озера на-ходился на острове, довольно большом и заросшем по берегам густым лесом, так что со стороны ни дома, ни большого сада, ни огорода, ни даже дыма из трубы нельзя было разглядеть. Конечно, если бы этот остров находился посреди воды, Ерема, который плавал как рыба, давно уплыл бы. Но остров стоял не на реке, а на огромном болоте, которое когда-то называлось Черным озером, а потом постепенно заросло, скры-лось под густой обманчивой зеленью водорослей и превратилось в непроходимую трясину.

Только Трофим знал одну-единственную тайную тропу, по которой можно было, перепрыгивая с кочки на кочку, выбраться с острова и потом так же вернуть-ся на него. Но достаточно было ступить не на ту кочку, как трясина засасывала и проглатывала свою жерт-ву моментально — за несколько минут.

Дом у Трофима был небольшой, но богатый и уют-ный — в нем было все необходимое для жизни, вклю-чая библиотеку, которую в те времена можно было увидеть только в замках богатых вельмож или в стенах монастырей.

Однако и Трофим не был простым охотником, сле-допытом и боброловом, за которого себя выдавал.

В далеком прошлом он переписывал исторические хроники и летописи в одном из литовских православ-ных монастырей, который затем был закрыт в резуль-тате борьбы за уменьшение влияния греческой церкви. на литовских землях, где верх все больше брало като-личество. Именно это и толкнуло Трофима в объятия новой тайной веры, которую он со временем принял, полюбил и которой отдавал все свои силы и способности, добившись высокого ранга в иерархии тайного братства. И поселился он здесь, недалеко от Никифора Любича, тоже по приказанию братства.

Никифор был образованным, умным и высоко це-нимым членом братства. Он обладал дивным даром разрабатывать сложные, многоходовые интриги и операции, которые приводили к решению порой са-мых невероятных для выполнения задач, как, напри-мер, прошлогоднее перемещение князей братьев Бель-ских, блестяще продуманное и организованное Ники-фором.

Но Никифор был неподвижным калекой, способ-ным передвигаться лишь по дому, да и то с трудом.

Трофим, охотник и следопыт, глубоко засекречен-ный член братства, являлся специалистом по выслежи-ванию указанных ему людей и наблюдению за ними. Его услуги требовались не часто, но в очень важных случаях, каким, например, была задача по организа-ции исчезновения из этого мира семьи Селивановых, которую явно и официально исполнял Степан, а Тро-фим втайне от него контролировал исполнение.


В промежутках между такими операциями Трофим был свободен, и Рада братства решила поселить его рядом с Никифором, чтобы он всегда мог стать нога-ми, руками, а если надо, то и мечом лишенного под-вижности брата по вере.

За много лет совместной работы они очень подру-жились и полюбили друг друга, проводя долгие, сво-бодные от дел братства дни и ночи за неторопливыми беседами о Боге, жизни и душе человеческой.

Все жители Горваля знали, что у Никифора в доме в специальной загородке, имитирующей маленькую речную заводь, живет пара ручных бобров, но никому никогда не припало бы в голову, что это не просто прихоть королевского бобровника.

Дело в том, что преодолеть путь через болото дли-ной в полверсты мог только один Трофим, причем он умышленно позаботился о том, чтобы уничтожить все другие возможные пути на остров, где стоял его дом, и никто иной проникнуть туда не мог до тех да-леких времен, пока болото не высохнет. Но необхо-дима была связь — Трофим мог вдруг срочно понадо-биться Никифору, а сообщить ему об этом не мог да-же верный пес Князь, который когда-то столь ловко доставлял послания Саввы из ямы с золой. При по-пытке Трофима научить Князя дороге, ведущей по кочкам через топь к его дому, пес, едва не утонув в болоте, вернулся домой и больше ни за что не желал идти в ту сторону.

Вот тогда-то богатый на необычные выдумки Ники-фор изобрел уникальную и единственную в мире боб-ровую почту.

Бобры, выросшие и воспитанные в таком же ис-кусственном озерце возле дома Трофима, а потом доставленные к Любичу и живущие в его озерце, как только их выпускали на свободу, немедленно устрем-лялись в свой подлинный дом, при этом они не пры-гали с кочки на кочку, а спокойно переплывали все опасные места но мелкой воде, покрывающей смертельные топи, и через пару часов оказывались в доме Трофима.

Теперь, если Трофим был нужен Никифору, Ники-фор просто отпускал бобра из загородки с искусст-венным прудом, Н тот сразу же устремлялся домой.

Трофим, увидев гостя, немедленно шел к Никифо-ру. Но бобру он позволял побыть несколько дней до-ма, чтобы тот привык побольше, а потом, когда при-бегал второй бобер, относил первого снова к Ники-фору.

И вот когда сегодня Ерема увидел бобра, он сразу понял, что Трофим вскоре уйдет к своему другу в Гор-вале и вернется не скоро, быть может, даже завтра.

И тут он с замиранием сердца осознал, что это и есть тот самый долгожданный случай. Трофима не бу-дет, по крайней мере, до вечера. За это время можно уйти далеко. Если он не сделает этого сейчас, то уже не сделает никогда.

Ерема начал быстро и решительно действовать по давно разработанному в мельчайших подробностях плану и, пока Трофим переодевался, готовясь в путь„ успешно привел в исполнение первую, очень важную часть своего плана.

Трофим вышел из дому и стал натягивать стоящие на крыльце высокие сапоги, в которых он всегда пере-ходил трясину, мягко перепрыгивая с кочки на кочку, иногда так ловко, что сапоги даже оставались сухими, а трава на кочке непримятой.

Ерема сидел на бревне и гладил своего любимого котенка Тимошу, который громко мурлыкал, лежа на его коленях,

— Вот что, сынок, — сказал Трофим, — мне надо отлучиться; а ты, стало быть, как всегда, сиди в доме, да не выглядывай, пока не подам знак.

— Да, конечно, а можно я потом погуляю вокруг дома?

— Можешь, но не подходи к болоту!

— Ладно, не буду, а ты мне принесешь гостинец?


— Обязательно, — улыбнулся Трофим и потрепал Ерему по голове.

— А когда? Завтра?

— Не знаю, постараюсь вернуться еще сегодня к ве-черу!

— Возвращайся скорее! — сказал Ерема и направил-ся в дом, не выпуская из рук котенка.

Там он сел на лавку и, продолжая гладить котенка, закрыл глаза в ожидании сигнала.

Ерема многому научился за те полгода, что провел здесь.

Например, безукоризненному послушанию.

В самом начале он нарушил приказ Трофима не смотреть даже в ту сторону, где он переходит болото. Мальчик вылез из окна дома и попытался выследить названого отца, чтобы хотя бы краем глаза увидеть, где и как он переходит трясину.

Но Трофим уже ждал его.

Он строго пожурил Ерему за обман и отправил до-мой.

В следующий раз, когда мальчик снова попытался подсмотреть, Трофим запер его в погреб и продержал там без еды в темноте три дня.

Ерема стал осторожнее и теперь опасался выходить из дому не только до сигнала Трофима, имитирующе-го крик болотной выпи, но даже некоторое время поз-же, потому что однажды Трофим подал издали сигнал, а потом вернулся, чтобы посмотреть, не пошел ли мальчик по его следам.

Единственное, что за это время Ереме удалось,— это заметить то место, где Трофим начинал свой путь через трясину, и первую кочку, на которую он ступал. Но впереди таких кочек были сотни, и на какие мож-но ступать а какие смертельны, никто, кроме Трофи-ма, не знал.

Во время длительных отсутствий Трофима Ерема внимательно осмотрел все вокруг и понял, что пере-браться через смертельное болото, не зная этих кочек, совершенно невозможно.


Но Ерема твердо решил, что здесь он не останется.

Это решение было следствием долгих размышле-ний о своей прежней жизни и о жизни его родите-лей.

Он хорошо помнил, как все началось.

Селивановы жили в Боровске, Ефим неплохо зара-батывал, выполняя разные ювелирные работы, но од-нажды случилась беда — их ограбили ночью злые лю-ди, украв все золото и серебро, которое клиенты ос-тавили мастеру для выполнения заказов. Ефим был в отчаянии — он никогда не смог бы рассчитаться с клиентами, но некий человек пришел ему на помощь и дал нужный для выполнения всех заказов металл. Ереме было тогда семь лет, но он хорошо помнил, что с этого времени жизнь семьи переменилась. Она стала наполняться все новыми тайнами, в нее вошли страх и чувство постоянной опасности. Семья стала часто менять место жительства, а отец должен был научиться нескольким другим ремеслам. Правда, они стали жить гораздо лучше, богаче, но отвратительное чувство постоянной угрозы запомнилось Ереме с дет-ства.

А потом стало и совсем страшно,

Они перешли жить в лагерь лесных разбойников, но перед этим отец и мать посвятили единственного сына в свою тайну. Они сказали, что в церковь ходят и крестятся только для виду, а на самом деле служат какой-то новой, тайной вере, которая требует от них исполнения всяких нужных ей дел. Вот теперь они пойдут жить к разбойникам, потому что надо что-то найти в глухих болотах Татьего леса, а чтобы не вы-зывать подозрений, они скажут главарю разбойников и всем остальным, будто ищут своих детей, которые якобы заблудились и пропали в тех болотах. Ерема должен был запомнить на случай расспросов имена и внешний вид брата и сестры, которых у него никогда не было.

Там они прожили несколько лет, и отец, забросив свое ювелирное дело и даже скрывая свое искусство


от Антипа, занимался слесарными работами. Посте-пенно Селивановы и сами превратились в разбойни-ков, но, как понял Ерема, отец и мать не нашли того, что искали. Они постоянно получали какие-то прика-зы от кого-то, потому что оставались в лагере Антипа до тех пор, пока не появился Медведев, а потом им было велено перейти к нему.

И вот тут-то, первый раз за всю свою сознательную жизнь, Ерема почувствовал себя счастливым: Там, в Бе-резках, несмотря на отсутствие самого хозяина, жить было почему-то совсем не страшно и пропало то внутреннее напряжение, которое постоянно омрачало душу.

Самого Медведева Ерема видел лишь несколько дней — он очень понравился мальчику, и тот с нетер-пением ожидал возвращения хозяина», уехавшего на поиски похищенной девушки. И хотя Ерема так нико-гда больше и не увидел Василия, у него в душе сохра-нилась к нему огромная привязанность — возможно, потому, что ни до этого, ни после он не встречал та-ких, как ему казалось, смелых, ловких и одновременно справедливых и добрых людей…

Родители не посвящали мальчика в свои дела, но он был сообразительным и сразу понял, что седой ни-щий, пришедший однажды в Медведевку, пришел к его родителям и, очевидно, привез им какое-то указание, потому что они начали долго шептаться по ночам и собираться в дорогу.

На следующий день мать приготовила компот с сонным зельем, и только в последнюю минуту Ерема узнал, что собираются сделать родители.

Уже тогда он хотел воспротивиться им, не подчи-ниться и остаться здесь, где ему было так хорошо, но все случилось очень быстро, неожиданно, и он не ус-пел опомниться.

Селивановы спасли Степана из медведевского плена.


Того самого Степана, который через год так беспо-щадно и жестоко убил их, и его, Ерему, тоже утопил бы, да он выплыл, а потом Трофим его спас.

Однако вскоре оказалось, что Трофим тоже при-надлежит к той же самой тайной вере, которая поче-му-то постоянно требует чего-то от служащих ей лю-дей. Если бы не это, Ерема, возможно, и привязался бы к Трофиму, который — он видел это — действительно полюбил его, но тошнотворное чувство страха не да-вало мальчику жить. Он каким-то внутренним звери-ным инстинктом ощущал, что здесь ему угрожает опасность, как она угрожает самому Трофиму, как уг-рожала его родителям, та самая опасность, которая от-ражалась на лицах и сквозила во взглядах людей, ино-гда приходивших к отцу по делам этой веры…

И Ерема решил, что он любой ценой вырвется от-сюда, убежит подальше и уж наверняка никогда не бу-дет иметь ничего общего с этой верой, которая приве-ла к гибели его родителей.

Даже смерть казалась ему лучшим выходом.

Он долго думал, перебирая разнообразные вариан-ты, часто вспоминая, между прочим, Медведева, про-никшего ведь как-то в лагерь Антипа, в который НИКАК нельзя было проникнуть.

Он долго ничего не мог придумать, а потом его вдруг осенила идея, которой позавидовал бы даже сам Медведев.

Сначала она казалась совершенно фантастической и невыполнимой. Но он начал проводить эксперимен-ты и вскоре стал все больше и больше верить в то, что это можно осуществить.

И вот сегодня, наконец, представился долгождан-ный случай.

Дождавшись далекого крика болотной выпи, Ерема для верности еще с полчаса не выходил из дома, а по-том начал решительно действовать.

Несмотря на жару, он оделся потеплее, помня, что ночи бывают холодными, а дорога его ждет дальняя, и


взял узелок с заранее приготовленными сухарями и вяленым мясом. Он напялил на голову соломенную шляпу, которая очень не нравилась Трофиму и кото-рую он нарочно не снимал с головы последние два месяца. Он надел на котенка специально сшитый пояс, плотно обтягивающий туловище под передними лап-ками. К этому поясу была прикреплена обмотанная вокруг него прочная толстая длинная веревка.

Затем он сел за 'стол и нацарапал острым ножом на бересте записку Трофиму.

Забросив узелок за плечо и взяв в руки котенка, он вышел из дому и через десять минут стоял на краю трясины, через которую вел единственный путь в мир людей, среди которых не все, к счастью, служили тай-ной вере.

Ерема ступил на первую кочку, единственную, кото-рую знал, и размотал веревку, привязанную к поясу, надетому на котенка.

— Ну вот, Тимоша, выручай, — поцеловал он теп-лую мордашку, — теперь моя жизнь зависит от твоего носа… Давай, родной, — не подведи!

Ерема поднял котенка на веревке (как это он много раз делал, тренируясь с котенком последние два меся-ца — все то время, пока Трофима не было дома), рас-качал и перебросил на одну из трех кочек впереди.

Котенок оглянулся по сторонам и, растерянно гля-дя на Ерему, замяукал.

Ерема сдернул его с этой кочки и перебросил на

другую…

Трофим учил Ерему разным вещам, в том числе и тому, как находить лекарственные травы. Однажды он показал ему корень валерианы, сказав, что это верное лекарство от многих болезней, в том числе даже от падучей, а кроме того, это хорошее средство для сна.

Принеся домой корешок, Ерема с изумлением об-наружил странное поведение любимого котенка, кото-рый просто с ума сходил от запаха этого корня. Вот тогда-то и мелькнула в голове юноши дерзкая мысль.


Однако прошло еще несколько месяцев, прежде чем он все тщательно обдумал.

Он провел много времени, тренируясь с котенком Тимошей, и убедился, что животное сразу улавливает даже самый слабый запах корня валерианы.

И вот полчаса назад, пока Трофим переодевался в доме, Ерема взял его сапоги, стоящие, как всегда, на крыльце, и за углом дома натер подошвы заранее приготовленными свежими корешками валерианы, пред-варительно разрезав корешки вдоль, чтобы выделяли больше сока, и втирая этот сок глубоко в подошвы.

Теперь Ерема взмахнул веревкой и забросил Тимо-шу на другую кочку впереди.

Котенок немедленно завертелся на месте, приню-хиваясь и мурлыча.

Ерема перекрестился и ступил на эту кочку.

Здесь было твердо.

На третьей твердой кочке он взял котенка на руки и сказал ему:

— Потерпи, милый, но так нужно.

Он резко вырвал из загривка котенка клок шерсти, сломал пругик и закрепил на нем этот клочок

Потом бросил прутик на соседнюю — смертель-ную — кочку, где не было следов валерианы и где не ступала нога Трофима.

Другим сломанным прутиком он разгреб в стороны грязь и ряску, плавающую на поверхности черной во-ды между кочками, и в самый центр очищенного водя-ного круга швырнул свою соломенную шляпу, кото-рую так хорошо помнил Трофим.

Шляпа долго не утонет и будет найдена посреди большой промоины, в которую вполне могло засосать тело, а веточка с клочком шерсти будет подтверждать, что котенка встретила участь его хозяина…

План не подвел.

Через два часа Ерема перешел болото, замел все следы, как блестяще научил его это делать Трофим, и, положив за пазуху своего пушистого спасителя, пробирался по лесу, держась на восток и стараясь избе-гать дорог, тропинок и человеческих жилищ.

Когда Трофим перед закатом солнца возвращался через трясину, Ерема был уже очень далеко…


Тайнопись У

От Никифора Любича

6 августа 1480 года

деревня Горваль

Елизару Быку

Рославль


Дорогой брат!


С огромным сожалением должен сообщить тебе пе-чальные известия, касающиеся исполнения последнего дела, о которая ты писал. Впрочем, быть может, как ты сам увидишь, читая далее, они печальны лишь для бедного брата Трофима, которому я искренне сочув-ствую, и нас и братство они избавляют от определенных хлопот и тревог.

Однако — по порядку.

Получив твое письмо, я немедля пригласил к себе Трофима чтобы провести беседу, о которой ты про-сил по поручению Преемника.

Я подробно изложил все аргументы в пользу необ-ходимости отдать его воспитанники Еремея Селива-нова на учебу к профессору Корнелиусу Корпусу.

Трофим немного расстроился, однако признал, что он сам задумывался о необходимости приобрете-ния юношей какого-то хорошего ремесла, потому что мог обучить его только начальным навыкам сле-допыта, умению поведения в условиях одиночества, укрыванию от людей и искусству незаметно следить за ними, одним словам, тому, в чем он сим мастер.

Мне показалось, что он не настолько уж сильно привязан к мальчику, что не сможет без него жить, — в конце нашей беседы он даже был доволен, что все так складно вышло.


Я сел было писать тебе письмо о выполнении твоей просьбы, как вдруг, когда уже стало темнеть, Тро-фим прибежал обратно необыкновенно расстроенный. Прежде всего, он показал мне записку, которую нашел на седле в даме.

Вот ее точный текст:

«Дорогой Трофим! Спасибо, что спас меня, спаси-бо, что приютил. Я знаю, что у тебя' нет детей и ты хотел, чтоб я стал твоим ребенком. Но я так жить не могу. Я боялся, когда жил с родителями, и все время боюсь здесь. Я не могу больше выносить этого страха! уж лучше умереть, чем так жить! Я попробую перейти трясину, а если не удастся, что же — так будет лучше для всех/

Спасибо за все и извини, ,что не смог быть тебе сынам.

Еремей Селиванов.

5 августа 1480 года».


Трофим сообщил мне также, что он сразу обнару-жили место, где мальчика засосала трясина, там еще плавает его шляпа, и неподалеку он нашел клок шер-сти котенка, которого мальчик очень любил и, долж-но быть, взял с собой, и потам хватался за него, как за последнюю соломинку, пока их не засосала трясина. Трофим говорит, что все произошло за считаете ми-нуты.

Несмотря на все мое доверие к Трофиму, которого я знаю много лет как правдивого, честного человека и верного слугу нашего братства, я попросил его ос-таться ночевать у меня, а потом направил вместе с ним к той трясине нескольких преданных мне гор-вальских умельцев-следопытов, чтобы они потам рассказали, что тат увидели и не кроется ли за всем этим какой-либо хитроумный замысел — уж мы-то с тобой знаем немало штучек подобного рода.

Одно могу сказать тебе совершенно точно — сам Трофим в этом не принимал никакого участия, и все случившееся стало для него настоящим ударам


я за много лет впервые видел его такими потрясен-ным — он всю ночь не спал.

Мои горвальские следопыты доложили мне, что очень внимательно осмотрели и место происшест-вия, и выход из болота и не нашли никаких следов в пользу того, что Еремей остался жив.

Они уверены, что мальчик утонул в трясине вме-сте с котенком в самом ее начале, потому что про-ход через нее весьма сложен и хитроумен, и даже ко-гда Трофим показал им его, они без его помощи не смогли выйти обратно — оказывается, необходимо знать на память больше ста кочек на которые можно ступить, и они ничем не отличаются от тех, шаг на которые становится смертельным.

Таким образом, я полагаю, что эта тема неожи-данным для нас образом исчерпала себя сама.

Мы с тобой оба можем заверить об этом Преем-ника с чистой душой!

Во славу Господа Единого и Вездесущего!

Никифор Любил


Глава седьмая

ЧЕЛОВЕК ПРЕДПОЛАГАЕТ…



Ерема Селиванов, зная не пона-слышке ум, ловкость и возможности служителей тай-ной веры, больше всего боялся, что его побег как-то раскроется, в гибель не поверят, следы обнаружат, пойдут по ним, догонят, поймают и уж тогда…

Он так долго обдумывал все детали, что подготовил план, который вполне можно было бы признать иде-альным.

Если Трофим, Никифор и другие все же не поверят в смерть на болоте и начнут его искать, они очень бы-стро определят направление движения Еремы.

Будучи хорошо знакомы с его биографией, они бы-стро поймут, что мальчик, скорее всего, пойдет к тому, кого хорошо знает, и это могут быть только два чело-века — Антип Русинов и Василий Медведев.

Ерема не имел ни малейшего представления, где сейчас может скрываться разбойник Антип, но он прекрасно помнил, где находится Медведевка.

Вообще-то он и намеревался направиться именно туда.

Более того, зная, что Степан — злейший враг Мед-ведева, Ерема, поклявшийся в душе не оставить безна-казанной не только саму смерть родителей, но и всю их искалеченную жизнь, конечно, не стал бы скрывать от Медведева ничего, что ему известно обо всем, в том числе и о тайной вере. Именно этого-то больше всего и должны были бояться ее служители, и, хорошо понимая это, Ерема разработал тот самый, почти идеаль-ный план.

Даже если они и заподозрят, что он остался жив, и начнут все проверять, они не должны ничего най-ти. У них повсюду есть свои люди, и они, конечно же, пошлют их наведаться и к Антипу, и к Медведеву. И пусть. Сколько времени его там смогут поджидать?

Месяц, два, три…

Не-е-ет, он не появится в Медведевке ни через ме-сяц, ни через два, ни через три.

Он придет туда через год, когда никто и нигде уже не будет его искать. Более того, он и сейчас пойдет во-все не туда, куда он должен был бы пойти, а в прямо противоположную сторону: не на запад и не на се-вер — к Гомелю, Угре и границам Московского княже-ства, а наоборот — на юг, на Подолье, — к Днепру и еще ниже к порогам, на дальнюю казацкую вольницу!

Во-первых, там его никогда не найдут, даже если вздумают искать.

Во-вторых, там тепло, и он легко перезимует.

В-третьих, в той лихой, почти разбойничьей мест-ности ему, возможно, удастся раздобыть себе какой-нибудь документ, чтобы полностью сменить имя и ис-чезнуть окончательно для братьев тайной веры, если даже они не прекратят его поиски.

План был великолепный, и сама судьба благоприят-ствовала е1'о исполнению.

Он построил маленький плотик и плыл на нем ис-ключительно по ночам, никем не замеченный, дер-жась поближе к берегу, вниз по течению Березины до самого Днепра.

Днем он укрывался в густых прибрежных зарослях, не попадаясь людям на глаза. У него был большой за-пас сухарей, вяленого мяса, мешочек соли, острый нож и. сплетенная из конского волоса леска с крюч-ком, оставшаяся в одежде еще от старой жизни под 'Гришином, на реке Мухавце. Уже там он хорошо нау-чился ловить рыбу, и теперь, спрятавшись в кустах и незаметно забросив в воду леску с выкопанным из-под


дерна червем или пойманным в траве кузнечиком, ему удавалось поймать то плоского леща, то большого красноперого голавля, а один раз под вечер ему даже сом попался. Боясь разводить костер, Ерема во время своих дневных отсидок в глухих зарослях чистил ры-бу, присаливал и вялил на солнце, увеличивая таким образом свой запас питания и разнообразя его.

Через две недели он добрался до большого города и крепости Речица, где не только было много войск в связи с тем, что там находился королевский замок, но также и много купцов, а потому и множество всевоз-можных речных лодок вплоть до огромных парусных купеческих ладей с веслами, которые готовились плыть целыми торговыми караванами вниз по Днепру к самому Киеву или еще дальше.

Здесь Ерема окончательно убедился, что судьба ему улыбается широкой улыбкой, потому что все склады-валось как нельзя лучше: его сам окликнул мужчина, который оказался корабельным кормчим. Он нанимал молодых ребят поработать на веслах одной из десяти больших ладей какого-то богатого купца, который вез товар в Киев.

Кормчий обещал хорошо платить, хорошо кормить и дал задаток

После сытного, горячего обеда, какого Ерема давно уже не ел, он натирал себе первые мозоли, гребя ог-ромным веслом, и любовался красотами Днепра, все еще думая о том, как ему везет.

Еще больше он радовался в Киеве, где кормчий за-платил ему и тут же предложил новую работу — по-грести еще немного, потому что купец решил с основ-ной массой судов и товаров задержаться в Киеве, а две ладьи отправить еще ниже по Днепру в Канев, где бы-ли очень высокие цены на мед и пиво и очень низкие на соль.

Ерема с радостью согласился, потому что это более чем соответствовало его замыслам — именно Канев он и избрал конечной целью своего путешествия, что-бы в тех теплых краях перезимовать.


Не доплыв двух дней до Канева, кормчий решил вы-садиться на берег, чтобы приготовить на кострах пи-щу и немного отдохнуть.

Здесь он и нашел свою смерть, которая очень лю-бит подстерегать людей в тех местах и в такое время, когда они ее совершенно не ожидают.

Татарин, весело улыбнувшись, снес ему саблей го-лову, снял с его шеи золотой православный крестик, за который кормчий успел схватиться рукой, но так и не успел помолиться, и опустил в кожаный мешочек на поясе.

Ерема застыл потрясенный, увидев, как вся огром-ная поляна заполнилась вдруг вооруженными татар-скими всадниками, возгласами нападавших и страш-ными воплями убиваемых, он увидел, как к нему на-правляется очень страшный, обритый налысо татарин с окровавленным длинным полукруглым ножом и, ши-роко осклабившись, жестом показывает, как он сейчас перережет ему горло от уха до уха.

Ерема закрыл глаза, вся его шея напряглась в ожидании смертельного прикосновения лезвия, а разум почти померк, но кто-то что-то резко закричал по-татарски, Ерему швырнули на землю, скрутили за спиной руки, и тут он потерял сознание.

Он пришел в себя от того, что на него вылили ушат теплой днепровской воды, и увидел себя лежащим на песке и скованным цепью с десятком таких, как он, молодых гребцов, и, плеть, громко щелкнув, больно ударила его по обнаженной спине.

Пленников согнали на захваченную купеческую ладью и быстро, ловко приковали к веслам, а тем временем перегрузили на нее товары с другой ладьи, которая теперь пылала, как факел.

Ерема успел еще увидеть целую вереницу моло-деньких, рыдающих девушек, которых кнутами загна-ли на борт ладьи, место убитого кормчего занял тата-рин, и ладья, отчалив, поплыла, как ни странно, даль-ше в Канев, а обернувшийся назад Ерема вдруг увидел в просвете между деревьями огромное поле, все заполненное до горизонта татарской конницей, двигаю-щейся в сторону Киева.

И тут Ерема понял, что у его гениального плана есть один маленький, но очень существенный недос-таток.

Человек предполагает, а Господь располагает…

Откуда же было знать бедному Ереме, что Канев уже захвачен и разграблен, что тысячи мужчин уже убиты, а тысячи девушек угнаны в неволю!

Откуда же ему было знать, что у сильных мира сего есть свои тайны, свои планы, свои войны и свои дого-воры, о которых маленькие люди узнают чаще всего лишь тогда, когда их начинают резать или гнать в раб-ство.

Ну откуда же мог знать Ерема, что, выполняя свой дружеский и союзнический долг по отношению к ве-ликому московскому князю Ивану Васильевичу, два-дцатитысячная армия крымского хана Менгли-Гирея внезапно напала с юга на Днепровское низовье Вели-кого Литовского княжества.

Теперь она неумолимо ползет все дальше и дальше, угрожая захватить сам Киев — мать городов русских, разграбить церкви, монастыри, имения и усадьбы, убить как можно больше мужчин, захватить как можно больше женщин и всяческих ценностей, которыми так богата киевская земля.

И все это для того, чтобы нарушить предполагае-мые планы короля польского и великого князя литов-ского Казимира, внести в них смятение, заставить от-влечь войска сюда и не позволить ему оказать воен-ную поддержку своему союзнику — хану Золотой Орды Ахмату, который со стотысячной армией двига-ется сейчас к рубежам Великого Московского княже-ства…


…Тем временем хан Ахмат двигался медленно и нето-ропливо, поскольку сейчас лишь кончался август, а он планировал подойти к берегам Оки к концу сентября,


дав своему союзнику, королю Казимиру, достаточно времени для набора войска и продвижения его навстре-чу Ахмату с целью последующего соединения обеих ар-мий где-нибудь на южных границах Московского кня-жества в октябре.

А затем в ноябре, когда реки станут, они нанесут этому обнаглевшему московскому Ивану удар, от кото-рого он уже никогда не оправится, сполна заплатив великой Золотой Орде все, что задолжал в последние годы…

И уж, конечно, слижет капли кумыса с гривы хан-ского коня…

Хану Ахмату уже давно перевалило за шестьдесят, за свою долгую жизнь он совершил немало походов, как удачных, так и не очень, но этому он придавал особое значение…

Некое странное чутье, присущее только старым лю-дям, повидавшим жизнь, подсказывало ему, что этот поход будет решающим не только в отношениях с Мо-сквой — он также должен поддержать престиж его престола — престола уже не такой могучей, уже распа-дающейся на части, но все еще грозной и сильной Большой Орды, некогда именуемой Золотой…

Вот только не подсказывало ему это чутье, чем же все закончится, а стало быть, оставалось ждать, уповая лишь на милость Аллаха.

Но хан Ахмат был терпелив, мудр и спокоен, а по-тому мало думал о том, что никак не зависело'от него, а находилось в руках Всевышнего, предпочитая жить маленькими радостями каждого дня.

Например, он считал большим везением появление две недели назад Сафата, посла тюменского хана Хад-жи Мухаммеда Ибрагима.

И даже не потому, что само по себе посольство да-лекого сибирского хана было приятным и неожидан-ным выражением почтения, но главным образом по-тому, что посол мурза Сафат оказался человеком весьма приятным, но самое замечательное — прекрас-ным игроком в шахматы


Эту старинную персидскую игру подарили когда-то хану Кичи Мухаммеду, который, весьма ею увлекшись, научил играть совсем маленького Саид Ахмата еще за-долго до того, как передал ему трон Золотой Орды вместе с инкрустированной золотом коробкой с мас-терски вырезанными из слоновой кости фигурами.

— Почаще играй в эту игру, сынок, — ты станешь мудрым правителем и удержишь трон до конца дней своих! — сказал ему при этом отец и был прав.

Ахмат вот уже скоро сорок лет твердо сидит на сво-ем троне и пока не собирается никому его передавать!

Да беда еще и в том, что нет подходящего преемни-ка. Не повезло Ахмату с сыновьями. То ветреные, не-дальновидные мальчишки, вроде бесславно погибшего в прошлом году Богадур-Султана, то бесталанные пол-ководцы, вроде Шейх-Ахмеда, который и тысячей-то с трудом командует, а куда уж стотысячным войском…

А единственный, кто был бы достойным и так хо-рошо показал себя в боях, — так тот уж староват-пятьдесят скоро…

Вот он вышел из своего шатра — тоже; как и отец, встает на рассвете: Азов-Шах, которого московиты, с присущей им пренебрежительной привычкой ковер-кать чужие имена, называют по-своему: «царевич Ма-зовша». Они не раз испытали на себе силу его напора, и еще отец нынешнего великого князя московского-Василий Васильевич, еще до того, как Шемяка выко-лол ему глаза, бегал от юного Азов-Шаха до самой Мо-сквы и дальше — почти тридцать лет тому назад — ну да, в 1451-м это было… Много добычи привез тогда сын из московских земель… А вот в шахматы так и не научился играть как следует — всегда проигрывает старому Ахма'гу, а тот потом и думает; чего-то этому сыну все же недостает… И как такому трон передавать? Шутя„конечно, думает, но все же…

А вот Сафат — замечательный игрок. Жаль, что не сын…


— Селим, пригласи посла Сафата на утреннюю пар-тию шахмат, — распорядился Ахмат, и слуга отправил-ся за послом.

…Мы сыграли уже больше двадцати партий, и он выигрывает чаще… У меня еще не было такого силь-ного партнера, Я проиграл ему последние три партии подряд…

Спустя несколько минут игроки уже сидели, скло-нившись над доской.

— Мне очень нравится играть с тобой, Сафат,— сказал хан.

Сафат, привстав от доски, вежливо склонил голову.

— Спасибо, о великий хан, — от игры с тобой я ис-пытываю огромное наслаждение: ты каждый раз пока-зываешь мне, как должен играть подлинный мастер,

Польщенный Ахмат сделал ход и с удовлетворени-ем наблюдал, как глубоко задумался над ответным хо-дом Сафат.

Но хан ошибался.

Сафат думал вовсе не о ходе.

Все две недели, которые он находился в походном стане хана, Сафат непрерывно спрашивал себя, не со-вершил ли он какой-либо ошибки — уж слишком все шло гладко…

Сафат был хорошим шахматистом и мог бы сразу ответить на ход хана, но он умышленно затягивал 'вре-мя — во-первых, для того, чтобы показать, как серьез-но он относится к игре, а во-вторых, чтобы иметь воз-можность дольше и пристальнее понаблюдать за поведением хана — Сафат никак не мог поверить, что хан Ахмат ни в чем его не подозревает.

Но хан Ахмат и в самом деле ни в чем дурном Са-фата не подозревал.

Вот уж воистину — «Человек предполагает…» Ерема Селиванов был уверен, что его план, проду-манный до малейших деталей, приведет его к успеху, но совершенно неожиданное вторжение отрядов хана Менгли-Гирея в одну секунду едва не лишило его жиз-ни и тут же превратило в жалкого, бесправного и презренного татарского раба, которого сейчас угоняли в Крым„на продажу, и не было у него ни малейших шансов вырваться на свободу и, возможно, не будет еще много лег, если он эти годы вообще переживет…

Мурза Сафат был убежден, что его ждет необыкно-венно трудное задание — подумать только: ему надо попасть в ближайшее окружение могущественного владыки, с его охраной, свитой и, наконец, стотысяч-ной армией! Это казалось просто невозможным, и вдруг, все получилось с прямо-таки чудесной легко-стью!

А все началось с того, что, расставшись с друзьями в Медведевке и попрощавшись с Левашом в Синем Ло-ге два месяца назад, Сафат двинулся на юг, в Дикое поле, навстречу войску Ахмата, и на второй же день пути его конь вдруг стал хрипеть, задыхаться и к обеду пал трупом прямо на дороге.

Сафат сразу же вспомнил, что Леваш жаловался: от какой-то заразной болезни у него пало несколько де-сятков лошадей, и еще вспомнил, что, пока он беседо-вал с хозяином, слуги поили, коня гостя, и уже тогда Сафат неизвестно почему хорошо запомнил момент: вот бородатый толстый конюх ставит перед конем Са-фата берестяное ведро с водой, и Сафат еще подумал тогда мимоходом — не холодна ли вода, не заболеет ли конь…

Коня, конечно, было жалко, но потом Сафат, очень часто размышляя о превратностях судьбы, думал: а что случилось бы, если б его конь тогда не пал?

Потеря коня, к счастью, произошла совсем недале-ко от Калуги, и Сафат еще засветло успел в город до закрытия торга.

Конечно, он сразу пошел к татарским продавцам лошадей, сторговал себе хорошего коня, только успел сесть на него, как вдруг услышал за спиной веселый оклик по-татарски:

—Сафат! Ты ли это? Откуда здесь?

Это оказался его добрый приятель и, можно ска-зать, товарищ по профессии — мурза Юсуф, тоже доверенный человек хана Менгли-Гирея, часто выпол-няющий разные поручения. Но если Сафат специали-зировался на отношениях с Московией и Западом, то Юсуф поддерживал связи своего хозяина с Востоком: с Ногайскими и Тюменскими улусами.

Оказалось, что Юсуф возвращается в Бахчисарай из Казани, где выполнял какое-то поручение хана, и, таким образом, они едут в прямо в противоположные стороны. Однако старые товарищи решили на ночь глядя не продолжать путь, переночевать на ближай-шем постоялом дворе и на рассвете двинуться в доро-гу, а пока поужинать да обменяться новостями и при-дворными сплетнями.

— Когда я выезжал из Бахчисарая, — рассказывал за ужином Юсуф, — Менгли отправлял на Подолье тысяч двадцать наших воинов — думаю, они сейчас славно веселятся там! Я спросил о тебе, и хан сказал, что ото-слал тебя к московскому Ивану, чтобы ты смотрел из-под руки подальше на юг. Должен тебе заметить, в Бахчисарае очень боятся Ахмата. А в Казани я слышал, что он уже идет сюда с огромным войском. Ты сейчас в Москву?

— Нет, я оттуда. Как раз собираюсь смотреть из-под руки подальше на юг…

— И как ты собираешься это делать? Но теперь он двигался не на юг.

Рискуя загнать коня, он мчался и мчался вдоль бе-рега Оки до самого Мурома, там коня продал, пересел на скороходную ладью и через три недели после раз-говора с Юсуфом был в Казани.


…— Случайно узнав от Юсуфа, что ты здесь, я мчался день и ночь, чтобы застать тебя, — сказал Сафат.

— Ты успел вовремя, — улыбнулся Ибак, — я закон-чил свои дела и уезжаю утром.

— Тогда выслушай меня очень внимательно.

— Я всегда и всех выслушиваю очень внимательно.

— Хан Ахмат — злейший враг дома Гиреев.

— Я знаю это.

— Он злейший враг Москвы.

— Знаю.

— Сейчас он идет туда.

— И это знаю.

— Он придет к Оке и будет ждать помощи от коро-ля. Но король не придет ему на помощь.

— Вот этого я не знаю.

— Я знаю это.

В Литву поехал Медведев. Ведь неспроста же по-слал его туда великий князь… А если Медведев за что-то берется — он это делает?

— И что дальше?

— Вероятно, состоится битва между Иваном и Ах-матом. И кто-то в ней победит. Но важно совсем не это.

— А что же?

— Независимо от того, кто победит, Ахмат должен будет вернуться зимовать в свои улусы. Если он про-играет, его армия будет потрепанной и небоеспособ-ной. Если выиграет — у него будет огромный ясак от Москвы — сотни тысяч рублей за шесть лет! Но он не дойдет до Сарай-Берке. Когда хан Ахмат остановится где-нибудь на Дону, чтобы переждать особо холодное время, однажды ночью из темноты выйдет с небольшим отрядом хан Ибак. Я встречу его и проведу пря-мо в юрту самого. Ахмата. Хан Ибак на моих глазах отрежет ему голову, а я повезу известие об этом в Мо-скву и Бахчисарай. Это событие будет иметь три важ-ных последствия. Первое — Великая Золотая Орда пе-рестанет существовать и отойдет в историю. Второе: человеком, победившим ее, останется навсегда в этой истории хан Ибак, который возьмет под свою власть все ее улусы. Третье: Крым и Москва будут лучшими друзьями хана Ибака, и военные последствия такого союза сейчас даже трудно представить.

Ибак вздохнул и улыбнулся.

— Занятная история. Одно только мне в ней не ясно. Как ты окажешься столь доверенным лицом Ахма-та, что будешь вхож по ночам в его шатер?

— Ты меня им сделаешь.

— Я? Каким же образом?

— Ты напишешь верительную грамоту на мое имя на самой лучшей бумаге, какая найдется в Казани. По этой грамоте я буду твоим доверенным послом, ты покля-нешься Ахмату в дружбе и предложишь любую помощь против Москвы или Бахчисарая. Ты дашь мне вот этот перстень, что у тебя на пальце, для большей верности. Ты оденешь меня по вашей сибирской моде и выделишь в провожатые десять твоих хороших сибирских или но-гайских воинов, некоторые из которых, возможно, по-гибнут. Но они будут моими официальными гонцами, и я буду по одному посылать их тебе с усыпляющими Ах-мата известиями. Он наверняка велит убить некоторых на выбор, чтобы проверить, что я тебе пишу. Поэтому я буду писать тебе только о его заслугах и восхищаться его величием, а ты отвечай мне через этих гонцов, как ты ему предан. Он ничего не заподозрит, и я буду с ним до самого конца. А ты жди меня на берегах Дона уже в декабре, Я найду тебя там сам.

