Book: Щит земли русской



Щит земли русской

Владимир Иванович Буртовой

Щит земли русской

Купить книгу "Щит земли русской" Буртовой Владимир

Издательство выражает благодарность коллекционеру Сергееву Вячеславу Александровичу (г. Иваново) за участие в подготовке издания

Дивно ли, если муж пал на войне?

Умирали так лучшие из предков наших.

Поучение Владимира Мономаха

У края земли русской

Уж я город-то Киев да во полон возьму,

Уж я божьи-ти церкви да все под дым спущу,

Уж я русских богатырей повышиблю,

Да и князя Владимира в полон возьму.

Былина «Алеша и Тугарин в Киеве»

Неожиданно, с криком, жесткими крыльями разметав в стороны густые метелки серебристого ковыля, из-под ног коня взлетел курганник и поднялся в знойное июльское небо. Высоко-высоко, под одиноким, словно застывшим на месте облаком, он закружил в потоке сухого воздуха, разглядывая сверху далекую землю и людей в блестящих доспехах. Там, на могильном кургане, он только что уступил этим людям недоклеванное, в кровавых перьях горячее тело молодой куропатки.

А вдавленный в землю грузом прожитых веков могильный курган глухо стонал под копытами богатырского коня. Грузно переступая, поднялся серый широкогрудый конь на заросшую вершину кургана и устало тряхнул длинной гривой, роняя белую пену с железных удил.

Всадник привстал в стременах, поднес к глазам широкую ладонь и повел взглядом по дикой степи от края и до края. Степь холмилась впереди, широкие и бесшумные волны разнотравья текли по сторонам. Назад обернулся – и за спиной конной русской заставы, насколько хватало глаз, опять же степь, степь. А там, у южного края земли, широкой серебристой рекой марево размывало небо склон. И где-то далеко, за этим маревом, извечный враг Руси – печенежская орда.

Иоанн Торник, василик[1] византийского императора, осто рожно подвел легконогую соловую кобылу к правому стремени всадника и остановился чуть ниже Славича, сотенного русской заставы.

– Дале еду я один, о славный витязь. – Иоанн наклонился в сторону Славича всей своей высокой и худой фигурой в просторном дорожном халате серого цвета.

Славич повернул к Иоанну широкое бородатое лицо. Ни один мускул на нем не дрогнул, когда стал прощаться с византийцем.

– Повеление воеводы Радка я исполнил: проводил тебя за кон[2] земли Русской. – Славич говорил тихо, басом, играя пальцами на рукояти меча. – Долгом же своим почитаю сказать тебе, посол византийский, чтоб остерегался в пути: совсем рядом ходят печенеги. Днями шли гости[3] из южных земель, видели печенежские вежи[4] в четырех днях хода от реки Рось. Могут повстречаться разбойные скопища.

Иоанн, делая вид, что ему нечего бояться, отмахнулся длиннопалой рукой:

– Печенегам нечем у меня поживиться, разве что малоценной пушной кладью, взятой в Киеве. В убыток нынешним летом торговля была. Кланяйся, витязь, князю Владимиру от меня за хлеб и кров в Киеве, жалею, что не видел князя, другому василику пришлось грамоты оставить. Дела важные позвали в Константинополь. Как улажу их, будущим летом снова поднимусь Днепром с богатыми дарами князю и княгине Анне.

Иоанн ткнул кобылу острым кулаком в потную шею и спустился с кургана на южную сторону.

Вспомнил Иоанн ране не предвиденные и потому спешные сборы в дорогу, и кольнуло под сердцем: столько товаров пришлось отдать киевлянам за полцены! Теребили бороды торговые мужи Киева, глядя, как покатили с Горы Кия груженные до верха возы императорского посла Торника. И гадали меж собой, что же стряслось в Константинополе, если так спешно отъехал, не вручив самолично грамоты князю Киевскому? Прошлым летом не отъехал даже тогда, когда получил весть о смерти старого отца. А ныне… Порешили единодушно, что зреют вновь смутные дела в столице Византии и хитрый василик надеется словить более крупную рыбу в мутной воде дворцовых интриг.

Откуда было им знать, что спешит посол не в Константинополь, а в земли печенежского кагана Тимаря…

Четыре раза выбирали место под ночлег у тихих степных речушек, в зарослях ивняка, и снова в путь, под нещадным солнцем по ковыльному морю, навстречу неизвестности. Иоанн ехал, предаваясь мыслям о том, как все будет хорошо в его жизни, если замысел брата Харитона свершится. А за исход своего дела он не сомневался: печенежские нравы и отношения князей он изучил за многие годы до тонкости, знает, где и на чем выгоду получить.

– Господин, – раздался рядом хриплый, жаждой перехваченный голос. С Иоанном поравнялся на рыжем коне Алфен, взятый на лето присматривать за товарами. Боязливым оказался на чужой земле этот Алфен, с заячьей душой. А на руку не чист, это успел заметить Иоанн. Но молчал, делал вид, что не замечает воровства – ждал, когда Алфен попадется на крупной краже. Тогда уж ему от клейма раба не уйти! Торник своего не упустит.

Иоанн скосил глаза влево: жирное и потное лицо Алфена – само страдание. Рыжие всклокоченные волосы прядями прилипли к гладкому лбу и впалым вискам, широкий нос и тугие щеки в испарине.

– Смотри вперед, господин! – Алфен вскинул дрожащую руку на юго-запад. – Вон там, под солнцем, пыль!

И тут же из-за высокого увала посыпались конные печенеги. Посыпались густо, как сыплется пшено из дырявой торбы. Печенеги увидели караван, малую охрану при нем и полукругом потекли вниз по склону. Горячая степь задымилась позади всадников сизой пеленой. Иоанн услышал, как за спиной тревожно загалдела посольская стража у возов с подарками императора, вот-вот пустят коней вспять. Он тут же повернулся в седле и прокричал своим:

– Стойте спокойно!

Впереди печенегов, размахивая саблей, летел молодой всадник на белом коне. Длинные черные усы – будто крылья стрижа – вразлет. Парчовый халат поверх тонкой кольчуги выдавал знатное происхождение. Иоанн тут же узнал его, по-детски радостно – судьбе угодно было покровительствовать ему! – вскинул над головой длинные руки и закричал:

– О храбрый князь Анбал! Привет тебе, сказочный витязь степи! Привет тебе, великий внук великого кагана Кури!

Тот, кого он так искренне приветствовал, сдержал коня, осторожно приблизился, опустив занесенную для удара саблю. Потом по его широкоскулому лицу разлилась улыбка, узкие глаза вспыхнули радостным блеском.

– Привет и тебе, греческий посол, – ответил Анбал. Он сделал знак рукой всадникам остановить бег коней, резко и, как показалось Иоанну, с досадой бросил саблю в красивые ножны: сорвалась добыча! Но посол был постоянным гостем кагана. И его, Анбала, одаривал щедро каждый раз, имея какие-то виды на будущее.

– Что за нужда в такую жару пылить одежду по нашим степям? Мы ждали тебя после лета.

– Добрые вести привез я великому кагану, – торжественно, как и подобает послу могущественного императора, заговорил Иоанн. Теперь он будет жить, если конь донес его до места так счастливо. Высокий и морщинистый лоб Иоанна разгладился, тревога из сердца ушла, и желтые лисьи глаза улыбались Анбалу, его резвым всадникам и всей печенеж ской степи. И не зря. Ведь повстречай он незнакомого князя или диких разбойников – скатиться бы посольской голове с плеч в ковыль, под конские копыта. И писанные императором грамоты не спасли бы. В лучшем случае, взяли бы в плен да продали бы в рабство.

– Здоров ли каган Тимарь? Все ли здоровы в его светлой и большой семье?

– Э-э-э, – Анбал сплюнул и небрежно махнул рукой, что озна чало: чем скорее умрет старый Тимарь, тем ближе подступит к заветной цели он, Анбал. Разве не ему, внуку Кури, по праву принадлежит место на красной подушке в шатре каганов? Когда князь киевский Владимир убил Курю, мстя за отца своего, Святослава, он, Анбал, был еще слишком мал, чтобы бороться, но теперь…

– Что за вести привез ты, Иоанн? – снова и уже настойчиво спросил печенежский князь.

– Вести мои, славный витязь, таковы, что можно взять безмерную добычу и без великого труда, – ответил Иоанн. О-о, как заблестели черные глаза молодого хищника! И как нетерпеливы стали движения его сильных рук!

– Наверно, ты знаешь о чужом торговом караване, который идет к каменным завалам на Днепре? – Анбал быстро скользнул языком по сухим губам. – Если хватит для набега моих нукеров, то добычу разделим по чести, – тут же предложил печенежский князь.

– Нет, славный витязь. Я хочу подарить вашему кагану не караван с товарами. Я хочу подарить кагану… всю Русь!

Анбал подпрыгнул в седле так, что белый конь присел на задние ноги и зло повел глазами на всадника.

– Как? – вскрикнул князь, не опасаясь вызвать неудовольствие византийского василика своим недоверием. – Ты хочешь подарить Русь этому хромоногому Тарантулу и его зажиревшему брату – кагану, которым давно пора вспороть… – он вдруг замолк, словно на полном скаку задохнулся встречным ветром, оглянулся: нукеры ехали в полусотне шагов, занятые своими разговорами, а Иоанн отметил про себя: «Хоть и храбришься ты, князек, а все же кагана побаиваешься. Молодо еще вино, кисло, со временем перебродит…»

Незаметно за разговорами поднялись на вершину увала. Внизу, в просторной долине на берегу реки, расположились печенежские вежи. В центре, на невысоком возвышении речного берега близ группы степных ветел красовался величественный, белого шелка шатер кагана Тимаря и стража видна вокруг. Набирал охрану родной брат кагана, хромоногий князь Уржа. Это о нем с опаской говорили печенежские князья, подвластные кагану, что не Тимарь правит ими, а беспощадный и длиннорукий калека – старик Тарантул.

Прозрачный сизо-синий дым, мешаясь с серой пылью, сплошным пологом накрывал долину, застилая очертания гористого на востоке среза земли: туда тянул над долиной слабый ветер. Иоанну никогда раньше не приходилось видеть такой силы степняков, собранной воедино. И мелькнула тревожная мысль: а не проведал ли уже Тимарь о том, что он только собирается сказать ему? Не уйдет ли из рук верная и не малая прибыль, которую можно без лишних хлопот положить в свою кису[5]? Но ведь никто раньше его из Киева в степь еще не выезжал, другие гости еще держат торг на киевской Горе[6]. Иоанн успокаивал себя и смотрел на долину, на печенежское войско. Приметил, как у самой близкой и бедной кибитки – передний край ее был изрядно потрепан – пожилая седая женщина, присев на корточки, доила рыжую флегматичную кобылу.

– Не счесть мне, сколь велико войско кагана! – вырвалось невольно у Иоанна Торника.

– Хорошему стаду нужен резвоногий пастух, иначе волки и барсы растащат скот по суходолам, – откликнулся князь Анбал, а потом, пытливо заглянув в зелено-желтые глаза Торника, сказал: – Хотел бы и я знать, о чем будет речь в Белом Шатре и на какое время назначит каган поход на Русь. Собрать бы родственников своих по такому поводу воедино. Вдруг да удобный случай представится… – Анбал не уточнил, о каком случае помышляет, но Иоанн и без того понял молодого князя.

– Обо всем поведаю тебе, славный витязь, не сомневайся в моей дружбе, – не задумываясь, пообещал Иоанн. Он щедро одарил Анбала шкурами куницы и горностая, спустился в долину, к Белому Шатру и черной страже возле него. Едва успел спрыгнуть с коня, размять затекшие ноги и сделать по вытоптанной траве два-три шага, как из-за сумрачных нукеров с копьями, припадая на левую ногу, вышел низкорослый и сгорбленный старик. Седые усы его свисали до подбородка, смешиваясь с редкой и тоже седой бородой. Широкие скулы выдавались в стороны, словно старик постоянно втягивал в себя воздух сквозь стиснутые зубы. Конец кривого меча в ножнах волочился по траве.

Иоанн поймал на себе немигающий взгляд старика и, вдруг ощутив вялость в ногах, вторично в этот день испугался за свою жизнь. Подумал: «Что-то случилось в печенежском стане, если Тарантул так встречает, словно врага заведомого».

Не в силах стряхнуть с себя оцепенение от тяжелого взгляда Уржи, Иоанн все же переборол набежавшую к горлу мерзкую тошноту, склонил голову как можно почтительнее и приветливо сказал:

– Не узнаешь меня, о славный страж великого кагана Тимаря?

– Я узнал тебя, византиец. – Уржа сунул скрюченные годами и хворями пальцы за пояс темного шелкового халата. – Узнал я и того, кто отъехал от тебя с подарками. О чем вели речь всю эту долгую дорогу до шатра кагана?

Иоанн содрогнулся от холодного голоса Уржи – старик не назвал посла даже по имени! – и торопливо заговорил, стараясь упредить новый, быть может, роковой для себя вопрос:

– О недремлющий страж божественного кагана! Я одарил молодого князя несколькими шкурами за то, что он указал мне кратчайший путь по степи к Белому Шатру. Подарок, который я привез пресветлому кагану, не имеет себе цены и во много раз дороже подарков могущественного императора Византии. Проси, о светлый князь, дозволения встать перед повелителем степи, вручить грамоту и молвить слово приветствия.

Уржа внимательным взглядом окинул высокие возы, запыленную стражу около них, сделав Иоанну знак следовать за собой, без слов повернулся и захромал к шатру. Иоанн торопливо отстегнул от пояса меч и протянул его бледному Алфену. Перекрестился.

– Войди, византийский посол, – снова проскрипел горлом Уржа и сузил до предела злые, холодные глаза. – Великий каган примет тебя и щедрые дары твоего императора, – и сам вошел в шатер послушать, о чем будет говорить византиец.

Высокому Иоанну пришлось чуть ли не вдвое согнуться: всякий входящий уже на пороге склонял голову перед хозяином Белого Шатра. Не разгибаясь, Иоанн опустился на ковер нежной и теплой шерсти.

– О великий каган, – сказал он, – важное дело вынудило меня, не дождавшись встречи с князем Владимиром, оставить Киев и поспешить на встречу с тобой.

Тимарь сидел на высокой круглой подушке из красного бархата. Широкое расплывшееся лицо, длинные с проседью усы, короткая, вся в складках, шея. Одет каган в кафтан зеленого цвета и черные шелковые шаровары, которые не могли скрыть полноту коротких ног. Тимарь сделал нетерпеливый жест рукой, подзывая Иоанна ближе. Рядом восседал будущий властелин Дикой Степи – сын Тимаря Араслан, шестнадцатилетний княжич. Араслан узнал византийского василика, сдержанно улыбнулся ему и посторонился, уступая место возле отца.

– Где же гуляет мой ворог, этот князь Киевский? – спросил Тимарь. – Садись сюда, рядом. Но говори тихо, и у этого шатра есть чужие уши. Как здоровье нашего большого друга императора Василия? И что нового на Руси?

Иоанн заговорил не торопясь, выигрывая время, чтобы успокоиться после неласковой встречи с Тарантулом и собраться с мыслями.

– Божественный император в полном здравии, – ответил Иоанн. – Он шлет тебе, владыка степей, немалые дары.

– Я потом посмотрю те дары. Есть ли мне грамота, им писанная? Что просил передать на словах император Василий?

Что просил сказать кагану византийский император? Иоанн Торник, даже среди ночи поднятый с постели, мог бы слово в слово повторить разговор с императором, который состоялся накануне его отъезда из Константинополя на Русь.

Иоанн, временно отстраненный от поручений василика, со брался ехать с товарами в Киев. На прощальный ужин пригласил родных и друзей, зазвал их под своды старого, но крепкого еще дома – наследственного гнезда Торников. Дом этот, постоянно обдуваемый то холодными ветрами с Русского моря, то жаркими – со Средиземного, стоял на крутом берегу Золотого Рога, на виду множества купеческих кораблей, прибывающих в «вечный город» для торгов. Достался дом Иоанну после нелепой и случайной смерти отца. Его убили в темном переулке возле монастыря Мамонта, где останавливались обычно киевские купцы – отец наводил у них справки о сыне Иоанне.

Убийцу, беглого одноухого раба-египтянина, умирающего голодной смертью в огромном чужом городе, слуги старого Торника все же изловили. Младший брат Иоанна Харитон держит теперь его у себя, в темном подвале, и время от времени до полусмерти травит голодными псами. Вылечит лекарь раба, оживет несчастный – Харитон снова напускает на него собак. Уже минула зима в таких муках для убийцы, но он, полусъеденный, все еще жив был на день отъезда Иоанна.

– Ты есть хотел и убил моего отца, – говорил египтянину Харитон. – Псы тоже есть хотят…

В разгар ужина совсем неожиданно в зал, в сопровождении услужливого Алфена, вошел императорский этериот[7] с наказом срочно явиться в Большой дворец.

– Зачем? – удивился Иоанн и поставил на стол недопитую чашу вина. – Зачем и кому я понадобился так поздно?

Когда же угрюмый этериот пояснил, что зовет бывшего василика сам император, язык отнялся от радости. Вспомнил! Вновь вспомнил о нем божественный василевс![8] Прежде он, василик и тайный доглядчик Иоанн, не единожды оказывал разные услуги императору, но был на время полузабыт. Наступили новые времена. Русь приняла христианство, и не было выгоды для Византии, как в былые годы, ссориться с ней. Все чаще и чаще обращался теперь Константинополь к северному соседу за военной помощью. И вот – снова нужда в нем, многоопытном василике Иоанне.



– Поспешим, брат, – поднялся первым из-за стола Харитон. – Я провожу тебя и дождусь у ворот дворца. Ночь темна и потому опасна.

Иоанн распорядился оседлать коня и в сопровождении слуги Алфена и вооруженного Харитона – императорского друнгария[9] – выехал тотчас же, вслед за молчаливым рыжеволосым этериотом, пожилым наемником из варягов.

Улицы, укрытые тенью от каменных дворцов и церквей, в этот поздний час были мертвы, без пешеходов, с редкими тусклыми огнями в окнах да с настороженными бродячими собаками у стен. И только кресты над куполами xpaмa Святой Софии четко просматривались в свете полной луны, вставшей там, за Босфором, на восточном небосклоне над далеким, холодным еще по весне Русским морем.

Проехали торговое место между форумом Константина и площадью Тавра, потом по мощеной главной улице Константинополя – Месе, и вот – за высокими, холодными с зимы стенами – дворец императоров.

Недалеко от входных ворот Алфен остался стеречь коней под стройными и неподвижными, будто выточенными из черного мрамора кипарисами. Этериот провел Иоанна гулким коридором с тусклыми огоньками светильников у потолка и, миновав Золотую палату, ввел в палату Юстиниана, где только что семья императора принимала поздний ужин. Этериот так же молча развернулся и вышел.

Бледный, с лицом будто из мятого желтого пергамента, император Василий тяжелым взглядом пригвоздил своего забытого василика к мягкому ковру. Не поднимая головы, Иоанн подполз к позолоченной туфле василевса, припал к ней в раболепном поклоне, вдыхая аромат благовоний, которыми была пропитана одежда императора.

– Слушай меня, мой верный василик, – размеренным суровым голосом заговорил император. – Узнал я, что собрался ты в земли русов торговать, позвал тебя и велю исполнить важное дело. Говорю тебе, Иоанн: Византия стоит перед трудной войной с арабами. А против арабов нужна большая сила! И ее должны дать мне Русь и печенеги.

Император Василий легонько коснулся концом туфли плеча Иоанна Торника, и тот осмелился поднять голову, взглянуть снизу вверх на своего владыку.

– Поезжай на Русь, а после Руси непременно заедешь в печенежские степи. Обещай кагану Тимарю и печенежским князьям много золота за воинов. И еще передай кагану, что за мир с Русью буду щедро платить я. Помни, Иоанн: если печенеги вновь пойдут на Киев, как и прошлым летом, – князь Владимир не даст мне ни одного меча! В посольство с тобой посылаю отважного василика Парфена. Муж умом крепок, не один раз исполнял мои дела в Болгарии и в Армении, но на Руси еще не бывал. За доброго помощника будет тебе в делах. Поутру получишь у проэдра[10] грамоты к князю Владимиру и печенежскому кагану. Василевс, горбясь под темным бархатным плащом, отошел в сторону, взял с кроваво-красного мраморного стола тяжелый кожаный мешочек, кинул его к коленям Торника. Глухо звякнуло золото в просторной палате, и звук этот отдался приятной истомой в сердце Иоанна.

– Это, василик, на случай убытков в побочных торговых делах, чтобы твоя голова не отвлекалась от моего поручения. Тебе не один раз удавалось прежде натравить печенегов на Киев, еще во времена Кури и Святослава. Теперь же сумей примирить врагов во имя спасения Византии. Князю Владимиру скажи, что я прошу забыть старые обиды, которые случились между нами после битвы под Авидосом. За воинов готов я уплатить дань вперед, до прибытия их в Византию, а не как прежде, по окончании службы императору. В середине лета жду тебя с добрыми вестями. И с сильным войском от князя Владимира и от печенегов.

Иоанн поклялся сделать, как повелел божественный василевс. Если бы знал владыка Византийской империи, в какие ненадежные руки вложил он судьбу своего замысла!

Ликующий, окрыленный нежданным подарком в кожаном мешочке и вниманием императора, взобрался Иоанн в прохладное седло и выехал на темную улицу, где его нетерпеливо поджидал брат Харитон.

– Отпусти слугу, Иоанн, и едем ко мне. Дело неотложное есть.

Харитон провел его в глубокий подвал под домом, усадил среди дубовых бочек с дорогими винами, зашептал, склоняясь к уху:

– Брат мой, доверюсь тебе, как себе самому, а ты послужи нам в великом деле и не будешь без прибыли и славы.

– Слушаю тебя, – отозвался Иоанн, с интересом глядя на Харитона.

Из-за стены донесся тягучий стон. Иоанн насторожился, с беспокойством повернул туда голову.

– Это египтянин. Вчера вновь травил его собаками.

– Казнил бы ты его разом. Грех ведь человека так мучить, – сказал Иоанн, но Харитон резко возразил:

– Нет, брат! Убийца всю жизнь будет умирать! Но не о том хочу вести речь. Слушай, брат. Конная этерия стонет под жестокой рукой императора, казна скудеет день ото дня из-за бесконечных и бесплодных войн в Болгарии и на Востоке, недовольство в легионах становится всеобщим. И есть уже люди, которые готовы дать присягу другому императору, не жадному.

Иоанн съежился, ладонями загородился от этих жутких, холодных, будто осколки льда, слов.

– Что ты! Что ты, брат?! Заговор? Помилуй бог знать даже об этом, не то чтобы…

– Да-да, – настаивал Харитон и приблизил сухие губы к самому лицу Иоанна. – Откроюсь еще больше: есть сильные люди и у трона. Они не против помочь «божественному» подняться к Богу.

Пламя факела качнулось в глазах Иоанна, и он мокрыми холодными ладонями оперся о скамью, чтобы не упасть.

– Несчастный брат мой… Мыслимо ли такое? И что можем сделать мы, и я тоже, слабый человечишко, против всесильного? – Иоанн простонал, сожалея, что послушался Харитона и заехал в его дом.

– Многое, брат мой, многое и важное. Нет, мы не вложим в твою руку кинжал, – по лицу Харитона скользнула недобрая усмешка, – на это ты не годишься. Но ты только что говорил о поручении императора. Он хочет просить помощи у Руси и печенегов. Так ведь?

– Да, повелел… – язык с трудом двигался во рту, а ухо чутко ловило стоны за перегородкой, – а вдруг это вездесущие доглядчики императора приникли к двери погреба, ловят каждое его слово?

– Русь не однажды спасала византийских императоров своим оружием. С ее помощью недавно был разбит близ Авидоса мятежный Варда Фока. Теперь вот и Василий просит воинов у князя Киевского, чужими полками хочет укрепить свой трон. Что делать тебе? Ты должен натравить печенегов на Русь! Тогда князь Владимир будет думать о своей земле, а не о помощи этому ненавистному полумонаху-полуимператору Василию! После его… м-м… удаления я буду назначен куропалатом[11] с исполнением должности начальника дворцовой стражи. Тебе обещают должность логофета[12]. Вся казна империи будет под твоим оком! Согласен? Думай, брат. Да поскорее думай.

Иоанн, обессиленный внутренней борьбой, наконец молча кивнул в знак согласия на такое, косвенное, как ему хотелось думать, участие в заговоре…

Василики императора с подарками и стражей прибыли на Русь, но князя Владимира в Киеве не застали. За неделю до их приезда он выступил в Новгород с дружиной. Пока Алфен распродавал привезенные с собой товары и закупал меха, Иоанн побывал в гостях и щедро одарил княгиню Анну. Долго беседовал с византийцами, которые были в услужении княгини, от них выведал, велика ли дружина в Киеве после ухода князя. Когда собрал нужные сведения, оставил младшего василика Парфена дожидаться князя Владимира, а сам, чтобы не терять времени, поспешил на переговоры с печенежским каганом Тимарем, повез к нему грамоту императора Василия.

Вспомнил теперь о наказе василевса Иоанн и потуже запахнул халат на груди – почудилось, будто прохладным ветром, как тогда ночью над Константинополем, со стороны Русского моря потянуло под пологом Белого Шатра.

Иоанн придвинулся по ковру ближе к кагану, зашептал:

– Великий каган, император Византии в своей грамоте просит о помощи в войне с арабами.

Тимарь вскинул брови, поймал языком правый ус, задумчиво посмотрел на сына Араслана. Тот внимательно слушал византийского посла, словно ему, а не кагану предстояло принимать решение. Тимарь негромко сказал:

– До тех арабов идти через земли яссов и косогов. И через горы Кавказа… Добрая половина войска не дойдет, в сечах поляжет. С кем же мне тогда против арабов воевать? Иное дело на Болгарию идти, туда дорога нашим войскам хорошо знакома.

– Идти через косогов и яссов – себя губить, – обронил глухим голосом Уржа.

Иоанн поспешил согласиться:

– О том и я знаю. Но посмел бы я возразить всесильному императору? Великий каган волен поступать так, как ему выгодно. А золото можно найти не за горами, гораздо ближе.

Араслан не усидел, опередил кагана и выкрикнул:

– Где же?

Тимарь улыбнулся, ласково погладил сына по черноволосой голове.

– Великий каган, такой удобный случай отомстить князю Владимиру за старые обиды вряд ли еще когда явится. Русь теперь лежит как потерянный кошель при дороге, кто первым наклонится, тому и владеть золотом. Три недели назад князь Владимир выступил на север собирать воинов для похода на сынов степи. Киев же остался с малой дружиной.

Тимарь легко вскочил на ноги и бесшумно, барсом, заходил по ковру. «Так, Русь – как кошель при дороге», – повторил слова византийца. Много золота теперь нужно ему, кагану. Нужно для подарков князьям, нукерам. Каждый день брат Уржа говорит ему со слов доглядчиков, что князь Анбал созывает к себе в шатер на пиры молодых князей, что речь там заводится о походах и добыче. И едва ли не прямо говорят, что старый Тимарь стал бояться вражеских стрел. Он прав, этот молодой барс: походы дают силу и славу. И золото, без которого не усидеть долго в Белом Шатре. Сомнение берет – для набега ли на Русь собрал Анбал в долину всех своих родичей? Может, умыслил недоброе против него, кагана? Может, сговаривается с другими князьями? И что теперь сделать, чтобы остаться у власти и впредь? Надо думать без спешки.

– О премудрый каган, – наговаривал между тем Иоанн и даже привстал на коленях. – Не медли. Росские заставы числом малы, сгибнут скоро. Ты возьмешь окрестные города и – на Киев! Русь велика, всюду надо успеть до зимы, пока князь Владимир не вернулся с северными ратями.– Иоанн чуть помедлил, будто натягивая тетиву тугого лука, и добавил: – Если сам не можешь выступить, пусти с войском кого-нибудь из подданных князей.

Тимарь вздрогнул, остановился около сына. Араслан вскинул голову, потом поднялся на ноги.

– Пошли меня, отец, на бородатых медведей!

Каган улыбнулся, одобряя горячность наследника, но другие мысли теснились в голове. С неприязнью покосился на византийца. «И этот про набег князей мне толкует. Будто сговорился с Анбалом, пока ехал по степи. А может, и сговорился? Император просит войска на арабов, а посол твердит о набеге на Русь! Хитрый византиец, тебе-то что за выгода в моем походе на Русь? О своей выгоде радеешь? О своей выгоде будем думать и мы… Не до забот Византии мне теперь. Что князь Владимир ушел на север, я узнал бы и без тебя, от других торговых людей. Немало их на юг через наши степи путь держат. Не твое известие толкает меня на Русь, а необходимость опередить Анбала. Можно ведь однажды и не проснуться от меча своего же телохранителя: и такое было среди князей печенежских. Но и на поход нелегко решиться, имея врага в собственном стане… Но если так, – остановил Тимарь себя, – то почему бы не пустить Анбала впереди? Анбалу будет первая добыча – и первая стрела бородатого русича. Русичи не попадут – люди Уржи не промахнутся. Никогда еще старый орел не уступал без драки место охоты молодому – таков закон степей! У меня свой наследник подрастает, ему поле охоты нужно», – подумал Тимарь. Потеплело в груди, когда глянул на Араслана: сын порывался что-то сказать, но ждал слова старших.

Тимарь вытолкнул языком мокрый ус изо рта. – Брат мой, – проговорил негромко Тимарь Урже, – призови князей-родичей, будем совет держать. – И к Иоанну: – А ты иди, отдыхай с дороги, византийский посол. Если порешим о походе на Русь и поход будет удачным, тогда и пошлю часть войска в Византию, но не через косогов, а через Болгарию. С ними и возвратишься. Пока же хочу иметь тебя при себе, как доброго и надежного советника.

Иоанн откланялся и вышел из шатра, почти уверенный, что его замысел осуществится, свою долю в заговор против императора Василия он внес успешно.

Высоко в небе прокатился глухой раскат далекой надвигающейся грозы. Иоанн посмотрел на юг: черная и лохматая по бокам туча, гоня впереди себя клубы пыли, стремительно ползла на степь со стороны Боспорского моря[13]. Быть жестокому урагану над укрытой ковылью сухой степью!

Битва над Росью

Они съехались с раздольица чиста поля…

Приударили во палицы булатные.

Они друг друга-то били не жалухою.

Былина «Королевичи из Крякова»

Всю ночь над Заросьем бушевала теплая летняя гроза, пугая пернатых жителей леса нежданным блеском молнии и оглушительными раскатами грома. Растрепанные ветром водяные шквалы выхлестали непролазные дебри и широкую пойму реки Рось, а здесь, у брода, рухнула с кручи вершиной в воду прожившая свой век одинокая осина: некому было прикрыть ее старое тело от губительного и безжалостного ветра.

В лесу, пока не поднялся от земли туман, – береглись от зоркого глаза печенежских лазутчиков – русские дружинники сушили одежду у жарких, но бездымных костров и беззлобно поругивали убежавшую на север, насухо выжатую ветром тучу.

Больше полумесяца минуло с того дня, как Славич проводил византийского василика за кон земли Русской. Уходили за это время из Киева и другие купеческие караваны, и Славич провожал их в степи или до города Родни, где они садились в лодьи и плыли вниз по Днепру. И все эти дни тревога не покидала сотенного. Вот и теперь стоял он на коне у брода вместе с сотенным Туром и десятником Ярым – верными товарищами былых походов. Ждали вестей от дозорных: близко, совсем близко к краю русских владений подо шли печенеги. Потому и отправил Славич в ночь Микулу с пятью дружинниками за Рось, навстречу степнякам. Микула обещал вернуться с первыми лучами солнца.

Всадники молчали, чутко слушали тишину раннего утра. Вот уже сквозь густую пелену тумана показался над правым берегом Роси сонный, будто бы невыспавшийся диск солнца. Но при первом же дуновении ветра со степи солнце как-то сразу вырвалось из объятий тумана и всплыло над зыбким горизонтом, а потом, лаская землю, протянуло к ней еще не согретые с ночи длинные и невесомые руки. Лениво начал просыпаться над рекой тяжелый и сырой туман, нехотя ворочаясь с боку на бок в розовом зареве рассвета, а рядом весело просыпался лес, оглашая воздух разноголосым пением. Вставал над Русью день.

– Слышу – едут. – Славич повернулся лицом к реке, приложил к уху широкую ладонь. – Близко уже, скоро появятся.

Русские конники выплыли из тумана следом за отдаленными и глухими ударами копыт о влажную землю. Они выросли на степном берегу словно из воздуха и осторожно начали спускаться по крутому уклону к воде. Плеснулась сонная река, потом приняла в себя конские тела и покрыла их до седел теплой, неостывающей и ночью водой.

Микула подъехал, смахнул капли росы и водяных брызг с длинных – едва не по грудь – усов и остановил темного от воды карего коня против Славича. Тихо сказал:

– Беда, Славич: степь идет на Русь. Идет всей силой, с кибитками и табунами. Это не прошлогодний набег под Василев.

– Так, – отозвался Славич. Русая, с сединой, борода легла на мокрую от тумана кольчугу, прилипла волнистыми прядями к черным кольцам железной рубахи. Славич думал. А думать было о чем: за спиной – Русь. И не могучая, какой привыкли видеть ее враги, а не готовая к войне. Нет в Киеве князя Владимира – ушел в Новгород.

– Видели вас печенеги? – спросил Славич, желая знать, много ли времени у него приготовиться к встрече.

– Не должно бы. Мы шли от них в трех-четырех перелетах стрелы, за туманом, их же ловили на конский топ. Печенегов было гораздо в передовом полку, они заглушали наш бег. Теперь они, поди, верстах в пяти от Роси, – пояснил Микула.

Славич спешно распорядился:

– Ярый, возьми воев, проверь засеки вдоль междулесья, сигнальные костры зажги. Засеки будем валить на печенегов, когда пойдут всей силой. А ты, Микула, со своими воями забей корягами брод. Да погуще валите, чтоб и коню не вдруг ступить – не то что кибитке проехать. Пусть степняки поплещутся в реке, охолонут маленько. Ты, Тур, встань со своей сотней справа от брода, вон в том орешнике. Ударишь по находникам, как только выйдут на берег. А повернутся к лесу спиной – тут и я в сечу пойду. Коли осилим передовой полк – будем уходить на Белгород. Без нас воевода Радко крепости не удержит, сил у него и вовсе мало.

Чуть погодя над туманным Заросьем высоко в небо поднялись столбы темного и густого дыма, клонясь верхами к северу. Далеко от края земли Русской до Белгорода, верст восемьдесят. Но долго ли степным коням покрыть это расстояние? Только сила задержит стремительный скок коня, вырвавшегося на простор проторенной дороги. А где ее взять – эту силу?



Славич укрыл вторую часть заставы в густых зарослях бузины и ракитника и сам встал здесь. От леса под уклон шло займище – сотни четыре шагов, не боле. Слева – непролазные и крутобокие овраги. А справа густой орешник укрыл дружинников Тура. Между Славичем и Туром узкое между лесье вело от брода в поле – прямая дорога на Киев. По ней-то и ринутся находники, если перейдут Рось.

– Идут! Идут! – донеслись до Славича возбужденные молодые голоса. Он посмотрел мимо зарослей на пойму, потом за реку, скользнул взглядом по крутому берегу вверх от воды и увидел, как сквозь поредевший и подернутый синевой туман на правом берегу реки возникли расплывчатые и оттого казавшиеся огромными фигуры всадников.

– Микула, – тихо, не оборачиваясь, обронил Славич, – скажи старым воям, пусть в сече берегут небывальцев.

Много их, небывальцев, у Славича в заставе, почти каждый пятый дружинник. А первый бой хмельным медом кружит голову. Не заметит юный русич, как печенег либо копьем собьет, либо сбоку мечом подсечет!

– Бродом уже идут, – услышал Славич приглушенный волнением голос Ярого: от реки неслись резкие гортанные крики, ржание коней и плеск воды. – Пожаловали! Не много у князя меду осталось, да настоян он крепко. Попотчуем досыта незваных гостей!

Славич слушал Ярого и считал выбиравшихся из реки печенегов. Две сотни насчитал, но много еще осталось в реке, прикрытой растрепанным туманом.

– Печенегов больше нас числом, но за нами сила первого удара! – Славич сказал это громко. Знал, что ближние услышат и передадут дальним. Потом Славич вынул из ножен меч, к Ярому повернулся: у старого дружинника, спутника князя Святослава еще по византийским походам, четко обозначились на лице неровные шрамы – под левым глазом, на скуле.

– Побьют меня – доведешь заставу под руку воеводы Радка, – сказал Славич. – Только зря воев по дороге не теряй.

– Так и сделаю, Славич. – Ярый знал, что в заставе он второй по ратному опыту после сотенного, потому и добавил просто, не рисуясь: – Береги себя, Славич, ты нужнее.

Но Славич больше не успел сказать ни слова: справа от реки раздался короткий, как выдох умирающего, стон. Это разом выпустили стрелы дружинники сотенног Тура.

Печенежский каган Тимарь послал передовой полк разведать брод через Рось. И полк прошел брод. Тимарь повелел узнать – далеко ли застава русичей? Полк встретил ее, приняв ранним утром в свои тела сотни белохвостых стрел. Упали на мокрую траву первые печенеги, предсмертные крики огласили займище.

Степные всадники увидели русичей у брода. Под тусклыми из-за тумана лучами солнца сверкнули обнаженные кривые мечи, склонились для удара длинные копья. Передовой полк печенегов стал разворачиваться на Тура.

Славич привстал в седле, вскинул вверх правую руку. Сверк нуло над шеломом широкое лезвие меча, а потом плавно склонилось в сторону врага. Повинуясь знаку сотенного, большая половина заставы двинулась из леса. Над головами дрогнули влажные ветки деревьев, на прохладное железо шеломов, на темные кольчуги посыпались тяжелые капли росы. Еще взмах меча – и метнулись стрелы в гущу печенежских тел.

Займище захлестнули многоголосые крики испуга, отчаяния и боли. С людскими криками смешалось ржание подбитых коней, и вот уже робкие пятятся к броду, помышляя о своем лишь спасении. А Славич обернулся к заставе и, не таясь, зычно позвал за собой на сечу:

– Ну, русичи! – кинул меч в ножны и ринулся по склону берега к реке, нацелив заставу в неприкрытую спину печенежского полка. Тяжелое копье слегка раскачивалось в полусогнутой руке, расписанный красными узорами щит прикрывал лицо от случайной стрелы. Встречный ветер трепал русые, с сединой, волосы и рассекал бороду надвое – к плечам. Черноусый молодой печенег не смог закрыться щитом, легко пропустил сквозь тело копье, повис над седлом. Его конь присел на задние ноги и, захрипев, попятился.

Дружинники заставы Славича бились зло, крепко бились; знали: числом не возьмут, надобно умением и отвагой. Велика цена этой сече!

Поглощенный схваткой, Славич нет-нет да и поглядывал по сторонам. Коли на тебе застава, умей не только сам колоть да рубить – дружинников своих не упускай из виду. Горько ведь потом казниться, когда того да другого недосчитаешься.

Вот справа и уже не так далеко качается над людскими головами высокий Тур – ни дать ни взять Перун-громовержец!

Славич невольно усмехнулся. Сколько тому, поди… Да, девять зим минуло, как крестил князь Владимир дружину и народ русский. Приняли русичи новую веру и Бога нового, карающего и всепрощающего, а вот поди ты – старое отзывается. Да ведь и то: как ни чиста, по словам людей книжных, новая вера, а старая – своя. Привычная. Спокон веков от отца к сыну передавалась…

Рядом со Славичем со стоном повалился из седла дружинник – печенежская стрела прошла шею навылет, змеиным жалом высунулась с правой стороны.

– О боги! – выкрикнул Славич, вскинул щит, отбил темное хвостатое копье и сам ударил, вложив в этот удар всю силу плеча. Привстал в стременах осмотреться.

– Зарвался, небывалец! – словно очнувшись, не удержался от упрека Славич, когда увидел, как далеко вперед вырвался Янко, сын кузнеца Михайлы из Белгорода. Он уже едва успевал отражать удары, сыпавшиеся с двух сторон: степняки обходили его, отрезая от своих. Товарищ Янка Згар схватился с дюжим всадником, и ему нелегко приходится, больше на щит надеется, закрываясь от опытного мечника. Отстал, увязнув в сече, и Микула – его теснили сразу трое.

Славич поспешил на выручку к Янку, которому хуже других.

«Один. Еще один», – непроизвольно считал он степняков, которых доставало его страшное копье, и досадливо крякал, ощущая сквозь кольчугу хлесткие удары кривых мечей. Кольчуга хрустела, но пока держала. У виска что-то взвизгнуло. Понял – стрела рядом просвистела. Ага, вот это кто! Впереди спешившийся печенег – коня, что ль, свалили у него? – дергаясь, накладывал новую стрелу на лук. Но не успел натянуть тетиву – копье Славича вошло в смуглую короткую шею. Скорей, скорей! – Славич рвался к Янку. Прикрыть небывальца, собой заслонить. Не дай, Перун, Михайло лишиться сына – надежды своей и опоры в старости!..

– Слушай меня, Янко! – срывая голос, стараясь быть услышанным, кричал Славич. – Назад! Отходи назад. Янко-о!

Он чувствовал, что не успевает. Рядом падали с коней свои и печенежские всадники, падали часто, и казалось, не будет конца этому ненасытному разгулу смерти.

И тут Славич увидел, как впереди Янка, над печенегами, взлетела тяжелая, в острых шипах, кованная из железа палица Тура. Хрустнула под ней, как большой орех, голова самого настырного из нападавших. Другой, оставив Янка, повернул коня встречь Туру, прикрылся щитом – щит под могучим ударом разлетелся в куски. Печенег успел откинуться назад – и третий удар палицы пришелся по шее коня. Он дико заржал от боли, взметнулся на дыбы и опрокинулся, подминая всадника.

Янко опустил ставший непомерно тяжелым меч. Безвольно расслабив плечи, он неподвижно застыл в седле, только грудь часто-часто поднималась под кольчугой. Славич прикрыл Янка собой и вновь кинулся на печенегов.

Сеча кончилась так же внезапно, как и началась. Копыта русских коней коснулись реки.

– Слава вам, русичи! – прокричал неподалеку Ярый. – Слава вам, храбрые! Побит враг и кинут в реку!

Остатки печенежского полка, спасаясь, метнулись к броду. Но по дну реки густо набросаны коряги. Когда шли на русский берег – не торопились, выбирая, куда ступить, теперь же всякий норовил уйти первым. Началась свалка под русскими стрелами. Лишь немногие сумели выбраться на свой берег и ускакать.

Еще не остыв от сечи, победители торопливо шарили в прибитой траве, собирали бесценные стрелы. Мечи и копья, не растоптанные конями, щиты побитых врагов Славич тоже велел собрать – сгодятся в Белгороде. Молодые дружинники ловили по займищу перепуганных степных скакунов.

У самого леса, куда не достает весенняя вода, в скорбном молчании старые дружинники мечами рыли могилу для павши х. Здесь же и раненые, присев на траву, поспешно прикладывали к побитым местам толченые листья кровавника, чтобы остановить кровь. Славич поторапливал их:

– Езжайте без остановки. За первыми печенегами идут остальные, их нам не сдержать. – Он поискал глазами Янка, кликнул к себе.

Янко подъехал – молодой, синеглазый, с широкими, вразлет, как и у Михайлы, русыми бровями. Несколько глубоких зарубок на щите и шеломе остались ему на память о первой в жизни сече да еще какая-то неюношеская усталость в глазах. А может, это отпечаток недавно пережитого дыхания смерти?

– Скачи в Белгород, сынок. Передай воеводе, что видел. И скажи: печенег идет великой силой, пусть готовится, а от себя пусть гонца в Киев непременно снарядит с вестью, что не легкий набег будет со степи. Я же остаюсь сдерживать находников, сколько смогу, – не силой, так хитростью. Ступай! – и широкой ладонью стер со лба горячий пот.

На берегу Ирпень-реки

В год 991 Владимир заложил город Белгород, и набрал для него людей из иных городов, и свел в него много людей, ибо любил город тот.

Повесть временных лет

Тринадцатилетний Вольга, брат Янка и сын белгородского кузнеца Михайлы, высокий и нескладный, разбежался и с крутого обрыва ринулся вниз головой.

– Догоня-яа-ай! – едва успел прокричать он, как теплая и спокойная вода Ирпень-реки с шумом сомкнулась над его ногами, вздыбилась, потом снова упала и широкими кругами пошла по речной глади. Вольга вынырнул и тут же зажмурил глаза от бледно-розового луча солнца, который мелькнул над кручей. Отфыркнулся и торопливо убрал с высокого лба выгоревшие волосы, а заодно смахнул ладонью с рыжих бровей и ресниц речную воду. Золотистая россыпь веснушек щедро украшала широкое переносье и щеки Вольги.

Бесконечная синь послегрозового неба и чистый, с запахами мокрой травы и цветов утренний воздух кружил голову. Вольга вспенил возле себя воду руками, а потом хлопнул ладонями по светло-зеленому пузырчатому гребню.

– Эге-ге-ей! – закричал он что было силы и вскинул вверх загорелые длинные руки, приветствуя младших товарищей, Бояна и Бразда. Они все еще раздевались под понурой узколистой ивой, которая в задумчивости стояла над обрывом. Тонкий Боян в ответ помахал рукой, а толстый и неповоротливый Бразд запутался в широких ноговицах[14] и прыгал вокруг ивы на одной ноге, рукой придерживаясь за шершавый ствол дерева.

На высоченной круче правого берега Ирпень-реки красовался новыми, рубленными из толстых бревен стенами их родной город – крепость Белгород. Почти у самого обрыва, а высотой обрыв шагов в сто, хорошо видна башня над Ирпеньскими воротами. От этой башни с узкими бойницами для лучников под прямым углом поверх крутобокого вала в разные стороны уходили две высокие стены с остро затесанными верхами бревен. Одна стена шла вдоль речной кручи, вторая на юг. Других углов крепости не было видно из-за крутого берега, нависшего над рекой. За Ирпень-рекой ровным зеленым рядном раскинулся заливной луг, на две-три версты, не менее. За лугом, в сторону севера и северо-запада, земля поднималась лесистым увалом и, холмясь, уходила далеко за горизонт. И только на юг от крепости стелились ухоженные земли с хлебными нивами, с чернопашьем да выпасами, поросшими пахучим многотравьем.

Вольга сморщил широкий нос и рассмеялся, увидев, как толстый и большеголовый Бразд, боязливо спустившись к воде, осторожно коснулся ее пяткой.

– Ох, страх какой! – Бразд съежился, начал торопливо растирать гусиные пупырышки, покрывшие руки и ноги, приговаривая при этом, смешно выпятив губы – Ох-ох! Хлад какой несусветный.

Над головой у Бразда острокрылым стрижом – только руки вперед, а не в стороны – скользнул по воздуху с обрыва ловкий Боян. Прохладные брызги густо окатили съежившегося Бразда.

– Ух ты, леший! – Бразд взвизгнул, захохотал и присел в воду по плечи, оттолкнулся от берега и быстро поплыл на середину реки, к Вольге. Словно селезень неповоротливый на суше, Бразд был ловок и увертлив в воде.

Купались недолго. Утро было свежим, а солнце еще не согрело воздух и не высушило росу на траве. Вылезли на берег и присели на мягкий душистый клевер. Боян тут же взял в губы свирель из тонкого камыша, долго прислушивался к птичьему переклику в густых зарослях ивняка над рекой, а потом повторил, как мог.

– Отец мой Сайга по осени обещал из нового камыша другую свирель сделать, большую. А как вырасту, то уйду в Киев, буду при князе Владимире гудошником. На богатырских пирах песни о старине играть стану. – Боян заботливо осмотрел свирель и снова поднес ее к губам, но заиграть не успел. Послышались тяжелые шаркающие шаги. Кусты зеленой бузины раздвинулись, и ребята увидели седовласого, сгорбленного старика с длинной бородой и с посохом в руке.

– Дедко Воик! – Вольга мигом вскочил и помог деду перешагнуть через давно упавшее и уже трухлявое дерево. Вместе прошли на полянку к серебристой иве.

Дед Воик устало прислонился к шершавому, в глубоких трещинах стволу. Справа от себя он поставил плетенную из гибких прутьев корзину, полную серо-белых пучков кровавника, пахучего твердолистого чебреца, нежно-зеленой мяты. Подолом длинной белой рубахи вытер сначала продолговатое лицо, прямой нос, морщинистую загорелую шею.

– Устал я, пока бродил окрестными местами. А в лес далеко идти и вовсе боюсь. Не упасть бы где ненароком. Как гнилая колода лежать буду, пока лесные твари не съедят.

Вольга улыбнулся. Знал он, что дед Воик неспешным шагом за день может обойти вокруг крепости не один раз, выискивая нужную лечебную траву. Просто решил посидеть с ними возле прохладной реки, вот и делает вид, что силы оставили старое тело совсем.

– Что притих, птицеголосый? – спросил дед у Бояна. – Или старого лешака испугался?

Боян смутился и, кашлянув в кулак, посмотрел на Вольгу. Тот понял друга, сказал деду Воику:

– Ты обещал нам, старейшина, рассказать о городе нашем. И о далеких предках. Расскажи теперь.

– О предках? И о городе? Рассказать об этом надо, потому как жизнь моя идет к вечернему закату. – Дед Воик неспешно погладил правой рукой жиденькую бороду, задумался на время, а потом, глядя в тихую глубину спокойной реки, повел речь о своей далекой молодости и о том, чего он сам не видел, но знал по рассказам предков. Замерли листья старой ивы, тихо катилась под невысоким здесь обрывом Ирпень, будто и ветер и река слушали повесть деда Воика о старине да о славных делах предков.

– Давно то было. Так давно, что и дед мой Вукол не помнил, когда оно случилось. Род наш, уходя от жестоких чужеземцев, оставил свою землю. Много дней шли родичи по горам, шли лесами, через поля и вдоль рек на восход солнца, каждое утро принося требу[15] огненноликому Сварогу, упрашивая Бога дать им спасение и новую обильную землю. Пробовали жить в горах и охотились на вепря[16], жили в предгории – охотились на могучих туров[17]. Лето жаркое сменялось голодной зимой, а люди нашего рода все шли и шли. Оставляли старейшин позади себя в могильных курганах, а новорожденных младенцев омывали водами чужих рек.

Когда род наш вышел на берега Днепра, к горам Вукол уже сидел на коне вместе со старшими братьями. Места пустынные здесь были, обильные, рыбные, а в лесу зверя всяко го – не счесть! Расселились просторно, с соседними народами породнились. И понимали друг друга хорошо. Долго жили так в мире и безбоязненно, растили детей и взращивали нивы, меняли зерно на железо у торговых мужей, которые приходили по Днепру. Да нахлынули со степи нежданно жестокие хазары. Пришли не торг вести с нами, а дань брать!

Началась война, в долгих сечах сгибли многие наши предки, но живые отбились от находников и ушли в дремучие леса Приирпенья. Дед мой Вукол собрал их воедино, привел на эту кручу, устроил небольшой город. Не здесь, где теперь Белгород, а по ту сторону Перунова оврага. Прикрылись рвом глубоким да кручами реки и оврага. Там и просили Перуна и Сварога, Даждьбога и Белеса о помощи супротив ворога…

Дед Воик замолчал, должно, еще что-то вспомнил, да раздумывал, говорить ли о том детям. Плеснулась голодная щука в камышах у противоположного низкого берега, ветер снова зашевелил ветви ивняка и понес собранные запахи степной полыни дальше на север.

– С той поры, – вновь заговорил старейшина Воик, – много времени минуло. Состарился и не ходил я более ратником в походы на византийцев и в степи вместе с княжескими дружинами, старейшиной рода стал. Да род наш совсем распался, разошлись люди по земле, теперь семьями живут, без старейшин. А князь Владимир отстроил новый город, крепкими стенами обставил, а более того укрепил дружиной. И воеводу дал славного – Радка. Его заставы вот уже седьмое лето берегут нас, как мы в свое время берегли Русь. То и вам предстоит, как пробьются у вас усы и закурчавятся бороды. Много ворогов у нас, жадных к добыче, кружат они над Русью да часа удобного ждут.

– Отец мой Славич ныне в дозоре, – надулся от важности Бразд.

– Верно. Славич в дозоре, и мы спим спокойно, – согласился дед Воик. – Добрый муж, таких мало теперь на Руси, бескорыстных.

Дед тяжело вздохнул, прикрыл глаза веками: солнце верх ним краем поднялось над крепостными стенами, и лучи его пробивались на поляну сквозь верхушки ближних де ревьев. Старейшина с трудом поднялся. Вольга помог ему, подал посох.

– Сварог уже росу полизал, парко скоро будет, – вспомнил дед Воик старого бога. – Пойду-ка я ко двору, – опираясь на звонкий, руками отполированный посох, он побрел вдоль берега реки: высокий, сухонький, весь белый.

– Дедко Воик! – прокричал вдогонку Вольга. – Мы в лес пойдем, за излучину. Ягоды-земляники наберу тебе к ужину.

– Добро, Вольга, иди, я ждать буду, – откликнулся дед Воик и пропал за густыми кустами.

Боян опрокинулся на яркую зелень клевера, закинул руки под голову. Глаза его мечтательно следили за плавными движениями курганника над разбуженной солнцем степью. Курганник кружил между тремя белыми, почти круглыми облаками, то приближаясь к городу, то удаляясь на юг, к тревожащей русичей Дикой Степи.

– Были бы у меня крылья, – мечтал Боян, – поднялся бы я высоко-высоко в небо, как тот курганник! И Киев бы увидел. Там, сказывал мне отец Сайга, много красивых теремов и церквей новых с золотыми крестами. А в золотой палате сидит князь Владимир, и корзно[18] на нем голубого бархата…

– Ест пряники медовые да ждет, чтобы ты сыграл ему жалобную песню отлетающего журавля, – договорил Вольга и дернул Бояна за русые кудри. Боян ткнул Вольгу кулаком в спину, оскалился и на четвереньках полез на друга. Ему стал помогать толстяк Бразд. Вдвоем навалились на старшего товарища и с визгом покатились по клеверу.

– Пощадите, изверги! – прокричал Вольга сквозь смех и оханье. Он не выдерживал тяжести Бразда, который уселся на поверженного верхом и стал изображать из себя лихого всадника. – Ох, слезь, кадь с тестом! Все кишки мне перемял!

Вольга вырвался из цепких рук друзей и, высоко вскидывая длинные ноги, дурашливым жеребенком помчался через поляну, вдоль берега, но не в сторону города, а от него, к излучине реки. Боян и Бразд, хохоча, погнались за ним. Плотное зеленое одеяние леса закрыло от ребячьих глаз небо и солнце. И далекий, у горизонта, дым сигнального костра.

Степь колышется

Как не пыль-то в чистом поле запылилася,

Не туманушки со синя моря подымалися,

Появлялися со дикой степи таки звери.

Былина «Устиман-зверь»

Дивно, поди, звонкому жаворонку сверху смотреть: пашня – черная и конь черный, а на пашне в белом платно[19] – человек. Не иначе – видится птахе, что человек этот, налегая всем телом, сам толкает тяжелое рало и так пашет! И черно крылых грачей не видно, но слышно зато, как хлопают тугие крылья, когда перелетают с борозды на борозду, да изредка два молодых грача дерутся из-за червя.

Крикнул ратай[20] Антип, понукая вороного коня, скрипнуло рало, железным наральником врезаясь в землю. Непаханое поле поддавалось нехотя, сплелось накрепко кореньями трав, кустов, выкорчеванных деревьев. Чудно пахла не рожавшая еще молодая пашня!

Думал Антип, в рало упираясь, о жизни и о себе, о себе и о земле. Солнце ласкало ратая по лицу нежаркими по началу дня лучами, а со степи изредка набегал бодрый, пахнущий многотравьем ветерок. Набежит, стряхнет на босые ноги холодную росу с непаханной еще стороны поля, поиграет черными волосами ратая, пошепчет озорно в уши – и был таков, лови его, коли что не успел расслышать!

Легко думалось в такое чудное утро, да думы были нелегкими. И конь есть у ратая, и рало есть, растут два сына – помощники в старости и опора. Да две дочери в доме – кто теперь за них вено[21] готовит. Есть ласковая и заботливая жена. Живи и радуйся, ратай Антип. Но волнуется сердце ратая с каждым днем все больше и больше. И не только за себя и брата Могуту, который сидит на особине[22], взятой у богатых мужей для прожитья. Из года в год все крепче и крепче притесняют свободных ратаев князь и княжьи мужи: волостелины, посадники, сборщики дани – вирники. За все теперь надо платить князю: от дыма – живешь на княжьей земле, от рала – пашешь землю, князем пожалованную, от всякого злака – ты есть хочешь, но и у князя на Горе в Киеве ртов много, пить-есть тоже хотят!

А прежде, много лет назад, и лес, и поле над Ирпень-рекой принадлежали всему роду. Сообща предки обрабатывали поле и делили потом на всех выращенное. Одна была забота у ратаев – от степи уберечься. Принял на себя эту заботу князь Киевский и загородил ратаев дружиной. Да отнял у них право на свободную землю. А богатые мужи сами и не пашут обильные земли, на Горе возле князя сидят, ему в руки смотрят, на пашни свои сажают рядовичей[23] да закупов[24]. Куда ни глянь теперь – всюду чужие знаки-знамена стоят!

Стонут ратаи от княжеских вирников, да терпят: за ними князь – за ними и сила. Но от этих хоть данью откупиться можно. Хуже, когда пришлые собаки со степи набегут. Эти не только скарб отнимут, а и самого возьмут на продажу в раб ство. Оттого и тревожно ратаю в поле. Чуткое ухо постоянно прислушивается: не колышется ли степь под копытами печенежских коней?

Ратай Антип дошел до края недлинного загона и остановился. Сняв с рукоятей рала руки, подул на покрасневшие, набитые до жестких мозолей ладони, потом наклонился к густому ковылю и остудил натруженные пальцы прохладной росой. Тихо и просяще заржал конь. Антип подошел к нему, ласково потрепал гриву и заботливо вытер травой бока, приговаривая:

– Устал? Как дойдем до реки, поить тебя стану. Там и роздых нам будет.

Берег Антип коня: без коня как поле возделаешь? И чем детей растить станешь? Одна будет дорога – тернистая и по самому краю трясины: писаться в рядовичи. Тяжкая дорога! По ней ушло уже много из бывших однообщинников Антипа. И канули в той трясине. Никто не выбрался назад. Так рыба попадает на стол: сунулась в сеть одной головой, а сгибло все тело. Так и заяц попадает в когти совы: вышел покормиться, да сам пищей стал!

Близ берега Ирпень-реки ратай Антип остановился на роздых, вывернул рало из земли, подошел к обрыву. Туман уже поднялся от воды и отступил, гонимый лучами солнца, в глухомань зарослей левобережья, забился там в подкоренья – теперь будет терпеливо ждать новых сумерек. Антип склонился над обрывом. В лозняке, у самой воды, мелькнули два загорелых тела. Послышался смех, а потом шум падения в воду, и волны, догоняя друг друга, пошли по сонной реке от ближнего берега к дальнему.

– Помощники, – добродушно проворчал Антип в короткую бороду, испытывая большое желание скинуть платно и тоже ухнуть головой вниз, в прохладу утренней реки. Да поле пахать надо. Вот поднимет его, а по осени посеет здесь жито. Урожай будет знатный, и труд его – Антип верил в это – окупится с лихвой.

– Василько! Милята!

На крик из густой дебри высунулась мокрая голова, сверкнула большими карими глазами. Вслед за первой показалась и вторая, тоже черноволосая и мокрая. То были сыновья ратая Антипа. Старшему, Васильку, уже исполнилось четырнадцать лет, был он приземист и крепок, словно родился для сечи и для пашни. Младший же, двенадцатилетний Милята, тонкий и душой нежен, словно девица. Из него какой воин? Крови страшится. Обрезал днями ногу речной осокой – дурно ему стало, инда на траву упал. Антип в душе был разочарован слабосердием Миляты, но была надежда, что жизнь изменит характер сына. Кто знает наперед, как чьею судьбой распорядится бог? Вон, на круче реки, вчера еще росла березка рядом с тополем. Грянуло минувшей ночью лихое ненастье, и что же? Гибкая березка и веточки не потеряла на ветру, а вековой тополь чем-то, видать, прогневил Перуна. Быть может, нравом гордым – не хотел голову склонить, не уступил напору ветра? И ударил его молнией грозный бог, на корню сжег, прервал жизнь до срока. И теперь еще, поутру, дымится черный ствол старого тополя, а трескучие сороки облетают его стороной.

– Василько, коня поить время.

Конь пил прохладную, пахнущую сырым камышом и влажными кувшинками воду жадными глотками. Василько ласково почесывал его за ухом. Конь обернулся и ткнул отрока в голое плечо мокрыми губами.

И вдруг…

– Отче, гляди, что это? Дым?

Антип вздрогнул от крика Миляты и, напрягая зрение, стал всматриваться в слабый дымок, который вставал над отдаленным, к югу от них, лесистым холмом. К сердцу подкатилась глухая, еще не осознанная тревога. Что за дым это? Может, от костра путника, что сушит одежду после ночной грозы? Или от огня, у которого дружинник сторожевого по ста жарит взятую стрелой куропатку?

Дымок на холме разрастался все выше и выше, темнел и клубился. Ему отозвался другой, ближе к Антипу. Недалеко от них, в трех или четырех поприщах[25], взвился, вырвавшись из-под влажных листьев, темно-синий дым, заклубился к небу, склоняясь в сторону севера: туда дул ветер над степью.

Тревога, люди земли Русской! Тревога! Печенежская орда идет!

– Василько, прячем рало! – закричал Антип. Когда рало пристроили под ракитовый куст, Антип подхватил Миляту и почти вскинул на коня.

– Василько, держись за узду, – Антип не успел и ладонью ударить коня, как старший сын уже пустился в бег рядом.

– Ходу! Ходу! – кричал Антип, держась рукой за гриву вороного. И взмолился к богам, к старым и новому, христианскому:

«О могучий бог неба! И ты, громовержец Перун! И ты, по кровитель скота бог Велес! Вдохните свежие силы в уставшего коня, донесите его на своих могучих крыльях к родному подворью! Дайте спасти род мой для продолжения жизни, для прославления богов земли Русской».

Бежал ратай Антип, а сердце тяжелело и круглым камнем билось о ребра, норовя вырваться из груди. Соленый пот катился со лба на ресницы, ел уголки глаз у переносья, скатывался по глубоким складкам на пересохшие и горькие губы. Пожалел теперь ратай Антип, что поставил избу не в Белгороде, как брат Могута, а в поле, ближе к ниве. Не хотелось соседствовать с посадником да волостелином, мелькать ночной бабочкой у их жаркого огня: не опалить бы крылья. И не хотелось еще ему, чтобы дети росли сорной травой под стенами крепости: солнца мало там и не сияет оно во всю ширь небосклона, а косой дождь летом не смывает густой пыли с травы на подворье.

Захотелось жить на приволье. Да рано, знать, выпал птенец из родного гнезда: кинулся в лет, а крылья-то не держат! Не время и свободному ратаю отрываться от людей далеко. Защитить себя один кто сможет? А сообща отбиться можно.

Между тем конь сбежал уже с пологого увала, они обогнули небольшую рощицу из молодых берез и увидели двор. Через открытый дымник[26] земляной крыши избы-четырехстенки густо шел дым: жена Павлина топила очаг, готовила обед.

– Павлина! – закричал Антип, задохнувшись от бега. На крик выбежала темноволосая жена, взятая Антипом за большой выкуп у торка-кочевника. Приучена была жизнью с детства к постоянным тревогам, род их кочевал с разрешения князя Владимира по реке Рось, совсем рядом с печенеж ской степью.

– Кличь детей, Павлина! Печенеги идут со степи! – заторопил Антип Павлину.

В избе громко охнула старшая дочь Ждана, что-то упало на пол, крошась на куски. Антип торопливо выкатил из-за избы телегу, вдвоем со старшим сыном впрягли копя.

– Хлеба возьмите побольше! Хлеба! – крикнул Антип жене и дочерям, вновь поторопил: – Да живее! Бросайте корчаги! Куда их? Сами садитесь!

От натуги покраснело лицо Василька: тащил перед собой на вытянутых руках куль с житом, кинул в телегу и за вторым побежал. С трудом удерживая концы передника, спешила с выпеченным хлебом Ждана, волокла почти по траве торбу с мукой младшая дочь Арина. Антип принял от Павлины куль с ржаными сухарями – словно знал о будущей беде и наготовил заранее – наконец-то гикнул и ударил коня вожжами. Телега покатила по выбитой конскими копытами дороге вдоль Ирпень-реки к Белгороду. Екало что-то внутри у коня, и екало сердце у ратая Антипа, ходила по груди волна замораживающего душу страха. Гнал коня и без конца озирался, приглядывался к зарослям на берегу реки, куда лучше нырнуть, если печенеги станут настигать. Но спасут ли кусты?

По широкой степи с юга к Белгороду вместе с ними скакали верхом и тряслись в телегах или просто, спотыкаясь уже от усталости, бежали люди. Бежали под густой звон сторожевого колокола, как к муравейнику муравьи, которых вот-вот настигнет надвигающаяся гроза. На лужайке близ реки седая старуха, хватая беззубым ртом воздух, из последних сил тащила к городу бурую корову. Та упиралась, мычала и красным языком тянулась к сочной траве: не напаслась еще досыта, не хотелось ей снова в тесное стойло.

– Яку-уня-я! – вскрикивала то и дело старуха. Наконец на ее крик из-под речного обрыва выбежал мокрый отрок, увидел Белгород с раскрытыми воротами и все, что творилось во круг, взмахнул длинной хворостиной, и корова метнулась вдоль реки к городу. За нею бежали отрок и его старенькая бабка.

Антип торопил коня, торопил и не видел, как далеко позади, у горизонта, широко растянувшись по степи, уходила к крепости от печенегов дозорная застава Славича.

Последний бой Славича

Тут кровавого вина недостало;

Тут пир закончили храбрые русичи,

Сватов напоили, а сами полегли

За землю Русскую.

Слово о полку Игореве

«Приходящему последним достаются лишь кости!» Князь Анбал не раз слышал эти слова от старых князей, он знал основной закон набега, походов на чужие земли, поэтому и ярил коня плетью, стараясь со своим полком первым выйти к Роси, следом за сторожевым полком, посланным каганом для разведывания брода и русских застав.

И вышел первым, увидел разгром сторожевого полка: несколько десятков всадников гнали замученных коней им навстречу. Но князь положился на бога и удачливую судьбу. Если впереди враг – значит, будет сеча, а в сече побеждает тот, кто отважнее. В отваге своих всадников молодой князь не сомневался. Его путь – через русскую заставу, на Белгород. Будет победа, тогда и другие князья склонятся к дружбе с ним, а это так важно в предстоящей драке с каганом за место в Белом Шатре.

Вот и Рось, но русичей не видно на том берегу. Может, ушли, убоявшись большого войска? Тогда в погоню!

Скользили кони, съезжая по мокрому спуску к реке, потом печенеги продирались через коряги, а наиболее нетерпеливые, разгорячив скакунов, оказывались в воде: разъяренные кони сбрасывали всадников под копыта. Гомон повис над рекой, кричали люди, ржали кони, перепуганные вороны стаей кружили над бродом.

– Вперед! Вперед! – призывал князь Анбал, высясь на красивом белом коне над кручей Роси, над тысячью конников, сошедших уже к броду. – Кто первым вступит на тот берег, получит лишнюю долю добычи!

Кому же не хочется быть первым? Свистят над головами плети, пенится Рось под копытами нетерпеливого полчища, выходит из берегов – заступили конские тела дорогу воде, великое их множество идет на Русь топтать поля, жечь селения и ловить в полон для продажи за море.

А левый берег все молчит. Молчит и темный лес, настороженный и затаенный. Не шелохнется густой ракитник, не треснет под ногой прошлогодняя хрупкая ветка осины. И птицы умолкли, оглушенные ржанием и криками, а голод ное воронье отлетело прочь, так и не успев насытиться телами мертвых, брошенных течением реки на песок.

Но вот и берег русичей!

Анбал успел увидеть, как молодой всадник радостно вскинул вверх правую руку с кривым мечом, а потом обернулся к князю, чтобы прокричать свое имя, но вместо этого из горла вырвался испуганный вопль:

– Русичи! Русичи здесь!

Ломая кусты, из леса стеной вдруг выдвинулась русская застава, сверкая на солнце сотнями щитов. Анбал увидел спокойно выходящих для сечи русичей и почувствовал, как холодная испарина взмочила волосы на висках. «Откуда эти огромные богатыри на огромных конях? – ужаснулся он. – Не князь ли Владимир со старшей дружиной встал на пути? Не обманул ли он Тимаря через коварного грека? Ударят теперь по войску, которое сгрудилось у брода, и сгибнет он, Анбал, не дожив до вечерних сумерек, если не от чужого меча, то от жилистых рук беспощадного Тарантула».

– Проклятье! – князь Анбал увидел, как в замешательстве стали его всадники, и зло хлестнул невинного коня, вздыбил его. Но тут же успокоил, похлопав по шее. Что могут сделать русичи одной заставой против его войска? И если они все же решились погибнуть все здесь, в прибрежных кустах, то чем думают защищать свою крепость? Так пусть и ложатся в лесу, а ему нет времени долго стоять и думать!

– Вперед, дети степи! Вперед! – кричал Анбал с кручи, надрывая грудь. – Их совсем мало! Рубите бородатых медведей! Вперед, за лесом вас ждет просторная дорога! Там ждет нас богатая добыча!

И всадники услышали его. Закрывшись щитами, густо пошл и на берег, бросая на попечение бога упавших в реку. Но русичи снялись с места и пустили коней прочь от брода, в междулесье, не решаясь на сечу. Как мало их оказалось!

Вид убегающего придает храбрости даже робкому. А кто назовет робким печенежского нукера? Кинулись всадники степей следом, криками себя же подбадривая.

– Славно пошли! Славно! – князь Анбал воспрянул духом и снова поверил в свою счастливую судьбу, а от недавнего переживания не осталось и следа. Теперь пора и ему перебираться на тот берег, чтобы успеть вместе со всеми вырваться на простор Заросья. Пусть нукеры видят своего князя не только за спиной, сидящим на белом коне, но и с мечом в руках, впереди всех.

Вот и край поймы. Передовые печенежские всадники, теснясь, начали заполнять узкое междулесье. Кони набирают бег, кроша влажную от дождя землю сильными ударами копыт. И у каждого печенега теперь одна цель: только вперед. Там, за этим лесом, вежи русских ратаев, там и долгожданная добыча. А чья рука окажется длиннее, тот и обогатится первым. Не опоздать бы только перед другими!

Но никому не дано наперед знать свою судьбу: только что соколом летел человек на разгоряченном коне – и вот нет его, неистового, а лежит на земле неподвижно, успокоенный навеки.

До князя Анбала донесся сначала приглушенный лесом и конским храпом стук топоров, а потом громкие крики: «Разом! Вали!» – и огромные вековые дубы, треща и цепляясь ветками друг за друга, с двух сторон рухнули на головы печенегов. Дикий, раздирающий уши вопль хлестнул Анбала по сердцу. Конь под князем взвился на дыбы, а потом, спасая себя и всадника, огромным скачком прыгнул в сторону, влево от дороги, в гущу леса. За спиной кричали нукеры, раздавленные могучими стволами, пронзенные острыми сучьями. Хрипели и бились о землю покалеченные кони.

Кинулись, спасаясь, ближние печенеги следом за князем, прочь от междулесья – в лес. Но укрытая травой земля вдруг раскрыла под ними страшный зев, кони падали в темные и сырые ямы, ломая ноги, распарывая животы об острые колья. Волчьи ямы перекрыли путь печенегам, принудили слезать с коней и продираться сквозь заросли неспешным шагом, прощупывая землю перед собой.

А там, в междулесье, все падали и падали деревья, превращая недавно еще призывно открытую дорогу в непролазные завалы. И где-то совсем рядом кричали русичи, одним ударом топора валили заранее подрубленные деревья.

– Так! Так! Так! – выкрикивал князь Анбал, словно не лес, а русскую дружину рубил в неистовой ярости. Летели под ноги встававшие на пути ветки. Яростью князя заразились и его нукеры. И князь и нукеры слышали за стеной завала, совсем неподалеку, крики тех, кто успел проскочить вперед.

Жажда мести захлестнула молодого князя, чужой крови, огня и дыма чужих изб. Забыл в этот час князь Анбал, что это он пришел незвано на чужую землю, а не в его вежи вошли бородатые русичи. Это он пришел за синеоким и русоволосым полоном, за чужими шелками и дивными камнями-самоцветами, а не в его шатер вошли русичи и посягнули на честь и жизнь его жен да на немалый княжий достаток.

Князь Анбал разъярен хитростью русичей. Только головами врагов может он теперь утвердить свое положение среди остальных князей и нукеров. А потому – меч рассудит его и этих коварных жителей северных лесов.

Пробился князь Анбал, исцарапанный в кровь ветками, на простор Заросья и увидел в траве своих нукеров, осиротевших коней и множество следов на мокрой земле.

А далеко впереди, ближе к горизонту, темнела уходившая на север к Белгороду конная застава русичей. Анбал молча указал на нее обнаженным мечом и пустил коня следом.

* * *

Как ладонью не укрыться от дождя, так и малой силой не остановить большого войска. Знал это сотенный Славич и спешно уводил заставу от Роси, спасая от неминуемой гибели. Летела комьями сырая земля из-под копыт сильных коней, а Славич все торопил дружинников. Разъяренными вырвутся теперь печенеги из губительных завалов. Будь у Славича под рукой хотя бы до тысячи мечей, сумел бы он ударить по войску кагана у междулесья, сбить в реку замешкавшихся у брода находников. Но такого войска у него не было. Потому и спешил Славич уйти как можно скорее в Белгород, чтобы вместе с воеводой Радком вновь встать на пути Тимаря. Побоится каган, минуя Белгород, подступиться к Киеву, не зная силы русичей у себя за спиной.

Вот и Ирпень-река. Славич остановил заставу на высоком берегу, откуда далеко видна степь, незамеченному не подойти. Дружинники сняли седла с уставших коней и перенесли на поводных. Рядом со Славичем Тур смотрит против солнца, глаза прикрыл ладонью.

– Идут, Славич! Тучей идут по следу.

Славич поднялся в седло и глянул на юг – там, извиваясь черной змеей, скользила между увалами печенежская конница.

– Недалеко мы от них ушли, – забеспокоился Славич, крикнул своим дружинникам: – Нá конь! – а потом повернулся к Ярому: – Успеем ли? Ходко идут печенеги.

Ярый скакал со Славичем стремя в стремя, а впереди сверкали шеломы дружинников – старшие были там, откуда враг лучше виден.

– Самых быстрых пустили в угон! Числом до десяти сот, не мене, – ответил Ярый. Славич снова обернулся: скачут, бы стро скачут степняки! Их кони в нить вытягиваются над ковылем, всадники к гривам легли, секут воздух перед глазами коней острыми наконечниками черных хвостатых копий.

– Уйдем! – подал голос сбоку Тур. – Смотри, Белгород уже открылся.

В дни праздника Купалы на игрищах у костров столько людей не собиралось, сколько собралось теперь перед крепостью. Заныло сердце Славича. Сколько их, гонимых страхом, бежит из последних сил, озираясь и взывая к богу о спасении! И сколько их падет сейчас под печенежскими мечами, не успе ет вбежать в крепость, если не задержать врага.

Но даже ради спасения этих ратаев Славич не мог жертвовать заставой. Славич подозвал старшего товарища.

– Ярый! Возьми заставу, охвати бегущих и торопи их в крепость резво! Пусть дружинники сажают к себе на коней самых немощных!

– А ты? – спросил Ярый.

Славич махнул рукой в сторону печенежской конницы: сверкая чешуей щитов, она огибала уже дубовую рощу близ Ирпень-реки, нацеливаясь острием отсечь русичей от ворот, отогнать в степь. Здесь, в узком месте, есть еще возможность если не остановить, то хотя бы задержать находников на малое время.

– Славич, возможно ли такое? Их тысяча!

– Спеши, Ярый! Заставу на твои плечи кладу!

Ярый сморщил и без того изуродованное шрамами лицо, хлестнул коня плетью и пошел быстро вперед, увлекая заставу за собой. Славич, оставив при себе полусотню дружинников, повернулся против печенегов. Вот теперь, когда находники приблизятся на полет стрелы… Он смотрел на печенегов, а мысли витали над родным Двором. Своей службой в дружине он не скопил для себя и малого числа гривен[27]: не там злато-серебро лежало, где конь Славича землю топтал. Да и не искал он его, озаботясь защитой родной земли от жестоких степных разбойников. Как отец его и дед служили князьям киевским, так и он, Славич, сколько помнит себя – все время перед глазами покачивается голова верного коня, широкий наконечник копья да бескрайняя степь.

А рядом уже земля стонала от конского топота. Стрелой, словно перегоняя ветер, впереди темного войска мчалась сот ня отборных конников, оторвавшись от остального отряда на два-три перестрела[28]. Впереди печенегов скакал огром ный меднолицый богатырь на рослом коне. Длинная грива коня развевалась от бешеной скачки, поводной конь рядом, притомленный, едва успевал, вскидывая голову и роняя пену с губ.

– Ежели сломать наконечник, – сказал Славич, – тогда стрела потеряет свой лет, – и потянулся к колчану. – Ну, други, готовьтесь испить смертную чашу! – голос Славича не дрогнул, когда он произносил эти слова, лишь легкий холодок прошел по спине да конь тревожно заржал, чуя близкую сечу. Подумалось Славичу: «Люди не оставят Бразда, ежели теперь смерть приму, других спасая…»

– Мы готовы, Славич, – почти разом отозвались Тур и Микула. Тур на земле одинок, ему и в мыслях проститься не с кем, у Микулы оба сына женаты давно, отрастили орлы крепкие крылья, своих орлят учат уже летать. Не осиротеют, коли старый отец падет в сече. Справят тризну[29] по нему, как велит древний обычай, да на стены встанут, род от гибели оберегая. А о нем сохранят добрую память для внуков.

– Если так, то будем биться! – Славич повернулся к дружинникам. – Бейте стрелами передних. А там – да поможет нам бог! Мы же не посрамим чести своей.

Замерла тетива у правого уха, набрав силу для броска. Щелчки слились в сплошной треск, и стрелы взвились в воздух. Смялось острие печенежского передового отряда: тот упал замертво, этого подмял под себя на всем скаку тяжелый конь. А иной, оказавшись перед страшными русичами, убоялся, придержал коня – пусть кто-то другой примет стрелу в себя. Но как ни метки были стрелы, печенеги неудержимо накатывались на русичей. Спешат находники, влекут их к себе призывно распахнутые ворота крепости. Еще рывок разгоряченного коня – и они в Белгороде! А там добыча. Там богатый полон, который так ценится у византийцев!

Славич надвинул шелом пониже на глаза, выкрикнул:

– Други, прикройте! И бейте тех, кто проскочит мимо!

Зимним, холодным блеском сверкнул на солнце тяжелый меч Славича. Звякнула о щит сталь вражеского копья, кони ударились друг о друга и встали на дыбы, сплетя передние ноги. Печенег удержался в седле и, отбросив сломавшееся копье, потянул из ножен кривой меч. Да не успел. Славич привстал в седле, крякнул, как дровосек над крученым поленом вяза. Печенежский щит разлетелся надвое, и беспощадная сталь тяжело вошла в тело.

Упал печенег, да налетело еще несколько. Чей-то меч, скользнув со щита, ударил Славича по плечу, и слетело прочь медное оплечье. Но кольчуга выдержала удар. Тупая боль разлилась по телу, да разве до боли было теперь? Уцелели бы жилы в руках. Всадник пронесся мимо, но там его перехватил Микула и принял на копье. Большинство печенегов из передовой сотни не решились на сечу, сдерживали коней. А помощь им совсем уже рядом, чуть больше полета стрелы…

– Отходи! Отходи! – кричал Славич дружине, видя, как печенеги снова готовятся ударить гораздо большим числом.

Русичи стрелами отбивались, пятили коней к Белгороду, но спины находникам не показывали. Славич отходил последним, да Тур с Микулой бок о бок с ним пятятся, стрелами сбивая ближних печенегов. И видели, как от вражеских стрел гибли рядом товарищи, кто сразу насмерть сраженный, кто ранен, а все пытается натянуть тетиву…

– Славич, гляди! – вдруг закричал Тур и тяжелой палицей указал на крепость. Сотни ратаев сгрудились у моста через ров, где и о двуконь едва пройти. Страх за Белгород подступил к сердцу Славича: «Уцепятся печенеги за хвост убега ющих и войдут в крепость… Или воевода закроет ворота, а люди сгибнут под стенами!»

Славич снова повернул коня навстречу печенегам, за ним последовали уцелевшие дружинники. Услышал, как подскакали и встали обок Тур и Микула, впереди остальных. Встали молча, слов они не говорили друг другу. Много их уже было сказано за долгую жизнь в трудных походах и за бражным столом, когда случалось собраться у князя Владимира в просторной гриднице[30].

Рванулись было печенеги вверх от излучины реки, по дороге к воротам, да русичи заступили им узкую дорогу. Злобный визг повис и закрутился на месте схватки. Но Славич и его товарищи бились молча: берегли дыхание. Падали обок Славича верные товарищи, но каждый, уходя из жизни, уносил с собой две, а то и три печенежские жизни. Вот их уже и десять человек всего за спиной… Звенит сталь, вздрагивает голова от тяжелых ударов мечей о шелом, легкий туман застилает глаза, мешает разглядеть очередного печенега, летящего с выставленным длинным копьем.

Горько Славичу терять друзей, о них теперь его забота, не о себе. Задыхаясь от натуги, машет тяжелым мечом и кричит:

– Тур! Микула! Уходите… Уходите за Ирпень, я прикрою вас!

Ближние печенеги отхлынули разом, как обессиленная волна от гранитного утеса. Но вторая волна оказалась сильнее первой. Выставили находники копья и кинулись вперед. Славич снова сумел отбить копье, нацеленное в грудь, и ударом снизу, под щит, свалил печенега. Но слева протяжно охнул Микула и тяжело упал с коня: испил чашу жизни до последнего глотка! Острой болью отозвалась смерть товарища, который не один раз прежде прикрывал его в сечах своим щитом, а то и грудью. Снова крикнул Туру, чтоб уходил, а сам отбивает находников уже с трех сторон. Звенит вражья сталь о щит, о шелом, тело совсем не чувствует боли. Но держится Славич, пока кольчуга держит удары. На три взмаха врагов отвечает одним, зато страшным. Сквозь крики, сквозь звон стали услышал за спиной голос Тура:

– Не уйти нам, Славич! Крепость закрывает ворота. Печенегов со стены стрелами отбили.

– Ну и славно! – Славич снова взмахнул мечом.

Но тяжелый удар в спину поразил Славича: не выдержала кольчуга – разошлась и пропустила жало вражьего копья. Взвился серый конь на дыбы, пронзенный сразу несколькими копьями, рухнул на землю, телом закрыв мертвого хозяина. А рядом, выронив длинную палицу, под ударами мечей – без стона – опустился на вспаханную копытами землю Тур.

Хищными воронами покружились печенеги над павшими русичами, потом, словно вспомнив, зачем явились под стены Белгорода, ударили коней и пустились наметом вверх от места сечи, к городским воротам.

Но копьем стену не порушить. Город ощетинился, изготовился к смертной схватке, встретил находников меткими стрелами, и потекла печенежская конница вдоль вала, как обтекает речная вода, выйдя из берегов, встретившийся на пути крутобокий холм. А впереди пыльного войска на белом коне красовался князь Анбал, гордый тем, что его полк загнал русичей за городские стены.

Дым вражеских костров

Нагнано-то силы много множество,

Как от покрику от человечьего,

Как от ржанья лошадиного,

Унывает сердце человеческо.

Былина «Илья и Калин-царь»

Михайло остановил деревянную ложку у самого рта – не дообедал! Сначала конский топот, а потом и зычный крик бирича[31] ударил в слюдяное оконце из-за городьбы вокруг подворья.

– На стены спешите, люди! На стены! Печенеги идут!

Михайло смахнул жесткой ладонью крошки хлеба с русой бороды, а усы утереть и времени нет. Разом поднялись из-за стола.

Оружие у русича всегда под рукой – тревожная жизнь к тому приучила. Легла на крутые плечи кованная из колец тяжелая кольчуга – сам для себя ковал. Виста, жена, подошла и быстро расправила железные пластинки-нагрудники, чтоб защитили мужа от стрелы.

– Янко, готов? – Михайло подпоясал меч, принял щит из рук Висты и повернулся к сыну. Только что прискакал со степи Янко с известием о первой сече над Росью. И еще теплилась у белгородцев до этой минуты надежда, что не осмелится Тимарь, встретив заставу, перейти Рось. Но вот ударил на сторожевой башне колокол, позвал на стены – ворог стучится уже в двери.

Виста ткнулась лицом в укрытую железом грудь Михайлы, залилась слезами. По-девичьи узкие плечи ее затряслись.

– Будет тебе, Виста, – Михайло успокаивал жену, неумело ласкал русые волосы Висты рукой, шершавой, иссеченной бесчисленными черными трещинками. – Береги детей от случайной стрелы. Вольга с реки прибежит, во дворе пусть сидит. На стену не пускай, мал еще.

Старейшина Воик ждал сына и внука посреди горницы, перед очагом. Он держал два темных мешочка на белых тонких жилах, надел сначала Янку, а затем и Михайло на шею и засунул под кольчугу. По спине у Михайлы пробежал мороз, когда прикоснулись, будто неживые, такие холодные руки старейшины Воика.

– Да хранит вас могучий бог неба и обереги[32] эти – земля с могильного кургана старейшины рода нашего Вукола. Трудное время подступает к Белгороду, и кто знает, чем оно кончится. Ступайте! И бейтесь крепко, а мы будем богов молить за победу вашу.

Михайло и Янко поспешили к стене. Навстречу им, будто осенние листья, гонимые безжалостным ураганом, вливались в ворота шумные и напуганные людские толпы. Бежали пешие, кто с чем. Скакали конные – и один, и двое на коне. Ехали ратаи в телегах со скарбом – эти жили поближе к крепости, – ехали и впусте, только с детьми да женами. У коих к телегам привязана веревкой говяда[33] или овца, редко у кого второй конь, таких совсем мало.

Навстречу Михайло метнулась убогая Агафья: глаза безумные, между людей кого-то высматривают.

– Люди! Могуту кто видел? Не встречался ли вам где Могута?

Ответить ей не успели, сама поняла, что кузнец не видел ее мужа. Ящерицей юркнула в людскую гущу, к воротам, навстречу бегущим со степи. И донесся до Михайлы ее детски-радостный крик:

– Могу-ута! Ты жив!

Поднялись на вал, потом взошли вверх по ступенькам деревянной лестницы на помост стены и вдоль частокола прошли к угловой башне, откуда видны были южная степь и подход к Белгороду вдоль пологого склона к Ирпень-реке. Мимо прошел воевода Радко: волнистая борода расчесана аккуратно, только полные щеки белы от волнения. Мало сил теперь в Киеве, чтобы выступить навстречу Тимарю, а в Белгороде у него и того меньше. Самим не отбиться будет, если Славич, минуя крепость, уйдет в Киев. С чем тогда встретит находников он, белгородский воевода?

Обрадовался, когда увидел заставу Славича на подходе, и в мертвом безмолвии смотрел на короткий, как удар молнии, бой русичей близ берега Ирпень-реки.

– О Славич! – только и выдохнул сквозь стиснутые зубы воевода, вцепившись закаменевшими руками в заостренные верхи бревен. Михайло, понимая воеводу и сочувствуя ему, осторожно перевел дыхание, шевельнул плечами: под кольчугой к потному телу прилипло платно. И в сече не был, а так взмок!

Подошел бондарь Сайга: поверх рабочего платна, испачканного светло-желтой смолой, надета просторная, видно c чужого плеча, кольчуга. Длинные рыжие волосы перехвачены белой неширокой тесьмой, а в руках, покрытых следами старых ссадин, большой лук. Иного оружия бондарь не знал, но из лука стрелы в цель слал отменно.

От Киевских ворот крепости нежданно, а потому и радост но пронеслась по белгородским стенам добрая весть:

– Идет! Дружина из Киева к нам в помощь идет!

– Велика ли? – кричали те, кому не было видно Киевских ворот и входящих дружинников. И тянулись люди, пытаясь посмотреть с западной стороны на другой край Белгорода. Но дорогу на Киев за восточным частоколом не увидеть, а ворота заслонены теремами и церковью. В просветах между высокими постройками мелькали поднятые вверх копья.

– Где воевода Радко? – пополз по стене спрос. По помосту поспешно шел дружинник. Михайло до сего дня его не видел, а когда киевлянин приблизился, разглядел чистое лицо, густые русые усы, которые дотянулись уже до короткой курчавой бороды. Широкая грудь дружинника укрыта поверх кольчуги железными нагрудниками, и они легко позвякивали при каждом его шаге.

Подошел киевлянин и поклонился воеводе, тихо сказал:

– Здоров будь, воевода Радко, – а на лице и в голосе – скорбь.

– Здоров будь и ты, Вешняк, – ответил воевода.

Тепло засветились его суровые глаза.

– Послал меня воевода Волчий Хвост, едва в Киеве увидели дым сигнальных костров. Убоялся Волчий Хвост, что застава Славича может сгибнуть у брода, пустил меня и полтораста дружинников в помощь тебе дал. А больше послать не мог – за Киев страшится. Вошла застава в город?

– Вошла… да без Славича и многих дружинников, – раздался за спиной Михайлы знакомый, хрипловатый голос. Обернулся Михайло – Ярый идет, тяжело дышит: сказалась долгая скачка, утомила старого воина. Ярый поклонился воеводе.

– Прими и нас, воевода Радко, под свою руку. Так Славич повелел сказать, меня с заставой отсылая… – Ярый не договорил, слова застряли за плотно сжатыми, бескровными губами.

А печенеги уже под стенами. Впереди всех на гнедом коне Михайло приметил статного всадника. Высокая меховая шапка украшена пучком длинных белых волос. Над круглым щитом видна черная, орущая, дыра рта. Но вдруг со стены ему в грудь ударила белохвостая стрела, даже щитом не успел прикрыться. Всадник выронил щит и, хватнув воздух, завалился назад. Норовистый конь взбрыкнул, сбрасывая мертвое тело, и поскакал один вдоль глубокого рва, мотая над травой пустыми стременами. Сайга торопливо тянул из колчана вторую стрелу, но печенеги, будто опомнясь, пошли вдоль белгородских стен, огибая крепость.

– Неужто на Киев уйдут? – спросил сам себя Михайло, провожая взглядом голову печенежского войска до левой башни. Но клубы пыли пересекли дорогу, что идет в сторону Киева, и двинулись вокруг крепости к Перунову оврагу.

– Обступить нас хотят, – проговорил с хрипотцой в горле бондарь Сайга.

– Сколь их нечистая сила нагнала на Русь, – сокрушался Михайло. Он опустил к ноге ненужную пока сулицу[34] – не приблизились находники, устрашились глубокого рва да высокого вала. И еще, наверно, густой ряд копий на стене смутил их. Встали на расстоянии, чуть поболе перелета стрелы, табунятся на месте.

Рядом с Михайлой оказался ратай Антип. Не один пришел. Вон их сколь перемешалось с дружинниками. Кто с чем в руках, иной и с простыми вилами-тройчатками. У Антипа – топор на длинной рукояти.

Михайло знал ратая, ковал ему прошлым летом железный наральник. Да и кто из ратаев при нужде не стучался в дом кузнеца? Янко, завидев ратая Антипа, покрылся легким румянцем, отвернулся лицом к степи, радуясь, что спаслась от печенегов семья Антипа. Михайло знал, что сыну приглянулась старшая дочь ратая, черноглазая и насмешливая Ждана. Видел тот ее на игрищах купальских в Белгороде – с той поры и начал Михайло вено готовить, Янку о том не говоря ни слова.

– Спас тебя бог, ратай Антип. Утек ты от печенегов.

– Бог спас, то так, кузнец Михайло, – отозвался негромко Антип. – Кабы не Славичева застава, быть бы нам в рабстве.

Михайло посторонился, уступая место Антипу у частокола, сказал:

– Великий подвиг совершили дружинники, собой крепость прикрыли. Видел, как закуп Могута жену Славича Любаву едва успел со стены снять? К мертвому живая хотела уйти. Не повредилась бы разумом с горя, о том боюсь. Сына малого сиротой вовсе оставит.

– Горя нам теперь на всех хватит.

– Да, друже Антип, – согласился Михайло, – чем-то кончится для нас набег печенежский? Туга[35] немалая ждет и горожан, и пришлых с поля. Есть-пить всем надо. Из Киева помочи не ждать нам скоро. А люду в крепости укрылось тьма, смотри, места свободного совсем мало на улицах.

С помоста им были видны узкие улицы с густыми подзаборными зарослями зеленой лебеды. Терем князя с блестящими на солнце слюдяными окнами стоял близ Ирпеньской стены, вокруг терема – крепкий дубовый частокол. «Крепость в крепости», – подумал Антип. Правее, к Киевским воротам, виден терем посадника Самсона со многими пристроями и клетями во дворе. С другого боку княжьи хоромы подпирались теремом волостелина Сигурда. Чуть поодаль стояли пятистенные срубовые избы торговых мужей – добрые избы, с крытыми навесами и со многими переходами. Вокруг торга шли избы ремесленного люда – кузнецов, тульников[36], бортников и прочих, – посаженного князем Владимиром на жительство да для защиты крепости многолюдством. У крепостных стен и в их постоянной тени, словно огромные муравейники, выпирали из-под земли покатые, поросшие бурьяном крыши землянок вольных ратаев, закупов, рядовичей да подневольных холопов, если холопу не находилось места в хозяйских просторных дворах. И по всем улицам – телеги и кони, скот, кричащие от страха жены и чада[37].

– Чем люди кормиться станут? – со вздохом проговорил Антип. – Ведь не на день-два пришли печенеги!

– О том и я думаю – чем? Торговые мужи за корм золотники, куны да резаны[38] спрашивать будут. Много ли их у ратаев – про то и мне ведомо.

– Твоя правда, Михайло. На бояр да на торговых мужей нам не опереться. У них свой прищур глаза на огонь, у нас свой. Голод скорее печенегов ударит в ворота. Не все, конечно, но есть и такие, среди знатных мужей, которые болотной кочке подобны. Думаешь опору найти, наступая на нее, а под ней бездна темная, погибель страшная…

Михайло, жалея ратая, предложил:

– Иди ко мне в кузницу, вдвоем мы на корм себе отработаем: воевода Радко заказ дал – оружие чинить, в сечах попорченное. И жить на моем подворье будешь.

Ратай Антип согласился с радостью: тревожился только что – ночь скоро наступит, где детям голову приклонить?

Снова смотрели, как ввечеру подходили к Белгороду отставшие отряды войска, как на холме, близ которого пали смелые дружинники со Славичем, поднялся белый шатер Тимаря, а вокруг разбили свои шатры многочисленные князья. Пала ночь, и принесла она белгородцам тревогу осады. Только один перелет стрелы разделял теперь русичей и передовые печенежские дозоры. Тьма окутала землю и небо. Лишь желтые огни сторожевых костров высвечивали неясные фигуры всадников. Да крупные звезды Большой Медведицы стояли, не мигая, над долго не засыпавшим городом.

До света не смыкали глаз сторожевые дружинники, меряя шагами помост на стене. И всю ночь налетавший со степи ветер нес горький дым вражеских костров.

Перунов овраг

А по тых мест молодому славы поют,

А по тых мест слава не минуется.

Былина «Кастрюк и царица Крымская»

Не открывая глаз, в полусне еще, Вольга зашевелил ноздрями и втянул в себя свежий утренний воздух, а вместе с ним запахи мокрой травы, душистого чебреца, прелых листьев и близкого берега реки.

«Мать Виста, поди, дверь открытой оставила, а со двора свежий воздух в горницу идет», – подумал Вольга, но потом сообразил, что во дворе у них чебрец не растет. «А может, старейшина Воик рано поутру принес с поля свежего чебреца да разложил на полавочках сушить в зиму от хвори?»

Рядом раздался яростный сорочий крик. Вольга вскочил, головой ткнулся в жесткие ветки бузины и присел. Какое-то время не мог понять, где он и что с ним? Почему спал не на широком ложе за очагом, а на траве? Почему над ним шумят листьями деревья вместо привычного с малых лет звона наковальни за стеной избы?

Вольга повернул голову влево: в утренней прохладе Боян и Бразд тесно жались друг к другу. И вспомнил все – печенеги! Это из-за них друзья не смогли вернуться в город! Поздно расслышали сквозь гомон леса удары сторожевого колокола, а когда выбежали к опушке и упали в траву, все поле перед Белгородом было уже под печенегами…

Вольга поднял с травы нож с широким лезвием, прислушался: вдруг рядом находники рыщут? Но все было тихо, даже сорока куда-то снялась с ближних веток. Осторожно вылез из-под куста, осмотрелся. Густой туман уже поднялся от реки вверх, открылась степь перед городом, вся в дыму бессчетных костров. И на этой стороне реки, на луговой, тоже стояли печенеги – обложили крепость со всех сторон.

Глядя из кустов, Вольга прикидывал, откуда легче незаметным дойти до вала. Перед Ирпеньскими воротами место открытое, сразу же приметят и схватят. Не лучше ли обойти луг дальним краем, лесом, который растет по западным холмам? А потом перейти реку и укрыться в Перуновом овраге? В том овраге заросли непролазные, от него до оврагов Трех Богов, которые сходятся воедино у рва возле Киевских ворот, не более версты, можно пройти по краю речного обрыва, дождавшись ненастной ночи… А из трехпалого оврага на вал взобраться – какой труд? Там каждый куст ведом, не один раз играли в междуовражье.

Был Вольга и на старом требище[39], у холма над дальним оврагом. Ему старший брат Янко рассказывал, что плакал старейшина Воик, да и не он один, когда дружинники, исполняя повеление князя Владимира, срубив, бросили Перуна в овраг. С той поры и прозывается тот овраг Перуновым. И по сей день еще тайно ходят на старое требище те, кто в душе не отрекся от старой веры. Но мало уже таких: суров к ним князь Владимир, держит во врагах своих.

– Вольга! Ты куда делся? – раздался за спиной испуганный шепот младшего Бразда.

– Здесь я, – так же тихо отозвался Вольга. – Идите ко мне, да стерегитесь, печенежские конники близко.

К Перунову оврагу шли сквозь густой лес, имея ирпеньский луг по правую руку. Продирались по зарослям мелколесья, перелезали через буреломы. Местами по склонам холмов заросли были столь густы, что надо было выходить из леса и ползти в траве, по самому краю луга, опасаясь внезапного наезда конных печенегов. Пополудни, изрядно устав и изодравшись, вышли к реке, спустились от Белгорода вниз по течению. Остановились в камышах, на отмели. Вольга осторожно выглянул – крут и высок противоположный берег! И пуст, врагов на нем не видно, а совсем рядом темнеет буйной зеленью Перунов овраг.

– Я пойду первым, дно разведаю, нет ли корневищ под водой, – сказал Вольга. – Как выйду на берег, тогда и вы следом ступайте.

Вольга торопливо скинул ноговицы и платно, смотал одежду в тугой ком, ступил в воду. Со дна пошли черные круги мутного ила, ноги увязли по щиколотку. Над головой камыш зашумел, качал длинными тупоносыми наконечниками, жесткими листьями цеплялся за коричневые от загара, голые плечи, словно не хотел пускать в холодную глубь воды: даже он, камыш, не отваживается входить туда, а жмется ближе к берегу!