Ибак встал, прошелся по комнате, вернулся и ска-зал:

— Мне нравится этот план. Я сделаю все, как ты хо-чешь, и буду ждать тебя там, где ты сказал. Но если ты не придешь…

— Я приду, — твердо сказал Сафат, — и отведу тебя туда, куда обещал. Слово мурзы.

— Я тебе почему-то верю, — странно улыбнулся Ибак.

…Вот так, благодаря случайной встрече со своим ста-рым товарищем, Сафат неожиданно легко и просто во-шел в число самых приближенных лиц хана Ахмата в его Московском походе.

Не надо думать, что хан Ахмат всего не проверил.

Он все проверил.

Уже трое посланцев из десяти гонцов, которые бы-ли, при Сафате, погибли где-то на опасных дорогах, а ценой их жизни стала уверенность хана Ахмата в том, что Ибак его верный друг и союзник, а его посол Са-фат — милейший человек и прекрасный шахматист.

Но если бы здесь был Медведев, он скептически сказал бы Сафату, что не верит в случайности. Он так-же очень удивился бы рассказу о том, как легко, быст-ро и наивно коварный хан Ибак воспринял сомни-тельное предложение Сафата и сделал все так, как он хотел.

И Медведев был бы прав.

Потому что Сафат не имел ни малейшего понятия о том, что именно делал хан Ибак в Казани, так далеко от своей столицы, да еще находясь там тайно, как и не знал, кого он там так долго ждал.

А ждал он там своего старого знакомого Нордуа-лет-Гирея, старшего брата Менгли, потому что Нор-дуалет еще в июле позвал его сюда тайной весточкой и назначил ему тут встречу.

За день до прибытия Сафата проплыла на ладьях по Волге московская судовая рать и остановилась на отдых подальше от казанских глаз.

Ночью намеченная встреча состоялась, и Нордуа-лет сообщил Ибаку под большим секретом: они плы-вут, чтобы раз и навсегда покончить с родовым гнез-дом хана Ахмата, столицей его Сарай-Берке, и что ес-ли он, Ибак, хочет занять чью-то сторону и подумать о своем будущем, то сейчас — самое время сделать вы-бор. Ибак, который был несколько раз в Сарай-Берке, дал Нордуалету по его просьбе ряд ценных советов от-носительно наиболее неожиданного нападения на го-род, взятия и разграбления его, пожелал успеха этой смелой операции и заверил в своей дружбе. Ему по-нравилось известие, и он начал думать о том, как бы принять более активное участие в этом деле, как тут, откуда ни. возьмись, появился Сафат со своим предло-жением…

Ибак, конечно, ничего не сказал Сафату о том, что он уже знал, но сведения Нордуалета неожиданно под-тверждались, и появлялся реальный шанс навсегда по-кончить с Золотой Ордой — ведь если столица будет разгромлена дотла, Ахмату действительно некуда бу-дет возвращаться, и он окажется беззащитным зимой в Донских степях…

В том же, что московиты захватят и уничтожат Са-рай-Берке, у Ибака не было сомнений, особенно после того, как он увидел на палубе одной из проплываю-щих мимо московских людей человека, каких еще ни-когда в жизни не видывал.

Могучий великан размахивал огромной палицей и таким же огромным щитом, обучая какой-то особой технике боя менее опытных воинов на палубе ладьи, и даже с самой середины широкой Волги донесся его странный клич:

— Йо-хх-ххо! й-о-о-о!

..Неисповедимы пути твои, Господи!


Глава восьмая

ТАЙНА ХАНА АХМАТА


Еще не успели отшуметь свадеб-ные празднества, а купец Манин уже весь горел от не-терпения поскорее заняться делом — ну такой уж он был человек — иначе, наверное, никогда не стал бы купцом, не нажил бы состояния и не поперся б из сво-его родного Новгорода черт знает куда, чтобы начи-нать какое-то неизвестное дело на совершенно пус-том месте, хотя это, впрочем, было скорее следствием не его деловых качеств, а огромной любви к единст-венной дочери, с которой он не мыслил долгого рас-ставания.

Одним словом, уже на пятый-шестой, день свадьбы, как только разъехались по своим делам Медведев, Кар-тымазов и Бартенев, Онуфрий Карпович стал приста-вать к новоиспеченному зятю с расспросами, что тут где продают и покупают. Благодаря тому что семейст-во Неверовых было родом из этих мест (в силу чего, кстати, оказало немало добрых услуг Антипу во время пребывания в его лагере), Ивашко и Гаврилко с детст-ва знали не только каждую деревеньку или сельцо в окрестностях от Можайска до Опакова, но также и чем там промышляют, что имеют в избытке, а в чем нуждаются.

И первое место, на которое указал Ивашко своему тестю, был, конечно, ближайший городок Медынь, ко-торый потому так и назывался испокон веку, что сла-вился своим отменным медом.

Купец Манин, не желая слишком уж тревожить мо-лодых в их медовый месяц, отправился проверить лично, действительно ли так хорош хваленый медын-ский мед, благо дорога близкая — рукой подать.

Сопровождали его, как всегда, двое верных слуг. Медведев запомнил их еще с той страшной зимы 1478 года, когда он, случайно проходя мимо, помог Любаше донести воду из замерзшего колодца, а когда нынеш-ней зимой в Новгороде они с Ивашкой и Алешей на-правлялись с поручением Патрикеевн к дому купца Манина, обрисовал их Ивашке так: один постарше - хромой, а другой помоложе — лысый…

Ивашко тогда был потрясен неслыханной прозор-ливостью хозяина, а уже через час лежал, едва живой, с простреленной грудью, в этом доме, где, как оказа-лось, встретил свою суженую, а ухаживали за ним вме-сте с будущей женой те самые двое слуг купца — один постарше — хромой и другой помоложе — лысый.

Первого звали Филат Киреев, а второго Истома По-лушкин.

Оба они были сиротами, выросшими в доме Мани-ных, взятыми в обучение еще его отцом Карпом, и фактически воспитывались, росли и учились купече-скому делу, как младшие братья Онуфрия. Они стали верными, преданными слугами, никогда не подводили своего патрона, и Манин, рано овдовевший, был к ним очень привязан.

Потому он привез их сюда из Новгорода и теперь вместе с ними поехал в Медынь открывать и завоевы-вать новые торговые пространства.

В провожатые с ними поехал новый родствен-ник — брат-близнец зятя — Гаврилко, которого отец, Клим Неверов, командующий гарнизоном Медведевки, по такому случаю отпустил, назначив в караульную охрану Кузю Ефремова.

В течение первых нескольких недель деятельный купец Манин обследовал все близлежащие городки, не забыв представиться в Боровске великокняжескому наместнику Образцу, который, несмотря на огромную занятость подготовкой войска к отражению осеннего нашествия Ахмата, нашел тем не менее несколько ми-нут для купца. Манин, разумеется, не упустил случая первым делом деликатно заметить, что он имеет удо-вольствие лично знать некоего славного воина и ге-роя Ливонской войны, который всегда восторженно отзывается о воеводе Образце, особенно ценит пода-ренный ему воеводой щит ливонского магистра, с ко-торым и совершил большинство своих подвигов.

Воевода Образец не показался особенно польщен-ным, странно хмыкнул, несколько туманно выразив-шись в том смысле, что к силе всегда неплохо бы иметь еще кое-что, — купец Манин намека не понял„ но тем не менее воевода, торопясь встречать прибы-вающие московские полки, подписал ему разрешение на торговлю в окрестностях и на проезд в соседнее княжество через паром на землях Преображенского монастыря. Затем он раздраженно постучал пальцами по столу и, согласно своему нраву, коротко и резко за-явил:

— Все! Уходить! Торговать! Будут притеснять — жа-ловаться мне!

Так Онуфрий Манин из подозрительного новго-родского купца мгновенно превратился в добропоря-дочного московита, вне всяких подозрений — провин-циального купца угорского, имеющего законное пра-во торговать по обе стороны границы в бассейне реки Угры.

Осталось навсегда неизвестным, было ли все это результатом мудрости и дальновидности Манина или просто случайностью, связанной с его глубокой любо-вью к дочери, да только вышло так, что большинство новгородских купцов, знакомых и приятелей Манина попали в настоящую беду после перехода Новгорода под московское владычество: у некоторых отняли все имущество, других, обобрав до нитки, вывезли из го-рода и расселили по северным холодным окраинам, а третьим просто отрубили головы по одной очень популярной в то время статье обвинения — «тянули Нов-город к литовской стороне>.

А вот у Малина все вышло по-другому.

Он очень быстро наладил продажу превосходного медынского продукта на ту сторону — в Великое Ли-товское княжество, где его в больших количествах ста-ли особенно охотно покупать знатные, многочислен-ные, хоть и не очень богатые землями, православ-ные князья так называемых верховских княжеств - -Мосальские, Серпейские, Воротынские, Одоевские и Белевские.

А весь фокус был в том, что в Литовском княжестве существовали введенные отдельными местными вла-стями порядки, которые требовали высоких пошлин за применение меда для изготовления недавно откры-того, благодаря усилиям некоторых алхимиков, очень крепкого напитка, которому даже названия еще не придумали, но который стал очень быстро распро-страняться на землях, где жил народ, издревле име-нующий себя «Русью».

Должно быть, живы были в народной памяти слова Святого князя Владимира-Крестителя: «Веселие Руси есть пити — без этого не можем быти!»

Вот ведь как! Не сказал князь Владимир, что, мол, без этого ЖИТЬ не можем, а прямо так — на века взял да и отрезал. БЫТЬ не можем…

Похоже, что великий киевский князь не ошибся, а купец Манин вдруг смутно ощутил, что он стоит на пороге какого-то не виданного по масштабам прибы-ли предприятия, но еще не мог учуять, где собака за-рыта.

Пройдет некоторое время, прежде чем наблюдения, мысли и факты сплетутся в единое целое, прежде чем осенит кого-то гениальная идея о том, что мед-то, с которого все начиналось, и не нужен вовсе, а доста-точно простого, повсюду растущего зерна — вот то-гда-то и расцветет в руках купца Манина, одного из многочисленных, забытых историей первооткрывате-лей, то самое грандиозное дьявольское дело, которое с того времени на много веков станет едва ли не са-мым прибыльным во всем мире…

Ну, впрочем, может быть, вторым после войны - история не дает прямого ответа на этот вопрос…

Однако все это случится еще не скоро, а пока что Онуфрия Карповича тревожила одна проблема, кото-рая никак не хотела решаться.

С медом все было в порядке — он дешево покупал-ся в Медыни, дорого продавался за Угрой, но вот с об-ратным товаром, ну с тем, который хорошо было бы на той стороне покупать дешево, а на этой продавать дорого, долго ничего не получалось.

Незаметно пролетело лето, приближалась осень, войска Великого Московского княжества, стягиваясь десятками тысяч со всех концов, занимали рубежи по берегам Оки, куда обычно выходили ордынцы, когда шли за данью, но туг, на Угре, летала паутина бабьего лета и все дышало осенней тишиной, миром и покоем.

За это время купец Манин совершил уже три поезд-ки через границу и обратно, а также приобрел посто-янных покупателей совсем недалеко от дома, хоть и за рубежом, в чем, надо сказать, очень помог ему Леваш Копыто, с которым они быстро сошлись.

Благодаря своей любви к застолью и шумным мно-голюдным гулянкам Леваш уже давно находился в близкой дружбе со всеми своими соседями, как когда-то, давая ему эту землю, настоятельно советовал князь Федор Бельский. Причем весельчак, гуляка и пьяница Леваш был одинаково дружен как с местной знатью - князьями и магнатами, так и с небогатой шляхтой - простыми дворянами — владельцами усадеб, наподо-бие Синего Лога или Бартеневки.

Благодаря этому Леваш поставлял Манину клиентов и даже давал своих людей для охраны латинского ка-равана, пока он находился на территории Великого Литовского княжества.

Манин в благодарность всегда презентовал ему бо-чонок самого лучшего медынского продукта, что не-изменно приводило Леваша в восторг, так что каждый переезд через рубеж туда или обратно сопровождался застольем в Синем Логе.

Вот и сейчас, теплым сентябрьским днем, Манин, возвращаясь из небольшого городка Серенска и двига-ясь в сторону Воротынска, чтобы объехать непрохо-димые болота и выйти на берег Угры при ее впадении в Оку, откуда до Синего Лога оставалось каких-то два-три дня пути, уже предвкушал такое очередное засто-лье.

Манину недавно исполнилось сорок пять лет, здо-ровья был он крепкого, росту высокого, да и весил пу-дов восемь, отчего мог составить Левашу неплохую компанию за столом. Леваш не уставал повторять всем, что вот наконец-то теперь и на московской сто-роне появился достойный его меры веса и аппетита приятель для дружеской беседы.

Но предвкушение скорой встречи с Левашом снова покинуло мысли купца Манина, потому что они все время блуждали вокруг главного — какой же товар вы-годнее везти отсюда туда — ну не ехать же почти пус-тым, как сейчас! Это же просто глупо и даже позор-но — он, опытный купец, везет назад деньги! Деньги, которые болтаются у него в сумках без всякого дела, в то время как должны быть все время вложены в товар и приносить новые деньги.

Но в какой товар?

А может, и правда эти мастерски расшитые заячьи тулупчики окажутся тем, что нужно.

Ему рассказали о них в Серенске.

Оказалось, что поблизости есть деревня, где живут необыкновенные искусницы. Они расшивают простые заячьи тулупы разноцветными узорами, и вдруг серая обыденная дешевая одежонка простолюдинов начина-ет выглядеть богато. и нарядно, будто прямо с княже-ского плеча. Кроме того, было у них еще одно досто-инство — они были не слишком длинными, как раз та-кими, чтоб не мешать легко садиться в седло.

А главное — они стоили здесь необыкновенно дешево.

Вот Манин и подумал: зима близится, народу муж-ского на войну с татарами съезжается много — а ну как на большом торгу в Боровске они нарасхват бу-дут — там и нерасшитые дороже, чем тут, а расшитые? Взял на пробу десяток — надо посмотреть, как пой-дут.

Странный глухой рокот в тихом осеннем воздухе прервал размышления Манина.

Он оглянулся и обомлел.

Прямо с вершины холма, откуда только что спус-тился по дороге его караван, на них катила целая ар-мия татарских всадников.

Манин не был трусом, но внутри у него все похоло-дело.

Ну вот, случилось!

Он ведь знал, что Ахмат идет? Знал. Все знали.

Но Орда не должна была прийти сюда — ее ждут на Оке. Как же это?

Манина сопровождали, как всегда, его верные слу-ги — Истома и Филат, да еще десять человек охраны, которых, как обычно, выделил ему Леваш.

О сопротивлении не могло быть и речи.

Всадники охраны, привычные ко всему, .мужествен-ные воины Леваша, молча взяли в кольцо караван из нескольких пустых телег, закрыли своими телами куп-ца и его слуг и приготовились к худшему.

Через несколько минут большой конный отряд дог-нал их и окружил.

Отрядом командовал на редкость высокий татарин с длинными усами.

Вид у него был очень дикий и свирепый.

Он молча сделал нагайкой жест, приказывающий охране расступиться.

Охрана расступилась.

— Ти кто? спросил он Манина.

— Купец, — ответил Манин.

— Аткуда? — спросил татарин.

Манин замялся. Он понимал, что для него было бы гораздо лучше, чтобы он был литовским купцом, купцом союзников. Ему изо всех сил хотелось соврать, но за пазухой лежала грамота, подписанная московским наместником в Боровске воеводой Образцом, и он по-нимал, что среди этой сотни наверняка есть кто-то, кто читает по-русски.

— Азиз не спрашивает два раза, — сладко улыбаясь, сказал татарин с большой черной родинкой на лбу.— Азиз спрашивает только раз.

Манин уже открыл рот, чтобы ответить, но было поздно.

Азиз взмахнул рукой, и тонкая длинная кожаная змея плети, рукоятку которой держал он в этой руке, взметнулась, как живая, в долю секунды со странным свистом долетела до Манина, крепко обхватила его шею, обвившись вокруг нее несколько раз, и вдруг с необыкновенной легкостью большое, грузное тело купца выпорхнуло из седла и, пролетев несколько ша-гов навстречу Азизу, грохнулось в дорожную пыль.

Прежде чем потерять сознание от сильного удара о землю, купец Манин успел увидеть невероятно синее осеннее небо над головой и такую же синюю, мельк-нувшую где-то очень далеко полоску Угры…

Хан Ахмат очень любил соколиную охоту и пользовался любым удобным случаем поохотиться — солнеч-ным днем, красивым пейзажем, хорошим настроением.

Сегодня все это совпало.

В отличие от покойного Богадура, Азов-Шах отцов-ского увлечения не разделял, и Ахмат вместо него пригласил с собой нового друга и партнера по шахма-там илчи' Сафата.

Но Азов-Шах, не желая обижать отца, попросился просто сопровождать его, не охотясь, и Ахмату это по-нравилось. Теперь они ехали рядом и неторопливо бе-седовали. Чуть поодаль, соблюдая дистанцию прили-


________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________-

1И л ч и — название чиновничьей должности и профессии посла в Зо-лотой Орде.

____________________________________________________________________________________________


чия, следовал гость — Сафат, а уже за ним сокольники и слуги. Разумеется, их сопровождал отборный отряд ханских телохранителей, но он привычно держался на почтительном расстоянии.

— Почему ты внезапно изменил свое решение?— спросил Азов-Шах.

Ахмат улыбнулся.

— Я с самого начала именно так и планировал.

— Но почему тогда не сказал мне?

— Это была моя маленькая тайна. Я хотел, чтобы об этом никто не знал.

— Даже я? Ты мне не доверяешь?

— Ты единственный во всем мире, кому я доверяю. Но тайна — лишь тогда тайна, когда о ней знает один человек. Я хотел, чтобы все — и наши, и московиты, и возможные шпионы, — чтобы все как один были уве-рены, что мы придем всем войском на берег Оки, как и в прошлый раз под Алексин, и не выше Калуги.

— А на самом деле?

— А на самом деле на Оке останется меньшая часть войска, чтобы утвердить московитов, что мы там, где они нас ждали. А большая, как ты заметил, совершила поворот и направилась мимо Мценска, Одоева и Лю-бутска к Угре. Теперь мы уже совсем близко. Вон там, где-то за этим холмом — Угра впадает в Оку…

— Угра? Но это же мелкая речушка, которая к тому же течет по землям короля Казимира! Ты себе пред-ставляешь, что будет, когда наши воины станут гра-бить литовские деревни и поселения на ее берегах? Мы превратим Казимира из союзника во врага!

— Ну ты же слышал — я отдал вчера всему войску приказ, в котором под угрозой смерти запретил лю-бое насилие на литовских землях.

— Хорошо, объясни мне — почему именно Угра?

— Есть, по крайней мере, три причины… Подожди, кажется, я вижу зайца…

Ахмат подал знак, сокольничий снял колпачок, со-кол взмыл…

Заяц был пойман далеко впереди у холма.


Весь кортеж повернул в ту сторону.

— Итак, ты сказал — три причины, — напомнил Азов-Шах,

Да, — продолжал Ахмат. Первая — там мы встретимся с идущими, как я надеюсь, навстречу нам войсками короля. Вторая — мы совместной армией нанесем московитам удар с той стороны, где они нас меньше всего ожидают… он замолчал и задумался.

— А третья?

— Третья? — Ахмат вздохнул. — Третья касается только меня. Я хочу своими глазами увидеть лучницу, которая пронзила сердце моего сына.

А не в этом ли главная, скрытая пружина твоей тайны? тихо спросил Азов-Шах.

Возможно, — прошептал хан. — Но я очень хочу на нее посмотреть…


…Кроме последних слов, Сафат слышал все.

Тайна, которую так хранил Ахмат, для Сафата тай-ной не была. Он знал очень много того, чего не знал Азов-Шах. Не стал бы старый хан посылать зимой сво-его сына разведывать броды, если бы не держал в уме намерения двигаться летом сюда. И три дня назад, ко-гда передовые отряды достигли Оки, еще не выходя на ее берег, сам хан не прекратил движения, а стал поти-хоньку сворачивать на запад. Вот тут Сафат и убедился окончательно — главные силы двинутся на Угру.

О том, куда будет направлен основной удар непри-ятеля, надо было предупредить великого московского князя и друзей, живущих на берегах этой красивой речки. И Сафат собирался прямо сегодня после охоты отправить одного из шести оставшихся с ним людей Ибака, но не назад, в Сибирь, а напротив — вперед, хотя бы до Синего Лога, а уж Леваш Копыто найдет, как сообщить нужные вести дальше. Он готовил этого человека три дня и все же никак не решался по-слать — риск был огромен. Если люди Ахмата схватят гонца и он не выдержит пыток…


Сафат не боялся смерти, но, как человек чести, он должен был выполнить дело, которое ему поручили,— он нужен своему хану Менгли-Гирею и его московско-му другу, чтобы раз и навсегда покончить с заклятым врагом обоих.

Как всегда в очень трудных жизненных ситуациях, Сафат мысленно обратился за помощью к Аллаху.

И чудо случилось.

Заяц лежал у подножия холма, сокол победоносно сидел на нем, хан Ахмат подъехал ближе и сразу услы-шал какой-то шум и крики по ту сторону невысокого, покрытого травой возвышения.

Ему стоило только оглянуться, и всадники охраны рванулись вперед, взлетели на вершину холма и скры-лись за ней.

За холмом послышался громкий приказ начальника ханской охраны никому не двигаться, сразу все стих-ло, и наступила зловещая тишина.

— Шайтан! Что это значит? — спросил сына хан и, обернувшись к Сафату и слугам, сказал: — Глянем, что там происходит!

Спустившись с противоположной стороны холма, они увидели странную картину.

Около сотни татарских воинов, принадлежащих, судя по одежде, к какому-то отдаленному улусу, увидев впервые в жизни так близко великого хана, спрыгнули с лошадей и упали на колени, упершись лбом в землю, не выпуская тем не менее из рук уздечек, а высокий усатый дикарь, очевидно командовавший ими, стоял, как пораженный громом, не сводя глаз с Ахмата и Азов-Шаха, которые медленно приближались.

В центре круга, образованного этими окруженны-ми ханской охраной людьми, стояла, сгрудившись у нескольких подвод, другая группа людей, судя по оде-жде, литовцев, а один, большой и бородатый, лежал на земле не шевелясь.

Его-то Сафат узнал сразу.


Всего три месяца назад они вместе проделали путь от самой Москвы до Медведевки и не раз по дороге беседовали. Больше всего Сафат опасался, что Манин, если он жив, очнется и может узнать его, что было бы крайне нежелательно… Сафат быстро перебирал в уме вариан-ты своих действий по предотвращению такой ситуа-ции.

Тем временем они подъехали совсем близко, и Ах-мат спросил у сына:

— Неужели эти дикари — наши воины?

— Да, отец.

— Я ведь не велел никому двигаться без моего при-каза в эту сторону! Этот усатый болван, он что — ко-мандует ими?

— Да, отец, и я его даже знаю!

Азов-Шах, не сходя с коня, наотмашь ударил Азиза нагайкой по лицу, так что сразу выступила кровь, но тот, казалось, даже не заметил этого, благоговейно глядя на Ахмата, будто ему явился сам Аллах.

— На колени перед ханом! — негромко сказал Азов-Шах.

Азиз послушно опустился на колени, не сводя глаз с Ахмата.

— Кто эти люди? — спросил Азов-Шах. — Что тут случилось?

Азиз беззвучно зашевелил губами, как рыба, выну-тая из воды.

— О светлейший! — поднял голову татарин с боль-шой черной родинкой на лбу, — Азиз не может го-ворить! Позволь я скажу. Тот, что лежит, — купец. А это — его охрана. Мы их не трогали. Мы только спросили дорогу. Он показал нам свой товар. Вот! Откуда ни возьмись по траве поползли мгновенно передаваемые из рук в руки расшитые заячьи тулупы и легли у ног Азов-Шаха.

— А с купцом что? — спросил он.

— Не знаю, светлейший, — пожал плечами татарин с родинкой. — Упал и лежит. Может, со страху помер?

И тут Сафат решил рискнуть.

Сейчас? Другого случая может не быть!

— Позволь мне проверить, великий хан, — сказал он Ахмату, спрыгнув с коня. — Я знаю прекрасный способ определить, жив человек или нет. — И, улыба-ясь, вынул из-за пояса острый нож.

Он склонился над лежащим Маниным, закрывая его собой от глаз Ахмата.

А в пяти шагах дальше Азов-Шах резко говорил Азизу:

— Я назначил тебя сотником по просьбе моего ста-рого слуги. Но я вижу, что ты полный идиот, Азиз! Вчера было сказано всем — в эту сторону без приказа не двигаться! На литовских землях никого не трогать! Почему оружие людей купца лежит на земле? Кто его с них снял? Почему эти шубы оказались у твоих воинов? Ты нарушил приказ самого хана, Азиз, и ты будешь су-рово наказан! Тебя как зовут". — вдруг спросил он та-тарина с родинкой.

— Латиф! — вскочил тот.

— Назначаю тебя сотником, Латиф!

— Благодарю, светлейший, — ударил лбом в мягкую землю Латиф.

— А ты, Азиз, разжалован и арестован. Чуть позже я распоряжусь твоей судьбой! Под стражу! — скомандо-вал Азов-Шах, и двое воинов из ханской охраны мгно-венно обезоружили Азиза.

Пока происходил этот разговор,, к которому было приковано общее внимание, Сафат, склонившись, уко-лол Манина острием кинжала в шею за ухом. Манин вздрогнул и, открыв глаза, тут же сморщился от боли.

— Ни звука, — шепнул ему Сафат. — Ты меня не знаешь! Я выполняю волю великого князя.

Он помог ему подняться и хлопнул по спине. По-том увидел один из лежащих на траве расшитых тулу-пов и взял его, разглядывая узор.

Азов-Шах, расправившись с Азизом, подъехал ближе.

— Что с ним? — спросил он у Сафата.

— Будет жить, — сказал Сафат, пряча за пояс нож — Вот тут за ухом, — показал он, — есть одна точка. — Уколешь и смотришь — если человек жив, но без сознания, он обязательно очнется, а если не оч-нется, значит, уже не жив.

— Скажи, купец, они напали на тебя? — спросил Азов-Шах у Манина.

Манин видел, что Сафат, рассматривая узор на ту-лупе и как бы восхищаясь им, покачал головой из сто-роны в сторону.

— Нет, — ответил купец Манин., — мы просто сами испугались, неожиданно увидев большой отряд татар.

— Хорошо, — удовлетворенно кивнул Азов-Шах,— можешь собрать свой товар и ступай туда, куда шел, с миром! Мы друзья всем подданным короля Кази-мира!

— Благодарствую, — поклонился до земли купец Манин.

— Латиф! — скомандовал Азов-Шах, — собери сот-ню и марш на Оку к остальным силам!

— Какой красивый узор! — восхищенно воскликнул Сафат и показал издали тулуп Ахмату. — Позволь, о ве-ликий, я задержусь на минуту, чтобы купить себе этот мастерски расшитый тулуп — я надену его, когда мы с победой будем входить в Москву!

— Ладно, илчи, догонишь! — улыбнулся Ахмат.

Татары возвращались к холму.

У Сафата было несколько минут.

— Слушай внимательно, — сказал он Машину.— Скажи Аннице, чтобы немедля отправила гонца к ве-ликому князю от моего имени — он ждет. Пусть пере-даст, что основные силы соберутся на Угре и будут ждать войско Казимира. Сами приготовьтесь к вой-не — тех, кто служит Литве, трогать пока не будут, но из Бартеневки, которая на этой стороне Угры, пусть все уходят — московитов они не пожалеют! Если тебе надо будет что-то мне передать — не бойся, езжай как купец прямо в главный лагерь и говори, что везешь товар илчи Сафату — тебя сразу пропустят! И вот еще:скажи Аннице — пусть бережется как следует — сам хан Ахмат хочет ее схватить!

Он протянул Манину золотую монету.

— За что? удивился купец.

— За тулуп. Он мне в самом деле будет нужен.

Сафат бросил Манину монету, вскочил в седло и, перебросив тулуп через луку, помчался вдогонку хану и его свите, которые еще не успели подняться на вер-шину холма.

Догоняя хана, Сафат горячо поблагодарил Аллаха за то, что он был так милостив к нему, явив чудесным образом купца Манина здесь и сейчас.

Сложились ли особым образом звезды на небе, или люди сотнями своих муравьиных дел, тревог и усилий, сами того не ведая, поворачивали скрипучее колесо истории, но в эту минуту ни один смертный не знал, чем все закончится.

Однако, обернувшись и пристально вглядываясь во тьму времен, можно увидеть, что в ту осень судьба со-вершенно не благоприятствовала последнему хану Зо-лотой Орды, но была очень милостива к тем, кто гото-вил ее сокрушительное падение…все в руках Господа!-


Глава девятая

«…В ЛИЧНОЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА»


Пояс Богородицы. На службе государевой – 4

ТайнописьZ

От Симона Черного

3 сентября 1480

Дом брата Аркадия Волошина в имении под Серпейском

Елизару Быку Рославль ,

Дорогой брат!

Я благополучно прибыл в Литву после утомитель­ного путешествия из Валахии, где все теперь нахо­дится в нежных, но крепких ручках сестры Марьи. Яуверен, что при помощи брата Неждана, который,как мне кажется, с первого взгляда неравнодушен к ней и готов выполнять любое ее поручение прежде,чем она его выскажет, сестра Марья успешно спра­вится со всеми задачами, которые я перед ней поста­вил.

Теперь я нахожусь в небольшом имении, принадле­жащем престарелым родителям нашего брата Арка­дия, которого, к слову говоря, мне пришлось срочно отозвать из Великих Лук. Дело в том, что братья изВолоколамска сообщили мне, что игумен Иосиф Волоцкий, который, как тебе известно, давно интересуется нашими делами, разнюхал, будто к его духов­ному ученику князю Борису Волоцкому прибыл из Нов­города новый священник, о котором он ничего незнает. Иосиф настолько этим заинтересовался, чторешил сам отправиться в Луки, чтобы лично побесе­довать с новгородским братом. Зная ум, настойчи­вость и проницательность Иосифа, я решил не рис­ковать и велел немедля отозвать брата Аркадия,тем более что там, в Луках, для нас нет больше ни­чего интересного. Здесь же, напротив, в ближайшеевремя будет вершиться История, а у меня, как тызнаешь, есть, быть может, единственная сла­бость — я люблю присутствовать при поворотныхисторических событиях и своими глазами наблю­дать их ход. Могу гордиться тем, что в продолжениемоей не столь уж долгой жизни мне удалось быть свидетелем, по крайней мере, десятка событий, ко­торые оказали влияние на дальнейший ход вещей.Помнится, я недавно упоминал, как своими глазами видел приезд в Московию будущей великой княгини, иты еще посмотришьее появление здесь решитель­но изменит историю…

Брат Аркадий прибыл вчера из Лук, использовавперед отъездом свой любимый прием — мнимуюсмерть. Я пожурил его за это: надо иметь в своем ар­сенале сотню приемов — нельзя постоянно приме­нять один и тот жеоднажды он может превра­титься в реальность. Однако я рад, что он здесь, по­тому что мне может понадобиться его оперативнаяпомощь, если мы с тобой сочтем необходимым как-нибудь вмешаться в ход исторических событий, ко­торые со дня на день начнут здесь развиваться. В на­стоящее время я нахожусь в тылах стотысячноготатарского войска хана Ахмата, которое растяну­лось живой цепочкой более чем на сто верст от са­мой Оки и устья Угры и далее по этой речке, столь хорошо мне знакомой по многочисленным переходам рубежа. Я надеюсь, что вскоре наши братья и сестры, живущие на этих землях, начнут сообщать отом, как идет подготовка к решающей битве междумосковскими войсками, расположенными по ту сто­рону Угры, и ордынскимипо эту. Я надеюсь, чтомне удастся даже увидеть саму битву, если, конечно,она вообще произойдет, потому что кое-какие ма­ленькие рычажки огромной исторической машинывсе же находятся в наших руках. Ты очень мудро по­ступил, устроив себе торговую поездку в Вильно, —таким образом, ты будешь рядом с королем, а я —с Ахматом, который ждет его помощи. Я давно неощущал такого душевного подъема, как сейчас, —мы находимся на пороге поистине поворотного события!

Во имя Господа Единого и Вездесущего — Нашего Господа, который видит все, но не вмешивается в ни­чтожные мелкие деяния смертных, позволяя нам вер­шить их, и таким образом передает людям частич­ку Его Величия…

Верую именно в такогоНАШЕГО Господа!

P.S. Чуть не забыл ответить на твой вопрос отно­сительно Степана Полуехтова, так и не ставшегонам братом. Предлагаю поступить следующим обра­зом: отпустить его на все четыре стороны, дав не­много денег и предоставив самому решать, что даль­ше делать, но пристально наблюдать за каждым егошагом. Поживем —увидим.

Симон Черный.

…Степан не сомневался, что за каждым его шагом бу­дут пристально наблюдать, поэтому выработал для себя соответствующую стратегию — он как будто ни о чем не подозревает и ведет себя естественно, но на самом деле будет контролировать каждый свой шаг, чтобы по­ступать так, как ИМ хотелось бы, чтобы он поступал. Впрочем, у него и нет другого выхода — он у НИХ на крючке. Во-первых, не следует забывать о предупреждении доктора Корнелиуса: если через год лекарь не сде­лает новую операцию, кожа начнет вместе с мясом сле­зать с лица Степана. Во-вторых, его болезненное само­любие было действительно ущемлено. Степан искренне злился на самого себя — как можно было не справиться с таким простым заданием?! А ведь радовался — как здо­рово все придумал да как исполнил! И вдруг оказывает­ся, что он был как на блюдечке и тот, кто за ним неот­ступно следил, не только увидел его промах, но испра­вил его — ему сказали, что мальчишку-то этого Cеливановского, которого он не утопил, все равно по­том прикончили. Но кто ж мог знать, что мальчишка зи­мой подо льдом двадцать саженей проплывет да за спи­ной Степана в темной проруби под кустом вынырнет?! Хотя, — корил себя Степан, — догадаться можно было: когда он догнал Селивановых, идущих по льду с реки, мальчишка голый был да полотенцем утирался — зна­чит, плавал в проруби! Ну что уж вспоминать — теперь о будущем думать надо! А будущее — вот оно, перед ним. Идти-то все равно больше некуда!

- Стой! Куда? — остановил его мрачный стражник у ворот, за которыми виднелся запущенный, заросший бурьяном двор и облупившиеся, давно не крашенные стены старинного княжеского дома.

— Передай князю Семену, что вернулся его самый верный слуга!

— Зовут как?

— Князь сам знает, кто у него самый верный слуга, — ответил Степан.

I

…Князь Семен Вельский, по-прежнему высокий и стройный, — вот только шляхетские усы стали еще длиннее и чуть поседели, — подбоченившись, обошел Степана вокруг и, хмыкнув, спросил у своих дворян и друзей Осташа Курило и Пахома Воронца:

— Это кто такой? Вы его знаете?

— Не-а! — повертел головой Осташ.

— Первый раз вижу, — сказал Пахом.

— Ясно. Очередной шпион моего братца Федора.

Князь Семен Вельский взял со стола длинный кин­жал и, вертя его в пальцах, стал возвращаться к Степа­ну.

— А что мы делаем со шпионами братца Федора? —

игриво спросил он. Пахом и Осташ внезапно схватили Степана за руки и завернули их ему за спину, а ударами своих сапог молниеносно раздвинули ноги Степана.

— Мы им отрезаем ненужные части тела, — зловеще сказал князь Семен, приближаясь и опуская кинжал все ниже.

— Нате! Режьте! Ешьте! Подавитесь! Ничего не скажу! — гордо крикнул Степан.

— Не боится, — удивленно сказал князь Семен.

— Не боится! — хором подтвердили Осташ и Па­хом, потом подхватили Степана, подбросили повышеи поймали в объятия!

— Ну здорово, старый дружище!

— Тебя отлично подлатали!

Даже князь Семен удостоил Степана объятия.

—  Все равно я тебя сразу узнал, — сказал он. —

Хоть ты и вправду помолодел и изменился. Может, и мне такую операцию сделать?

—  Не советую, князь, — отвечал Степан, целуя кня­жескую руку. — Уж больно цена высока!

…И всего через каких-то полчаса, во время обеда, ко­торый князь дал в честь возвращения своего самого верного слуги, Степан с похолодевшим сердцем услы­шал новость, которая мгновенно наэлектризовала весь его мозг — да, это было именно то, на что он надеялся, то, что давало еще один шанс проявить себя, но на этот раз в деле такой важности, что ОНИ его оценят, и оце­нят высоко!

А было так.

После пятого бокала вина князь Семен Вельский вдруг сказал:

— Да, ты знаешь новость? Мой братец собирается жениться на какой-то молоденькой выскочке, у кото­рой, как говорят, появилось огромное наследство! Он непрерывно торчит у нее, где-то в Кобрине, и, что ин­тересно, к нему туда постоянно ездят Ольшанский и Олелькович, ходят слухи, что они все будут гостями на его свадьбе, и вообрази себе — они даже собираются пригласить на эту свадьбу самого короля! Вот до чего дошло! Король, которого они хотели убить на охоте, о чем мы его предупреждали, не поверил нам, а теперь верит этим негодяям и даже собирается к ним в гости! Куда катится этот паршивый мир? Нет, ты мне скажи, Степа, что с людьми делается? Где мораль? Где вера? И вообще — что это за страна такая?! Единственное, на что я сейчас надеюсь, — это хан Ахмат… Мы уже гото­вимся…

Князь Семен начал подробно рассказывать, как они готовят большой отряд из людей Пахома на конях и местных крестьян в качестве копейщиков, чтобы пока­зать королю, какие они верные слуги, потому что ко­роль еще три месяца назад объявил о подготовке вой­ска, для того чтобы вместе с ханом Ахматом проучить наконец этих проклятых московитов, которые…

Степан уже ничего не слышал, он напряженно ду­мал только об одном, самом главном… Если братья-князья вновь собираются вместе, это означает только одно — они возобновили свои намерения по захвату власти, и свадьба Федора, возможно, лишь предлог, чтоб заманить короля в ловушку… Они собираются сделать это! Конечно! Точно! Уж он-то, Степан, как ни­кто другой знал о заговоре из уст самого Олельковича, который, правда, был смертельно пьян и на следую­щий день ничего не помнил, но ведь он все рассказал Степану про большую королевскую охоту на зубра, там, в корчме, а потом они ушли и на них напали лю­ди Федора, всех побили, а он, Степан, один спасся… Ему еще помог вырваться из рук Федора этот тощий придурок в железках — Ольшанский… Интересно, вспомнят ли они его, узнают ли теперь? Нет, не должны… Олелькович точно не узнает: он был пьян в стель­ку, а Степан был одет, как иудейский купец, ведь они выдавали себя за племянников Схарии, которого Олелькович привез когда-то в Новгород… Нет-нет, сей­час князь не узнает Степана ни за что… А вот если Сте­пан узнает от Олельковича… Он узнает! От Михайлушки очень легко можно узнать все… Надо немедленно действовать!

— Прости, князь! Прости! — перебил вдруг Семена Степан. — Ты все еще хочешь отомстить Федору и оказать королю самую большую услугу — спасти его жизнь?

— Разумеется! — вытаращил глаза князь. — Но я ничего не понимаю — ты о чем это, Степа?

— У тебя найдется пять человек, умеющих хорошо обращаться с саблей?

— У нас есть пятьдесят таких человек, — хвастливо заявил Пахом, — я тренирую их уже три месяца ежедневно!

— Князь, — горячо зашептал Степан Семену, — дай мне на две недели пятерых людей, верну их живыми и невредимыми, а взамен обещаю тебе князя Федора и

двух братцев его прямо на блюде — готовых к оконча­тельному употреблению!

…Ранним утром следующего дня, когда белый туман еще не растаял над лугами, шестеро всадников, стара­ясь остаться незамеченными, ведя коней на поводу, чтобы не стучали копыта, тихо выбрались со двора кня­жеского дома, покинув Белую, вскочили на лошадей и помчались куда-то на запад.

Казалось, что весь городок спит и никто ничего не заметил, но это только казалось.