Но Вольга пошел дале. Дно стало твердым, глинистым и круто ушло вниз. Вольга поплыл на спине, левой рукой дер жа одежду, чтобы не намочить. Он видел, как друзья шли сквозь камыш по его следам. С тревогой поглядывал через плечо влево, на кручу берега, за Перунов овраг. Но тихо там, над рекой: солнце слепит глаза и греет лицо, серебряными бликами играя по волнам.

Угадав близость берега, Вольга перевернулся со спины на грудь, потом нащупал песчаное дно. Вышел на берег, ближе к кустам, торопливо натянул ноговицы.

– Быстрее! – махнул рукой друзьям, а они уже на середине реки, между собой перекликаются.

Страшнее грома с ясного неба упало вдруг на воду конское ржание. Чужие крики раздались следом за ним, с обрыва покатились комья земли – их приняла, звучно плеснув, река.

– Печенеги! – Вольга не успел даже испугаться. Тело само вжалось в крутой берег. Обдирая спину, он сделал несколько шагов вправо, птицей юркнул в заросли Перунова оврага – только шелест кустов над мокрой головой. Махнул было в самую чащобу, да опомнился: ведь он не один! Ведь там, в реке, Боян и Бразд! Что сталось с ними?

Вернулся, пересилив страх, укрылся за ближними вывороченными корневищами деревьев и увидел все, как было.

Два старых коренастых печенега спустились к реке, а третий остался на коне, держа наготове лук со стрелой на тетиве. Но Бояну и Бразду бежать было некуда: они стояли в воде по грудь. Ни слова не произнесли они, когда печенеги, что-то весело выкрикивая, вошли к ним в воду и потащили к берегу. Перед Вольгой промелькнуло желто-зеленое лицо Бояна – не петь ему больше песен на ирпеньских берегах, а тем паче в хоромах князя Владимира! Боян шел обреченно, богу вверив свою судьбу. Бразд извивался, босыми ногами бил своего мучителя. И вдруг резкий крик заставил Вольгу вздрогнуть.

– Отче-е Слави-ич! Спаси-и! – кричал Бразд, призывая сильного отца на помощь.

Печенег зло ударил малого плетью по голой спине.

Бразд захлебнулся собственным криком, упал на камни. Находник тут же подхватил его, перекинул через плечо и, скользя ногами по камням, покес наверх, к коню.

Оцепенение спало с Вольги, как спадает с глаз утренний сон от первой же пригоршни родниковой воды. Он заплакал, уткнув лицо в исцарапанные колени. В полон попали младшие товарищи, и виновен в этом он! Почему не дождался сумерек, почему не прикрылся густым туманом – повел через реку днем? Что ждет их, таких маленьких, у жестоких чужеземцев?

Вольга в ярости на самого себя полез вверх, цепляясь за камни, за вымытые дождями коренья. Вот и край обрыва, весь в зарослях багульника и высокой, начавшей уже цвести полыни, среди которой там и тут зеленеют кусты шиповника со светло-розовыми ягодами. Выглянул из-за куста, слегка прижал к земле траву рукой: печенеги остановились у ближней к оврагу кибитки. Вокруг собралась толпа любопытных. Отроков вертели и дергали, о чем-то пытали, грозили плетьми. А низкорослый и широченный в плечах печенег, который тащил Бразда из воды, указывал плетью в сторону реки. Наверно, объяснял, как и где дело было. Печенеги погалдели, скоро разошлись: невелика радость – глазеть на чужую добычу!

Бояна и Бразда связали одной веревкой и пинками загнали под кибитку на высоких деревянных колесах. Квадратный печенег долго стоял рядом, довольно потирая руки. Потом еще раз заглянул под кибитку на нежданно приобретенный полон и ушел вглубь стана.

Вольга облизнул пересохшие губы и, пятясь с обрыва, спустился в прохладную глубину оврага. В густой поросли высокого разнотравья отыскал маленький ручеек. Пил, пока от студеной воды не заломило зубы, потом поднялся с земли, осмотрелся. Свежая вода взбодрила, прибавила сил и на время отвлекла от желания поесть: взятые из дома куски хлеба съели вчера вечером с собранными ягодами.

«Вечер близится, надо сладить жилье к ночи. Не спать же зайцем пугливым под кустом! Как знать, когда выйдет случай помочь друзьям. А одному мне, без Бояна и Бразда, ход в Белгород заказан!» – рассуждал Вольга, пробираясь вверх по ручейку: там заросли кустов под кронами деревьев гораздо гуще. Неожиданно открылась маленькая полянка, в четыре-пять шагов, густо заросшая осокой, а в самом центре зеркальце воды поблескивает, величиной не более щита отца Михайлы. Щит этот висит у них на правой стороне от двери в горницу.

– Славное место, – не удержался от восклицания Вольга. – Близ родника и сооружу себе жилье. Вот здесь, чуть повыше, на склоне, безопасно под корневищем и не так сыро от воды будет.

Под раскидистым кустом волчьей ягоды Вольга расчистил место и застелил травой потолще, а потом долго плел ограду из гибкой лозы между веток куста: не подкралась бы ночью какая-нито хищная тварь. В овраге потемнело быстро. Вольга еще раз поднялся наверх. Вокруг Белгорода горели сторожевые костры, их пламя наискось плескалось в порывах южного ветра. Вольга посмотрел вверх – не ждать ли нынче желанного дождя? Луна на небе соперничала в яркости со звездами. И ни единого облачка, лишь у самого северного горизонта серо-темной полосой, будто цепь холмов, бугрились далекие тучи.

– Светло как! Не подойти будет к кибитке, дозорные увидят. Надо ждать беззвездного неба, – твердо решил Вольга и вернулся в свое жилище. Уже на ощупь запутывал за собой лаз под куст, потом проверил, не нарушил ли кто плетеной изгороди вокруг ложа. Успокоился – все цело. Спиной прижался к застланным травой корневищам, согревая траву и сколько мог – себя, а нож прижал к груди: с оружием и во тьме не так страшно. В глубине оврага, ближе к реке, торопливо, будто запыхавшись, проухал филин. Ему в ответ боязливо застрекотала сорока, но тут же умолкла, опасаясь глазастого соседа. Потом зашумел, в листве запутавшись, запоздалый ветерок. И все стихло надолго, только чуть слышно позванивала вода родника, стекая струйкой с какой-то неровности. Вольга поежился, вдавливаясь в травяное ложе.

– Рядно бы теперь подостлать – славно было бы, – беззвучно, одними губами, проговорил Вольга. – А дома, поди, отец Михайла теперь на лавке сидит, печалится. Или посечь плетью грозит, чтоб в другой раз не уходил так далеко от города… Старейшина Воик меньшому братцу Вавиле в ночь сказы сказывает о русалках, чудных девах. Живут они по берегам Ирпень-реки. У русалок вместо ног – лапы гусиные. Зимой они в земляных норах прячутся от стужи, а по весне из нор выходят и в воде резвятся. В середине лета, как раз об эту пору, русалки начинают из воды выходить и на деревьях ночевать, да песни зазывные петь. Иной добрый молодец, сказывал старейшина, заслушается и набредет на них. Они его очаруют, закружат, в прятки играть принудят, а потом защекочут до смерти и уволокут с собой в воду… Не их ли это пение еле слышно? – Вольга затаился всем телом.

Долго прислушивался Вольга к ночным звукам: не идет ли кто, не крадется ли зверь какой? Но скоро усталость и пережитый днем страх взяли свое, тело размякло, согрелось в траве. Веки сомкнулись, но в уши еще долго шептал о чем-то сонный лес. Отцовский нож выкатился из раскрытой ладони и упал на смятую траву…

И пошли дни, похожие, как звезды на небе, только и разницы, что одна чуть ярче другой. Для Вольги же дни были ярче, если удавалось добыть какой-либо корм. Два раза пытался Вольга проникнуть к печенежской кибитке, под которой ночевали его друзья, но луна в эти ночи светила на все небо, и сторожевые воины у костров не дремали – опасались, должно, вылазки русичей из крепости.

На четвертый день Вольге удалось раздобыть толику дикого меда из старого дупла, разогнав пчел дымом от зажженного пучка травы, и теперь страшная жажда мучила его неотступно. Проснувшись поутру, Вольга разгрыз несколько прошлогодних орехов: белка на зиму приготовила в старом дупле осокоря, да обошлась, не потратила. А может, попала в петлю охотника или стрелой ее взяли. Однако орехи только усилили жажду, пришлось спешно выбраться из жилища к роднику. Но воды испить Вольга не успел – на краю Перунова оврага со стороны печенежского стана послышались чужие голоса, и кто-то начал спускаться по откосу.

– Опять находники! – чуть не вскрикнул Вольга и ужом шмыгнул в кусты. Потом вполз в свое укрытие, затаился там и сквозь узкую щель между прутьями стал смотреть в сторону поляны. – Неужто заметили меня и решили изловить? – торопливо рассуждал он, чувствуя, как от подступающей тревоги перехватывает дыхание. – Если приблизится кто – уда рю но жом прямо из куста! А потом буду уходить вниз, к реке. В дебрях им меня так легко не взять, не степь это.

Но спустился всего лишь один печенег, молодой и плохо одетый. Вместо меча у него при поясе висел большой нож с деревянной рукоятью. Вольга понял, что это слуга. Хозяин остался наверху: его конь бьет копытами о сухую землю. Молодой печенег продрался к роднику сверху по оврагу, где Вольга еще не был ни разу, и увидел примятую у родника траву. И свежие следы увидел на песочке, тут же вскинул голову и что-то прокричал вверх. Но с кручи ответили резко, и печенег снова посмотрел на родник, затем глазами стал ощупывать заросли. И показалось Вольге, что взгляд находника на какой-то миг встретился с его взглядом. Вольга даже веки смежил до боли.

– О-а-ай! – раздался вдруг совсем рядом истошный крик. Вольга открыл глаза и увидел, как печенег замер неподалеку над чем-то, потом отпустил ветки куста и быстрее степного скакуна кинулся прочь от родника, не разбирая дороги. Потом застучали копыта над Перуновым оврагом, и все стихло. Вольга сидел долго, затаясь, ждал – вот-вот печенеги вернутся в большем числе и обшарят овраг. Но степняки не шли, и Вольга постепенно успокоился, вылез из своего укрытия, осторожно пошел в кусты.

– Чего это так испугался печенег? – тихо сказал он сам себе, прошел чуть в сторону от родника, шагнул к кустам, раздвинул их, и… крик ужаса вырвался у него, а ноги стали каменными, и не было сил оторвать их от земли.

Прямо перед ним на крутом склоне полулежал огромный человек – чудище! Немигающие глаза-чаши придавили Вольгу тяжелым взглядом. Над плоским лицом, изувеченным глубокими морщинами и шрамами от ударов топора, остро торчал грубый широкий нос. Но страшнее всего был оскал бездонного рта. Еще миг, казалось Вольге, и из этого огромного рта вырвется звериный рык, взметнутся из травы огромные длиннопалые ручища, охватят его, сомнут и втиснут головой вниз в голодную и темную утробу!

И в тот момент, когда Вольга собрал остатки сил и готов был уже отпрянуть назад, по этому страшному лицу пробежала гиб кая зеленая ящерица. У чудища не дрогнула ни одна морщина.

– Ух ты-ы, – выдохнул наконец-то Вольга. Горячая кровь волной прошла по телу. – Да ведь это же дедушкин бог – Перун! Вот кто напугал печенега! – и Вольга тихо рассмеялся, вспомнив, что и сам был близок к тому, чтобы метнуться из Перунова оврага прочь, куда глаза глядят. Он отпустил ветку и смахнул со лба холодные капли пота.

– Расскажу старейшине Воику, как напугал и спас меня его старинный бог Перун. – Вольга осмелел, пролез в кусты и встал над идолом. Могучее когда-то дерево почернело, а вода и жуки во многих местах источили его за минувшие годы. Нет больше мудрых волхвов[40], мазавших лик Перуна жиром и кровью жертв. Отвергнутый теми, кого не так давно еще вдохновлял на ратные подвиги, Перун теперь гнил в сыром полумраке, а пройдет время, и люди совсем забудут его, только и останется одно название оврага…

Вольга вернулся к роднику утолить невыносимую уже жажду. После воды в желудке на время пропала голодная резь. Он вытянул усталые ноги и расслабился. И тут над головой нежданно грохнуло! Вольга вскочил, прислушался. Не почудилось ли? По правде ли гроза собирается? Последние дни так нещадно палило над степью солнце! Но нет, не обманул его гром! Вот упали на листья первые редкие капли – словно дозорные близкого дождевого войска, которых выслали впереди себя тучи сообщить людям о своем скором приходе!

Вольга вскинул голову к небу, а полнеба там, за ирпеньским лугом, уже за тучей не видно. Темень какая! Обрадовался несказанно: ко времени гроза! В дождь ни один печенежский костер гореть не будет, и дозорные укроются в кибитках! Вольга полез на кручу. Успеть бы приметить, куда находники денут его друзей? Не взяли бы в кибитки. Но зачем им чужаки в кибитках? Не жалели их прежде, плетьми секли, коней чистить заставляли по всем дням!

У края оврага Вольга присел под кустом шиповника, огляделся. Небо над Белгородом тоже потемнело, но туда, дальше над Днепром, оно все еще голубое и теплое. Вольга тихо засмеялся:

– Ага! Засуетились, находники! Не любо вам мокнуть!

Печенеги ловили коней, привязывали их к кибиткам, путали им ноги, чтобы не ушли далеко, напуганные громом и сверканием молнии. Вольга видел, как подошел низкорослый печенег к полоненным отрокам, как проверил веревку, надежно ли завязано, а потом вдруг замахнулся на них плетью. Отроки, связанные по ногам и рукам, спасаясь от побоев, закатились под кибитку и там замерли, прижавшись друг к другу.

А по заирпеньскому лугу уже быстро шла косая и плотная стена дождя. Гнулась к земле трава. Печенежские кони приседали под громовыми раскатами и ударами упру гой водяной струи, а затем их и вовсе не стало видно. Ливень хлестнул по камышам на том берегу, взбаламутил, выхлестал речную поверхность, а потом лихо взбежал на правобережный откос и в дебрях Перунова оврага зашумел листвой.

Вольга стиснул веки, ладонями укрыл голову, а тело напряг лось в ожидании холодного и мокрого удара в спину. И ли вень окатил его тысячью крупных и теплых капель.

Вражий стан утонул во мраке неистового дождя. Вольга вскочил и бросился вперед, через поляну с редкими кустами багульника. Он не думал, что и сам может попасть в полон, что и его могут изловить и связать накрепко. Он спешил вызволить друзей. У тонкой березки Вольга упал на мокрую траву – до кибитки было рукой подать! Пополз, а в душе хлестали волны счастливого ожидания – удастся ли? А вдруг и сам разделит с ними нелегкую участь рабов, проданных за море на рынках Корсуни или далекого Царьграда?

В темноте – да и глаза заливало дождем! – едва не ударился головой о большое деревянное колесо, потом нащупал веревку и легонько потянул ее на себя.

– Вольга-а, – прошептал Боян, не веря увиденному, а глаза – во все лицо, и губы растянулись от удивления и радости.

– Тс-с-с! – чуть слышно предупредил Вольга и сделал предостерегающий жест рукой: над ними в кибитке бубнили и возились печенеги. Вдруг чья-то нога в грубом кожаном сапоге свесилась через край – у Вольги сердце едва не оборвалось – попала под струю дождя и так же неожиданно метнулась вверх и исчезла, а в кибитке послышался смех и хлопки ладонью о что-то мягкое.

Вольга ножом разрезал веревки на друзьях, осторожно попятился из-под кибитки и поманил отроков. Жирная земля раскисла, жадно впитывала влагу. Неслышно проползли по неглубокой канаве в сторону ирпеньской кручи, потом по склону берега, скользя на мокрой траве, ползли к оврагам Трех Богов. Сквозь шум ливня совсем рядом, над берегом, слышен был приглушенный говор дозорных печенегов и фырканье мокрых коней.

И вдруг – резкий уклон вниз. Первый из трех оврагов!

– Вот и табунов печенежских не слышно. Утекли! – прошептал Вольга и мокрыми, выпачканными землей руками обнял Бояна и Бразда за трясущиеся плечи, потом начал поочередно подталкивать отроков вверх.

Дождь хлестал нещадно, ноги скользили по размокшей земле, и приходилось ползти, цепляясь за любой выступ, за старые корневища, за ненадежные кустики полыни. Вольга тянул Бразда, а себе помогал ножом, вгоняя его по рукоять в склон оврага. Боян карабкался рядом сам, закусив от натуги побелевшие губы. Но вот и ров остался позади, влезли на вал, а затем коснулись руками мокрых бревен стены. Не верилось, что дома, что это Белгород!

– Теперь влево, к воротам, – торопил Вольга товарищей, чувствуя, как силы оставляют его. – Стража стук наш услышит и впустит в крепость. Ноги еле держат от голода…

Вдруг Бразд поскользнулся, вскрикнул и, чтобы не упасть, ухватился за платно Вольги. Сверху раздался крик:

– Кто там? Эй, берегись – печенеги под стенами! Камнями их!

Над частоколом взметнулись копья, чей-то меч ударился о щит: дружинники поспешно занимали свои места, чтобы встретить находников, исполчившись для сечи.

– Это мы, русичи! – что было сил закричал Вольга, опасаясь, как бы сулицу не метнули сверху, а то и камнем прибьют до смерти! Дождь продолжал лить так, что глаза приходилось прикрывать ладонью. – Это я, Вольга, сын кузнеца Михайлы! Впустите нас! Иззябли от мокроты!

Чья-то голова свесилась над частоколом, но из-за ливня не разобрать было – чья. Засуетились на стене: не обман ли? Не затаились бы печенеги во рву, малых пустив вперед!

Сверху со струями дождя упал голос Янка:

– Вольга, ты ли это? Крикни громче!

– Я это, братец, я! Спусти нам лестницу, мочи нет под дождем стоять, да и есть страх как хочется!

Янко узнал брата, тут же лестница опустилась со стены на вал, а на помосте их по одному принимали сильные руки воеводы Радка.

Вольга поднялся последним, встал босыми ногами на мокрые доски помоста и припал лицом к холодной кольчуге Янка. Тело тряслось от озноба, а потом Вольга вдруг медленно повалился на мокрые бревна: усталость и пережитое минувших дней выходили из него мелкой дрожью с остатками последних сил.

Янко торопливо подхватил брата на руки, но Вольга уже не чуял этого: в голове стоял легкий и будто далекий звон колокола.

Коварство врага

А злое несчастьице, братцы, состоялося,

Безвременье велико повстречалося.

Былина «Васька-пьяница и Кудреванко-царь»

Ласковое солнце шагнуло в город через частокол со стороны Киевских ворот. Понежилось малость на мокрых деревянных крышах высоких теремов, скользнуло вниз и продвинулось к затененным стеною землянкам. Здесь надолго прилегло на крышах холопских жилищ, дожидаясь, когда проскрипит покосившаяся от времени дверь и можно будет по смотреть, а чем же питаются поутру убогие, сытно ли им?

Прозрачная дымка встала над просыхающим Белгородом. Притих в последние дни город, почти не осталось скота на его тесных улицах, не слышно уже детского смеха, зато голодные псы все чаще схватываются у стен из-за обглоданных до белизны костей. Заметно поубавилось и коней на подворье княжьего терема: корма коням взять было негде, вот и резали поводных коней, сберегая запас в клетях для других времен.

Вольга уловил запахи мокрой полыни, дыма от углей из кузницы за домом, с трудом привстал с ложа, сел. Голова кружилась, слабость была непомерной, а тело какое-то далекое, не свое вроде. Рядом, широко раскрыв рот, стоял полуголый – без ноговиц – Вавила, палец в рот засунул и на него смотрел с любопытством, не решаясь о чем-то спросить. Вольга улыбнулся малому братику. Повел лопатками, сгоняя остатки сна. Утро вошло в горницу уже давно. За стеной слышен звон из кузницы: дзинь-дзинь-бум! – так перекликался большой молот и маленький молоток, ударяясь поочередно о крепкую наковальню.

В избу вошла мать Виста с пустой корчагой в руках – пить носила мужу в кузницу.

– Мати, – простонал Вольга и руками схватился за пустое чрево. – Поесть бы чего сытного. Окромя слюны густой давно уже ничего ке ем.

– Испей поначалу мясного отвара, сыне. Так повелел старейшина Воик. А есть будем только ближе к полудню, – сказала она. – Печенеги выбрали для находа голодное время: старый хлеб почти весь съели, а новый на поле еще стоит. Да и соберем ли его? Не пожгут ли печенеги?

Вольга трясущимися руками поднес миску с мясным отваром, выпил с жадностью, отдышался.

– Пойду я, мати, погреюсь на солнце.

Вольга порадовался свежему утреннему небу – будто и не было минувшим днем лютого ливня! Удивился, увидев чью-то телегу во дворе. Над телегой сооружен навес, покрытый серым пологом. Вчера в дождь и не разглядел этого. Край полога откинулся, выглянули две всклокоченные девичьи головы, и белые зубы сверкнули на загорелых лицах: так иней сверкает, когда на него падает чистый луч утреннего солнца. Перед Вольгой появились две стройные девушки в длинных платнах из белого домотканого полотна. Старшая была обута в мягкие сапоги, а меньшая, босая, стояла чуть позади и смущалась. Вольга переступил босыми, мокрыми от росы ногами – зябко вдруг стало, подумал, не вернуться ли в дом да обуть постолы[41], которые совсем недавно сплел ему старейшина Воик.

– Ты – Вольга? – спросила или уверенно назвала его та, что постарше. Вольга не разобрал по тону, занятый своими мыслями. – Меня зовут Ждана, а это моя сестра Арина. Мы у вас живем с начала осады.

Ждана улыбнулась. У Вольги вдруг уши стали горячими, но тут во двор с улицы вошла незнакомая женщина. Вольга сразу догадался, что это их мать – так схожи.

– Вот и хорошо, что ты встал, – сказала женщина так просто, будто всю жизнь знала его. – А то Василько и Милята, сыновья мои, все утро порывались к тебе, да отец Антип не пускал их, чтобы не будили тебя. Они сейчас коня пасут где-то возле вала.

«Это славно, что и ребята у них есть, веселее будет», – обрадовался Вольга. Потом он сидел рядом со старейшиной Воиком на теплой колоде у стены и торопливо, перескакивая с одного на второе, рассказывал ему, как и что с ним было в Перуновом овраге. И про печенега напуганного сказал.

Старейшина Воик поднял лицо к небу и к теплым лучам:

– Это я просил великого Перуна хранить тебя и помогать тебе! Он был рядом с тобой и отвел беду.

А затем они долго сидели, думали каждый о своем: Вольга о том, что будет с ним через годы, когда вырастет и станет княжьим дружинником, а старейшина о том, что уже было когда-то.

Вошли во двор Боян и Бразд. Вольга к Бразду кинулся и увидел темные тени под глазами. «Наверно, плакал всю ночь по отцу Славичу», – догадался он, спросил ласково:

– Как матушка твоя Любава, здорова ли?

– По горнице все ходит, – ответил Бразд охрипшим голосом и не сдержал тяжелого вздоха: – Ох и рада была, когда дружинники привели меня домой! А теперь от себя отпускать не хочет, страшится: один я с нею остался.

Старейшина Вояк подал голос от стены:

– Дерево сильно корнями, а род человеческий – детьми. Потому и тревожится Любава. Все согласно промолчали.

– Вольга, смотри, на стене суета какая-то, – прервал вдруг недолгое молчание старейшина. – Сведайте, что там, потом мне скажете.

На южной стене, близ правой башни, Вольга отыскал старшего брата. Рядом с ним были и его друзья: коротконогий и сильный, с румянцем во всю щеку Згар и Борич – тонкий, с неулыбчивым, строгим лицом. Дружинники смотрели через частокол в степь.

– Что тут, Янко? – спросил Вольга, тяжело отдыхиваясь после крутого подъема на стену по лестнице. – Меня старейшина послал узнать для пересказа.

– Печенежский посланник стоит у стен, а рядом с ним переводчик. Посадника кличут, сказать что-то хотят.

Вольга выглянул за частокол – первый раз он смотрел на печенегов сверху – и подивился: какое несметное войско у кагана! До края поля на юг, казалось, все уставлено печенежскими кибитками, вытоптано конями, задымлено тысячью костров! И какой же силой надобно подступиться князю Владимиру, чтобы освободить Белгород из осады!

Опустил взгляд под стену – на печенежском посланнике красивый, алого цвета халат, исшит серебром – так и сверкает на солнце.

За спиной послышались голоса.

– Посадчик Самсон идет. Пропустите посадника.

Друзья прижались спинами к дубовой стене, прохладной и влажной с минувшей ночи, пропустили тучного посадника Самсона. А он шел важно, руки заткнув за широкий пояс, надежно поддерживавший дородное чрево. Длинный меч по стукивал о левое бедро при каждом тяжелом шаге. Посадник шевелил толстыми губами, глаза из-под век буравили каждого, кто стоял, потеснившись на помосте.

– Дюж наш посадник, – послышался приглушенный голос Борича. – Отчего бы ему и не выйти супротив печенежского кагана на поединок? Сколько холопов потом бы восхваляли Тимаря за избавление от купы!

Янко и Згар тихо рассмеялись. Следом за посадником на помост поднялся воевода Радко, встал рядом, в степь внимательно поглядел, стараясь по поведению печенегов догадаться, что же надумали вороги.

– Кто говорить со мной хочет? – спросил посадник Самсон, вскинул на частокол руки, на пальцах – каменья в золотой оправе. Ежко, торговый муж, повторил слова посадника на печенежском говоре.

Печенег на белом коне кричал в ответ долго, то утихая голосом, то поднимая его с угрозами, так что Ежко едва успевал повторять его слова:

– Говорит с тобой, посадник, знатный князь Анбал из рода славного Кури – что по-нашему значит «Вол», – добавил от себя Ежко. – Великий каган Тимарь с немалым войском пришел на Русь отомстить князю Владимиру за старые обиды. Но великий каган не станет проливать кровь русичей, если посадник соберет все золото и серебро да каменья драгоценные, какие имеются в городе, и отдаст это великому кагану. А чтобы не было утайки и обмана, дань с каждого двора соберут верные люди кагана. Тогда каган Тимарь даст мир русичам и уйдет в степь. Если же день пройдет, а великий каган не получит выкупа, его войско возьмет Белгород на щит и пепел развеет на месте вашей крепости!

Ежко умолк, потому что кончил кричать князь Анбал. Переглянулись воевода Радко с Ярым, почесали бороды в недолгом раздумии и разом улыбнулись: коль заговорил каган о выкупе, знать, что-то тревожит его, не надеется взять город приступом или измором. Легкой кровью думает поиметь из Руси доходного данника!

А посадник Самсон тем временем ответил печенегу, и Ежко перевел на язык степняков:

– Пока каган и его войско будет стоять под Белгородом, подойдет с дружиной князь Владимир и укажет Тимарю путь из земли Русской!

Печенег в ответ обидно рассмеялся:

– Великий каган знает, что князь русичей с дружиной ушел к Студеному морю воев собирать. Вернется не скоро, когда Белгороду уже не быть городом! А жителям не быть живыми!

Посадник Самсон повернулся к воеводе, на лице растерянность, и голос дрогнул, когда он произнес:

– Как мог Тимарь узнать об уходе князя из Киева? Не с того ль так смело и скоро подошел под наши стены? Что отвечать будем, воевода Радко?

Воевода Радко расправил плечи, поджал крепкие губы, молча оглянулся на город, словно оттуда знак ему кто-то должен был подать.

– Отвечай им, посадник Самсон, что таково, я уверен, и мнение всего городского люда: Русь не была и не будет в данниках у печенегов! Возьмут нас силой – тогда возьмут и наше злато-серебро. Получит с нас выкуп Тимарь – зачем тогда ему здесь стоять? На другие города кинется. Нам надо их под собой удержать, чтобы Русь на великую сечу смогла исполчиться!

– Ну, стало, так тому и быть, – посадник перекрестился и ответил печенегу как мог громче: – Злата и серебра немало в Белгороде! Но велико и войско печенежское, на всех не хватит. Пусть каган шлет на стены своих храбрых воинов. Кто первым поднимется, того и одарит наш ласковый воевода!

Печенежский князь Анбал вздыбил коня и повернул прочь, его провожал дружный смех белгородцев. И вдруг, глуша этот смех и ширясь, со степи к Белгороду покатился гул криков тысяч взъяренных людей. Вольга выглянул за частокол – печенежское войско волновалось, всадники садились на коней, пешие метались с места на место, будто все что-то искали и никак не могли найти.

– Что с ними деется? – удивился Вольга. – Будто смолой горячей на них кто из ковша плеснул!

– Ждали даров немалых, а дождались зова на сечу, – пояснил Янко, а Вольга с беспокойством подумал: «Ну как и в самом деле кинутся вороги на Белгород! А у нас даже сулиц легких нет в руках!»

Вольга осмотрелся, глазами поискал себе какое-нито оружие, но кроме куч камней под стенами, у ног ничего не было.

– Изготовьтесь! – крикнул воевода Радко ближним дружинникам, а те передали слова воеводы дальше, и Белгород ощетинился многими сотнями копий. Снизу по тесным улочкам бежали горожане кто с чем.

Сверкали на солнце тысячи кривых печенежских мечей над головами, острыми колючками вздыбилось копьями печенежское войско, криком исходило, готовое в один миг покрыть собой малое пространство от стана до крепостного рва.

Но выехал к крепости только один, на вороном коне, и сам как степной буйвол – широкий в плечах, большеголовый, длинным копьем играл, как ребенок невесомым гусиным пером. Печенег остановился против места, где стояли воевода Радко и посадник, и что-то кричал, то и дело вскидывая копье над головой в широченной меховой шапке.

– Чего вещает? – спросил воевода Радко. Ежко скривил худое и длинное лицо, подергал тонкими пальцами рыжую бороду. Когда отвечал, глаза, прищуренные, повлажнели, словно боль нестерпимая подступила к сердцу торгового мужа:

– Бранит нас скверными словами. Русичей называет трусливыми и жирными баранами. На бой в поле зовет. – Ежко продолжал говорить размеренным голосом, будто и не речь ворога пересказывал, а укачивал в колыбели малого ребенка, и только красные пятна на щеках выдавали ярость, которая кипела в его душе. – Зовет он себя непобедимым богатырем по имени Куркач да похваляется при этом, будто нашего Славича, брата моего, жизни лишил! Его, дескать, копьем сбит на землю и его конем стоптан!

– Что-о? – закричал Янко так громко, что Вольга в испуге отпрянул от брата. – Так это он Славича жизни лишил? Пусти меня в поле, воевода Радко! Дай сойтись с ворогом! Хочу за Славича кровь печенежскую пролить!

Но воевода Радко посмотрел на Янка грустными глазами – о Славиче ворог напомнил похваляясь – и не разрешил:

– Нет, Янко. В поединке с таким сильным богатырем нужна сила крепкого мужа и опыт зрелого ратоборца. Рано тебе, Янко.

Янко огорчился отказом воеводы, он даже пальцы закусил от досады, а потом в степь глянул, примеряясь: не взять ли печенега стрелой? Но опасается находник, близко к стене не подступает.

Подошел киевлянин Вешняк и голову преклонил перед воеводой в просьбе:

– Дозволь мне выйти на поединок, воевода Радко. Надо проучить печенега. Негоже позволять поганым дурными словами чернить доброе имя русских дружинников.

– Иди, Вешняк, – и воевода Радко перекрестил Вешняка, будто он был епископ Никита, ныне сидящий в Киеве из-за осады. – Помни: у тебя за спиной будут открытые ворота – не кинулись бы туда коварные степняки. С богом, Вешняк, за землю Русскую, за честь ее!

Вешняк выехал из ворот, обогнул угол крепости по ирпеньскому пологому склону, направляясь к правой башне, чтобы потом выехать перед крепостью на ровное место.

Едва Вешняк появился перед южной стеной, как Куркач что-то выкрикнул, склонил копье к шее коня и ринулся с места. Вешняк же спокойно взял круглый щит из-за спины, копье с широким наконечником изготовил и только тогда тронул коня в тяжелый бег.

Полегла трава под жесткими копытами. Сошлись ратоборцы, и услышал Белгород, как глухо стукнулись копья о крепкие щиты, но тут же разминулись конники, разъехались, развернулись и вновь пустили коней навстречу друг другу. И снова опытные ратоборцы приняли острые копья в центр щита – так, чтобы чужое копье не поранило всадника или коня. Черная земля летела из-под копыт, когда сходились они в третий раз.

– Бей же его! – не выдержал Вольга и кулаками до боли ударил по бревну частокола.

– Круши поганого! – неслось со стен Белгорода.

Между всадниками оставалось не более пятидесяти шагов, когда случилось невероятное для поединков: конь под Вешняком вдруг заржал и поднялся на дыбы, а Вольга – да и весь Белгород! – увидел длинную стрелу, торчавшую в шее коня. Кто-то из печенегов умышленно нарушил неписаный закон единоборства и сразил коня под русским всадником.

– О-ох! – тяжко и разом выдохнула крепость, а Вольга в ужасе схватился за голову.

– Убит! – прокатился чей-то крик отчаяния, и все увидели, как упал Вешняк в мокрую траву на ничейном поле.

– Жив! Жив! – кричали разом, забывшись, воевода Радко и Янко.

Вешняк был уже на ногах: он сам оставил седло, опасаясь, что конь, падая, придавит и его к земле. И тем спас себе жизнь – Куркач изготовился было ударить его копьем, но скользнуло вражье копье над пустым седлом падающего коня. И тут показал Вешняк силу! С невероятной быстротой обернулся он вслед проскакавшему мимо печенегу и метнул в спину тяжелое копье. Куркач взмахнул руками и рухнул на землю сразу: копье потянуло вниз. В тот же миг Вешняк был возле остановившегося коня и вскочил в седло, усмиряя чужого жеребца натянутым поводом.

– Берегись, Вешняк! – закричал воевода Радко, но вряд ли его услышал ратоборец. Весенним Днепром на порогах вскипело печенежское войско. Сотни конных устремились вдоль пологого берега Ирпень-реки, снизу вверх, к распахнутым воротам: земля загудела под ударами копыт.

– Поднять мост! Закрыть ворота! – по лицу воеводы Радка прошла судорога, и он метнулся на западную стену, но дружинники успели передать его повеление стражникам. Мост над рвом поднялся, когда до передних печенегов оставалось едва ли полста шагов. Сверху ударили стрелами русские лучники и вынудили степняков спешно отхлынуть назад: не удалась Тимарю задуманная хитрость – изгоном войти в крепость.

Но в поле остался Вешняк, и ярость врагов выплеснулась на него. До трех десятков всадников ринулись к нему, копья выставив. Нет, не показал спины находникам русич! Копьем встретил и свалил ближнего, но тут же упал вороной конь, недолго послужил новому хозяину. Пеший Вешняк принял удары на себя один. Его широкий меч, как лозу гибкую, срезал неосторожного всадника, едва он приблизился к Вешняку, – а кому не хочется отличиться на виду всего войска!

Но вот пронеслись мимо печенежские наездники. Вешняк щитом прикрылся и неторопливо стал отходить к крепости, под защиту русских лучников. Недалеко уже осталось…

– Что делают, а? Что делают? – в ярости кричал Янко, хватаясь за рукоять меча, будто мог чем-то помочь отважному ратоборцу. – На одного – кучей!

У Вольги вдруг ослабели ноги – едва удержался за частокол: печенеги разом натянули луки, и десятки стрел ударили по Вешняку. Несколько стрел впились в щит – били почти в упор! Вешняк качнулся, пытался устоять, но не смог, упал сначала на колени, потом опрокинулся на спину, открытой грудью под тяжелые копья. Янко вскрикнул и руками закрыл лицо, а Вольга плачущего Бразда оторвал от частокола, чтобы не видел младший товарищ, как дернулось под чужими копьями тело Вешняка. Не мог смотреть на это и Боян – спрыгнул с камня, который подложил себе под ноги, и опустился на холодный деревянный помост, уткнув лицо в колени. Крепкой бранью разразился Ярый и обнаженным мечом застучал о дубовый частокол:

– Дорого вы заплатите за Вешняка, за коварство свое! Попомните день этот!

– Ты прав, Ярый, – сквозь звон в ушах донесся до Вольги голос воеводы. – Такое коварство на Руси не забывается! Нынче же ночью накажем печенегов. Пусть знает Тимарь, что в Белгороде нас достаточно, чтобы проучить находников!

Чьи-то сильные руки взяли Вольгу за плечи и подняли с помоста. Он открыл глаза – перед ним отец Михайло: лицо как из серого камня выточено, только глаза блестят, будто к ним сквозь плотные веки пробивается трудная мужская слеза. И Вольга не сдержался – ткнулся лицом в кольчугу отца и горько заплакал, сотрясаясь всем телом.

– Не плачь, Вольга, – утешал его отец Михайло. – Много смертей еще придется увидеть, пока будут стоять вороги под нашими стенами. Крепи свое сердце. Так надо.

Сеча во тьме

Они билися, рубились день до вечера,

А со вечера рубились до полуночи,

Со полуночи рубились до белóй зари.

Былина «Бой Алеши со Змеем»

Воевода Радко призвал белгородцев на сечу, и они откликнулись дружным согласием, как откликаются послушные сыновья на тревожный зов любимого родителя, если они с ним заедино душой и телом.

– Теперь сил набирайтесь, а ночью ударим на печенегов, – сказал воевода Радко.

Михайло, возвращаясь с торга, куда собирали их на недолгое вече[42] воевода и посадник, думал вслух:

– Сил набираться – так надо бы поесть досыта. А на столешнице у нас ныне не много брашны уготовлено.

– Не пора ли и нам… – заговорил было Антип, едва поспевая за широко шагавшим Михайлой. Кузнец, будто ударившись о дерево, резко остановился. Понял, что ратай говорит о своем коне. Не ответил. Так молча и вошли на свое подворье.

– Отче, позри, сколь мы ныне травы нарвали! То-то Воронку сытно будет!

Василько, сияя голубыми глазами, поспешил навстречу Антипу и Михайло. Вольга, Милята, обе дочери ратая и малый Вавила толклись у телеги, в которой заметно бугрилась высыпанная из торбы слегка примятая трава.

– Где брали? – Антип сурово сдвинул брови: в крепости такой травы давно уже нет. Сберегая коней до крайней возможности, люди выщипали всю зелень на крышах землянок и на внутреннем склоне вала.

Василько опустил голову. Вольга замялся было, переступил босыми ногами. Но не врать же родителям! Повинился:

– За частокол ходили мы. Нам Янко лестницу спустил. Они вместе со Згаром перешли за стену. – Помолчал малость Вольга, с надеждой посмотрел на взрослых, добавил смелее: – Да и не одни мы спустились в ров, и другие были поблизости, кто посмелее. Для нашего бережения Янко упросил дружинников с луками встать на помосте.

Антип сдержал беспокойный вздох: уже трех белгородцев побили насмерть печенеги, подкравшись в дебрях треховражья! Да несколько таких же неуемных отроков стрелами тяжко поранили. Долго ли до беды? А и запретить как? Для ратая конь равноценен жизни. Самого себя как жизни лишить?

Михайло тяжело повернулся к Антипу, уронил без излишнего разъяснения:

– А ты говоришь… Идем в кузню, посмотрим готовое рукоделие. Снесем торговому мужу Вершку, поменяем на резаны. Резаны снесем на подворье посадника и возьмем брашны, чтоб сила была для ночной сечи. – И прошел мимо отроков, не сказав слова укора.

Долго перебирал в кладовой воинскую снасть: щиты, наплечники, шеломы и кольчуги, сготовленные еще до печенежского прихода под Белгород и пока еще не потребовавшиеся для нужд белгородцев. Все это он, как и прежде так было, хотел передать торговому мужу Вершку, а тот в Киеве продал бы, взяв себе за посредничество десятую часть вырученных кун и резан. Михайло умел и любил рукодельничать, но не умел продавать, спрашивать достойную цену за свой труд.

Снесли тяжкую поклажу на подворье Вершка и долго стучали в толстые ворота, пока старый холоп не отворил им. На высокое резное крыльцо вышел чем-то растревоженный хозяин, строго глянул на Михайлу, на обвешанного оружием Антипа, недовольно молвил, раздувая толстые щеки:

– Надумал же! Будто назавтра у меня обоз в Киев намечен.

– Нужда торопит, Вершко, – пояснил неурочный приход Михайло.

– Несите, не гнать же с подворья вас теперь, – уронил в усы Вершко и, не обернувшись к пришедшим, медленно прошел к просторной клети в глубине подворья. Снял запоры, открыл дверь. Словно опасаясь, что Михайло и Антип подглядят его богатство, сказал сурово:

– Здесь, у входа оставьте. Дале снесут холопы. – Отвернувшись, долго перебирал серебро на широкой ладони, потом протянул кузнецу. Михайло прикинул плату, и румянец гнева выступил на смуглых щеках. Голос дрогнул, когда с трудом разжал стиснутые губы:

– Почто же так? Али товар негож?

– Время негоже, кузнец Михайло, время-то вон какое лютое. А вдруг возьмут нас печенеги? Тогда и эти резаны мне в убыток пойдут, вороги весь товар поберут, – сказал Вершко, а сам глаза прячет от Михайлы, взгляд переводит то на венец дома своего, то на кресты близкой, сияющей на солнце церкви.

– Долго ли придумывал такое пояснение? – обиделся Михайло до легкого озноба в сильных руках. Теперь его волновало не малое число полученных резан, а слова торгового мужа. – Если возьмут город, то возьмут и головы наши. О резанах ли теперь тужить? Живым для жизни надо корм купить. – Михайло круто отвернулся от Вершка, дернул за рукав изумленного ратая Антипа и пошагал прочь. На полдороге к воротам остановился и возвернул обиду торговому мужу:

– Ты, Вершко, печенегу уподобился в этот час, неправдою жить надумал. Живи, но помни, что бог неба воздаст тебе по делам твоим. Свое же рукоделие отныне сам в Киев возить буду. Нет к тебе доверия, исчезло, подобно дыму над дымником в ненастную погоду, верховым ветром разметало!

Когда возвратились домой и Виста приготовила ужин, Михайло призвал к столу Антипа и Луку с Могутой. Трапезничали ратники, потом отдыхали, а как опустилось солнце за лесистые увалы запада, встали на молитву за спиной старейшины Воика: кто знает, всем ли суждено вернуться с поля брани. Знали твердо лишь, что сеча будет лютая, не на живот, но на смерть!

Уже затемно все вышли во двор: Янко и отец Михайло в полном воинском снаряжении, а ратай Антип в шеломе со щитом, но кольчугу надеть отказался, тяжко в ней и непривычно ратаю. И меч Антип не взял, в руке у него топор на длинной рукояти. Это оружие ратай любил более другого, привычнее оно было ему. Вольга и Василько последовали за старшими, оба выбрали в кузнице короткие, по силам, сулицы. Женщин старейшина Воик дальше ворот из под ворья не пустил:

– Слезы свои оставьте дома. Да молите богов, чтобы живы все вернулись. Не на охоту собрались мужи – ратоборствовать!

Обернулся Янко в последний раз, увидел мать Висту – руки на груди сложила, должно, молитву шепчут губы. Рядом в белом платне и с белой бородой старейшина Воик.

«А где Ждана? Заробела выйти вперед матери своей Павлины, за спиной старших осталась…»

Мокрый торг – и за день не просох после вчерашнего дождя – заполнен белгородцами. Рядами стояли две сотни воев из пешей заставы воеводы Радка, а чуть поодаль, у Киевских ворот, возле коновязи, готовились к сече три сотни конных дружинников под началом Ярого.

Воевода Радко принимал белгородцев по одному и спрашивал:

– Чем владеешь? – и тут же с возов выдавал ратнику кольчугу, щит, а к ним меч или лук со стрелами, копье или боевую палицу с острыми шипами. Одних посылал в сторону Киев ских ворот, других собирал в десятки и направлял на стены – Белгород стеречь на время сечи.

– Михайло, – позвал воевода Радко, как только отец Михайло и Янко с ратниками приблизились к нему, – возьми под свою руку пеших белгородцев и пришлых. Мужи крепкие, к сече приучены. Будь им за младшего воеводу. Ты же, Янко, иди к заставе, там ждут тебя.

Янко простился с отцом глубоким поклоном, прошел через торг и по улице к воротам, встал рядом с Ярым. Сотник, свесив на грудь седую голову, о чем-то сосредоточенно думал, изредка ковырял влажную землю склоненным копьем. Стояли так в молчании не долго – подошел воевода Радко и руку на стремя коня Ярого положил.

– Сечу поведем, как условились, – сказал воевода. – Береги воев, Ярый. Сгибнет застава, коли печенеги замкнут строй за вашими спинами и путь на Белгород закроют. Держитесь кучно, когда назад станете пробиваться – отставших посекут находники без всякой для города пользы. Ночь вон какая темная, не растеряйте друг друга.

Ночная тьма, ветреная и неспокойная, с каждым часом набирала буйную силу. Луна то и дело ныряла в мелкие летучие облака, верховой ветер гнал их с севера, в сторону Дикого Поля. Между облаками возникали на миг и снова гасли настороженные звезды, то в одиночку, то кучками – созвездиями.

– Как зажгутся у ворот два костра, отходите спешно – стало, дружина не в силах более сдерживать находников, – все напутствовал Ярого воевода Радко. Ярый ответил:

– Сделаем все, как задумали. Будут помнить степняки эту ночь! Устроим печенегам кровавую тризну! – Голос старого сотника налился гневом. Знал Янко, что у старого дружинника было в далеком прошлом другое имя, но за нрав свой, за неукротимую страсть в сечах с ромеями сам князь Свято слав прозвал его Ярым. Носит он свое новое имя, как и многие шрамы на теле, уже не один десяток лет.

Ночь пошла на вторую половину и уже готова была уступить место ранней заре, когда бесшумно раскрылись ворота, осторожно опустился мост через ров.

– Ну, братья, послужим земле Русской, – глухо проговорил Ярый. Янко ударил коня, пригнул копье в низких воротах.

Птицей-ласточкой из-под стрехи старого сарая на волю вырвались конные русичи на поле перед Белгородом. Остались позади ворота, ров и неширокое пространство между рвом и сторожевыми кострами. Упали печенежские стражи, так и не поняв со сна – то ли грянула на них дружина князя Владимира, то ли бог русичей послал этих крылатых батыров с темного неба. Не хотелось верить им, что малые числом белгородцы найдут в себе силы для такого удара.

Падали находники возле костров, падали на жаркие угли, и тогда на них загоралась одежда, чадя над полем. Конная дружина прошла сквозь полусонный, внезапным ударом растрепанный стан, как проходит змеиноголовое копье сквозь стог сухого сена. Не стал Ярый ввязываться в сечу с войском, которое строилось пока что в не связанные между собой сотни. Знал – как одной ладонью не собрать всего днепровского песка, так и дружиной в три сотни не перебить печенегов. Об ином мыслил воевода Радко, посылая Ярого. Нацелил он своих воев на поводных коней печенегов. В руках у русичей уже горели заранее приготовленные смоляные факелы на длинных древках, зажженные от огня сторожевых костров. Вой голодной волчьей стаи, которому так умело подражали русичи, взбудоражил коней. Дикое ржание покрыло черную ночную степь и покатилось за Ирпень-реку, потом по просторному займищу к далеким темным лесам.

А русичи огненным полукружьем рассыпались, копьями колят и факелами жгут перепуганных коней, гонят их в угол между кручами реки и Перунова оврага.

– Янко, не забывай! – то и дело покрикивал сотенный Ярый. Но Янко и сам помнил: больше смотреть назад, не дает ли тревожного сигнала воевода Радко, не пора ли идти городу на помощь?

– Нет костров! – отвечал каждый раз Янко, а сам продолжал скакать стремя в стремя с Ярым. Напуганный огнем и волчьим воем, ломая ноги, хребты, разбивая во тьме головы страшными по силе ударами копыт, рухнул с кручи табун. Лишить степняков поводных коней – значит лишить их силы и подвижности. Знал это опытный воевода Радко, давно приметил он, что печенеги значительную часть коней прячут на ночь позади войска, у Перунова оврага, потому и решил воспользоваться темной ночью и беспечностью врага, уверовавшего в превосходство своего бессчетного войска.

Не сразу разобрались печенежские князья, куда делась конная дружина урусов, и только когда разглядели у себя за спиной мелькание факелов, услышали жуткий волчий вой и дикое ржание гибнущих коней, поняли, какую беду принесла им эта ветреная облачная ночь. Вскочили в седла те, кто коней держал у кибиток. Скорее! Скорее туда, где носятся эти ночные духи с огненными факелами! Быть может, удаст ся еще отбить хоть часть поводных коней, наказать урусов за дерзость. Урусы погнались за табуном и сами попали в капкан: из угла между крутоярьем и рекой им уже не вырваться к городу!

Взметнулись ввысь огнем тревожные костры у открытых ворот.

– Ярый! – закричал Янко. Но Ярый его не услышал.

– Ярый! – снова закричал Янко и коня ударил, настиг сотенного у самого обрыва. – Воевода зовет нас. Печенеги по шли приступом.

– Идем, идем! – отозвался Ярый и повернул коня от кручи. – Все ко мне! Факелы в овраг! – и Ярый, надрываясь, по-волчьи трижды прокричал во тьму, созывая воев сомкнуться в тесный строй. И вот уже факелы брошены в овраг на темные кусты и на груды конских трупов. Затаилась русская дружина, вдруг растворившись во мгле предутреннего часа.

Янко до боли в глазах вглядывался во тьму – не подошли бы нежданно находники, не встали бы рядом, готовые к сече. Для бережения потянул из-за спины лук, а потом на тетиву положил стрелу, чтобы тут же пустить ее при нужде.