Молочник князя всегда вставал очень рано — это ес­тественно: надо ведь до рассвета подоить коров.

И торговец, поставляющий отменную соль в дом князя, тоже в эту ночь почему-то не спал.


Видел ли еще кто-нибудь что-либо — достоверно неизвестно, но известно точно, что еще не успело взойти солнце, как два письма с какими-то пустячны­ми сообщениями, но с маленькими крестиками в углу, похожими на латинскую букву «х», немедленно отпра­вились по своим адресам…

— …а две недели назад прибыло большое посольство во главе с князем Михаилом Андреевичем Верейским, который, помимо официального послания и предложе­ний великого князя, вручил мятежным братьям личные послания от их матери, инокини Марфы, от митропо­лита Геронтия и от уважаемых православных церковных иерархов — владык Вассиана ростовского и Филофея пермского, а также троицкого игумена Паисия, — докладывал маршалку дворному в его загородном виленском замке князь Андрей Святополк-Мирский.

— Я догадываюсь, о чем они все писали, — покивал головой Ходкевич.

— Да, они все уговаривали братьев помириться с Иваном, который делает им шаг навстречу и призыва­ет в эту трудную минуту, когда ордынцы уже стоят на Угре, прекратить распри и повести свои войска туда на соединение с московскими.

— И что же предложил Иван своим братьям?

— Андрею Большому — целое Можайское княжест­во, а Борису — часть Серпуховского.

— Неужели они не понимают, что, как только за­кончится вся эта заварушка, он отнимет у них не толь­ко то, что сейчас дает, но и все, что у них пока еще есть? — с горечью спросил Ходкевич.

— Не знаю. Но они готовы принять его условия. Я это понял по тому, как стал падать их интерес ко мне и как они стали обсуждать вопрос о возвращении из Витебска своих семей. Тогда, не теряя времени, я решил возвращаться, хотя официальное решение они еще не приняли. Я думаю, они его примут сегодня или завтра. Они прощались со мной гораздо холоднее, чем здоровались.

— Итак, ты твердо уверен, что они помирятся с братом и пойдут на Угру, а стало быть, король Кази­мир не может рассчитывать даже на их нейтралитет?

— Да, — не колеблясь подтвердил Андрей. — Вы мо­жете смело доложить об этом его величеству.

— Об этом ты доложишь его величеству сам.

Князь Андрей удивленно вскинул брови.

— Король желает лично выслушать донесение о состоянии дел в Московии от человека, который только что оттуда вернулся. Ступай домой, отдохни и завтра отправляйся в Троки. Король ждет тебя в Троцком замке послезавтра в полдень. Затем ты поступишь в личное распоряжение его величества.

Андрей низко поклонился и вышел.

Проходя по коридорам дворца, он еще раз прове­рял себя — не ошибся ли. Он вспомнил, как прибыло в Великие Луки посольство из Москвы и как среди рядо­вых членов посольской группы в задних рядах он уви­дел Картымазова. Вспомнил, как они обрадовались встрече и как долго и часто беседовали потом о жиз­ни, о политике обоих княжеств и об общих друзьях.

В течение двух недель они встречались почти еже­дневно, и хотя Федор Лукич, согласно своим жизнен­ным убеждениям, никогда ни о чем не расспрашивал Андрея, сам он много рассказывал о том, что узнал и увидел в последнее время, и вскоре Андрей начал по­нимать, что Картымазов рассказывает это не случай­но — он хочет, чтобы об этом знал не только он, Анд­рей, но и какие-то другие, неизвестные Картымазову люди в Литовском княжестве. Андрей вспомнил свои разговоры с Медведевым, и хотя ситуация здесь была совсем иная, он поблагодарил Бога за то, что помог ему обрести таких друзей.

Именно из бесед с Картымазовым Андрей понял, что, хоть взбунтовавшиеся братья великого князя не­довольны своим братом, хоть они и подозревают, что он обманет их и даже, возможно, когда-нибудь лишит жизни, они все же пойдут на перемирие с ним, потому что, по большому счету, они всего-навсего обиженные мальчишки и маменькины сынки, которые на самом деле ужасно боятся кулаков своего старшего брата.

Поэтому он и не стал дожидаться официального ответа братьев на посольство из Москвы и, гораздо те­плее попрощавшись с Картымазовым, чем с князьями, покинул Великие Луки.

Андрей вышел из замка и, вдыхая уже холодеющий осенний воздух, сел в седло, намереваясь отправиться обычной дорогой в Вильно, где он снимал небольшой домик на берегу речки Вильняле, а по дороге, как все­гда, подумать о будущих делах, особенно теперь, перед лицом возможной близкой войны и этим странным • переходом в распоряжение короля. До сих пор он лишь два раза бывал на аудиенциях у короля — всегда вместе с Ходкевичем, и оба раза король, казалось, не обращал на него внимания, не удостоив ни единым словом… А теперь вот такая неожиданность…

Но что-то мешало князю Андрею сосредоточиться на делах.

И вдруг он отчетливо понял, что именно.

Его волновала сейчас не предстоящая встреча с ко­ролем, не готовая вот-вот разразиться братоубийст­венная война двух родственных княжеств и даже не будущая собственная судьба и жизнь — с каждым ша­гом коня вперед все его мысли и чувства сосредоточи­вались в ожидании ответа на один-единственный очень простой вопрос: будет ли стоять у монастыр­ской калитки стройная девочка в монашеском платье?


Глава десятая

ГОРЯЧАЯ ОСЕНЬ НА РЕКЕ УГРЕ

…— Пора, наконец, принимать ре­шение, — едва сдерживаясь, сказал князь Андрей Боль­шой, шагая из угла в угол.

— Но ты понимаешь, что рано или поздно это пло­хо для нас кончится, — свистящим шепотом, будто опасаясь подслушивания, ответил Борис.

— Хватит молоть чушь! — закричал Андрей.

— Не ори, Горяй! — крикнул в ответ Борис.

— Нет, я тебя совсем не понимаю, брат, — взял себя в руки Андрей. — Давай по порядку. Мы зачем все это начинали? Чтобы он вернул нам то, что положено! Так? Так. Мы добились своего. Он испугался. Он дает нам земли. В чем же дело? Разве мы не победили?

Князь Волоцкий тяжело вздохнул, но не сказал ни слова.

Андрей продолжал ходить из угла в угол.

— Послушай, — сказал вдруг Борис, — я совсем за­был, там же сидит этот, как его… Картымазов. Ну, мой с Угры, помнишь?

— А-а, смышленый такой — помню. Мы его еще в Москву посылали! Ну и что?

— Да, он уже две недели просится — все что-то ска­зать хочет.

— Ну ты хорош, брат! А может, важное что?

— Да нет, когда б важное, так бы и сказал.

—Ну а коль неважное, чего время-то терять?

— Уж будто времени у нас нету! Давай послушаем, что простой дворянин скажет! Сам же помнишь — он толковый дядька.

— Ну зови, мне-то что — твой человек!

— Эй, Ванька, — приоткрыл дверь князь Борис. — Там дворянин Картымазов дожидается, подавай-ка его сюда!

Картымазов вошел и с достоинством поклонился.

— Ты, кажется, что-то хотел сказать? — спросил Бо­рис. — Ничего, что здесь мой брат? У меня нет от него секретов.

— Напротив, я очень рад возможности высказать свои мысли в присутствии князя Углицкого — ведь ему тоже служат такие же, как я, дворяне, но, быть мо­жет, не у всех хватает смелости высказать то, что я на­мерен, хотя я знаю — большинство из них думают так же, — склонил голову Картымазов.

— Мы слушаем, — нахмурился Борис.

Картымазов слегка побледнел и начал говорить, об­ращаясь к своему князю, но время от времени погля­дывая и на Андрея.

— Князь, ты хорошо знаешь, что я всегда верно слу­жил тебе. После Шелонской битвы ты оказал мне честь, похвалив за мужество, сделал своим дворяни­ном и пожаловал меня и моих потомков клочком тво­ей земли, где до этого я жил как твой слуга и воин, а прежде слуга и воин твоего батюшки великого князя Василия Васильевича. Теперь это имение зовется Картымазовкой, оно стало гнездом моего рода, там про­текли самые счастливые минуты моей жизни, там я женился, там родились мои дети — дочь и сын, там выросло целое село, но ты сам хорошо знаешь, что земля эта порубежная и жить на ней вовсе не легко. Много раз я и мои соседи, независимо от того, на чьей земле они живут и кому служат, приходили друг другу на помощь, поддерживали, а иногда и спасали друг друга, когда вместе боролись против многочис­ленных разбойников, грабителей и злодеев, которые нападали на нас со всех сторон. Мы научились жить мирно, дружно, и все было хорошо до тех пор, пока зимой прошлого года ты не прислал ко мне Ивана Артюхова, а с ним людей Оболенского-Лыко с приказом исполнять то, что Артюхов скажет. Уже тогда я сразу понял, что начинается что-то недоброе. Я безукориз­ненно выполнил свой долг, но это досталось мне до­рогой ценой — я едва не потерял уважение своего зя­тя — мужа моей любимой дочери, и дружбу соседа, ко­торого люблю, как сына. Не моя вина, что Артюхов не выполнил поручения, — он не послушался моих сове­тов, пренебрег опасностью и погиб, а клочки посла­ния, которое он вез, попали в руки великого князя, и тот очень рассердился на Оболенского. Ты лучше ме­ня знаешь, что потом произошло. Когда вы, князья, вызвали со всех концов земли своих дворян, мы при­были по первому зову. Мы — ваши слуги, и мы обяза­ны повиноваться, но, как говорится в Священном Пи­сании, добрый хозяин должен заботиться о своих слугах и выслушивать иногда их чаяния. Так выслу­шайте же то, о чем говорят шепотом между собой ва­ши верные слуги — рядовое дворянство, — и попы­тайтесь понять их. Сейчас Московское княжество сто­ит перед лицом смертельной угрозы! Огромное татарское войско растянулось по берегам Оки и Угры более чем на шестьдесят верст! Наши земли и дома, наши жены и дети в опасности! Почему же мы стоим здесь, а не мчимся спасать их? Ведь все понимают: ес­ли Ахмату удастся перейти на этот берег — наше кня­жество будет покорено надолго, наших сыновей сде­лают ордынскими рабами, а жен и дочерей — налож­ницами! От лица ваших дворян, князья, я умоляю вас — помиритесь с братом, давайте двинемся все вме­сте на Угру и остановим врага!

Картымазов низко поклонился и медленно выпря­мился.

— Спасибо за верную службу, — сказал князь Борис, и голос его чуть дрогнул. — Спасибо, Картымазов, я всегда высоко ценил тебя. Мы с братом как раз обсуждаем этот вопрос. Я думаю, еще сегодня мы примем решение. Ступай.

Картымазов вышел.

Братья молчали.

Андрей вдруг обнял Бориса и сказал:

— Прости меня, брат, что втянул тебя в это… Чует мое сердце, что рано или поздно нам придется дорого заплатить…

— Брось, Горяй, — улыбнулся Борис. — Все начал я. К тому же меня поддержал Иосиф, а я ему верю — это провидец…

В дверь постучали, и вошел взволнованный по­стельничий Бориса Иван:

— Князь, прибыл игумен Волоцкий Иосиф и покор­но просит тебя пожаловать к нему — он ждет в гости­ной зале.

— Сам Иосиф? — поразился Борис.

— Легок на помине, — печально улыбнулся Анд­рей. — Ну иди. Посмотрим, что он теперь скажет. Впрочем, я и так знаю.

— И я догадываюсь, — вздохнул Борис и вышел.

…Однако Иосиф сказал совсем не то, чего ожидал от него Борис. После приветствий, благословения и целования ру­ки игумен спросил:

— Скажи мне, князь, а где у вас тут проходят бого­служения?

— В основном в местном храме, — удивился Борис.

— А кто служит?

— В последнее время отец Кирилл… Он местный, из Великих Лук..

— В последнее время… А раньше?

— Ну-у… Раньше, кроме него, иногда очень хорошо служил отец Аркадий… Дорошин… Из Новгорода, ка­жется… У него был замечательный голос…

— Почему «был»?

—Отец Аркадий скоропостижно скончался, — Бо­рис перекрестился, — две недели назад. Съел что-то несвежее и, говорят, в страшных муках на следующий день помер.

— Кто говорит?

— Служка с ним был.

— Где этот служка?

— Уехал… Не знаю… Я не интересовался… Кажется, обратно в Новгород.

— Так я и думал, — с какой-то странной досадой протянул Иосиф и глубоко вздохнул. — Схоронен ли он по христианскому обычаю?

— Да, конечно, на местном кладбище. Отец Кирилл знает.

— Хорошо, оставим это. Вообще же я приехал по­говорить с тобой о другом. Но прежде у меня к тебе просьба.

— Слушаю и выполняю, отче, говори.

— Мне нужны четыре-пять сильных молодых вои­нов, чтобы проделать одну работу.

— Сейчас?

—Да.

— Ваня! — крикнул Борис, и Иван тут же появился на пороге.

— Скажи сотнику Сидорову, пусть выделит прямо сейчас пять-шесть человек в распоряжение отца Иоси­фа.

— Нет-нет, — сказал Иосиф, — в распоряжение моего помощника инока Феофана, который приехал со мной.

— Уже сделано, — поклонился Иван и исчез за две­рью.

— Князь, — начал Иосиф, — я приехал, чтобы поговорить с тобой о важных делах…

— Слушаю, — покорно сказал князь Борис, глядя в глаза Иосифу.

— Я долго думал обо всем, что случилось в послед­нее время, — Иосиф замолчал, потом вздохнул и про­должал: — Я уже покаялся перед Господом нашим и слезно просил прощения за грех мой. Теперь и пред тобой каюсь, князь. Ныне ясно вижу: попутал нас бес нечистый, ох попутал. Сперва тебя, а потом я сам в со­блазн впал. Скажу тебе откровенно: помнишь, когда зимой еще признался ты мне, что обиду вы с Андреем на брата держите, я хоть и нехотя, но поддержал вас, думая — ведь есть в том правда, что вы за старый по­рядок радеете. Так ведь было испокон веков и так должно остаться! Потому и согласился благословение свое дать. А потом надоумил меня Господь, что не так это все есть…

Иосиф замолчал, как бы задумавшись. Он искал простые слова, чтобы объяснить князю понятным ему языком, что пришла пора в корне изменить не только политику и поведение, но и вообще взгляды на уст­ройство мира…

…Ну не могу же я ему рассказывать, как снизошло вдруг на меня некое озарение и понял я, что не все старое хорошо, ибо, когда бы так было, мир бы ос­тановился — не росли б цветы, не завязывались пло­ды, не вырастали бы новые деревья. Не так Господь устроил этот мир, чтоб все было всегда по-старо­му, а так, чтобы все в нем постоянно изменялось и обновлялось. И в жизни природной, и в жизни челове­ческой, и равно в делах державных. Вот приезжают иноки из дальних стран, рассказывают, что где ви­дели, что где слышали, а порой и книги привозят но­вые. И что же? По всем странам, хоть на запад по­гляди, хоть на восток, похожее деется. Старые дер­жавы распадаются, на их месте новые растут… Но там лишь они выживают, где есть мудрый и силь­ный государь, который один своею рукою всем управ­ляет. Самодержавная власть — вот то, что прихо­дит сейчас на смену старому многовластию… Как мне объяснить удельному князю, что скоро он пере­станет быть удельным и, как бы это ни было плохо для него, придется с этим смириться, потому что так нужно для укрепления могущества державы… Потому что иначе — как она выстоит, когда тут Новгород бунтует, там ливонцы наступают, отту­да Казимир грозит, а с четвертой стороны полчища

172


ордынцев идут… Да нет, пришлиуже… Стоят на по­роге… Конечно, укрепление самодержавия грозит ос­лаблением и притеснением церкви, но есть, есть воз­можности не допустить этого. Однако это потом,позже, когда можно будет все спокойно обдумать. Апока главное — сохранить и защитить державу…

— Не так это все, — повторил Иосиф, положив руку

на плечо князя Бориса.

— А как? — робко спросил Борис.

И тут Иосиф нашел простые слова для князя. Он взял его за плечи и, глядя прямо в глаза, произнес сво­им чарующим, проникающим в самую душу голосом:

— Единое княжество, единый государь, единая вера!

В этом — сила и спасение всех нас!

Иосиф смотрел прямо в глаза князя Бориса и уви­дел, как они наполняются слезами. Он перекрестил его и очень мягко, по-отечески добавил:

— А потому вам с Андреем следует помолиться ис­

кренне за здоровье и успехи старшего брата, по-хри­

стиански простить все его прегрешения перед вами,

попросить у него прощения за ваши грехи, поблагода­

рить за доброе отношение, принять все его предложе­

ния и немедля вместе со всеми войсками двигаться

ему на помощь, чтобы отразить страшное ордынское

нашествие. На завтрашнем молебне я дам вам на то

мое торжественное благословение…

Ни один мускул не дрогнул на лице князя Бориса, только одна слезинка выкатилась и потекла по щеке, растаяв в густых усах…

…— Ну что? — спросил Андрей брата.

— Все. Завтра игумен Волоцкий благословит нас на

мир с Иваном…

— Значит, даем Иванову посольству согласие?

— Значит, даем.

— Ладно, брат, не горюй. Мы сделали все, что мог­

ли. Авось как-то и обойдется.

— Авось.


Они помолчали.

— Знаешь, я думаю, давай-ка пошлем гонца — он

доскачет дня на три раньше, чем вернется посольство.

Пусть Иван будет спокоен.

— Правильно. Картымазова.

— Давай.

Князь Борис вышел.

В соседней комнате дежурил Иван.

— Пойди отыщи Картымазова, пусть срочно явится.

— Уже сделано, — вскочил Иван.

— А Сидоров вернулся?

— Да он тут рядом.

— Давай Сидорова и беги за Картымазовым.

Вошел Сидоров.

— Ты дал людей иноку Феофану?

— Да. Они только что пришли.

— И что же они делали?

— Раскапывали могилу.

— Что-что? — поразился Борис. — Какую могилу?

— Отца Аркадия.

— Зачем?

— Чтобы гроб открыть.

— Господи, — перекрестился князь Борис, — и что?

— А ничего. Пустой гроб.

— Как — пустой? Не воскрес же он?

— А он и не помирал. Так сказал моим людям Фео­

фан. Говорит, обманщик, мол, этот Аркадий, церковь

обманул, а теперь скрывается.

— Ай-ай-ай, как нехорошо вышло… А мы тут его

приняли, службы у нас служил…

— Ну а мы-то при чем, князь? Мы ж ничего не зна­

ли… Если б предупредили нас о том заранее, мы б его,

обманщика, вмиг схватили!

— И то верно.

Вошел Иван с Картымазовым.

— Пойдем-ка, Федор Лукич, со мной, — пригласил

его князь.

Они вошли, и Борис сразу перешел к делу.

-    Завтра мы даем ответ посольству великого князя

брата нашего Ивана. Мы принимаем все его условия,

миримся, и послезавтра все наше войско выступает на

Орду. Но мы хотим, чтобы наш брат узнал об этом

раньше, чем придет посольство. Сейчас же садись на

коня, скачи изо всех сил и передай великому князю

нашу братскую любовь, скажи, что клянемся ему в вер­

ности и поспешаем на помощь. А если что не так мы

сделали, пусть он нас простит, как Бог велел и как мы

ему все прегрешения простили.

-    Я с радостью выполню это поручение, — покло­

нился Картымазов.

— Я знаю. Потому тебя и посылаю. Оставайся при

великом князе до нашего соединения с ним, если он

не даст тебе других поручений.

— Слушаюсь.

Картымазов вышел.

— Ну что ж, — потер руки Андрей, — что ни делает­

ся — все к лучшему! Давно мы с тобой, брат, не воева­

ли по-настоящему! У меня уже руки чешутся! Скорей

бы на эту Угру! Ох и жарко там сейчас, наверное!

— Да уж, я думаю! — согласился Борис.

…На Угре было не просто жарко — на Угре все пы­лало.

Московские войска еще в июле начали занимать городки, поселения и деревни, расположенные вдоль берегов Оки и Угры, растянувшись извилистой поло­сой на шестьдесят верст. Но до самого конца августа в Медведевке, Бартеневке и Картымазовке все было тихо и спокойно. Только один раз по берегу Угры проехал в сопровождении небольшого отряда удалой и славный прошлыми победами князь Даниил Холм-ский. Вместе со старым воеводой Образцом, под ко­мандованием наследника престола, молодого велико­го князя Ивана Ивановича, он занимал рубеж в рай­оне Медыни вдоль реки Лужи за полосой густых и почти непроходимых для больших отрядов конницы лесов, покрывающих берега Угры. Князь Холмский по приказу Ивана Молодого объезжал тогда, еще в авгу­сте, порубежный берег Угры, так, на всякий случай, просто чтобы познакомиться с местностью, потому что все были уверены, что сюда ордынцы не дой­дут — будут атаковать на Оке, в районе Любутска, ме­жду Алексиным и Калугой, — там броды хорошие и лесов на берегу почти нет — конница может свобод­но передвигаться.

Князь Даниил заехал в каждое имение, в том числе и в Медведевку, где его принимали Анница и отец Мефодий. Князь подивился прекрасно обученным людям,охране, дисциплине и, назвав Медведевку «настоящей крепостью», поехал дальше.

И снова наступила зловещая тишина и напряжен­ное спокойствие ожидания беды, пока однажды в теп­лый сентябрьский вечер не примчался в сопровожде­нии Леваша Копыто посеревший от волнений и уста­лости купец Манин с окровавленной головой и синим рубцом на шее.

Он немедля передал Аннице все, что услышал от Сафата, не преминув рассказать и о своих злоключе­ниях.

И тут все зашевелилось и задвигалось во всех на­правлениях.

Во-первых, немедленно отправили гонца (выбор пал на Ивашку) в стан великого князя Ивана Иванови­ча, дабы он сам знал и батюшке передал сведения о передвижении основных сил Ахмата на Угру.

Во-вторых, в тот же день собрали военный совет, в который вошли Леваш Копыто, монах из Преображен­ского монастыря, Анница, отец Мефодий, Петр Карты-мазов с матерью, Анастасия Бартенева и лив Генрих, который управлял ее имением.

Представитель монастыря — бывший воевода, про­винившийся перед великим князем и выбравший вме­сто казни пожизненное иночество, — настойчиво предлагал всем жителям московских имений укрыться за крепкими стенами монастыря, который ордынцам, говорил он, ни за что не взять — пороха, пищалей и пушек достаточно, а запасов продовольствия — на год осады.

Однако Анница категорически не согласилась по­кидать свой укрепленный дом, заявив, что Медведевка так подготовлена к войне, что может сопротивляться не хуже монастыря. Остальные тоже не решились пе­ребираться в монастырь, и монах-воевода, обидев­шись, ушел, условившись тем не менее о координации действий против неприятеля, в зависимости от того, как будут вести себя ордынцы, когда появятся на той стороне.

В самом лучшем положении находился Леваш Ко­пыто, в самом худшем — Настенька.

Леваш Копыто не боялся татар по целому ряду при­чин, главная из которых заключалась в том, что он во­обще уже давно ничего и никого не боялся. Кроме то­го, он был литовским подданным — раз; под его ко­мандой в Синем Логе находились более двухсот вооруженных и хорошо обученных людей — два; его лучшими друзьями были все соседние дворяне, вклю­чая очень воинственных верховских князей, которые под предлогом общего сбора дворянства для похода на Москву уже создали небольшую армию около деся­ти тысяч человек, — три. Леваш был твердо уверен, что Ахмат или его уланы, которые явятся сюда вскоре, ни за что не рискнут ввязываться в полномасштабную войну с теми войсками союзника, для встречи и со­единения с которыми они сюда и прибыли, — такой конфликт ставил бы под угрозу саму идею совместно­го похода на Москву — они ведь не знали, что эти са­мые верховские князья — обыкновенные разбойники и служат на две стороны — то Москве, то Литве, в за­висимости от того, как им выгодно в данный момент. Так что, если обидят их общего любимого застольно­го друга, такого человека, как Леваш, они немедля станут на его сторону, не задумываясь, служат ли они при этом Литве или Москве.

А вот у Настеньки дела обстояли гораздо хуже.

Надо начать с того, что сам статус имения в настоя­щую минуту не был до конца определен.

Имение Бартеневка, только в прошлом году пере­шедшее в подданство Великого Московского княжест­ва, находилось практически за рубежом — на литов­ской стороне порубежной Угры. До сих пор Филиппу Бартеневу не пришел из королевской канцелярии формальный ответ на его складную грамоту, и у Бар­теневых не было документа, подтверждающего согла­сие литовской стороны на их отход к Москве. По­скольку все литовские соседи знали предысторию это­го события, никаких трудностей или непонимания с их стороны не было. Но как поведут себя татары, об­наружив на землях своего союзника московское иму­щество, за которым они как раз сюда идут, предста­вить было нетрудно.

Неожиданно возникла и другая проблема.

Несмотря на то что Генрих оказался действительно очень способным и расторопным управляющим, ог­ромное строительство, задуманное Филиппом и бурно начатое во время его краткого пребывания дома, ста­ло быстро увядать сразу после его отъезда. Неслыхан­ная наивность свежеиспеченного богача, заплативше­го всем вперед за еще не сделанную работу, привела к плачевным результатам. Несмотря на все старания и уговоры Генриха, мастеровые начали потихоньку исчезать, и к концу июля их число уменьшилось из пятидесяти до десяти. Два ученых строителя стали се­товать, что они не могут работать с таким малым ко­личеством людей. Дело кончилось тем, что однажды ночью в начале сентября исчезли и ученые строители вместе с последним десятком мастеровых, оставив не­достроенными каменные стены будущего великолеп­ного дома («почти замка», как говорил жене перед отъездом Филипп), груды камней и кучи мусора по всей деревне; более того — имение стало теперь еще более беззащитным, чем раньше, — старый, прогнив­ший частокол вокруг деревни снесли начисто, а но­вый не успели построить — и теперь только груды свежих, смолистых бревен окружали Бартеневку со всех сторон.

В связи со всем этим на военном совете было ре­шено, что Настенька с детьми незамедлительно пере­езжает в Медведевку, переезжают туда также все ее лю­ди — люди Медведева единогласно решили потеснить­ся и принять в свои дома соседей, пока не минует ордынщина. В Бартеневке останутся на страже домов и строительного имущества Генрих с четырьмя моло­дыми ребятами, прошедшими боевые учения в летнем лагере Анницы. В случае появления татар они немед­ленно отступают через брод или по реке в Медведевку.

В Картымазовке решено было укрепиться и в слу­чае нападения татар держаться самостоятельно, сколь­ко окажется возможным.

Однако реальная жизнь, как это почти всегда и бы­вает, внесла свои поправки к решениям военного со­вета в Медведевке.

Как только Ивашко доложил великому князю Ивану Ивановичу Молодому о сообщении Сафата, тот немед­ленно принял решение выдвинуться всеми своими войсками на самый берег Угры.

Противоборствующие войска появились на берегу почти одновременно.

Все началось с того, что ночью, переплыв Угру, в Медведевку прибежал бледный и не на шутку испуган­ный Генрих с тремя бартеневскими людьми. Четверто­го схватили ордынцы, неожиданно напавшие передо­вым разведывательным отрядом после полуночи.

Уже через час запылало на том берегу, на месте Бартеневки, огромное зарево, а к утру явился огорчен­ный и озабоченный Леваш и привез того, четвертого.

Ордынцы долго не церемонились. Узнав, что име­ние принадлежало московитам, они немедленно подожгли его со всех сторон. Огромная масса подготов­ленных для частокола бревен вспыхнула быстро, и к полудню от Бартеневки осталось одно пепелище и груда черных от сажи каменных руин.

Схваченного ими молодого парня они заставили смотреть на пожар, велев ему навсегда запомнить это последнее в его жизни зрелище и рассказать о нем хо­зяевам, чтобы знали, как Орда поступает с теми, кто не платит вовремя дань.

Затем они выкололи ему глаза и подбросили Лева-шу, зная, что он в хороших отношениях с московски­ми соседями.

Самому Левашу повезло. На его землях остановился  ставший к этому времени тысяцким старый знакомый Сайд, который был здесь с покойным Богадуром и проникся уважением к Левашу. Он сам попросил у Азов-Шаха, в прямом подчинении которого находил­ся, чтобы тот направил его сюда, поскольку он уже знал эти места.

Сайд сразу же нанес Левашу дружеский визит, при­вез богатые подарки и заверил, что никаких бесчинств или притеснений людям Леваша от его людей не бу­дет, а если кто-то из ордынцев совершит хоть малей­ший проступок в этом направлении, Сайд лично в присутствии Леваша снесет виновному голову.

Не успело наступить утро, как на берег Угры с мос­ковской стороны вышло из лесу войско великого кня­зя Ивана Ивановича с пищалями и разнообразными пушками, от огромных до совсем маленьких.

Поскольку воевода Образец знал о летней дуэли Анницы с Богадуром, а ко всем людям, проявившим военное мастерство, он относился с исключительным уважением, боровский наместник лично нанес ей ви­зит вежливости. Он формально спросил разрешения занять берег Угры на землях, принадлежащих Медве­деву, но за пределами поселения Медведевка, на что, разумеется, получил согласие — Анница прекрасно понимала, что воевода мог здесь все занять, ни у кого ни о чем не спрашивая, но догадалась также, что Об­разца к ней привело любопытство. Он с уважением потрогал большой тисовый лук, пообещал, что его воины не будут докучать хозяевам, и откланялся, заве­рив, что всегда будет готов оказать семье Медведевых помощь во всем.

Больше всего повезло Картымазовке. Наименее за­щищенная, она в одночасье стала неприступным фор­том. С согласия Василисы Петровны и Петра Картыма-зовых на их подворье остановился сам князь Холм-ский, в результате чего вокруг расположился целый полк охраны, так что ни о каком неожиданном напа­дении не могло быть и речи.

Напротив брода через Угру, на границе земель Мед­ведева и Картымазова, была выставлена целая пушеч­ная батарея. Впрочем, к вечеру пушки и пищали уже торчали вдоль всего берега.

На следующий день тихие берега реки Угры пре­вратились в кромешный ад.

Татары, пользуясь густыми зарослями, подбирались к берегу и осыпали московских пушкарей градом стрел и матерных слов.

Немедленно вступили в дело пищали и пушки, гро­хот стоял неимоверный, по обе стороны реки горел сухой лес, едкий пороховой дым смешивался с дымом горящих деревьев и кустарников, закрывая порой не­бо и солнце, превращая яркий день в тусклые сумерки.

И так теперь было каждый день.

Тяжелее всех это переносила Настенька.

Высокие языки пламени над лесом, означающие ги­бель дома, который лишь совсем недавно стал ее до­мом, потрясли Настеньку гораздо больше, чем Анницу, для которой это был дом ее детства.

Настенька рыдала весь день, у нее пропало молоко, а ночью с ней случился странный приступ — ей каза­лось, что пришли татары и сейчас ее снова похитят.

Анница не отходила от золовки всю ночь.

Утром на смену ей пришел худой, осунувшийся Генрих.

Он попросил разрешения посидеть с «хозяйкой», как он ее почтительно всегда называл. Анница согла­силась, потому что уже сутки не спала, да и сама На­стенька наконец задремала.

Генрих сел на скамье в углу и тихонько стал наи­грывать на своей лютне.

Как только рассвело, грохнула пушка где-то далеко, потом ближе другая, и следом бабахнул целый залп совсем недалеко…

Настенька проснулась.

Генрих поднялся, встал на колени возле ее постели" и, взяв руку Настеньки, осторожно поцеловал.

На его глазах выступили слезы.

— Это я во всем виноват, — сказал он. — Я уговорил

Филиппа начать это дурацкое строительство…

— Нет-нет, Генрих, что ты говоришь, — слабо воз­

разила Настенька, — при чем тут это? Татары все рав­

но пришли бы… Я знала, я знала, что они придут…

Я знала, что они придут за мной… Пресвятая Матерь

Божья, спаси и сохрани! Я боюсь… Я боюсь, что меня

снова увезут! Генрих, я боюсь!!! — закричала она.

— Ну что ты, хозяюшка моя, успокойся, никто тебя

в обиду не даст — смотри — друзья рядом, войско мо­

сковское вокруг стоит — кто же тебя отсюда увезет?!

— Все равно я боюсь… Меня увезут и убьют, я знаю…

Я боюсь, Генрих…

И тогда лив Генрих снял со своей шеи большой круглый медальон из серебра с вытисненным на нем изображением Богородицы с младенцем.

— Это самое дорогое, что у меня есть, — сказал

он. — Моя матушка дала мне это и сказала: здесь вол­

шебный эликсир — если ты им смажешься, тебя не

возьмет никакое оружие. Даже само то, что будешь но­

сить его на своем теле, защитит тебя от всех бед. Вот

посмотри!

Генрих поднес медальон к глазам Настеньки, и то­гда она увидела, что это не просто украшение или об­разок — это плоская серебряная бутылочка с малень­кой серебряной крышечкой. Генрих осторожно от­крыл эту крышечку и поднес к носу Настеньки. Сильный аромат, вызывающий странное чувство успо­коения, опьянения и удовольствия, пахнул на нее.

— Что это? — изумленно прошептала она.

— Это и есть волшебный эликсир. Я только два раза

смазывался им перед самыми страшными сражения­

ми — чуть-чуть… Шею и руки. И вот представь — все

вокруг меня падали убитыми, а я не получил ни одной

царапины. Оба раза. И вообще, пока я его ношу, меня

никто никогда не ранил.

— Никогда? — недоверчиво спросила Настенька.

— Ни разу, — заверил Генрих.

Он вложил медальон в ее руки.

— Прошу тебя, прими это в знак моего огромного

почтения к тебе. Вот видишь — ты только вдохнула

аромат волшебного бальзама, и тебе сразу стало спо­

койней. Все твои страхи пройдут, как только ты наде­

нешь его на шею…

— Правда? — нерешительно спросила Настенька.

— Ручаюсь, — приложил руку к сердцу Генрих.

— Спасибо, — слабо улыбнулась Настенька, прини­

мая медальон. — А ничего, что у меня тут крестик?

— Христос и Богородица будут вместе хранить те­

бя, — улыбнулся Генрих.

Настенька надела медальон.

— И правда, вроде спокойнее стало, — сказала она

и пожала руку Генриха. — Еще раз спасибо тебе, Ген­

рих, ты очень славный.

Генрих растроганно поклонился, галантно поцело­вал ручку Настеньки и тихонько вышел.

Настенька глубоко вздохнула и впервые за послед­ние дни крепко уснула, несмотря на грохот пушек.

И ни ей, ни Генриху даже в голову не могло прий­ти, какие роковые и страшные последствия будет иметь это маленькое событие и как изменит оно судь­бу нескольких людей…

Но что такое жизнь и судьба отдельных человече­ских личностей перед лицом другого грандиозного события, которое уже началось, уже происходило и которому суждено было изменить жизнь и судьбу це­лых племен и народов.

Началось величайшее действо, навсегда оставшееся в истории как Стояние на Угре.



Глава первая

ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ МОСКОВСКИЙ ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ

Много было в тот год недобрых предзнаменований, шепотом люди друг другу переда­вали, где что дивное случилось, — то в Алексине, там, где Орду ждали, в ночь перед появлением татар звез­допад был страшный, сыпались, как град, с неба звез­ды и искрами по земле разлетались, то в Москве коло­кола той ночью сами по себе звонили, а еще раньше взял вдруг да и упал ни с того ни с сего купол церкви Рождества Богородицы и много старинных и знатных икон сокрушил.

Не к добру все это деялось, бояться стали люди по­садские, что вокруг Москвы жили, забирали свое иму­щество и в Кремль с ним бежали прятаться в ожида­нии нашествия Ахматова, а некоторые даже поджига­ли дома свои, как то в обычае было: идет враг — сжигай все посады, забирай все добро свое да припа­сы съестные и за стены города прячься, готовясь к осаде и штурму…

Шум, гам, крики, щелканье кнутов, ржание коней, очереди и давка у всех кремлевских ворот, отдельные пожары вокруг среди брошенных посадских домов — такую картину увидел великий князь московский Иван Васильевич, подъезжая к Москве со стороны Тарусы.

Там он стоял уже месяц с войском, а когда до­несли ему доброхоты, что появились, наконец, татары


на том берегу и ужас как много их — горизонта не видно, дрогнуло сердце государя — не за себя, за дер­жаву — а что там деется в Москве? как Патрикеев справляется? вернулось ли посольство от братьев? как супруга и дети? Нет, но надо же о них тоже позабо­титься, да и казна, казна-то полная в Кремле — страш­но подумать, что случится, коли захватят ордынцы столицу — нет-нет, нельзя этого допустить, ни за что нельзя, но и на авось полагаться не стоит, а ну ж пе­рейдут Оку и на Алексин — а там до Москвы совсем рукой подать… Пресвятая Богородица, помогай!

Иван Васильевич привык к народной любви и громким ее проявлениям, когда появлялся на людях.. Но сейчас с ним не было Патрикеева, который всегда знал, что надо сделать, прежде чем государь явится к народу, каких смутьянов заранее утишить, кому меда бочку выставить и сколько монет выделить людям, ко­торые их в толпу кидать будут.

Впервые за все время своего правления Иван Ва­сильевич появился перед народом, не подготовлен­ным к встрече государя, да еще в столь смутный час, когда царила паника, когда все с минуты на минуту ожидали страшного неприятеля и были уверены, что и великий князь, и сын его, и лучшие воеводы сражают­ся сейчас там, то ли на Оке, то ли на Угре, с татарски­ми ордами.

Эту встречу Иван Васильевич запомнил на всю жизнь, и долго еще она снилась ему в страшных снах, когда он кричал так, что прибегала Софья из соседней спальни и успокаивала его, отирая лоб, весь мокрый от холодного пота…

Ивана Васильевича, едущего верхом в воинских доспехах, сопровождала целая свита его приближен­ных и отряд охраны, двигались они медленно, и народ увидел своего государя еще издали.

Сперва все стали показывать в ту сторону пальца­ми, переговариваясь о чем-то все громче и возбужден­ней.


Иван Васильевич подумал было, что сейчас его бу­дут приветствовать, улыбнулся и поднял руку в благо­склонном жесте.

И вот тут-то случилось нечто незабываемое.

Общий ропот усиливался, как грохот приближаю­щегося обвала, потом люди начали что-то кричать, размахивали руками, затем кулаками, и до ушей вели­кого князя и его свиты стали доноситься отдельные вполне различимые выкрики:

— Он оставил войско!

— Он бежит! . .

— Он спасается!

— Налоги с нас драл, а татарам не отдавал!

— Разозлил хана, а за Отечество не стоит!

— Трус!

— Позор!

— Долой!

Иван Васильевич растерянно остановился, его тот­час окружили воины охраны, выставив пики вокруг, но народ, собираясь со всех сторон в мгновенно рас­тущую и густеющую толпу, напирал все больше, перед­ние ряды, толкаемые задними, уже вплотную прибли­зились к охране.

Иван Васильевич побледнел и начал было что-то говорить, но его никто не желал слушать — толпа ора­ла свое и напирала все сильнее.

И вдруг неизвестно почему эта толпа смолкла, за­тихла, по ней волнами пробежал какой-то шепоток, и она стала расступаться, освобождая кому-то дорогу.

Седой древний старец, согнутый тяжестью прожи­тых лет, опираясь на посох, шел навстречу кортежу великого князя.

Архиепископ ростовский Вассиан, личный духов­ник государя, упорно настаивал на том, чтобы Иван Васильевич взял его с собой в поход «для поддержа­ния духа». Великому князю стоило больших трудов уговорить старика, который по возрасту и слабому здоровью не выдержал бы и недели походной жизни, отказаться от этой затеи и остаться в Москве, и вот те­перь архиепископ встречал его здесь.

— Остановися, князю! — воскликнул он патетиче­

ски. — Неужто и вправду оставил ты войско и бежишь

прятаться за стенами города? Неужто там идет бой, а

ты, уклонившись, хочешь спасти свою жизнь? Смерт­

ным ли бояться смерти? Рок неизбежен! Я стар и слаб,

но не убоюся меча татарского, не отвращу лица моего

от его блеска! Так отчего же ты здесь?

Великий князь прикусил до крови губу от досады и нелепости положения.

Толпа молчала, ожидая его слов.