* * *

– Теперь и нам пора! – проговорил воевода Радко и повернулся к Михайло. Они стояли рядом, у моста через ров, а ров влево переходил постепенно в треховражье, разрезая кручу правобережья до самой реки и тем надежно прикрывая тыльную, ирпеньскую часть крепости.

Михайло пристально глянул в сторону печенегов, но русских конников уже не было видно за отсветами сторожевых костров. Было жарко – то ли от волнения, то ли от этих вражеских костров, которые вздымались в небо все выше и выше, поглощая брошенный в огонь сухостой. Доносились крики печенежских военачальников, созывавших свои сотни, скакали посыльные, щетинились густые ряды копий с конскими хвостами у сверкающих наконечников.

– Как повернутся на нас печенеги, – напутствовал воевода, – ты, Михайло, выводи ратников и становись по левую руку, от ворот и до оврагов, чтобы не обошли со спины. Стоять надо, пока Ярый не вернется к Белгороду.

Воевода дал знак рукой, и дружина вышла из крепости, встала перед раскрытыми воротами. Огнем отсвечивали продолговатые красные щиты, и лица воев каменели в ожидании нелегкой сечи. Вперед поспешно выбежали проворные лучники и первыми ударили по находникам.

Стрелы русичей упали на спину печенежского войска нежданно – степняки готовились кинуться на конную дружину, полагая, что в городе нет больше воев. Вновь смешались печенежские князья, не зная, что предпринять: то ли искать во тьме невесть куда пропавших всадников, то ли ринуться на крепость и ворваться в нее, благо дружинников у ворот совсем мало. Пересилило второе желание. Полки повернули на Белгород.

Колючей смертной вьюгой хлестнули им в грудь безжалостные стрелы. Лучники пятились, опустошая колчаны, теряя товарищей, гибнущих от печенежских стрел, потом отошли под стены крепости.

– Настал и наш черед, други! – громко прокричал Михайло, тряхнул копьем над головой и первым шагнул на мост.

Ратники, сгоняя холодное оцепенение в мышцах рук и ног, взбадривая себя криками, тронулись следом.

– За Русь!

– Смерть находникам! Смерть ворогу!

За Михайлой вышел первым Антип, а потом и Могута, подняв над собой тяжелый, шириной более ладони, меч – Михайло специально для него ковал. Густо пошли на сечу белгородские ратники, широко загородили путь печенегам от ворот и влево до крутоярого, темного ночью оврага. Ударилась сталь о щиты и шеломы, а кто не успел закрыться, тот уловил в последний миг жизни, как сверкнул булат над головой.

– За Русь! За кров предков наших! – кричал Михайло, сокрушая наскакивавших печенежских нукеров. Рядом с ним бился воевода Радко.

– Железная рука у тебя, Михайло! – похвалил воевода, но Михайло не обернулся на голос: новый ворог встал перед ним. И все же отметил, что воевода перешел в центр дружины, имея теперь по правую руку дружинных воев, а по левую – белгородских ратников. И еще подивился Михайло, на время отбившись от двух печенегов, великому мастерству воеводы. Отменный мечник, Радко легко, словно обучая небывальцев, вращал тяжелым щитом, сберегая силу правой руки только для одного, рокового удара.

Против каждого русича было и два, и три печенега. И больше было бы, но подступиться не могли: глубокий ров и овраг не давали возможности обойти белгородцев. В грудь не пробиться – стеной сомкнулись щиты, а из-за щитов тяжелые копья бьют, на место павших из задних рядов становятся свежие дружинники и ратники. А вскоре и лучники вновь подо спели к сече, сменили пустые колчаны на полные и встали на валу под стеной. Сверху, почти в упор, секут стрелы русичей в ответ на сотни ядовито жалистых стрел печенегов.

Пешие находники не выдержали сечи, отхлынули прочь – роздых взять, сменить уставших и раненых. А русичи тем временем новые копья взяли, взамен изрубленных мечами и секирами.

– Слышу топот конных, с правой руки, – громко оповестил Михайло, отыскивая взглядом воеводу Радка. Воевода откликнулся:

– Слышу и я. Тимарь со своими полками идет сюда!

Михайло подергал плечами под кольчугой, чтобы мокрое платно отстало от тела. Торопливо осмотрелся, отыскивая глазами своих товарищей. Ратай Антип неподалеку рукавом лицо вытирал, влажные черные волосы выбились из-под шелома. Чуть впереди Антипа брат его Могута на обнаженный меч облокотился и смотрит в сторону Перунова оврага – то ли Ярого высматривает, то ли печенегов поджидает, чтобы закончить прерванную сечу.

«Не надолго нас хватит стоять при такой убыли!» – с горечью подумал Михайло и посторонился – мимо поспешно уносили в крепость побитых белгородцев, уводили под руки тяжелораненых.

Освещенная двумя кострами у ворот, русская дружина казалась печенегам столь малой против их несметного числа, что, едва передохнув, они кинулись продолжать сечу, теперь уже до полного истребления упрямых русов. К высвеченным кострами воротам крепости хлынули стеной черные всадники.

– Сомкнись! – закричал воевода Радко. – Копья – в землю!

Михайло опустился на правое колено, устраиваясь поудобнее. Русичи укрылись щитами, а копья склонили впереди и чуть вверх, на уровень конских шей. Концы копий уперли в землю, чтобы не соскользнули, когда конь ударится грудью.

– Спеши! Гони за смертью! – со злостью выкрикнул Михайло, видя, как на него неудержимо накатывается печенежский всадник, пригнувшись к гриве коня: опасается встречной стрелы.

Тонко хрустнуло, сломалось сухое древко, а над головой Михайлы замелькали копыта вздыбившегося коня. Рухнул замертво скакун, едва не сбил под себя вместе с хозяином и Михайлу.

– Берегись, Михайло! – закричал рядом ратай Антип. Кузнец отпрянул на шаг, щитом едва успел прикрыть голову. Щит дернулся от сильного удара: это уже другой всадник занял освободившееся место перед русичами, да воевода Радко и его сбил копьем, достал через плечо Михайлы. Рядом вскрикнул и повалился на землю под копыта степного коня незнакомый Михайло ратай, а из вспоротой копьем груди на белое платно густо пошла кровь.

Перед строем русичей бились в предсмертных муках израненные кони, выбирались из-под них перемятые и покалеченные всадники, спасаясь теперь не от меча или копья русича, а от тяжелых копыт своих коней, гибнущих в свалке. Печенеги ярились в криках, топтали своих же павших, в неудержимой злобе рубили русичей и рвались к открытым воротам города.

– Мужайтесь, братья! – кричал воевода Радко, подбадривая дружину. – Не ломайте строя! Нам уходить нельзя! Наши братья там, за спинами печенегов! Их дождемся либо костьми ляжем!

* * *

Вольга не мог устоять на месте. Сжав в руках сулицу, он суетился на помосте от страха за исход сечи там, под стенами, совсем близко от раскрытых ворот Белгорода. Что будет, если падет дружина? Кто тогда прикроет крепость? Не много дружинников осталось с посадником на стенах, только те, кто были легко ранены у Роси. Лучшие ратники вышли в поле с воеводой. Вольга страшился до гадкого озноба на спине, а глаза, помимо воли, следили за скопищем дерущихся за рвом. Вдруг качнулась людская стена немного от рва, а потом ближняя часть осталась на месте, а дальняя оторвалась и попятилась назад, к сторожевым кострам в степи.

– Василько, смотри! – закричал Вольга и схватил друга за платно. – Смотри, бегут печенеги! Бегуут!

Василько же словно умер: стоял, похожий на каменного бога древних обров[43], могилы которых нередко встречаются в степях Приросья. Он грудью припал к бревнам частокола, отца ли своего Антипа хотел увидеть в такой массе людей, а может, жалел, что не пустили его в поле, рядом встать. Боян, Бразд и Милята не находили себе места, жались к старшим товарищам, то кричали, радуясь, то с ужасом всхлипывали, видя, как много побитых и раненых русичей вносят в ворота и передают на руки женкам и престарелым мужам.

Торопливо прошел мимо посадник Самсон, взволнованный, сильные пальцы стиснуты в кулаки и заткнуты за широкую перевязь, на которой висит меч. Посадник смотрел то за частокол, где на время прервалась сеча, то на старых белгородцев, которые вносили павших и крепко пораненных в крепость и отдавали родичам, хмурился – во многие избы и землянки этой ночью войдет черная печаль утраты…

– Ох ты! Ох ты! – не сдержался и вскрикнул Вольга: пешее войско Тимаря посторонилось, а конное, быстро сокращая ничейное пространство, навалилось на дружину русичей. А по том все смешалось в кучу человеческих и конских тел. Из этой массы у рва выкатывались и отлетали прочь то по одному, то группами печенежские всадники и зачем-то уносились назад, к своим кибиткам и кострам. Оттуда, из-за стены, из-за глубокого рва, доносились наверх то глухие, то звонкие удары мечей, ржание перепуганных скакунов. А над всеми этими звуками господствовал несмолкаемый крик тысячи людей, умирающих и живых.

И кто знает, долго ли продлилась бы эта страшная сеча, на сколько времени хватило бы стоящих на ногах русичей, не подоспей на выручку застава Ярого. Словно ястреб в утиную стаю – и пух в стороны! – ударила конная дружина русичей, железным клином рассекла отпрянувших в стороны пеших находников, а потом в спины конным степнякам вонзила длинные копья.

Только на малое время отвлеклись печенеги от дружинников Ярого, потеряли их во тьме, а может, решили, что дружина ушла совсем в Киев, как Ярый сумел собрать заставу и ринуться к Белгороду.

Вольга увидел прочь бегущих пеших находников, запрыгал в восторге, хлопая босыми ногами о прохладный в ночи помост.

– Ярый! Ярый! Други, то наши вон! То наш Янко возвращается!

– Уходят печенеги! Уходят! – это Васильке вдруг скакнул на помосте, замахал руками над головой, едва сулицей не задев за голову откачнувшегося посадника. – Сбита их поганая сила! Сбита!

Печенеги убоялись, что русичи, набрав конями большую скорость, опрокинут их конской массой в крутоярые овраги. Они вывернулись из-под удара, отхлынули в обе стороны назад, разворачиваясь на ходу, чтобы теперь самим ударить по конной заставе, прижать ее ко рву и к оврагам. Но ратники Белгорода начали спешно уходить через ворота, уступая свое место конной дружине: когда дело сделано, что за смысл и дальше испытывать горькую судьбу неравной сечи? За спиной Вольги раздался топот многих людей и чей-то крик:

– Место! Место дайте лучникам!

Вольга отпрянул от частокола к краю помоста, пропустил торопливо поднявшихся лучников. Промелькнул мимо них и бондарь Сайга, но на детей не помыслил даже взглянуть, лишь пахнуло от него привычным запахом свежих смоляных стружек. Вольга не видел, как падали печенеги под русскими стрелами, зато ему было хорошо видно, как входила в крепость дружина и конная застава.

– Что же мы стоим здесь? – спохватился Вольга. – Бежим к воротам. Своих встречать надо. Все ли живы?

Но в возбужденной и разом говорящей толпе у ворот Вольга потерял друзей и сам разыскивал своего отца Михайлу. Нашел его под чужой изгородью, близ ворот крепости, у вала. Кузнец сидел у придорожной канавы, вытянув ноги. Щит и шелом лежали рядом. Левой рукой отец Михайло то и дело прикладывал ко лбу белую тряпочку, испачканную кровью, а сам все осматривался, своих поджидая. Вольга упал рядом, коленями на влажную землю.

– Отче, ты ранен? Сильно?

– Пустое, сыне, – отшутился отец Михайло. – Когда отходили, уже в воротах настиг меня печенежский подарок. Стрела ударила наискось. Только и беды, что сорвала кусочек кожи со лба, знать, лишняя была.

Прибежала мать Виста, подала мужу холодную воду в глубокой глиняной миске и, пока тот пил, осторожно вытирала кровь на щеках и на бороде, смачивая тряпочку в теплой воде кувшина. И на кольчуге у отца Михайлы видел Вольга пятна крови. Своя ли, чужая – как теперь узнаешь. Хотел про брата молвить, но мать Виста опередила его.

– Янко наш где? – тихо спросила она, боясь услышать страшное. Отец Михайло успокоил ее:

– Жив Янко. Сын торгового мужа Вершка в сече был поранен, так Янко сумел подхватить его из седла и привез в город. На двор Вершка поехал теперь, а Вершко соленый пот сечи со слезами радости на щеках размазывал, следом бежал за конем.

Постепенно люди стали расходиться по своим подворьям, и гомон поутих, только жены плакали над павшими, да ревели со страху малые дети. Сурово, в молчании стояли над погибшими сородичи, а оружие держали в руках, будто сеча все еще не кончилась для них и после малого роздыха предстояло выйти на судное поле мстить за убитых.

Ратай Антип и закуп Могута проводили отца Михайлу до ворот родного подворья, где встретил их старейшина Воик, прямой и вытянутый, с посохом в руке. Вольге показалось, что старейшина, увидев рану на голове сына, не опечалился, а даже лицом просветлел. Отец Михайло ему на это сказал:

– Не было, отче Воик, у наших дружинников, да и ратников тоже, крови на спине. Кто и пал, так только приняв удар в грудь.

Старейшина Воик молча посторонился, пропуская их во двор, откуда доносился вкусный запах вареного мяса. И только прикрывая дверь за собой, Вольга мельком взглянул на небо и подивился: на востоке уже полыхала кроваво-красная зарница наступившего рассвета.

* * *

– Сотника ко мне! – взъярился Тимарь, когда узнал, что на северной стороне лагеря погибли почти все поводные кони.

Бородой по траве – так взбирался на холм насмерть перепуганный сотник Осташ. Это его нукеры в минувшую ночь охраняли табун возле проклятого оврага. Не зря говорил на днях один из его нукеров, что видели в том овраге страшное чудовище. Не его ли это проделки? Осташ взбирался на холм, задыхался запахом истоптанной полыни и нащупывал под епанчой кису с дирхемами: если каган будет сильно гневаться, то придется пожертвовать арабским серебром и тем спасти голову!

Сотник едва поднял глаза от светло-сизой полыни, как увидел рядом с Тимарем Тарантула со скрюченными пальцами на рукояти меча. Поймал взгляд Уржи, и ему стало дурн о. Торопливо простер руки к ногам кагана и заголосил:

– О великий каган! Мы всю ночь не смыкали глаз, – соврал Осташ. – Но откуда упали эти злые духи, никто не знает!

Тимарь даже подпрыгнул на месте, будто из-под бархатной подушки нежданно взвилась гремучая змея.

– Как! Ты даже не знаешь, откуда на тебя урусы свалились? – Тимарь выкрикнул эти слова с хрипом и плетью изо всех сил ударил лежащего у ног сотника. Осташ завыл от боли и передернулся всем телом. Из старой епанчи – знал, что будут бить! – клубом поднялась серая, пропахшая потом пыль. Тимарь отступил на шаг, озлился еще больше. Седые усы дергались, как у разъяренной рыси.

– Беспородная свинья! – и снова ударил по широкой спине, согнутой в рабской покорности. – Ты нарочно извалялся в пыли!

– Пощади, о великий каган! – молил сотник. – Пощади! – К ногам молча стоявшего Тарантула упала тяжелая киса. Звон серебра был услышан. Поднятая для нового удара плеть опу стилась уже почти безболезненно. Тимарь пнул сотника сапогом в бок.

– Ступай прочь, сонная старуха! Отныне тебе не нукеров водить в набеги, а быть конюхом при уцелевшем табуне! Ступай, или я срублю твою глупую голову! – Тимарь бросил плеть и вошел в шатер, по привычке закусил правый ус и задумался, уставясь в красный рисунок ковра. Он забыл на время о присутствующем в шатре сыне, об избитом сотнике и о брате Урже, который молча поднял кису с серебром. Вот уже сколько дней стоит он, Тимарь, со своими полками перед Белгородом! Стоит, как резвый конь, привязанный к дереву, а добычи все нет. Ни ему, ни войску! Каждый день прибывают к Белому Шатру дозорные заставы и говорят, что окрестные пахари сходятся к Киеву, да и сам Киев не без защиты оказался, как уверял его в этом по сланник византийского императора Торник. Туда, на Киев, звал идти сразу же от Роси и князь Анбал. Он кричал, что урусы из Белгорода не будут страшны печенегам, побоятся сойти со стен в поле.

– Вот теперь и видно, страшны ли урусы из Белгорода, – со злорадством пробормотал Тимарь, вспоминая, как трясся от злости Анбал, когда увидел своих нукеров, бегущих среди ночи на зов князя пешими. – Жаль, что и сам Анбал не подвернулся спросонок под меч бородатого уруса! Куда как спокойнее было бы ему, кагану… Вот если бы Анбалу удалось посечь урусских конников у брода, не дать им укрыться за стенами! Но что за польза теперь об этом горевать? Анбалу такой промах тоже зачтется, при первом же случае.

Торопливый стук копыт нарушил мысли Тимаря. Донесся снаружи чей-то встревоженный голос – человек просил встречи с каганом, потом о чем-то шептался с Уржей у края Белого Шатра. Тимарь, поглядывая на насторожившегося сына Араслана, услышал приглушенный приказ брата:

– Об этом молчать, иначе на себе прознаете, что не зря зовут меня среди нукеров Тарантулом! Головы поснимаю! – И смутное беспокойство подкралось, подобно безмолвной змее, к самому сердцу. Не успел Тимарь даже прикинуть, что за тревога может нагрянуть к нему, как в шатер осторожно вошел Уржа, прикрыл за собой тяжелый бархатный полог, чтобы заглушить слова, сказанные здесь не для чужих ушей. Лицо у брата сумрачное, обеспокоенное, губы жует, задумавшись.

– Гонец из Саркела прибыл, – чуть слышно проговорил Уржа. – Урусы из Тмутаракани собирают дружину. Куда выступят? На косогов ли, а может, и на наши южные вежи ударят? Повелел я спешно слать нам вести о движении тмутараканцев.

Тимарь тяжело опустился на бархатную подушку, застонал:

– Удача покидает нас, брат, что делать будем? Прознают князья об угрозе своим вежам, начнут требовать, чтобы мы обезопасили свои земли на случай нападения тмутараканцев. А это значит – надо оставить Русь, уйти без чести, побитыми!

Уржа нервно сжал пальцы в огромный кулак, потом разжал его и ударил ребром ладони по своему колену, что-то решив про себя. Покосился на молчаливого Араслана, усмехнулся: «Каков княжич! И слова не вымолвит, молча слушает да на ум берет в будущую жизнь. Этот будет настоящий князь степи! Дожить бы до тех лет». Тимарь же сказал, успокаивая:

– Созови князей, брат, и объяви, что пришла пора брать Белый город мечом. Если возьмем – будет добыча. А не возьмем, так станем повод искать с честью уйти домой. Тогда сошлемся на угрозы тмутараканцев или еще что придумаем. Я же тем временем подумаю, как вырвать когти из лап Анбала. Горяч молодой князь, на чем-нибудь да оступится. А мои нукеры подстерегут.

Молодой княжич Араслан цокнул языком, пальцами провел по верхней губе, где чуть приметно пробивался первый мужской пушок. Уронил затаенную мысль:

– Урусы стрелой могут князя взять из кустов… К полудню, когда у шатра собрались князья, Тимарь не сдержался, накричал на военачальников: не смотрят за своими полками, дозорные проспали момент выхода урусов из крепости, не подняли войско по тревоге, не уберегли поводных коней. Теперь надо посылать нукеров и пастухов в степь за конями, а когда-то из степи они придут на Русь…

– А теперь скажите всем нукерам, что через три дня мы идем на эти проклятые стены. Там ждет нас полон и богатая добыча! Урусы теперь ослабли от голода. Пусть нукеры запасутся веревками вязать непокорных пахарей! Первыми на стены пойдут твои люди, князь Анбал! Твоим батырам только и карабкаться по лестницам, спешенным!

Сказал и увидел, как зло глянул на него молодой внук Кури, но смолчал, чувствовал за собой вину перед войском.

«Прав Уржа, – подумал про себя Тимарь, когда князья безропотно разъехались к своим полкам. – Впереди пойдут самые смелые. И они принесут победу и добычу своему кагану. А мертвого врага всегда можно оплакать…» – и Тимарь не без удовольствия представил в эту минуту у своих ног окровавленное тело красивого молодого князя.

Потом он приказал позвать грека Торника и, когда тот, встревоженный таким нежданным вызовом, явился и согнулся в поклоне, сказал спокойным, вкрадчивым голосом:

– Прошу тебя, мой многоопытный советник, проследи, чтобы князья изготовили для штурма Белого города все, как в войске пресветлого властелина могущественной Византии.

Иоанн Торник облегченно вздохнул: зря тревожился, идя к кагану, просьба несущественная. Склонился в глубоком по клоне, подумал с невольным беспокойством:

«Вот и я уже взят в услужение этим жестоким печенегом, стал его подручным. И пожалуй, первым ответчиком, если что выйдет не так, как задумано нами вместе. Увы, император не простит мне, если уведомится как-то, что это я навел печенегов на Русь. А посему свидетелей и доглядчиков за спиной мне держать никак нельзя. Придется избавиться от них руками кагана. Пока же надо довершить начатое. Если падет теперь Тимарь, обвиненный в неспособности водить войско, кто знает, как поступят со мной другие князья? Лишить могут не только приобретенного в Киеве скарба, но и живота».

Потому и ответил на просьбу кагана с видимой охотой и готовностью услужить по мере сил:

– С великой радостью посодействую князьям в приготовлении к штурму крепости, о пресветлый каган. Надеюсь, что и князья приложат старание, исполняя волю пресветлого повелителя.

Каган молча кивнул головой, поймал языком правый ус и уставился тяжелым взором в красный ковер. Молодой княжич Араслан насупленно взирал из-под тонких черных бровей на Торника, который замешкался выйти из шатра.

«Волчонком смотрит княжич, недоверие в глазах, – растерянно подумал Иоанн, а мысли вновь вернулись к своим заботам. – Если что-то сорвется там, в Константинополе, и жестокий Василий достанет меня, скажу так: «Опоздал я к Тимарю с твоим словом, божественный император, уже в походе застал печенежское войско. Не принял Тимарь слов о мире с Русью: трудно двум барсам делить место охоты в одном суходоле – таковы были слова печенежского кагана!» Ишь как зыркает глазищами молодой наследник! Мне с ним, видимо, общего помысла не сыскать… Анбал куда как приветливее» – так думал Торник, когда неспешно – не будет ли от кагана еще каких слов? – с многочисленными поклонами покидал Белый Шатер.

– Только бы удалось там, у Харитона, – шептал Иоанн, взбираясь в теплое, прогретое солнцем седло. – Я же свое исполнил: печенеги на земле русов.

«Мертвые сраму не имут»

Уже нам некуда себя деть, волею и неволею станем против; да не посрамим земли Русской, но ляжем костьми тут…

Повесть временных лет

Нежданным гостем ударил ранним утром звон сторожевого колокола. Кричащей воробьиной стаей с тучной нивы поднялись белгородцы из землянок, изб, теремов, хлынули к стенам, копьями ощетинились.

– И я с вами, – только и успел прокричать старейшина Воик вслед сыну и внуку. Вольга прихватил сулицу и выбежал во двор – Василька звать.

– Василько, куда ты? – Павлина метнулась к старшему сыну и ухватилась за помятое платно, удерживая. – Убить ведь могут!

– Что из того, мати! – ответил Василько, краснея от нетерпения. – Мне ли прятаться теперь от стрел, а назавтра от осрамы![44]

– Идите, – сказала мать Виста Вольге и Васильку, а потом к Павлине повернулась: – Не держи отроков, не малые уже. Сегодня всем, видимо, дело будет, и нам тоже.

В степи вокруг Белгорода нарастал и ширился шум поднимавшегося на сечу войска. Без роздыху взбежали Вольга и Василько на помост, отыскали среди воев и ратников кузнеца Михайлу и ратая Антипа. Рядом же был Янко, чуть поодаль бондарь Сайга поигрывал тетивой, проверял: хорошо ли натянута? С правой руки отца Михайлы в шеломе безмерной величины возвышался хромоногий Могута. В руках у него не меч – меч висел у пояса, – Могута держал огромную дубину, да рядом еще одна лежала, про запас. Лицо у закупа спокойное, будто и не на сечу вышел, а в поле – зерно из колосьев выколачивать.

Над затаившимся в тревожном ожидании Белгородом в безветрии вставало солнце. Оно вышло из-за приднепровских гор, теплыми лучами старалось разгладить на суровых лицах людей глубокие морщины. Но хмурились и прикрывались ладонями русичи – слепило солнце и мешало высмотреть цель для приготовленной стрелы.

Вольга приподнялся над частоколом: черный и широкий – на всю степь – накатывался на Белгород печенежский вал. Поодаль стояли конные, своего часа дожидаясь. А у подножия холма, на котором возвышался белый шатер кагана, гарцевали на сытых конях печенежские князья.

– Встреча-ай! – разнеслась над помостом команда воеводы Радка, а следом ударили со стены косым секущим дождем русские стрелы. Белгородцы радостно кричали, когда чья-то стрела заставляла врага спотыкаться на бегу и исчезать в сухом и пыльном разнотравии. Но вот следом за пешими выехали перед стены сотни печенежских лучников и луки натянули…

– Укройсь! – успел крикнуть воевода Радко. Русичи присели, а над головами прошуршали оперением вражьи стрелы и унеслись за спины, на крыши изб и в бурьян на землянках. Там жены да малые дети соберут их и принесут на стены, дружинникам в колчаны вложат – в том и будет их помощь в сече с находниками.

На стрелы печенегов русичи ответили стрелами же. Да не все. Кто-то вскрикнул и навзничь упал, а кто за лицо схватился: не успел вовремя присесть за стену. Рядом с Могутой старый дружинник, скривив от нестерпимой боли лицо, осторожно вытаскивал из левого плеча стрелу с черным пером на конце. Вольга от непривычки передернулся и глаза отвел – древко стрелы красное, дымящееся кровью русича!

Снова белгородцы вскинули луки над частоколом. Вольга следом успел выглянуть и в общей массе конных перед стеной успел приметить усатого печенега: зажал тот ладонями глаз, стрелой выбитый, и понукал коня ногами, хотел выбраться из свалки. Да не выбрался – вторая стрела ударила его меж лопаток и избавила от горькой кривоглазой старости.

Мутным потоком весеннего половодья хлынули печенеги в глубокий ров, тут же заполнили его и потащили длинные лестницы вверх по круто срезанному от стены валу.

– Готовь смолу! – пронеслось над стеной, многократно по вторяясь, приказание воеводы Радка. У больших котлов со смолой давно уже суетились женки. В огонь брошены охапки сухой травы, стружек, принесены вязанки сухого хвороста и положены рядом с котлами.

– Мати! Ты зачем здесь? – Вольга удивился, увидев совсем рядом мать Висту и Павлину. Длинными шестами они с трудом мешали разогреваемую смолу, обливаясь потом у жаркого огня костров. Черная тягучая масса дымилась, обволакивая стены и город едким дымом. Всегда такая ласковая, мать Виста ответила будто чужому:

– Смотри вперед, сыне, враг там. А за спиной врага пока нет.

Вдоль частокола, постукивая посохом, неспешно шел старейшина Воик, взывал к дружинникам и ратникам:

– Бейте находников, дети! Бейтесь насмерть, как завещал биться за землю нашу князь Святослав, говоря так: мертвые сраму не имут!

А печенеги уже по откосому валу взбираются, подсаживают друг друга, копьями да мечами помогают себе, лестницы впереди себя толкают. Слышны крики военачальников, которые поторапливали нукеров быстрее взбираться вверх.

– Кидайте на них бревна! – прокричал неподалеку воевода Радко.

Вольга даже присел от удивления и воскликнул, обращаясь к Васильку, который неотрывно наблюдал за штурмующими врагами, мало оберегаясь от свистящих над головой стрел:

– А я думал, что эти бревна нужны стены подправлять, а не для битвы! То-то лихо будет сейчас печенегам!

Русичи подхватывали бревна, раскачивали на руках и с силой бросали их через частокол, на головы взбиравшимся на вал печенегам.

Снизу тут же послышались отчаянные вопли покалеченных.

– Не любо, поганые! – что было сил кричал Могута. Его глаза едва не вылезали из глазниц, когда он с натугой, один, поднимал над головой тяжелое бревно и кидал его с помоста в ров.

– Берись еще, сыне, – доносилось с другого края. Это уже отец Михайло звал Янка. Вдвоем они приподнимали бревно с помоста, затем под счет:

– Ра-аз! Два-а! Три-и! – дружный взмах, и бревно мелькало над частоколом, бухалось вниз, увлекая за собой прибитых и покалеченных.

– Камни! Камни-и на печенегов! – уже катился по стене крик.

Вольга с Васильком первыми подскочили к куче камней, сложенной на краю помоста, хватали какие под силу.

– Так их! Так их! – выкрикивал старейшина Воик и сам пытался кинуть камень, да крупные поднять не мог, которые же помельче, те отроки выхватывали из-под рук.

– Глуши находников! – вопил Вольга, неистовствуя от близко подступившей к сердцу опасности, дрожа всем телом. Кричал рядом и Василько, да и другие отроки тоже: им страшнее было, чем взрослым. Вольга в кровь изодрал пальцы об острые углы камней, но кидал без устали. Слышно было, как дробно стучали камни о печенежские щиты, а которые по крупнее, те глухо падали на что-то мягкое, должно быть, сбивая находников на землю.

– Воевода Радко! – позвал отец Михайло, на время оставив бросать тяжелые камни. – Не пора ли хворост кинуть? Печенеги уже лестницы примеряют к стенам!

Вольга мельком глянул на котлы, подумал: «К чему хворост кидать? Смола и так уже бурлит пузырями от жаркого огня?»

– Рано, Михайло, рано! – отозвался воевода Радко. – Только отпугнем прежде срока. Пусть на стены поднимутся да во рву увязнут скопом, тогда и кинем!

Воевода снова, выглянув, метнул короткую сулицу.

– Ох ты! – тут же выкрикнул он и отпрянул от частокола – печенежская стрела звякнула наконечником о шелом и отлетела в сторону. – Едва не подстерегли, поганые, – пробормотал воевода, переступил на три бревна вправо, снова метнул сулицу; в левой руке он держал еще три коротких, с толстыми древками копья для метания со стены.

В это время на край частокола склонились сотни длинных лестниц, по всей стене, от Киевских ворот, где бился Ярый, и до Ирпеньских, близ которых стоял воевода Радко. Дружинники и ратники по два и по три встали у лестниц, изготовились к сече. Печенеги густо, с воплями лезли на стены с трех сторон. Лишь со стороны Ирпень-реки сечи не было: не отважились там находники взбираться на кручу, чтобы потом еще и на стены лезть под стрелами. И все же воевода Радко не давал знака ратникам во главе с посадником Самсоном оставить ирпеньскую стену, опасаясь, как бы печенеги не перешли треховражье да не кинулись бы на Белгород со спины.

Зазывно прогудел кузнец Михайло:

– Ползи за смертью, изверг проклятый! Ползи! – и занес для удара тяжелое копье.

По телу Вольги прошел трепет, руки сковало от напряжения, когда над частоколом, будто голова змеи из травы, нежданно, вдруг выросла высокая меховая шапка печенега, потом показался круглый щит и плечи. Успел Вольга, как ему показалось, поймать взгляд врага, до боли в пальцах сжал сулицу, напрягся всем телом, готовый кинуться на печенега, забыв о том, что рядом старшие есть. Лишь бы скинуть находника со стены, лишь бы после сечи отец Михайло не упрекнул, что страх сковал ему ноги от одного вида печенежского.

– Первый! – громко выкрикнул отец Михайло и ударил копьем в круглый щит. Печенег не устоял на лестнице и опро кинулся вниз. Звук падения одного человека в общем гомоне боя не был слышен. Кричали печенеги и русичи, кричали здоровые, подбадривая друг друга, кричали раненые, прося о помощи или о малом снисхождении: не топтать жесткими сапогами окровавленную грудь.

– Второй! – отозвался от соседней лестницы Янко. Он заменил там раненного стрелой дружинника: старейшина Воик торопливо делал ему тугую повязку над глазом.

– Вот леший! – выругался отец Михайло, когда копье вместе с телом печенега упало в ров. Он рывком кинул из-за спины на левую руку овальный щит, торопливо вытащил меч, изготовился встретить нового врага.

– Вольга, – сказал отец Михайло, – прижмись к частоколу. И бей находника сулицей, если я вдруг на горе замешкаюсь!

Вольга вжался в паз между белесыми, дождями вымытыми бревнами, потом опустился на правое колено. «Так удобнее будет вскочить и прыгнуть», – сообразил он.

Над частоколом вновь появился молодой и ловкий печенег. С помощью щита он легко удержал равновесие на конце лестницы и смело прыгнул вниз с частокола, норовя своим телом сбить русича с ног и тем открыть дорогу остальным на помост. Да отец Михайло успел перехватить врага мечом.

– Ишь, поганый, лезет обниматься, словно брат кровный мне! – донесся до Вольги насмешливый голос отца Михайлы, который ногой скинул с помоста мертвого печенега вовнутрь крепости, чтобы не мешал.

– У нас много кровных братьев будет сегодня, отче Михайло, – отозвался Янко. Он швырнул в ров перерубленное печенегом древко копья. Старейшина Воик тут же протянул ему запасное.

Вольга вздрогнул и обернулся на крик справа. Это Могута длинной дубиной сбивал, будто ядовитые грибы, наседающих на него с двух лестниц печенегов. Дружинник, сосед Могуты, упал: ему в шею ударила стрела, неподалеку лежал еще один убитый ратник из пришлых с поля, его сразил копьем поднявшийся на частокол дюжий и ловкий печенег. Могута оттого и вскрикнул, что смерть увидел рядом. И не только чужую, но и свою – одному не сдержать долго печенегов на двух лестницах. Он едва успевал перекидывать дубинку с руки на руку да класть на печенежские головы.

– Я вас! – кричал Могута, ярясь от собственного крика еще больше. – А ну, еще кому безбедный отдарок!

И вдруг – треск! Это Могута, не рассчитав силу, задел частокол так, что в руках остался лишь маленький обломок дубины. Он швырнул его в печенега, но попал в щит, и находник устоял на лестнице. Растерялся на миг ратник, оказавшись без оружия перед врагом, – тот уже ногу поставил на частокол. Правая рука Могуты метнулась к левому боку, где висел меч, но меч в пылу боя слишком далеко съехал за спину, не достать сразу.

– А-я-ай! – завопил вдруг Вольга, сам не зная почему. Неведомая сила будто толкнула Вольгу в спину. Диким барсом прыгнул он из-под частокола, нацелив сулицу в правый, щитом не прикрытый бок печенега. Удар получился столь сильным, что сулица прошла тело находника насквозь, а Вольга упал, зацепившись ногами за мертвого дружинника – Могутова соседа. Вольга стукнулся головой о бревно частокола, охнул, но тут же вскочил на ноги, моргая, чтобы прогнать золотистые искры в глазах. На счастье, в руках Могуты уже новое оружие – то его жена Агафья торопливо подала другую дубину.

– Молодец, Вольга! – услышал он похвалу отца Михайлы. – Бей степняков камнями.

Вольга поспешил к груде камней, ощутив в себе вдруг небывалую силу, и стал кидать через частокол наугад: знал, что редкий камень упадет мимо скопившихся под стеной печенегов.

Неподалеку вновь послышался голос воеводы Радка:

– Лейте смолу на поганых ворогов!

В дымящие чадом котлы окунулись десятки больших деревянных ковшей на длинных шестах, а потом, описав дугу над частоколом, опрокинулись над печенегами, изливая вниз дымящуюся жидкость. Снизу раздались жуткие вопли. Вольга не выдержал и зажал ладонями уши, но не надолго.

– Хворост в ров! Быстрее! – выкрикнул воевода Радко, перебегая мимо Вольги на помощь к Могуте, возле которого вновь показались печенеги с двух лестниц. Поторапливая дружинников, воевода еще раз крикнул: – Быстрее хворост кидайте, печенеги на стенах у Киевских ворот, Ярого могут потеснить! Да не под стены роняйте! Самим себя не поджечь! Кидайте дальше, до рва!

Дружинники длинными рогатинами начали поддевать сухие вязанки хвороста, окунали их в кипящую смолу, а потом поджигали и торопливо перебрасывали эти снопы бу шу ющего огня через частокол: не дай бог горящая смола прольется на стену, может загореться. Для того и кади с водой поблизости стоят.

Биться мечом против меча печенеги еще могли, но как биться с липким огнем, падающим на головы? Дико кричали те, на ком загоралась одежда, на чью грудь или голову в такой невероятной тесноте во рву упал и горел смоляной сноп. Огненные потоки смолы растекались по земле и продолжали гореть под ногами.

– Бегут! Бегут! – прокатился радостной волной над Белгородом крик, извещая, что враг отбит и что на сегодняшний день вероятность печенежской резни для города отпала.

– Бейте находников! – это бондарь Сайга встал над частоколом во весь рост и сквозь дым пускал стрелу за стрелой вслед степнякам. Но и печенеги не жадничали на стрелы для русичей: вдруг охнул бондарь Сайга, чужая стрела ударила его в грудь, и кровь выступила на белом платне. Боян с криком бросился к отцу, но Сайгу тут же подхватил подоспевший первым Янко. Старейшина Воик склонился над раненым.

– Несите его в мое подворье, лечить буду. Стрела выше сердца прошла. Быстрее несите. Виста, поспеши со мной.

Подошел воевода Радко, черный от копоти и мокрый от пота. Молча проводил взглядом старейшину Воика и ратников с бондарем на руках, потом выглянул за частокол – не затлелся ли где дубовый сруб крепостной стены? Успокоился и поднял глаза к небу – есть ли у печенегов время для нового приступа сегодня или дадут русичам роздых? Солнце прошло уже большую половину дневного пути, и вряд ли у Тимаря наготовлены еще лестницы. К воеводе подошел кузнец Михайло, глаза радостные – устояли, отбились. Воевода увидел кровь на лбу Михайлы, забеспокоился:

– Поранен, Михайло?

– Да нет, воевода Радко. Свежую рану от ночной сечи, забывшись, потревожил, когда пот рукавом вытирал. Пустое, засохнет скоро. Прав был ты, воевода, что дал печенегам подняться на стены. Много их побито, но еще больше – напугано.

– В том и суть, – ответил воевода Радко, удаляясь по стене в сторону Киевских ворот. И еще что-то говорил воевода, бережно обходя убитых дружинников и ратников на помосте, но этих слов Вольга уже не слышал, оставшись стоять возле старшего брата.

Бросив догорать смолою облитые лестницы, похватав тела побитых и тяжело раненных, отхлынули от города печенежские тысячи, скрылись за клубами черного дыма. Степнякам казалось, что горит не только хворост во рву, но горит и крепость, будто русичи сами себя обрекли на страшную смерть по старому обычаю, сжигая тела умерших сородичей на жарких березовых кострах.

С помоста вниз бережно сносили тела побитых и раненых белгородцев: не малой кровью далась русичам эта победа, новые десятки могильных холмов появятся на внутренней стороне вала. Уставшие, закопченные и потные дружинники поспешно, разбрасывали недогоревшие головешки из-под котлов с остатками дымящей смолы.

Гонец

А и едет ко граду Киеву…

Говорил ему ласковый Владимир-князь:

«Гой еси, удача добрый молодец!

Откуль приехал, откуль тебя бог принес?»

Былина «Михайла Казаренин»

Из теплой полуголодной дремы под телегой Вольгу вывел резкий толчок в спину.

– Что такое? – вскричал он и сел, силясь раскрыть глаза, а рядом Василько в ухо ему уже шепчет:

– Гляди, кто к нам во двор идет.

Шли воевода Радко и посадник Самсон, усталые, а черевьи пыльные, знать, долго перед этим бродили по улочкам Белгорода, вслушиваясь и всматриваясь в голодные глаза пришлых со степи ратаев и бортников. Вольга вскочил и по звал отца Михайлу. Михайло вышел встретить гостей, голову склонил, в избу приглашая. Но воевода сказал:

– Вели, Михайло, отроку скамью вынести. Здесь, в тени, я и присяду. Есть к тебе важный разговор.

Вольга поймал взгляд отца Михайлы, метнулся живо за скамьей и успел деду Вояку шепнуть:

– Воевода да посадник с отцом Михайлой говорить пришли, во дворе теперь оба.

Воевода Радко принял скамью, сели рядом, широкими спинами привалились к срубовой стене избы. Вольга отошел к телеге и опустился на теплую землю рядом с Васильком. Подивился при этом: «Допрежь такого не было, чтоб посадник Самсон в наш двор по делу кузни заходил. Коли в чем нужда, так через бирича звал в терем. Отчего так хмур воевода Радко? И отчего глаза его недвижно уставлены на рукоять меча?» Меч воевода поставил между колен.

– Как заказ мой по исправлению побитого оружия дружинников? – спросил негромко воевода Радко.

– Еще три дня, и мы с ратаем Антипом исправим оружие, – ответил отец Михайло.

– То славно, – кивнул головой воевода и умолк, словно забыл, о чем только что спрашивал, – иные мысли тяготили воеводу, кузнец видел это, но ждал терпеливо. Посадник рядом сидел так же молча, склонив вперед тяжелую голову с высокими залысинами, а сам копался в бороде толстыми пальцами, на которых блестели золотые перстни с дорогими алыми каменьями.

– Старейшина Воик во здравии ли? – вновь спросил воевода Радко. Едва успел спросить, как сам Воик появился во дворе и к ним подошел, опустился на скамью с края.

– На бога гнев не держу, пока еще сила есть в ногах, – ответил старейшина и пытливо присмотрелся к знатным гостям: с чем пришли?

Малое время еще посидели молча, потом отец Михайло широкой ладонью хлопнул о твердое колено и спросил:

– Случилось что важное? По иному делу ведь пришли ко мне? Так не томите душу, скажите. Готов я вас выслушать, – сказал так и твердые губы поджал, затаился.

Воевода Радко поднял рыжеволосую голову и, глядя в лицо хозяину двора, заговорил торопливо, будто боялся, что кто-то прервет и не даст высказать надуманного:

– Долго ждал я от князя Владимира гонца с известием. Голодное время так тихо идет, а к нам нет ни гонца, ни дружины русской для выручки. Что в Киеве деется, о том мы не ведаем. И от того падает на сердце черная туга, сна и сил лишает. Прознать бы как, долго ли нам осаду еще держать? – Воевода Радко посмотрел на Михайлу, а тот перестал землю ногами ковырять, подтянул их под скамью. – Вот и порешили мы с посадником Самсоном, что надо слать нам своего гонца, помощи просить у князя Владимира. Наш выбор пал на Янка.

От слов этих отец Михайло качнулся, будто кто внезапно из-за плеча голову змеи к глазам подсунул.

– Сквозь печенежский стан? – испугался отец Михайло. – То же верная гибель! – и он ладонями провел по лицу, словно сон тяжкий сгоняя с себя. Воевода Радко на его сомнения с горечью развел руками в стороны, плечи у него сгорбились.

– И мне жаль Янка отсылать, да боле некого. Он вырос здесь, всякий куст и овражек окрест ему ведомы. Пришлый хуже собьется в пути, пока по лесам бродить будет.

Отец Михайло вскинул поникшую было голову.

– Ну, коли так, то пусть идет Янко. А я за честь почитать буду ваше доверие сыну. Но чует мое сердце, ох как чует недобрый исход задуманного.

Старейшина Воик не утерпел, посохом ткнул в сухую землю.

– Все ли обдумали, мужи? Не сгинет ли внук мой попусту?

Воевода ответил торопливо, ответил то, что загодя уже обдумал до мелочей:

– Старались мы предусмотреть все, старейшина Воик. Без риска, по тайному лазу покинет Янко Белгород. А в пути пусть хранит его бог, – воевода Радко встал со скамьи, а следом тяжело поднялся и посадник. Он покопался недолго за тугим поясом, потом широкую ладонь протянул к отцу Михайло.

– Что это? – спросил кузнец, а Вольга и без того увидел, что это серебро. И не малое по цене!

– Возьми, Михайло, это резаны. От меня за верную службу сына. Вернется Янко, избу ему поставишь из доброго дерева. И за невесту вено надо будет платить скоро, прослышал я про это.

Отец Михайло резко отстранил руку посадника.

– Не надо мне денег, посадник Самсон. Да не подумают люди, что сына на смерть послал ради серебра. Вернется Янко во здравии, тогда и наградишь его, как совесть подскажет. Не вернется если – так и жилье новое не потребуется, и вено платить не надо будет.

Старейшина Воик кашлянул в кулак, с укором глянул на посадника, тихо, будто для себя только, проговорил:

– Славно ответил, Михайло, славно.

Посадник Самсон понял свою оплошность и повинился, пряча резаны в черную шелковую кису и засовывая ее за пояс:

– Прости, Михайло, от души хотел дать, не ради корысти какой. Вернется Янко, обещаю исхлопотать у князя достойную ему награду.

– В награде ли суть? Была бы польза от риска, – ответил отец Михайло и резко обернулся.

За спиной у Вольги скрипнула калитка. Обернулся, а это Янко торопливо вошел во двор, к старшим мужам подошел.

– Звал меня, воевода Радко? Бирич велел мне со стены сойти и спешить сюда. Зачем надобен?

Воевода шагнул навстречу Янку.

– Звал. Порешили мы так: надо тебе идти в Киев. Гонцом ко князю Владимиру, не мешкая.

Русые брови у Янка дугой изогнулись. Глянул на отца Михайлу – тот кивнул, подтверждая слова воеводы.

– Да, Янко, в Киев, – повторил воевода Радко. – Не страшишься ли?

Янко сдвинул к высокому переносью брови – две глубокие складки легли поперек – ответил:

– Кто чужого меча страшится, тот в жизни себе не удел дружинника должен выбирать, не так ли? Свежа еще в памяти смерть Славича со товарищами. Нет, воевода Радко, пойду без робости. Что велишь князю сказать?

– Наказ дам вечером, как уходить будешь. Теперь же отдыхай перед дорогой. Я бирича за тобой пришлю, как пора будет.

Воевода и посадник ушли. Ушли в избу и отец Михайло с Янком, а Вольга не посмел беспокоить старшего брата разговорами – ему воевода наказал отдыхать перед ночью.

Рядом с Вольгой дед Воик почмокал губами в раздумье. Вдруг Вольга ойкнул – дед Воик нежданно ткнул его посохом в правый бок, но не больно, а чтобы привлечь к себе внимание.

– Что сник, Вольга? Ты похож теперь на мышь степную в острых когтях курганника. Нет, не съедят нас печенеги. Подавятся, барсы суходольные! Приведет Янко дружину под Белгород, печенегам на погибель, а русичам на избавление. О том пойду теперь Перуна всесильного просить – Перун не откажет мне!

* * *

Вот и пришла пора оставить родное подворье. День близился к вечеру, солнце спускалось уже на западные холмы, словно высматривая укромное место для ночлега, а длинная тень от частокола прикрыла добрую половину Белгорода. Поклонился Янко очагу, родным, со Жданой взглядом простился – у девушки слезы в глазах блеснули – и вышел навстречу воеводе Радку, который ждал его у калитки. Здесь же был и посадник Самсон, по привычке придерживая руками за пояс просторное чрево. У воеводы лицо озабоченное, но взгляд бодр, на щеках румянец от внутреннего возбуждения. Приободрился и Янко, стыдясь выказать робость при старших.

– Идите за мной, – только и сказал воевода Радко, и все молча, думая каждый об одном и том же, дошли до вала у Киевских ворот, потом спустились в неглубокий овраг, который пересекал угол города и уходил вдоль дороги на Киев, поделив печенежский стан надвое.

– Что мы здесь, в овраге, делать станем? – удивился Михайло и поднял взгляд на старейшину Воика. И Янко пока не мог понять, зачем они пришли сюда, в заросли оврага, где пахло дохлыми собаками да зеленые мухи густо облепили листья бузины, росшей у подножия невысокого крутого склона.

– Отсюда потайной ход идет на ту сторону крепости и выходит в конце оврага. Выход зарос густыми, уже старыми кустами. То тебе и надобно, Янко, – пояснил воевода Радко, прикинул опытным глазом и добавил: – Меч и воинское снаряжение оставь здесь, с собой возьми только нож на случай непредвиденный от зверя.

И опять подивился Янко такому снаряжению в дорогу, но воевода терпеливо пояснил:

– Со щитом и в доспехах тебе не пролезть через нору – там тесно и душно будет, а ножом и подрыть землю сможешь, ежели какой обвал небольшой там случился. Давно ходом этим не пользовались, всякое может быть… До Киева, верю, дойдешь быстро.

Видит Янко, что отец Михайло и старейшина Воик в толк не возьмут, как может он пройти до Киева быстро? Разве что ночи дождаться в том овраге да у печенегов коня взять? Но одному без щита и оружия не уйти, стрелой достанут в неприкрытую спину. Печенеги теперь и ночью у сторожевых костров сидят с опаской, и у конных табунов немалую стражу выставляют. Воевода Радко пояснил, что и как должен Янко делать, потом руку положил на плечо, сказал доверительно, глядя в глаза дружелюбно и скорбно:

– Другого пути из Белгорода, совсем безопасного, нет. Через стену ночью идти – а вдруг печенеги везде ставят заставы? Со стены спустишься да и угодишь на их копья. Либо петлей возьмут за шею. А так ты ночи дождешься в кустах, а там бог тебе в защиту.

Опустил голову воевода Радко, словно в мыслях хотел увидеть, как все будет с Янком, когда выползет он тайно из кустов и по печенежскому стану поползет овражком до Перунова оврага. И Янко думал, опасаясь, что воевода прочтет возникший в глубине души невольный страх перед неизве стностью. Но тут же подумал Янко, что и другому разве все равно будет, пройдет ли он через печенежский стан или станет товаром на невольничьем рынке в далеком морском городе Корсуне?

– Ждать тебя будем всякую ночь у выхода из этой норы. Как подходить к оврагу станешь, крикни филином два раза по трижды, и мы изготовимся. А еще ждать будем у реки, где треховражье, если к норе подойти ночью не будет возможности, – пояснил воевода, потихоньку повернул Янка за плечи к норе и сказал – Иди, и пусть будет с тобой удача, наше терпеливое стояние в крепости не безвременно.

Последний раз оглянулся Янко на тех, кто пришел проводить его в рискованный путь. Увидел полные тревоги глаза отца Михайлы и розовый, не подсохший еще шрам на лбу от печенежской стрелы, увидел ободряющую улыбку старейшины Воика, плотно сжатые губы воеводы Радка и отвислые щеки посадника Самсона.

Махнул им на прощанье рукой Янко, шагнул в кусты и к земле склонился. В лицо пахнуло теплой сыростью и прелыми старыми листьями. Желтые корни, извиваясь, свисали сквозь чернозем в темном зеве норы и потому показались Янку длинными и липкими щупальцами подземных духов, стерегущих вход в свое смрадное жилище. Потом увидел, как по норе ползет червь, сжимая и выбрасывая вперед гибкое тело.

«И мне вот так, червю подобно, ползти сквозь землю», – подумал он, глубоко вдохнул и сунул голову во тьму и смрад гнили.

За ворот платна посыпалась земля, корявые корни стали цепляться за волосы. Но Янко полз, сжав зубы и прочь отгоняя страх. Руки выбрасывал вперед, пальцы вонзал в сырую землю, подтягивая тело. И ногами себе помогал. Потайной ход низок, ни привстать на четвереньки, ни сесть на корточки и оглядеться. Кто вырыл его? Должно, сработали его предки, чтобы покидать крепость тайно, как это делает теперь он. Да не все ли равно, откуда появилась эта нора? Может, и собаки вырыли, – утащенные на подворьях кости прятать! Полз по ней Янко, а в голове, будто муха в паутине, билась жуткая мысль: а что, как земля обвалится, плечами задетая! Верная смерть! Не выпустят подземные духи чужака из своих корявых лап, крови его теплой напьются, холодными губами к груди раздавленной припадут! Боже, жуть какая. Да скоро ли конец ходу этому?

Глянул Янко вперед, надеясь свет там увидеть, но перед глазами все те же бледно-желтые коренья, а дальше, за кореньями, непроглядная тьма становилась все гуще и гуще. Потом и из-за спины свет перестал проникать в потайной ход – собственных рук не видно. Нора делалась все ýже и ýже. А вдруг там, впереди, обвал? Как тогда назад ползти? Не развернуться ведь в тесноте!

– О могучий бог неба! – в отчаянии зашептал Янко, обливаясь липким потом. – Неужто на погибель толкнул ты меня в обитель навов[45]? Чем прогневал я тебя? Не корысти же ради иду сквозь землю, но ради жизни многих русичей, тебе по клоняющихся. Освети, могучий бог, мрак подземный, прогони от меня злых навов! Пусти навстречу свои добрые лучи, солнце, пусть укажут они мне верный путь!

Вдруг ударил ему в нос теплый воздух, напитанный запахами уже не гнили, а степного разнотравья. Слаще этого воздуха он в жизни еще не вдыхал. С великой надеждой в сердце глянул Янко вперед, а потом вскрикнул радостно, будто от тяжкого сна очнулся – невдалеке увидел маленькое светлое пятно. То был конец подземного хода. Уж теперь-то доберется он до вольного воздуха и ласкового теплого солнца, а там пусть будет, что бог пошлет: удача или смерть.

Прополз немного Янко и остановился, упиваясь запахами полыни. Это ее светло-синие стебли густым частоколом закрыли выход из-под земли. Янко лежал затаясь. А вдруг там, у выхода, его поджидает находник? И бога в помощь крикнуть не успеешь, как без головы останешься. Либо тугой петлей перехватят шею, уведут в неволю. Долго лежал, слушал ветром размытый гомон вражьего стана, всматривался сквозь полынь, остерегаясь раздвинуть ее рукой. Видел густые ветки шиповника за толстыми, перекрученными у земли кустами боярышника. А что там, за этими кустами?

Вдруг качнулась дальняя ветка шиповника – маленькая серо-синяя пичуга с ветки на ветку прыгнула, нырнула вглубь куста. Там ее встретил многоголосый и жадный писк.

– Гнездо! – обрадовался Янко. – Знать, рядом никого нет, если птица с кормом прилетела безбоязненно.

Янко не стал пугать птицу, притаился у выхода из норы и терпеливо ждал, когда вечерние сумерки надежно прикроют землю темным пологом и густым туманом по низинам. По этому вот овражку, минуя печенежские костры и стражу при них, проползет он немым и неслышным ужом, как учил когда-то ползать небывальцев опытный дружинник Ярый…

Занемело у Янка тело от однообразного лежания, и, когда потемнел западный небосклон, край которого просматривался поверх кустов, осторожно выбрался он из норы, поспешно отряхнул землю с локтей и колен, лицо утер подолом платна. Выглянул из оврага и увидел: не далее одного перелета стрелы стояли чудные островерхие кибитки на больших колесах, а пешие и конные находники покрывали степь вокруг Белгорода, как в ясную погоду муравьи покрывают муравейник, снуя беспрестанно друг за другом из одной норки в другую. И не стал ждать, пока угомонится вражий стан, пока печенеги влезут в кибитки и улягутся спать. Пополз оврагом, вжимаясь в полынь и высокую лебеду, норовя поднырнуть под разлапистый высокий лопух.

– Теперь только бы добраться мне счастливо до трех оврагов, только бы коснуться руками непролазных зарослей: воевода Радко велел идти левобережьем Ирпень-реки, там меньше будет печенежских дозоров перед Киевом.

И вот Янко остановился у крайних высоких кустов шиповника на краю обрыва, постоял недолго, высматривая в зарослях, нет ли там врага, а потом без оглядки на крепость прыгнул с кручи. Следом покатились комья сухой глины, обломки мелких, отшлифованных дождями кореньев. Янко едва успевал уворачиваться от встречных пней и вывороченных стволов, быстро-быстро перебирал ногами, чтобы не ухнуть вниз головой. Наконец ухватился рукой за гибкую иву и остановился неподалеку от ручейка, задохнувшись от радости.

– Неужто прошел? Неужто не кинутся по следу? – потом залег в густой траве, чувствуя прохладу влажной земли разгоряченным телом, и настороженно вслушался в звуки, которые доносились в овраг сверху.

Но звуки были размеренные, спокойные.

В стольном Киеве

А у нас нонь во граде-то Киеве,

А богатырей у нас в доме не случилося,

А разъехались они все во чисто поле.

Былина «Васька-пьяница и Кудреванко-царь»

– Князь! Князь Владимир с дружиной Днепром плыве! – этот радостный крик мигом облетел Гору Кия и впереди босоногой толпы отроков по Боричеву увозу скатился в Подол и там всполошил киевский люд. Побросав дела, киевляне, кроме дружинников на городских стенах, прибежали к устью Почайны – десять лодий под парусами спешили с верховья Днепра. Легкий попутный ветер гнал слабую волну, надувал паруса, трепал нечесаные вихры отроков и седые бороды старцев.

Лодии плавно вошли в тихую Почайну, ткнулись носами в берег и замерли, словно притомившиеся кони у коновязи после долгой и нелегкой дороги.

– Слава! Слава князю Владимиру и дружине! – крики ликующих киевлян вихрились под крутым берегом. Вокруг радостные лица, слезы надежды на скорое избавление от печенежского напастья, протянутые к небу руки – теперь-то не гулять боле находникам под Киевом! Укажет князь Владимир Тимарю путь из земли Русской!

Князь Владимир, высокий, борода и усы тронуты ранней сединой, осторожно сошел по сходне на берег, прикрыл от ветра и легкой пыли воспаленные глаза, перекрестился на дальние купола каменной церкви Святой Богородицы, отстроенной минувшим летом 996 года. У сходни старая киевлянка в черном платне преклонила колени и поймала усталую руку князя Владимира.

– Полно тебе, женка, – князь приподнял ее за локти. Поразился, увидев застывшее, будто из камня высеченное лицо и скорбью наполненные голубые глаза. Участливо спросил – Печаль у тебя какая?

– Сын мой Вешняк отпущен был в Белгород с воями, княже… – и не досказала, задохнулась накатившимися слезами горя.

– Белгород – не слабая крепость, – успокаивая женщину, сказал князь Владимир, а сам с трудом на ногах держится – утомило неподвижное и долгое сидение в лодии.

– Печенеги голову Вешняка кинули в Киевский ров, – тихо сказал кто-то из киевлян. Князь качнулся, прошептал:

– Бог неба, сколь можно терпеть и страдать от Дикой Степи? – закрыл глаза. Сотенный Власич прокричал рядом:

– Коня князю Владимиру!

Придерживаясь рукой за луку седла, князь оглянулся сказать женщине, что за Вешняка, за старые и новые обиды возвратился он в Киев мстить печенегам. Но каменноликой женщины в толпе уже не разглядеть.

За князем из лодии вышли дружинники, построились в ряды и медленно потянулись крутым увозом на Гору Кия, к княжьему терему.

Рано поутру, выслушав утомленного годами и заботами киевского воеводу Волчьего Хвоста, князь Владимир спросил, было ли какое известие от белгородского воеводы Радка?

– Нет, княже, – воевода Волчий Хвост медленно раздвинул ладонью длинные седые усы, кашлянул в кулак, зябко передернул сутулыми плечами – свежо дует в палаты от Днепра через открытое окно. – Посол византийского императора Василия просит встречи. Давно уже сидит в Киеве, тебя, княже, дожидается.

Князь Владимир медленно встал с лавки. Просторное голубое корзно облегло плечи, приятно грело спину. От долгого пребывания на воде ломило поясницу, и князь, засунув руку под теплое корзно, помял спину жесткими пальцами. Встал у окна, и взор нечаянно упал на бронзовых коней, взятых в памятном походе на Корсунь.

– Что ему? – спросил князь Владимир.

Воевода не понял, о ком речь – о посланце или об императоре византийском. Сказал глухо:

– Грамоту привез. А о чем – тебе только поведает.

– Вели покликать, – и медленным движением руки огладил длинные, почти до груди русые усы. Мягкие сафьяновые сапоги неслышно ступали по коврам. Князь подошел к стене с оружием, потом возвратился к окну – из церкви Святой Богородицы выходили красно одетые киевляне. Толпа раздалась, и у выхода показалась княгиня Анна с прихрамыва ющим княжичем Ярославом и с прислужницами-гречанками. Десятилетний Ярослав не по годам сумрачен, должно нелегко идти ему около чужой женщины-княгини, когда своя мать Рогнеда выслана отцом из Киева[46]. Буднично одета княгиня, лишь золотой обруч украшал голову: в беде земля Русская, не до праздности теперь. Княгиня подняла взор на терем, увидела в окне князя Владимира, заторопилась.

За спиной послышались тяжелые шаги. Князь Владимир оборотился. В сопровождении медленно ступающего воеводы Волчьего Хвоста легко шел смуглолицый и чернобровый византиец, среднего роста, подвижен и нетерпелив. В правой руке запечатанный свиток.

– Василик византийского императора Парфен Стрифна из Капподакии родом, – представил василика воевода Волчий Хвост.

На бритом лице василика удивление. Удивлялся Парфен простоте приема у князя Киевского: ни многолюдства боярского, ни показной роскоши палат по случаю иноземных по сланцев. Буднично и просто принимал василика князь Киевский, словно бы между дел. Иное в Константинополе! Император первым делом старается поразить посланцев величием и роскошью трона, палат и многочисленной свиты…

Князь Владимир, ответив на глубокий поклон василика приветливым кивком, понимая недоумение Парфена, сказал кратко:

– Мужи мои при войске да по делам разосланы. Созывать их на Гору время не терпит. Слушаю тебя, василик Парфен. Во здравии ли император Василий и его родичи? И добро ли тебе было в пути и в Киеве, меня дожидаючи? – и жестом пригласил василика к столу, убранному голубой столешницею.

Парфен с поклоном вручил князю свиток-грамоту и только после этого сел на лавку за стол напротив князя. Сказал, что император Василий в полном здравии, и в свою очередь осведомился о здоровье князя Киевского, княгини Анны и сыновей.

– О чем хлопочет император Василий? – князь Владимир хрупнул сургучной печатью, развернул свиток, но читать не стал.

– О помощи просит василевс. Арабы неодолимой силой идут с востока. Большое разорение несут Византии. – Парфен сказал главное и выжидательно умолк – что скажет князь Владимир? Знал – не удалось, видимо, старшему василику Иоанну Торнику убедить кагана Тимаря направить свое войско против арабов, вновь печенеги на земле росов. И что теперь сталось с Иоанном Торником? Быть может, и в живых уже нет его…

– Сам видишь, василик Парфен, каковы мои заботы. – Князь Владимир отложил грамоту на край стола. Светло-желтый свиток, волоча коричневую печать по голубому покрывалу, тут же свернулся в тугую трубочку. – Лишь придет новое лето, как печенежские полки незвано лезут в гости, с мечом и пожарами. Приучила Византия степные орды к набегам на Русь, золотом и посулами дорогими приучила. От византийского коварства погиб и отец мой Святослав, смерть принял от кагана Кури, купленного на византийское золото… Не легко теперь отучать печенегов от злого навыка, сила для этого нужна. И время. Так и ответствуй от меня своему василевсу: пока печенеги с разбойным умыслом ходят на Русь, помощи от меня Византии не будет!

Василик встал, отвесил князю глубокий поклон. Однажды утром, увидев дым сигнальных костров от Роси и до Киева, понял он, что степь вновь напала на Русь. Потому иного ответа и не ждал.

Какое-то время византиец стоял молча, потом внимательно и с сочувствием посмотрел на князя Владимира.

– Русь с печенегами в войне. Вашему посольству не говорить с каганом, пока горят вежи россов. Дозволь, князь Владимир, мне первому сказать кагану Тимарю слово о мире? Думаю я, что не дошел до кагана старший василик Иоанн Торник, не успел вручить грамоту от божественного василевса с просьбой не ходить на Русь, дать ей мир и покой. С ответом Тимаря поспешу в Киев пред твои очи, князь.

Князь Владимир с интересом глянул на Парфена. Услышал, как воевода Волчий Хвост, почтительно стоявший рядом у открытого окна, в ответ на слова Стрифны поощрительно крякнул в кулак.

– Доброе дело сделаешь, василик Парфен, если станешь посредником между Русью и печенегами. Слово даю императору Василию: учинится прочный мир с Тимарем – пошлю сильное войско Византии в помощь. Князья Киевские не один раз уже помогали вашему отечеству, данное слово свое держали крепко. Поезжай к Тимарю. И если он примет мир – ждем тебя в Киеве. Тогда снарядим доброе посольство к печенегам. Послужишь Руси – тем послужишь и Византии. Возьмешь ли с собой достойную охрану, василик Парфен?

От охраны Парфен Стрифна отказался: случится вдруг неудача, так зачем зря губить дружинников? Явится он к Тимарю от имени византийского василевса, – от имени василевса и говорить будет о мире с Русью.

Князь Владимир пожелал ему удачи. Воевода Волчий Хвост самолично обещал завтра поутру проводить василика из города до печенежских дозоров.

* * *

Иоанн Торник обрадовался несказанно – каган Тимарь вновь зовет его в Белый Шатер! После памятного приступа под Белгород, когда печенежское войско с изрядным уроном и с позором отошло в свой стан, каган будто забыл о василике, к себе не призывал, а случалось увидеть издали, отводил глаза в сторону. Будто это его вина, Торника, что россы устояли на стенах!

Мимо сумрачных нукеров прошел Иоанн торопливо, размышляя – зачем понадобился? Что новое надумал этот степной хищник? Может, о Киеве спрашивать будет, под Киев решил войско повести?

Вошел, с порога поочередно отвесил поклоны кагану, княжичу Араслану и князю Урже, который стоял справа от кагана, сцепив на рукояти меча длинные пальцы с дряблой желтой кожей. А когда поднял голову – оторопь взяла – перед каганом на коленях стоял младший василик Парфен Стрифна!

И на лице Парфена, избитом до кровоподтеков, удивление не меньшее – как, Иоанн жив и при кагане? Неужто пленником?

Уржа недобро усмехнулся, увидев столь нежданную обоим василикам встречу. Прервал краткую паузу:

– Близ Кыюва наши батыры его изловили. Ехал с конными урусами. Говорит, что шел к кагану. Еще утверждает, будто из твоего посольства от императора Василия. Верно ли? А может, доглядчик от князя Владимира? Знаешь ты его, Иоанн?

– Да… Вместе посланы были, – с трудом приходя в себя, выдавил Иоанн. Со стороны грек походил на человека, которого только что вытащили из речной глубины, откуда сам он уже никогда не поднялся бы.

– С миром к нам приехал от князя Владимира, – Тимарь, который сидел на бархатной подушке молча, зажав губами правый ус, сказал это для Торника. – Как думаешь, мой многоопытный советник, даст ли выкуп за Белый город князь урусов? Или хитрость какую затевает, ждет, пока дружина прибудет в Кыюв?

Торник так и не придумал еще, что делать, как повести се бя – спасать ли Парфена или убрать руками кагана? Что лучше? Как поступить без промашки? А у Парфена брови поднялись дугой, едва умолк каган, гневом сверкнули черные глаза, покривилось избитое лицо – вон как вышло! Торник – в советчиках у печенежского кагана! Что же он ему советует, если божественный василевс повелел не выкупа с Руси добывать печенегам, а помощи искать Византии?!

Иоанн с трудом приходил в себя от оцепенения, едва нашелся, что ответить кагану:

– Если о выкупе хотел вести речь князь Киевский, то почему не послал своих знатных мужей с подарками кагану? Почему поручил это чужому человеку, жизнь которого ему не дороже червя под ногами?

Парфен качнулся от таких слов, сделал попытку вскочить на ноги, но два рослых нукера тут же навалились ему на плечи, посадили на ковер. Сумел лишь руку протянуть к Торнику, словно предостеречь хотел от необдуманных слов и по ступков.

– Иоанн, о чем твоя речь? К чему склоняешь ты печенежского кагана? Князь Киевский о равном мире хлопочет, а не о выкупе за свои земли! Разве не об этом же помыслы боже ственного василевса? Опомнись!

Иоанн Торник знал теперь только одно – он разоблачен, а потому надо спасать себя. Парфен Стрифна домой возвратиться не должен! Заговорил так, будто и не слышал слов младшего василика:

– Думается мне, о повелитель степи, прислан сей человек от князя Владимира доглядывать за твоим войском. Вчера только князь Киевский в свой город вошел с малой дружиной, потому и хочет знать, велико ли твое войско? А речь о мире нужна, чтобы со всех городов ратников собрать под Киевом и на тебя исполчиться.

Парфен Стрифна сумел вырваться из цепких рук нукеров, в гневе вскочил на ноги, резко обернулся к Торнику. На смуглом в кровоподтеках лице выступили капельки пота, стиснутые губы побелели. Не верил уже, что живым выйдет из каганова шатра – свой же предал, подвел под смерть!

– Ты изменил своему василевсу, Иоанн Торник! Подлый Иуда, тебя ждет лютая смерть… Попомни мои слова, лютая смерть ждет тебя в этой земле!

Уржа хлопнул ладонями. В шатер вошли еще двое нукеров.

– Уведите и глаз с него не спускайте, – распорядился он.

Разгневанного Парфена силой уволокли из Белого Шатра.

Не зная, что он еще предпримет, Иоанн Торник с поклоном обратился к Тимарю, любезно попросил:

– Дозволь, о справедливейший повелитель, мне допросить Парфена с глазу на глаз о силе киевской дружины? Обильное вино развяжет ему язык, среди своих посольских стражников он будет не таким настороженным и враждебно настроенным.

Каган медленно, в раздумии уставил тяжелый взор в византийского василика, чуть приметно усмехнулся, словно заранее знал о помыслах Торника, потом повернулся к сыну. Требовательно, будто у взрослого мужа, спросил:

– Как присоветуешь, сын мой? Что будем делать с византийским посланцем? Сами стеречь будем, выкупа дожидаясь, или соплеменникам выдадим?

Араслан тряхнул перед собой стиснутой плетью с красиво украшенной камнями рукоятью, выпалил разом, словно заранее все обдумал:

– Пытать его надо – скоро ли вся дружина Урусов соберется к Кыюву? Иной пользы от него не видать нам в силу его упрямства. Думаю, от нашего друга Торника Парфену не убежать.

Тимарь одобрительно цокнул языком, покосился на Иоанна.

– Возьми своего соотечественника. Младший посланец императора мне не нужен. Если князь Владимир речь хочет вести только о мире, а не о выкупе, время тратить не будем зря. А сам допытай его. И мне скажешь о делах Кыюва, – и Тимарь рукой махнул византийцу, чтобы тот удалился.

«Будто стеклянного насквозь просмотрели… Даже помыслы мои для них не тайна», – откланялся Торник печенегам. Мелко подрагивали колени, когда вышел из просторного шатра. Постоял недолго, успокаиваясь, потом взял Парфена за руку и повел к своему становищу, возле которого виднелись посольские возы и византийская стража.

Парфен Стрифна тяжело дышал и выдергивал руку из цепких пальцев Торника – идти рядом с изменником было выше его сил.

– Ты предал василевса, Торник! Ты уподобился Иуде! Подлый перебежчик! Жалкий трус. У тебя даже не хватило сил поступить так, как поступил Иуда, который наложил сам на себя руки! Справедливый василевс достойно покарает тебя, а род твой продадут в презренное рабство!

Иоанн скорбно улыбнулся, покосился на гневом искаженное горбоносое лицо Стрифны, сделал слабую попытку оправ даться:

– Поживешь с нами – многое увидишь, узнаешь. Моей вины нет в том, что печенеги вновь напали на Русь. Я встретил кагана уже на киевской земле, он удерживает меня около себя силой. Принужден служить ему в надежде, что после похода на Русь уговорю Тимаря повести войска против арабов. В таком помысле мне окажут содействие многие печенежские князья, среди которых и известный тебе внук Кури князь Анбал, опасный претендент на место в Белом Шатре каганов. А ты кричишь не разобравшись изменник!

Парфен вытер лицо платком – кровь из разбитого носа продолжала течь, судорожно выдохнул, делая попытку успокоить сердце, – в груди покалывало, мешало дышать и думать. Повернул измученное лицо к Торнику, высокому, сутулому, с проступившей желтизной на щеках. Сказал примирительно, словно поверил словам старшего василика:

– Отпусти меня в Киев. Надобно известить князя Владимира, что каган мира не ищет.

– Ныне это невозможно, брат Парфен, потому как печенеги будут доглядывать за нами. Пусть успокоятся твоим якобы известием, что в Киев пришла совсем малая дружина, а прочие войска еще весьма далеки от стольного города. Дня через два-три уйдешь ночью. И скажи князю Владимиру, пусть не скупится и даст печенегам откупного. За это божественный император втройне выдаст ему золотом и товарами, лишь бы дружину прислал в Константинополь. Иначе Тимарь до зимы осядет под Киевом. Слух был, что и соседние торки собирают силы Тимарю в поддержку.

Парфен долго смотрел на белые стены осажденного Белгорода – над городом в розовых лучах подступающего вечера поднималась легкая серая дымка. Малыми карликами казались отсюда дружинники на помосте, и, словно степные былинки на слабом ветру, чуть приметно качались их длинные копья. Чем-то напуганные черные вороны медленно кружились над куполами церкви.

– Скажу, как ты просишь, – ответил Парфен, опуская жадный взор на вытоптанную землю под ногами.

Иоанн сердцем уловил нотку неискренности вырвавшихся слов младшего василика. Худые лопатки покрыли колючие мурашки озноба.

«Стрифна не поверил мне, а стало быть, выдаст безжалостному Василию. И быть мне брошенным в сырую яму к голодным тиграм! Ох, великий бог, спаси и помилуй от лютости человеческой!»

Пошел рядом, спотыкаясь на ровном месте – отчего-то вдруг в глазах потемнело.

После ужина Иоанн отозвал в сторону Алфена, высыпал ему в широкую и потную ладонь горсть монет и прошептал:

– Сядешь у изголовья Стрифны. Пусть спит спокойно… Но рассвет для него больше не наступит… Ты понял меня? Сделаешь так – прощу все твое воровство из моих возов, против уворованного втрое награжу, как возвратимся в Константинополь.

Алфен испуганно глянул на сумрачного Иоанна, по толстым щекам забегала нервная судорога. Подумал было отказаться, но увидел тонкие поджатые губы хозяина, смешался: в желтых глазах василика стояла холодная решимость, и Алфен понял, что с подобным повелением Торник подойдет к другому слуге, но тогда рассвета не видать и ему, Алфену. Соглашаясь, Алфен чуть слышно прошептал:

– Понял вас, господин мой. Сяду у изголовья и все сделаю…

Рано поутру в маленьком становище византийцев возник переполох с криками и руганью. Посланные от Тимаря нукеры, вернувшись, доложили кагану, что пойманный вчера Парфен Стрифна, должно быть опасаясь возмездия за свой умысел против всесильного кагана, выхватил нож у задремавшего стражника и своей же рукой пробил себе сердце.

Тимарь в понимающей улыбке покривил толстые губы и громко позвал брадобрея Самчугу к себе в шатер привести лицо в порядок.

* * *

В полдень этого же дня голова василика Парфена Стрифны была брошена печенежскими всадниками в киевский ров – таков был ответ кагана Тимаря на предложение русичей о мире. Русичи в ответ на это выбросили из города сломанную пополам стрелу: печенеги знали, что таков у многих народов знак непримиримой вражды.

Когда князю Владимиру сказали о горькой участи посланца Стрифны, он переменился в лице и долго сидел, придавив сердце широкой ладонью. Киевский воевода Волчий Хвост терпеливо ждал, сумрачно сдвинув седые и торчком стоящие брови. Задумался, отыскивая возможность для достойной мести коварным печенегам. Как ни прикидывай, а надобно ждать сбора всей силы земли Русской. Опомнился от нерадостных дум, когда услышал голос князя:

– Самим теперь надобно позаботиться, как получить весть от белгородского воеводы Радка.

Волчий Хвост с поклоном ответил, что пошлет в осажденный город самых лучших гонцов.

– Пошли. А несчастного Стрифну… его голову, повелеваю похоронить по христианскому обычаю, – распорядился князь Владимир. – Да надобно переслать приличное денежное вознаграждение в Константинополь женке и детям василика. Как знать, не терпят ли они там нужду горькую. – Подошел к раскрытому окну терема, долго смотрел, как за лесистыми холмами, на юго-запад от Киева, стлалось над Белгородом размытое ветрами светло-розовое облако пыли, смешанной с дымом печенежских костров.

* * *

Сквозь непроглядные заросли треховражья Янко прошел ночной кошкой – все слыша и видя во тьме. Но печенегов поблизости в дебрях не было. Они держались ближе к кострам, чужой ночи страшась, наверно. Да и верховой ветер так тревожно шумел над головой, словно бы отговаривал людей покидать освещенное кострами место.

Янко вошел в воду и почувствовал, что кожа на спине стала подобна коже старой лягушки: сплошь в пупырышках. Пересилил противный озноб и, легши на спину – лишь нос над водой чуть виден, – бесшумно, словно опытный барс, уходящий от погони, поплыл вдоль крутого правого берега реки. Плыл, поглядывая то влево, на отблески печенежских костров над кустами, на самом верху обрыва, то вправо – на займище, отгороженное от реки цепью огней: оттуда огненные языки костров сновали по воде длинными отсветами.

Плыл Янко, о печенегах старался думать, а жутко было и от иной тревоги: «Не надумал бы шалить Водяной Дед да русалок на меня напускать! Вцепятся речные девы в платно, опутают ноги зелеными травами, и живым от них не уйти будет». Насторожился: шум какой-то послышался впереди, у самого берега. Не печенег ли коня поить привел? Приметит – стрелой на дно опустит! Янко перевернулся в воде со спины на грудь и увидел, как Ирпень выталкивал из себя с кручи упавшее дерево, но корявая ветла упиралась в землю ветками и не уходила из воды, потому и серчал всегда спокойный Ирпень, преграду на пути встретив.

Перунов овраг с темным и мрачным чревом остался позади.

«Теперь на тот берег можно плыть, займище заирпеньское кончается», – решил Янко, когда костры скрылись за поворотом, и тихо приблизился к затаившемуся темному лесу. По илистому дну вышел к плохо различимому берегу. Черевья хлюпали, озноб сковал тело, едва ночной ветер коснулся его через мокрую одежду. Янко стащил через голову платно, а затем и ноговицы скинул, отжал их накрепко, а когда снова надел, стало немного теплее. Сделал несколько резких взмахов руками, согреваясь на ветру.

«Ладно и то, что по спине вода не бежит ручьем», – решил Янко и пошел вдоль реки, чтобы затемно уйти как можно дальше от города.

Страшно без огня одинокому человеку в ночном лесу, но Янко страшился не зверя, а духов недобрых, нежити лютой и жадной на человеческую кровь. Кто знает: коренья из-под земли то и дело хватают за ноговицы или то цепляются своими костлявыми пальцами навы? Может, норовят живого к мертвым уволочь? И кто это, пугая, вдруг лица коснулся? Отмахнулся Янко рукой, а оказалось – дерево разлапилось на пути. Потом споткнулся о что-то и упал бы, да руками успел за ствол схватиться. Пальцы тут же слиплись.

«И не разглядеть, что это, – Янко поднес руку к носу, осторожно понюхал. – Пахучие слезы старой сосны!» – попытался вытереть смолу о мокрые ноговицы, да только напрасно старался.

Вдруг чья-то злая и беспокойная душа, не погребенная по обычаям предков, над Янком заухала-запричитала, а потом пролетела так близко – едва не задела по лицу огромными крыльями. Отпрянул Янко влево и крест святой наложил на себя да в непроглядную чащобу головой нырнул, заклиная древних чуров[47] вступиться за родную кровь перед лесной нежитью.

– Чуры, спасите меня! Чуры, спасите меня от страшного! – шептал Янко, едва успевая оберегать голову от встречных веток и сучьев. Тут и шум по лесу прошел: чуры ли прилетели биться с нечистой силой, родича спасая, сама ли чужая душа хищная прочь унеслась, но тихо стало вокруг, лишь шелест невидимых над головой листьев говорил успокоенному Янку, что лес жив и сам он жив, не тронули его чужеродные навы.

Шел Янко, а дебри становились все гуще и гуще, и уже пальца, казалось, некуда было просунуть, не то чтобы телу человеческому продраться. Тогда Янко вынул нож и стал рубить тонкие ветки, дорогу прокладывать себе. А уходить от реки не решался: как бы не заблудиться ночью в диком лесу заирпенья, не скоро потом выберешься.

Долго шел так, радуясь, когда лес редел, огорчаясь, когда он становился бараньей шерсти подобен. И устал до дрожи в коленях, когда вышел на небольшую поляну близ берега реки. Осмотрелся.

Ночь уже належалась на лесистых холмах и собралась уползать на запад, почуяв, как солнце заворочалось на своем горячем ложе. По тому, что небо стало из черного темно-синим, а звезды из белых перекрасились в голубые и замерцали, будто пламя лучины, перед тем как погаснуть, – понял Янко, что рассвет близок. Вот и вершины деревьев четче обозначились, а потом кучевые облака темное платно сменили на серое, будто кто из них воду мутную отжал, просушивая.

Опустился Янко на трухлявую, упавшую от старости березу и ноги вытянул. Отдыхал и думал: как дальше путь держать? Идти ли левым берегом Ирпень-реки и так до Днепра, а дале через Вышгород пробираться в Киев? Это много безопаснее, но на четыре дня дольше. А Белгород ждет, за частокол в сторону холмов над Днепром смотрит – голодному ведь и час за день станет!

– А если прямо через холмистую степь пуститься? – размышлял вслух Янко. Поднял голову посмотреть, какова облачность над Днепром, не ждать ли дождя себе в подмогу? Хороший дождь надежно укрыл бы его от печенежских дозоров. Но туч не было, а из мягких и белых облаков какой теперь дождь?

За спиной застучал дятел, сначала несмело, словно опасаясь вызвать неудовольствие спящей пернатой братии, но потом, извещая, что день близок и пора птицам просыпаться, застучал громко и радостно. В ответ справа стрекотнула сорока, пробежал ветерок над заречным лесом, разогреваясь после сна.

– Буду ждать ночи да по балкам и кустистым ярам пойду, – решил Янко. – Там никакой дозор не приметит. Теперь же надо на тот берег перебраться, пока совсем не разогнало ветром туман над водой: какое-нито, да прикрытие беззащитному. На том берегу где-нибудь в зарослях и затаиться до вечера.

Не мешкая, переплыл реку, в прибрежных кустах бузины наскоро устроил ложе и прилег, истомленный ночной ходьбой.

Проснулся от громкого ржания коня. Вскинулся, сразу со сна не поняв, что с ним, а потом упал на примятую траву: вдоль берега, не торопясь, ехали конные печенеги, полета человек, не меньше. Крайний к кусту проехал так близко, что Янко, встав на ноги, мог бы прыгнуть и ножом ударить его в грудь. Молодая бузина спасла Янка, укрыла густыми листьями. Он с облегчением перекрестил себя, когда находники, миновав его, объехали дальнюю балку и скрылись за широкими кронами осокорей, выросших там, слева, на обильной воде Ирпень-реки.

День близился к вечеру, и Янко, поторапливая солнце, уже готов был рискнуть и перейти в ближний суходол, а по нему двинуться с опаской к Киеву, ночи не дожидаясь, как вдруг снова послышался стук копыт, теперь уже слева. Чуть раздвинул ветки куста. К нему приближался одинокий всадник на добром вороном коне, а следом что-то волочилось на аркане, в густой траве издали пока невидимое, но, должно, тяжелое. Будто легкий ветерок пробежал по спине, когда Янко подумал: «Не взять ли печенега?» – и тут же резво и нежданно метнулся из куста, как голодный зверь на подкарауленную говяду, отбившуюся от стада.

Конь шарахнулся было прочь, но Янко мертвой хваткой успел вцепиться в седло. Печенег вскрикнул и тщетно пытался нащупать рукоять меча. Янко сорвал его на землю, твердым коленом придавил грудь. Печенег ощерил зубы в беззвучном крике, глаза округлились в ожидании удара ножом под сердце, но Янко опустил занесенный нож.

– Что, страшна смерть, поганый ворог? – зло выговорил он. – Стал бы ты сейчас пищей для курганника, да в Киеве живым нужен, – и связал находника его же поясом. Встал посмотреть, что же волок печенег за седлом, и отшатнулся, увидев кровью залитое лицо. Руки и ноги у полонянника были стянуты сыромятным ремнем. Янко разрезал его, осто рожно вынул изо рта человека кляп. Освобожденный открыл синие глаза, шевельнул в кровь разбитыми губами. У Ян ка душа наполнилась светлой радостью: не благо ли – русича из неволи страшной спасти! С превеликим трудом разобрал слова:

– Испить бы…

Янко подхватил меховую шапку печенега, сбегал к реке, принес воду и напоил русича.

– Кто ты и откуда? – спросил Янко, разглядывая совсем еще молодого, нежданного товарища.

– Мироней я, из города Здвижена, – откашлянул Мироней густую пыль, забившую горло, пока волок его печенег по земле. – Был в Киеве, в Здвижен не успел выехать, как печенеги вокруг города дозоры наслали. Поднялся с места, понадеялся на удачу, да вот на поганых вышел. А ты чей и откуда будешь?

– Из Белгорода, зовусь Янком. Иду к князю Владимиру гонцом.

Мироней с усилием привстал на колени, склонился Янку в ноги головой.

– Про Белгород вся Русь знает… Прими поклон земной от ратаев за ратный ваш труд.

Янко от такой чести смутился, торопливо поднял Миронея за плечи, участливо спросил:

– Сам пойдешь али коня возьмешь?

– Тебе поспешать по делу важному надо, а я в Здвижен и шагом добреду. Езжай краем этого суходола к тому вон лесу. А оттуда, с холмов, Киев хорошо виден. Да берегись печенегов, которые меня брали. Рядом где-то рыщут, псы бешеные.

Янко поднял печенега на коня, сам сел в седло. За суходолом въехал на небольшой облысевший холм и вскрикнул, радуясь увиденному: там, впереди, за немногими теперь холмами, на крутой возвышенности виден был Киев. Первый среди городов Руси! На горах лежит. Стены высокие поверх вала, церковь Святой Богородицы сверкает куполами, по злащенные кресты сияют на солнце…

Стрела угрожающе взвизгнула над ухом и нырнула в ближние кусты, пропала там так же незаметно, как и прилетела.

Янко оглянулся, и жар прилил к голове: его настигали печенеги, широкой дугой раскинувшись по полю. Ударил коня плетью и пошел вдоль неглубокой речки Лыбеди, выбирая место перемахнуть бродом на ее левый берег. А к сердцу жалость, будто кусок холодного льда, подступила: совсем ведь близок Киев! Хорошо различимы уже дубовые ворота и черная лента дороги на склонах Горы Кия. Дружинники показались над частоколом, заметили, наверно, одинокого всадника и погоню за ним. Еще раз оглянулся Янко и понял: не уйти, имея полоненного с собою на коне. Достал нож, занес над печенегом… и не смог поразить согнутую спину. Какое-то время еще колебался, сам себя убеждал, словно на суде совести, перед тем как выйти на суд людской:

– Если бы роковой случай поменял нас местами, то находник не стал бы раздумывать долго! Но слабых на Руси не бьют, тем более в спину…

Рывком левой руки перекинул связанного врага через круп коня. Находник гулко ударился о землю, перевернулся с боку на бок и пропал в пыльной траве. Конь прибавил шагу. Перемахнув через Лыбедь, Янко наметом поднялся на левый берег и только тогда обернулся посмотреть на погоню. И не сдержал возгласа радости: наперехват печенегам из небольшой белоствольной рощицы правого берега Лыбеди вырвалась застава русичей. Печенеги с визгом повернули прочь. Застава погналась за степняками, а один дружинник подобрал сброшенного с коня печенега и через Лыбедь делал Янку знаки остановиться. Подъехал, спросил:

– Твой полон, витязь? – улыбка осветила доброе лицо со шрамом над правой бровью.

Узнав, откуда прибыл Янко, киевлянин легко перекинул печенега на коня к нему, поторопил ехать:

– Спеши, гонец. Мы же скоро возвратимся. Нам далеко уходить не велено, не завлекли бы в засаду, – и, чуть завалясь на правый бок, поскакал догонять товарищей.

Янко неспешно погнал притомившегося до испарины коня от речки Лыбеди мимо памятного киевлянам холма с могилой вещего князя Олега – склоны могильного кургана за минувшие восемьдесят лет уже покрыл густой дубравник. Вспугивая чутких трясогузок на мокрых камнях, проехал вдоль речушки Киянки между крутыми склонами Щековицы и Горы Кия. От Киянки повернул вправо и въехал на Подол – предградье Киева на просторном берегу Днепра. Ехал Подолом и дивился обилию ремесленного люда. Там звон железа слышен из кузницы, там в глубоком дворе усмарь[48] руками мнет кислые кожи, и запах нестерпимый бьет в ноздри даже здесь, в стороне. Чуть проехал мимо усмаря, как в другом дворе увидел кучу свежих стружек – тут липой пахнет, а в тени от солнца под навесом сложены желтобокие кади – знать, бондарь живет на этом подворье. А там, за бондарем, кравец[49] вывесил свои изделия: белого льна ноговицы, да длиннополые платна, да расшитые красной ниткой шелковые халаты в немалую цену. Разминулся Янко, едучи по Подолу, и с телегой гончара. Понуро опущена голова у мастера – знать, плохо торг шел, с товаром назад возвращается. Причина понятна – торговые мужи из других земель не едут купить изделия киевлян, печенеги дорогу перекрыли. А товар отменный, вон как тонко звенят корчаги. И горшки один краше другого, славно высушены и красно[50] расписаны.

Крутым Боричевым увозом поднялся Янко на Гору Кия, первооснову Киева. Давным-давно здесь, по рассказам старейшины Воика, славянский князь Кий поставил город вместе с братьями Щеком и Хоривом, да славная сестра Лыбедь жила с ними. Теперь древний князь Кий и не признал бы этих мест! Средь многих стран возвеличился город, названный его именем. И отстроился Киев новыми теремами со многими светлыми горницами, с боковыми и висячими переходами да с богатыми клетями во дворах за крепкими заборами – частоколами. Ставятся уже и каменные терема, тому пример показал князь Владимир: старый терем княгини Ольги и князя Святослава за ветхостью разобрал, каменный отстроил, с мраморными колоннами у входа.

Рядом с княжьим теремом высится церковь Святой Богородицы. А возле нее – черные из меди кони. Привез этих четырех коней князь Владимир после удачного похода на Корсунь. Почувствовали тогда гордые византийцы силу русского войска! На равных заговорила с ними Русь, принудила уважать себя. Взял тогда князь Владимир в жены сестру императора Василия – прекрасную гречанку Анну, а Корсунь вернул Византии как вено за невесту. Отец Янка, кузнец Михайло, был в том походе ратником, а потом помогал князю тех коней ставить на Горе – память грекам о Корсуни, чтоб вспоминали, приезжая в Киев по делам и с торгом.

Проехал Янко мимо церкви и мимо груды еще не убранных разновеликих камней, лежащих близ входа в церковь, приблизился к каменному крыльцу, где стояла стража, прячась в тени толстых колонн.

Янко соскочил с коня и отогнал прочь шумную ватагу детей – увязались от самого Подола, норовя связанного печенега дернуть за черные волосы обнаженной головы. Притянул вороного к коновязи, привязал повод за кованое кольцо. Тут же два рослых дружинника встали рядом, смотрят на Янка и на печенега.

– Кто ты и откуда? – спросил старший.

– Из Белгорода гонцом, – ответил Янко и назвал себя.

– Так, – старший пощипал себя за курчавую русую бороду, словно сомневаясь в истинности его слов. Еще раз посмотрел на печенега, который повис руками и ногами ниже конского живота. Вновь спросил:

– А этот ворог откуда у тебя?

– В пути силой взял. Пусть воевода Волчий Хвост спрос ему учинит о силе Тимаря.

– То дело. Эй, гридни! – крикнул страж в прохладное нутро терема. Оттуда мигом выбежали четыре дружинника, сверкая начищенной воинской снастью.

– Имайте печенега да волоките в темницкую, где прочие тати[51] сидят. Там его и спросят, – старший стражник снова повернулся к Янку: – Не гневись, воин, но меч и нож оставь здесь. Без того в терем князя не могу впустить.

«Своих опасаются, – подумал Янко, вздохнул с огорчением. – Эх, княже, княже, бояре ли тебя так путают, сам ли страшишься кровной мести с той поры, как ввел на Руси новый закон и татей, в устрашение иным, стал карать смертию?»

Безоружный, Янко молча проследовал за стражем по сумрачному прохладному переходу на верхнее жило[52]. Поднялись по крутой деревянной лестнице. У входа в палату Янко увидел иную стражу: в дорогом, узорами украшенном снаряжении, в шелковых ноговицах да в добротных черевьях. Не простолюдины охраняют палаты князя Владимира, а дети бояр, старшей дружины.

– Из Белгорода к князю Владимиру гонец! – возвестил страж и ушел вниз, на свое место. Янка ввели в палату, и два гридня встали за спиной. Еще один ушел позвать киевского воеводу Волчьего Хвоста.

Воевода появился скоро. Тяжело ступая немощными от старости ногами по выстланным в покоях коврам, он вошел через дальнюю широкую дверь. Стараясь не гнуть спину, подошел к Янку, светлыми зоркими глазами вгляделся в лицо Янка из-под всклокоченных седых бровей. Нахмурился.

– Худая весть? – только и спросил воевода. Янко в двух словах сказал о тяжком времени, наступившем для осажденного печенегами Белгорода. Просил допустить до князя Владимира.

– Иди за мной. Князь Владимир уже оповещен о гонце воеводы Радка.

Прошли через этот зал и очутились в боковой просторной горнице. Князь был один, – высок, с непокрытой головой, волосы выбелены ранней не по годам сединой густо. На плечах накинуто теплое недорогое корзно – в каменных палатах и летом прохладно. Князь перед их приходом читал книгу в тяжелом кожаном переплете.

Янко склонился перед князем, рукой коснулся ковра.

– Подойди ближе, гонец, – велел князь, и его глухой голос отразился от стен, увешанных старинным и новым оружием русичей. Тяжело ступая по ковру зелеными сафьяновыми сапогами, князь прошел к столу у дальней стены, сел на лавку у раскрытого слюдяного оконца. Янко сделал несколько шагов к князю.

– Сказали мне, откуда ты. Говори, что наказал передать воевода Радко? И каково у вас в Белгороде? Все ли живы? Давно жду вестей от белгородцев.

Князь Владимир спрашивал тихо, словно беспрестанно мучался неведомой болью.

Янко ответил, что близок день, когда ратники Белгорода от голода не в силах будут поднять мечи и натянуть тетивы луков. Грудные дети скоро начнут умирать, лишившись материнского молока от бескормицы.

Князь Владимир вскинулся, телом вперед подался:

– Но в клетях моих довольно запасов было!

– Из тех клетей кормили дружинников своих и тех, которые прибыли в Белгород с Вешняком. Дружинникам корм еще есть на некоторое время. Но в Белгороде много разного люда, пришлых со степи и иных. Они бежали от печенегов, не взяв с собой ничего, окромя голодных ртов. Ратаи порезали коней и говяду, покормились какое-то время конями заставы, тех коней осталось мало. Воевода просит помощи, княже.

Князь медленно отвернулся к окну, но Янко успел заметить, как набухли желваки на обветренных скулах князя. Тяжелая книга, которую он держал на коленях, соскользнула на ковер и раскрылась в том месте, где заложено перо белого гуся.

– Дважды я посылал гонцов в Белгород, и оба раза их брали печенеги да мертвыми бросали к стенам Киева. То чудо, что ты прошел. Да в последнее время заметно поубавилось в окрестностях печенежских отрядов. Не думают ли находники на стены Белгорода подняться, чтобы взять город на щит?

Янко рассказал князю о сече над Росью и о Славиче, о битвах под стенами города.

– В Киеве я видел совсем малую дружину, – тихо, не зная, говорить ли дальше, сказал Янко: боялся услышать страшное для себя, для белгородцев. Но все же не утерпел, спросил – Один ты пришел из северных земель, княже, али с войском?

Князь Владимир не ответил, посмотрел в окно на синеву предвечернего неба и на редкие облака там, за широким Днепром. Спросил:

– Скажи мне, гонец, кто ты?

– Я сын кузнеца Михайлы, дружинник заставы Славича, зовусь Янком.

Князь Владимир встал и подошел совсем близко. Янко поднял голову, глянул в глаза князю, и жалость холодными пальцами стиснула ему сердце. «Сколь морщин у князя!» – отметил про себя Янко.

Князь тихо произнес:

– Знаю Михайлу и старейшину Воика помню, о том ему скажи, как вернешься в дом родителя своего. Воеводе Радку передай мое княжее слово: надеюсь на ваше мужество, белгородцы. Велю воеводе стоять, пока северные рати не подойдут под Киев! Тогда и гряну всей силой земли Русской на печенегов!

Последние слова князь произнес резко, и Янко увидел, как трудно дались они князю.

Воевода Волчий Хвост сообщил князю:

– Гонец полон привез с собой, печенежского конника.

– Выкуп надобно дать за того печенега, – князь вернулся к столу, открыл расписной ларец, подозвал Янка к себе.

– Возьми. По теперешней нужде великой сгодятся, – и протянул ладонь с десятком серебряных монет. Янко принял дар с поклоном – на монетах выбит княжий лик и по кругу написано: «Владимир на Столе».

– А теперь иди, Янко. Ночь отдохни с гриднями да подкормись перед дорогой. По рани тебя проводят заставой, сколь возможно будет, в сторону Белгорода. Остерегись в пути, чтобы и твою голову печенеги не кинули в киевский ров.

Когда Янко был уже у порога, князь Владимир повторил:

– Стойте крепко, белгородцы! Вы – щит земли Русской!

Опомнился Янко, только выйдя на свежий воздух, когда почувствовал на левой щеке ласковое солнце. Вот и свиделся он с князем Владимиром!..

Подошел старший дружинник из наружной стражи, участ ливо спросил обескураженного Янка:

– Ну, обещал князь помочь Белгороду?

Янко с трудом сдерживал накатившиеся на глаза слезы: если ему суждено будет вернуться, что скажет он людям Белгорода?

Дружинник понял все, сокрушенно выдохнул и повел Янка в гридницкую – кормить и в обратный путь снаряжать.

* * *

Рыбе ли прятаться от дождя? Князю ли Владимиру страшиться еще одной сечи? Сколько их было с той поры, как сел он на столе отца своего Святослава, и столько лет отдал собиранию земли Русской вокруг Киева!

Старый воевода Волчий Хвост и в мыслях не допускал, что князь Владимир выказывает робость, сидя в Киеве за высокими стенами в час, когда лютые вороги жгут окрестные селения. Против несметного печенежского войска нужна крепкая дружина. Сила ратная собирается, но она еще далеко… А вновь кинуться, вооружась одной лишь яростью, – повторить осраму прошлого лета. Вот подоспеет рать новгородская…

– Сдержи лютость, княже Владимир. Сам ведь знаешь – дикого тура кулаком в бок не бьют: один раз меж рог молотом, и насмерть!

Воевода, заметно поднимая ноги, чтобы не шаркать черевьями, вышел из палаты проводить белгородского гонца и озаботиться о нем. Князь Владимир остался наедине со своими думами и гневом к степным хищникам.