Что ж это делается-то, а? Я — великий государьдолжен покорно стоять перед толпой холопов и оп­равдываться? Перед кем? Перед теми, которые самибегут, как крысы, побросав свои дома? Ну подождите, псы поганые, дайте срок, покончим с Ордой, я вам такие порядки заведуна коленях ползать передомной будете, за каждое дерзкое слово головы всем ру­бить буду, пока страх и уважение к государю и вла­сти державной в кровь вашу и молоко материнскоене вольются на веки вечные!

Великий князь московский Иван Васильевич по­бледнел еще больше, но, склонив голову с христиан­ской покорностью, отвечал архиепископу:

— Прости меня, отче, однако ты ошибаешься. Ника­

кой бой нигде не идет. Татары действительно явились,

но боятся перейти реку, ожидая подкрепления от ко­

роля, а до тех пор не тронутся с места. Я же приехал в

свою столицу на несколько дней, ибо того требуют

весьма важные державные дела, о которых мне надо

посоветоваться с матушкой, боярами и духовенством,

после чего немедля вернусь к войску. Уверен, что мой

любезный народ правильно меня понимает и помо­

лится за нашу победу.

Погодите, ублюдки, вы у меня еще попляшете! Ра­бами хуже татарских будете!

— Коли так — добро пожаловать, государь, — по­

клонился архиепископ и дал знак толпе.

Угрюмо ворча, «любезный народ» расступился, и в полном молчании великий князь двинулся вперед.

Но вдруг он подумал, что и дальше, на улицах его может ждать подобная встреча, и резко переменил ре­шение.

— Не поедем в Кремль, — скомандовал он свите. —

Остановимся в Красном селе.

Там, в Красном селе, и нашел великого князя Карты-мазов, примчавшийся из Великих Лук.

— От братьев? — спросил его Патрикеев и тут же

провел к государю.

— Вижу по лицу, что ты с хорошими вестями, —

сказал Иван Васильевич. — Они приняли мои предло­

жения?

— Да, государь, они послали меня вперед посольст­

ва, чтобы поскорее успокоить тебя, заверить в брат­

ской любви и сообщить, что они немедля выступают

со всеми своими войсками на Угру — под твое коман­

дование! В этом письме все подробности, — Картыма-

зов протянул свернутое в трубку послание братьев.

— Это славно! — радостно воскликнул Иван Ва­

сильевич и даже хлопнул в ладоши. — Это замечатель­

но! С Ливонией покончено, с братьями мир! Две зада­

чи решены! Еще две бы так же решить — и мы на коне!

Картымазов не знал, о каких оставшихся двух зада­чах идет речь, а в силу своего обычая не интересо­ваться чужими делами скромно промолчал, ожидая, пока великий князь прочтет послание.

— Очень хорошо! — удовлетворенно сказал вели­

кий князь, швырнув прочитанное письмо на стол. —

Ты сам разговаривал с ними?

— Да, государь, я имел честь изложить мнение ря­

дового дворянства князьям Углицкому и Волоцкому.

— Молодец! Я помню, что обещал тебе землю. По­

годи немного, вот закончим с Ахматом и потом пого­

ворим. Братья пишут, что отдают тебя в мое располо­

жение, и я воспользуюсь этим. Ты, верно, соскучился

по семье?

— Я нахожусь на службе, государь, — поклонился

Картымазов.

— Ладно-ладно, я дам поручение, которое тебя об­

радует. Поезжай на Угру — в твоем имении сейчас ос­

тановился князь Даниил Холмский. Он правая рука

моего сына Ивана. Передай, что я жду обоих здесь и

немедленно! Вернешься сюда вместе с ними!

— Хорошо, государь, — поклонился Картымазов, —

я отправлюсь тотчас же.

Он ничем не выдал своей радости или удовлетворе­ния.

Просто пошел выполнять это поручение, как любое другое.

— Необычные, однако, люди живут на этой Угре, —

сказал великий князь Патрикееву, когда Картымазов

вышел.

— Другие там просто не выживают, государь, —

улыбнулся Патрикеев.

…Картымазов с трудом добрался до собственного до­ма, пройдя десятки проверок. Проезжая мимо брода, на границе с бывшими Березками, он стал свидетелем ожесточенной схватки, происходившей по пояс в воде между группой ордынцев, которые пытались напасть на пушкарей, и охраняющими пушечный наряд москов­скими воинами.

Силы были на стороне татар, и они, казалось, вот-вот прорвут поредевшую цепочку защитников, как вдруг из лесу вылетел отряд всадников с обнаженны­ми саблями и, с разгону подымая веер брызг, влетел в воду, которая через несколько минут окрасилась в красный цвет — ордынцы были порублены в несколь­ко минут.

Спасенные пушкари ликовали и кричали, размахи­вая шапками:

— Ура удалому князю Холмскому!

— Который тут Холмский? — спросил Картымазов.

— Да вон он — спаситель наш! — указал пушкарь на

командира отряда, только что одержавшего победу.

Картымазов на берегу встретил отряд, выходящий из воды, и поклонился.

— Князь Даниил! Я с приказом от великого князя!

— Иваныча или Васильича? — весело спросил

Холмский.

— Ивана Васильевича, — показал Картымазов пе­

чать на верительной грамоте.

Холмский внимательно осмотрел печать и вернул грамоту.

— И чего государь хочет?

— Государь требует, чтобы ты и великий князь

Иван Иванович тотчас скакали в Москву вместе со

мной.

— Э-э-э, братец, не так быстро! Государь что — не получил нашего донесения? Он что — не знает, что главные силы неприятеля собраны здесь и с минуты на минуту начнут переправу?

— Мне ничего об этом не известно, — сухо ответил Картымазов. — Я лишь выполняю поручение.

— Твое счастье, что великий князь Иван час назад прибыл сюда. Поехали к нему, я без его решения нику­да не поеду.

Они развернулись и поскакали по так хорошо из­вестной Федору Лукичу дороге в сторону его дома.

— Это недалеко, — успокоил князь Холмский, — па­ру верст. Я тут остановился в одной захудалой дере­вушке — Картымазовкой зовется, а великий князь приехал утром, чтобы самому осмотреть, что делается на берегу. А тут вон вишь, что творится! Атаку за ата­кой отбиваем! Если бы не пушки мастера Аристоте­ля — ордынцы давно бы речку перешли! Но нас преду­предили заранее об их приходе сюда, и мы успели по всему берегу выставить орудия — вот это был для них подарочек! Они от удивления чуть с коней не попада­ли! Одно плохо — эти пушки и пищали ломаются, ло­паются от перегрева, их все меньше, надо срочно но­вые подвозить…

Рядом с деревней стояло множество военных шат­ров, на кострах готовили еду, одним словом, Картыма-зовка превратилась в настоящий военный лагерь.

Во дворе Картымазова, чуть подальше от его дома, в саду стояли три больших голубых щатра, и Холм-ский направился туда.

Как раз в эту минуту Петр Картымазов и Василиса Петровна с корзинами в руках шли им навстречу из леса, что находился прямо за садом.

Увидев Картымазова на коне, как ни в чем не быва­ло едущего рядом с князем Холмским, живущим здесь уже две недели, они застыли как вкопанные, едва не выронив корзин.

— Отец? — не веря своим глазам, спросил Петр.

— Господи, Федя! — радостно перекрестилась Васи­

лиса Петровна.

Картымазов и глазом не моргнул.

— Не видите, я занят, — сказал он. — Освобожусь и

загляну в дом.

На этот раз удивился Холмский.

— Что я слышу? Уж не Картымазов ли ты?

Картымазов не успел ответить.

Из шатра вышел стройный высокий молодой чело­век с книгой в руках.

Наследному великому князю Ивану Ивановичу, на­зываемому Молодым, для отличия от правящего вели­кого князя — тоже Ивана, было в то время двадцать два года. Он взял от отца высокий рост и стройную фигуру, а от покойной матери — Марии Тверской — нос без горбинки, нежную кожу и голубые глаза. У не­го было задумчивое серьезное лицо, и книга в руке шла ему, пожалуй, больше, чем сабля на боку и доро­гой, украшенный золотом военный наряд.

Князь Холмский, его свита и Картымазов спеши­лись и поклонились.

— Позволь представить тебе хозяина этого имения,

дворянина Картымазова, — сказал великому князю

Холмский. — Он прибыл в качестве гонца от твоего

батюшки к тебе и ко мне. Государь желает, чтобы мы

немедленно ехали к нему в Москву.

Великий князь Иван Иванович внимательно по­смотрел на Картымазова, мельком на Холмского и спокойно сказал:

— Войдем в шатер.

В богато убранном шатре он положил книгу на стол, повернулся лицом к Картымазову и сказал:

— Прошу передать батюшке, что мне нельзя сейчас

уехать отсюда. Ждем татар., Они могут перейти Угру в

любое время.

Он повернулся к Холмскому и очень просто, без всякого пафоса, спокойно сказал, словно констатируя бесспорный факт:

— Лучше мне умереть здесь, чем удалиться от войска.

— Я тоже остаюсь, — сказал Холмский.

— Передай батюшке наши извинения. Ты сам все

видел.

Великий князь ласково улыбнулся Картымазову не­ожиданно светлой улыбкой и добавил:

— Проси батюшку поклониться от меня бабушке —

я ее очень люблю. Теперь ступай.

Выйдя из шатра, Картымазов первым делом напра­вился к своей конюшне. Конюх остолбенел, не веря своим глазам.

— Этого коня накормишь, напоишь, и пусть отды­

хает. Через полчаса подашь мне Пегую. Оседланную и

готовую для дальнего пути.

Конюх, наконец, пришел в себя и хотел схватить хозяйскую руку для поцелуя, но Картымазов хлопнул его по плечу и вышел.

В доме он, наконец, ласково обнялся с женой и сы­ном.

Потом спросил:

— А где мои псы?

— Заперты все на псарне! Где ж еще! Война ведь во­ круг!

— А, ну да — это правильно, — успокоился Федор Лукич.

Горячий обед ждал на столе.

Жена и сын наперебой рассказывали ему новости и успели сообщить почти обо всем.

Ровно через полчаса конюх доложил, что лошадь подана.

— Ой, — всплеснула руками Василиса Петровна. —

Уже? Феденька, ты хоть по дороге заедь в Медведевку,

повидай внучков и Настеньку — она так обрадуется! '

Картымазов секунду колебался.

— Нет, — сказал он. — Это крюк. Поеду прямо на

Москву. Меня великий князь ждет.

Всю последующую жизнь он жалел об этом решении…

…— Я никуда не поеду! — упрямо заявила Софья Фо­минична.

—  Послушай, государыня, — начал раздражаться

Иван Васильевич, — нельзя рисковать! Ты и наши де­

ти — самое ценное, что у меня есть! Я уверен, что нам

удастся справиться с Ордой, но ты же сама знаешь —

береженого Бог бережет!

—  Государь, — повысила голос Софья, — я не же­

лаю на глазах всего моего народа позорно бежать из

столицы в час опасности! Я византийская принцесса!

Мои предки гибли, но никогда не бегали от врага!

Иван Васильевич наклонился и яростно зашептал ей на ухо:

-* Пойми, наконец, дура, — у нас полная казна! Все, что я привез из Новгорода, и еще кое-что! Кто мы с тобой будем без этого, а? Мало ты нищенствовала в юности — хочешь еще и в старости?!

Софья прекрасно умела держать себя в руках. Не­смотря на оскорбление, ее трезвый, холодный, рациональныи ум мгновенно произвел необходимые опера­ции. Аргумент «ты и наши дети» был всего лишь крас­ным словцом и ничего не значил, а вот полная казна — это действительно серьезно. С этим шутить нельзя.

— Хорошо, — покорно сказала она, — я послушная

жена и должна подчиняться мужу. Так меня учили. Я

смиренно сделаю все, как ты хочешь. Ты ведь знаешь, я

всегда делаю все, как ты хочешь. Но если ты еще раз

назовешь меня дурой, я отрежу тебе…

Иван Васильевич крепко поцеловал супругу.

—  Выедешь завтра же, — сказал он, — казну уже

тайно грузят на подводы. Их будет много. Я дам тебе

свой государев полк для охраны. Мне он не нужен, я и •

так с войском. Поедешь в Дмитров, там будут ждать су­

да. Погрузите все — и на Белоозеро. Помни, Зоя, те­

перь все наше будущее находится не в моих — в твоих

руках! И не только наше — целого княжества!

—  Я еду, — склонилась перед мужем византийская

принцесса, думая совсем о другом.

…Ах, как жаль, что нету тебя воображения, дру­жок! Выше княжества ничего не видишь… А я вижу некняжество, не королевствоимперию! Великую имогущественную, как некогда Рим! И так будетя одна знаю почему!

Перед отъездом великая княгиня спустилась в под­земелье и долго молилась там о спасении Москвы свя­тому апостолу Андрею… -

…Оказалось, что Картымазов разминулся с гонцом, посланным великому князю его сыном.

Когда гонец привез известие, переданное Сафатом, великий князь втайне пожелал, чтобы сын его не послу­шал и остался с войском в самом опасном месте — там, на Угре, но когда Картымазов привез именно такой от­вет, Иван Васильевич в душе странно встревожился.

Вишь, он какой самовольный, оказывается… Тихо­ня… Читатель… Я всегда знал, что в тихом омуте…


Если он сейчас ослушался, что же будет, когда ему затридцать станет?Приглядывать за ним надо…

И может быть, именно в этот момент зародилось в душе великого князя совсем маленькое, очень скрытое, но какое-то недоброжелательное чувство к своему сы­ну, которое сыграет впоследствии свою роковую роль.

Однако надо было думать о делах насущных.

После отъезда великой княгини Иван Васильевич, посовещавшись, как обычно, с матерью, Патрикеевым, приближенными боярами и духовенством, принял ряд мер по защите державы. Отряд дмитровских воинов он отправил защищать Переславль, часть московской рати — Дмитров и, наконец, повелел поджечь все по­сады вокруг Москвы.

Всю столицу заволокло черным едким дымом, и ко­гда великий князь выезжал из нее третьего октября со своей свитой, вся одежда покрылась сажей и копотью.

Москву он оставил под защитой верховного воево­ды Ивана Юрьевича Патрикеева, там оставались его мать и все верховное духовенство. Митрополит Герон-тий провожал государя до самых ворот, где, кашляя от дыма и гари, отслужил торжественный молебен, на ко­тором сказал:

—  Мужайся и крепись, сын мой духовный, как истинный воин Христа! Избавь врученное тебе Богом стадо от грядущего зверя! Не слушай мнимых друзей мира, коварных и малодушных! Победа даст нам из­бавление! Господь нам поборник!

—  Аминь! Да будет так! — кричала толпа, которая недавно едва не забросала своего государя камнями, и под эти крики он выехал из Москвы.

Он остановился в городке Кременец, на реке Луже, недалеко от Медыни, и тотчас послал гонцов ко всем воеводам, объявив, что берет на себя отсюда верхов­ное командование всем войском.

Великое противостояние на Угре вступило в ре­шающую фазу.


Глава вторая

ЖАЛОВАННАЯ ГРАМОТА КНЯЗЯ ОЛЕЛЬКОВИЧА

В самом начале сентября с князем Михаилом Олельковичем едва не произошло страш­ное несчастье.

Несчастья всегда случаются в тот момент, когда их меньше всего ждешь. Вот и тогда все начиналось про­сто замечательно.

В один прекрасный теплый день князю вздумалось поохотиться в своих слуцких лесах на зайчиков.

Опытные слуги и придворные прекрасно знали, что это означало: надо приготовить побольше еды, доброго меда и нового, очень полюбившегося князю крепкого напитка, похожего на прозрач ную воду, ко­торому-то и названия еще не придумали, называя в шутку просто живой водой, и отвезти все это, вместе с полным охотничьим снаряжением, подальше в лес. К полудню приедет князь с друзьями, а к вечеру все будет съедено и выпито.

В промежутке между тостами и закусками князь ся­дет на коня, возьмет лук и поедет на ближайшую поля­ну, которую ему укажут ловчие, где без труда добудет десяток великолепных трофеев, так никогда и не уз­нав, что заранее отловленных отборных зайцев выпус­кает на поляну из корзин сидящий в кустах егерь.

Вот и на этот раз все происходило как обычно, да то ли князь выпил слишком много, то ли ловчие, указавшие тропинку, ошиблись, но князь Михайлушко на полянку, где его ждал егерь с зайцами, не вышел.

Друзья, веселящиеся под вековыми дубами на траве, покрытой огромной скатертью, уставленной превос­ходными напитками и отменной едой, были уверены, что князь увлекся охотой, а зевающий егерь с корзи­нами, полными зайцев, был уверен, что князь задержи­вается с друзьями, в результате чего исчезновение князя было обнаружено лишь через несколько часов.

За это время с князем произошло нечто совершен­но ужасное — он едва не лишился жизни.

А было так.

Напевая одну из любимых украинских песен и уми­ленно прислушиваясь к тому, как булькают в его ог­ромном желудке только что выпитые напитки, князь неторопливо шагал по неширокой лесной дороге к поляне, где его ждали зайцы, как вдруг из кустов по обе стороны дороги бесшумно выскочили пятеро крепких молодцов с укрытыми под черными платками лицами и схватили князя под руки, первым делом за­ткнув ему рот какой-то вонючей тряпкой.

Однако тут у нападающих вышла некоторая замин­ка, потому что у князя от страха и неожиданности сразу подкосились ноги, и сам он идти никак не мог, а вес и объем тела Михайлушки был так велик, что даже пятеро сильных на вид людей не могли с ходу его поднять. Тем не менее после нескольких попыток это им удалось и, сопя от напряжения, они потащили пе­репуганного насмерть князя куда-то в глубину леса. Там они завязали ему глаза, погрузили на подводу и с полчаса возили по лесу, петляя по каким-то ухаби­стым дорогам.

Когда они сгрузили его, посадили на пень и развя­зали глаза, князь увидел себя на небольшой поляне.

Прямо перед ним с ветки крепкой осины свисала петля из толстой веревки, под ней — обрубок бревна, а рядом стоял один из похитителей и неторопливо смазывал петлю куском сала.

Князь едва не потерял сознание, но ему подсунули под нос тряпку, смоченную едким уксусом, и он снова пришел в себя.

Один из похитителей встал напротив, развернул какую-то бумагу и торжественным голосом начал чи­тать:

— Мы, верные дворяне и подданные короля польского и великого князя литовского Казимира, входя­щие в тайную Гильдию защитников державы, постано­вили. Первое. Представленные Гильдии документы и свидетельства относительно имевших место летом

прошлого 1479 года заговора с целью захвата престо­ла и покушения на жизнь его величества считать убе­дительными. Второе. Вину изменника и предателя князя Михаила Олельковича признать безусловно до­казанной. Третье. За вышеуказанные преступления, а именно: измену отчизне, покушение на жизнь коро­ля, незаконное посягательство на трон и корону —приговорить князя Михаила Олельковича к смертной казни через повешение. Четвертое. Привести приговор в исполнение без права последнего слова подсу­димому немедленно после того, как вышеупомянутый преступник будет схвачен. Подписано всеми членами Гильдии.

Закончив чтение, похититель свернул бумагу и, кивнув головой людям, державшим Олельковича за ру­ки и плечи, коротко приказал:

— Исполняйте!

Олельковича, мычащего, с вытаращенными глаза­ми, поставили на обрубок колоды, набросили на шею петлю и аккуратно затянули ее.

— Помолимся, — сказал читавший приговор, и все

перекрестились.

Поскольку слово «помолимся» служило условным паролем, Степан Ярый, который ожидал рядом в за­рослях, внезапно вылетел на поляну верхом и, выра­жая неслыханное удивление, громко и властно спро­сил:

— А это еще что такое? Что здесь происходит?

Все вышло даже лучше, чем предполагалось, потому что князю Михайлушке удалось выплюнуть изо рта кляп и он заорал во весь голос:

— Помогите! Я князь Олелькович! Меня схватили убийцы…

Это дало Степану дополнительный козырь в даль­нейшей игре.

— Как? — возмущенно воскликнул он, выхватывая саблю. — Князь Михаил Олелькович — величайший ум княжества, мудрейший и благороднейший православ­ный вельможа! Как вы посмели поднять на него руку, вонючие псы?! Я изрублю вас на кусочки!

Первым взмахом сабли Степан рассек веревку, и князь Олелькович свалился на землю, хрипя и хвата­ясь за узел на шее, что на некоторое время лишило его возможности наблюдать отлично поставленный спектакль.

Все было разыграно, как по нотам, благодаря мно­гочисленным предварительным репетициям. Даже вишневый сок, словно густая кровь, появлялся на те­лах мнимых раненых. Фабула маленького представле­ния заключалась в том, что Степан был на коне, а по­хитители пешими, хотя их лошади стояли в стороне наготове. Первыми ударами Степан «ранил» двух, и они, обливаясь мнимой кровью, при помощи товари­щей отступили к лошадям, пока пятый на глазах полу­бесчувственного Олельковича отчаянно дрался со Степаном, а после сокрушительного удара противни­ка, пошатываясь, бросился к своей лошади, и все пяте­ро мгновенно умчались, скрывшись в зарослях. Теперь их задачей оставалось лишь незаметно выбраться из пределов окружающего Слуцк леса и, переодевшись, скакать домой в Белую, что им без труда удалось, по­тому что князя к тому времени еще никто не хватился.

Степан же приступил к выполнению своего плана и в этом тоже преуспел полностью.

Он представился князю как сын небогатого литов­ского дворянина, как рьяный защитник православия и борец против засилья католичества.

Ну что тут говорить — Степан был умен, молод и красив, хитер и коварен к тому же. Уже через неделю он стал самым любимым прибли­женным князя, и Михайлушка души в нем не чаял. Через две недели Степан достоверно знал очень многое. Знал, что через месяц в Кобрине состоится огром­ное празднество по случаю бракосочетания и свадьбы князя Федора Вельского и княжны Анны Кобринской.

Знал, что князья Ольшанский и Олелькович будут там со своими приближенными.

Знал, что Медведев непрерывно находится при Вельском.

Знал, что братья только за этот месяц встречались в окрестностях Кобрина дважды. Оба раза Олелькович умолял Степана поехать с ним, но тот, разыгрывая скромность и робость перед лицом таких сиятельных вельмож, оба раза отказался, опасаясь быть узнанным с близкого расстояния Медведевым, Ольшанским или кем-либо из людей Федора, которые могли хорошо за-. помнить его, преследуя в прошлом году.

Он, наконец, знал, что на свадьбу приглашен ко­роль и уже получено согласие на его прибытие.

Степан не сомневался в том, что на свадьбе должно произойти чрезвычайное, исторически поворотное событие, и нетрудно было догадаться какое.

Теперь необходимо получить убедительное письмен­ное доказательство намерений заговорщиков.

Случай представился.

В самом конце сентября, в один пасмурный осен­ний вечер, ровно за три недеЛи до кобринской свадьбы, Степан, наконец, получил то, чего так долго ждал.

В тот день князь Михаил Олелькович находился в дурном настроении и с утра пил. Разумеется, в компании любимых придворных, первым из которых, к за­висти остальных, стал теперь Степан.

К вечеру князь устал и дал понять гостям, что хочет остаться один.

Все потихоньку разошлись.

Степан удалился в опочивальню, которую князь вы­делил в своем слуцком замке любимому фавориту.

Однако князь не спал — свечи в его рабочем каби­нете горели, и Степан рискнул.

Осторожно приоткрыв дверь, он заглянул в каби­нет.

Князь Михаил Олелькович, одетый в самое наряд­ное платье, которое он надевал, лишь когда отправ^ лялся на прием в королевский дворец, стоял перед большим зеркалом из тонкого листа отполированного серебра и, глядя на свое отражение, что-то говорил, размахивая одной рукой и заглядывая в какой-то лист бумаги, которую держал в другой.

Степан нарочито покашлял, чтобы привлечь внима­ние князя.

Олелькович обернулся и очень обрадовался:

— Степан! Ну и молодец! У тебя нюх, как у гон­чей! — Он громко расхохотался. — Я как раз хотел за тобой послать! Ну-ка выпьем, и я тебе кое-что по­кажу!

На столе стоял большой восточный серебряный со­суд, и Олелькович налил из него себе и Степану.

— Живая вода! — воскликнул он и осушил кубок.

Степан едва не поперхнулся от жгучего, очень креп­кого напитка, но выпил.

— А теперь смотри и слушай!

Олелькович заглянул в бумагу, которую положил на стол, и теперь Степан увидел, что это была страни­ца, грубо вырванная из какой-то старинной книги.

Олелькович встал в позу и торжественно начал:

— Мы, Михайло Олелькович, Божьей милостью ве­ликий князь литовский, и польский, и русский, и жмудский, и прочая, и прочая, жалуем тебя, дворянина и слугу моего званием… Ну, Степан, — вдруг выйдя из роли, спросил он просто, — каким званием тебя пожа­ловать?

—Не знаю, — смутился Степан. — О! Может, столь­ником?

—Правильно! Стольником — то бишь тем, кто помогает мне сидеть за столом, — расхохотался своей шутке Олелькович. — Отлично! Все! Слушай!

—…и прочая, и прочая, жалуем тебя, дворянина и слугу моего, званием нашего стольника, а ты чтобы служил нам в том звании честно и прямо!

Степан бросился на колени и со слезами на глазах поцеловал Олельковичу руку:

— О князь! — вскричал он, — как я хочу дожить до того дня, когда все это станет правдой! Позволь, я на­лью тебе, как благодарный раб, вознесенный тобой, истинно великим князем, на такие высоты!

Степан вскочил, ловко наполнил кубок, поставил на поднос и, стоя на одном колене, подал князю.

Польщенный Олелькович, наслаждаясь игрой, зал­пом выпил кубок.

— Налей еще, да и себе тоже! И ничего не бойся!

Скоро все так и будет!

Новоиспеченный стольник наполнил оба кубка, и когда Олелькович, задрав голову, опрокидывал свой, Степан незаметно выплеснул за открытое окно содер­жимое своего.

Князь Олелькович хмелел на глазах, и Степан по­нял, что его час пробил.

— Ах, князь, — сказал он, — сделай меня счастливым —повтори это сладкое пожалование еще раз! Или нет, нет, умоляю, сделай другую милость — напиши, — он схватил со стола чистый лист, вложил князю в руку гусиное перо и подвинул флакончик с краской. — Это будет так замеча­тельно: «Мы, Михайло Олелькович…» Я умоляю тебя о сча­стье увидеть это на бумаге… Но сперва…

Степан молниеносно наполнил очередной кубок и поднес князю. Князь крякнул, выпил, отрыгнул и взял в руку перо.

— Ты прав, Степан, ты совершенно прав… Мне надо привыкать к письменным пожалованиям…

Он склонился и начал выводить слова. Степан под­сказывал текст, читая его с вырванного из книги лис­та, и мысленно твердил: «Скорее, скорее…»

Написав слова «званием стольника», Олелькович вдруг остановился и тупо уставился на Степана.

— А что это я делаю? Ты че, Степан? Ты хочешь ме­ня под монастырь подвести? Ишь, хитрец! — прищу­рился внезапно протрезвевший Олелькович.

Степан побледнел и открыл было, рот, чтобы воз­разить, но Олелькович вдруг дружески хлопнул его по спине и расхохотался.

— Или ты не знаешь, сукин сын, что я сам как вели­кий князь ничего писать не буду! У меня на то дьяки есть! Ты понял, осел! А я… Я… Я только подписывать бу­ду… Вот так!

И князь Михайло Олелькович одним росчерком пе­ра подписал себе смертный приговор. И еще приказал после этого:

— Наливай!

…На следующее утро, проснувшись с похмелья, князь позвал слугу и велел пригласить на ранний завтрак с легкой выпивкой для поправки здоровья своего люби­мого нового друга Степана.

Однако слуга огорчил его:

— А Степана нет. Ночью вроде прискакал к нему го­нец из родного дома с вестью, что, мол, батюшка его при смерти. Так Степан всем сказал и уехал…

Князь Олелькович очень огорчился и попытался соединить в одно целое смутные обрывки воспомина­ний о каком-то вчерашнем ночном разговоре со Сте­паном, но, так ничего и не вспомнив, плюнул на это дело и отправился поправлять здоровье один.

…Тем временем Степан во всю мочь скакал прямо в Вильно — далеко от Слуцка, но дня за три думал по­спеть.

Он скакал и подбирал слова, чтобы красиво и убе­дительно рассказать доктору Корнелиусу Моркусу, ка­кой огромный секрет государственной важности уда­лось ему добыть на службе братству, и выразить наде­жду на то, что теперь его неудачное начало будет забыто, промах исправлен и ему, наконец, разрешат пройти процедуру приобщения, чтобы иметь полное право с гордостью носить звание брата Первой запо­веди…


Глава третья

УТРЕННЯЯ ЗВЕЗДА

…К концу сентября хан Ахмат стал не на шутку тревожиться.

От короля не было никаких известий, и не появи­лось поблизости никаких литовских войск, готовых соединиться с ордынскими для совместного похода на Москву.

А еще хана насторожило то, что, стоило лишь его войскам выйти, как ему казалось, неожиданно на за­падные берега Угры, на восточных очень скоро появи­лось огромное количество московских пушек и вои­нов, будто они стояли наготове где-то рядом и сразу выдвинулись к реке.

Теперь по всей Угре идут странные бои через реч­ку, ордынцам пришлось отступить подальше от берега и прятаться в кустах, потому что пушки и пищали на­чали наносить ощутимый урон, но они делают вылаз­ки, уничтожают потихоньку московские пушки, одним словом, идет затяжная позиционная война.

Хан послал к королю в Троки своего гонца с про­стым и коротким вопросом «Когда?».

А потом задумался над вопросом «Почему?».

Почему московиты так быстро появились на Угре? Его тайны не знал никто. Он сказал о ней Азов-Шаху только тогда, когда войска уже повернули на Угру.

Даже если допустить, что Азов-Шах тут же прогово­рился и это известие немедленно полетело в Москву, то все равно за такое короткое время войска с пушками не преодолели бы этого расстояния. Значит, они еще раньше были неподалеку. Значит, готовились. Значит, знали давно. Значит, снова Богадур! Ах, сколь­ко ошибок наделал этот глупый мальчишка! Вероятнее всего, он проболтался московитам, что летом они придут снова. Те двое раненых, которых московиты вернули хану, чтобы сообщить о бесславной гибели сына, не слышали ничего такого, но они оба уже нахо­дились без сознания от полученных ран, когда проис­ходил последний разговор и поединок между его сы­ном и той женщиной.

Ахмату все время казалось, что была во всем этом еще какая-то тайна, и единственный человек, который мог ее знать, — женщина по имени Анница Медведева. Он давно знал это имя. Еще тогда, вернувшись без сво­его командира, Сайд сразу назвал его.

Конечно, Ахмат давно мог послать людей, чтобы ей отрезали голову и привезли ему. Но он был выше ба­нальной мести, да и какой прок от мертвой головы — она ведь не скажет ни слова. Хан был достаточно стар, чтобы уже ничему не удивляться в этом мире, и все же эта женщина его удивила.

Богадур был лучшим стрелком в Сарай-Берке, но Сайд подробно рассказал о состязании, и выходило, что Анница оказалась лучше. И тогда ему захотелось посмотреть на нее вблизи и поговорить с ней. Теперь он желал встречи еще больше, потому что разговор с ней, возможно, мог бы пролить свет на жизненно важ­ный вопрос: как и откуда стало известно, что ордын­ские войска придут именно на Угру, а не на Оку, как ходили обычно. У него было необъяснимое, интуитив­ное предчувствие, что Анница должна это знать…

Хан пригласил к себе сына, остался с ним наедине и спросил:

— Скажи, Азов-Шах, как ты думаешь, найдется ли во всем нашем войске человек пятьдесят, которые бы… — хан теперь проявлял особую осторожность и, хотя поблизости не было ни живой души, склонился к уху сы­на, прошептав несколько слов так тихо, что даже тот их едва расслышал.

Азов-Шах удивленно посмотрел на отца, подумал немного и ответил:

— Пятидесяти, может, и не наберется, но десятка два — точно.

— Отыщи всех и собери завтра к вечеру за тем хол­мом, где мы недавно застали за грабежом купца, этого недоумка… как его…

— Азиза?

— Да. Кстати, надеюсь, он наказан?

— Конечно, отец. Он сидит в мокрой яме под аре­стом.

— Правильно — нарушение моих приказов должно строго караться. Итак, завтра на закате я хочу встре­титься с этими людьми. Я желаю, чтобы об этой встре­че не знал никто, кроме тебя, даже они пусть не зна­ют, кого ждут. Ты с охраной останешься по другую

сторону холма. Я поговорю с ними наедине, и никто не должен видеть их вместе со мной.

— Твоя воля будет исполнена, отец.

…Внезапный штурм Сарая-Берке начался на рас­свете.

Все было выполнено, как и задумано. - Столица Золотой Орды располагалась на левом бе­регу широкого рукава Волги — Ахтубы, недалеко от соединения с основным руслом, а русло самой Волги чуть пониже делало крутой поворот, изгибаясь пет­лей. Здесь-то и высадилось с ладей предыдущей но­чью небольшое, но сильное и хорошо вооруженное татаро-московское войско под командованием воево­ды князя Ноздреватого и хана Нордуалет-Гирея.

Смертельно не повезло тем, кто случайно видел эту высадку и последующее продвижение войска, — все, кто попадались на пути — дети, женщины, старики, — убиваемы были на месте беспощадно и хладнокровно. Если бы кто-то успел предупредить город о приближе­нии врага, это могло бы стоить десятков московских жизней, а чья жизнь дороже? Известно — своя.

К вечеру следующего дня город был окружен мос­ковским войском на таком расстоянии от его стен, чтобы остаться с них невидимым, и еще ничего не знал об этом — люди, которые выходили из города, уже не возвращались в него, а те, кто направлялись в город, до него уже не доходили.

Жители мирно уснули, не зная, что это последний сон в их жизни.

После того как более ста лет назад, в 1361 году, Сарай-Берке, тогда огромный, могущественный, с камен­ными стенами, был полностью разрушен и разграблен великим Тамерланом, он едва только начал становить­ся на ноги и, конечно, уже не был так силен и непри­ступен, как некогда.

Восточные и западные ворота без рвов и оград, не­высокие деревянные, местами дырявые стены, отсутст­вие часовых на прогнивших башнях — все свидетель­ствовало о полной беспечности.

Да и кто бы мог подумать, что в ту минуту, когда ве­ликий Ахмат со своим огромным войском идет на Мо­скву, что-то может угрожать его столице.

Невыразимо дорого обошлась эта беспечность не­скольким тысячам жителей Сарая — не прошло и двух часов от начала атаки, и все их души принял к себе Аллах.

Едва рассвело, напали одновременно с двух сторон: Нордуалет со своими татарами с востока, Ноздрева­тый с московитами — с запада.

Пушки почти не понадобились, ворота проломи­лись легко.

Два отряда, почти одновременно ворвавшись в го­род с двух сторон и преодолев сопротивление небольшого количества вооруженных защитников, первым делом начали планомерно уничтожать население.

Большой разницы между татарами Нордуалета и московитами Ноздреватого не было — и те и другие отличались одинаковой жестокостью и хладнокрови­ем в этом деле, маленькое различие обнаруживалось в том, что московиты при каждом удобном случае наси­ловали всех попавшихся под руку женщин, от девочек до старух, татары же предпочитали не тратить на это время, а использовать его для захвата как можно боль­шего количества ценностей.

Эта ночь страшным черным пятном врезалась Фи­липпу в память на всю его жизнь.

Находясь, как всегда, в первых рядах атакующих, он вначале с обычным яростным восторгом схватки, при­обретенным в Ливонской войне на поле битв с зако­ванными в железо рыцарями, крушил и дробил своей палицей тела мужественных, но слабо вооруженных и немногочисленных ордынских защитников ворот.

Вскоре, однако, он обнаружил, что перед ним нет больше вооруженных людей, а лишь мечется крича­щая, обезумевшая толпа обычных городских жите­лей — торговцев, мастеровых, старух, женщин, детей…

Филипп в нерешительности остановился, озираясь по сторонам.

Вокруг не было никого, кто мог бы оказать ему со­противление.

И вдруг он увидел, как приближается на коне сам знаменитый герой, князь Звенигородский Василий Ива­нович Ноздреватый, и спокойно со сжатыми губами ру­бит налево и направо саблей всех, кто попадается на пути, а когда никого уже нет перед ним, поворачивает коня и добивает тех, которые прижались к стенам, спрятались в нишах, пытались найти спасение в воню­чей жиже сточной канавы.

Рядом с ним так же спокойно и хладнокровно, буд­то выполняя какую-то скучную, тягостную, но необхо­димую работу, косили людей воины его свиты.

Увидев растерянно стоящего с опущенной булавой Филиппа, князь подъехал к нему.

— Что, сотник, стоишь? Не привык? Трудись давай! А ты думал, что — ратный труд ■— это когда на поле брани? Нет, брат, там не труд, там битва! А труд, вот он — и ты свое дело мужское исполнять должен! По­нял?!! Марш вперед! — заорал он.

Филипп, машинально подчиняясь приказу, поднял палицу и бросился вдогонку орущей толпе.

До боли зажмурившись, он наносил удары налево и' направо, слыша хруст проломанных черепов, страш­ные крики раненых и покалеченных, время от време­ни приоткрывая глаза только для того, чтобы увидеть, где еще есть живые люди, догонял их и бил, бил, бил…

Он пытался вызвать в себе какие-то необходимые чувства, он вспомнил, как Настенька рассказывала ему о татарах, которые ее похитили, и старался внушить себе, что вот они — перед ним, эти татары, — это они во всем виноваты и теперь должны понести наказание, но почему-то вместо ярости у него возникала огром­ная жалость к несчастной Настеньке, которая за свою короткую жизнь уже успела так настрадаться, и то ли от этой жалости, то ли от нервного напряжения вдруг слезы сами собой полились из глаз Филиппа, и он уже не мог ничего видеть, но тут конь под ним рухнул от изнеможения, Филипп покатился по земле, ударился о стену, приподнялся, сел спиной к ней и, закрыв лицо руками, не обращая ни на что внимания, разрыдался, как ребенок, с изумлением осознавая одновременно, что он не может вспомнить, плакал ли когда-нибудь в своей жизни вообще…

Постепенно приходя в себя, Филипп обнаружил, что сидит у стены какого-то дворца или мечети, од­ним словом, здания, богатого и ярко разукрашенного.

Откуда-то изнутри несся страшный женский крик, странный и необычный, будто очень много женщин кричали хором.

В двери этого здания вбегали московские воины и выбегали из них, унося какие-то вещи и драгоценно­сти, иногда вкладывая в ножны окровавленную саблю, а странный хор женских воплей становился не то что тише, а как бы более редким — все меньше и меньше голосов исполняли заунывную песнь страха и смерти…

Из распахнутых дверей, рядом с которыми сидел на земле Филипп, выскочил вдруг, застегиваясь, его де­сятник Олешка Бирюков, которого князь Ноздреватый по рекомендации Филиппа вызвал на Волгу из войска Оболенского. Сверкая обезумевшими глазами, он за­метил своего сотника и заорал:

— Лексеич! Отдыхаешь? Ну, я вижу, ты славно по­работал — весь в кровище! И мы тоже на славу тру­димся — ты не думай! Тут столько добра — золото кам­ни—я такого в жизни не видал — к вечеру все собе­рем — думаю, твоя доля с одного этого дня будет больше, чем со всего Ливонского похода!

Он уже хотел бежать, потом вернулся и подмигнул:

— А ты чего сидишь? Заходи скорей, а то никого не останется, — приказано живых не оставлять. А это — гарем самого Ахмата — иди скорей, может, еще ус­пеешь…

Теперь Филипп понял, что означал этот страшный хор женских голосов, который уменьшался на один голос с каждым вышедшим из здания воином…

Но сейчас это уже не был хор, а лишь неравномер­ные редкие вскрики и слабые стоны, характерные для смертельных ударов саблей в сердце.

Филипп поднялся на ноги и только тут увидел, что он действительно с ног до головы забрызган и залит кровью.

Он вошел в здание и огляделся.

В круглом, по-восточному роскошно убранном зале в причудливых позах валялись на полу тела мертвых женщин.

Наверх вела изогнутая лестница, оттуда сбежал с окровавленным ножом в руке московский воин и, вы­тирая нож о роскошную штору, весело сказал:

— Торопись, почти никого не осталось!

Действительно, сверху уже не доносились крики.

Филипп поднялся по лестнице и оказался в широ­ком коридоре, по обе стороны которого находились распахнутые настежь двери.

Филипп двинулся по коридору вперед, заглядывая а эти двери.

Во всех комнатах была та же картина — мертвые, полураздетые, залитые собственной кровью женщины, в большинстве своем молодые и красивые.

Где-то впереди послышались приглушенные стоны и какая-то возня.

В последней комнате находились двое живых лю­дей.

Московский ратник, натягивая штаны, поднялся с распластанного тела совсем молоденькой девушки с завязанным ее же шалью ртом, и девушка мгновенно сжала окровавленные, широко раздвинутые бедра.

Ратник улыбнулся и сказал:

— Хорошая ты девка, да война есть война! Не бой­ся, ничего не почуешь!

И, выхватив из ножен саблю, занес над головой сверху вниз, чтобы ударить в сердце.

Филипп схватил саблю прямо за лезвие, легко вы­рвал из рук ратника, бросил на землю, а самого воина, взяв одной рукой за ворот куртки, а другой за штаны, вышвырнул в высокое овальное окно, пробив телом тяжелые рамы и слюдяные стекла.

Девушка схватила лежащую рядом саблю и занесла, чтобы вонзить себе в грудь.

Филипп вырвал саблю у нее из рук, перерезал ею шаль, швырнул саблю в окно вслед за ее владельцем, прикрыл остатками одежды обнаженную грудь девуш­ки и спросил:

— По-русски понимаешь?

Он спросил так, потому что, убрав с лица шаль, увидел ярко выраженные татарские черты. Девушке было не больше шестнадцати лет, и если бы страх, боль и ненависть не искажали ее лицо, оно, наверно, выглядело бы привлекательным.

— Сделай свое дело и убей меня, наконец! — закричала она, рыдая, на чисто русском языке. — Я не смогу, дальше жить!

— Почему? — спросил Филипп.

— Потому что меня обесчестил десяток грязных мужчин! Я не имею права и не хочу жить с этим!

— Нельзя обесчестить того, у кого честь в самой ду­ше, — устало сказал Филипп. — Тебя просто лишили невинности. Но рано или поздно это и так бы случи­лось. А жизнь тебе дал Бог. Или Аллах. Он же ее у тебя и возьмет, когда сочтет нужным. А сейчас его воля бы­ла иной. Иначе я не вошел бы сюда. А мне Он послал через тебя надежду на спасение… Одна спасенная

жизнь взамен сотен загубленных… Может, хоть эта ма­лость когда-нибудь мне зачтется… Ты ведь татарка…

Почему так хорошо говоришь по-русски?

— У меня мать была из литовских русинок, — де­вушка кивнула в угол комнаты и, закрыв лицо руками, протяжно завыла.

Филипп повернул голову и увидел мертвую женщи­ну в дальнем углу.

— Не плачь, — сказал он. — Война есть война. Хан Ахмат идет сейчас на нас. У меня там осталась жена…

Ты на нее чем-то похожа…

Девушка вдруг подняла лицо и с ненавистью броси­ла Филиппу:

— Я проклинаю вас всех, и пусть мой отец и его воины сделают с твоей женой то, что вы сделали со мной!

— А кто твой отец?

— Хан Ахмат мой отец! Понял?! А моя мать была его любимой женой! Теперь ты должен убить меня, — зловеще прошептала она, — иначе мое проклятие обя­зательно исполнится…

— Я не верю ни одному твоему слову. Ты, верно, была здесь служанкой, а теперь врешь и выдумыва­ешь, чтобы я тебя убил. Но я этого не сделаю. Как тебя зовут?

— Чулпан.

— Чулпан? Я не так хорошо знаю татарский. Это что-нибудь означает?

— Утренняя звезда.

— Утренняя звезда… Это очень красивое имя… Путе­водное… Молись, пересиль свое горе, не желай зла дру­гим, и все у тебя будет хорошо… Вот увидишь — най­дется, обязательно найдется человек, для которого ты

станешь утренней звездой.

В коридоре прогромыхали шаги, и в комнату загля­нул тысяцкий Урусов.

— А, это ты, Бартенев, — надо проследить, чтоб на­ши там с татарами не передрались из-за добычи… Да­вай кончай ее и пошли…

— Великий князь велел оставить в живых двух лю­дей и отправить хану, чтобы рассказали обо всем. Эта

девушка и будет одной из живых!

— Ё-ё-ё! — с досадой хлопнул себя по лбу Урусов. —

Я совсем забыл! И точно! Боюсь, нам второго не найти — весь город уже выбит!

…Вторым только к вечеру нашли старика, спрятавше­гося в бочке, в самом центре города.

На следующее утро старик и Чулпан, снаряженные продовольствием и теплой одеждой, отправились в дальний путь, чтобы сообщить хану Ахмату страшную весть о том, что города Сарай-Берке больше на земле не существует.

Нет также среди живых и большей половины са­мых любимых ханских жен и детей.

Он решил не брать их с собой в поход, чтобы не подвергать опасности, а взял недавних, новеньких, к которым не так был привязан.

Московская рать возвращалась по Волге обратно, почти без потерь и с огромной военной добычей.

Олешка оказался прав.

Доля Филиппа превысила то, что он привез из Ли­вонии.

Все вокруг пили, пели, плясали и веселились. Филипп молился.


Глава четвертая

ПРИГЛАШЕНИЕ ВОЕВОДЫ ОБРАЗЦА

Тайнопись

Каждому брату или сестре независимо от степени причастия!

Чрезвычайно секретно!

Вам надлежит немедля самым быстрым способом,имеющимся в вашем распоряжении, передать прило­женное к сему послание тому, кто окажется какможно ближе к адресатуили самому адресату —брату десятой заповеди, ученому книжнику Симону Черному, находящемуся в данный момент в доме Ар­кадия Волошина в имении под Серпейском.

Приложенное письмо.ТайнописьZ

От Елизара Быка

Рославль

6 октября 1480 г .

Дорогой друг!

Я счел необходимым срочно сообщить тебе извес­тие о некотором событии, которое может оказатьрешающее влияние на ход вещей.Известный тебе Степан Ярый, стремясь оправ­дать наше доверие и исправить допущенную им наМухавце оплошность, доставил нам через брата Корнелиуса чрезвычайно важный документжалован­ную грамоту, в которой некий «великий князь литов­ский, и польский, и русский, и жмудский МихайлоОлелькович» жалует дворянина и слугу своего Степа­на Ярого должностью великокняжеского стольника.Под документом стоит собственноручная подписьОлельковича.

Князь Михайло Олелькович, по-видимому, уже на­столько уверен в том, что в ближайшее время коро­на непременно окажется на его голове, что позволя­ет себе подобные жесты. И по-видимому, у него естьнекоторые основания.

Через три недели в Кобрине состоится свадьбакнязя Федора Вельского и княжны Анны Кобринской,на которую король опрометчиво дал согласие прие­хать в качестве почетного гостя. По словам Степа­на, который сделал такой вывод на основе бесед с Олельковичем, там произойдет государственный пе­реворот. Король будет убит, власть захватят ли­товские магнаты русского происхождения и право­славного вероисповедания — князья Вельский, Олель­кович и Ольшанский, которые, ссылаясь, как этообычно делается в таких случаях, на волю народа,посадят на престол Литовского княжества МихаилаОлельковича. Между прочим, уже второй месяц рядомс Вельским постоянно находится хорошо нам с тобойизвестный Василий Медведев, который, как ты зна­ешь, всегда выполняет какие-то тайные поручениямосковского Ивана. Присутствие среди заговорщиков Медведева, как руки Москвы, подкрепляет версию, из­ложенную Степаном, и делает ее весьма правдопо­добной.

Так что, возможно, ты выбрал не самое верное ме­сто для наблюдения за поворотным историческимсобытием, потому что оно имеет серьезные шансыпроизойти вовсе не на Угре, а в Кобрине.

Думаю, в настоящий момент возникла ситуа­ция, когда в наших руках находится ключ к бу­дущему.

В зависимости от того, как мы поступим, сло­жится дальнейшая судьба двух княжеств.

Если мы промолчим и не допустим до ушей короляэту информацию, он, вероятнее всего, на днях от­даст приказ о выступлении давно собранного ополче­ния на помощь Ахмату, через неделю объединенныевойска перейдут Угру, и, хотя сам король еще черездве недели может быть низвергнут или даже убит,остановить Ахмата уже не удастся…

Неизвестно, победит ли Иван объединенное литов­ско-татарское войско. Мне это кажется маловеро­ятным.

То, что начнет твориться в Литовском княжест­ве после убийства короля, тоже трудно себе пред­ставить.

Таким образом, оба близких и даже дорогих нам поразным причинам княжества могут надолго погру­зиться в мрак, хаос и смуту.

Совершенно невозможно прогнозировать, как пой­дет в этих условиях ход многих начатых нами здесьдел.

Думаю, нам необходимо сейчас же собрать экс­тренное заседание Высшей Рады братства, после ко­торого мы с тобой, как обычно, выслушав всех, при­мем и обнародуем официальное решение Преемника.

Посему прошу тебя, мой дорогой друг, немедля всеоставить и отправиться ко мне в Рославль, куда втечение трех суток съедутся все остальные членыРады, которым сегодня же, как и тебе, написаны срочные письма с приглашением на экстренное засе­дание.

В ожидании скорой встречиВо имя Господа Единого и Вездесущего!

Елизар Бык. Рославль.

…В условиях войны, охватившей берега Угры, не мог­ло быть и речи о поддержании в Медведевке прежних порядков.

Пришлось снести сторожевые вышки в центре се­ления и на границах имения, потому что они стали служить ориентиром для татарских пушек, которые были меньше и легче московских, переносились быст­ро, неожиданно появлялись на вражеском берегу в са­мых непредвиденных местах и, хотя разброс их ядер был велик, иногда наносили урон.

Практически население Медведевки, которое зна­чительно увеличилось за счет переселения сюда жите­лей Бартеневки, никакого участия в военных действи"-ях пока не принимало, занимаясь лишь подготовкой к возможному штурму на случай перехода реки.

В целом в Медведевке оказалось около ста человек, которые с трудом ютились в одиннадцати домах, не считая хозяйского, где, кроме Анницы, жила еще На­стенька с детьми и кормилицей да выделили отдель­ную комнату в другом конце дома Генриху.

Бедный Генрих старался услужить Аннице и На­стеньке чем только мог, постоянно  ощущая вину за неудачное строительство в Бартеневке и вообще по­нимая некоторую странность своего положения — ведь он был управляющим имением, которого уже не существовало…

Тем не менее он не оставлял своего песенного творчества и по вечерам, когда смолкали пушки, пел собравшимся у огромного костра обитателям Медве­девки и пришлым московским пушкарям и воинам, за­нимавшим оборону на берегу вдоль реки.

По вечерам они любили заглядывать на огонек и при случае подкармливали своими воинскими припа­сами разбухшее население Медведевки, которое ввиду войны с трудом собрало лишь половину урожая хлеба и только часть овощей из вытоптанных людьми, ло­шадьми да пушками полей и огородов.

Чтобы поддержать людей в трудное время, отец Мефодий задумал поднять их боевой дух чтением. Среди большого числа книг, привезенных им с собой и доставленных по его заказам позже, у него оказался список весьма популярного в то время «Поучения» Владимира Мономаха. И вот отец Мефодий стал каж­дый день после заутренней службы по часу читать своим прихожанам под грохот пушек поучительное завещание давно усопшего киевского князя. Это про­извело на Генриха такое огромное впечатление, что он тут же написал балладу, использовав в ней те сло­ва «Поучения», которые особенно пришлись ему по сердцу.

Лив Генрих впервые исполнил эту балладу в самом начале октября в относительно еще теплый вечер, пе­ред внезапно начавшимися на следующий день моро­зами, и волей судьбы этот вечер оказался последним перед последовавшим затем целым рядом трагических событий, навсегда изменивших уклад жизни трех по­роднившихся семей, живущих на берегах Угры.

Смерти не бойтесь, дети,

Она приходит лишь раз —

И никому на всем белом свете

Неведом той встречи час.

Войны не бойтесь тем боле,

Раз уже смерть нипочем.

Сражайтесь за волю во чистом поле,

Не расставаясь с мечом.

А зверя не бойтесь подавно —

Охота нам в радость дана.

Пируйте разгульно, лихо и славно

И кубки пейте до дна!

Назад не глядите с тоскою,

Гордо смотрите вперед

И дело свое исполняйте мужское,

Как вам Господь пошлет!

Баллада всем понравилась, и Генрих был вне себя от счастья, только грусть Настеньки портила ему удо­вольствие.

— Скажи, милая госпожа, что я могу сделать, чтобы твое лицо озарилось улыбкой?

— Не знаю, — сказала Настенька и добавила:

—Я почему-то так скверно себя чувствую… Мне чего-то хочется, не знаю чего… Вот я бы, пожалуй, съела клюк­вы с медом…

— Мед есть у бортника Якова, а клюквы я тебе сам лично на рассвете свежей насобираю! Завтрак из меда с клюквой будет ждать тебя после пробуждения! — по­целовал ей руку Генрих.

— Спасибо, Генрих, ты очень мил. А я не знаю, что со мной… Что-то мне давит постоянно… Где-то вот тут, — она обхватила руками голову. — Как обруч ка­кой-то… Больно…

— Бедняжка, как мне тебя жалко, — погладил ее по голове Генрих. — Слушай, по-моему, у тебя жар… Ну-ка давай сейчас же позовем Надежду Неверову, пусть она тебя посмотрит…

…Лив Генрих хорошо знал, где растет клюква, и хотя вполне можно было поручить это простое дело любой девчонке из медведевских или бартеневских, у него, кроме непосредственного желания доставить Настень­ке удовольствие, была еще одна причина. Генрих очень любил по утрам ловить рыбу собственноручно изготов­ленной удочкой из орешника с леской из плетеного конского волоса и главной ценностью — железным крючком, выкованным еще в детстве дедом в родной ливской деревне, задолго до того, как они с отцом от­правились трудиться на конюшню в замок генерала Шлимана. Генрих никогда не расставался с этим крюч­ком и, когда поселился на Угре, был в восторге от воз­можности каждый рассвет проводить на берегу с удоч­кой. Правда, с тех пор, как там начались военные действия, ни о какой рыбалке на Угре не могло быть и речи, но и тут Генриху повезло.

После переезда в Медведевку он вскоре обнаружил неподалеку в лесу тайное озеро — то, на котором ко­гда-то прятал Медведев своего коня Малыша, когда ис­кал лагерь Антипа.

Никаких войск вокруг не было, пушечная пальба с берегов Угры еле доносилась, а рыбой заброшенное озеро просто кишело. Именно там на его заболочен­ных берегах и росло много клюквы.

Таким образом, на рассвете следующего дня, забро­сив удочку на живца (пойманного у самого берега шляпой) и привязав ее покрепче к дереву, Генрих от­правился за клюквой. Вскоре его широкополая шляпа послужила ему вторично, на этот раз в качестве лу­кошка, и, вернувшись обратно с полной шляпой клюк­вы, он увидел свою удочку, которая дергалась так, что с деревца, к которому он ее привязал, едва не слетели все пожелтевшие листья.

Огромная щука попалась на крючок, и через полча­са Генрих гордо шагал по лесной дороге, держа в од­ной руке шляпу, полную клюквы, а в другой — щуку на ветке, продетой сквозь жабры, причем рыба была та­кого размера, что ее хвост тащился по земле.

Услышав позади себя топот копыт, Генрих обернул­ся и сошел на обочину.

Двое московских воинов догнали его, и один спро­сил:

— Где тут Медведевка, не знаешь?

— Да вот рядом, а вам кого? — полюбопытствовал Генрих.

Один из всадников показал ему грамоту, с которой свисала печать наместника Образца.

— Мы из Боровска от воеводы Образца. Он послал нас с известием к хозяйке имения Анне Медведевой.

— Я как раз туда иду, — сказал Генрих.

—Ну, садись сзади — покажешь дорогу, — весело пригласил всадник и помог Генриху взгромоздиться позади него на круп лошади, которая присела под тя­жестью.

— А ты не худой, брат, — пошутил всадник. — Вид­но, татары не очень вас тут гоняют!

— Они нас боятся! Сидят на том берегу и носа не показывают! — похвастался Генрих.

— И правильно делают! Вот сейчас воевода Обра­зец возьмется за дело, вообще полный конец им на­станет!

Генрих сам доложил Аннице о прибытии гонцов наместника.

Анница слегка насторожилась — воевода недавно сам посещал ее дом и не говорил ни о каких планах, на дальнейшие встречи.

Она хотела принять гонцов в присутствии воору­женного Клима Неверова и Гаврилки, но Клим, памя­туя предупреждение Сафата, переданное через Мани-на, категорически воспротивился тому, чтоб она вы­ходила к незнакомым людям, кем бы они ни были.

Анница возразила, но Клим был непреклонен, и со­шлись на том, что она будет наблюдать за ними со стороны через щель в занавеси, а Клим проведет бе­седу.

Гонцы вошли, оставив оружие в прихожей.

— Хозяйка сейчас занята, она просила меня при­нять вас от ее имени, — встретил он гостей, внима­тельно наблюдая за их реакцией.

Похоже, отсутствие Анницы совершенно не смути­ло гонцов.

Один из них низко поклонился и, протягивая гра­моту, сообщил следующее:

— Великокняжеский наместник боровский Василий Федорович Образец просит Анну Медведеву пожало­вать к нему сегодня на военный совет. Поскольку Медведевка самое сильное укрепление на этом бере­гу, наместник хочет посоветоваться с владелицей об

использовании возможностей имения в боевой опе­рации. Воевода намеревается в этом месте пересечь Угру и нанести ордынцам неожиданный удар. В пол­день он пришлет за хозяйкой имения одноместный возок и отряд из десяти человек охраны, который доставит ее в Боровск и привезет обратно после во­енного совета.

Анница внимательно наблюдала за обоими гонца­ми. Ничего не вызывало подозрений.

Клим осмотрел печать и грамоту.

— Это охранная грамота для хозяйки, подписанная наместником, — пояснил воин.

Клим извинился, вышел с грамотой, оставив гостей на Гаврилку.

Анница быстро прочла грамоту.

Податель сего направляется ко мне по моему веле­нию с важным делом.Всем постам пропускать немедленно и беспрепят­ственно!

Наместник великого московского князя в Боровске Воевода Василий Образец

Анница кивнула и оставила грамоту у себя. Клим вышел и сказал гонцам:

— К полудню хозяйка будет готова ехать. А вы пока погостите у нас. Наши люди вас покормят.

— Спасибо! — поклонились воины и вышли.

— Гаврилко, — приказала Анница, — не спускай с них глаз. Заметишь хоть что-нибудь подозритель­ное — немедленно сообщай мне. Клим, садись на коня и скачи в Картымазовку. Покажи грамоту князю Холмскому — пусть скажет, не подделаны ли печать и по­черк, — и сразу обратно!

…Клим вернулся через полтора часа. Князь Холмский подтвердил, что и печать, и почерк Образца подлинные. Более того, он знал, что воевода очень часто дает такие грамоты людям, которых ждет быстро с какими-либо срочными донесениями, чтобы сократить время на всякие проверки. Наконец, он до­бавил, что Образец недавно вернулся из ставки вели­кого князя в Кременце, так что вполне вероятно, что он хочет обсудить какие-нибудь планы.

Однако ни великий князь Иван Иванович, ни сам князь Холмский пока никаких сообщений от него не получали, да и получать не могли, потому что ему не подчиняются, а подчиняются непосредственно вели­кому князю Ивану Васильевичу. А Иван Васильевич как раз сегодня выехал на день в Москву, чтобы подписать мирное соглашение со своими братьями, Андреем Большим и Борисом Углицким, чьи войска уже на под­ходе к Угре.

Анница окончательно успокоилась и принялась го­товиться в дорогу.

И тут случилась беда.

Пришла взволнованная Надежда и попросила Анницу поговорить с ней наедине.

— Очень боюсь за Настасью Федоровну, — озабо­ченно сказала она. — Я просидела с ней всю ночь, да­вала разные зелья, но ей становится все хуже и хуже.

Сначала я думала, она простыла. Но потом поняла, что это другое… — Надежда умолкла.

— Что… «другое»? — спросила Анница. — Говори прямо, Надежда, что с ней?

— Я боюсь, что нам самим не сладить, — шепотом сказала Надежда, — а если она здесь останется — у нее навсегда может помутиться рассудок…

— Господи, да что ты такое говоришь? — порази­лась Анница. — С чего вдруг?

— Не вдруг… Ой не вдруг… Она же так много пережила, бедняжка, ты сама знаешь, — и в позапрошлом году, и в прошлом… Сегодня ночью в ней как будто что-то сломалось. Иногда она даже не узнавала меня. Ее бросает то в жар, то в холод, но это не простуда. Это у нее от головы. Ей все время кажется, что она в плену — то у Кожуха, то у татар.

— Что же делать?

— Настеньку надо как можно скорее отсюда увезти. Если она тут останется, бесы страха полностью овла­деют ею, и она не выживет. Я знаю человека, который может ей помочь. В Боровском Пафнутьевском мона­стыре старец Игнатий лечит такие болезни. Он и не­чистую силу и бесов изгоняет, спокойствие духи воз­вращает. Надо везти ее туда.

— А дети?

— Дети с кормилицей пусть у нас останутся — а как иначе?..

Анница подумала.

— Я хочу ее видеть.

Они поднялись наверх, в спальню.

— Не подходите! — закричала Настенька, увидев их. — Не подходите ко мне! Отец, отец, где ты? Ты же обещал, что убьешь меня? Ты ведь не отдашь меня Сте­пану… Сафат, где отец?

— Она не узнает нас, — сказала Надежда.

Анница подошла к Настеньке и обняла ее.

—  Не-е-ет, — страшным голосом закричала На­стенька. — Пусти меня! Ты хочешь меня задушить? Кто ты? Уйди прочь, я тебя не знаю!

—  Пойдем, — отирая с глаз слезы, позвала Анница Надежду.

Они спустились в горницу.

— Собирайся, Надежда, поедешь вместе с ней. Клим, — позвала она Неверова, ожидающего в прихо­жей, — поедешь с ними тоже. Ивашко, Гаврилко, Кузьма и Юрий — в охране. Здесь старшим останется Гридя.

— А на чем повезем-то, Анна Алексеевна? — винова­то спросил Клим. — Ваш возок-то свадебный, пода­рочный, с той зимы на санях стоит - летом-то все верхом ездили…

— Ах, леший меня раздери… — ударила по столу ку­лаком Анница. — Ладно! Знаю, что делать! Наталья, быстро одевай Настеньку в дорогу, Клим, вели седлать и готовить коней для нас всех!

Через полчаса Анница уже стояла в своем черном литовском костюме у дверей спальни и смотрела, как Надежда выводит, поддерживая под руки, совсем осла­бевшую Настеньку.

— Слава Богу — пришла в себя, — прошептала она Аннице.

— Что это? Куда мы едем? — растерянно спрашива­ла Настенька.

— Дорогая, ты поедешь сейчас в Боровск в монастырь… Там ты переждешь, пока все это не пройдет, и я за тобой приеду, — зашептала ей на ухо Анница.

— А мои детки… Где мои детки? — беспомощно ог­лядывалась Настенька.

— Я привезу их тебе позже, ни о чем не тревожься, — шептала ей на ухо Анница, выводя золовку во двор.

— Знаешь, я даже рада, что уеду отсюда, — мне здесь так страшно… Я там поправлюсь… Я скоро по­правлюсь и вернусь…

Они обнялись и расцеловались. Во двор вбежал Генрих.

— Анна Алексеевна, повозка воеводы за вами при­была — стоит у ворот и с ней охрана человек десять…

— Сажай туда Настеньку, — распорядилась Анница и набросила на золовку свою черную шубу с капюшо­ном. — Сегодня холодно — не замерзни! Генрих, ска­жи, пусть сразу едут, и сам поезжай с ней — мы наго­ним вас верхом!

Генрих вышел из ворот с Настенькой, посадил ее в повозку и хотел сесть сам, но там оказалось так тесно, что одна Настенька едва поместилась.

Генрих заботливо укутал ее шубой и дал сигнал трогать, хотя и без него стоило только Настеньке сесть, повозка рванулась вперед и помчалась в плот­ном окружении всадников охраны.

—   Коня мне дайте, коня, — закричал, вбегая во двор, Генрих, — я должен быть рядом с ней!

—   На, возьми, — отдал ему своего Гаврилко. — Мы вас сейчас догоним!

—   Ну скоро там лошади будут готовы? — раздра­женно спросила Анница у Клима.

— Все, все хозяйка… Еще пару минут…

…Генрих быстро догнал повозку и поехал рядом, из­редка заглядывая в окошко, чтобы проверить, как себя чувствует Настенька. Окошко было маленькое и забра­но решеткой, так что увидеть ему ничего не удалось, но, прокричав вопрос о том, как она себя чувствует, он ус­лышал в ответ, что хорошо и что чем дальше они отъез­жают, все лучше…

Они уже миновали Преображенский монастырь и свернули на дорогу, ведущую на Медынь — Боровск — Москву.

Здесь дорога была пустынной, большинство мос­ковских войск сгруппировалось на берегу, а в тылу можно было увидеть лишь раненых или связных.

Впереди показался пустынный перекресток лесных дорог, и Генрих оглянулся, надеясь, что Анница и ее люди уже где-то недалеко, но их еще не было.

Оглянувшись, Генрих не мог видеть, как один из всадников охраны по сигналу командира отстал, по­равнялся с Генрихом, неторопливо вынул из ножен саблю и, когда Генрих снова повернулся, со всего раз­маху нанес удар.

Он наверняка снес бы Генриху голову, но его конь споткнулся, и удар получился скользящий.

Так или иначе, Генрих с окровавленной головой и разрубленным плечом свалился с коня замертво, а всадники с повозкой резко свернули на лесную боко­вую дорогу, углубились в лес и остановились.

Здесь они, как бы повторяя не раз хорошо отла­женные действия, молча спрыгнули с лошадей, быстро сняли повозку с колес, приделали к ней длинные руко­ятки и, перерезав своим лошадям вены, чтобы кони быстро истекли кровью и не достались противнику, подхватили носилки с повозкой и бесшумно понесли их по узкой лесной тропинке, с трудом разворачива­ясь на крутых поворотах. В определенном месте в густом кустарнике они оста­новились, и один подал негромкий знак криком птицы. Через несколько минут из кустов вынырнул десяток пеших, легко одетых татар. Они молча перехватили тяжелую ношу и бесшумно понесли ее дальше. Люди, одетые как московские воины, теперь превратились в арьергард охраны.

Их никто не заметил, и они благополучно оказались на болотистом, заросшем кустарником берегу Угры.

Слева и справа за излучинами реки гремели пушки, но здесь, на болоте, было тихо.

Татары осторожно вступили в воду, и тут оказалось, что повозка изготовлена еще и как лодка — они по­плыли, толкая ее и поддерживая по бокам, потихоньку приближаясь к западному берегу, никем не замечен­ные с восточного.

Измученная тряской дороги и болезнью, Настенька, успокоенная присутствием рядом Генриха, задремала, а когда очнулась, не поверила своим глазам.

Сначала она подумала, что ей снится очень стран­ный сон.

Она бесшумно переплывала Угру — вдали виден знакомый с детства силуэт маковок Преображенского монастыря, только почему-то не с той стороны, с ко­торой она видела его всегда, а с противоположной…

Потом она взглянула в окошко и увидела, что плы­вет не в лодке, как ей показалось сначала, а по-преж­нему сидит в той же повозке, которая почему-то те­перь пересекает речку.

И только когда повозка причалила к берегу и отту­да вдруг выбежала целая толпа татар с радостными во­плями, она, наконец, поняла, что случилось, и потеря­ла сознание.


Глава пятая

НАСЛЕДСТВО ВЕЩЕГО СТАРЦА

— …Итак, до торжественной цере­монии венчания и свадебного празднества остается ровно три недели, — сказал князь Федор Вельский и обвел взглядом присутствующих.

Михайло Олелькович, как обычно, уже с утра слегка навеселе, обложившись мягкими подушками, благо­душно заглатывал маринованные сливы из большой вазы, со звоном сплевывая косточки в серебряную ча­шу.

Иван Ольшанский сидел на жесткой лавке, выпря­мившись в струнку, сурово и сосредоточенно глядя прямо в глаза брату, будто боялся пропустить хоть од­но слово.

Василий Медведев скромно пристроился в углу на табурете, так, будто он заглянул сюда случайно на ми­нуту и вот-вот собирается уйти.

Юрок Богун, канцлер князя Федора, ничего не за­писывал, но держал наготове перо, краску, чернила и чистые листы бумаги, сидя за письменным столом по­зади хозяина.

— Венчание, — продолжал Федор, — состоится в Кобринском соборе в полдень. Через два часа в замке князей Кобринских начнется свадебное торжество. К шести часам вечера ожидается прибытие его вели­чества. После всех приветствий и поздравлений его величество вручит нам с Анной некие обещанные им свадебные подарки и начнется бал. Вот тогда-то мы и уединимся с королем Казимиром в зимнем павильо­не и побеседуем на интересующие нас темы. Вы, Иван и Михаил, будете ожидать нас там сразу после объявле­ния о начале бала. Я вместе с королем появлюсь чуточ­ку позже. Король, разумеется, будет не один, но это нам только на пользу. Чем больше окажется свидетелей этой беседы, тем лучше. В прошлый раз мы в общих чертах обсудили, кто что скажет. Я просил тебя, Иван, и тебя, Михайлушко, тщательно подготовиться к этому историческому моменту. Надеюсь, вы исполнили мою просьбу. Поскольку у нас еще есть время на внесение поправок, я бы хотел послушать, что именно вы наме­рены сказать королю. Начнем с тебя, Иван. Вот предт ставь себе, что я — король. С чего ты начнешь?

Иван Ольшанский встал со скамьи и, слегка поблед­нев, произнес:

— Я начну с древности наших родов. Я напомню о том, что мы — прямые потомки великого Витовта. Я скажу, что только несчастный случай помешал Витовту надеть на голову признанную всей Европой корону, которая полагалась ему по праву и сразу же преврати­ла бы Литовское княжество в Литовское королевство, ничуть не худшее, чем королевство Польское. И нако­нец, я скажу, что мы считаем нынешнее положение ве­щей несправедливым и призываем короля к разреше­нию этой проблемы.

— Молодец, Иван, очень хорошо. Затем скажешь

ты, Михайлушко. Перескажи коротко.

Михаил выплюнул очередную косточку, вытер руки и сказал:

— Значит, так. Во-первых, Литва в большинстве своего населения — православная страна, и потому ею должен править православный государь. Во-вторых, он должен править ею постоянно, а не раз в четыре года1 . Ну и, наконец, в-третьих, он должен ею пра-


Пояс Богородицы. На службе государевой – 4

' Согласно постановлению Польско-литовской унии, король поль­ский и великий князь литовский Казимир должен находиться попере­менно четыре года в королевстве Польском и четыре — в Великом княжестве Литовском.

_____________________________________________________________

вить,а не управлять, как управляет бедным имением неимущего дворянина никчемный управляющий! Куда годится такое правление — мы здесь гуляем на свадьбе и веселимся, а на моей отчине — великой киевской земле хозяйничают татары Менгли-Гирея и уже захва­тили все Подолье! Еще, чего доброго, мы не успеем тут за здоровье молодых выпить, как станем татарскими пленниками! Вот до чего доводит…

— Стоп, стоп, стоп! — захлопал в ладоши Федор. — Ты, как всегда, увлекаешься, дорогой брат! Вот про свадьбу не надо, пожалуйста, и про киевскую землю тоже пока не надо, и уж тем более не говори, что она твоя!

— Какого черта, братец? — вспылил Олелькович. — Я намерен выложить ему чистую правду, и все тут!

Князь Федор с подозрением пристально посмотрел на Олельковича.

…Нет… У него нет никакого представления о ди­пломатии… Уж не проболтался ли он снова?

Дорогой брат, — вкрадчиво спросил Федор, — твое правдолюбие вызывает у меня нехорошие воспо­минания… Ты случайно ни с кем не разговаривал о на­ших планах и замыслах? Ты помнишь, что в прошлом году мы чуть голову не положили на плаху из-за твоей болтливости!

Олелькович испугался.

— Нет, Феденька, ты что?! Я разве не понимаю! Ну зачем ты такое говоришь? Да я ни с кем и не обща­юсь — только с вами здесь, а дома вообще из замка не выхожу… Ну разве там зайчиков пострелять… — Он за­крыл рот, будто проговорился, вспомнив о крайне не­приятном происшествии в лесу…

…Но ведь я там ни слова никому не сказал… Да ивообще меня никто не спрашивал… Это они говорилитам чего-то про меня, а я молчал. Я им ничего несказал — я же помню — я еще совсем трезвый был…

— Ох смотри, Михайлушко…

Олелькович широко напоказ перекрестился.

— Вот те крест, Федор!

— Ну хорошо. Я хочу в сотый раз разъяснить вам цель нашего предприятия. Поймите — мы не собира­емся причинять королю никакого зла. Мы только объ­ясним ему сложившееся положение и попросим поду­мать, а потом принять решение о созыве Литовской Рады. На ее заседании он сложит с себя полномочия великого литовского князя и передаст их Михаилу. В настоящую минуту король находится в сложнейшей ситуации. Из-за нападения на Киев татар Менгли-Гирея он не в состоянии выполнить своих обязательств перед ханом Ахматом. Это грозит тем, что Ахматовы ордынцы, после того как разделаются с Москвой — или еще хуже — до того! — повернут своих коней в нашу сторону! С двумя огромными татарскими ордами

Казимиру уж точно не справиться. Но это еще пол его беды! Вот когда мы ему скажем, что, если он не при­мет наши условия, мы втроем со всеми нашими земля­ми перейдем на московскую службу, это будет для не­го полной катастрофой. Земель-то у нас наберется столько, что граница Московского княжества подви­нется на запад сразу аж до самой Березины! И все —конец! Вы понимаете?! У него нет другого выхода. Он согласится!

…Отчего ж у меня сердце так ноет… Ой, боюсь, непогорячился ли я некогда слишком сильно, затеяв всеэто дело… Казимир — никудышный и чуждый нам повере правитель, но Михайлушка, хоть и кругом свой… На месте короля… Страшно подумать… Не стало бы хуже бедному Литовскому княжеству… А может, иправда — лучший выход — бросить все к черту и пе­рейти в Москву… Ну, стану служивым князем… Ну и что? Служат же у нас бывшие московские удельные князья — принцы по крови — Можайский, Шемякин… И ничего… Живут как-то…

Размышления князя Федора прервал осторожный стук в дверь, а затем в комнату просунул голову юный оруженосец Ольшанского.

— Князь, — зашептал он, — скорее! Иона зовет… Ху­до ему совсем! Помирает, видать…

— Извини, Федор, — встал князь, — ты позволишь?

— Конечно, конечно, иди… Вели позвать отца Ле­онтия.

— Он уже там, — сказал князь Ольшанский и вы­шел.

Василий Медведев слушал весь этот разговор очень внимательно, постоянно спрашивая себя — действи­тельно ли он выполняет порученное ему великим кня­зем дело или просто присутствует при огромном ко­личестве всевозможных разговоров, от которых, по его мнению — мнению человека, привыкшего к реши­тельным действиям, — пользы никакой. Медведев в глубине души не разделял оптимистической уверенно-сти князя Вельского насчет того, что у короля такое уж скверное положение.

..Еще не так давно мы встретились с князем Анд­реем под Новгородом… Он пользовался чужим именем,сопровождал какого-то подозрительного купца… Ноне в этом дело. Дело в том, что тогда происходило вНовгороде. А был там мятеж, а тут еще и братьявеликого князя взбунтовались. Андрей же выполняетпоручения маршалка дворного гетмана Ходкевича, закоторым стоит сам король, а это значит, что Кази­мир очень пристально интересуется всем, что про­исходит в нашем княжестве. И потом, не далее как вчера сам Федор сетовал, что король направил наотражение ударов татар Менгли-Гирея толькочасть основного войска… Значит, главные силы нахо­дятся в резерве и в любую минуту он может отпра­вить их на помощь Ахмату… А что я могу сделать?Ничего. За три месяца моего пребывания здесь я при­сутствовал при таком количестве рассуждений,планов и проектов, что на всю будущую жизнь хва­тит, а при этом сколько раз я лично разговаривал скнязем Федором? Раз пять? Или шесть? Да и о чем? Восновном о будущей свадьбе. А что касается дел, токаждый раз князь уверяет меня, что все идет по пла­ну, что король вот-вот добровольно отдаст имтрон, стоит только его об этом попросить. Я бы наместе короля не отдал. Но я не на его месте. И деломое совсем другое. Для меня главное — это то, чтокороль все еще не послал войск на помощь Ахмату, ауж после свадьбы не пошлет точно, независимо оттого, примет он предложение князей-заговорщиковили нет… Потому что тут ведь и правда — торго­ваться с ними можно, можно хитрить, можно тя­нуть время, но нельзя не учитывать, что они ивпрямь могут в любой момент взять да и послать сомной, как с обычным гонцом, грамоты с просьбойпринять их в московское подданство… Так что коро­лю придется серьезно задуматься… Тут уж не до по­мощи Ахмату… Значит, выходит, дело свое я вродебы исполняю…

Я думаю, на сегодня закончим, — сказал Федор Олельковичу, который искренне обрадовался этому решению. — Мне очень жаль бедного Иону… Неужели и впрямь… — князь перекрестился.

Тут неожиданно вошел Ольшанский и обратился к Медведеву.

— Василий, Иона просит, чтобы ты пришел к нему… Только поторопись — он действительно плох…

— Я? — удивился Медведев.

Вельский и Олелькович тоже изумленно посмотре­ли на Василия.

— Я только видел этого старца издалека, но ни разу с ним даже не разговаривал, — пожал плечами Медве­дев. — Но, разумеется… Пойдем…

…В теплой комнате, выделенной специально для Ионы в загородном доме княжны Кобринской, как обычно, пахло ладаном и было необыкновенно тихо. Эту тиши­ну нарушало лишь едва слышное хриплое дыхание ста­рика, который лежал на застеленной лавке на спине, вытянувшись. У изголовья Ионы молился отец Леонтий, рядом стоял со свечой в руке оруженосец Ваня.

— Да-да… я слышу… Он пришел, — прошептал Иона

и, чуть приподняв голову, обвел взглядом присутствующих — Ольшанского, который вошел вместе с Медведевым, старого отца Леонтия и юного оруженос­ца князя.

— Бог вам заплатит за вашу доброту, — сказал он, ласково улыбаясь, — а теперь прошу… исполните мою просьбу — оставьте нас наедине…

Ваня тут же направился к двери, в то время как отец Леонтий предпринял попытку остаться.

— Но быть может, Господь… — начал он…

— Иди и войдешь потом… Тебе ведь не хуже меня известно, что все в руках Господа, — улыбнулся старец Иона, и Леонтий, кряхтя, поднялся.

Медведев сел на его место у изголовья умирающего.

..Где-то я уже слышал такие слова…

Иона дождался, пока дверь плотно закрылась.

— У нас мало времени… — начал он едва слышно и тут же поправился: — Нет, это у меня мало времени… А у тебя… У тебя есть… Еще есть… Хотя жизнь твоя не бу­дет такой длинной, как моя… Однако все, на что тебя сподобил Господь… ты успеешь сделать… — Он помол­чал, будто собираясь с силами. — Ты не удивляйся, что я так говорю… Мне в жизни Господь много счастья дал… Я юность провел рядом с несколькими преподоб­ными, да уж, верно, святые они сейчас, и Преподоб­ный Савватий Палестинский, и Савва Тверской, и Варсонофий… Но ты их не знаешь, конечно…

Медведев отрицательно покачал головой.

— В Твери это было… Задолго, как ты родился… Мо­жет, от них на меня благодать снизошла, а может, Гос­подь Всевышний наградил в безмерной доброте своей даром великим и чудным… Может, оттого, что любит Господь грешников покаянных, а я, грешив много, в

грехах своих всегда искренне каялся… Дар же мой в том заключается, что иногда грядущее мне предстает… Вот и тебя там увидел… в грядущем… А может, потом­ков твоих… не знаю точно… Сына или внука… Но знаю точно, что именно тебе предстоит узнать тайну вели­кую и хранить, пока час ее открытия не настанет…

Медведеву стало не по себе. Он хотел о чем-то спросить, но Иона цепко схватил его за руку.