«Кабы со всей дружиной пришел – под Белгород поспешил бы тотчас, – подумал князь Владимир, вспомнив во прос белгородского гонца. – И не един вбежал в Киев, да без рати… Почти без рати, с несколькими сотнями дружинников только, – поправил князь сам себя. – Дружину немалую собрал Новгород в помощь своему бывшему князю, а ныне князю всей земли Русской, но рать эта, пешая большей своей ча стью, на лодиях идет от далекого Новгорода. Только и сумел взять пеших воев в Любече да в Чернигове. Вручий да Искоростень дали малое число ратников, других под Здвижен послали оберегать от печенежских набегов из-под Белгорода. Тяжко Руси, ворог везде: и на закате солнца – там византийские легионы рвутся в Болгарию, тянет император Василий длинные руки и к угорским землям. Ляхи воюют червенские города. В полуночных краях только что чудь усмирил, да в Новгороде сына своего Вышеслава оставил оберегать единство земли Русской. На восходе же солнца, по Волге, немирно сидят булгары – им наши ростовские да муромские края приглянулись. О печенегах и говорить нечего – всякое лето на Русь идут. Минувшим годом подступили к Василеву, теперь вот под Белгородом встали».

Князь просунул палец в книгу там, где было заложено пером, пытался читать писание императора Константина сыну своему Роману. Привез список с этой книги болгарин Михайл, приехав митрополитом на Русь от болгарского царя Симеона по просьбе Владимира.

Глаза остановились на строках: «Пацинаки[53] многократно, паче же примирения не содержа, разоряют Руссию и скоты весьма отгоняют… могут, когда руссы из своих границ выдут, нападение учинить и русские поля вытравить и выпустошить».

«Давно сие писано, половину столетия минуло, а будто о дне нынешнем», – подумал князь Владимир. Встал из-за стола, прошел в дальний край зала, где на ковре развешено оружие предков: вот дедовы кованые мечи и копья со следами многих зазубрин от памятных сечь с ромеями и хазарами. Вот мечи, с которыми князь Игорь ходил в полюдье собирать дань с окрестных племен. Теперь племен нет и в помине, есть единая Русская земля. И собрал ее он, князь Владимир. Вот, в центре ковра, тяжелый меч убитого печенегами князя Святослава покоится безмятежно, словно старый дружинник, отдых взяв бессрочный от ратных походов.

«Меч воеводы спасли, а князя своего спасти не сумели», – с горечью подумал князь Владимир. Вспомнил, как принимал меч этот от старшей дружины, как давал клятву на нем беречь землю отцов и дедов. Семнадцать лет минуло с той поры. И редкие дни были, когда покоился меч князя Владимира в широких ножнах… Вновь вспомнилось недавнее сражение под Василевом.

– Не успокоюсь, пока не будет отомщена Русь за постоянные печенежские обиды! На горе себе отверг слово о мире Тимарь и так поступил с василиком Парфеном! – прошептал князь и, словно давая роту[54] погибшему от степняков отцу своему Святославу, прикоснулся пальцами к холодной рукояти его меча. – И за осраму под Василевом поквитаюсь!

…Минувшим летом, в день святого преображения, шестого августа, был князь Владимир в Белгороде, в своем тереме отдыхал. Здесь и настигла его страшная весть – печенеги миновали дальние заставы и великой хитростью между верховьями рек Ирпень и Стугны крадутся к Василеву, где о беде и не ведали.

Что говорил ему в спину белгородский епископ Никита, князь не расслышал: по крутой всходнице сбежал торопливо из терема в гридницу, крикнул отроку:

– Кличь Славича! – А сам на подворье, где конь стоял у резного столба.

Малая стража в полусотню гридней при нем да застава Славича, к ним сотня дружинников воеводы Радка и немногие числом белгородские конные ратники – вот и вся сила, которая оказалась под рукой князя Владимира на тот час. Гнали коней во весь мах, и князь успокаивал опытного Славича, а может, и не Славича, а себя:

– Успеем к Василеву прежде печенегов, укрепим город от нежданного находа. А там и воевода Волчий Хвост дружину исполчит к сече!

Быстро сказал князь Владимир, да еще быстрее спешила к нему нечаянная беда. Не успели пересечь и половины просторного Перепетова поля, начинавшегося от берегов реки Рось, как разом с трех сторон налетели орущие печенеги, отсекли ход на Белгород и к Василеву.

– Исполчить дружину! – распорядился князь Владимир и шелом на брови надвинул, глянул на несущихся к ним ворогов, выискивая слабое место для удара. А времени-то изготовиться к сече и нет! Успели дружинники выпустить по одной-две стреле в печенежскую тьму да схватились за копья.

– Уводите князя! – только и крикнул Славич княжьим гридням и к заставе обернулся: – Ну, братия, изломаем копья о щиты печенежские! – и ударил коня стременами.

Тысячи орущих глоток, скрежет и звон стальных мечей, ржание вспоротых копьями коней наполнили просторный дол от края и до края. Взлетели птицы с окрестных деревьев, ввысь поднялись степные курганники, наутек метнулись перепуганные звери – люди сошлись в смертной сече!

Князь Владимир сломил воткнувшуюся в щит печенежскую стрелу, швырнул ее в сторону и выкрикнул:

– За Русь!

Кровь горячила голову, умножала силу правой руки при каждом выпаде тяжелого длинного копья. Визжали черноусые печенеги, налетая на князя и по одному и по два сразу. Ярились молодые гридни, встречая печенегов копьями, стрелами, мечами, не допуская близко к князю. Но находников тьма. Вот уже и застава Славича отжата к реке Стугне, уполовинились числом около князя Владимира гридни, бьются у моста белгородские ратники. Вот уже при князе и десяти гридней не насчитать…

Ратный пот застилает глаза князю, гудит голова от ударов кривыми мечами по шелому. Долго ли еще сидеть ему на коне? Вспененная тысячами копыт, плескалась за спиной Стугна, тревожно затих неподалеку темно-розовый лес, облитый лучами предвечернего солнца. Над потемневшим долом и лесом нависла темная туча. Спасение – в лесу, но до него не добраться уже.

Пятит коня князь Владимир к Стугне, оглядывается на заставу Славича, а ее за печенежскими спинами не разглядеть. Над меховыми шапками печенегов лишь то и дело взлетали вверх сверкающие широкие наконечники русских копий.

Эти двое – будто степные курганники на перепела – упали сбоку. Князь Владимир успел укрыть себя щитом, из последних сил ударил мечом проносившегося мимо находника. И в тот же миг конь под ним взвился на дыбы. Перед глазами промелькнуло темное древко стрелы, впившейся в конскую шею около уха. Конь тяжело рухнул на землю. Боли в придавленной конем ноге князь не почувствовал – перед глазами вспыхнули розовые искры от удара спиной о твердую землю. Ему даже показалось, что сознание на время покинуло его. Открыл глаза и сквозь чудом уцелевший пучок ковыля глянул вверх – исполинским по величине витязем вырос над поверженным князем второй печенежский всадник. В правой руке занесенное для удара хвостатое копье.

Смерть дохнула в лицо князя, но он не закрыл глаза. Еще миг…

Князь Владимир дернулся всем телом, как тогда, пытаясь высвободить из-под коня ногу, чтобы вскочить и встретить ворога исполчившись, а не лежачим…

– Фу-у, наваждение неотвязное, – тяжело пробормотал князь, провел пальцами по воспаленным глазам, потер их легонько. Взмокла спина – теплое корзно придавило плечи словно ратная кольчуга. Позади послышались тяжелые шаги – так ходил по княжеским палатам только воевода Волчий Хвост.

Вошел воевода, глянул на князя из-под отвислых седых бровей – коль у отцовского меча встал, знать, о рати думал!

– Надобно, воевода, гонцов спешных слать к Любечу, ускорить всевозможно приход новгородской дружины. Страшусь я за Белгород, опечалил меня белгородский гонец вестью о полной бескормице. Умирающий меча не поднимет… Да сказать воеводе Яну Усмовичу, чтоб из Любеча, не мешкая, посадил на большие лодии престарелых воев и малогодных ратников окрестных селений и слал бы спешно мимо Киева до Родни[55]. За старшего пусть отправит сотенного Сбыслава. Его знают торки, не однажды у князя Сурбая в гостях бывал.

Воевода молча поднял правую бровь. Князь пояснил:

– Надобно, чтобы печенеги узрели, что по Днепру многолюдная дружина пошла к Родне. Тогда каган Тимарь опасаться станет за свою спину, начнет оглядываться.

Воевода Волчий Хвост чуть заметно улыбнулся:

– Сделаем так, княже. И каждому дружиннику по два копья дадим, чтоб удвоить то многолюдство.

Князь Владимир отошел от ковра с оружием, прясел у стола, левую руку положил на закрытую книгу. Волчий Хвост на месте повернулся, готовый слушать князя.

– Понял я, воевода, что только дальними заставами нам не сдержать печенегов, не отучить от дурного навыка ходить на Русь за полоном. Надобно крепить южный кон городами по реке Рось, а по городам людей сажать на постоянное житье. Родни да Переяславля мало.

– Надобно, княже, – понимающе поклонился воевода. – Будем набирать людей в те города, смердами да вольными пахарями заселять.

– Пахари в поле перестанут выезжать, коли от своего князя не будет им надежной защиты. Надобно кон земли нашей сделать для печенегов впредь непреодолимым.

Сказал и вновь опечалился – столько сил уходит у земли Русской на борьбу с этими нескончаемыми степными находниками. От предков из уст в уста передавались предания о древних завоевателях – обрах и гуннах. Потом были черные хазары, теперь вот печенеги нескончаемо идут на Русь. Пройдут печенеги, а за ними еще кто нагрянет?

– От кочевых торков, княже, в твое отсутствие были в Киеве князья и знатные мужи, – сообщил воевода. – Просятся под твою руку. Иные и веру христианскую хотят перенять, креститься. Сказывали – печенеги притесняют их вежи, скот угоняют, людей крадут на продажу в Корсунь. Много обид высказали.

Князь Владимир приободрился.

– Посадим тех торков по новым городам на Роси. Землю дадим, чтобы было где табуны пасти. Добрые конники из торков, и нам в помощь будут в заставах стоять. Хорошую ты, воевода, весть сказал!

Воевода подождал некоторое время, посетовал:

– Тмутараканцы дали бы о себе как знать печенегам. То-то бы Тимарю расхотелось сидеть под Белгородом!

Князь Владимир неспешно проговорил:

– Не близок край тмутараканский, потому и не знаем мы, что делается теперь в печенежских вежах и под Саркелом, стольным городом Тимаря. Все же надобно послать туда людей и позвать на помощь нам.

Воевода понял, что иных распоряжений от князя не будет.

– Иду гонцов снаряжать к Яну Усмовичу, – сказал он. Князь вновь вспомнил о Янке, сыне кузнеца Михайлы.

– Пошли поутру Власича с заставой. Пусть проводит белгородского гонца до Ирпень-реки. Словят печенеги – и не узнает Радко о моем повелении стоять до смертного часа. И в Тмутаракань нынче же пошли надежных гонцов с моим повелением напасть на Саркел не мешкая!

– Непременно пошлю, княже, – воевода поклонился и оста вил князя с его думами о земле Русской. Князь долго смотрел в окно. Кучевые облака над заднепровской равниной порозовели, уставшие курганники покинули поднебесье. Земля готовилась ко сну. Князю Владимиру сон не шел, болело сердце от забот и прожитых лихолетий.

В западне

А ведь и живи, Илья, да будешь воином!

А на земле тебе ведь смерть будет не писана,

А во боях тебе ли смерть будет не писана.

Былина «Исцеление Ильи Муромца»

Рассвет уже занялся над левобережной днепровской равниной, но тучи на востоке еще продолжали закрывать солнце, и туман висел над речной гладью при полном безветрии, когда Янко тронулся в обратный путь. Ехал по городу под ленивый собачий лай, поглядывая по сторонам и поеживаясь от утренней свежести. Но еще холоднее было от того, что каталось в душе ледяным куском безысходное горе. Чем утешит он людей, его пославших? Ни войска при нем, ни надежды на скорое избавление от осады.

Стража выпустила Янка из ворот молча, будто обреченного. За спиной послышался конский топ: от ворот Киева, под уклон горы, к нему скакали дружинники, десятка два. Вел их тот самый дружинник, что вчера подобрал сброшенного Янком печенега. Он улыбался Янку как доброму знакомому.

– Скор ты на подъем, витязь, – сказал княжий дружинник и повел своего коня стремя в стремя. – К тебе заехали, да князева ключница сказала, что оседлал ты коня. Повелел воевода проводить тебя, сколь возможно будет.

– Поклон от меня воеводе, – ответил Янко, в душе радуясь, что теперь не так страшно ехать степью. Позавидовал про себя: «Воеводе Радку с тысячу бы таких воев! Не дремали бы тогда находники по ночам у костров». А вслух добавил:

– Князь Владимир упреждал меня, что даст стражу, да я в печали о Белгороде забыл вас дождаться, поторопил себя. Как зовут тебя, старшой?

– Прозвали меня Власичем, – охотно ответил дружинник, и снова добрая улыбка скользнула по его лицу. – Матушка сказывала, что кудряв да волосат народился, оттого и имя такое. О тебе же я прознал в княжьем тереме. Как ехать думаешь, Янко?

– Поеду той же дорогой, что и в Киев ехал. У Ирпень-реки простимся. Я перейду на тот берег, а вы воротитесь назад.

Власич годами ровня отцу Михайло, но Янко отметил, что ростом он выше, зато отец в плечах пошире будет. Власич заговорил, стараясь забавными историями отвлечь Янка от печальных дум о Белгороде.

– А три дни назад едва не сгиб я, – улыбаясь, будто о бражном пире, рассказывал Власич, чуть завалясь в седле в Янкову сторону. – Вышел я с заставой вдоль Днепра, вниз по течению. И надумал сам осмотреть поле окрест, чтоб не нагрянули поганые со спины. Въехал на крутую лесистую гриву – да вон она, – обернулся Власич и указал в сторону холмистого берега Днепра. – На коне сижу, по сторонам посматриваю, птиц наслушаться поутру не могу – стосковался по птицам, в Киеве сидя. Казалось мне тогда, что вышел бы мне навстречу из дебрей вепрь, я и его поцеловал бы в грязное рыло. И дождался, только не вепря, а лешего. Давануло что-то шею, да так, что я товарищам даже крикнуть «Прощайте!» не успел! Легче ласточки из седла выпорхнул, а на землю шлепнулся, будто колода дубовая. И решил я, что это леший балует. Стал молитву шептать от нечистого, а сам все же нож на поясе шарю: пока-то бог неба увидит меня под лохматым лешим, да еще в лесу! А леший знай меня мнет, руки перехватывает да за спину крутит. Уперся я, не поддаюсь. Вижу, что моей силы не меньше, чем у него. И не поддался бы, да к нему на помощь другие лешаки сбежались, визжат по-своему, топочут рядом. Сорвали шелом и чем-то, должно дубьем, по голове ахнули. Тут из меня и дух вылетел вместе с огненными искрами из глаз! Будто на звездное небо средь темной ночи взглянул.

Власич весело хохотнул, а потом руку вскинул к шелому, словно через железо хотел проверить, цела ли все-таки голова? И досказал свою быль:

– Когда очнулся, с того света возвратясь, вижу: стоят надо мною мои витязи и в лицо мне из шеломов воду плещут, да так ретиво, что едва не утопили. А на траве побитые находники лежат, головами в одну кучу.

Рядом дружинники улыбались, вспоминая, как это было, шутками про своего младшего воеводу перекликались.

И вдруг Власич сказал, видя сумрачное лицо своего спутника:

– Да, брат Янко, только чудо может спасти Белгород. Северные рати скорее чем за два десятка дней под Киев не подступятся.

– К тому времени Белгорода уже не станет. Корма вряд ли на седьмицу дней осталось. Страшно думать даже, что с нами станется потом! Дружинники с воеводой на печенежские копья кинутся, а дети?

Янко невольно поторопил вороного. Захотелось быстрее встать рядом с воеводой Радком, отцом Михайлой да с товарищами заедино. За Янком и Власич прибавил ходу своему коню. Ехали так долго в молчании, вдруг крик раздался за спиной:

– Власич! Дозорный знак подает слева!

Янко встрепенулся, глянул на юг, а там дружинник коня гнал галопом. Сказал, приблизившись:

– Печенеги видны, Власич. Там, возле мертвого дуба, у Сухой балки. Десятков до шести. Могут выйти нам в спину.

Власич повернулся к Янку. Тот огляделся – до Ирпень-реки было уже недалеко, суходол рядом.

– Мы почти у места, Власич. Дале я пойду пеши. Сбереги коня, друже. Если счастливо кончится осада, разыщу тебя в Киеве. А будет, ты придешь в Белгород с дружиной, тогда спроси двор кузнеца Михайлы.

Власич принял повод вороного.

– Сделаю, как просишь, Янко. Кланяйся белгородцам земно. Упаси бог вас от лиха, а боле того от полона. То хуже смерти для русича.

Янко спрыгнул с крутого склона суходола и побежал по высокой и пыльной заросли лебеды и чертополоха. Бежал, а сам чутко слушал: не застучат ли над головой копыта чужих коней, не раздастся ли там, слева, гортанный крик степняка, увидевшего добычу?

– Ирпень, – устало проговорил он, наконец-то увидев, как край неширокого суходола раздвинулся в стороны, блеснула поверхность реки. Только тут Янко поверил в удачу: не приметили его печенеги! – и грудью упал на прохладную траву, чтобы отдышаться и дать телу остыть после долгого бега.

Лежал недолго. День уже близился к обеду, а идти до Белгорода, хоронясь от находников, ох как далеко! Осторожно встал и вслушался в сотканную из птичьего гомона жизнь леса по берегам реки, потом пошел в воду. Закинув печенежский щит за спину, Янко вошел в реку и поплыл. Течение почти не чувствовалось, но меч и щит тянули вниз, и Янку пришлось грести в полную силу. Хотелось скорее выйти на берег, страшно быть замеченным вот так, посреди реки. Но вот ноги коснулись земли и погрузились в илистое дно, откуда поднялась темно-серыми клубами муть и шла в воде следом за человеком шаг в шаг.

С радостью ступил на твердый грунт. Вот и густая осока осталась за спиной, впереди чуть шевелили листьями кусты волчьей ягоды, шиповника, а там, за молодняком, стоял темный, полный шумной и радостной жизни лес, спасение одинокого русича перед лицом степи.

– А-а-ах! – ударил вдруг в уши резкий крик за спиной. Воинская выучка спасла Янка! В доли секунды успел он упасть на колени и руку со щитом вскинуть. И тут же почувствовал резкий толчок в щит.

– Поторопился, степняк! – закричал зачем-то Янко. – Поторопился вместо меня издать крик смерти!

Черное оперение еще дрожало перед глазами, а Янко уже бежал со всех ног к высокому осокорю, чтобы укрыться за его толстым стволом. И скорее угадал, чем увидел, когда печенеги, теперь уже несколько человек сразу, с кручи правобережья пустили стрелы ему вдогон. Резко упал в траву, головой под щит. Стрелы глубоко врезались в землю рядом, а одна будто раскаленным углем упала и вожглась в ногу, выше правого колена. Янко вскрикнул от боли: готовился к новому прыжку в сторону густых кустов, а тело вдруг стало непо слушным. Не поднимая головы, глянул назад: с десяток печенегов торопливо спускались на конях к воде, другие снова тянули стрелы из колчанов, надеясь не упустить русича. Потом увидел Янко, как печенеги, понукая коней, стали выбираться из реки, но не тут, где он за деревом затаился, а чуть ниже по течению – там берег был тверже и чище.

Янко пересилил боль, надломил древко стрелы у самой ноги, но вынимать наконечник не стал – чтоб кровь не хлынула. Рывком вскочил и, припадая на раненую ногу, кинулся в кусты. Рядом хлестнули по веткам печенежские стрелы.

– Наугад бьют, – понял Янко и запрыгал между кустов, уходя все глубже и дальше в лес. Печенеги кричали за спиной у реки, но не приближались. Янко ковылял, пригибаясь к самой земле и постанывая от растущей боли.

– Углядели поводного коня у Власича. Догадались, что кто-то за Ирпень ушел. Надумали изловить и дознаться, с чем послал меня князь Владимир в Белгород!

Янко бежал все дальше и дальше, между стволами берез и кленов, карагача и светло-зеленых осин: так раненый зверь, петляя, уходит от охотника, который встал уже на кровавый след. Бежал до тех пор, пока не стало вдруг темно – от сумерек ли вечерних, а может, и от крайней усталости. Остановился, взмокшей грудью припал к могучему и спокойному в своем величии дубу. Потом, тяжело дыша, почти упал под деревом, а под руками сплошным ковром устлано желудями.

Прислушался – тихо в лесу, погони не слышно. Луч солнца пронзил крону дерева, упал Янку на ноговицы, и он, следуя взглядом за лучом, словно впервые увидел свои ноги. Они лежали бесчувственные и неподвижные, будто чужие.

Было уже пополудни. Янко достал нож, торопливо отрезал подол платна. Потом скинул мокрые ноговицы, морщась от боли, осторожно потянул из тела остаток печенежской стрелы. Следом за темным наконечником сильно пошла теплая кровь, от слабости зашумело в голове, но Янко пересилил себя, туго стянул ногу повыше раны, а на рану наложил еще одну повязку. Теперь платно стало ему едва до пояса. Покончив с повязками, выжал мокрую одежду, встряхнул ее и надел снова. Улыбнулся скорбно:

– Сколь раз уже купель в реке принимал. И еще раз придется. Белгород на той стороне.

Решил трапезничать под этим же дубом. Достал из котомки ржаные лепешки и мясо, что дала ему в дорогу сердобольная ключница в княжьем тереме. Немного подмокло все, но голодному Янку и подмоклое в радость. Отощал и силы на исходе. Янко отрезал кусок мяса побольше – ночью где поешь? – отломил часть округлой лепешки. После недолгой трапезы засобирался в путь.

– Кровавника надо где-то сыскать да нажевать на рану. Не пристала бы хворь какая от грязи, – забеспокоился Янко и тихо застонал, поднимаясь. Потом оттолкнулся от дуба и захромал, налегая на печенежский меч, который легко уходил острием в толстый слой лесного перегноя.

В сумерках – а они в лесу сгущаются быстро – Янко вышел на большую поляну на вершине пологого холма. Вышел и остановился, пораженный увиденным. Где он? И не сон ли то преждевременный наполнил странным видением уставшие глаза?

В центре поляны, словно скорбная память минувших дней, сиротливо высился разрушенный и полусгнивший бревенчатый частокол. В проеме между поваленными бревнами виднелись темные развалившиеся землянки, дворища густо поросли бурьяном и крапивой…

– Чье городище? – забеспокоился Янко. – Кто и когда жил здесь? И чьи это кости белеют среди полыни по склону невысокого вала?

Осторожно краем поляны Янко стал обходить мертвое городище, не решаясь приблизиться к нему и заглянуть за частокол, где одиноко стоял старый тополь, на самой вершине которого сидел, взмахивая на легком ветру крыльями, уставший ястреб.

– Не древние ли боги, – шептал Янко, озираясь по сторонам, – наказали этих людей за отступничество от старого закона и напустили на них черную болезнь – мор? А может, это следы нашествия древних хазар, пришедших за данью… Дань взяли, да костьми своими и чужими устлали ров и городище. Теперь души павших плачут в холодных землянках, не имея живительного тепла очага, от живых родичей не получая ежедневную требу.

Янко вслушался в лесные звуки, долетавшие на поляну из чащи. Почудилось, будто среди птичьего переклика различил протяжное и горестное эхо-стон: «О-о-ох!» Так, верно, стонут души непогребенных, сбившись в кучу под застывшим очагом!

Холодом сковало ноги. Потом холод этот подступил к серд цу, мышцы спины скрутил в узел. Захотелось как можно скорее уйти прочь от мертвого неприбранного городища. Янко осторожно попятился и ткнулся пятками в бревно, не замеченное в густой траве.

И в тот же миг опрокинулся навзничь, но не ударился о землю, а полетел в темную бездну, будто в огромную пасть страшного чудовища! Успел лишь издать короткий крик отчаяния и тут же умолк, больно ударившись спиной. И лег, разом обессилев: ушла из него сила, как вода уходит из разбитой корчаги.

«Все, конец!» – эта холодная мысль заполнила голову Янка, подобно тому как черная грозовая туча закрывает небо: во круг темно, и нет никакой возможности даже малому лучу солнца пробиться. Слишком много удачи было на пути до Киева и обратно. Сколько раз уходил от гибели, а теперь вот заживо погребен!

Он попал в одну из ловушек исчезнувших обитателей городища, которые они для защиты поселения вырыли вокруг. Ныне мертвые, они поймали живого и теперь ждут его в другом мире… Янко все же отважился посмотреть вверх. Сквозь небольшое отверстие, пробитое при падении, увидел высоко вверху над ямой уже затухающее вечернее небо. И два белогрудых облака над поляной – неторопливо, при слабом ветре, они передвигались к краю этого малого куска синевы. Янко с трудом подтянул под себя ноги, встал, потом начал ощупывать стены.

«Земля сухая, – заметил про себя, – должно, над городищем мертвых давно грозы не было. – То, что в его могиле было сухо, чуть-чуть порадовало. – Стало быть, ночь перебуду, не заколею от холода до утренней зари…»

Но тут же горечь безысходности вновь подкатилась к горлу. Что толку землю щупать, когда глубина ямы в два его роста, а то и боле! Бог, знать, отвернулся от него, и помочь ему некому. Люди здешние умерли, живые далеко и сюда дороги не знают. Пройдет сколь-нито дней, и его душа покинет остыв шее тело, будет ночьми метаться над поляной в образе ночной птицы-филина, криком исходить будет, потому как некому похоронить его по новому закону. А сам себя в землю разве закопаешь?

Ощупав стены, Янко ощупал и себя. Пояс от меча был здесь, но меча на нем не оказалось – обронил, падая. И щит с руки слетел, где-то там, наверху остался. Только нож оказался при нем да котомка за плечами. Но что в той котомке – крохи! И что ему теперь нож? Разве что голодной, слабеющей рукой пронзить собственное сердце, когда желтозубая Смерть заглянет в яму и обнаружит его?

Янко снова опустился на землю, потер раненую ногу и закрыл глаза, хотя и без того плотная, медом пахнущая темнота заполнила яму до краев. Даже звезды, засветившиеся высоко в небе, не разогнали ее. Какое-то время стояла тишина, потом прошуршала крыльями запоздавшая на гнездо какая-то большая птица, а уж потом только ухнул раз, другой, будто пугая лес, филин.

«Вот он, голос мне подает», – подумал Янко, но тут же попытался отогнать от себя навязчивую мысль о ночной птице-душе. Начал думать об отце Михайло, о матери Висте, о братьях и о Ждане.

«Только и успел сказать ей, что, буде выстоим осаду да живы останемся, упрошу отца Михайлу вено дать за нее. Кто скажет им, как и где сгинул их Янко? И кто придет к праху моему бросить горсть земли, прощаясь? Страшна смерть голодная, страшна!»

В темноте Янко нащупал нож и поднял его. Потом неторопливо кончиками пальцев потрогал тускло блеснувшее в звездном свете кривое лезвие – остро ли?

Нужда великая

Еще как-то молодцу мне не кручиниться,

Еще как-то молодцу мне не печалиться?

Как вечер-то лег я – не поужинал.

Я утрось-то встал – да не позавтракал,

Пообедати схватился – там и хлеба нет.

Былина «Молодец и худая жена»

Было пополудни четвертого дня, как Янко ушел гонцом в Киев. Вольга сидел на старой колоде во дворе и грел пустое чрево под сонными лучами солнца. Босые ноги в обтрепанных ноговицах широко раскинуты по высохшей от зноя траве, руки бессильно вытянуты до теплой земли.

Дремлет Вольга, согретый солнцем, и гонит прочь голодные мысли о еде: только к ночи покличет мать Виста к столу. Давно уже так берегут белгородцы корм, взятый из княжьих клетей. И то славно, что два раза мать дает малость хлеба и похлебки из сушеной рыбы либо чечевицы, а в иной раз и кусочек конского мяса бывает у них на столе. Мясо то получает отец Михайло за кузнь от воеводы Радка: чинит отец вместе с ратаем Антипом оружие для дружинников. Ратаи же да холопы и вовсе один раз в день трапезничают, да и то на легкую руку, впроголодь. Взяли корм у богатых мужей в долг, а его ведь потом отработать надо будет!

«Досыта в городе едят, верно, только посадник Самсон да его не менее толстая жена, посадница Марфа», – подумал Вольга сквозь неспокойную дрему.

– Вольга, – тихо проговорила над ним мать Виста, и он почувствовал на голове ласковую и чуть шершавую руку ее. – Возьми горшок, сыне. Я похлебку чечевичную сварила с малой долей конины. Снеси в землянку ратая Луки, пусть Рута детишек накормит. Который день из их дымника дыма не видно… Бог ты наш, что есть будем, когда приберем запас муки и гороха да последних коней порежут на корм? Помыслить и то невмоготу становится…

Лицо матери приняло столь скорбное выражение, что защемило у Вольги под сердцем от жалости к ней и к себе тоже. Он шумно втянул ноздрями дразнящий запах вареного мяса, почувствовал вдруг холодную пустоту внутри тощего чрева и заспешил со двора.

Землянка Луки была рядом, за кузницей отца Михайлы, но ближе к валу, а не к торгу. Вольга ни разу еще не был у Луки – в их дворе играли только девочки. Крыша землянки за многие годы поросла пахучей серебристой полынью и оттого стала походить на маленький могильный курган.

Когда Вольга торопливо подошел к землянке, рубленная из толстых досок дверь была еще закрыта и ни звука не доносилось из-за нее. Вольге вдруг показалось, что от земли пахнуло неживым холодом, он плечом надавил на дверь. Медленно, с тягучим скрипом, она отворилась, показывая темное нутро землянки. Вниз вела короткая лестница – толстое бревно с насеченными на нем узкими ступеньками.

День в землянку вошел следом за Вольгой. И еще тоненький столбик света проникал в жилище через дымник, белым пятном растекаясь у очага. Было прохладно – знать, давно уже на этом очаге не готовили пищу.

Слева от входа вдоль стены было устроено широкое ложе. На рядне, тесно прижавшись, лежали светловолосые девочки – пять головок и пять разбросанных по рядну толстых косичек. Спали девочки, голод ли свалил их – Вольга того не знал. Навстречу ему из-за очага поднялась невысокая и худая жена ратая Луки – Рута. На руках ее лежала спеленатая белой холстиной шестая дочь – младшая, грудная. Голодные глаза были невероятно большими на сером лице девочки. Рута тихо покачивала дочь, хотя она и не кричала. Вчера же, перед самой ночью, через открытый дымник землянки долетал ее тоненький голосок. Должно, есть просила, несмышленая, а есть было нечего.

«Досыта накормить бы их, обогреть, – горько подумал Вольга и молча протянул Руте горшок с похлебкой. – Да чем? Самим, поди, скоро так-то бедовать…»

Рута бережно пронесла горшок к очагу и поставила там, потом повернулась к Вольге.

– Спаси бог вашу семью, – проговорила она и плавно поклонилась в пояс. – Сколь щедра Виста, от вас с Вавилой отрывая корм моим девочкам. Земно кланяюсь ей, скажи.

– Приходи в гости к нам, – услышал он голос Руты уже за дверью, прикрывая ее за собой. И опрометью пустился к своему двору.

– Проклятые печенеги! – выкрикивал Вольга и размахивал на бегу кулаками, будто сам каган стоял перед ним. – Да пошлет на вас бог неба всепожирающую чуму!

Едва обогнул свое подворье и проулком выскочил на улицу, остановился. Навстречу, с превеликим трудом переступая ногами по пыли, шел бондарь Сайга. На продолговатом, оспой изъеденном лице накрепко залегла нездоровая желтизна, даже летнее солнце не могло загаром скрасить ту желтизну – знак укоренившейся болезни.

Из подворья вышел отец Михайло, увидел товарища, подошел, поддержал под другую руку – бондаря вел куда-то слабый телом сын Боян.

– Зачем встал с одрины, друже Сайга? Лежал бы, сил набирался после раны-то, – укорил отец Михайло.

Бондарь остановился, покашлял в кулак, скорбно опустил голову на грудь.

– Сколь дней уже лежу, Михайло, а сил не прибывает. Текут из меня силы по капле, как из весенней сосульки под стрехой… неведомо куда. Видел ты засыхающее дерево? Сперва одна ветка усохла и отвалилась, потом другая листьев по весне не выкинула. Тако же и я теперь. Нет должного корма, друже Михайло, сохну…

– Куда же теперь бредешь?

Бондарь Сайга указал взглядом в сторону торга, за которым виден по обок с княжьим теремом терем посадника Самсона.

– Продам себя посаднику, пусть впишет меня в холопы, но даст семье возможность жить.

Отец Михайло, а с ним почти разом и Вольга охнули: мыслимое ли задумал бондарь Сайга? Боян уткнул лицо в руку бондаря, затряслись худые костлявые плечи. Вольга не стерпел – и у него заломило в горле, словно подавился крупной костью и не дохнуть. Хлипнул носом, положил руку на плечо друга.

– Воли надумал себя лишить? – почти прохрипел отец Михай ло, а сам в унынии поник бородой на платно, сокрушаясь – помочь бондарю он бессилен.

Сайга вытянул перед собой обе руки.

– Вот, две руки у меня, друже. Левая волю держит, а в правой – жизнь Мавры и сына Бояна, да и своя заедино. Какую ни терять, все одно больно. А правая все же нужнее… Живут как-то и в холопах. Идем, за свидетеля будешь перед посадником.

Отец Михайло пошел рядом с бондарем. Шел медленно, будто и самому предстояло продавать себя посаднику в извечные холопы, а теперь отсчитывал последние шаги вольной жизни, оттягивал роковой миг самопродажи…

Достучались. Посадник вышел на крыльцо, изобразил на лице скорбь. Должно, решил, что кузнец и бондарь пришли просить корм, не имея ни одного резана.

– А ведь отказывался ты, Михайло, когда давал я тебе серебро, провожая Янка в Киев, – уронил недовольно посадник, вспомнив гордость кузнеца перед воеводой. Отец Михайло не ответил на то ни словом.

Бондарь Сайга с трудом поклонился посаднику, покашлял в кулак, сказал:

– Надумал я, посадник Самсон, продать себя в холопы. Возьмешь ли на свой прокорм меня и моих домочадцев?

Посадник дернул бровью, склонил крупную голову набок: знал, какой отменный товар готовит бондарь Сайга! На его кади, бадейки, ковши и корытца в Киеве всегда великий спрос, а стало быть, выгода от этого будет не малая. Не мешкая, послал дворового отрока за княжьим ябедьником[56] Чудином. Тот явился тут же, со свитком и гусиным пером. Не заходя в дом, на крылечке, жмуря глаза от яркого солнца, тощий и скрипучий при ходьбе Чудин старательно писал под диктовку посадника Самсона самопродажную грамоту.

«А быть тебе, бондарь Сайга, отныне холопом у посадника Самсона даром, без платы, едино за прокорм с домочадцами до скончания живота твоего. А будет так, что по немощи своей не заработаешь прокорма боле, а захочешь отойти в вольные люди, то платил бы ты ради такого выкупа три гривны».

Чудин писал, а Вольге казалось, будто скрипят тяжелые затворные ворота в клетях посадника, и нет теперь другу Бояну воли бегать с ними на Ирпень-реку: у посадника и Бояну сыщется работа на подворье или в поле стадо пасти.

– Жить будешь, как и ранее, в своем дворе, – неожиданно сказал посадник Самсон, и Вольга услышал, как облегченно вздохнул Боян. – Но все рукоделие отныне станешь приносить сюда. Я сам и буду сбывать в Киеве. А теперь тебе выдадут кормовые. Ступай в повалушу.

Вольга оставил Бояна дожидаться своего отца Сайгу, медленно побрел прочь от посадникова терема. И вновь вспомнил землянку Луки, голодных девочек и серое лицо Руты. Не было сил идти спокойно, и он побежал со всех ног.

Во дворе Василько скучал у телеги, бесцельно ковыряя землю острой палочкой. Рядом Воронок на привязи, тянется мокрыми губами к пожухлой и вытоптанной траве подворья: уже несколько дней стоит жара и ни одного дождя над Белгородом. Три дня тому назад вышли они за вал травы нарвать вместе с княжьими дружинниками, да оказалось, что в треховражье печенегов едва ли не больше поналезло, чем кустов выросло. Схватились дружинники за мечи, сеча вышла краткой, но кровавой – отбились, благо лучники со стены помогли, как отбежали на свой вал под стены. Василько с Вольгой успели нарвать травы котомку, но надолго ли это голодному коню? А чем кормить коня назавтра?

– Василько, почто нам так сидеть и ждать смерти, уподобившись говяде, привязанной к столбу! Надумал я выйти в печенежский стан, корм поискать.

Василько поднял на него грустные карие глаза. В них промелькнуло удивление, но тут же погасло, и он обреченно отмахнулся от слов товарища:

– Мыслимо ли такое? Из ворот не дадут выйти – стрелами побьют.

Вольга, озираясь по сторонам – нет ли взрослых рядом? – заговорил шепотом. Василько слушал. И вот его глаза засверкали надеждой, щеки от возбуждения побледнели.

– Не сробеешь ли идти со мной? – спросил Вольга, кончив шептать в ухо товарищу.

– Нет! – твердо ответил Василько. – Негоже оставлять тебя в таком деле одного. Разве не други мы?

Вечером после скудного ужина – мать Виста поставила на стол горшок с жидкой кашей из гороха – Вольга подошел к отцу Михайло.

– Дозволь, отче, нам вновь с Васильком сходить на стену. Вдруг ныне Янко прибежит домой.

Отец Михайло отпустил с наказом беречься, не словить печенежскую стрелу через частокол.

Згар, друг Янка, не удивился, завидев Вольгу с товарищами на стене: что ни вечер – поднимались они на помост, спускались со стены к треховражью нарвать коню свежего корма, а потом долго слушали тишину ночи – не подаст ли Янко сигнала. Но вечера проходили, а его все не было.

Вольга дождался, когда дружинники вновь спустились за стену, и позвал Василька и Бояна:

– Идемте спешно, как бы в сумерках не отстать нам.

Котомку нарвали быстро, увязали. Поблизости тихо переговаривались дружинники, иные с луками наготове засели по кустам, высматривая, не подкрадывается ли змееподобный печенег по зарослям?

Стемнело как-то сразу, наверно, оттого, что с запада наползли серые облака. Вольга оглянулся. На ирпеньской стене дружинники стояли густо, копья, будто высокие камыши, торчали над частоколом.

– Пора, дружинники возвращаются, – прошептал Боян. Ему страшно, он впервые вышел с Вольгой и Васильком за стену.

Вольга отдал ему котомку, сказал чуть слышно:

– Поднимешься на стену: скажи Згару, что мы идем в печенежский стан за кормом. Сыщем ли – то в руках божьих. Пусть Згар воеводу про наш уход оповестит, да на страже пусть у Киевских ворот встанут. Мы там с Васильком обратно придем. Ну, Василько… – Вольга повернулся к реке – светло-серой пеленой стлался дым по заирпеньскому лугу. Боян, оглядываясь, поспешил к стене.

Отползли по рву, а потом с опаской спустились к реке: загодя высмотрел Вольга места, где хоронились над кручей сторожевые русские лучники. Их стороной обошли. Вот и Ирпень-река, теплая, задремавшая уже под темным рядном ночи. Так захотелось окунуться в ласковую прохладу реки! Да нельзя – ворог рядом. Вольга только вздохнул сокрушенно да спину почесал, вывернув руку назад до предела. Осмотрелись, и Вольга пригнулся к Васильку.

– Поползем к треховражью, да тихо, не ткнуться бы в печенежскую стражу, себе на погибель…

Василько в ответ поднял руку и сделал знак – понял! Поползли ужами, прижимаясь к земле и осторожно волоча за собой сулицы: не звякнули бы стальными наконечниками о камень, невидимый в высоком бурьяне.

Уже яркие звезды высветились на черном небе, а половинка луны поднялась высоко над Заднепровьем, когда влезли отроки по склону оврага и выглянули из-под куста. До ближнего вражеского костра было шагов полета. Возле него сидели два печенега. Третий лежал в кибитке – его ноги торчали наружу, – что стояла ближе к обрыву, под березами. Высокий огонь почти не давал дыма, но время от времени искрил густо.

– Сухостой жгут, – догадался Вольга. Отблески света тонули в объятиях бескрайней ночи, не дотягиваясь ни до оврага, где сидели они с Васильком, ни до реки под кручей правого берега. Отроки хорошо различали отдельные слова и гортанный смех печенегов: тот, что постарше, о чем-то рассказывал, а молодой, отворачивая лицо от огня, в костер хворост подбрасывал и прибивал палкой, чтобы плотнее ложился на угли.

– Не одолеть нам троих, – зашептал Василько. – Кабы спали они, тогда… Что делать станем? В иное место переберемся?

– Будем ждать, – ответил Вольга, – глядишь, к утру прилягут, притомятся…

Расположились бок о бок, чутко слушая тишину и вздрагивая каждый раз, когда вскрикивала в зарослях оврага пугливая птица или кусок подмытой земли падал в воду. Не забывали и по сторонам поглядывать – ну как выползет печенег из кустов да со спины навалится! Голоса не успеешь подать, не то чтобы с крутого берега во тьму сигануть, от полона спасаясь.

Глаза от беспрерывного мигания костров уставать начали. Вольга уже не единожды ловил себя на том, что лежит с сомкнутыми веками, подбородок уткнув в скрещенные руки. Забеспокоился.

– Не уснуть бы…

– Не усну, – ответил Василько и добавил – Пугливы стали печенеги, не сидят у костров по одному.

– Недавним выходом дружинников в поле напуганы, – согласился Вольга и доверительно сообщил – Удастся нам задуманное – упрошу отца Михайлу меня воеводе Радку в обучение отдать. Хочу вместе с Янком в заставе дозорной быть!

– А мне землю пахать любо, – ответил Василько. – Надежду имел отец Антип – как освободим Могуту от Сигурда, так купим второго коня и в два рала пахать станем. Да все печенеги порушили… Сбережем ли Воронка?

И вновь умолкли надолго. Повеяло от реки утренней прохладой, а за холмами киевскими начала разгораться утренняя заря. Потом туман поднялся от реки и заискрился, будто инеем морозным присыпанный нескупо.

Василько вдруг толкнул Вольгу в бок, шепнул настороженно:

– Гляди, еще один сюда идет.

К ближней от обрыва кибитке, помахивая плетью, шел высокий, при кривом мече печенег. Он грубо растолкал спавшего в кибитке, прокричал что-то, махнул рукой в сторону лагеря и ушел.

– Та-ак, – протянул Вольга, покусывая редкими зубами былинку. – Знать бы, что он сказал?

– Думаю я, – подал мысль Василько, – то старший приходил, к котлу звал трапезничать. Смотри, и от других кибиток поднялись!

– Пришел наш час, Василько! Ползем к кибитке, все меньше страха, чем опять ночи ждать да на то, что уснут эти сидни, уповать!

Продрались сквозь колючий шиповник и поползли, вжимаясь в сырую от росы траву. Вот и кибитка, обтянутая шкурами… Никого! Гулко стучало у Вольги сердце от радости: неужто удастся замысел?!

– Помоги нам, бог русский! Не дай сгибнуть попусту, – шептал он, приподнимая голову над травой, чтобы осмотреться. Удача! Все шесть поводных коней, с ночи привязанные, стоят спокойно, изредка мух хвостом отгоняя. Вольга с трудом пересилил внутреннюю дрожь, поманил Василька.

– Бери ближнего к реке. Рядом стоит поводной – и его бери. Я сяду на чалого и остальных за поводья прихвачу. Поводного коня держи у левого бока, пусть прикроет, коли печенеги начнут стрелы в нас пускать.

– Сделаю так, Вольга, – отозвался Василько. Вольга уловил легкую дрожь в голосе друга, подумал: «Робеет Василько. И у меня руки трясутся». Затылку было холодно, будто кто туда положил горсть снега… Из травы поднялись разом. Вольга несуетно привязал поводных коней к седлу, шепнул:

– Я готов.

– И я… – отозвался Василько. – Плеть захватить надо.

Вольга потянулся из-под шеи вороного коня и с потертой кожи, на которой спал печенег, подобрал длинную плеть.

– Пошел! – почти закричал Вольга, не в силах более сдерживать себя. Метнулся в седло – Василько уже сидел на своем, – поочередно ожег плетью коней на обе стороны и… Замелькали, сгибаясь под копытами, кусты чертополоха, пыльные змейки полетели следом за конскими хвостами!

– Встречают нас! – закричал, ликуя, Вольга, а внутри у него что-то хлопало и екало от быстрой скачки в непривычном печенежском седле. Он увидел, как быстро распахнулись ворота, как неширокий мост через ров опустился, и дружинники с луками вышли им навстречу – печенегов отогнать, что пустились было вдогон.

И – вот он, город! И родные лица вокруг! Бежит Згар, придерживая меч у бедра. Чуть поотстал отец Михайло. И почему-то при доспехах он, будто на сечу собрался. Рядом с ним ратай Антип… Пылят босыми ногами друзья.

Не видел Вольга, но слышал, как, стукнув дубовыми створками, закрылись за спиной тяжелые ворота крепости. Он осадил коня, торопливо спрыгнул на землю ногами в прохладную по рани пыль. Отец Михайло обхватил сына сильными руками – и припал Вольга, прижался щекой к гладкой, ознобно-холодной кольчуге. И вдруг – знать, от избытка чувств – отец дал ему крепкий подзатыльник.

– Мать Виста поплакалась по тебе!

У Вольги едва глаза не вылетели из глазниц от такого проявления радости, но он не обиделся, только охнул и снова прижался к широкой груди отца. Рядом Василько молча винился перед ратаем Антипом в самовольстве, но видно было, что и Антип не в очень большом гневе на сына.

– Посадник Самсон с воеводой идут! – раздался чей-то выкрик рядом с Вольгой. Через торг степенно шагал посадник, а справа от него, весь в ярких бликах – солнце из-за частокола било прямо в грудь воеводе, – шел Радко. За ним, едва поспевая, спешил сотенный Ярый. Шел Ярый и от слабосилия, должно, опирался на короткую сулицу: прежде он с нею не ходил.

Вольга поднял голову. Отец Михайло улыбнулся в ответ на тревожный взгляд сына, сказал:

– Держитесь, неслухи. Сейчас спрос за самовольство будет.

– Ох! – только и успел прошептать Вольга, и Василько в растерянности переступил босыми ногами, взбивая пыль, словно только что пригнанные ими печенежские кони, которые косились глазами на тесно обступивших их белгородцев – всяк норовил погладить сытые бока степных скакунов.

– Та-ак, – заговорил нараспев посадник, затискивая руки за широкий пояс. – Что живы вернулись, то счастье ваше, знать, бог молитвы матерей услышал. Ладно и то, что печенеги не взяли – они бы учинили жестокий спрос, пытая про крепость. Но коли вы теперь здесь, то я спрашивать буду. Как запрет мой и воеводы нарушить посмели, город оставили?

Василько совсем заробел под грозным взглядом посадника Самсона, но Вольга краем глаза уловил за спиной воеводы Радка ласковый взгляд старого сотника, и взгляд этот приободрил его.

«Не убьет же нас посадник до смерти! А и повелит высечь, так свои же сечь будут, не печенеги безжалостные!» – подумал Вольга и ответил, смело глядя в суровое лицо посадника Самсона:

– Повинны мы, посадник Самсон! Вели наказать нас по нашей провинности. Однако думали мы, город оставляя, не о себе, а про то, чтобы ныне в ночь люди города сытыми спать легли. Все – от мала до велика! Легко ли слушать, как дотемна в землянке ратая Луки плачет его дочь малая от голоду?

Посадник смутился отчего-то, опустил глаза в землю, а воевода Радко вдруг закашлял в кулак, потом сгреб пальцами рыжие усы и стиснул их в молчании. И вновь заговорил посадник Самсон, оправившись от недолгого замешательства:

– Великая нужда толкнула вас на такое деяние. Но пуще того – ваше сердце о ближних порадело. А что славно, то ненаказуемо!

– Славно и то, что на Руси дети так с отцами схожи, – добавил воевода Радко. – Во всем – как мы!.. Этими конями накормим ныне в ночь ратаев и убогих. А вам что в награду за риск?

Вольга молча пожал плечами: не за тем ходили. Василько осмелился попросить:

– Пусть наш Воронок по жребию будет последним… Может, подоспеет княжья дружина, продержим как…

Воевода через силу улыбнулся:

– Пусть будет так, храбрый отрок.

Повеселев, расходились от ворот люди: еще на один день голодная смерть отодвинулась от них. Лишь отец Михайло привлек Вольгу к себе и сказал негромко, дрогнувшим голосом:

– Опоздала твоя помощь Луке. Ныне в ночь у него старшая, Злата, померла… Отмучилась.

Разбойник Могута

Ты постой, удача, добрый молодец,

Тебе от горя не уйтить будет,

Горя горького вечно не смыкати.

Былина «Молодец и Горе»

Могута тяжело поднялся с лавки – не было больше душевных сил смотреть на молчаливую скорбь ратая Луки, на слезы, которые катились по впалым щекам в редкую рыжую бороду. Низко поклонился праху Златы, а потом под причитания Руты и плач сероликих девочек сделал шаг к двери. «Этим тоже недолго жить осталось», – кровь ударила в голову, едва Могута кинул взор на дочерей ратая Луки.

День клонился к вечеру, солнце светило еще над западной стеной Белгорода, но в глазах Могуты была тьма, будто город вдруг окутало непроглядным туманом. Не видя дороги, брел Могута по улицам вдоль чужих изгородей, вдоль пустых телег, под которыми копошились чужие дети с большими голодными глазами. Чужие ли? Не общее ли горе и нужда сроднили их всех? И его с ними!

Брел, страдал Могута от беспокойных дум, казнился бессилием помочь людям. Нежданно наткнулся на бондаря Сайгу, совсем немощного от раны: лицо бондаря будто тонким слоем пчелиного воска покрыто.