— …Не спрашивай… Не скажу… Время придет, сам все узнаешь… Да и некогда… Час мой настает. Вот… сей­час… Сними икону мою, что над головой висит… дай сюда…

Василий снял старинный, весь потрескавшийся, ис­царапанный колючими ветвями дальних странствий образ Богоматери с младенцем в серебряном окладе и протянул Ионе.

Старик нажал на какие-то невидимые кнопки, и вдруг оклад очень легко отделился, и оттуда выпал сложенный пожелтевший лист.

— Это мое наследство, — странно улыбаясь, сказал Иона. — Оно находится в двух запертых ларцах, — он протянул Василию четки, нанизанные, как это часто бывает, на шнурок с крестиком. — Это не крестик. Это особый, тайный ключ. Им откроешь оба ларца по очереди… Но не радуйся… Там не золото и не камни… Там только бумаги… Из них ты узнаешь обо мне гораз­до больше, чем я знаю о тебе… И не только обо мне уз­наешь… Еще о некоторых известных тебе людях… Ви­дение мне было — ты и только ты должен это знать… Когда все тут кончится… — Он обвел взглядом комна­ту. — А уже скоро кончится… и ты вернешься домой… Поезжай в Тверь… Спросишь, где там Савватиева Пус­тынь, — всякий тебе скажет. Кто бы в этой Пустыни тебя ни встретил, покажи ему это, — он протянул Мед­ведеву пожелтевший лист, — сразу поймет он, что ме­ня уже нет, и принесет тебе ларцы. Когда прочтешь и запомнишь все, что там отыщешь, уничтожь или спрячь, но так, чтоб никто, кроме тебя иль потомков твоих, никогда не нашел. Впрочем, сам потом пой­мешь, какое значение имеет тайна сия… — Иона вдруг истово перекрестился три раза и прошептал: — Благодарю тебя, Господи, что позволил долг мой исполнить, как было предначертано Тобой…

Медведев, ощущая какую-то странную тревогу и вместе с ней возбуждение и душевный подъем, как это бывает перед смертельно опасным сражением, осто­рожно спрятал лист и ключ на груди.

Иона захрипел, казалось, он вот-вот потеряет соз­нание. Медведев встал и шагнув к двери, открыл ее, жестом приглашая отца Леонтия.

— Как он? — взволнованно спросил Ольшанский.

— Жив, — ответил Медведев и перекрестился.

Ольшанский с Ваней последовали за отцом Леон­тием, а Медведев задумчиво направился в свою ком­нату.

Там он вынул и внимательно прочел сложенный вчетверо пожелтевший лист.

Согласно моей предсмертной воле прошу выдатьподателю сего оставленное мной в Савватиевой Пус­тыни имущество, место хранения коего ведомо вам.

И все.

Но внизу еще стояла подпись.

Медведев прочел эту подпись четыре раза, прежде чем смысл одного имени стал до него доходить.

Он снова спрятал лист на груди, вышел из комнаты и почти бегом побежал по коридору туда, откуда толь­ко что пришел.

Но, еще не дойдя до комнаты Ионы, он понял, что уже никогда ничего не узнает от вещего старца.

Ольшанский плакал, не стыдясь своих слез, плакал и Ваня, и только старый отец Леонтий, так много по­видавший на своем веку, спокойно и торжественно исполнял то, что должно в таких случаях исполнять.

Медведев вернулся в свою комнату, снова вынул лист и еще раз вгляделся в подпись.

Иона, бывший старец Савватиевой Пустыни, в ми­ру — Филимон Русинов.

…Антип Русинов, грея обрубок своей руки над пламе­нем костра, повернулся к Максу и спросил:

— Ты точно все проверил?

Макс фон Карлофф, принц богемский, картинно прижал руку к сердцу и торжественно поклялся:

— Клянусь! Пять раз переспрашивал обо всех под­робностях.

— Ну не знаю, — все еще сомневался Антип, — мне как-то слабо верится, что король, отправляясь на свадьбу с такими дорогими подарками, везет их почти без охраны.

— Но, помилуй Бог, Антип! Разве королю или кому-нибудь вообще может прийти в голову мысль о том, что кто-то захочет украсть подарки, которые весят де­сять пудов1 и имеют в длину по две косых сажени2 ?

— Эти ковры столько весят и такие длинные?

— Во-первых, это не ковры, а гобелены. Во-вторых, они старинные, расшиты золотой нитью по тол­стой ткани — потому они такие ценные и тяжелые! В-третьих, мы получим за них целое состояние, при­чем в чистейших золотых монетах, которых не награ­бим столько, даже если весь месяц будем по десять ка­рет в день останавливать!

— Черт побери, они сгниют здесь в этой лесной сырости, прежде чем мы успеем их продать! Да и по­думай — как мы их повезем куда-либо? На чем?

— Антип, я работаю над этой идеей уже месяц. У меня все рассчитано и наметано.

— Нет, я тут чего-то не понимаю. Давай сначала. Почему король избрал такие громоздкие подарки, что­ бы подарить их на свадьбе не очень любимому князю?

— Потому что они достались ему совершенно бес­платно в подарок от голландцев, по случаю оконча­тельного подписания договора с крестоносцами. На­верно, голландцы их за что-то недолюбливали — я не знаю, но это неважно. Гобелены оказались такими широкими и тяжелыми, что в королевской резиден­ции в Троках их негде даже повесить. А тут выясни-


Пояс Богородицы. На службе государевой – 4

1 П у д, русская мера массы (веса). 1 пуд =40 фунтам=16,38 кг

2 Сажень, русская мера длины. 1 сажень = 3 аршинам = 7 футам

2,1336 м. Известны маховая сажень ( 1,76 м ), косая сажень ( 2,48 м ).

лось, что к свадьбе неожиданно разбогатевшая княж­на Анна обновила старый Кобринский замок и пожа­ловалась кому-то, что в нем недостает только старинной мебели и гобеленов. Это дошло до ушей королями он тотчас решил, что сделает молодоженам этот подарок, потому что он как раз подходит для обеих супружеских спален и выткан в стиле игривых греческих сцен — на одном изображены купающиеся полуобнаженные девушки-пастушки — это для спаль­ни мужа, а на другом — точно такие полуобнаженные юноши-пастушки — для спальни жены. Я лично счи­таю, что подарок очень даже… Мой покойный батюш­ка, король Карл, например… Впрочем, мы сейчас не о нем. Так вот, для доставки этих гобеленов в Кобрин изготовили специальную длинную повозку, где они лежат уже сейчас, приготовленные и замотанные, чтобы не отсырели. Я сам позавчера видел в Вильно эту повозку, готовую к пути.

—  Хорошо, а от кого ты узнал все подробности о королевском кортеже?

—  Антип, ты меня удивляешь, — снисходительно улыбнулся Макс. — С тех пор как я уже второй год ежемесячно езжу в Вильно расплачиваться с монасты­рем за Варежку в наряде богатого вельможи, у меня в этом городе завелась масса знакомых — ведь все при­нимают меня и по одежке, и по моему благородному облику, унаследованному от покойного батюшки, за особу знатную и небедную. На этот раз, заинтересо­вавшись этими гобеленами, я познакомился с горнич­ной самого королевского конюшего. Она, разумеется, будет сопровождать своего хозяина на свадьбу, а он, в свою очередь, главный распорядитель всех королев­ских выездов. Так мне стало известно, что гобелены поедут в самом конце обоза, в качестве последней повозки на санных полозьях, после саней с багажом, всех особ, сопровождающих короля, а их, не считая охраны, будет не менее пятидесяти.

—  Красивое, должно быть, шествие будет, — улыб­нулся Антип.

— Еще бы! Оно растянется больше чем на версту. Основная охрана будет с королем впереди. Сзади бук­вально два-три человека. Теперь смотри, Антип, вот здесь перекресток, а впереди — поворот, — начертил на земле Макс, — весь кортеж скрывается за поворо­том, а мы бесшумно снимаем — причем без единой ка­пли крови, гарантирую, — этих охранников и кучера повозки с гобеленами, отрываем повозку от кортежа и мгновенно на всей скорости по окружной дороге гоним через Берестье в Польшу. Ручаюсь, что королев­ские люди хватятся этой повозки только после того, как доберутся до Кобрина. А мы в это время будем уже за Берестьем. Я сам буду руководить всей операцией, потому что в Польше меня уже ждет мой приятель с мешком денег. Он знает, кому перепродать их во Фран­ции в три раза дороже. Все с ним условлено. Как план?

Антип обвел взглядом группу своих людей, сидев­ших вокруг костра.

— Ну что — как вам план?

Разбойники дружно выразили свое одобрение.

—Вот за что ты мне нравишься, Макс, так это за бе­зумные планы! — сказал Антип. — Ну ладно, на этот раз и я соблазнюсь. В Берестье и дальше поедешь сам, а вот на кортеж королевский мне хочется взглянуть. Давно я не видел королевских кортежей. Так что зав­тра начнем подготовку на месте, чтобы мы знали все окрестности возле этого перекрестка как свои пять пальцев. Мы должны устроить там засаду задолго до намеченного проезда королевского кортежа. Как дале­ко это от Кобрина?

—Десять с половиной верст, — ответил Макс.

—А свадьба когда?

—Ровно через три недели. Зима нынче ранняя — надо ждать снега и мороза.

—Ну что ж, будем готовиться. Времени у нас пре­достаточно.

—Да, чуть не забыл сказать, — улыбнулся Макс, — возможно, это тебя заинтересует.

—Говори.

— Вчера, осматривая дорогу в поисках места для засады, я встретил на дороге другой кортеж — князь Вельский со своими братьями направлялись в загород­ный дом, что невдалеке от нас — по ту сторону вар­шавской дороги. Погода была теплая, и все ехали вер­хом. А рядом с князем Вельским, ну прям как его луч­ший друг, красовался знаешь кто? Тот парень, которого

мы выручили в прошлом году в Горвальском замке… Ну как же его звали… Фамилия такая звериная…

— Медведев? — удивился Антип.

— Во-во! Точно он!

— Ты не ошибся?

— Как можно? Ты же знаешь, какая у меня память на лица; раз увидел — всю жизнь не забуду!

— Гм… Ладно — совет окончен, все свободны.

Разбойники стали расходиться по землянкам.

— Это очень интересно, — пробормотал про себя

Антип, присел на колоду у костра и глубоко задумался.

…Несмотря на занятость в связи с кончиной Ионы, отец Леонтий нашел время, чтобы написать небольшое письмо, которое начало свой долгий путь к адресату сначала с мальчиком на телеге, потом с попутными куп­цами в коляске, а потом и под крылом голубя, который после долгого перелета благополучно приземлился на голубятне недавно возведенного, но уже известного во всей округе монастыря в Волоколамске…

Во имя Отца и Сына и СвятагоДуха!

Бог благословит! Аминь!

Дорогой крестник!

У нас произошло два события, и я посчитал, чтотебе следует о них знать.

Призвал к себе Господь давеча мудрого провидца, старца Иону, о котором ты много слышал еще до ме­ня, да и по моим рассказам знаешь. А было ему от ро­ду, наверно, лет сто, и хотя он сам об этом никогдане говорил, иные сказывали, будто молодость он провел во Твери, в Савватиевой Пустыни, а после случи­лось нечто такое, отчего должен был он покинутьнашу землю и направился в псковские края, где, едва непогибнув, спасен и подобран был князем Ольшанским.,при котором до последнего дня жизни и находился.

Я бы не писал тебе обо всем этом, если бы не однодивное дело, которое свершилось перед самой кончи­ной его.

Как ты знаешь, у нас уже почти третий месяцнаходится хорошо известный тебе Василий Медведев.

Я доподлинно знаю, что старец Иона никогда сним не разговаривал, хотя и видел издалека.

И вдруг перед кончиной потребовал он к себе это­го Медведева: всех, даже меня из комнаты своей уда­лил и о чем-то с этим молодым человеком четвертьчаса беседовал.

Вскоре после выхода Медведева Иона на моих рукахотошел с молитвами на устах к Господу нашему, а я потом заметил, что иконка его старая, что всегда сним была, как бы не на месте висела. Внимательно ееосмотрев, обнаружил я в ней тайник под окладом —но пустой.

Мог ли Иона передать что-то незнакомому чело­веку перед кончиной?

А если так, почему ему — разве не вернее бы бы­ло — князю своему Ольшанскому, который почитал илюбил его, как отца родного…

Что-то во всем этом чудным мне показалось, пото­му и решил написать тебе, ты ведь у нас мудр и тайн много разных ведаешь, может, и эта тебе раскроется.

С Медведевым я об этом говорить пробовал, но онмолчит как рыба и будто ничего не знает, а о чемстарец с ним говорил, мол, и не понял вовсе ни сло­ва—в бреду, говорит, верно, был да с кем-то родным или знакомым его попутал…

Во имя Отца и Сына и СвятагоДуха. Аминь.

На том остаюсь, как всегда любящий твой крест­ный —Леонтий.


Глава шестая

АНАСТАСИЯ БАРТЕНЕВА, УРОЖДЕННАЯ КАРТЫМАЗОВА

Тайнопись

Секретный документ № 186 канцелярии Высшей Рады

Тайного Братства Служителей Единого Бога.

От 15 октября 1480 Во имя Господа Единого и Вездесущего!

Решение Высшей Рады Тайного Братства.

В присутствии всех своих членов Высшая Рада подробно обсудила рассматриваемые вопросы в их взаимосвязях и противоречиях и взвесила все аргументы «за» и «против».

Ввиду благоприятно сложившихся обстоя­тельств, а также в результате огромной и пло­дотворной работы, проделанной членами брат­ства Симоном Черным, Марией Любич и Немеда-ном Кураевым, сейчас возникает уникальная возможность вплотную приблизить к престолу одного из княжеств, где распространена наша вера, а именно — к престолу Великого Москов­ского княжества, нашу сестру, волошскую прин­цессу Елену, путем ее брака с наследником московского престола, Иваном Ивановичем по про­звищу Молодой.

В связи с этим в интересах Братства лежит всяческая поддержка и укрепление престола, ко­торый потенциально может занять государь, на­столько сочувствующий нашей вере, что объявит ее открыто признаваемой, а именно эта цель яв­ляется первой из победоносных вех, намеченных для исполнения Преемником и Верховной Радой Братства, которое бы в этом случае перестало быть тайным и заняло бы свое место наряду с иными, открыто исповедуемыми вероучениями.

Таким образом, мы должны поддерживать все, что будет полезно Московскому княжеству, и рассмотренный нами сегодня вопрос как раз пре­доставляет нам такую возможность.

Для всех членов Рады является очевидным, что, узнав о заговоре, грозящем его жизни, ко­роль Казимир вряд ли будет в состоянии ока­зать помощь хану Ахмату, который без этой помощи будет представлять гораздо меньшую опасность для интересующего нас княжества.

С другой стороны, вооруженный бунт князей-заговорщиков Вельского, Олельковича и Ольшан­ского и их последующий отход со своими землями к Москве чреват для нас серьезными угрозами. Внутренняя усобица в Литовском княжестве, ко­торая неизбежно возникнет в результате по­пытки с оружием в руках отторгнуть в пользу Москвы огромную территорию, совершенно не находится в наших интересах, поскольку угрожа­ет стабильному и прочному положению, которое занимают здесь многие члены нашего Братства.

В свою очередь радость и восторги Москвы в случае внезапного приобретения больших но­вых земель могут отвлечь ее внимание от уже завязавшихся, пока еще на тайном и частном уровне, переговоров о браке принцессы Елены и наследника Ивана.

Сейчас нам нужна спокойная, стабильная об­становка в обоих княжествах: пусть Литва ос-танетсяцелостной и живет спокойно, пустьМосква отделается от татар и сосредоточит­ся на будущей свадьбе престолонаследника.

Не следует забывать, что в этом вопросенам уже угрожает одна, пока еще незначитель­ная, но вовремя замеченная нами опасность, ко­торая в будущем может стать серьезным пре­пятствием на пути наших планов. Брат Савва,который постоянно находится при великой кня­гине Софье, сообщает, что она гораздо ковар­нее, умнее и хитрее, чем кажется на первыйвзгляд, а это означает, что рано или поздно ейможет захотеться изменить московские зако­ны престолонаследия в пользу своих детей, и вособенности первого ее сына Василия, которомусейчас лишь полтора года.

Поэтому нам следует сделать все возможное,чтобы ускорить столь необходимый нам брак.

В СВЯЗИ С ВЫШЕИЗЛОЖЕННЫМ СОВЕТ ПОСТАНОВИЛ:

1.        Довести в соответствующем обрамлении до сведения короля Казимира документ, предос­тавленныйбратом Степаном Ярым.

2.   Включить в действие всех братьев и сес­тер, находящихся в местах расположения войск князей-заговорщиков, с целью максимального ос­лабления возможности вооруженного выступле­ния этих войск против короля.

3.   Обеспечить безопасность брату Степану Ярому, поскольку он, как лицо, упомянутое в до­кументе, подтверждающем заговор против ко­роля, будет разыскиваться и преследоваться в Литовском княжестве. Переправить брата Степана на постоянное жительство в Москов­ское княжество, изменив имя и снабдив соот­ветствующимиграмотами. Поручить опеку над ним брату Аркадию Дорошину, под руково­дством которого Степан отныне будет дейст­вовать, выполняя соответствующие поручения Братства.

4.Да будет все, что постановлено выше,исполнено немедленно,во имя Господа Единого и Вездесущего!

…Все произошло так быстро и неожиданно, что ни­кто не успел ничего понять.

Пытаясь впоследствии восстановить картину собы­тий, хан Ахмат не мог найти в своих действиях ни единой ошибки, и тем не менее его странное, давниш­нее и навязчивое желание увидеть женщину, которая убила его сына, осуществилось совсем не так, как он это себе представлял.

…Когда Азов-Шах доложил отцу, что особый отряд только что вернулся, успешно выполнив свою задачу, хан Ахмат даже не поверил сразу, что все получилось так легко, просто и заняло всего несколько часов. Он немедленно потребовал к себе командира отряда с подробным докладом, но, соблюдая осторожность, ко­торую он соблюдал в этом деле с самого начала, велел передать, чтобы тот явился не в шатер хана, а в дубо­вую рощу, за пределами главного лагеря, где они уже не раз встречались в ходе подготовки всей операции.

Хан Ахмат был очень доволен, мало того — почти горд своим хитроумием.

Когда он спросил у сына, найдется ли в их войске пятьдесят воинов, которые бы говорили по-русски легко, как настоящие московиты, и при этом в их внешности не было бы никаких явных татарских черт, Азов-Шах ответил после некоторого раздумья, что пятьдесят — вряд ли, но человек двадцать можно оты­скать.

Сын постарался и отыскал двадцать восемь таких воинов.

Хан Ахмат лично, с особой придирчивостью долго беседовал наедине с каждым из кандидатов, вдали от лагеря, за холмом, где когда-то повстречался ему от­ряд Азиза и какой-то ограбленный купец. В результате этих бесед и тщательного отбора он составил отряд из одиннадцати человек под командованием очень смышленого парня по имени Тахир, который и внеш­ностью, и повадками был очень похож на московита, поскольку, будучи сиротой, проданным в рабство, вы­рос в русской семье.

Более того, Тахир некогда жил с этой семьей в Мо­жайске, часто бывал в Боровске и Медыни, поэтому прекрасно знал окрестности. Русский хозяин обхо­дился с купленным за копейку рабом-татарчонком очень жестоко, так что мальчишка, как только вырос, отомстил своему обидчику как полагается: поджег но­чью его дом, заперев предварительно все двери снару­жи, а сам убежал в дикое поле. Там он вскоре примк­нул к одному из бродячих разбойных отрядов, влив­шихся впоследствии в огромную армию Ахмата, когда стало известно, что готовится большой поход на Мо­скву.

Сначала у Ахмата не было никакого конкретного плана по захвату Агницы, но и тут повезло — счастли­вые случайности одна за другой как бы благоприятст-вовали его созданию и исполнению.

Во время одной из многочисленных вылазок «на ту сторону» воинам Ахмата удалось убить какого-то гон­ца, и, обыскав его, они привезли и отдали своему сот­нику найденную у него бумагу на русском языке с под­писью и печатью.

Эта бумага, поднимаясь вверх от командира до ко­мандира, согласно военной иерархии Золотой Орды, оказалась, наконец, в руках Азов-Шаха, а тот передал ее отцу.

Ахмат сразу понял, какой огромный шанс дает ему этот лист.

План созрел быстро.

Многими деталями помог Тахир, хорошо знающий местность.

Десятки воинов Ахмата охотились днем и ночью за телами убитых московитов, чтобы подобрать соответ­ствующий гардероб для отряда Тахира.

Тахир, готовясь к делу серьезно, дважды переплы­вал по ночам Угру, чтобы своими глазами увидеть Медведевку и ведущие к ней дороги. Повезло и здесь. Он несколько раз видел Генриха, выходящего из во­рот имения, и, когда в день операции встретил его на дороге со шляпой, полной клюквы, счел это предзна­менованием успеха, поскольку ему удалось въехать в сопровождении местного, целиком своего человека в хорошо охраняемый двор, где к любому чужаку, как он уже заметил во время двух предварительных выла­зок, относились с особой подозрительностью.

Одним словом, все прошло как по маслу, и захва­ченная женщина была передана Тахиром с рук на ру­ки самому Азов-Шаху, который поместил ее в заранее намеченное место.

Теперь Тахир должен был отчитаться перед самим ханом.

— Молодец, — похвалил его первым делом Ахмат и

ласково по-стариковски улыбнулся. — Расскажи все,

как было.

-Тахир рассказал во всех подробностях.

— Значит, говоришь, даже не вышла вас встретить?..

— Да, она не показывалась до самого отъезда, но

потом я понял, в чем причина.

— В чем же?

— Она нездорова. Когда мы ее вынимали из повоз­

ки, я увидел, что она вся горит. У нее сильный жар. На­

верное, поэтому она не вышла к нам, а потом в дороге

все куталась в черную шубу.

— Да, мне говорили, что она любит надевать чер­

ное.

Тахир помолчал и сказал:

— Я видел тот лук. Он стоял в чехле в комнате, где нас принимали.

— И какой он?

— Очень длинный. У нас таких нет. Даже странно,как такая хрупкая женщина его натягивает…

— Да, все удивлялись, но многие видели своими глазами… Она ничего не говорила?

— Ни слова.

— Где она сейчас?

— Я передал ее Азов-Шаху.

— Хорошо. Он знает, что нужно делать. Еще раз благодарю тебя. Ты оказал мне неоценимую услугу и будешь щедро вознагражден. Очень щедро. Ступай.

Тахир покинул рощу, а хан еще некоторое время задумчиво расхаживал туда и обратно по дорожке, ок­руженный охраной, которая, держась на почтитель­ном расстоянии, ни на секунду не спускала с него глаз.

Ахмат хотел увидеться с этой женщиной прямо сейчас, но его смутило сообщение Тахира о ее болез­ни.

Однако неудержимое желание влекло его, и он не мог ему сопротивляться.

Ну и что, что больна?

Он ведь хочет только одного — просто взглянуть ей в глаза…

Надо, пожалуй, взять с собой Сафата, он такой жен­щины, наверно, никогда в жизни не видел и вряд ли когда увидит… Да-да, надо оказать ему какую-нибудь милость, после того что случилось… Нехорошо вышло с этим его слугой… Хотя тот, конечно, сам во всем ви­новат…

…В отличие от хана Ахмата, Сафат был очень недово­лен собой. Он едва не провалил все дело, едва не выдал себя и все равно ничего не узнал…

Находясь уже несколько месяцев рядом с Ахматом, Сафат тем не менее не мог следить за ним непрестан­но. Да ему это, в сущности, и не нужно было. Несмот­ря на походные условия, Ахмат вел довольно размеренный образ жизни: как каждый правоверный му­сульманин, совершал пять раз в день намаз, в одно строго определенное время занимался военными де­лами, в другое — документами, рассматривал жалобы, судил подданных, отдыхал, чаще всего охотясь с соко­лом…

Сафат стал подозревать неладное, когда хан в тече­ние недели ежедневно начал уезжать на соколиную охоту и ни разу не пригласил его с собой.

За очередной шахматной партией Сафат выразил сожаление по поводу того, что давно не охотился с ханом. Ахмат пропустил намек мимо ушей и на сле­дующий день снова отправился на охоту один. Сафат. насторожился — Ахмат явно что-то затевал. Тогда Са­фат рискнул и послал одного из трех оставшихся при нем людей Ибака, чтобы тот проследил за тем, как проходит охота хана. Человек доложил Сафату, что никакой охоты нет, хан скрывается за холмом, охрана окружает плотным кольцом все вокруг, а там довольно пустое пространство — не пройдешь. Через час-пол-тора хан возвращается из-за холма и едет сразу до­мой, так ни разу и не сняв колпачка с головы сокола…

Сафат задумался. Быть может, Ахмат встречался и вел переговоры с какими-то людьми и хотел, чтобы об этом никто не знал? А что, если это люди короля Ка­зимира? А что, если готовится тайное соединение ли­товско-ордынских войск и внезапный мощный штурм московского войска с переходом Угры и броском пря­мо к Москве?

Обеспокоенный Сафат пошел на крайность: он по­слал своего человека (или, точнее, человека Ибака), чтобы тот еще ночью спрятался где-нибудь за холмом, выждал в укрытии столько, сколько это нужно будет, и проследил, что там делает хан Ахмат, когда пересекает холм.

На следующий день Ахмат, как обычно в последние две недели, поехал к холму. Хан вернулся спустя не­сколько часов, а человек Ибака не вернулся никогда.

Вечером Ахмат пригласил Сафата на очередную партию и начал с извинений. Он сказал, что вчера во время охоты сокольничий нечаянно насмерть под­стрелил его человека, который, судя по всему, заблу­дился и оказался в плохое время в плохом месте.

Сафату вернули тело его посланца. Его горло было проткнуто стрелой.

Сафат встревожился не на шутку.

Хорошо, если действительно его заметили и убили.

А если его пытали?

Сафат очень внимательно осмотрел тело убитого, но не обнаружил никаких следов. Очевидно, бедняга себя чем-то выдал, его заметили издали, подстрелили, а потом только распознали в нем человека Сафата…

А если все же…

Одним словом, Сафат был очень недоволен собой и приготовился к худшему — разоблачению и мучи­тельной смерти.

Он как раз молился, когда ему сказали, что хан не­медленно требует его к себе.

Сафат собрался с духом и отправился к Ахмату.

Тот встретил его ласково.

— Я виноват перед тобой из-за нерадивости моих слуг, — улыбнулся он, — и хочу искупить свою вину.Сейчас мы с тобой сядем на коней, проедем две вер­сты и там, где начинается лес, в маленькой избушке я покажу тебе нечто, чего ты никогда не видел и, воз­можно, не увидишь…

— Благодарю, о повелитель, — низко поклонился Сафат. — Что бы это могло быть такое?

— Женщина, — улыбнулся хан.

— О, — улыбнулся в ответ Сафат, — я хоть еще и не стар, но повидал много женщин на своем веку…

— Таких, как эта, — нет!

— Что же в ней необычного?

— Помнишь, я рассказывал тебе о дуэли моего глу­пого и потому уже мертвого сына с московитской лучницей?

Ни один мускул не дрогнул на лице Сафата.

— Да, мудрейший.

*- Отправляясь в этот поход, я лелеял тайную наде­жду посмотреть ей в глаза. Сегодня я сделаю это в тво­ем присутствии.

— Тебе удалось схватить ее? — с восхищением спросил Сафат.

— Да! Я провел блестящую операцию, и теперь Анница Медведева в моих руках!

— Это восхитительно! — с восторгом произнес Са­фат. — Я преклоняюсь перед твоей мудростью.

И, низко поклонившись, он вспомнил мрачное под­земелье замка Горваль и дал себе обет спасти Анницу любой ценой, даже ценой жизни и чести.

…Все было приготовлено заранее, и Азов-Шах точно знал, что ему надо делать. Пока шла операция по подго­товке к похищению Анницы, нашли небольшую поки­нутую охотничью избу в двух верстах от лагеря и при­вели ее в порядок. Азов-Шах не знал, да и не задумывал­ся особо о том, как его отец собирается поступить с пленницей после того, как посмотрит в ее глаза. Про­сто хан поручил ему подготовить достаточно комфор­табельный дом с надлежащей охраной, учитывая лов­кость, силу и характер будущей пленницы, и Азов-Шах выполнил все наилучшим образом.

Единственное окошко избы заколотили снаружи, внутри сделали перегородку из бревен, чтобы отде­лить помещение, где будет находиться пленница, от меньшего помещения, где будет сидеть охранник.

Чтобы гарантировать тайну всего этого мероприя­тия — а на тайне почему-то отец очень настаивал, — Азов-Шах решил, что непосредственно с узницей по­стоянно будет находиться только один, но хороший страж, а вот по периметру дома снаружи будут дежу­рить в засаде посменно по пять человек из той же группы, которая пленницу и захватит. Таким образом, о ней будут знать только те, кто уже знает. Кроме главного стража в доме, эту роль Азов-Шах решил пору­чить тому, кто сам сейчас находился под стражей.

— Азиз, — сказал он, — хан велел мне строго нака­

зать тебя за нарушение его приказа. Ты отсидел здесь

месяц. Я помню, как просил за тебя твой отец, которо­

го я любил и который был прекрасным воином. По­

этому я дам тебе последний шанс исправить свою

ошибку перед ханом.

— О светлейший! — воскликнул Азиз, — я сделаю

все, что ты прикажешь, чтобы только великий хан

снял с меня свой гнев!

— Ты слышал о женщине, которая соревновалась в

стрельбе из лука с самим Богадур^Султаном?

— Да, у нас рассказывали эту историю. Она победи­

ла его, а потом убила…

— По повелению хана эта женщина схвачена. И я

хочу, чтобы ты охранял ее.

— О всемогущий, это огромная честь для меня!

Азов-Шах подробно рассказал Азизу, что он должен

делать, как себя вести с узницей, показал избу и рас­сказал, где будет располагаться наружная охрана.

— Даже если каким-то чудом ей удастся проскольз­

нуть мимо тебя, она не сделает по двору и двух шагов,

как будет схвачена, — сказал Азов-Шах. — Но это не

значит, что ты можешь расслабиться. Ты должен не

позволять ей выходить из ее горницы, но сам можешь

войти к ней, если она позовет. Будь строг, но вежлив и

выполняй все ее разумные просьбы.

Чтобы немного облегчить жизнь Азиза, он велел вытащить его из ямы, где тот сидел, взял в свой шатер, накормил и напоил, а на следующий день привезли пленницу.

На пороге Азов-Шах лично принял ее из рук Тахи-ра, сразу заметив, что она больна.

— Что с ней? — спросил он.

— По-моему, у нее жар, — ответил Тахир.

Азов-Шах поднял нагайкой за подбородок опущен­

ную голову Настеньки.

— Тебя зовут Анна Медведева? — спросил он.

Настенька глянула ему в глаза, сжала губы, подняла высоко голову и ответила:

— Да!

— Значит, это ты убила Богадура?

—. Да! — с вызовом ответила Настенька, чувствуя невероятный озноб, жар и прилив какого-то неслы­ханного мужества, какого у нее до сих пор никогда не было.

— Богадур был моим братом, — сказал Азов-Шах. —

Мой отец хочет на тебя посмотреть. Поэтому ты здесь.

Я думаю, он скоро придет. Охраняй пленницу как сле­

дует, Азиз. Я скоро вернусь, и будем готовиться к визи­

ту хана.

Настеньку отвели в горницу и оставили там.

Огромный татарин свирепой внешности охранял ее, сидя в соседней комнатушке.

Настеньку охватил смертельный ужас.

Одна мысль о встрече с самим Ахматом, с тем са­мым страшным, ужасным ханом, которого, как гово­рят, даже сам великий князь побаивается, парализова­ла все ее мысли.

Ей хотелось броситься на колени, закричать, что она вовсе не Анница, а Настя, что она никогда не дер­жала лука в руках, что она ни в чем не виновата, и просить, умолять, чтобы ее отпустили к маменьке и маленьким деткам…

И тут же жгучий стыд охватил ее огнем, более горя­чим, чем жар болезни.

Она вспомнила, как однажды в темнице замка Гор-валь происходило что-то похожее…

Убей меня, отец! — прошептала Настенька.

— Сейчас, — едва слышно вымолвил Картымазов и,

продолжая гладить ее волосы, осторожно опустил

правую руку. Настенька почувствовала, как острая

игла прикоснулась к ее телу…

Но здесь не было отца, не было Сафата, который выточил тот острый клинок, не было никого, только этот жуткий огромный татарин с длинной саблей на боку…

И вдруг в воспаленном мозгу Настеньки яркой мол­нией сверкнула дерзкая и безумная мысль.

Она упала на колени, расстегнула ворот платья и, сжав в руке крестик вместе с Богородицей, подарен­ной Генрихом, горячо зашептала:

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Господь

наш всемогущий, Господи Иисусе, матерь Пресвятая

Мария Богородица, спасите и помилуйте мою греш­

ную душу, нет у меня другого выхода, чтобы спасти

свою честь, а потому простите мне этот мой страш­

ный грех и все другие, какие были, дайте жизнь доб­

рую и счастливую деткам моим родным и мужу люби­

мому Филиппу, батюшке, матушке и братцу, а также

дорогой подруге Аннице, да минует ее чаша моя, да

будет она счастлива всегда до конца дней своих, а мне

дайте силы и мужество выполнить все, как я задумала,

аминь!

Настенька неимоверным усилием воли собрала все свои слабые силы и все огромное мужество, поднялась с колен, выпрямилась и преобразилась до неузнавае­мости.

Теперь это была гордая, смелая женщина с горящи­ми глазами, твердым и неумолимым взглядом.

— Поди сюда! — приказала она тоном, не допус­кающим возражения, и Азиз вошел в горницу.

— Ты знаешь, кто я? — спросила она, глядя ему пря­мо в глаза взглядом, от которого у Азиза пробежали мурашки по коже.

— Да, — ответил он.

— А ты знаешь, почему ни Богадуру и никому дру­гому не удалось убить меня?

— Нет, — настороженно ответил Азиз.

Настенька сбросила с плеч черную шубу и сорвала с шеи медальон Генриха.

— Потому что я — единственный человек на свете,

у которого есть это. Благодаря этому меня не берет ни

стрела, ни сабля, ни топор. Если ты выпустишь меня

из дома, я отдам тебе это. Ты станешь неуязвимым для

любого оружия!

Азиз ухмыльнулся и резким неожиданным движе­нием вырвал медальон из рук Настеньки.

— Зачем мне выпускать тебя? Я и так могу его взять!

Вот он уже мой.

Настенька презрительно улыбнулась.

— Глупец! Ты не знаешь, что надо делать, чтобы он

подействовал, и никогда ни от кого не узнаешь.

— Ты сама мне скажешь.

— Скажу. Но при одном условии — ты поклянешься Аллахом, что выпустишь меня из дома.

Азиз вспомнил, как Азов-Шах говорил ему, что даже если узница и выскользнет из дома, ее сразу схватит охрана. Он мог поклясться Аллахом и с чистой сове­стью выпустить ее наружу, но он не верил ни одному ее слову.

— Я тебе не верю, — сказал он. — Ты думаешь, что я дурак?

— Дай! — потребовала Настенька.

Азиз протянул ей медальон.

— Смотри! — Настенька нажала невидимую кнопку,и показалось маленькое горлышко.

По горнице поплыл странный, слегка дурманящий запах.

— Достаточно смазать малейшей каплей этого эликсира тело, и оно станет твердым, как камень, —любое оружие будет бессильно. Ты будешь единствен­ным неуязвимым человеком на всей земле — это по­может тебе стать великим и богатым!

Азиз скептически ухмыльнулся.

— Не верю.

— Поклянись Аллахом, что ты выпустишь меня от­сюда, и я докажу тебе это.

— Ну что ж, если докажешь — выпущу, — прищу­рился Азиз. — Клянусь Аллахом!

— Слово сказано! — воскликнула Настенька и быст­рым, лихорадочным движением обнажила свою высо­кую тонкую шею.

Она опрокинула флакончик на руку, провела ладо­нью по шее, подняла голову и, улыбаясь твердо и спо­койно, глядя прямо в глаза Азизу, сказала:

— А теперь, если тебе не жалко сломать свою саб­лю, попробуй срубить мне голову!

Странно одурманенный резким запахом эликсира, Азиз вынул саблю и с огромной силой нанес удар.

В первую секунду ему показалось, что он рассек призрак — сабля не ощутила никакого сопротивления, а голова Настеньки осталась на месте, как и была.

И только через долю секунды, когда на шее появи­лась тонкая красная ниточка, которая мгновенно пре­вратилась в широкую полосу, полоска тут же взорва­лась фонтаном крови, а голова и тело, отделившись, упали в разные стороны, Азиз понял все, что произош­ло.

Он упал на колени и, воздев руки вверх, закричал громким и страшным голосом.

…Когда хан Ахмат с Сафатом приближались к избе на опушке леса, навстречу им вышел Азов-Шах, и по странной бледности его лица Ахмат сразу понял, что случилось.

Сын несколько секунд шептал отцу что-то на ухо. Ахмат вздохнул, посмотрел в сторону, и лицо его ста­ло скорбным.

— Аллах гневается. Не будет мне больше удачи.

Потом повернулся к Сафату и сказал:

— Пойдем. Мы все-таки посмотрим на нее.

На полу горницы лежало накрытое тряпкой окро­вавленное тело, а на столе на большом блюде стояла в лужице алой крови голова Настеньки.

Ее совершенно белое, будто изваянное из мрамора лицо выражало полное и безмятежное спокойствие, какого не появлялось на нем при жизни.

Сразу узнав Настеньку, Сафат пережил второе по­трясение.

Но он и здесь ничем себя не выдал, только поклял­ся в душе, что достойно отомстит за ее смерть.

Хан Ахмат сел на скамью и долго вглядывался в бе­лое лицо.

— Теперь ее глаза закрыты, и я ничего в них не увижу, — вздохнул он и встал. — Привели? — спросил он у сына.

— Там, — кивнул Азов-Шах в сторону прихожей.

Ахмат с Сафатом вышли.

Бледный Азиз с завязанными за спиной руками рухнул перед Ахматом на колени.

— Зачем ты лишил меня мечты? — тихо спросил хан, подняв за лоб налысо обритую голову Азиза. —

Ты очень меня обидел.

Ахмат выхватил из-за пояса кривой короткий нож и, одним быстрым движением перерезав Азизу горло, шагнул к выходу, прежде чем кровь успела брызнуть на его расшитый золотом халат.

— Верните тело московитам, — распорядился Ах­мат. — Это была мужественная женщина, и пусть они ее похоронят по своему обычаю.

…Федор Лукич Картымазов приехал в свое имение на следующий день после похорон дочери.

Наступило полное примирение братьев, войска удельных князей присоединились к общему войску, повсюду царило ликование и патриотический подъем, а великий князь, приняв Федора Лукича, подтвердил ему пока устно, что обменял у брата его землю на свою в другом месте и теперь Картымазов — дворянин московского князя, а земли ему после окончания вой­ны с Ордой будут пожалованы особой грамотой в двойном количестве. Теперь же великий князь отправ­ляет его в подчинение князю Холмскому, зная, что его штаб находится в Картымазовке.

Радостный Картымазов лихо влетел в родное име­ние и тут же увидел царящий повсюду траур.

Навстречу ему, рыдая, бросилась из дома Василиса Петровна.

— Кто? — спросил Картымазов, и лицо его сразу стало усталым и суровым, таким, как увидел его впер­вые в жизни Медведев, когда приехал в эти края.

Василиса Петровна обняла мужа и повела на клад­бище.

Поскольку Бартеневка была полностью разорена, Настеньку похоронили в имении родителей.

Ее душа отправилась к Богу вместе с тысячами дру­гих душ, которые приходили к Нему ежедневно, поки­дая тела маленьких, обыкновенных, забытых историей людей, ставших жертвами Великого Стояния на реке Угре.

История с трудом запоминает даже тех людей, ко­торые ее творили, и уж тем более мгновенно забывает тех, которые попадали под ее колеса…


Глава седьмая

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО КОРОЛЬ..