– Ты почему не спешишь, Могута? – удивился бондарь Сайга. – Все белгородцы уже там собрались.

Могута осмысленно глянул на бондаря, увидел в руках у него кусочек конского мяса, прижатый к груди, чуть ниже того места, куда недавно ударила печенежская стрела. На помятом платне видна была незаштопанная дырочка и заметна плохо отстиранная кровь.

– Больших трудов стоило мне подняться с ложа и идти за кормом. Не балует холопов своих посадник Самсон обильной брашной, ох не балует. Жена Мавра и вовсе плоха стала. Разве что от мясного отвара малость полегчает ей, – с надеждой высказал бондарь Сайга.

Могута по-прежнему молча смотрел на него.

– Торопись, на княжьем подворье делят мясо печенежских коней. Там и твоя доля. Ты не слышишь меня, Могута? – спросил бондарь с удивлением.

– Все едино – погибель нам неминуемая. Не нынче, так завтра, – обреченно выговорил в ответ Могута. – А вот посадник Самсон обходится и без такой доли, – и он указал на кусочек конского мяса. – Ты видел его на княжьем подворье, где корм делят?

Бондарь Сайга хмыкнул, закашлялся, отдышавшись, покачал головой:

– У посадника клети наших побогаче, ему ли с холопами…

– Вот оттого мне туга голову и давит, – перебил Могута и, не простясь, побрел дальше, а бондарь Сайга долго смотрел в его широченную согнутую спину, потом вспомнил про больную Мавру и голодного Бояна, заспешил через торг к своему подворью.

Могута остановился у посадникова забора, против ворот. Что привело его сюда? Из смотрового окошка вдруг высунулась лобастая голова пса, вставшего на задние лапы, ощерясь, пес показал огромные желтые клыки. Могута впился в зеленые собачьи глаза тяжелым взглядом. «Экая тварь обжорливая! Людям есть нечего, а и он с пастью…» – с ненавистью подумал Могута и сделал еще шаг к воротам, сжимая пальцы в каменно-крепкий кулак. Пес не осмелился зарычать, зевнул, клацнув зубами, и исчез из виду. Могута изрядно пригнулся, заглянул на посадниково подворье, где у резного крыльца с дубовой дверью, а не у клетей, как то прежде было, медленно бродил еще пес.

– Ишь ты, – вновь подивился Могута. – Расстался-таки Самсон со своей песьей стаей! Прежде на подворье шесть псов держал, вычищенных да откормленных, а ныне и у этих животы вон как подвело! – вздохнул, отказался от какой-то еще не оформившейся в сознании мысли. – Не подойти к клетям, псы не пустят. На их лай дворовые с мечами набегут… Что делать мне теперь? Подскажите, Перун и ты, бог неба, где чадам ратая Луки и иным корм добыть?

Обходя в раздумии посадникову изгородь, Могута повстречал Сигурдова холопа Бажана. Он тоже, как и бондарь Сайга, спешил с малой долей конского мяса, едва ли с Могутов кулак величиной. У Бажана хворая мать и два сына – птенцы желторотые. Прошлым летом бывший свободный ратай Бажан после печенежского набега коня и рала лишился, урожай погиб в поле – чужие коня стоптали – а жену настигла певучая стрела находника, когда бежали в лес, спасаясь от погибели. Бажан, чтобы не умереть голодной смертью, явился на подворье волостелина Сигурда и при свидетелях совершил самопродажу. Надеялся быстро возвратить долг варяжичу Сигурду, да где взять лишние куны и резаны? Те, что дает Сигурдов доможирич[57] Гордей за работу, возвращаются волостелину же за прокорм. Вот и бьется более года Бажан в холопской нужде, с каждым днем теряя надежду сызнова стать свободным ратаем.

И этот холоп теперь закупу Могуте словно брат родной, единой бедой – боярскими путами стреножены.

Могута, завидев Бажана, обрадовался. Знал он, что холоп не имел своего крова – в тесном пристрое Сигурдова терема жил. А кто живет на чужом дворе, знает его, как свой. Могута остановил Бажана, опустил большую ладонь на его костлявое плечо.

– Мы с тобой, Бажан, у Сигурда как два мерина. Пока работаем, нас как-то кормят. Придет смертный час, обоих сволокут в овражьи откосы, воронью на прокорм.

– Что ты, Могута? – Бажан вскинул серые испуганные глаза, часто заморгал покрасневшими слезящимися веками.

– Дело есть к тебе. Снеси мясо да приходи сюда. Этой ночью либо умереть нам, либо вместе с детьми выжить…

Когда над Белгородом погасла вечерняя заря и неспокойный сон сморил нуждою измученных людей, Могута крадучись поднялся со своего ложа: упаси бог, Агафья проснется, увяжется, на руках повиснет и не даст задуманного совершить.

– Сморилась, горемычная, не проснулась, – с облегчением выдохнул он, глядя на спящую жену, – лицо жены показалось Могуте неживым, и он боязливо притронулся ко лбу твердыми пальцами. Облегченно выпустил из груди задержанный в тревоге воздух – от чела Агафьи шло тепло. И не подкралась в ту пору к сердцу иная тревога: а доведется ли еще увидеть, обнять ласковую Агафью, доведется ли побаюкать дитя, которого недавно под сердцем почуяла она? О том не думал, иные мысли заполонили его голову.

Дверь землянки с умыслом оставил в ночь открытой – теперь можно протиснуться боком, и она не скрипнет. Вышел на свежий воздух, посмотрел на небо. Быстрые полуночные облака очистили небо, но продолжали еще клубиться на западном небосклоне. Там лишь изредка мелькали в просветах далекие звезды.

«Будто вещий бог неба, моргая, подсматривает за мной, – думал Могута, с беспокойством поднимая взор к яркой луне и звездам. – Дождь бы сгодился в самый раз, псов бы в укрытие загнал». Он стоял уже перед воротами Сигурдова подворья, комкая в руках большой мешок. Забилось сердце. Что принесет ему этот роковой шаг на чужое подворье? Знал: если изловят, будет худо! А и так жить разве лучше? Лучше ли казниться ежечасно, видя вокруг горе людское? Да и от собственного горя одним глотком не избавиться. Сам-то еще держится кое-как, а у Агафьи от голода ноги начали пухнуть. А ей надо кормиться за двоих, за себя и за будущего сына, которому загодя уже найдено славное имя – Крутояр.

– Ради сына, – прошептал Могута, пересилил сомнения и толкнул открытые Бажаном в ночь ворота.

Только шаг сделал Могута – но этим единым шагом нарушил закон: без дозволения ночью вступил в чужое жилище. Еще миг назад он был просто закуп, каких на Руси много, пусть и в неволе, но под защитой закона. Теперь же он – тать, преступивший этот закон, данный людям от бога и князя. Долго не решался, а вот – свершилось. Едва Могута осознал это, как к нему вернулись силы и уверенность в правоте задуманного. Не у голодных пришел корм взять – у Сигурдовых сытых псов. Да взять же не себе – детям, у которых голод высосал последние силы, отнял смех и желание бегать под солнцем по родному подворью.

Из-за темного угла терема показался полусогнутый Бажан. Мягко ступая по траве босыми ногами, он словно подкрался к Могуте.

– Спят все в тереме. Псов я накормил и запер в глухом пристрое. Вот тоже захватил две торбы, – но не сказал, для себя или для Могуты приготовил их. – Третьего дня назад Гордей вывозил зерно на княжье подворье для дружинников из тех двух клетей…

– Где зерно хранится? – поторопил Могута. – Не все же вывез?

– Вон в той клети, в дальнем углу, должно быть. Не открывали ту клеть для вывоза. Волостелин стережет ее пуще глаза.

– Со мной пойдешь?

Бажан думал недолго.

– Закупу убегать от господина закон не велит. Если ты, Могута, убежишь и тебя потом словят – сделают полным холопом. А полный холоп, сам знаешь, у господина в одном ряду со скотом.

– Холопства мне и так не миновать, друже Бажан. Сколько корма взяли под купу, разве отработать у Сигурда? От варяжича нас только смерть избавит. Нам бы теперь детей хоть раз накормить досыта…

– Твоя правда. А я… Моя участь и теперь уже разве лучше той, что ждет тебя? Идем.

Таясь, обогнули терем. Через закрытую дверь низенького пристроя послышалось рычание псов – чуяли чужого. Отошли от пристроя подале, постояли, вслушиваясь, не стукнет ли дверь в тереме, не послышатся ли торопливые шаги – вдруг потревожило кого собачье чуткое бдение? Но нет, в тереме все так же тихо и сонно, а над головой гудит унылый верховой ветер, да все гуще становятся сумрачные, будто осенние тучи: нагнало-таки их с восточного небосклона. Луна скрылась надолго, теперь даже изредка не выглядывала, не освещала темные клети.

– Здесь зерно, – чуть слышно проговорил Бажан и ладонью похлопал по добротным сосновым бревнам, добавил не столь уверенно – Думается мне, что здесь, иначе зачем же волостелину стеречь так?

Могута подошел к низкому срубу на камнях, снял наружный запор, открыл сколоченную из досок дверь. Ожидал, что в ноздри ударит душистый запах хорошо просушенного зерна. Рука потянулась набрать горсть, кинуть в рот и жевать, жевать зерна до полной сытости.

И тут за спиной громко хлопнула наружная дверь терема, ударил в темноту ночи заполошный крик:

– Тати! Спускай псов! Живо! Бей татя до смерти!

– Доможирич Гордей! – с испугом прошептал Бажан, присел на корточки, словно намеревался нырнуть под клеть и там найти спасение, но под клеть и кошка едва пролезет. Могута кинул быстрый взгляд к частоколу – не успеть, слишком высок, да и далеко, псы прежде в спину вцепятся. «Схватят у чужой клети – побьют до смерти», – мелькнуло в голове. И он решился на отчаянный шаг.

– Живо влезай! – Могута почти силой втолкнул Бажана в узкую дверь, прихватил наружный запор – дубовый засов и сам впрыгнул в клеть. Только захлопнул дверь, как о доски ударились тяжелые лапы разъяренных псов. Их неистовый лай заглушил крики людей, звон оружия, топот ног. Но скоро гомон утих, псов оттащили в сторону, и послышался резкий голос доможирича Гордея:

– Кто в клети? Выходи!

– Могу-у-та, – простонал Бажан, сотрясаясь до мелкого зубовного стука, – поги-ибель нам пришла. Пощады просить надо, может, не лишат живота… Русичи ведь.

Могута не видел во тьме лица товарища, но мог представить, как он страшится умереть, оставив детей сиротами.

– Случится до суда дожить – вся вина на мне, – отозвался чуть слышно Могута. – Скажу, что силой принудил тебя показать дорогу к клети с зерном. На том и ты стой.

– А псы как? Кто их увел со двора?

– Кто псов запер, ты не знаешь, спал. Ночью вышел по нужде, а псов на месте нет. Стал обходить подворье, а я уж тут.

– Выходи, тать! – снова закричал Гордей. – Не выйдешь, повелю холопам копьями прибить! Своей волей выходи, тогда жить будешь, а поутру на суд сведут в княжий терем к ябедьнику Чудину.

– Я выйду, – прошептал Бажан и сделал шаг к двери. Могута остерег друга:

– Повремени. Теперь ночь ведь. Убьют, и закон будет на их стороне. А на свету закон не велит без суда убивать даже у чужой клети. Здесь же отобьемся вдвоем, коли холопы в дверь полезут.

– Не выйду – скажут, что и я тать.

Могута не имел права удерживать товарища: всякий человек сам распоряжается своей участью, выслушав совет другого. Он приоткрыл дверь, выпустил Бажана. Едва тот спрыгнул с высокого порога на землю, как набежали услужливые стражники, взяли его в кулаки, свалили под ноги.

– Подлый холоп! Как посмел ты поднять руку на добро господина твоего? Убейте татя! – закричал Гордей.

Могута в ужасе содрогнулся, когда услышал предсмертный вопль Бажана, потом хлесткий удар – и все стихло у клети, только ветер по-прежнему шумел над высокими куполами ближних теремов и церкви.

– Погляди, нет ли там еще кого? – распорядился доможирич. Кто-то осторожно просунул голову во тьму клети. Могута надежно скрывался за полуоткрытой дверью.

– Никого не видать, – поспешил заверить робкий стражник.

– Что застрял на пороге? – прикрикнул Гордей. – Боишься, что мыши нос отгрызут? Ну-ка, лезь дальше!

Стражник встал коленом на порог, просунулся в клеть. Тускло блеснул в дверном проеме обнаженный меч. В тот же миг Могута ударил по руке запором, выбил меч и толчком кулака опрокинул стражника за порог. Падая, стражник успел отчаянно вскрикнуть.

«Вот так. Теперь и я при оружии, до утра меня не возьмут Сигурдовы псы двуногие», – порадовался временной удаче Могута, сжимая тесную для его ладони рукоять меча.

– Тать! Там еще один тать! – выкрикивал на земле побитый страж.

– Вижу теперь, – равнодушно, даже с усмешкой в голосе отозвался доможирич Гордей. – Назовись, кто в клети!

«Как же, я назовусь, а ты за Агафьей пошлешь среди ночи своих людей, ее пытать прикажешь, чтобы я вышел», – подумал Могута. Он плотно прикрыл дверь и подпер ее запорным бруском.

– Этот умнее холопа Бажана, – послышался снаружи чей-то глухой голос. – До солнца не выйдет.

– Пошлите за посадником Самсоном и за воеводой, – распорядился доможирич. – Да княжьего ябедьника покличьте. Теперь за ними главное слово, как с татем поступить.

В дверь постучали тупым концом копья.

– Слышь, тать! Назови себя и выходи, – не унимался Гордей. – Не выйдешь – велю огонь развести под клетью. Сгоришь, заживо в угли превратишься, как язычник поганый!

«Не разведешь», – мысленно ответил Могута. Он отошел от порога, на ощупь, выставив руки перед собой, обошел всю клеть – зерна здесь не было и в помине: пахло старым воском, выделанными кожами, на полках в связках лежали меховые шкуры белок, куниц и длинные шкуры волков, приготовленные на продажу, да оставленные по причине печенежской осады.

«Эх, Бажан, Бажан! Погиб зазря – нет здесь зерна, и нечем даже мне насытиться перед судом посадника и волостелина завтра поутру! Полезли в клеть, не зная, что в ней, а теперь один убит, а второму поутру быть объявленным татем! Волостелин превратит меня в пожизненного холопа, к скоту приравненного. А то и в чужие земли может продать, будто говяду, выращенную на вывоз!» Сел у порога, спиной привалился к срубовой стене и запечалился крепко.

Прошло некоторое время. За дверью послышались голоса, различил посадника Самсона, воеводу Радка. Позже других распознал визгливые крики княжьего ябедьника Чудина, который ругал волостелиновых дворовых: почему ночью не смотрят за клетями хозяина?

«Явился по мою душу, – Могута с ненавистью подумал о Чудине. – Тебе-то мое горе нечаянное в радость вышло. Давно ты силе моей завидуешь». Вспомнил, как недавно, по весне этого года, Чудин уговаривал его оставить Сигурда, вернуть ему купу – деньги давал он, Чудин, – и перейти закупом к нему. Неласково ответил тогда Могута: «Что у Сигурда, что у тебя – все одно неволя. У волостелина я хоть на земле сижу, а у тебя при доме жене твоей угождать – не честь для ратая». Крепко обиделся таким отказом княжий ябедьник.

Сквозь щель в двери и через узкие продухи под крышей в клеть забрезжил утренний рассвет, потом Могута, приникнув к доскам, увидел, как зарозовели верхние строения волостелинова терема. Наступило последнее полувольное утро для Могуты… Перед клетью вновь загомонили, послышался голос посадника Самсона, который объявил:

– Взошло солнце. Выходи, человек, и предстань перед судом божьим и людским.

Могута рывком распахнул дверь и, настороженный – не кинулись бы стражники в драку! – с мечом в руке выпрыгнул из клети. Два ближних дружин ника отпрянули в стороны, не посмев даже для острастки поднять на него копья.

– Могу-у-ута! – пронеслось над собравшимися. Удивление было всеобщим: кротость Могуты для белгородцев была примером христианского терпения, и вдруг…

Воевода Радко, опасаясь наступить на темно-бурое пятно крови холопа Бажана, обошел то место, где его забили, и, приблизившись к Могуте, протянул руку. Тот без всякого сопротивления отдал меч. В глазах воеводы – скорбь, сожаление. Осуждения в них Могута не увидел и сам вздохнул скорбно, вверяя себя воеводе.

– Уведите его, – только и сказал воевода Радко, и дружинники с копьями тут же встали по бокам и за спиной.

Слух о ночном разбое на Сигурдовом подворье поднял весь Белгород. Еще бы! Был враг там, за стенами крепости, и вот – свой же, русич, поднял руку на достаток господина. Случалось такое на Руси, но в осажденной крепости это тем более страшное преступление, знак близкой усобицы…

Могуту остановили перед высоким крыльцом княжьего терема. На ступеньки взошел и завеличался в шелковом алом корзне худой, преклонного возраста Чудин. Узколобое лицо перекошено гримасой боли – у Чудина давно поселился какой-то недуг во чреве, от этого и худоба привязалась к нему, да и спина гнется – погляди сбоку на ябедьника, так схож он с месяцем.

Рядом с Чудином встал большеухий Гордей, доможирич Сигурдов. Жестокие, запавшие под лоб серые глаза щурились в злорадной усмешке: больно уж заносчив был прежде этот закуп, не искал дружбы с сильными мужами, все льнул к худородным, как ратай Лука да кузнец Михайло. Помогут ли теперь татю его бывшие друзья? Сильно ли их слово? Не им решать судьбу Могуты, а ему, да ябедьнику Чудину, да посаднику Самсону. Гордей то и дело поворачивался к встревоженному, бледному посаднику, что-то шептал ему в ухо, глазами указывая на Могуту. Посадник слушал, но думы его были о другом, потому как ответил он доможиричу невпопад.

Воевода Радко стоял сбоку крыльца в окружении нескольких старых дружинников, стоял в раздумии. Случившееся с Могутой его озадачило очень сильно. Стало быть, простолюдинам уже нет сил терпеть голод! Что будет с Белгородом завтра, ежели сегодня русич на русича меч готов поднять?

По ту сторону княжьего забора-частокола толпились белгородцы и пришлые со степи ратаи и бортники. Всем хотелось доподлинно узнать, что же случилось ночью на подворье Сигурда? Могута, когда на миг оглянулся, приметил испуганное лицо Агафьи, но тут же ее загородили рослые дружинники: не всюду возможен доступ простолюдинам, тем более туда, где имущество князя Киевского.

– Подойди, тать, – распорядился Чудин, распрямляя спину, чтобы казаться выше и важнее. – Ведомо ли тебе, что князь Владимир ввел новый закон? Теперь разбой карается не денежной пеней, как прежде то было, а изъятием имущества и продажей татя с семьей в чужеземное рабство. Отвечай людям.

– Знаю, – выговорил Могута без колебания и добавил – Знаю и то, что закон этот родился не на Руси. Его привезли византийские епископы. Нам же был мил закон наших предков!

– Не тебе князя судить, тать! – строго одернул Чудин. – Скажи, как уговаривались с холопом Бажаном войти в чужую клеть? Куда и кому намерены были снести добро волостелина?

– Как сговаривались, не в том суть, княжий ябедьник, – ответил Могута, глядя не на Чудина, а в глаза воеводе Радку, потому что знал: только воевода может помочь в эту роковую пору гибнущему закупу. – Я зерно хотел найти детям голодным! Детям вон тех, кто теперь у ворот стоит! – Могута повернулся к белгородцам и нежданно – даже для самого себя – громко выкрикнул:

– Знайте, братья! Не за добром из пушнины лезли мы с Бажаном в клеть волостелина! Искали мы зерно, которого в изобилии было у волостелина. Сказывал Бажан, что вывез доможирич Гордей зерно на княжье подворье дружинникам, но думалось нам, что припрятал доможирич часть зерна не на один лишь черный день, от людей Белгорода утаив! Для богатых мужей, конечно, крайний день еще не настал, а к нам голод уже в дверь просунулся. Спросите ратая Луку, легко ли ему было дочь Злату хоронить? Надо корм искать!

Вот этих слов и боялся услышать посадник Самсон. Не успел Могута передохнуть от крика надрывного, как выступил он вперед, отстранил Чудина и сказал:

– Не в праве мы, люди, теперь судить Могуту. Дело необычное, надо решать его судьбу перед князем Владимиром.

– Отпусти Могуту, посадник Самсон! – вдруг выкрикнул кто-то из белгородцев. – Не со злым умыслом пошел он в чужую клеть – с голоду!

– Не о себе радел! – Могута узнал голос ратая Луки. – Отпусти его, посадник! Не бери грех на душу в такое время!

– Хватит варяжичу и Бажановой крови, – подхватил еще чей-то голос. Посадник Самсон, сцепив руки поверх широкого пояса, слушал, склонив голову, потом зычно проговорил:

– Знаю, люди, что Могута не о себе радел, когда шел на разбой! Потому и говорю вам – надо ждать княжьего слова. Что князь решит, то и будет. Пока же сведите Могуту в терем, держите под стражей.

Сморщил лицо недовольный Чудин и что-то ворчал за спиной, пока дружинники вели Могуту нижним ходом в темный чулан княжьего терема. Там спустились по крутым ступенькам в сырой погреб. На покрытой плесенью стене горел смоляной факел. Пахло гнилью и копотью. Под факелом стояла длинная узкая лавка – на такой не поспишь свободно.

– Вот здесь и пытай татя, Чудин, с кем и для кого он шел в Сигурдову клеть, – сказал посадник Самсон. – И есть ли еще кто в городе с разбойным умыслом проникнуть в чужие клети? Пытай крепко, здесь никто не услышит его смутных слов.

«Вон как оно дело обернулось, – ужаснулся Могута. – При людях побоялись спрос снимать, в глухой погреб укрыли! Запытает теперь Чудин меня, зарабатывая у волостелина помочные деньги за содействие в суде… – Могута в изнеможении привалился к сырым, скользким бревнам, повалившись на низкую лавку. – Зря ночью не вышел из клети с мечом! Лучше уж в сече было сгибнуть, чем быть проданным в неволю после телесных пыток от русичей же! – Но тут же укорил себя – С кем сечу-то хочешь вести? Разве Чудин выйдет сам против меня на судный поединок? Ему ли биться по древнему «закону поля»? Стражников пришлось бы убивать. Крепись, Могута, теперь самое страшное начнется…»

– Сегодня пытать не стану, – зло покривил бескровные губы княжий ябедьник. – В нем пока довольно силы боль снести. Пусть тать побудет без воды и корма, сговорчивее станет. Каленым железом дознаюсь, кто котомки должен был со двора принять. Убери свет отсюда, – распорядился Чудин, и молодой дружинник, покусывая губы, покорно выполнил его волю, снял со стены факел. Когда уходили, дружинник неприметно для Чудина и посадника Самсона выронил из-под платна изрядный кус печеного хлеба.

Закрылась дверь, погреб погрузился в затхлую тьму. Могута поднял хлеб и, бережно обдув невидимый мусор, спрятал кус на груди, потом нащупал лавку и сел, не решаясь прилечь на влажные доски.

– Худо вышло, – сокрушался он, раскачиваясь могучим телом. – Бажан погиб, Агафья сама не прокормится, неоткуда ей корма себе достать! А с нею и Крутояр помрет, света солнечного так и не увидит. Меня каленым железом до смерти запытают… Не поверит Чудин, что никого из белгородцев больше в сговоре не было, не поверит… И за отказ стать его закупом отомстит, как за оскорбление. Зря, выходит, шел в волостелинову клеть, совсем зря…

Он вдруг поднял голову, расправил поникшие плечи, будто сам на свой поступок посмотрел глазами тех белгородцев, которые, поди, и теперь все еще не ушли от княжьего подворья, ждут обнадеживающего слова от посадника.

– Поверят ли мне белгородцы, что не за мехами дорогими лез я в Сигурдову клеть, чтоб, продав их потом в Киеве, от посадника Самсона откупиться и вновь стать вольным ратаем? Должны поверить, потому как знают меня бескорыстного и не жадного на чужое! Ну и славно, что смерть приму не как тать лихой…

Могута вскочил, возбужденно заходил по земляному полу, отгоняя прочь мысли о том, что пройдет сколько-то времени – и погреб наполнится запахом каленого железа и горелого мяса. Его, Могуты, горелого тела…

В мертвом городище

А ныне уж молодцу

Кручина великая

И печаль немалая.

Былина «Молодец и река Смородина»

Чарующе, чистым и теплым золотом блестело лунное отражение в ночном омуте, и это отражение сливалось с мягким светом луны на звездном небе.

Красив ночной омут – светлое и зовущее окно глянцевой воды среди кромешного мрака спящего леса. Ничто не закрывает от взора дивной его прелести. Только слева над омутом, будто голова гигантского лебедя на тонкой шее, повисла бурей надломленная ветка серебристой ивы, едва не касаясь недвижного зеркала воды. Звал человека омут, сверкая обманчивой чистотой и свежестью, звал к себе насладиться тишиной леса, игрой лунного света на прибрежных деревьях, на темных стеблях камыша и глади озера, затянутого уже по краям изумрудной тиной.

Но человек, едва лишь сквозь постолы почувствовал в траве прохладную воду, тут же поспешил отвернуть в сторону. Зачавкали, распугивая лягушек, тяжелые шаги, удаляясь прочь от озера, под непроницаемую темь ночных деревьев.

Двое не спали в этот поздний час в лесу близ озера: человек и филин. Человек уходил в лес, спасаясь и унося в сердце обиду на тех, с кем еще недавно жил бок о бок. Филин не спал потому, что был час охоты. Но человек вошел в его владения, треща валежником и распугивая юрких мышей. И теперь филин ухал сердито, тараща глаза в ожидании минуты, когда пришелец покинет обжитой им и отвоеванный у других филинов кусок леса. И крыльями в досаде взмахивал, будто подтолкнуть хотел человека в широкую спину.

Человек шел, припадая на левую ногу, длинными руками поминутно отводил в сторону встречные ветки невидимых во тьме деревьев. Не обращая внимания на беспокойного ночного разбойника, отныне зачисленный в разбойники сам, человек опирался о тяжелую сучковатую палку. Другого оружия при нем не было. Но вряд ли даже медведь – хозяин леса – отважился бы встать на пути огромного широкоплечего мужика с большой головой и длинными руками: не руки, а ветви могучего дуба.

Шел человек среди кромешной тьмы уснувшего леса, и думы у него были такие же бездонные и жуткие, как омут, оставшийся за спиной, и как беспросветно-темный лес впереди на склоне холма, у подножия которого он находился. И не было в этой темени просвета – даже отливающий теплом, живым золотом диск луны не разгонял, а словно бы сгущал ее.

Человек незряче обходил что-то на черном своем пути, через что-то, наткнувшись, перешагивал, продирался сквозь сплетения веток и коряг, хватавших его за одежду. Звезды стали меркнуть на сером предутреннем небе, и не одно междухолмье прошел человек, пока перед ним, как-то вдруг разом, не открылась лесная поляна.

Человек озадаченно остановился на краю ее, у подножия пологого холма. Но не сама нежданно явившаяся просторная поляна, не этот, голый среди леса, холм удивил человека. Его заставил остановиться вставший на холме полуразрушенный частокол какого-то неведомого городища. Человек, насторожившись, укрылся за толстый ствол дуба. «Что за поселение? – подумал он. – Какие тут люди? Чьи они? Может, бежавшие от крещения русичи, которые держатся и поныне старого закона и молятся деревянным истуканам?» За частоколом не видно было ни теремов, ни крыш изб, и это еще более встревожило человека.

Чутко слушал тишину сонной и по краям затененной деревьями поляны и странного города. «Люди спят – пусть так, – думал человек, – но почему не лают собаки? Почему по рани не поднимается дым из дымников? Ведь должны же люди зажечь с солнцем очаг в жилище?»

И вдруг почудилось: огоньки мелькнули в проеме разрушенного частокола. Мигнут – и исчезнут, вновь мигнут, будто перебегая, и опять канут во тьму. Тверже шершавой дубовой коры стала кожа на спине, и голову вдруг сковало, а ведь шел и согрелся ходьбой изрядно! Что за огни мелькают в странном городе? Может, глаза светятся звериные? Или то злые навы в темном лесу жертву себе ищут?

Могута – а это был он – хотел было назад податься, снова в лес, да покалеченная нога подкосилась от усталости. И еще устыдился своего страха перед навами.

– Крест на себя наложу да богу молитву прочту, так навы меня и не тронут, – успокоил себя Могута. И так и сделал. От молитвы ли, а может, и от далекого луча восходящего солн ца, но посветлело над поляной. И рыскающие тревожные огоньки погасли за полуистлевшим частоколом на невысоком валу странного города.

Когда тени деревьев у восточного края поляны сползли с вершины холма, а яркие лучи солнца высветили двурукий от одного корня тополь над пустым городищем и пригрели брошенные землянки, словно выросшие из отступившего мрака, только тогда осмелился Могута выйти из своего укры тия и, опираясь на палку, взобрался на заросший чертополохом вал городища.

За спиной птицы пересвистывались, радуясь утру и солнцу, а здесь, внутри городища, безмятежно синел сплошной ковер васильков. И на этот лесной рай бесстрастно смотрели пустыми глазницами там и сям разбросанные по голубому ковру черепа, выбеленные дождями и солнцем.

– Повымерли все, должно, – проговорил Могута, склонился к траве, палкой осторожно шевельнул звонкий череп и тут же отпрянул испуганно. – Не вымерли – побиты! – Лоб черепа пересекал глубокий продолговатый след меча. Потом Могута пошарил взглядом по бурьяну внимательнее и увидел ржавое, совсем истлевшее копье, рядом пустой шелом, тоже ржавый.

– Может, и мне какое-то оружие сыщется, – Могута распрямил спину, осмотрел городище с вала. Невелико было селение древних русичей, десятка два землянок, и все по кругу, тыльной стороной к валу, а дверями к общему дворищу, где высился от корня раздвоенный великан тополь – каждый ствол едва ли руками охватить!

У южного края городища Могута приметил землянку с полуоторванной дверью, крыша без дымника, но цела, не обрушилась.

– Знать, добрую матицу положил когда-то русич, возводя себе жилище. Если до вечера поработать, жилье и мне служить станет славно! И никто здесь не сыщет меня, бежавшего от суда, – так говорил Могута, обходя землянку со всех сторон, приминая цветы и бурьян. – Да и праведным ли судом хотел судить меня ненавистник Чудин? Меня ли прозывать разбойником теперь? А может, тех, кто сам поступает как тать? И нутром своим стократ хуже печенегов? – Могута говорил резко, словно все еще стоял перед Чудином и посадником и защищал себя перед людьми Белгорода.

– Простите меня, чуры потухшего очага, – Могута руками и коленями опустился в цветущий перед землянкой клевер, против раскрытой двери, не смея еще ступить через порог. – Чужой я вам, и вы мне чужие, не родной крови мы. Но русич я, и нет мне на земле иного пристанища, как это людьми забытое старое городище. А вам кто другой зажжет огонь в потухшем очаге? Погиб род ваш в сече на стенах, и здесь вот, у самого порога, лежат средь полыни кости того, кто должен был дать вашему роду новое поколение. А может, и дал, да не сберег его… – Могута на миг замер, с силами собираясь, а потом продолжил – Роту даю вам: прибрать кости погибших ваших родичей и требу вам приносить по старому обычаю перед каждой трапезой, как то было до гибели города.

Могута умолк, теперь надолго, склонившись перед чужими чурами головой до самой земли.

Зашелестели мокрые от росы листья – то чуткий тополь уловил западный ветерок и затрепетал. А Могуте почудилось – то чужие чуры, откликаясь на его приветливые слова, просят войти в жилище и принести с собой дух живого тела.

Могута размашисто перекрестился и встал с колен.

– Холод-то какой! Будто в могиле стою, – тихо проговорил он, осматривая от низкого порога свое новое жилище. Матица и вправду оказалась еще крепкой – знать, не протекала крыша в дождь. И стропы целы. Очаг был разрушен ворогом – следы топора еще видны на запекшейся глине. Ну, починить его будет несложно: камни валяются рядом, только и заботы, что глину снова кучей собрать да водой смочить. А родник вроде бы на краю поляны имеется – слышал, в укры тии стоя, как журчал он где-то близко. Могута, не мешкая, принялся за дело.

Весело затрещал сухостой, едва лишь гибкие языки огня, съедая сухие листья, потекли по куче хвороста. Очаг вмиг наполнился сизо-голубым дымом, который сначала ударился в верх свода, а потом и в крышу землянки, обволакивая и обогревая покрытые белым налетом плесени матицу и поперечные стропы. Потом дым бесшумно потек через дверной проем во дворище, оттуда через частокол вырвался на поляну, к восточной опушке леса, куда дул ветер.

Могута бережно положил огниво на земляной пол у очага – его посчастливилось найти в куче мусора около порога – и торопливо, прикрывая глаза от дыма, вышел из землянки. Размазав кулаками слезы по широким скулам, он жадно вдохнул цветами настоянный воздух – впервые улыбнулся. Впервые с тех пор, как ночью вырвался из сырого погреба на княжьем подворье, вынеся на себе непрочную дверь и тою же дверью едва не до смерти прибив Сигурдова стражника, который вознамерился было остановить его.

Сделал шаг в сторону, уходя из дымного потока, и вдруг охнул – ткнулся побитым бедром левой ноги о торчавший у двери кол.

– Проклятый печенежина! – ругнулся Могута и, сморщив лицо от боли, погладил ушибленное место. – Памятно мне сие знамение о сече под Василевом. – И горестно улыбнулся, скомкал густую бороду в кулаке. – Мне памятна та сеча, а вот памятна ли та встреча князю Владимиру? И как бы он распорядился мною, жизнью моею, если бы поволок меня доможирич на суд княжий? Узнал бы? Помиловал бы, памятуя прошлое, или не устоял бы перед волею закона? – Могута поднялся от двери повыше, присел на траву покатой крыши своего нового и уже окуренного дымом жилья…


– …Князь Владимир отстал! – этот гортанный крик кузнеца Михайлы услышали ближние белгородцы, бывшие ратниками в малом княжьем отряде. Прижатые к Стугне возле деревянного моста, они с великим трудом сдерживали напор печенежских всадников.

– Круши-и! – взбеленился от ярости Могута и огромным мечом врубился в печенежские ряды, распугивая коней и всадников. Щиты, обтянутые бычьей кожей, разлетались, словно грибы-поганки от злобного пинка ногой. Рубил Могута печенегов, их коней, и его хлестали кривые печенежские сабли, кованный из меди щит тяжело вздрагивал под их ударами.

– Так вас! – Могута увернулся от сверкнувшего перед глазами хвостатого копья, нырнул под щит и неистовым ударом повалил всадника вместе с конем, вырвался за печенежские спины. Один! Даже кузнец Михайло не пробился – его и ратников вновь отжали к мосту. Вот уже и на мосту сеча нещадная кипит.

Брошенное печенегом копье догнало Могуту и ударило в бедро. Охнул Могута и не устоял, повалился боком. Всадник вполуоборот глянул себе за спину, не увидел огромного уруса и, ликуя, поскакал дальше к лесу, где бились еще уцелевшие в немногом числе княжьи дружинники.

Могута выдернул копье из раны, оторвал рукав от платна и одним движением наложил тугую повязку. Приподнялся на правое колено – совсем рядом на князя Владимира насели двое в лохматых шапках. Один тут же унесся прочь, приникнув головой к конской гриве и истекая кровью, зато другой коршуном закружил над поверженным князем, выбирая миг для смертного удара.

– Берегись! – вскрикнул Могута.

Печенег не понял русского слова, но та ярость, которую вложил в крик Могута, заставила печенега на какое-то мгновение замереть. И тут же с неимоверной силой брошенное копье пробило печенега насквозь – даже вскинутый щит не спас всадника! Он выронил занесенное над головой оружие, хватил ртом воздух, захрипел и повалился вниз, повиснув на стременах. Конь поволок мертвеца, но через полусотню шагов вытряхнул из седла совсем и побежал к реке, вслед за печенежским войском.

Могута, сам истекая кровью через слабую повязку, помог князю высвободиться из-под коня, но когда князь Владимир попытался было встать, придавил его рукой к земле.

– Лежи, княже Владимир, лежи! Сеча кончилась, застава Славича и белгородские ратники убежали за Стугну к Василеву. Мы одни здесь… вместе с павшими русичами.

– Что же нам лежать среди побитых? – запротестовал князь, не поднимая головы выше конского трупа, чтобы не заметили находники, которые поотстали от своих и теперь оббирали воинскую снасть и добротную одежду с мертвых и подбирали раненых для продажи потом в неволю. – Не разумнее ли будет укрыться под мостом, а то и до нас доберутся эти степные хищники. Видишь же, бродят средь наших…

– Нога вот у меня кровит, – простонал Могута, сделав попытку шевельнуть ею.

Князь Владимир мечом отсек подол своего платна, туго стянул рану избавителя. Истоптанным копытами бурьяном проползли к мосту и проворно нырнули в густые заросли ивняка, высокой полыни и жгучей крапивы. Из этого укрытия следили, как после сечи объезжали широкий дол печенеги, подбирая и своих побитых, как грузили на возы оружие и воинское снаряжение, снятое с мертвых.

Ночью печенеги ушли, появились всадники Славича – ехали искать тело князя, а он живой ступил им с моста навстречу…

– Имени своего даже не успел сказать князю, – усмехнулся теперь Могута, привстал с крыши землянки. – Да и к чему? Главное – его жизнь для Руси спасена. И еще то, что город Василев уберегли от внезапного находа степняков. А что пали ратники да дружинники – дивно ли теперь? При нужде и еще сыщутся храбрые за Русь постоять.

Могута отвлекся от воспоминаний, вновь глубоко вдохнул свежего воздуха.

– Любо как! Тишина окрест и птицы со мною. К зиме у меня еще есть время изготовиться, лесу натаскать для очага, лучинушек насушить, жилье утеплить. Да и корма какого-нито заготовить про запас надо. А там и Агафью известить, где я…

Он повернул широкое лицо к востоку, глаза ладонью прикрыл – яркое солнце поднялось уже высоко над лесом, навстречу ему – будто гусиный пух по просторному двору – неслись легкие, растрепанные ветром облака.

– Тепло ныне будет, – прошептал Могута. – Такие облака даже тени на землю не дают.

– Лю-ю-ди-и! Помо-о-ги-ите! – стон-крик вдруг, будто из-под земли, раздался где-то рядом.

Могута вздрогнул, чувствуя, как по спине волной прокатился отвратительный озноб. Вот тебе и тишь, вот тебе и неведомое людям место для потайного житья! Он замер, вслушиваясь, не повторится ли?

– Почудилось либо и вправду кто кричал? – заволновался он. – Но кто здесь кричать станет? Живой ли, а может, то злой дух выманивает меня из мертвого городища, где сам обитает теперь? Не по нраву, вишь, пришлось ему, что я жить здесь надумал!

Могута прикинул так, поспешил успокоить себя:

– Должно, почудилось. Откуда здесь живому человеку взяться? А злые духи днем, при ярком свете, не балуют, темной ночи ждут. Так ночью-то я двери закрою, а углы жилья святым крестом помечу, да и молитву прочту от нечистой силы.

Но крик повторился – и опять о помощи!

Подхватив свою сучковатую палку, Могута взбежал на вал и сквозь пролом в частоколе оглядел восточную часть поляны – крик шел оттуда. Клочья дыма от очага, проложив дорогу через поляну, тихо втекали в густой лес и там таяли среди кустарника.

Неподалеку от вала из травы торчали несуразно в стороны гнилые обломки жердей, сизых от грибков и плесени. Могута пригляделся и понял, что жерди когда-то прикрывали яму. Изломы же были свежими, стало быть…

«Вон оно как, – догадался он, осторожно подходя к яме. – Угодил кто-то в западню, а выбраться не может…» Словно в ответ на эту догадку из ямы донесся протяжный и скорбный стон обессиленного человека. На краю ямы Могута увидел круглый печенежский щит, чуть в стороне – меч. Тоже печенежский!

– Да ведь крик-то был русский! – опомнясь, чуть не вскрикнул Могута.

Смятение охватило его. Как быть? Вызволить его – себя выдать! И на погибель человека не можно оставлять! «Ин будь что будет! То в руках бога, а мне, гляди, отыщется друг-сотоварищ. Не тать же я, не кат[58] в самом деле – живого в яме оставлять».

Могута прокашлялся, прежде чем произнести слово, но не успел – из ямы радостный крик вылетел:

– Кто рядом стоит? Спаси от смерти голодной, заклинаю именем бога и матери твоей!

«А давно сидит! Голос хриплый, жаждой перехвачен», – отметил невольно Могута и крикнул в темный зев ямы:

– Роту дай мне самую страшную, что, коли вызволю, ты и под пыточным спросом не скажешь, что меня здесь видел! Потому как я отныне – вне закона княжеского, а здесь мое пристанище!

Яма молчала. И вдруг, будто перепел из-под копыт коня, из нее вылетело:

– Роту дам тебе, какую хочешь, Могута…

Тискал Могута огромными руками исхудавшие плечи Янка, а тот, уткнув заросшее лицо в потом пахнущее плат но своего спасителя, плакал от радости. И то – всякому ли дано вторично на свет родиться? С Янком же это произошло только что.

– Водицы бы испить, – проговорил Янко. – Слышу я, Могута, как сухие ребра, будто камыш в пустой торбе, в груди шелестят…

Могута сбегал к дубу, где перед рассветом слышал родник, из черепка разбитой корчаги напоил Янка студеной водой.

– Травой как вода пахнет! – Янко утер влажной ладонью лицо и, расслабив тело, раскинулся на крыше низкой землянки, радуясь солнцу и жизни.

– Шесть ден видел лишь край ямы на синем небе да десяток звезд ночью над головой. А солнце так и вовсе не заглядывало ко мне. Руки измозолил до крови, землю ножом резал, думал ступеньки сделать. Да земля осыпалась, чуть попытаюсь подтянуть тело повыше. И нога пораненная изрядно мешала… Это тебя бог неба направил моею же тропой. Вдруг дым в яму залетел! Сначала думал – лес горит, а потом решился крикнуть. И ты пришел!

Янко улыбнулся, счастливый, даже не догадываясь спросить, что же привело Могуту в это мертвое городище?

Могута сидел рядом, подтянув широкие колени к подбородку, и на двух пчел смотрел, которые, теснясь, в один цветок василька пытались влезть поглубже. Глаза Могуты смотрели на пчел, а мысли вокруг собственной беды, будто пчелы в цветке, вертелись.

– Горе великое загнало меня сюда, друже Янко, а не бог неба.

Встрепенулся Янко с примятого бурьяна и на Могуту голубые глаза поднял в смятении.

– Прости меня, опьянел от радости. Скажи, как Белгород? Стоит ли? Все ли живы в нем? И почему ты здесь? Неужели, меня не дождавшись, воевода Радко и тебя послал в Киев? Тогда какую роту ты с меня требовал, к чему?

Дунул легкий ветер, качнулся василек возле левой руки Могуты.

– Ушел я из Белгорода, Янко, – ответил Могута и глаза поднял к небу, будто там хотел отыскать бога и ему пожаловаться на людскую неправду. – Ушел от суда посадникова. За что судим был? О том тебе в городе расскажут, говорить сейчас сил нет… И не все живы в Белгороде теперь. Умер бондарь Сайга, от голода хворь какая-то взялась в груди, где печенежская стрела ударила. Не долго страдал, в одну ночь отошел к предкам… Разуверился я в единстве русского люда, ибо богатый муж и в беде норовит слабого под себя подмять. Ежели от печенега спасутся ратаи, не спастись им от Сигурда и Самсона да и от иных знатных мужей, как Вершко с торговыми людьми. Черниговец Глеб и тот поимел в Белгороде до десятка закупов! А коли так, то чем они лучше печенега? Отныне я и Сигурд с посадником – враги! – последние слова Могута почти выкрикнул: столько злости накопилось в нем от горя за неправду на земле. – Нашу нужду они себе в прибыль обернули!

Янко на колени привстал, всем телом повернулся к Могуте. Тревожные мысли отражались на его сером, нездоровом лице, но глаза загорелись понятным беспокойством.

– На русичей руку хочешь поднять? Мыслимо ли такое? В час, когда находники землю нашу воюют?

Но Могуту не смутил такой вопрос, и он сказал то, что давно уже обдумано было:

– Что с того, что ворог мой – русич? Князь Владимир поднял руку на Ярополка, себя защищая, и не убоялся богов. А ведь Ярополк был с ним одной крови, братья по Свято славу. А посадник Самсон мне кто? Сигурд и вовсе варяжич пришлый, княжий наемник! Доможирич Сигурдов Гордей при всех белгородцах объявил меня разбойником за то, что я корм чужим детям хотел найти в Сигурдовых многих клетях, – сказал-таки Могута причину своих злоключений. – Так ли русич должен поступать, как посадник? Как доможирич варяга – от русичей псами и стражниками отгородились! Бондарь Сайга умер, а Самсон поутру поспешил к жене его Мавре объявить, что купа мужа перешла на нее! И причислил Мавру и ее сына Бояна себе в холопы. Тогда и не стерпел я, решился не ждать княжьего суда, уйти из-под стражи. Чудин же, этот тощий и хворый волк, а не ябедьник княжий, не по правде судить меня стал, а в угоду посаднику. Сущий змей, он силе моей всегда завидовал, смерти моей рад был бы…

Могута прервал свой сказ горестным стоном и не стал продолжать его. Да и что мог он еще сказать Янку? Янко встал, шатаясь от слабости, сделал несколько разминающих шагов.

– Верю тебе, Могута. Коли что и содеял ты против закона, так не по злому умыслу и не ради корысти для себя. Не страшись, друже, никто не узнает, где нашел ты себе пристанище. Бог даст, еще свидимся с тобой. Я же теперь пойду в Белгород. Там меня с княжьим словом ждут, а утешить их мне нечем: нету дружины теперь при князе Владимире… И долго еще не придет она в Киев.

– Тяжко придется белгородцам, ох как тяжко, – отозвался Могута, тоже поднимаясь. – И рад бы я стать с тобой и иными сотоварищами в последней сече, да смысла в том немного. Не спасет она вас.

Полуденное солнце припекало щедро, пахло теплыми листьями тополей и нагретой травы, а пчелы с васильков, которые начали уже закрываться, на клевер перелетали.

– Коли от князя придет спасение вам, извещу я Агафью и брата Антипа, – сказал Могута. – Им же скажи тайно, что жив я, а где – не объявляй до времени: не кинулась бы Агафья искать меня, а стражники Сигурда выследят ее и придут на это место. Пусть до времени забудется все…

Янко согласился и засобирался в путь. Пустую котомку оста вил Могуте, а нож прикрепил к поясу.

– Будь в добром здравии, Могута. Может, еще и уладится все, и вернешься ты на пашню вольным ратаем, вместе с Антипом жить будешь.

Могута безнадежно развел руками.

– Веры на то не имею теперь, Янко. Вот кабы князь Владимир отпустил купу белгородцам да то же повелел бы сделать и посаднику с иными, тогда поверил бы я в добро на земле. Но станет ли князь с сильными мужами ради простолюдинов тяжбу вести в такое тяжкое для него время? До той же поры… – и Могута отмахнулся он ненадежной мысли на лучшее.

– Когда так, – решился Янко после малого колебания, – бери меч этот и щит. Боле нечем мне одарить за твое доброе дело.

Могута лицом просиял и принял оружие.

– Вот славно как, Янко! Знатный меч, и для меня он – полжизни! Обещаю без нужды не доставать его из ножен и на русича вольного и убогого не поднимать, даже если смерть от того принять мне пришлось бы. Печенегам от встречи со мной добра не ждать, от сечи с ними и один не уклонюсь. А встретиться еще доведется: коня себе буду добывать у них.

Могута помог Янку наложить на больную ногу свежую повязку с травой-кровавником, которая сыскалась на опушке леса, потом сказал:

– Провожу тебя до омута, а там и до займища белгородского рукой подать. И я к ночи успею в свое жилище вернуться. Идем.

Теплый лес расступился перед ними, и скрылись за спиной прогретая солнцем поляна, заброшенное и вновь обживаемое городище с двуруким тополем на вершине пологого холма, а где-то слева от путников тихо журчал по склону холма в траве невидимый ручеек, скатываясь с камешка на камешек, и так до Ирпень-реки, а потом и в могучий Днепр.

Княжий посланец

Ай Владимир князь-от стольно-киевский

Наложил-то мне-ка служебку великую,

Ай великую мне служебку немалую.

Былина «Добрыня и Змей»

Проводив Янка почти до Белгорода, устав и проголодавшись, Могута всю ночь осторожно брел к своему жилью на потаенной поляне. Шел под тихий шелест листвы, обдуваемой свежим предутренним ветром. Он слушал говор старого леса, а казалось, что потревоженные души предков ворчат у него за спиной – зачем топчет тяжелыми стопами прах людей, чьи тела так и не были погребены по обычаям, завещанным от пращуров?

«Нынешней зимой мне и в рот положить будет нечего, ежели не изловлю брашны, размером поболе куропатки», – подумал Могута, по привычке чутко вслушиваясь в гомон просыпающегося леса. Впереди, словно поводырь, указывающий верную тропу, бодро стучал по дереву также за ночь проголодавшийся дятел. По левую руку весело щебетала легкая на крыло синица, на нее, неведомо за что прогневавшись, трижды прокаркала тучная от обильной под Белгородом конской падали ворона.

«Кабы на вепря выйти – тогда и мяса можно было бы насушить», – размышлял Могута, крепко сжимая в левой руке лук со стрелой, которую придерживал большим пальцем: ежели враг рядом, не гоже лук держать за спиной, можно припоздать, выхватывая стрелу из колчана! Подумал о вепре, и в голову негаданно пришла мысль об огромном стаде, которое печенеги собрали по окрестным вежам русичей и пригнали к Белгороду ради собственного прокормления. Усмехнулся не без тревоги в душе, когда принял весьма рискованное решение: «Не велик убыток будет у кагана Тимаря, ежели я отгоню от печенежского стада одну, а лучше две говяды. Зато мне в лихую голодную пору будет что снимать с дерева, куда я развешаю туши, разрезанные на куски!».