Служители тайной веры всегда, старались исполнять постановления своей Высшей Ра­ды точно и при этом артистично, изощряясь в мастер­стве плетения интриг и заговоров. Каждый фрагмент постановления исполняла отдельная группа братьев и сестер, выбранная старшими по рангу. Получив непо­средственное постановление Рады, он сам решал, кто из находящихся под его опекой младших братьев и сестер больше подходит для выполнения того или другого фрагмента задания. Как правило, это старший дробил основное задание на маленькие действия, ко­торые впоследствии совершал тот или иной исполни­тель, зачастую совершенно не зная о том, зачем эти действия нужны и к чему приведут. Это гарантировало глубокую тайну исполнения, так что, даже в совершен­но невероятном случае (каких до сих пор еще никогда не было), если, допустим, какой-то единичный испол­нитель был бы кем-то схвачен, пытан жестоко и даже выложил бы все, что знал, — по его сведениям совер­шенно невозможно было бы понять всего замысла проводимой операции. Исполнитель фрагмента не знал также обычно, кто еще, кроме него, в ней участ­вует и каково количество участников. Раньше, если в процессе исполнения какого-то дела встречались бра­тья или сестры тайной веры, они могли узнать друг друга по перстням или крестам с особым узором. По­сле того как в прошлом году все опознавательные знаки были отменены и строго запрещены, часто случа­лось, что братья или сестры, даже общаясь, в процессе исполнения своего задания не знали, что они принад­лежат к тайной вере.

Так было и на этот раз.

Когда некая сестра восьмой заповеди, живущая в Вильно и близкая ко двору, получила для исполнения первый фрагмент решения Рады: «Довести в соответ­ствующем обрамлении до сведения короля Казимира документ, предоставленный братом Степаном Ярым», она прежде всего обратила внимание на подчеркну­тые слова «в соответствующем обрамлении».

Это означало, что документ не просто должен быть подброшен в королевскую канцелярию неизвестно как и неизвестно кем, нет — он должен попасть туда из очень убедительных источников путями, не вызы­вающими ни малейших сомнений.

Имея в своем распоряжении достаточное количест­во братьев и сестер младших рангов, она в течение первого же дня разработала детальный план и распре­делила роли.

Она справедливо решила, что доверие короля к до­кументу будет зависеть в большей мере от того, кто этот документ доставит.

Наилучшим поставщиком был бы маршалок двор-ный гетман Ходкевич, в чьи прямые обязанности вхо­дит забота о безопасности короля.

В свою очередь Ходкевич должен получить документ из заслуживающего его полного доверия источника.

Но и это не все. Он непременно захочет все прове­рить и всех опросить. Все, даже случайные, неприча­стные к Братству свидетели должны показать только то, что нужно для успешного выполнения задания.

Поскольку в решении Рады стояли слова: «Да будет все, что постановлено выше, исполнено немедлен­но», — вышеупомянутая сестра восьмой заповеди в тот же день сообщила всем исполнителям по отдельности их задачи, и уже вечером того же дня исполнение пер­вого пункта решения Рады началось.

Выглядело все так.

В некоем кабачке, пользующемся дурной славой и расположенном невдалеке от дома, где жил один из тайных агентов гетмана Ходкевича, произошли сле­дующие события.

Молодой человек приятной наружности (брат пер­вой заповеди), как бы чем-то удрученный, вошел ве­чером и, потребовав вина, задумчиво начал его пить, небрежно бросив рядом на скамью свою седельную сумку.

Толстая и вороватая кабатчица (просто кабатчица, не имеющая отношения к тайному Братству), подавая молодому человеку вино, немедленно обнаружила, что в полуоткрытой сумке видны золотые монеты и какая-то свернутая в трубку грамота.

Кабатчица тотчас шепнула об этом вору (настояще­му, не имеющему отношения к Братству), который частенько здесь обитал (и это было одной из причин, почему сестра восьмой заповеди выбрала именно этот кабачок).

Вор, опытный профессионал, вытащил из сумки зо­лотые монеты и грамоту, после чего молодой человек, по-прежнему как бы чем-то очень озабоченный, схва­тил свою сумку, вышел, вскочил на коня и ускакал, вы­полнив, таким образом, первую часть своего задания и не имея понятия, что произойдет дальше.

В углу кабачка двое подвыпивших дворян (брат второй и брат третьей заповедей, каждый из которых не знал о принадлежности другого к Братству и лишь точно выполнял порученные ему действия) шумно иг­рали в кости.

Не очень грамотный вор (жмудин1 ) вместе с кабат­чицей (полькой), призвав на помощь кабатчика (руси­на), пытались разобрать, что написано в украденной бумаге, чтобы как-то определить ее возможную стои­мость.


1 Жмудь — русское и польское названия племени жямайтов.

В это время один из дворян-игроков подошел к стойке заказать вина и, увидев грамоту, предложил за нее вору один золотой. Вор начал торговаться, со­шлись на двух, и дворянин вернулся к своему партне­ру, предложив в качестве ставки размером в пять золо­тых только что купленную грамоту.

Дворяне еще некоторое время играли, потом между ними вспыхнула ссора, они схватили друг друга за грудки, все присутствующие бросились их разнимать, пьяные дворяне стали вызывать друг друга на поеди­нок и выбежали во двор, где только что выпал первый снег. Все обитатели кабачка последовали за ними, что­бы посмотреть, кто кого победит, но холод, по-види­мому, остудил пыл дворян, один из них извинился, другой извинения принял, они сели на своих коней и разъехались в разные стороны, к огромному разоча­рованию публики.

Когда все вернулись в кабачок, обнаружилось, что в суете драки один из игроков обронил украденную во­ром грамоту, и она снова вернулась в руки кабатчицы, нашедшей ее под столом. Но на этот раз и вор, и ка­батчица, и ее муж осознавали, что этот трудночитае­мый для них документ стоит не меньше пяти золотых, а может, и больше.

Вор предложил продать его какому-нибудь гра­мотею, а деньги поделить поровну, но никто не знал кому.

И тут, потребовав себе долю, в разговор вмешалась девица легкого поведения (сестра первой заповеди), которая сообщила, что один из ее клиентов, живущий поблизости, служит самому гетману Ходкевичу, очень богат, и она гарантирует, что тот даст за эту парши­вую бумажку пять золотых, из которых два пойдут ей и по одному — остальным заинтересованным ли­цам — вору, кабатчице и кабатчику.

Те поворчали, но согласились, и девица отправи­лась.

Тут прискакал озабоченный молодой человек и стал спрашивать, не оставил ли он здесь где-нибудь важную бумагу.

Разумеется, никто никакой бумаги не видел.

Молодой человек заявил, что из-за потери этой бу­маги он наверняка лишится головы и теперь ему оста­ется только бежать куда-нибудь на край света. С этими словами он выбежал и снова умчался верхом, выпол­нив, таким образом, вторую часть своей миссии.

Еще через четверть часа вернулась сияющая деви­ца, раздала всем по золотому и отправилась домой.

В полночь в кабачок пришел человек гетмана Ход-кевича и подробнейшим образом расспросил все, что было кому известно об этой бумаге.

Показания ему давали все присутствующие, и в этот момент в кабачке не было ни одного члена тайного Братства.

Человек Ходкевича счел все полученные им сведе­ния абсолютно правдоподобными и уже в два часа но­чи доложил обо всем лично гетману.

В пять часов утра в кабачок явилась целая группа знатных особ, которых никто здесь никогда не видывал.

Гетман Ходкевич лично допросил вора, кабатчика, кабатчицу и нескольких едва протрезвевших пьяниц, которые были свидетелями происшедших вечером со­бытий.

К этому времени гетман велел провести сравнение почерков в бумаге с почерками документов, храня­щихся в канцелярии, и уже получил точный и недву­смысленный ответ — бумага из кабачка написана ру­кой князя Михаила Олельковича.

Ему уже было известно также, что князья Вельский, Ольшанский и Олелькович все вместе находятся в Кобрине и готовятся к свадьбе, на которую приглашен король.

Ему стало известно, что в Копыле, Ольшанах и в замке Горваль сосредоточены большие военные силы.

Ходкевич, конечно же, не забыл прошлогодних со­бытий, когда родной брат Федора князь Семен Бельский доносил о заговоре с целью убийства короля на охоте и передачи короны Олельковичу.

В десять часов утра, на следующий день после вы­несения Радой тайного Братства своего решения, мар-шалок дворный гетман Ходкевич уже находился в Троцком замке и просил срочной аудиенции короля по делу чрезвычайной державной важности.

У него не было ни малейших сомнений в том, что заговор князей вступил в последнюю стадию, жизни короля угрожает смертельная опасность, а Великое Литовское княжество стоит на краю гибели…

Король принял его немедленно.

…— Ваше величество, — тихо сказал королю первый канцлер, воевода виленский, пан Олехно Судимонто-вич, — позвольте напомнить, что сегодня истекает по­следний срок, данный вами посланцу хана Ахмата. Он ждет и очень нервничает.

— Я непременно приму его сегодня, но позже.

Король подумал немного и спросил:

— Пан маршалок, пан староста, каково ваше мне­

ние по поводу вчерашнего посольства от господаря

молдавского короля Стефана?

Воевода Троцкий, маршалок земский пан Богдан Андреевич и староста земли жмудской пан Ян Кезгай-лович переглянулись.

— Ваше величество, — осторожно начал марша­

лок, — мне кажется, что его сообщение о готовящемся

нападении турок на наши южные земли, мягко говоря,

не соответствует действительности. Всего два месяца

назад на наши южные окраинные земли напала банда

крымского хана Менгли-Гирея…

— Менгли-Гирей напал на нас по наущению Моск­вы! — перебил король.

— Совершенно верно, ваше величество, но мы не можем забывать о том, что Менгли-Гирей является пленником Стамбула и без разрешения султана он ни­когда бы не предпринял такого похода. Мне представ­ляется мало правдоподобным, чтобы после Менгли-Гирея туда пришло еще и турецкое войско. Это лише­но смысла.

— Позвольте мне добавить несколько слов, ваше ве­

личество, — вмешался Ян Кезгайлович и, после того

как король благосклонно кивнул, продолжал: — Я об­

судил предостережение господаря Стефана с несколь­

кими членами Литовской Рады, и мы все пришли к

единому мнению. Из неофициальных источников нам

известно, что Стефан готовится выдать свою дочь Еле­

ну за сына Ивана московского. Супруга господаря Сте­

фана — родная сестра хорошо известного вам князя

слуцкого Михаила Олельковича. Все они горячо сим­

патизируют Москве. Мы думаем, ваше величество, что

это предупреждение сделано либо по прямой просьбе

Ивана московского, либо из желания ему услужить.

Оно показывает страх Москвы перед Ахматом и на­

правлено лишь на то, чтобы вы, ваше величество, не

послали наши войска на помощь ордынцам.

Король глубоко вздохнул и посмотрел в высокое стрельчатое окно замка. Он увидел лишь по-зимнему голые верхушки деревьев и стаю черных воронов над ними.

…Нет, если Литва выйдет из унии с Польшей, онане продержится самостоятельно и пятидесятилет. Уже который раз я сталкиваюсь с этим стран­ным образом мышления литовских вельмож. Получив сигнал об опасности, они думают не о том, как отэтой опасности защититься, а о том, что сигналнаверняка не верен, а потому и беспокоиться нече­го… Какое гибельное заблуждение… Как дорого ономожет обойтись литовцам…

Господин воевода! Господин староста! — сказал

король. — Ваши предположения могут оказаться вер­

ными. Но это всего лишь предположения. А если они

окажутся неверными и турецкие войска внезапно на­

падут на нас, что будет тогда? Даже если предупрежде­

ние об опасности, от кого бы оно ни исходило, кажет­

ся абсурдным — нельзя его игнорировать! И мы должны держать наготове войска на юге. Кстати, как идет отражение татар Менгли-Гирея?

— Нам удалось остановить их в районе Чернигова.

Наши войска постепенно оттесняют их на юг, — доло­

жил пан Богдан Андреевич.

— Ваше величество, — вмешался канцлер, — при­

был маршалок дворный пан гетман Ходкевич. Он про­

сит срочной аудиенции по важному государственному

делу. Я сказал, что вы примете его вслед за послом ха­

на Ахмата, но он настаивает на первенстве.

— Должно быть, у него есть основания. Благодарю,

господа, все свободны. Пригласите Ходкевича.

Маршалок доложил королю обо всем, что ему уда­лось выяснить.

Король внимательно прочел жалованную грамоту, подписанную Олельковичем, и спросил:

— А этот Степан Ярый? Его нашли?

— Нет, ваше величество. Но я распорядился послать

гонцов на все пограничные посты и заставы с подроб­

ным описанием его внешности, которое получил от

очевидцев в кабачке.

— Вы уверены, что это не какая-нибудь пьяная шут­

ка Олельковича?

— Увы, ваше величество, все свидетельствует о том,

что мы имеем дело с настолько хорошо подготовлен­

ным заговором, что его участники не сомневаются в

успехе. А это может означать только одно: православ­

ные князья дерзнули посягнуть на вашу жизнь.

Король прошелся по тронному залу в глубокой за­думчивости.

— Это серьезная угроза, — сказал он. — Но дело не

в моей жизни. Я не боюсь умереть. Риск отторжения

почти половины княжества в пользу Москвы слишком

велик, чтобы пренебрегать этим. Собранное для помо­

щи Ахмату войско нельзя отпускать. Мы не знаем, как

далеко протянулись нити заговора. Быть может, нас

ждет многолетняя усобица…

Король приоткрыл дверь и сказал стражнику:

— Пана канцлера ко мне.

Первый канцлер и воевода виленский вошел.

— Передайте посланцу хана Ахмата, что я не могу

его принять. Пусть он отправляется к хану с извести­

ем, что обстоятельства не позволяют мне в настоящую

минуту оказать ему военную помощь против Москвы.

— Ваше величество, — побледнел канцлер, — по­

звольте заметить, что это очень опасное решение. Раз­

гневанный хан может бросить свои войска на нашу

землю! >

— Неожиданно открывшиеся обстоятельства не ос­

тавляют мне выбора, — сурово сказал король. —

Из двух зол я должен выбирать меньшее. Исполняйте.

— Слушаюсь, ваше величество, вам, разумеется, вид­

нее, как надлежит поступать на благо княжества.

Канцлер подчеркнуто низко поклонился и вышел.

— Ваше величество,— сказал Ходкевич, — я пола­

гаю, вам следует отменить поездку в Кобрин. Это, не­

сомненно, ловушка.

— Тем более, маршалок, нельзя ничего отменять,

иначе они догадаются. Мы должны нанести внезапный

удар, застать их врасплох и схватить всех заговорщи­

ков одновременно. И я знаю, как мы это сделаем.

Ты предоставил в мое распоряжение своего офицера.

Я присмотрелся к нему и нашел его способным моло­

дым человеком.

— Вы совершенно правы, ваше величество. Он пре­

красно зарекомендовал себя на службе вашему величе­

ству, не раз выполняя мои поручения, которые порой

были весьма трудными и опасными.

— Вот и отлично! — воскликнул король. — Мы да­

дим ему все необходимые средства и поручим схватить

заговорщиков! — Король потянул за шелковый шнур, и

в тронный зал тотчас вошел помощник канцлера.

— Немедленно разыщите и пригласите ко мне офи­цера для особых поручений при маршалке дворном князя Андрея Святополка-Мирского!


Глава восьмая

ПОЯС БОГОРОДИЦЫ


Пояс Богородицы. На службе государевой – 4
Пояс Богородицы. На службе государевой – 4

Зима в тот год пришла рано и бы­ла неслыханно лютой.

Восьмого октября утром в стан хана Ахмата при­плелись двое голодных, обессилевших, замерзших путника в жалких лохмотьях — старик и девушка.

Страшная весть, которую они принесли, прокати­лась горестной волной по всему тридцативерстному пространству правого берега Угры, который занимало ордынское войско.

Чулпан и старика привели к Ахмату, и старый хан выслушал их леденящий душу рассказ о разорении родного Сарай-Берке и гибели всех его обитателей.

Хан Ахмат был мужественным воином. Он многое повидал в своей жизни. Он умел держать себя в руках. Он слушал молча, и, лишь когда Чулпан, измученная страданиями и долгим переходом, едва шевеля губами, без всяких эмоций, рассказала отцу, что сталось с его женами и детьми, одна-единственная слеза выкатилась из ханского ока и стекла по сухой, задубелой от степ­ных ветров морщинистой коже его неподвижного, бесстрастного лица.

Ахмат нежно обнял Чулпан, велел; поставить для

нее отдельный шатер рядом со своим, а старику уже

нельзя было ничем помочь. «

Казалось, все его последние силы, вся его воля и выдержка были направлены лишь на одно — дойти и донести ужасную весть, спасти и защитить ханскую дочь, не дать ей замерзнуть или умереть от голода и отчаяния; и когда это последнее и, быть может, самое важное дело его жизни было исполнено, жизненные силы разом покинули его.

В ту минуту, когда Чулпан закончила свой рассказ, последний житель Сарай-Берке, неизвестный старик, чье имя даже не успели спросить, глубоко вздохнул, закрыл глаза, и сердце его остановилось.

Хан удалился в свой шатер, попросил оставить его одного и находился там до полудня.

Никто никогда не узнает, о чем размышлял он в те минуты, ощущал ли он могучее дыхание Истории и Времени, осознавал ли, что приближается решающий миг Великой Золотой Орды, или, быть может, его ра­зум был занят более мелкими, сиюминутными забо­тами: что теперь делать, как быть, какое принять ре­шение…

А может, он просто думал о том, не совершил ли роковой ошибки, затеяв весь этот поход, О том, что толкнуло его прийти именно сюда, на Угру, куда нико­гда до того не ходили ордынские войска, не повлияло ли его личное, человеческое маленькое чувство на ис­торическую судьбу всего этого похода… А может быть, он прагматически размышлял, не сделал ли он ошиб­ки, отправив на днях обратно московское посольство во главе с боярином Иваном Товарковым, и даров не взял, а еще при этом его воевода ордынский Тимур, тоже не приняв даров, потребовал, чтобы Иван мос­ковский у стремени ханского прощения просил… Мо­жет, надо было мягче, миром, а то ведь нет до сих пор гонца, посланного к Казимиру, и не видно войск коро­левских на подходе. А тут зима ранняя начинается, а запасы кончаются, конницу кормить вовсе нечем… Надо что-то предпринимать, надо что-то делать… Но огонь гнева и горя горел где-то там, глубоко, и мешал думать, нашептывая только одно: надо отомстить, надо отомстить, надо отомстить им всем за Сарай-Берке… Надо непременно отомстить…

А что, возможно, это простое и естественное чувст­во было именно тем, которое окончательно повлияло на решение хана?

Старый хан Ахмат вышел из своего шатра поста­ревшим еще на пять лет, собрал всех своих воевод и сурово отдал приказ начать наступление по всему фронту, во что бы то ни стало перейти Угру и закре­питься на том берегу.

Однако всем, кто знает военное дело, хорошо из­вестно — приказы легче отдаются, чем выполняются.

Дни с восьмого по одиннадцатое октября стали кульминационным и решающим моментом всего Ве­ликого Стояния на реке Угре… .

…Но за то время, пока длилось это странное проти­востояние на разных берегах, московиты успели очень хорошо подготовиться к обороне.

Не было ни одного брода, ни одной переправы, ни одного места, где могла бы пересечь реку ордынская конница, потому что каждое такое место ощетинилось десятками пушек и пищалей, а лихих наездников, ук­лонившихся от,ядер, встречала плотная стена лучни­ков, затем пехота с пиками и, наконец, дворянская конница.

К началу октября Иван Васильевич серьезно забес­покоился. Сторонники умеренности, его любимые со­ветники бояре Мамон и Ощера настоятельно реко­мендовали ему попытаться задобрить Ахмата, мол, а вдруг удастся расплатиться с ним через Угру малы­ми деньгами, а там, глядишь, Бог даст, лучшие време­на настанут и как-нибудь все обойдется, а для начала надобно бы послов к хану отправить с дарами хоро­шими.

Неизвестно, что случилось бы, если б была под бо­ком великого князя супруга его, гордая византийка; вернее, известно — никогда не согласилась бы она на такое, — да не было ее.

Далеко на Белоозере сидела она с казной великой да двором своим — даже лицедея любимого, горбуна немого, и то прихватила.

И вот в ее Отсутствие послабление вышло у Ивана Васильевича — дрогнул он слегка духом да и послал боярина Ивана Товаркова с целым обозом даров весь­ма цецных не только для хана самого, но и для бли­жайших воевод его.

Однако промах тут получился — не взял хан ника­ких даров, говорить ни о чем не желал —. требовал да­ни огромной за девять уже лет, а не за шесть, как раньше говорилось, а воеводы его и вовсе обнаглели: тоже даров не взяли, а Товаркову велели передать, чтоб сам великий князь лично к ним через Угру при­был да у стремени ханского покорно прощения про­сил — в общем, ничего хорошего из посольства этого не вышло, только лишний стыд да срам, хоть и неви­димый снаружи, да на душе все равно горько…

А потом были четыре дня напряженного противо­борства, четыре самых горячих дня, но и они ничего не изменили.

Не удалось ордынцам пересечь Угру, и оставили они на четвертый день эти попытки — передых надо было войскам дать, не знали они, что и московские силы все на исходе совсем уже были — каждый день Богородице молились стократно, и помогли молитвы эти — снова настало прежнее затишье — разошлись по разным берегам противоборствующие полки.

Стояние на Угре вступило в последнюю фазу.

26 октября ударил лютый мороз, и Угра останови­лась.

Конечно, не сразу коннице на лед тонкий ступать можно было, но теперь уже ничего не мешало ордын­цам, подождав, пока лед окрепнет, в любом месте раз­резать пресловутый Пояс Богородицы и начать насту­пление на Москву — не было таких сил у противника, чтобы весь берег Угры пушками да пехотой покрыть…

Не получая никаких известий из Литвы и опасаясь, что с минуты на минуту может подойти к Ахмату литовская подмога — морозы-то лютые, а лед все креп­че, — Иван Васильевич, посовещавшись с братьями и воеводами, отдал приказ о скрытом тайном отступле­нии всех московских войск одновременно в тыл до Кременца, а затем и далее до Боровска, чтобы в случае наступления татар держать оборону там.

В ночь на 11 ноября незаметно и бесшумно все мо­сковские полки покинули свои позиции.

Когда 12 ноября взошло солнце, весь левый берег Угры был совершенно пуст…

…Четырехдневные попытки пересечь Угру измотали ордынское войско и нервы хана Ахмата.

Сафат видел, как хан на его глазах стареет, стано­вится немощным и дряхлым по мере неудач, которые стали преследовать его с той злополучной минуты, ко­гда… одним словом, с той самой злополучной минуты…

Но это был еще не конец.

Когда река стала и можно было, дождавшись креп­кого льда, начать, наконец, долгожданное наступле­ние, пришла самая скверная весть.

Вернулся от короля Казимира ханский посланец и сообщил, что литовское войско не придет на помощь хану.

Это был серьезньш удар.

Хан очень рассчитывал на литовцев.

Татарская степная конница не привыкла пересекать множество ручьев и болот, не привыкла воевать в гус­тых лесах и зарослях, где ни из лука не выстрелишь, ни аркан не бросишь, а вокруг невидимые вражеские засады.

Хан рассчитывал, что привычное к этому климату и знающее местные военные обычаи литовское войско, пусть даже небольшое, станет передовым отрядом, расчищающим путь, а уж следом за ним пойдут удар­ные ордынские полки.

Прчти две недели длились напряженные военные со­веты. Одни воеводы настаивали на немедленном наступлении, утверждая, что московское войско ослабело и достаточно одного крепкого удара, чтобы оно пало. Другие требовали немедленного возвращения в степи, в более теплый климат, говорили о нехватке продоволь­ствия и лошадиных кормов, указывали на лютые моро­зы, третьи и вовсе предлагали немедля опустошить, по­жечь и ограбить вместо московских все близлежащие литовские земли в отместку за подлую измену неверно­го союзника.

Но все прекрасно понимали, что все это — досужие разговоры, а настоящее и непререкаемое решение примет только сам хан.

Но Ахмат впал в какое-то странное оцепенение, и Сафату порой даже казалось, что старика охвати­ло чувство бесконечной усталости и безразличия ко всему.

Он даже перестал ежедневно встречаться, как рань­ше, с Азов-Шахом и только иногда приходил в шатер Чулпан, обнимал дочь за плечо, и так они сидели мол­ча, ни о чем не разговаривая, час или два. Потом он вставал и возвращался в свой шатер, чтобы выслушать доклад Тимура о том, что сегодня говорили воеводы на очередном военном совете.

И вдруг на рассвете 12 ноября по всему лагерю пронесся ропот изумления — московское войско ис­чезло с противоположного берега.

Немедленно послали пеших и конных разведчиков во всех направлениях.

Они беспрепятственно пересекли Угру, удалились вглубь на десять верст и не обнаружили ничего, кроме вытоптанного отступающим московским войском без­людного берега.

Это было странно, бессмысленно и нелепо.

И тогда Ахмат решил, что это ловушка.

Они хотят заманить его войско в глубь лесной за­снеженной, морозной территории и там нападут вне­запно со всех сторон и…

Они только и ждут, чтобы он перешел Угру.


Они оставили ему чистый берег и ждут, притаив­шись.

В полдень, когда все разведчики вернулись, не уви­дев ни одного московского воина, хан Ахмат отдал приказ немедленно сниматься и с максимальной ско­ростью отступать на юг.

Сафат понял, что близится его час.

..Даже смерть отца Анница не пережила так тяжело, как ужасную гибель Настеньки.

Все произошло настолько внезапно, неожиданно и бесповоротно, что никто ничего не успел предпри­нять.

Прошло не более четверти часа с тех пор, как во­зок с Настенькой, сопровождаемый охраной и скачу­щим рядом Генрихом, отъехал от ворот Медведевки. Нагнать его верхом было делом еще получаса, и Анни­ца в сопровождении вооруженных Ивашки и Гаврилки Неверовых была уверена, что они вот-вот догонят по-эозку воеводы Образца,

Но прошло полчаса, и они ее не догнали, и тогда Ивашко, глянув на дорогу, вдруг крикнул:

— Анна Алексеевна, возок тут не проезжал, он где-то свернул, надо возвращаться.

Конечно, если бы не было войны и ежедневных пе­редвижений огромного количества людей и повозок по всем дорогам и даже лесным тропам, Ивашко го­раздо раньше заметил бы отсутствие колеи повозки, но дорога была настолько изрыта копытами и изъез­жена повозками, что трудно было сразу сориентиро­ваться, да и подозрений никаких ни у кого не было.

Они вернулись назад, нашли поворот, свернули вниз в заросли и тут наткнулись на бесчувственное окровавленное тело Генриха.

Анница все поняла сразу, и ее сердце остановилось.

Братья-близнецы тоже поняли.

— Анна Алексеевна, — шепотом сказал Ивашко, —

немедленно едем домой, они могут узнать, что это не

вы, и вернуться в любой момент.

Но Анница, не слушая его, рванулась вперед. Ивашко и Гаврилко догнали ее и, стащив с лошади, крепко схватили за руки.

— Анна Алексеевна, — сказал Ивашко, — Василий

Иванович так бы не делал. Он бы вернулся, пригото­

вился как следует и нанес бы такой же тайный и вне­

запный ответный удар. ,

— Да, ты прав, — прошептала Анница. — Отпустите

меня — возвращаемся. Захватите Генриха.

Они быстро вернулись.

Генрих пришел в сознание, после того как им заня­лась Надежда, но не мог ничего толком рассказать — да он и не видел, что произошло. Должно быть, его те­ло просто оттащили с дороги, где он упал,4 и бросили в кусты, чтобы не бросался сразу в глаза.

На место происшествия немедленно отправились следопыт Яков Зубин и его ученик Алеша Кудрин.

Они все осмотрели, нашли колеса, трупы лошадей, изучили следы и, вернувшись через два часа, рассказа­ли обо всем, что видели, довольно точно восстановив картину происшедшего.

Начинало темнеть.

— Эх-ма, — с досадой сказал Гридя Козлов, — а я

ведь видал таких татар — ну точь-в-точь наши — ни­

чем не отличишь… Полукровки они… Да поди ж ты, уз­

най…

— Кто мог догадаться? — оправдательно сказал

Клим. — Мы же все проверили — и грамота в полном

порядке — настоящая… Должно, убили кого и забрали…

Анница молчала, погрузившись в глубокое разду­мье.

— У меня есть план, — сказала она,.— но надо посо­

ветоваться с Левашом. Мне нужна будет его помощь.

Клим, пошли за ним кого-нибудь — пусть немедля

приедет. Алеша, готовься — ночью пойдешь на тот бе­

рег. И для тебя, Яков, у меня будет задание.

 Но никаким планам не суждено было сбыться, по­тому что к тому времени, как они рождались, Настень­ка уже была мертва.

Распоряжение хана было выполнено немедленно, и еще прежде, чем наступила темнота, тело Настеньки доставили в Синий Лог для передачи в Медведевку.

По приказу хана доставившие тело люди подробно рассказали, как все произошло.

Леваша трудно было чем-нибудь удивить, он и не такое видел, но тут даже его сердце дрогнуло. Он лишь сжал зубы, чтобы ничем себя не выдать, когда понял, что татары так и не узнали, что это не Анница. Им же самим казалось, что такая женщина, как славная луч-ница Анница, победившая самого Богадура, как раз и должна была так поступить, чтобы спасти свою честь. Они поклонились Левашу и просили передать семье покойной, что слава о ней и ее героическом поступке будет всегда жить в Орде.

Они еще не знали, что самой Орде осталось недол­го жить…

Когда татары ушли, бывшая жена Кожуха Кроткого, а ныне жена Леваша Ядвига, увидев голову Настеньки, отделенную от туловища, упала в обморок

Леваш отнес жену в ее покой, потом позвал людей и велел принести лучший гроб — благо их у Леваша, всегда готового к боям и схваткам, было заготовлено несколько десятков.

Помолившись, он сам уложил тело Настеньки в гроб, аккуратно приложил голову и перевязал рану на шее белым платком.

Разумеется, это была только временная мера, чтобы не происходило того, что произошло с его женой, по­ка тело покойной не будет доставлено в Медведевку или Картымазовку. Леваш знал, что все необходимые процедуры, предшествующие погребению, будут про­деланы там.

Он перевез гроб на пароме, когда уже стемнело, и тут же встретился ему Кузя-Ефремов, посланный за ним Анницей.

Они одолжили в монастыре телегу и привезли гроб в Медведевку.

Леваш запретил Кузе ехать вперед, как тот хотел.

— Я сам скажу Аннице, — заявил он!

Анница, увидев Леваша, входящего в ворота, броси­лась ему навстречу.

Он вдруг крепко взял ее за плечи и, глядя прямо в глаза, сказал:

— У нас у всех горе. Настасьи Бартеневой больше

нет на свете. Я привез ее тело. Мужайся и помни, что

твоя жизнь вся впереди.

И какая-то внутренняя сила бесстрашного воина и мужественного человека, притом весельчака и пьяни­цы, вдруг передалась Аннице.

— Это я должна была быть на ее месте, — только и

прошептала она. — Это мое тело ты привез…

— Такова была воля Божья, — сказал Леваш. —

Не нам судить…

…Настеньку схоронили, вернулся Картымазов, еже­дневные военные хлопоты постепенно приглушили го­ре, особенно тяжелыми были дни с восьмого по один­надцатое октября, когда стрельба и атаки не прекраща­лись трое суток подряд.

Потом наступило затишье,- ударили морозы, и Угра стала покрываться льдом.

Князь Холмский и его штаб еще раньше покинули Картымазовку, и никто не предупредил жителей окре­стных поселений, что московские войска отступят.

Просто однажды морозным солнечным утром 12 но­ября Анница проснулась от удивительного ощущения глубокой тишины, которой не было здесь почти три месяца.

Сначала она не могла понять, что это значит, но тут ее разбудил взволнованный Клим и сообщил, что на всем берегу Угры не осталось ни одной пушки и ни одного московского ратника.

Несколько татар пронеслись на конях по дороге ту­да и обратно, взволнованно о чем-то переговариваясь, не обращая никакого внимания на беззащитные посе­ления, а через час и они исчезли.

А потом с той стороны донесся все затихающий глухой рокот тысяч конских копыт, все удаляясь, уда­ляясь и удаляясь…

И вот, наконец, наступила зимняя лесная тишина…

Великое Стояние на реке Угре закончилось.

Пояс Богородицы, как называли Угру московиты, спас и сохранил Великое княжество.

Трехсотлетнее владычество Золотой Орды над ог­ромными пространствами и сотнями народов ушло в прошлое…


Глава девятая

КОБРИНСКАЯ СВАДЬБА


Венчание князя Федора Вельского и княжны Анны Кобринской происходило в главном православном соборе столицы княжества при огром­ном стечении народа.

Служба была длинной, торжественной и красочной, и присутствие таких знатных вельмож, как Олелько-вич и Ольшанский, привело к тому, что ни один жи­тель Кобрина и даже соседних сел не усидел дома — все явились на главную площадь и, не поместившись на ней, растеклись по лучевым, расходящимся от нее улицам. ,. ..

Олелькович, на удивление трезвый с утра, выглядел величаво и все время шевелил губами, проговаривая в уме текст вечерней речи перед королем.

Ольшанский, как обычно, спокойный и добродуш­ный, будучи любителем старинной военной традиции, надел легкие и блестящие парадные доспехи, повязав розовую ленту через плечо, отчего стал похож на ма­некен, поставленный в угол зала для украшения.

Один мальчишка, должно быть, сын кого-то из име­нитых гостей, скучая в храме, даже не поверил, что это живой человек, и звонко постучал пальцем по латам. Когда Ольшанский наклонился, чтобы по­смотреть, в чем дело, перепуганный мальчишка, дико взвизгнув, бросился к матери, чем вызвал маленькое замешательство в процессе венчальной службы.

Василий Медведев, скромно стоя в заднем ряду большой группы приглашенных дворян, дождался главного акта объявления жениха и невесты мужем и женой и потихоньку вышел из церкви на свежий, мо­розный воздух.

Весь город, несмотря на рано наступившую зиму, был украшен зеленью елей и яркими сухими цветами, заготовленными еще с лета и сплетенными в причуд­ливые венки, вязи, оплетающие деревья вдоль дороги, которая вела к замку и по которой через несколько часов должен проехать сам король.

Сегодня Василий проснулся и с самого утра ощутил странное и уже было забытое чувство физической опасности, которое раньше часто было знакомо ему, особенно в первые дни пребывания на Угре.

Он насторожился и стал внимательно присматри­ваться ко всему, что происходит вокруг, и вслушивать­ся в разговоры, чтобы попытаться понять, откуда это чувство исходит, но ничего не вызвало у него никаких подозрений.

; Торжество в храме подошло к концу, и не успело еще стемнеть, как гости кто на санях, а кто нетороп­ливо пешком перешли на княжеский двор, располо­женный неподалеку в самом центре Кобрина. Его нельзя было назвать замком, но это было большое ка­менное громоздкое двухэтажное строение с дворовы­ми службами, конюшнями, псарнями и всем, что необ­ходимо для нормальной жизни княжеской семьи.

По мере приближения времени визита короля воз­буждение гостей все нарастало.

И вот по дороге, вдоль которой выстроились с пле­тенными из цветов и еловых ветвей гирляндами люди, промчался всадник

Он размахивал факелом и кричал:

— Его величество король приближается! Его вели­чество едет сюда! Его величество через полчаса будет здесь!

…Все люди Антипа приняли участие в необычном

предприятии — попытке незаметно украсть у короля в

присутствии всего его двора и охраны санную повозку с драгоценными гобеленами.

Еще задолго до темноты разбойники по заранее на­меченному плану заняли места на ветвях деревьев, в кустарниках, ложбинах и канавах, вокруг перекрестка, предварительно полностью заметя свои следы, на ос­новной варшавской дороге, в десяти верстах от Коб­рина.

Сам Антйп расположился на развилке могучего ду­ба невдалеке от дороги — отсюда ему была бы видна и часть дороги за крутым поворотом, и та часть, на ко­торой должно произойти отсечение саней с гобелена­ми от основного кортежа. Сама операция захвата го­беленов была поручена Нечаю Олехно, который, как местный житель, прекрасно ориентировался в окрест­ности и должен был лесной, специально расчищенной дорогой быстро отогнать похищенные сани с гобеле­нами в условленное место за Берестьем, куда Макс прискачет верхом и уже сам-третий продолжит путе­шествие в Польшу.

А пока Макс находился на толстой ветви рядом с Антипом — ему очень хотелось увидеть воочию коро­ля Казимира.

Еще не успело стемнеть, как события начали разво­рачиваться совершенно не по плану и с молниенос­ной быстротой.

Кортеж показался из-за поворота несколько рань­ше намеченного времени и выглядел совсем не так, как предполагалось.

Вместо красочного движения санных повозок с бу­бенцами, в которых хохотали бы молодые придворные дамы, вместо веселых молодых дворян, гарцую­щих верхом на морозе, вместо шума и гама веселого шествия Антип и его люди увидели длинную вереницу вооруженных до зубов отборных королевских латни­ков, лучников и мечников, двигающихся по дороге стройными четверками, и было их не менее двухсот.

Справедливости ради надо отметить, что после пер­вых четырех рядов охраны действительно скользили запряженные шестеркой лошадей роскошно убран­ные крытые сани с королевским гербом, но все это шествие походило больше на карательную экспеди­цию, чем на королевский кортеж, направляющийся на свадьбу.

— Что за чертовщина? — пробормотал Макс, про­

тирая глаза. — А где весь двор? Где, черт побери, по­

возка с подарками?

— Тебе последнее время очень не везет, Макс, —

сказал Антип. — Боюсь, что, пока мы готовились, ко­

роль передумал и решил приготовить для князя Вель­

ского совсем другие подарки…

Королевские сани остановились на перекрестке, и остановился весь кортеж.

Из крытых саней вышел человек, и сразу команди­ры отрядов, сопровождающих сани, съехались к нему.

— Черт возьми, я никогда не думал, что король так

молодо выглядит! — удивился Макс.

— Это не король, — сказал Антип. — Но я знаю, кто

это.

Князь Андрей отдал какие-то распоряжения, обведя рукой окружающий лес, сказал еще что-то, и один из всадников, взяв в руки факел, помчался в сторону Коб­рина. Командиры вернулись к своим отрядам и отдали какие-то команды. Воины начали ререстраиваться.

— Вот что, Макс, — сказал Антип, — нам всем надо

немедленно отсюда убираться. Дай команду сейчас же

отступить и проведи всех в лагерь. Мне приготовь по­глубже в лесу, на Демидовой поляне, лучшего скакуна:я отлучусь на часок-другой. Распорядись затушить все огни и затаиться — ты видишь, они будут окружать Кобрин — как бы и нас не зацепило!

— А ты куда?

— Потом расскажу. Исполняй быстро — каждая ми­

нута дорога!

…Олелькович все же не удержался и, выпив пару больших кубков, был уже навеселе. Федор резко одер­нул его. Ольшанский слегка нервничал.

— Василий, — сказал князь Федор Медведеву. — Ко­

гда король приедет… Ты понимаешь… Лучше было бы,

чтобы никто из его свиты не знал, кто ты и откуда… •

— Разумеется, — сказал Василий. — Я подожду, где

прикажешь.

— Подожди в моем кабинете в партере — там сей­

час Юрок — скоротаете время вместе… А я должен к

Анне… — извиняюще улыбнулся Вельский и вышел.

Медведев спустился вниз и через двор направился в арку партера.

И тут к нему подошел Юрок и, взяв под руку, спро­сил почти шепотом:

— Василий, кто из твоих знакомых знает, что ты

здесь?

— Никто! — удивился Василий.

— Странно… Тебя спрашивает какой-то пан Сурож-

ский и говорит, что по срочному делу…

— Кто? — переспросил Василий и вдруг, вспомнив

в одну секунду замок Горваль, богемского принца и

его распорядителя с рукой на перевязи, похолодел. —

Юрок, — прошептал он. — Это может означать только

одно. Случилось что-то очень плохое. Где он?

— У ворот.

— Пойдем. Будь невдалеке.

Антип, подняв воротник собольей шубы, стоял в те­ни у ворот дома, среди шумной веселой толпы, с не­терпением ожидающей прибытия короля.

— Некогда даже обняться, Василий, — сказал Антип,

взяв его за руку. — Тебе надо немедля уходить отсюда.

Пойдем, я тебя выведу.

— Я не могу, Антип. Что стряслось?

— Вместо короля в его карете сюда едет твой ли­

товский друг в сопровождении очень солидного вой­

ска. Ты знаешь, что это значит,

И тут Медведев ощутил тот необыкновенный при­лив энергии и огромной внутренней силы, того само­го старого, так Хорошо знакомого чувства смертель­ной опасности, которая находится совсем рядом, ко­торая вот-вот настигнет тебя, а ты должен ее опередить и выйти невредимым.

— Сколько у меня времени? — спросил он.

— Думаю, не больше четверти часа. Потом дом бу­

дет оцеплен плотным кольцом.

— Спасибо, Антип, ты второй раз приходишь мне

на помощь… Я не забуду этого. Иди и не тревожься — я

выберусь!

— Как знаешь, — Антип повернулся и пошел.

— Антип, — остановил его Василий, — я никогда не

спрашивал… А как тебя по батюшке?

— Филимонович. Антип Филимонович. А почему

спросил?

— Чтобы знать, — ответил Медведев. — Еще уви­

димся — вот увидишь!

Антип улыбнулся и растворился в толпе. Василий взял Богуна за локоть.

— Юрок, мне нужно немедленно увидеться с кня­

зем.

— Он за столом с невестой.

— Это вопрос его жизни и смерти.

 — Я понял. Пойдем.

…— Горько! — закричали гости, и князь Федор Вель­ский в последний раз в жизни поцеловал свою прекрас­ную и юную невесту княжну Анну Кобринскую.


Юрок, пользуясь своим правом канцлера всегда и беспрепятственно получать доступ к князю, пробрался позади кресел и шепнул ему что-то на ухо.

— Прости, моя дорогая, — галантно сказал князь

Федор, целуя руку невесты. — Мне надо отлучиться на

несколько минут.

— Хорошо, дорогой, я буду ждать тебя.

Бедная, бедная княжна Анна — жена-девственница!.. . Она ждала своего мужа, отлучившегося на несколь­ко минут, долгих двадцать лет, но так никогда и не до­ждалась…

…Медведев объяснил князю Вельскому, что проис­ходит.

Князь побледнел, но не потерял самообладания.

— У нас стоят наготове войска, нам надо только вы­

браться отсюда, и мы с оружием в руках защитим свои

права или отойдем к Москве!

И тут Юрок побледнел еще больше:

— Князь, я не успел сообщить, ты был занят невес­

той… Я только что получил странное донесение от Ма­

кара: в нашем войске какие-то волнения, он пишет,

что в настоящую минуту на наши отряды нельзя пола­

гаться…

— Что за чушь? Я им исправно и много плачу.

— Произошло какое-то недоразумение^ деньги не

были выплачены, и вспыхнул бунт!

..— Черт возьми, но есть еще войска Олельковича и Ольшанского!

— Макар сообщает, что в войске Олельковича вне­

запно вспыхнула эпидемия красной болезни, а княги­

ня Ольшанская в отсутствие мужа распустила все вой'

ско по домам…

— Это заговор! — прошептал князь Федор: — Зна­

чит, мы обречены…

— Князь, — сказал Медведев голосом, в котором за­

звенел металл. — У нас очень мало времени! Однажды


я уже дал тебе добрый совет, послушайся меня и в этот раз! i

— Говори, — опустил голову Федор, — возможно,

ты единственный, кто сохраняет холодную голову, —

я лично не понимаю, что происходит… Что надо де­

лать.

— Где сейчас Олелькович и Ольшанский?

— В своих комнатах. Готовятся к выступлению пе­

ред королем… Ч

— Юрок, беги вниз, вели конюхам мигом запрягать

на служебном дворе самыми лучшими лошадьми боль­

шие крытые сани княгини, и пусть захватят четверку

пристяжных. Князь — быстро за Олелькрвичем и веди

его вниз к саням, я — за Ольшанским. И мчимся в Мо­

скву! Если вы, трое могущественных князей, остане­

тесь живы, вы вернете себе и земли и людей! Но, что­

бы остаться в живых, надо бежать немедленно, князь!!!

— Да-да, ты прав! — князь Вельский бросился вниз

по лестнице, как мальчишка.

Медведев прыжками помчался по коридору. Юрок выбежал на задний двор…

…Князь Ольшанский задумчиво смотрел в окно, ко­гда дверь внезапно резко открылась и на пороге поя­вился Медведев.

— Князь, -—. негромко сказал он, — заговор раскрыт.

Королевские войска через несколько минут окружат

замок. Внизу стоят запряженные сани — пойдем!

Знакомое, липкое и отвратительное чувство страха охватило Ольшанского. Ноги сразу стали ватными и непослушными, руки свинцово отяжелели. Но он с детства привык бороться с этими приступами, и со стороны казалось, что в его внешности и поведении ничего не изменилось.

— Я знал, что так будет, — спокойно сказал он. —

И покойный старец Иона знал. — Князь перекрестил­

ся. — Теперь я понимаю, что он имел в виду, когда

спрашивал: «Зачем ты откажешься?» Но он также пред-


рек мне великую победу в конце моего пути. Спасибо, Василий, но я откажусь. Я никуда не двинусь отсюда. Негоже князю Ольшанскому бегать от кого бы то ни было!

Страх колотился в сердце князя Ивана, стараясь ра­зорвать это сердце на части, страх шептал ему горячо и убедительно: «Беги! Беги! Спасайся! Все остальное — ничто перед твоей единственной, неповторимой жиз­нью! Беги!»

— Когда-то ты помог мне, князь, — сказал Васи­

лий. — Позволь мне на этот раз помочь тебе.

— Спасибо, — белыми бескровными губами произ­

нес Ольшанский — Поезжайте без меня. Я рыцарь

и еще никогда в жизни не уступал страху. Не уступлю

и сейчас. Я остаюсь, и пусть Господь будет моей опо­

рой, — он перекрестился.

— Ты твердо решил?

— Да.

— Я не одобряю твоего решения, но глубоко ува­

жаю его, — тихо сказал Медведев — Прощай, князь!

Он низко поклонился и вышел.

..Дверь в комнату Олельковича была прикрыта не­плотно, и оттуда доносилось какое-то бормотание.

Князь Федор остановился перед дверью и открыл ее шире.

Но Михайлушка не расслышал скрипа открываемой двери.

Он был занят!

Он репетировал.

Но не ту речь, которую должен был произнести пе­ред королем, а совсем другую, должно быть тронную.

Попивая из огромного кубка, он красовался перед большим зеркалом во весь рост и негромко, но выра­зительно повторял с разными интонациями:

— Мы, Божьей милостью великий князь литовский, и жмудский, и русский, и… нет, не так… Мы, Божьей милостью… Нет, лучше так — мы, Божьей…


Князь Федор Вельский отступил в коридор, прижав руки к лицу, тихо застонал, склонившись, и вдруг вспомнил далекое раннее утро на реке Ипути, свои то­гдашние планы и замыслы, свою наивность и чудо­вищную самоуверенность… Волк, вожак псов, послуш­ный своей своре… Какая чушь! Как это далеко от грязи и крови реальной жизни…

…Боже мой! Что я наделал? Я погубил себя, свою семью, Анну, братьев… Но это Михайло, это он вино'ват… Он во всем виноват… Господи, прости меня,грешного,и да воздай нам каждому по грехам на­шим…

Князь Федор Вельский на цыпочках отступил от двери комнаты князя Михаила Олельковича и, все ус­коряя шаг, бросился на задний двор.

В запряженных шестеркой цугом больших крытых санях с двумя форейторами впереди и двумя возница­ми на козлах уже сидели Медведев и Юрок.

— Где Иван? — спросил Федор, когда Юрок открыл

ему изнутри дверцу.

— Он отказался, — сказал Медведев. — Я не мог его

убедить. А Олелькович?

— Он тоже не поедет, — сказал Федор. — Стойте,

может, тогда — Анна! Подождите еще минуту —

я за ней!

— Нет, князь! — жестко сказал Медведев и, силой

втащив князя Федора в сани, скомандовал вознице: —

Гоните вовсю! — Потом повернулся к Федору: — Изви­

ни, князь, но у нас правда нет больше ни одной ми­

нуты…

…Медведев был прав.

Не успели они проехать и версты, как впереди по­казалась группа конных воинов, столпившихся у са­ней с королевским гербом.

В этом месте проходила линия оцепления города, и князь Андрей как раз отдавал приказ окружить княже­ский дом.


Все, в том числе и сам Андрей, были уверены, что заговорщики находятся тдм, на свадьбе, и ничего не подозревают, поэтому пока не было распоряжения ос­танавливать проезжающие по дороге сани и повозки.

Возможно, зимний экипаж княгини Кобринской

проехал бы беспрепятственно и все тогда происходило

бы совсем иначе, но как раз в этот миг Медведев по­

смотрел в окошко, а князь Андрей мимолетно глянул

на пролетающие мимо нарядные сани. '

Они видели друг друга всего одно короткое мгно­вение, но этого было достаточно.

— Погоняй изо всех сил! — крикнул Медведев воз­

ницам.

— Немедленно догнать и остановить эти сани! Всех

арестовать и доставить ко мне, — крикнул Андрей.

Но, приказав это, он отвернулся от окружающих его офицеров и вздохнул.

Прости меня Господи, что я направляю погоню замоим лучшим другом, но я знаю, что они никогда недогонят его…

Однако погоня оказалась необыкновенно напря­женной.

Она продолжалась без передышки трое суток.

Князь Вельский был человеком предусмотритель­ным и уже давно предпринял все меры на случай вне­запного отступления.

Медведев с приятным удивлением и большим удов­летворением узнал, что на всем огромном, около тыся­чи верст, промежутке пути от Кобрина до Синего Лога на Уфе — а путь этот лежал через, Пинек, Туров, Мо-зырь, Гомель, Чечерск, Мстиславль, Шую и Мосальск — у князя через каждые тридцать-сорок верст, то на ок­раине города, то в селенье, то в какой-то захудалой де­ревушке, есть свой человек, у которого ждет на конюш­не шестерка отменных лошадей и запас пищи и вина в дорогу.


Это обстоятельство значительно уменьшало пре­имущество, которое всегда было у всадников, скакав­ших налегке, и тяжелой повозкой, двигающейся мед­леннее.

Л Кроме того, беглецам помогала зима — сани, кото­рые тащила шестерка, скользили легко, а копыта ло­шадей одиночных всадников погони часто вязли в снегу.

На протяжений всего пути до Гомеля беглецы по­стоянно опережали погоню примерно на полчаса, но на пролете между Мозырем и Гомелем преследователи сделали неожиданный и сильный ход.

Князь Федор — и Медведев его в этом полностью поддержал — решил объехать стороной большую ко­ролевскую крепость в'Речице, где находилось много войск, и из Мозыря, через небольшую деревушку Ми-халково, благополучно переехав по льду Днепр, напра­вились прямо в Гомель, подумав было уже, что пресле­дователи безнадежно отстали.

Но под Гомелем их ждал неприятный сюрприз ^~ погоня вылетела из городских ворот, когда они хоте­ли миновать город, объехав его по уже хорошо знако­мой Медведеву по прежним приключениям стародуб-ской дороге, где он спас князя Глинского от людей Олельковича.

Медведев уже схватился было за меч, рассматривая возможность открытой схватки, но князь Вельский по­обещал возницам и форейторам по десять золотых, если они оторвутся от погони, и те сделали невоз­можное.

По-видимому, офицер, руководивший погоней на этом этапе — Медведев не сомневался, что состав по­гони постоянно менялся, не могли одни и те же люди скакать верхом трое суток, — принял очень разумное решение: вместо того чтобы преследовать далеко ушедших вперед беглецов, он приказал свернуть на Речицу, там, в замке, полностью обновил отряд пого­ни, и свежие люди помчались прямо на Гомель, едва не застав беглецов врасплох.


Так или иначе, погоня следовала по пятам на всей территории Великого Литовского княжества вплоть до самого Синего Лога.

Лишь там им удалось немного — очень немного от­дохнуть, пока Леваш, поднятый ночью внезапно поя­вившимся князем и Медведевым, немедленно созвал своих людей, а их у него было около двухсот, и оста­новил погоню.

До кровопролития не дошло, потому что Леваш, да­же не обменявшись с князем ни единым словом, по­нял, в чем дело, и заявил офицеру, командовавшему отрядом погони, что отныне Синий Лог — земля Ве­ликого Московского княжества.

— Покажи грамоту! — потребовал офицер охраны.

— А вот она, перед тобой, — ухмыльнулся Леваш,

указывая на две сотни крепких, хорошо вооруженных

молодцов.

— Это серьезный аргумент, — ответил офицер, —

я доложу своему воеводе, что Московского княжества

слегка прибыло!

Все понимали, что отдыхать некогда, и Медведеву даже не удалось заехать домой.

Они немедля отправились в Москву, и с ними по­ехал Леваш Копыто, который рассказал Василию обо всем, что случилось во время его отсутствия.

Страшная гибель Настеньки потрясла Медведева, и всю дорогу он молчал.

В Москве царило невообразимое веселье по случаю победы над Ахматом, все улицы были переполнены пьяными, повсюду пляски и ликование — со дня на день ожидали возвращения с Белоозера великой кня­гини.

Патрикеев встретил князя Вельского улыбками и почестями, Леваша деловито, а Медведеву угрюмо ска­зал:

—' Великий князь очень недоволен тобой. Ну, он сам тебе все скажет…

И действительно сказал.

— Не ожидал я от тебя, Василий, такого, не ожидал.


— Государь, ты поручил мне сделать все, чтобы по­

мешать королю выступить на стороне Ахмата. Разве я

не выполнил твою волю?

— Тай-то оно так.. Да не совсем… Ты говорил, что в

случае неудачи заговора князья отойдут к нам по са­

мую Березину! Ты понимаешь, Медведев, что это зна­

чило бы для нашей державы? Нет, Медведев, боюсь —

не понимаешь… А где они, эти князья? В королевской

темнице? Где их земли? Ну ладно, что с тебя возь­

мешь… Не буду карать тебя, смилуюсь… Езжай-ка быст­

ро, пока я не передумал, на свою Угру, да чтоб о тебе

больше ни слова не слышно было, понял? Ты мне

больше не нужен. Понадобишься — позову! А те­

перь — ступай вон!

Такова была благодарность великого князя.

Медведев начал постепенно понимать, что хотел втолковать ему разбойник Антип Русинов, когда про­щался с ним в Березках…

Впрочем, горестные размышления о событиях на Угре и щемящее сердце беспокойство об Аннице за­глушили все.

Он сел на коня и, проскакав без отдыха двадцать часов, вернулся домой.

В душе он был даже рад такому решению государя.




Глава десятая

РАСШИТЫЙ ЗАЯЧИЙ ТУЛУП


Пояс Богородицы. На службе государевой – 4

Расставания уже бывали, но впер­вые в жизни Василий Медведев ощутил неведомое ему до сих пор счастье обнять любимую женщину после нескольких месяцев разлуки.

— Неужели, наконец, ты вернулся? — спросила Ан-

ница.

— И думаю — надолго.

— Это замечательно, — сказала Анница и поцелова­

ла его так, как, казалось, еще никогда не целовала…

Потом пришла пора печальных новостей.

— Мой дорогой, *— со слезами на глазах сказалаЛн-

ница, — я в отчаяний. Мало того, что погибла На­

стенька, я очень боюсь за Филиппа…

— Он уже здесь?

— Да. Он вернулся две недели назад. Ты не можешь

себе представить, что тут было!

— Бедный Филипп. Как он это перенес?

— Он не перенес. Ты представляешь — он возвра­

щается счастливый и прежде всего к нам — ведь мы

ближе всего от Москвы — с вот таким мешком драго­

ценных камней и кричит: «Настенька, солнце мое, где

ты?»

— Кто ему сказал?

— Я не могла, — вытерла слезы Анница. — Отец Ме-

фодий.

— И что?

— Сперва Он не поверил. Он будто с ума сошел. Он

бросился бежать в Бартеневку. Он бежал по льду, спо­

тыкался, скользил, падал и снова бежал, — ты же зна­

ешь — кто его может остановить! Но Генрих побежал

следом… Генрих, он молодец… Он и сейчас с ним…

— Как это с ним? Ты же говорила, что Бартеневка

сожжена?

— Дотла.

Анница некоторое время молчала, потом сказала:

— Я боюсь, что у Филиппа от горя помутился рассу­

док. Генрих приходил, рассказывал… Когда он увидел

на месте нашего родного дома пепелище, он… — Ан­

ница прервала рассказ, вытерла слезы, взяла себя в ру-

ки^ и продолжала: — Ну, сначала он закричал страшно…

А потом развязал свой мешок… ну, с теми камнями, ко­

торые он привез из своего похода… И начал, как му­

жик, сеять их по пепелищу… Генрих рассказывал, он

сеял драгоценные Камни, как простое жито, и приго­

варивал: «Господи, прости мне мои страшные грехи,

Господи, дай мне за них покаяние, Господи, ты нака­

зал меня справедливо, но за что ее, невинную, Госпо­

ди? Ведь она ни в чем, ни в чем не прегрешила…» Так

рассказывал Генрих, но он не мог понять, о чем Фи­

липп говорит, и я не понимаю… Потом он один раз

приехал в Картымазовку, там его встретила Василиса

Петровна с близнецами и хотела ему показать его де­

ток, но он безразлично отвернулся от них, пошел на

кладбище и лег на могилу Настеньки. Он пролежал

там до ночи и всех, кто пытался к нему подойти, люто

гнал… А ведь ты знаешь, какой он страшный, когда

свирепеет…

-^ Где он сейчас? — спросил Василий.

— После посещения могилы Настеньки он пришел

в нашу церковь. Отец Мефодий пытался с ним гово­

рить, но безуспешно. Филипп всю ночь молился, по­

том вдруг как бы весь притих. Я не знаю, может, он

дал обет молчания, но с тех пор он не сказал ни слова.

Его одежда износилась, сапоги порвались, и он боси­

ком, как какой-то старец, пошел по льду через Угру в наше сгоревшее имение. Я ходила к нему. Он как буд­то не узнал меня, во всяком случае не захотел со мной говорить… Я в отчаянии, но отец Мефодий утешает ме­ня и говорит, что молитва и Господь излечивают все раны.

— Я пойду к нему, — сказал Медведев.

— Федор Лукич уже ездил. Филипп ни с кем не го­

ворит.

— И все же я попробую.

— Поезжай, милый, попробуй. Он тебя любит…

…Страшное зрелище представляла собой сожженная и разоренная Бартеневка.

Василий, переступая через заметенные снегом чер­но-белые руины, добрался до хозяйской усадьбы.

И тут что-то напомнило ему тот, казалось, уже та­

кой далекий день, когда он впервые увидел имение Бе­

резки: к разрушенному, сожженному дому приткну­

лось маленькое странное строение, из которого вился

голубоватый дымок. '

Из этой пристройки выполз, хлопая себя по бокам, лив Генрих Второй и радостно воскликнул:

— Господи! Слава Тебе! Вернулся, Василий Иваныч?

Надеюсь — надолго?

— Боюсь, навсегда, — ответил Медведев. — Как вы

тут? Где Филипп?

— Ой, не спрашивайте! Непрерывно истязает дух

свой и плоть… Пойдемте провожу…

Он провел Василия внутрь полусожженных стен бывшей усадьбы, и Василий застыл, увидев Филиппа.

Великан, босой и в лохмотьях, лежал на черных, обгорелых досках в углу бывшей горницы, подтянув колени к подбородку, и что-то бормотал.

— Филипп! — позвал Василий.

Филипп повернул к нему голову, глянул пустыми, невидящими, неузнавающими глазами и отвернулся, продолжая бормотать молитвы.

Василий постоял немного, слушая его бормотание, вздохнул и вышел из развалин.

Генрих в опорках ковырял палкой в снегу.

— Господи, какое несчастье, — сказал он горестно

Василию. — Такое неслыханное богатство разбросать

по пепелищу, — дрожащими от холода руками он

развернул грязную тряпку и показал Медведеву гор­

сточку драгоценных камней. — А ведь это одна сотая

часть того, что он раскидал вокруг… Ну ничего, при­

дет весна… снег, сойдет… я все найду… Я все найду, вы

не думайте… Нет, Василий Иванович, дом-то отстро­

ить надо, так же он долго не протянет, верно? Ниче­

го, пусть пока потоскует и отойдет, а жить-то все рав­

но надо…

— А зачем? — вдруг неожиданно для самого себя

спросил Медведев;

— Что «зачем»? — удивился Генрих.

— Жить зачем? .

— Шутить изволите… Нехорошо, Василий Ивано­

вич, когда несчастье такое..- Вам, может, и не понять,

а мне кормилица в нашей ливской деревне еще в дет­

стве говорила, когда меня ругали за украденный пря-

ник: «Живи, Генрих, полной жизнью, пока живется, —

второго раза не будет!»

Медведев помолчал, задумавшись.

— А что, может, она и права была, твоя кормили­

ца, — сказал он.

Потом он вернулся домой и очень крепко обнял свою жену…

..День шестого января 1581 года был особенно хо­лодным, и даже в теплых лиманах Дона порошил снег, и все покрылось белью.

Хан Ахмат отпустил большинство своих воинов на вольницу, а сам остановился лагерем в любимом и хо­рошо известном ему месте, где была добрая соколиная охота и где сердце могло успокоиться после всех тру­дов минувшего года.


Сафат прощался с ханом.

— Мое посольство пришло к концу, — вкрадчиво

говорил он, и старый хан слушал его, улыбаясь и ки­

вая головой.

— Ты был лучшим послом, которого я когда-либо

принимал, — сказал Ахмат, — но все же в шахматы я

выиграл у тебя больше раз.

— Это не удивительно, всемогущий, — улыбнулся

Сафат. — Я думаю, в мире найдется мало игроков, ко­

торые смогут равняться с тобой.

— Ты льстец, Сафат, но я тебя прощаю. Так ты от­

правляешься завтра утром?

— Да, о великий хан, на рассвете.

— Тогда прощай и помни — я искренне полюбил

тебя.

— Благодарю, о светлейший, — низко поклонился

Сафат, окидывая взглядом юрту хана.

Три телохранителя дремали на матрасах в шатре хана, но они были отделены от него легкой занавес­кой из китайского шелка.

— Сегодня холодная ночь, позволь, о великий, я ук­

рою тебя этим мехом, — Сафат снял со своих плеч ту­

луп, который он купил некогда у купца Манина за

один золотой.

Он бережно и ласково укрыл хана расшитым заячь­им тулупом и сказал:

— В этом походе у тебя, о светлейший, было много

прекрасных свершений. Но лучшим и самым гениаль­

ным из них была операция по захвату московитской

лучницы. Неважно, что она кончилась не так, как ты хо­

тел. Важно, что никто на свете не придумал бы такого

великолепного решения — выкрасть хорошо охраняе­

мую женщину из-под носа целого московского войска!

Подумай об этой женщине перед сном… Прощай…

Сафат погладил старого хана по заячьему тулупу, накрывшему его маленькое старческое тело, и вышел.

Лагерь спокойно спал, часовые лениво ходили по

периметру. ,Сафат подошел к часовому, стоящему на краю кус­тарника, спускавшемуся к берегу Дона.

— Все тихо? — спросил он.

— Тихо, — ответил часовой.

Сафат ударил его ножом под лопатку, точно в серд­

це и, хоть тот упал без звука, на всякий случай закрыл

ему рот. i

Потом сложил руки раковиной и пропел ночной птицей.

Через минуту из зарослей вышел хан Ибак.

— Он там, — указал на шатер Ахмата Сафат.

— Там еще кто-то есть?

— Да, трое охранников. Но они крепко спят. Я уго­

стил их чем нужно.

— Где Ахмат?

— Ты легко узнаешь его, — улыбнулся Сафат, — он

укрыт расшитым заячьим тулупом.

— Хорошо, — просто сказал Ибак и спокойно на­

правился к шатру Ахмата.

Сафат вошел в соседний шатер и разбудил Чулпан.

— Пойдем со мной, девушка, — сказал он и, пота­

щив ее к зарослям, отпустил. — Немедленно уходи от­

сюда. Через пять минут здесь не останется ни одного

живого из тех, кого ты знаешь. Как, ты говорила, фа­

милия того великана, который спас тебе жизнь?

—   Бартенев, ->- белыми, дрожащими губами про­

шептала Чулпан.

—   Хорошо, что ты помнишь, — сказал Сафат и

толкнул девушку вниз.

Она покатилась с обрыва, а Сафат вернулся к шатру хана.

Навстречу ему из шатра вышел Ибак.

Он широко улыбался и держал в руке голову хана Ахмата.

Голова хана была лысой, и потому Ибак держал ее за длинные волосы, свисающие с затылка, вытянув вперед руку, чтобы не запачкаться кровью, которая обильно текла из шеи.


— Это он? — спросил Ибак, протягивая голову пря­

мо к лицу Сафата.

Сафат посмотрел в полузакрытые мертвые глаза ха­на Ахмата, подумал о Настеньке и испытал чувство спокойствия и удовлетворения.

— Да, — подтвердил он.

— Возьмешь для московского Ивана? — спросил

Ибак. ,

— Не надо, он мне и так поверит, — ответил Сафат.

— Ну и отлично! — сказал Ибак и, отшвырнув голо­

ву великого хана в кусты, громко и пронзительно сви­

стнул.

На поляну ворвалась бешеная стая ногайских вол­ков, и через четверть часа никого из воинов покойно­го хана Ахмата в живых не осталось.

Сафат отправился в Мрскву с донесением о том, что Великому Московскому княжеству больше никогда не будет угрожать опасность со стороны Великой Зо­лотой Орды, в чем заверяет Московское княжество со словами дружбытсан тюменский Ибак, собственноруч­но отрезавший голову хану Ахмату, каковому событию он, Сафат,, был прямым свидетелем и очевидцем…


Эпилог

1482 ГОД


Пояс Богородицы. На службе государевой – 4

12 января

…В этот день в кремле празднова­ли большое торжество — свадьбу наследника москов­ского престола, двадцатичетырехлетнего великого князя Ивана Ивановича Молодого с восемнадцатилет­ней волошской принцессой Еленой Стефановной, до­черью короля молдавского володаря Стефана, которая навсегда вошла в российскую историю как Елена Волошанка.

Празднество было торжественное, гостей множест­во, как именитых, так и лростых, молодую княгиню ок­ружала ее свита, прибывшая из Валахии, — с ней по­стоянно были рядом ее первая фрейлина красавица Марья Любич, которая прекрасно говорила по-русски, и молодой толмач Неждан Кураев. Толмач, впрочем, во­лошской принцессе был нужен только для перевода многочисленных поздравлений иноземных послов — готовясь к свадьбе, Елена хорошо выучила язык же­ниха.

Великая княгиня Софья смотрела на свою юную и стройную невестку, не снимая с лица доброй материн­ской улыбки, но о чем она думала, не знал никто, даже ее придворный горбатый лицедей Савва, который, лю­буясь издали расцветшей красотой Марьи Любич, вспоминал, как часто видел ее еще совсем юной дале-


ко отсюда в другом княжестве, в поселке горвальских боброловов…

На улицах по случаю свадьбы, как Обычно, выстав­лялись огромные бочки пива, и народ, попивая из кру­жек, выкрикивал здравицы в честь молодых.

Два человека, одетых как простые мастеровые, про­следив взглядом медленно проезжающий мимо сва­дебный кортегк, повернулись друг к другу и чокнулись пивными кружками.

— Ну вот, ты снова — в который уже раз! — побы­

вал в том месте и в то время, где происходит истори­

ческое событие, которое, будем надеяться, изменит

ход истории! — сказал Елизар Бык — Ты удовлетво­

рен?

— Вполне, — улыбнулся Симон Черный, заправляя

под шапку седые космы волос. — За двадцать лет суще­

ствования Братства нам еще никогда не удавалось по­

добраться столь близко к престолу. Я смотрю и не ве­

рю своим глазам — та ли это Елена, которой еще два

года назад я при дворе Стефана проповедовал основы

нашего учения…

— Да, Симон, да, и теперь Елена — сестра Второй

заповеди — будет делить ложе с наследником москов­

ского престола. Это твой замысел и твое исполне­

ние — я преклоняюсь!

— Подожди, еще рано… Мне очень не нравится доб­рая улыбка свекрови. Как бы она свою невестку со све­ту не сжила.. Ты же знаешь, как хорошо и бесследно действуют венецейские яды…

— Ну-ну. Не так скоро. И потом у нее под боком на­

ходится Савва.

— Долгая лета молодым! — закричал вокруг про­

стой народ вслед удаляющемуся шествию.

— Долгие лета молодым! — хором подхватили Ели­

зар и бимон.

И пожалуй, впервые в жизни они оба были совер­шенно искренни…,


5 марта

 Ваше величество, — сказал канцлер и положил перед королем на стол бумагу. — Судебный процесс закончен, князья Ольшанский и Олелькович, как ви­новные в заговоре против короны и в покушении на жизнь короля, приговорены к смертной казни через огрубление головы, каковая казнь должна произойти публично в центре города Вильно. Это прошение кня­зя Олельковича о помиловании. Вы — последняя ин­станция, ваше величество.

Король пробежал глазами бумагу.

— А где прошение Ольшанского?

— Ольшанский не просит о помиловании, ваше ве­личество.

— Вот как?

Король задумчиво прошелся по кабинету. -

— Эти люди хотели отделить половину государства

в пользу иноземной державы. Хорошо, что хотя бы

у одного из них хватило мужества понимать свою от­

ветственность за столь дерзкое намерение. Как бы

я ни сочувствовал им по-человечески, как король, я не

могу принять иного решения.

Гусиное перо прорвало бумагу, когда король попе­рек прошения Олельковича резким движением напи­сал одно слово — «Отказать!».

Потом посмотрел холодным и твердым взглядом в глаза канцлера:

— Некогда я пожаловал землю и замок отцу нынеш­него московского беглеца князя Вельского. Отдайте распоряжение: навсегда смести этот замок с лица зем­ли. Князей Ольшанского и Олельковича казнить пуб­лично на площади…

1 июня

…На берегу быстрой речки Виль-няле, на большом зеленом лугу, где по праздникам пи­ровал простой народ, мастеровые сколотили из све­жих пахнущих сосновых досок высокий помост. Посередине помоста высился массивный дубовый пень, в который уголком была воткнута блестящая на солнце секира палача.

Народ, столпившийся вокруг, жевал пряники, по­смеиваясь и оглядываясь в ожидании, когда привезут приговорённых.

Наконец, вдали послышались возгласы: «Расступись, расступись!» И в толпе образовался коридор, сквозь который медленно двигалась окруженная пикейщика-ми телега с осужденными.

Олелькович сидел на корточках, закрыв лицо рука­ми, и рыдал. Князь Иван Ольшанский стоял, гордо вы­прямившись, бледный, неподвижный, и был занят только одним — борьбой с ужасным, подавляющим страхом, который охватил все его существо.

Телега приблизилась к эшафоту, и Олельковича, взяв под руки, стали возводить на него, что давалось с большим трудом, потому что ноги у Михайлушки от­казали и волочились по ступенькам. Когда глашатай начал читать приговор и публика внапряженном ожи­дании утихла, стало слышно детское всхлипывание Олельковича. Палач надел на его голову черный капю­шон, а его помощники опустили князя на колени пе­ред колодой.

Палач, большой, сильный и высокий, взмахнул то­пором, раздался короткий, глухой стук, и голова Олельковича упала в плетеную корзину, стоящую ря­дом с пнем.

Князь Иван Ольшанский, преодолевая ужас, выпря­мился и сам поднялся на эшафот.

С этого возвышения ему была видна вся толпа лю­дей, головы которых доходили, казалось, до самого го­ризонта.

И вдруг в первых рядах этой толпы Ольшанский увидел молодую стройную женщину, всю одетую с ног до головы в черное.

В руках она держала маленький букетик голубых полевых цветов.

И вдруг Ольшанский вспомнил.

«Мне будет легче умирать с мыслью, что я совер­шил хоть один добрый поступок в своей жизни и обо мне кто-то помнит — я ведь на самом деле очень оди­нок в этом мире..»

Девственная жена князя Федора сдержала свое обе­щание.

Князь обвел толпу взглядом.

Здесь не было ни его жены, ни детей, ни кого-ни­будь, кого бы он знал.

Князь посмотрел на Анну и улыбнулся.

И вдруг он почувствовал, что впервые в жизни мерзкий, скользкий, леденящий душу страх исчез.

«Боже мой, как хорошо и приятно жить на этом* свете*!, — подумал князь Иван Ольшанский и положил голову на плаху.

6 июля

…Весь поселок боброловов со­брался на берегу Березины, чтобы поглазеть, как сно­сят княжеский замок

Даже Никифор Любич, с трудом передвигая ноги, приплелся сюда.

Впрочем, ему было легче — его поддерживал под руку приехавший после трехлетней отлучки сын,

— Как идет твоя учеба? — спросил Никифор.

— Мне очень, повезло, отец. Моим учителем являет­ся великий Леонардо, кроме того, мне посчастливи­лось повстречаться с необыкновенными итальянски­ми мастерами, мессирами Джотто и Микеланджело.

Ах, папа, если бы ты увидел их полотна — это непод­ражаемые произведения искусства.

— Так ты учишься живописи? — спросил Никифор.

— М'М-м, не совсем, отец. Мастер Леонардо — боль­шой специалист в военном деле, перед самым моим отъездом он показывал мне совершенно гениальную идею постройки башен и бастионов, неприступных для врага.

— Вот как? — усмехнулся Никифор. — Посмотри вниз. Какими бы ни были башни и бастионы Горвальского замка, они будут снесены вовсе не осаждающи­ми воинами, а обыкновенными мастеровыми, разби­рающими руины.

Сильный взрыв прозвучал в эту минуту, и сорок бо­чек пороха, заложенные под основание Горвальского замка, взорвались одновременно.

— Какое печальное зрелище! — воскликнул Никифор. — Я никогда не любил этого замка, и все же гру­стно смотреть, когда, сносится с лица земли такое кра­сивое сооружение.

— Наверно, так должно быть в жизни, — сказал Иван..— Все старое рушится, а на его месте возникает новое.

- Будет ли новое лучше старого?

— Непременно, отец, таков непреложный закон жизни. Где сейчас Марья?

— В Москве. Она теперь первая дама при дворе юной великой княгини.

— Она все еще служит вашей вере?

— Ты не должен об этом спрашивать. Ты обещал,

что все забудешь.

— Ты прав, отец. Я не должен. Меня на самом деле совершенно не интересуют ваши дела. Меня гораздо больше интересует, какие, картины напишут в ближай­шее время мастера Леонардо, Джотто и Микелан-джело…

И августа

…Утренняя звезда ярко сверкала в светлеющем небе над воротами сожженной Бартенев-ки. Лив Генрих Второй спокойно спал в своей при­стройке и ничего не слышал. Филипп Бартенев, в ру­бище, босой, дремал, повернувшись лицом к стене, на обгорелых досках горницы своего бывшего дома под открытым небом.

Даже бездомные псы давно покинули это разорен­ное место, и только пение утренних птиц нарушало тишину.

Изможденная молодая женщина в лохмотьях с уси­лием приоткрыла ворота, вошла во двор и оглянулась.

Она сразу увидела Филиппа.

 Женщина уронила узелок, который держала в ру­ках, села на землю й расплакалась.

Потом она на четвереньках подползла к неподвиж­ному телу Филиппа и ласково, едва прикасаясь, погла­дила по седым волосам на голове.

Филипп вздрогнул и открыл глаза.

— На всем белом свете у меня больше никого не

осталось, кроме тебя, — прошептала женщина.

— Кто ты? — спросил Филипп, изумленно разгля­дывая её лицо. ,

— Чулпан. Утренняя звезда. Ты сказал когда-то, что я найду человека, для которого стану утренней звез­дой.

Филипп протер глаза, осмотрелся вокруг, увидел разоренную, сожженную дотла Бартеневку, поросшую крапивой и дикими травами, и вдруг какая-то невиди­мая пелена как бы спала с его глаз.

Он положил руку на плечо Чулпан и, вглядываясь в ее глаза, спросил:

— Ты — Утренняя звезда?..

15 сентября

….Через две недели после Нового года, который праздновался в Московском княжестве 1 сентября, в Медведевке произошло важное событие.

Отец Мефодий крестил хозяйского первенца, ро­дившегося 9 сентября в день празднества Рождества Пресвятой Богородицы.

Год жизни, проведенный день в день вместе с Ан-ницей, успокоил ее, прежние страхи и печали отошли в прошлое, и нежная любовь стала главной в жизни супругов.

Нарекли первенца Иваном, хотя долго спорили, по­тому что Анница хотела увековечить память своего ба­тюшки Алексея, но Василий твердо пообещал ей, что этим именем будет наречен следующий мальчик.

Василий пригласил на это торжество всех своих друзей и даже заранее послал Алешу к князю Андрею в Литву с приглашением.

Андрей приехал, пришли все Картымазовы, Леваш Копыто с Ядвигой и ее двумя детьми Кожуха.

Восемнадцатилетний Петр Картымазрв трогатель­но и заботливо ухажийал за своими племянниками — годовалыми младенцами Настеньки — Павлом и Оль­гой. Федор. Лукич, печальный, но'спокойный, поздра­вил Медведева.

— Жаль Филиппа, — сказал он. — Кто бы мог поду­

мать? А ведь такой крепкий парень.

Вдруг дверь в горницу распахнулась, и Гаврилка крикнул вр весь голос:

— Филипп Алексеевич Бартенев!

Все застыли неподвижно. До этого дня Филипп ни с кем не проронил ни слова и не покидал своего пепе­лища.

Согнув голову, он вошел в дверь горницы и, раски­нув руки, обнял Медведева.

— Поздравляю, Василий. Ты продлил себя во вре­мени.

— Ты тоже, — ответил Василий, обнимая его, и тут увидел входящих следом Генриха и маленькую худень­кую незнакомую татарку.

Он ни о чем не спросил Филиппа. Филипп бережно взял из рук Василисы Петровны своих близнецов и прижал их к груди. Картьшазовы окружили его. Андрей отвел Медведева в сторону.

— Это ты увез Вельского? — спросил он.

— Да, — ответил Медведев. — Но это ничего не ме­

няло. А как вы раскрыли заговор?

— По доносу. Князь Олелькович написал грамоту,

именуя себя великим князем, и в этой грамоте обещал

некоему Степану Ярому место стольника.

- Кому-кому? — изумился Медведев. — Степану Ярому?! Но он же сгорел на пожаре в Новгороде.

— Ты его знаешь?

— Еще бы! Это негодяй, который убил отца Настень­ки и Филиппа. Я был уверен, что он мертв.

— Ты ошибался. Я охотно помог бы тебе отправить его на тот свет, тем более что это совпадает с желани­ем короля, но в настоящую минуту его нет в Литов­ском княжестве. У нас есть сведения, что он под дру­гой фамилией переехал к вам.

— Отлично. Я его поищу.

— Не надо сегодня думать о врагах. У тебя замеча­тельный день. Ты стал отцом. Я тебе завидую.

Андрей вздохнул и продолжил:

— Знаешь… Со мной происходит что-то странное.

Ты помнишь Варежку, дочь разбойника Антипа? Сейчас ей тринадцать лет, и она учится в монастыре, ми­мо которого я иногда проезжаю… Она становится настоящей красавицей.

— Ты хочешь сказать?.. — Медведев удивленно по­смотрел в глаза Андрею.

— Нет-нет, я ничего не хочу сказать. Забудем об этом. Я рад, что моим людям не удалось тебя догнать

тогда. Впрочем, я в этом не сомневался.

Я е большим трудом убежал от тебя. Знаешь, я не уверен, был ли во всем этом какой-либо смысл.

— Можешь не сомневаться, — улыбнулся Андрей. —

Не было никакого.

— Зачем же мы все это делаем?

Андрей пожал плечами, обнял Василия, и они вме­сте пошли обнять Федора Лукича и Филиппа.

Медведев ощутил живое, трепещущее тепло рук друзей, обнимающих его.

А может, именно в этом и есть весь смысл?

Конец книги четвертой Июнь 2006 г .




home | my bookshelf | | Пояс Богородицы. На службе государевой – 4 |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 5
Средний рейтинг 3.2 из 5



Оцените эту книгу