Он знал, что печенеги пасут свои стада неподалеку от Днепра, а с наступлением сумерек перегоняют на займище Ирпеня, доят коров, режут быков и готовят для войска ужин.

Могута уверенно пошел навстречу солнцу. Оно поднялось уже за Днепром, его лучи окрасили в розоватый цвет редкие кучевые облака. В лесу посветлело, стало возможным различать темно—зеленые кусты, которые теснились у ног вековых дубов, кленов, берез и редких в этих местах сосен.

Пройдя около двух поприщ, вышел к Ирпеню недолго стоял в зарослях краснотала, осматривая другой берег, потом медленно ступил в теплую воду и, подняв лук и колчан над головой, переплыл реку. Укрывшись в густых зарослях орешника, переплетенного колючими побегами ежевики, снял и, поеживаясь от ветра, крепко отжал воду из ноговиц и рубахи, встряхнул бережно, опасаясь порвать, оделся. Несколько минут было довольно неприятно, однако вскоре платье прогрелось, Могута привстал, привесил к поясу меч, закинул за спину печенежский щит, подарок Янка, взял лук со стрелой и уверенно вскарабкался по крутому берегу Ирпеня, где также тесно, будто ратники перед сечей, стояли могучие темные стволы деревьев. На краю обрыва оглянулся – темный в тени леса Ирпень покрыт мелкой рябью от ветра, который порывами налетал с юга, со стороны осажденного печенегами Белгорода. Оттуда, смешиваясь с ароматом леса, еле уловимо долетал запах дыма догорающих сторожевых костров, о которых с наступлением дня никто уже не заботился.

«Теперь усядутся к кострам мясо есть», – вздыхал Могута, бережно, чтобы не ударили по глазам, правой рукой отводил встречные ветки и уверенно шагал по сухой земле, густо устланной прелой прошлогодней листвой, поверх которой добавилось уже и убранство этого года с могучих лесных великанов. И первым начал раздевать покрасневшую свою крону клен.

Когда до берега Днепра осталось не более двух перестрелов, Могута пошел бережнее, иногда останавливаясь и вслушиваясь в птичий гомон – вдруг осторожная сорока откуда-нибудь подаст тревожный знак? А может, и вспугнутый зверь метнется прочь от опасных гостей в им обжитом месте? Знал Могута, что печенеги довольно часто уходят небольшими отрядами в лес ловить укрывающихся там русичей из ближних разоренных поселений, чтобы потом выгодно продать свой полон византийским или иным скупщикам крепких невольников. Но бывало и так, что русичи, исполчившись, заманивали находников в уготовленные заранее места с глубокими ловушками. Напрасно всматривались тогда печенежские князья в страшные для них леса, ожидая своих воинов с богатой добычей… Вот и Днепр!

«Надобно испить воды да съесть хотя бы одну сушеную рыбу», – решил Могута. Осмотрелся, увидел справа укромный суходол, поросший высокими кустами орешника, спустился в него и осторожно двинулся к реке, и когда был уже в полусотне шагов от песка, с полуночной стороны донеслись возбужденные крики, стук многих копыт о сухую землю.

«Дозор печенежский!» – смекнул Могута, упал под куст и тут же боковым зрением – голова его была повернута в сторону Киева – заметил неподалеку под крутым берегом легкий челн и ратников под веслами. Они увидели печенегов, которые вынеслись к берегу Днепра из леса и спешили теперь к этому суходолу, норовя на веслах уйти подальше от опасности. Но на их беду перед челном негаданно оказалась длинная песчаная отмель, и легкое суденышко, налетев на преграду, замерло на месте. Печенеги возликовали. Не менее десяти стрел сорвалось с тетив и со свистом умчались к челну. Русичи успели укрыться за невысоким бортом и щитами. Тут же один из ратников вскинул лук и из-за спины товарища, который теперь держал перед собой оба щита, пустил к берегу встречную стрелу. До печенежских всадников было не более сотни шагов от челна, и Могута безошибочно уловил в конском топоте ржание раненого коня. Крик радости с челна и отчаянный вопль придавленного наездника достигли ушей Могуты одновременно. Вспарывая копытами дерн откоса и землю склона, в суходол спустились восемь печенегов и, не останавливаясь на месте, принялись осыпать стрелами ратников в челне, не давая им возможности из-за щитов отвечать своими стрелами.

«Эх, Могута! К добру ли бог неба и Перун пригнали тебя к этому роковому месту?» – мысленно воскликнул Могута, натянул тетиву и пустил стрелу в спину ближнего к нему печенега – с такого расстояния он мог бы сбить стрелой если не воробья, то горлицу наверняка! Стрела вошла в серую спину всадника и красным наконечником вышла из груди – находник без стона медленно свалился с коня, который, почуяв неладное, взвился на дыбы, сбросил мертвого хозяина и метнулся вверх по суходолу. Не успел вороной поравняться с Могутой, как он вторично спустил натянутую тетиву от правого уха к левому кулаку. И второй всадник, насквозь пронзенный стрелой, ткнулся головой в гриву, некоторое время удержавшись в седле, вместе с другими печенегами продолжал кружиться в страшном танце между Могутой и ратниками в челне. В черном борту челна, в щитах торчало уже не менее двух десятков стрел, вот упали под копыта еще два степняка, а находники в пылу боя так и не могли догадаться, что гибнут их соплеменники не только от метких стрел, летящих со стороны Днепра…

Вскинулся Могута с колен, вышел из-за куста, чтобы лучше было видно всех гарцующих находников, и выпустил очередную стрелу, – Лови, вражий сын! Детям закажете ходить на Русь! – не сдержался и выкрикнул Могута, охваченный азартом отчаянной скоротечной драки с печенежским дозором. – И еще одну в догон!

И только тут разобрались оставшиеся вдвоем конники, что у них за спиной опасность куда страшнее, чем та, которая грозила им с неподвижного челна. Разом обернулись и с удивлением, перешедшим в нескрываемый страх, увидели рядом с кустом орешника огромного русича, который натягивал большой, вполовину человеческого роста лук. Что-то выкрикнув по-своему, вскинули луки и выстрелили, но в спешке, желая опередить русича, не смогли прицелиться понадежнее – одна стрела пролетела сквозь куст и посшибала мелкую листву, а потом вонзилась в склон суходола. Другая просвистела в вершке над головой Могуты и обдала влажное разгоряченное лицо смертоносным дуновением, будто из сырой могилы вдруг пахнуло в очи…

Выстрел Могуты был удачнее: левый печенег успел прикрыть щитом грудь и голову, но стрела ударила в живот, всадник опрокинулся навзничь, конь взбрыкнул ногами, и труп гулко упал на потрескавшееся от зноя желто-серое дно суходола. Оставшийся в живых печенег ударил коня пятками, поднял его на дыбы и рванулся было прочь с места боя, надеясь спастись, но Могута привычным движением руки выдернул стрелу из колчана, кинул ее на лук, оттянул тетиву и с выдохом:

– Не уйти тебе, поганый! – сшиб последнего всадника уже почти на краю суходола. Печенег мягким кулем скатился по склону туда, где в разных позах, скрючившись или вытянув руки и ноги, лежали его соплеменники.

– Ну вот… – как бы подытоживая результат скоротечной схватки, которая длилась, быть может, не более двух минут, проговорил Могута, перевел взгляд с мечущихся по суходолу коней и неподвижных их бывших хозяев на черный, стрелами утыканный челн – не челн, а ощетинившийся рассерженный еж! И охнул от неожиданности – оба ратника лежали в челне недвижно. Над телами, наклонно, торчали несколько стрел с черными оперениями.

– О бог неба! Неужто побиты, и я не сумел им помочь!

Не выпуская лука из руки – как знать, вдруг да еще откуда наедут другие печенеги? – побежал склоном суходола к Днепру. Утопая в песке, а потом и по колена в воде, добрался до челна и, стиснув от горя зубы, помутненными от отчаяния глазами посмотрел на ратников. У младшего возрастом – еще и борода не отросла приличная – все лицо залито кровью: ему стрела ударила в правый висок, и он лежал на спине, прикрывшись от мертвых, как и он, врагов двумя щитами. Старший полусидел, привалившись спиной к борту челна, словно прибитый стрелой к доскам сквозь правое плечо. По епанче, одетой поверх кольчуги, сочилась кровь, из-под бармицы, сдвинутой при падении со лба на затылок, ниспадая на лицо, выбились длинные русые волосы.

– Брате! – негромко позвал Могута, боясь тронуть ратника за локоть, выставленный поверх борта челна. – Брате, ты жив?

Ратник медленно открыл глаза, голубые и мутные от боли. Постепенно взор его просветлел, он сделал попытку выпрямиться на скамье, но лицо сморщилось так, что он сам вряд ли бы узнал в этот миг себя, доведись посмотреться в медное зеркало…

– Как сын мой, Ляшко, в крещении Глеб… Жив ли? – и застонал, едва сдержавшись, чтобы не вскрикнуть, а по щекам вторично прошла гримаса нестерпимой боли. – Боже, словно тупым топором все кости в плече мне переломали! Так что же с Глебом?

– Ему печенеги голову стрелой пробили, – тихо ответил Могута, страшась, что от этой вести ратник и вовсе лишится сознания, потому торопливо добавил: – Надобно укрыться в кустах и перевязать тебе рану. В челне и на виду опасно оставаться, как бы другой дозор не наехал сюда. Мне одному от десятерых не отстреляться из лука.

Ратник прикрыл глаза, из которых потекли горькие слезы утраты сына, видно было, хотел перекреститься по новой вере, и не смог поднять руку выше пояса, она тут же упала, словно кто перерезал ратнику сухожилие в локте.

– Помоги, брате, Глеба из челна поднять… В земле бы укрыть от хищных птиц, – попросил старший ратник, а сам едва смог подняться на ноги, стиснув зубы до белизны в скулах. Могута поднатужился, обеими руками взял ратника за торс, почти вынул из челна и помог пройти по песку к суходолу, из которого, напуганные чужими людьми, вынеслись печенежские кони.

– Худо выйдет, когда кони к табуну прибегут, – заметил ратник, проводив сожалеющим взглядом темно-рыжего, с черным хвостом коня, который последним мелькнул над гранью зеленого суходола и светло-голубого, в редких облаках, неба, а Могута тем временем бережно перевязывав его рану. – Нам бы теперь в седло, да и ходу далее отсюда.

– Знамо дело, догадаются печенеги, что побиты дозорные… Ну вот, теперь кровь уймется, тебе легче будет. Минет три-четыре дня, и о печенежской стреле вспоминать забудешь… Сиди, я сам Глеба вынесу, – решил Могута, смахнул ладонью пот со лба и возвратился к челну. Сам рыл неглубокую могилу для Глеба, благо земля под кустом была не такой уж твердой, а когда засыпали ратника и положили сверху три отыскавшихся поблизости камня, Могута решительно охватил стонущего нового товарища за пояс, повел к челну.

– Садись на скамью, я толкну челн… По времени пора бы находникам поблизости объявиться.

Столкнуть легкое суденышко было нетрудно, Могута уперся руками в борт и, едва не перевернув челн, счастливо взобрался на него, ухватил мокрыми руками оба весла и начал грести, огибая злосчастную отмель. «Кабы не это препятствие, глядишь, ратники ушли бы от печенегов, а теперь вон как дело перевернулось…»

Полуприкрыв веками глаза, ратник некоторое время молчал, словно собирался с мыслями, потом сказал, что прозывается он Первушей, по той причине, что среди многих детей у родителя он был первым. При крещении дали новое имя Иоанн, но это второе имя, будто платно с чужого плеча, никак не прилегало к душе.

– Боже, как мне жарко становится, будто под солнцем червень-месяца[59] сижу… – прошептал Первуша и левой рукой провел по лицу, на котором выступили капли пота. – Над нами месяц ревун[60] начался, а жарко…

Могута, не переставая грести изо всех сил, мельком глянул на ратника, спросил, лишь бы не молчать:

– Что же ты так-то бездумно сунулся к берегу, под печенежские стрелы? Эге-ге, позри, брат Первуша, а вон и наши недруги объявились! Во-она, от леса широко едут! Спас бог неба, да и Перун не выдал на погибель!

Первуша, а он сидел спиной к корме челна, с усилием повернул голову, боясь потревожить рану: по высокому берегу Днепра наметом скакали до сотни всадников. Вот они приметили челн, вынеслись на кручу, пытались стрелами догнать русичей.

– Лови сокола в небе, а рыбу в Днепре! – пошутил Могута, направляя челн по течению. – А я и не спросил, в какую сторону тебе плыть надобно? К Родне, должно?

Первуша кивнул головой, тихо пояснил, что они с Глебом плыли вдоль берега, укрывшись густым туманом, а потом туман так нежданно разметало ветром, что они не успели выйти на стремнину… А тут еще эта издали неприметная отмель!

– К вечеру пристанем на луговую сторону Днепра, заново перевяжем тебе рану, да об ужине подумаем, – пообещал Могута. И не стал повторять вопрос, куда и с какой целью плыл Первуша. Коль не сказывает, знать есть тому причина. Он греб, стараясь гнать челн по течению как можно быстрее, поглядывал на правый берег реки – печенеги шли за ними угоном, но то и дело вынуждены были оставлять речную, оврагами изрытую кручу, уклоняться в сторону, где стеной высились могучие деревья, над кронами которых кружились птицы, издали казавшиеся пчелиным роем, не более размером.

– Скоро утомятся, – негромко сказал Первуша, искоса посмотрел на желтый обрыв Днепра, сверху окаймленный зеленью трав и кустарника. – Счастливы мы с тобой, Могута, что не сыскалось у находников своих челнов.

«Да, прав ты, Первуша, – согласился мысленно Могута, равномерно поднимая и опуская весла на пологие днепровские волны. – Однако плыву я прочь и от моего потаенного жилища на поляне, и от печенежского стада, возле которого мыслил удачливо поохотиться… Но не бросать же человека в беде! Так думаю, что неспроста он пустился по Днепру в сторону Родни, не своей волей. Придет время – объявит об этом сам… Но волнует меня его рана, вон как лицом покраснел Первуша, и пот постоянно течет. Жар в теле у него, не иначе. Довезти бы до Родни, а там сыщется знаемый человек, вылечит ратника».

К вечеру приткнулись к небольшому песчаному островку, который от левого берега Днепра отделялся протокой. В нескольких местах она была перегорожена почерневшими в весеннее половодье занесенными сюда могучими деревьями – голые ветки и часть корневищ, словно скрюченные руки речной нежити, пугающе торчали из воды, а на дальнем дереве невесть из-за чего дрались две крикливые вороны.

– Огня не зажигай, – попросил Первуша, опасаясь вражеских доглядчиков, которые могли объявиться и на этой стороне Днепра. – Коль можно, освежи повязку… жжет внутри все тело, будто на костер меня положили. Не возьму в разум, отчего это… За ратную службу не первая это стрела в моем теле, а так больно еще никогда не было… А вон в той котомке, у твоих ног, Могута, брашна… Взяли мы ее с сыном, собираясь в дорогу к Родне…

– Добро, – тут же откликнулся Могута, не оставляя челн, который, прижатый течением, приткнулся боком к берегу островка. – Сиди, Первуша, я сам все сделаю.

Как у всякого русича, которому приходится иметь дело с оружием, у Могуты на поясе была небольшая киса с толченой высушенной травой кровавика – лучшего усмирителя кровотечения и воспаления от порезов и рваных ран. Внимательно осмотрев битое у Первуши плечо, он бережно обмыл кожу вокруг опасно покрасневшей раны, присыпал свежей толикой кровавика, отхватил ножом часть подола своей рубахи и туго перевязал.

– Дотянуть бы мне… – простонал Первуша, наблюдая за крупными сноровистыми руками Могуты.

– До Родни дотянем, до Царьграда – не обещаю, – невесело пошутил Могута, развязал котомку, вынул хлеб, холодную говядину, нарезал удобными долями, положил на скамью челна так, чтобы Первуша мог брать левой рукой. Кольчуга, снятая с ратника Могутой, и бармица лежали на дне челна, у ног Первуши.

– В Царьград мне без надобности, – горько улыбнулся ратник. – Мне за Родню, к торкскому князю Сурбару, – наконец-то решился объявить Первуша о цели своей поездки. Сказал, и неожиданно гримаса нестерпимой боли снова исказила приятные черты его лица.

«Должно, боится умереть», – подумал Могута, и в душе невольно похолодело – увидел, что щеки и лоб Первуши, до этого красные от внутреннего жара, теперь с каждой минутой становятся все более и более серыми, как будто кровь уходила из него не только через тугую повязку на плече, но и еще через невидимую им открытую рану… И тут страшная догадка ожгла сердце Могуты – яд! Не иначе, печенежская стрела заранее была омыта каким-то ядовитым раствором. Яд попал глубоко в кровь ратника и теперь разносится ею по всему телу, а когда достигнет головы в достаточном количестве…

– От князя Владимира? – домыслил Могута, и не удивился, видя, что Первуша так и не притронулся к брашне. Сам он, за день не сделав ни одного глотка, не удержался, набил рот мясом и хлебом, усиленно работал челюстью.

– Да… Случится что со мной, вот, у пояса кожаная киса, в ней укрыта грамота князя Владимира, князю Мстиславу писана, в Тмутаракань… Надо дойти непременно… – Первуша силился удержать сознание, но Могута видел, как злой рок занес уже над ратником свой тяжкий меч для неотвратимого удара. – «Кабы простая рана была – остался бы жить Первуша, а коль ядом прошло все тело – кончина близка, и я не в силах ему помочь… Чтоб тебя и после смерти звери по степи таскали, проклятый печенег!» – Могута проглотил брашну, толком не прожевав, утешая, положил руку на левую руку ратника.

– Все обойдется, Первуша! Вот дойдем до Родни, тамошние лекари сделают тебе новую повязку, обмоют рану кипяченой водой…

– Не обойдется, Могута… Я уже ног своих не чувствую, будто отпали они обе… Случись потерять кису, – Первуша умолк, прикрыл глаза, будто потерял нить беседы, а может, сознание куда-то провалилось в темную бездну небытия.

– Так что мне делать, если случится потерять княжью грамоту? – переспросил Могута. Он отложил брашну, со всей силы стиснул левую руку Первуши, словно этим можно было продлить считанные минуты жизни несчастного ратника – вот уже какая-то пугающая зелень стала проступать у Первуши под глазами, полуприкрытыми серо-желтыми припухшими веками.

«Лицо начало опухать», – с нестерпимой горечью заметил Могута, и горькие слезы подступили к глазам. Много смертей видел Могута на своем веку, но вот так, чтобы человек умирал у него на руках от неотвратимой болезни, вызванной ядом – такое случилось впервые…

– Днями следом за мной… к Родне из Любеча с ратниками… сойдет княжий сотник… – Первуша говорил уже с трудом, судорожные спазмы начали перехватывать дыхание, глаза вдруг широко распахнулись, и взор ратника застыл на лице Могуты. Первуша последними усилиями воли пытался удержать сознание, чтобы не впасть в предсмертное забытье…

– Так что же? – Могута тормошил Первушу, смотрел ему в глаза, умолял. – Говори, брат, я все сотворю по воле князя Владимира, говори!

– Чтоб князь Сурбар… в помощь сотнику Сбыславу встал… у Родни. – Резкая нервная судорога прошла по всему телу Первуши, ноги поджались коленями к животу, словно так можно было унять нестерпимую боль, которая, похоже было, рвала несчастного человека на тысячи кусочков.

– Говори, брат, говори! Что еще повелел князь Владимир? Зачем надо ехать к князю Мстиславу в Тмутаракань? Не оставляй в себе ни единого княжеского слова!

– Чтоб князь Сурбар погнал… теперь вместе с тобой… вестника к князю Мстиславу… Возьми княжий перстень, по нему словам твоим… будет полная вера. – Первуша сделал было попытку снять с безымянного пальца левой руки золотой перстень, на котором был выбит ястреб с расправленными крыльями, но не смог этого сделать, слабо кивнул головой, как бы говоря Могуте: «сними сам!» Потом ратник сделал глубокий вдох, оперся руками о скамью, пытаясь привстать на ноги. – Надо грянуть на печенежские вежи из Тмутаракани, чтоб Тимарь… – руки подогнулись, и Первуша обмяк, уронил голову на грудь смяв о платно русую бороду.

Могута до скрежета стиснул зубы, чтобы не разрыдаться горькими слезами утраты, бережно положил пока еще послушное теплое тело ратника на дно челна, перекрестил Первушу по новой вере и осторожно закрыл ему глаза, которые уже не видели сумрачного неба над черной водой вечернего Днепра.

* * *

К Родне Могута пристал ближе к вечеру следующего дня, измотав тело в беспрерывной гребле веслами. У берега его тут же встретили дозорные ратники. Как только Горислав, старший в дозоре, узнал, что Могута едет посланцем от князя Владимира к торкам, он тут же объявил:

– Здешний воевода Нетий с конной заставой в отъезде из города. Он самолично следит за печенегами на подступах к Родне, опасаясь их нечаянного набега большой ратной силой. Мы хорошо сведущи, как долго и без пользы для войска своего Тимарь топчет землю под Белгородом. Со злобы может и на Родню всем скопом навалиться! Как там отважные белгородцы, должно, крепкую нужду терпят, – Горислав глянул на челн, но лежащего на дне Первушу не приметил издали. – Ждать будешь воеводу?

– Нет, надобно срочно мчаться к торкам, – решительно объявил Могута Гориславу, добавил: – В челне мой сотоварищ, Первуша. Похороните его по чести он – смерть принял на княжьей службе. А мне коня дайте доброго, поеду далее. Надобно волю князя Владимира передать князю Сурбару. От этой скорости и судьба белгородцев будет решаться, а теперь они в тяжкой бескормице пребывают. Про Белгород мне хорошо ведомо, я сам оттуда. – Могута посмотрел на закатную сторону неба, прикинул – светлому времени быть уже не так долго. Но и мешкать излишне не дело для княжеского посланца, каковым мысленно определил себя Могута. Подумал: «Моим друзьям в Белгороде каждая голодная ночь в большую мýку оборачивается. Каково теперь там брату Антипу с детишками, кузнецу Михаиле, иным друзьям?»

– Добро, – согласился немногословный Горислав, и суровое его лицо на время подобрело – знать скоро конец придет печенежскому нашествию, коль князь Владимир в Киев возвратился! Побегут теперь печенеги с земли Русской! – Горислав осмотрелся, зычно покликал молодого ратника, взял у него отменного, бурнастой[61] масти жеребца, потом, удерживая коня за повод, внимательно наблюдал за Могутой, когда тот вынул из челна кольчугу и бармицу Порвуши и с трудом одел бронь на себя.

– Сгодится, – немногословно одобрил Горислав. – По слухам от дозорных застав, торки от реки Роси кочуют не так далеко, а по нынешнему тревожному времени тем паче жмутся к Родне, опасаясь печенежского набега. Слух был, что Тимарь присылал своих гонцов к торкам, звал с собой в набег на Киев, да те отговорились разными причинами, чем сильно обидели печенежского кагана… Удачи тебе, княжий посланец! Мои ратники проводят тебя поприщ десять, далее им уходить опасно – не сильна пока Родня воинской силой, каждое копье на счету у воеводы нашего.

Могута печальным взглядом проводил четверых молодых ратников, которые, прикрыв почерневшее лицо Первуши белым ручником, по сухому истоптанному песку понесли покойника от Днепра вверх к бревенчатым стенам города.

– Ждите днями воев из Киева. Сказывал Первуша, приведет их княжий сотник Сбыслав.

– Знаю его, – только и ответил Горислав, взял Могуту за локоть и повел вверх по извилистой тропе. Когда поднялись к городским стенам, Горислав приказал пятерым воям проводить Могуту ради бережения до Большого могильного кургана гуннов, а далее не ходить.

– Береги себя в поле, – напутствовал Горислав Могуту. – Коль на тебе княжье повеление, так донеси его до места, думая о тех, кто теперь в твоей руке, а потому и не рискуй излишне!

– И мне моя голова пока не лишняя, – отшутился Могута и легко вскочил в седло. Бурнастый всхрапнул, почувствовав на себе нового хозяина, но Могута ласково похлопал его по теплой шее, успокоил.

– Да хранит вас бог неба Христос, коль ему все видно с этого неба, – и Горислав в спину перекрестил отъезжающих всадников.

Курган гуннов оказался почти на краю леса, который широко раскинулся по берегам Днепра и его притока – Роси. Далее простиралась бескрайняя, серебристо-серая ковыльная степь с редкими по речушкам и оврагам зелеными островками невысоких деревьев и кустов. Отпустив родненских воев, Могута въехал на курган осмотреться. Далеко справа стоял настороженный предвечерний лес с возможной погоней из засады, впереди – степь, где в любом суходоле или за зеленым островком его так же могла поджидать роковая черная стрела.

– Пошел, поше-ел! – прикрикнул Могута, ткнул бурнастого пятками в бока, пригнулся к его пышной гриве, и конь резво сорвался в стремительный бег.

«Застоялся конь в Родне без ратного дела! – с радостью отметил Могута, подставляя лицо ветру, который от конской головы наискось бил ему навстречу. – Держись, друже-конь, не споткнись, а мне надобно остерегаться этих встречных зарослей, подальше от них, подальше», – сам себе советовал Могута, зорко поглядывая в подозрительные места, где мог затаиться враг.

Метелки серебристого ковыля бились о колени всадника, конь вскидывал голову и мчался, не сбавляя бега, словно и его сердце ликовало от ощущения воли, от свежего встречного ветра, от этого беспредельного, волнами ходящего ковыля, который приятно хлестал о могучую грудь рыже-бурого скакуна…

Печенеги вынеслись из золотисто-зеленой под закатным солнцем рощи в двух поприщах правее Могуты, и он еще раз похвалил себя за то, что гнал коня не прямо, а обходил подобные места на расстоянии не менее двух-трех перестрелов.

– Ах вы, тати степные! – выругался Могута, мельком оглянувшись на преследователей. Постепенно разгоняя коней, они кучно мчались за ним, видимые над ковылем только конскими головами и спинами наездников, которые, как и Могута, приникли к гривам своих лошадей.

«Долго ли они будут гнать меня, словно затравленного волка? – сам себя спросил Могута, зорко поглядывая вперед. – Ежели вскоре не покажутся вежи торков, могут настичь, у них кони свежее моего, мы с ним уже не менее пяти поприщ проскакали!»

Вторая застава печенегов выехала слева, из гущи кустов по склону оврага, когда до задних конников оставалось еще приличное расстояние. Самый резвый из них опередил троих товарищей шагов на двести, выставил хвостатое копье и мчался на Могуту, стараясь успеть загородить ему дорогу.

«Глупец безусый! – без злости ругнул печенега бывалый Могута. – Нешто можно щенку гнаться за матерым волком!» – Не разгибаясь, он достал из-за спины лук – подарок Янка перед самым расставанием в ирпеньской пойме, а тому этот лук подарил Власич, провожая белгородского посланца из Киева к себе в родной город. «Ты в лесу без лука пропадешь, – сказал тогда Янко, – потому как никакой дичи тебе голыми руками не взять, а стрелой и вепря можно свалить. Мне же теперь только через Ирпень переплыть, да на стену Белгорода подняться. А для этого лук мне не нужен!»

– Спаси бог неба тебя, мой верный друже Янко! – вслух проговорил Могута, словно белгородский ратник мог услышать теперь его. – Не только для дичи сгодился твой подарок, отменный лук киевлянина Власича! – Он крепко стиснул пальцами кибить[62] лука, положил на нее стрелу с древком красного цвета от крови печенега, сбитого прошлым днем у Днепра, и когда до чужака оставалось не более сотни шагов, резко выпрямился в седле, натянул тетиву с такой силой, что, казалось, подзоры[63] вот-вот треснут, и пустил стрелу. Метил в коня, чтобы убрать находника с пути. Гнедой в яблоках конь со всего маху рухнул на землю. Над ковылями головой вперед полетел всадник, потом два раза мелькнули конские копыта – и все пропало в густой траве, словно в воду кануло.

Ответом на удачу русича были три стрелы, пущенные печенегами с довольно большого расстояния, а потому на ветру и не столь удачно.

«Гонитесь, гонитесь! Кто первым приблизится, тому будет вторая стрела, кровью пропитанная! Пять штук выдернул я из ваших соплеменников, а вас идет мне наперерез всего трое!» – о тех, которые нагоняли его сзади, Могута как бы забыл – до них оставалось еще больше полутора поприщ.

«Настигнут, – оглянувшись, понял Могута, и в душу впервые вкралось недоброе предчувствие. – Задние настигнут до наступления полной темноты над степью, да и эти с каждым конским скоком наперерез близятся! Ну коли так, биться будем!»

Могута еще раз выпрямился в седле, поднял длинный лук и с яростными проклятиями находникам, выпустил стрелу в ближнего печенега. Всадник каким-то чудом успел наклониться к гриве коня, конь от этого резкого движения метнулся влево и сбросил седока в гущу ковыля. Двое оставшихся чуть-чуть попридержали гривастых скакунов. Они поняли, что лук русича бьет гораздо дальше их луков, не менее, чем на сотню шагов, и подставлять себя под его стрелы у них пропало всякое желание: решили ждать своих соплеменников, которые гнались следом за дерзким гонцом князя Владимира к торкам. А в том, что это именно гонец, у них, по-видимому, не было никакого сомнения, И хотелось всадникам отличиться перед каганом Тимарем, изловив этого русича, да видели, что он их к себе ближе чем на полет его стрелы, не подпустит…

Впереди, перекрывая путь Могуте, близился густой лес. Крайние к полю дубы в лучах заходящего солнца, которое нижним краем уже прилегло на западный небосклон, отливали медным сиянием, над кронами кружили вороны, высматривая место для близкого ночлега.

«Либо спасение мое, если лес этот довольно просторен, либо погибель, если он недостаточно широким окажется! Но иного пути не вижу! Ежели начну огибать лес краем, задние печенеги скоро вцепятся в хвост моего коня. В лес, Могута, и да поможет нам бог неба Христос! Он теперь видит меня, еще довольно светло, неужто не спасет русича, который принял его как нового бога своей земли? – И Могута размышлял, словно возносил молитву к новому богу, а сам ударил пятками взмыленного коня.

– Держись, ретивый, не упади, иначе настигнут меня клятые находники! Живым не дамся – на копья поднимут. Либо, как дружинника Вешняка под Белгородом, стрелами издали побьют!

Могута влетел в лес на такой бешеной скорости, что едва сам себя не погубил, когда успел пригнуть голову, промчавшись под толстым отростком столетнего, не менее, зеленого великана. И тут же повернул коня вправо, подальше от днепровского берега.

«Печенеги подумают, что я в глубь леса ринусь, туда и кинутся следом за мной, чтоб до темноты успеть изловить», – принял весьма рискованное решение Могута, направляя уставшего коня так, чтобы деревья и мелколесье надежно закрывали его от преследователей. Печенеги достигли леса в тот момент, когда Могута отъехал в сторону не менее, чем на полет стрелы. Он ласково похлопал коня по горячей влажной шее, успокаивая и благодаря одновременно, потом склонился к конской голове, прошептал, будто разумному существу:

– Рысцой иди, дружок, рысцой. Здесь листва под деревьями лежит толстым слоем, твоих копыт печенеги не услышат, даже если ухом к земле приложатся! – Могута то и деле наклонялся, чтобы не задеть низкие ветки, а еще через две сотни шагов вовсе остановился, слез и повел бурнастого дружка за повод, давая коню возможность отдышаться и вернуть силы.

«Как знать, не придется ли нам еще раз наметом уходить от врагов, – думал Могута, чутко прислушиваясь к затихающему гомону вечернего леса; здесь, под зеленым непроницаемым пологом листвы, было уже так темно, что стволы деревьев в полусотне шагов сливались как бы в сплошной частокол. Позади было тихо, не слышно ни конского ржания, ни перекликающихся голосов, как обычно бывает при погоне, тем более, если ищут всего-то одного человека. – Выходит, правильно уклонился я в сторону от Днепра, находники углубились в самые дебри, думая, что я там ищу себе спасение», – отметил про себя Могута, радуясь, что, возможно, удастся счастливо уйти от преследователей.

– О бог неба! Знал бы ты, как хочется есть! – Могута вдруг почувствовал сильный голод – вспомнил, что последний раз трапезничал поутру, отыскав брашно в походной котомке Первуши. – Какая досада! Надо было спросить у Горислава хлеба на дорогу. Ох, – неожиданно простонал Могута. – Будто еж в животе вертится! – Могута едва не застонал от голодного приступа – весь день на веслах, а потом эта отчаянная скачка верхом отняли все силы, высушили, казалось, его тело, подстать осеннему почерневшему листу, который падает с родимой веточки даже от слабого дуновения ветра…

Почти в полной темноте набрел Могута на крошечный ручей, который, невидимый в разнотравье, чуть слышно журчал, перекатываясь в сплетении темных корней деревьев. Конь тут же потянулся к воде, пил бережно, долго, да и Могута не отказался от нескольких пригоршней чистой воды, настоянной на запахах травы и старых листьев. Ненароком во тьме оперся левой ладонью о приседельную сумку бывшего владельца коня и едва не взвопил от радости – не пустая!

«О могучий Христос! И ты, людьми отвергнутый Перун! Знать, не час мне умереть в темном лесу с холодной водой в животе!» – Могута проворно развязал ременный узел, вынул полковриги хлеба, следом изрядный кус соленого вареного мяса. Подстать голодному волку вонзил зубы в мясо, задвигал челюстью. Обильная слюна смочила суховатые волокна говядины, но Могута не стерпел и проглотил почти не прожеванное мясо»

«Не торопись, – усмехнулся Могута и укорил сам себя за столь явно выказанную жадность к брашне. – Ночь тебе дана на трапезу и на отдых, а по ранней поре, едва проклюнется утренний свет, ехать далее, искать торков… или вновь от печенегов спасаться, неужто не покинут леса находники, будут и далее стеречь меня, в надежде перехватить княжьего посланца? И далеко ли до южного края леса? Как тихо здесь, даже ночные вещие птицы не перекликаются, пугая мышей и зайцев». – Могута прислушался, не заголосит ли где филин, пугая мелкую пернатую братию, или сам кого-то испугавшись? Сытый желудок и тишина принесли успокоение, Могута привязал коня к тонкому стволу плохо различимого во тьме деревца, снял походную котомку, положил ее у подножья соседнего дуба, руками на ощупь приготовил себе ложе поровнее… Не успел положить голову, как физическая усталость мигом свалила его на бездонную зыбкую постель сна.

Чужой отдаленный говор Могута воспринял, как отголосок сновидения – привиделось ему, что они с братом Антипом на киевском торге, а вокруг тьма люда всякого, в том числе и заезжие гости иноземные, которые смешно лопочут на своих непонятных языках. Но за этим говором раздалось конское ржание, попервой издали, а потом совсем над головой. – «Мой конь это» – дошло до сознания Могуты, он резко повернулся с левого бока на спину, потом сел и с неимоверным усилием открыл заспанные глаза – в двух десятках шагов, среди предутренней дымки тумана, выставив копья, к нему стеной шли чужие воины в высоких меховых шапках.

– Печенеги! – Могута то ли вскрикнул это страшное слово, то ли подумал, в миг был на ногах, подхватил щит, выдернул меч из ножен и спиной прижался к шершавому дубу, под которым еще миг назад так безмятежно спал, не чуя роковой опасности… Но чужаки враз остановились, опустили копья к земле, заговорили между собой на странном наречии, в котором Могута то и дело улавливал знакомые, но сильно искаженные слова. Кого-то громко позвали, и из чащи леса верхом на белом жеребце выехал крупный всадник, живо соскочил на землю, не доставая меча, смело приблизился к Могуте. Улыбаясь, выставил перед собой руки ладонями вперед, в больших голубых глазах искрилась неподдельная радость. Когда заговорил, Могута с облегчением понял – перед ним кочевые русичи из бродников, в крови которых за сотни лет странно перемашалась кровь славянских и степных народов.

– Не бойся нас, брат, – с трудом подбирая слова, заговорил старший из бродников, пригладил ладонью роскошную бороду поверх кольчуги, назвался: – Я – Отар, старейшина, знать, своего рода, а живем мы под рукой торкского князя Сурбара. Мои воины видели тебя вчера, когда за тобой гнались печенеги. Моих воинов было столько, – и Стар показал шесть пальцев. – Они сказали мне, я привел моих воинов тебя спасать. Печенегов мы прогнали, как только стало чуть светло, тебя в лесу искали. Сначала там, – и он кивнул головой в глубь леса. – Печенеги тоже тебя искали там, а ты хитрый, как лиса… – и засмеялся, довольный своей шуткой.

– Добро, брат Стар, добро! – с неимоверным облегчением выдохнул Могута, минуту назад готовый было биться до последнего издыхания. – Мне надо видеть князя Сурбара, я послан гонцом к нему от князя Владимира с важными словами.

– Мы так и думали, – согласно качнул полуседой головой смуглолицый степной богатырь. – Садись на коня, мы проводим тебя к нашему князю. Хорошо получается, сегодня у князя Сурбара и другие торкские князья в шатре сидят, о чем-то сговариваются.

Становище князя Сурбара было неподалеку от кручи Днепра, прикрытое со стороны степи двумя глубокими оврагами, а ровная часть степи между вершинами оврагов перерезана рвом в три человеческих роста, за рвом вал и острозубый частокол из новых стволов высоких хвойных деревьев.

– Чтобы печенеги не напали изгоном, – пояснил Стар, когда по его просьбе с той стороны рва опустили шаткий мост – проехать по нему мог только один всадник.

В центре становища красовался пестрый шатер, возле шатра усатые воины с копьями – личная стража Сурбара, рядом несколько десятков лоснящихся выхоленных коней под седлами, внутри шатра слышен громкий говор, порой переходящий в смех.

– Я говорил уже – у князя Сурбара гости, теперь время обеда, вот они и говорят так громко, даже сомы под берегом Днепра слышат, – пошутил Стар. Они слезли с коней за два десятка шагов до шатра. – Пойдем, Могута, князь Сурбар примет тебя даже во время обеда, когда узнает, кем ты послан к нему.

Старейшина бродников не долго говорил со стражами, их пропустили, и Могута увидел на просторной синего бархата подушке сидящего князя торков. С первого же взгляда он понял, что перед ним истинный сын степи, прирожденный воин: высок ростом, под накинутым на плечи шелковым светло-розовым халатом легко угадывалось сильное и ловкое тело, движения рук резки, но не суетливы. От прямого носа вниз свисали черные, слегка тронутые сединой усы, черные глаза остановились на Могуте, взгляд князя пробежал по русичу с головы до ног, задержался на пыльных черевьях. Когда заговорил, то голос у Сурбара оказался резковатым, привыкшим подавать ратные команды. Стар тут же переводил слова торкского князя:

– Кто ты, русич, и зачем пришел к нам?

Прежде слов Могута поклонился князю поясным поклоном, снял с пальца и протянул перстень киевского князя. Сурбар согнал с худощавого лица печать суровости, взгляд его смягчился.

– Что хотел сказать мне киевский князь Владимир? – почти ласково поинтересовался Сурбар, возвращая Могуте перстень.

– Князь Владимир днями возвратился в свой город Киев – При этих словах, переведенных Старом, торкские князья оживились, негромко переговорили между собой. «Должно, натерпелись страха от близости печенежского войска, в радость им добрая весть из Киева», – отметил про себя Могута и сказал о том, что хотел передать князь Владимир через своего посланца Первушу. Правду о том, что истинный гонец погиб, говорить не решился – а вдруг засомневается торкский князь в искренности его слов, заподозрит в умышленном побитии того посланца и в его, Могуты, сговоре с печенежским каганом Тимарем? Ведь и поныне в печенежском стане обитают недруги князя Владимира, бывшие некогда в слугах убитого князя Ярополка. И сидел тот Ярополк недалече отсюда, все в той же Родне, осажденный войском князя Владимира.

Узнав о просьбе князя Владимира перейти становищем к Родне и там соединиться с ратниками воеводы Нетия, чтобы вместе ждать скорого теперь прихода сотника Сбыслава с войском, торкские князья совещались недолго, а когда умолкли, князь Сурбар объявил Могуте:

– Возвращайся в Кыюв и скажи князю Владимиру, что завтра же все мы, торкские князья, со своими людьми выступаем к Родне. Наши воины, числом до четырех тысяч, встанут рядом с воинами князя Владимира. Да будет вечно мир между нами!

«Как славно вышло!» – порадовался Могута, чувствуя огромное в душе облегчение: не зря погиб Первуша, не зря остался лежать в том суходоле под кустом орешника его молодой сын, не зря и он рисковал жизнью – с приходом под Родню торкского войска, присмиреют находники, начнут за спину себе поглядывать!

Могута сколь мог вежливо поклонился Сурбару, сказал и о втором поручении киевского князя.

– Просил тебя, о достойный князь Сурбар, князь Владимир послать со мной до князя Мстислава добрую конную заставу, чтоб исполчился тмутараканский князь и ударил бы на печенежские вежи всей своей ратной силой. Узнав об этом, Тимарь не посмеет более сидеть под Белгородом, поспешит к себе свои дома спасать!

Князь Сурбар сдвинул густые брови, опустил глаза на ковер, где по зеленому полю словно небрежной рукой были разбросаны яркие красные цветы, помолчал. Могута замер, ожидая решения торкского властелина. В шатре стало так тихо, что было слышно, как негромко переговариваются стражи в десяти шагах от жилища князя Сурбара. Но вот князь вскинул голову, улыбнулся сдержанно, хлопнул себя по коленям.

– Хорошо, гонец! Завтра поутру вы вместе с полусотней храбрых воинов Стара, – и князь Сурбар взглядом указал на старейшину бродников, – отправитесь в далекую дорогу… И да хранит вас бог неба, которому вы теперь поклоняетесь! Идите в стан, кормитесь и собирайтесь добротно – дорога не близкая, всякое может случиться, потому, Стар, возьми обязательно поводных коней.

Могута и Стар поклонились князю Сурбару, прочим князьям и вышли из шатра. Когда отошли шагов на пятьдесят, Стар обнял белгородца за плечи, сказал весело, но и как-то сурово:

– Вот и выпал нам случай, брат Могута, послужить не только своим князьям, но и всей земле Русской! Не каждому удается такое свершить! Только бы счастливо миновать нам печенежские заставы в степи… Но мои воины не раз ходили этими тропами, должны пройти и на этот раз!

– Должны пройти, брат Стар! – отозвался Могута, а сам повернул голову в полуночную сторону, подумал – «Успеет ли помощь прийти моим друзьям и брату Антипу в Белгород? Не будет ли уже поздно? Только бы успеть домчаться до князя Мстислава. Сказывают, он воин смелый, не устрашится печенежской силы. О бог неба, помоги измученным белгородцам…» – Могута неожиданно для себя перекрестился, как велит новая вера, и с мольбой в глазах поднял взор к голубому неохватному небосводу…

Повелел князь держаться

Ты уймись, уймись, моя же кровь горячая,

Не ходи-ка ся боле, не пустись у меня,

Не в баловстве эти раночки получил я,

Получил раны – за всю страну свою стоял,

За страну же свою стоял, за Россиюшку.

Былина «Про богатыря Сохматия Сохматьевича»

На костлявых ногах шатаясь, хмурый и голодный, вставал над Белгородом новый день. Солнце от обиды глаза закрыло серыми тучами и землю освещало нехотя, без теней. Не рады были люди новому дню: просыпалось солнце, и дети рты открывали, просили есть.

Воевода Радко поднял глаза к хмурому небу – к дождю такое небо! – ладонью прикрыл лицо: пыль снова влетела из-за южной стены города, горькая, дымом пропахшая пыль. Ископытили печенежские кони степь вокруг Белгорода, оттого и дышать трудно при южном ветре. Воевода шел к кузнецу Михайло с нерадостной вестью, а когда проходил мимо крепкого двора Самсона, вспомнил растерянное, испуганное лицо посадника. Нынче чуть свет прибежал Самсон и рассказал, что минувшей ночью кто-то дубьем побил его сторожевых псов на подворье. Видел посадник, на шум выскочив, как чьи-то лихие тени метнулись через высокий забор, а чьи – не разглядел.

– Могутова братия в Белгороде осталась, воевода, – в страхе шептал посадник Самсон. – Не сыщем татей – быть большой беде.

«Разбой супротив торговых и больших мужей может начаться со дня на день, – думал воевода, и оттого так ноет сердце, будто ядовитая стрела вошла под ребро и нещадно покалывает. – А от разбоя далеко ли до усобицы? Тогда крепости не стоять против печенегов».

Воевода Радко шел тесным и чуть влажным от росы торгом – полно пустых телег на торге. И ни единого коня: с началом осады воевода распорядился взять коней под строгий надзор и убивать их только для общей нужды пришлых со степи людей. А про скот и говорить давно перестали – съеден в первые дни осады. Воевода отвернул лицо от пыльного порыва ветра, а больше того, от голодных глаз ратаев. Отвернулся, но и через тяжелую кольчугу спиной чувствует немые укоры: глаза кололи и спрашивали, скоро ли помощь придет от князя? Не забыла ли Русь про Белгород?

Он-то верил, что не забыла, говорил о том людям, увещал терпеть, а при случае – как с черниговским торговым мужем Глебом было – вознамерился крепость оставить и самолично откупиться у печенегов – и силу суровую применял, сберегая худые вести о городе своем от чужого уха. С великой надеждой ожидал возвращения Янка. Девять раз уже вечерние сумерки, догоняя утреннюю зарю, прошли над притихшим Белгородом, а его все нет! И будто вымерло все вокруг воеводы. Собак и то не видно который день – наверно, от голода разбежались. А может, и ратаи съели их. Тихо и в кузнице Михайлы. К чему ковать новые мечи, когда и теми, что есть уже, скоро некому будет биться. Капля по капле, как дождь редкий из ветром истрепанной тучи, покидала сила богатырские руки! С тяжкими думами вошел воевода Радко в дом кузнеца Михайлы. На чисто выскобленный стол сквозь слюдяное оконце падал сноп утреннего размытого света. Михайло тяжело приподнялся над столом, чтобы встретить гостя у порога и к столу пригласить, но воевода сказал, не желая беспокоить хозяина:

– Трапезничай, Михайло, – и опустился на лавку близ кади с прохладной водой, у порога. – Разговор наш не спешен, – он усталой спиной привалился к теплому срубу.

За длинным столом обе семьи – Михайлы и Антипа. В переднем углу место старейшины Воика. Совсем тощ стал старейшина, нос заострился, под глазами залегла темная синь. Рядом со старейшиной сидят Михайло и Антип, молчаливые, глаза опущены в пустые миски. Блики огня от очага, рассеиваясь от стен, легким румянцем освещают их впалые щеки, бороды. Возле Михайлы слева свободное место. «Это, наверно, место Янка», – догадался воевода Радко. Вздохнул, уловив запахи кислого щавеля и горького дыма, уходящего от очага под крышу, в дымник: Виста вынула из очага горшок, поклонилась старейшине.

– Поспело варево, отче Воик, – и протянула деревянную ложку с длинной ручкой навстречу старейшине.

Ни одна половица не скрипнула под легкими шагами Воика, когда, с трудом передвигая длинные ноги, шел он к очагу. Лицо старейшины осветилось огнем жарких дров и стало бело-розовым. Седая борода чуть приметно колыхалась в горячих потоках воздуха.

– Примите, чуры, малую требу нашу, – тихо, полушепотом, сказал старейшина. – И гнев на меня, на род свой, не держите. В добрые времена и треба была щедрой, теперь живым для жизни не хватает корма. Не от лености, чуры, не от забытья о вас, прачуры, а от бедствия великого, упавшего на нас со степи печенежским набегом.

Закашлялся вдруг старейшина Воик и лицо отстранил от очага, свежего воздуха хватил пересохшим горлом.

– Помогите нам, души предков. Укажите выход из тяжкой беды, не то погаснет огонь в доме и пропадет род наш. Не оставляйте нас без своей помощи, чуры и прачуры, вступитесь перед силами зла.

Старейшина черпнул из горшка ложкой раз, второй и третий – всем трем поколениям далеких предков, которые жили уже под очагом, – и выплеснул постное варево на угли очага. Три темные круга зашипели по-змеиному и легли на остатки дров, расплылись по бело-розовым углям. Огонь быстро пересилил влагу и съел эти пятна.

Старейшина расправил спину и повернулся к домочадцам.

– Приняли чуры требу и гнев на нас не держат. Корми нас, Виста, чем боги даруют пока стол, – старейшина при воеводе не посмел помянуть поверженных богов старой Руси, не смог назвать и единого теперь бога неба, не уверовав в него душой. Воевода Радко отсидел недолгую трапезу, молча проводил взглядом ребят – они покинули двор и ушли к валу, – и заговорил:

– Тяжко говорить мне, с чем пришел. Стоит Белгород перед печенегами, будто беспомощная говяда со связанными ногами, и ждет смертного часа. Сегодня в ночь белгородцы будут есть последние запасы брашны из клетей волостелина и посадника Самсона, которые повелел я прежде свезти на княжье подворье для бережения.

Старейшина Воик даже качнулся, руками обхватил седую трясущуюся от немощи голову.

– Вон что, – только и выговорил кузнец Михайло, а старейшина безмолвно посмотрел на маленькую фигуру Перуна, стоящую за дальним углом очага, другим невидимую, – смотрел, словно теперь настал черед говорить и ему, отвергнутому деревянному богу.

Но деревянный идол молчал. Заговорил Антип:

– Пришел, знать, и мой черед жертвовать ради всех, – хрипло выдавил из себя ратай. – Не довелось сберечь Воронка для пашни…

Воевода Радко, словно винясь, тихо сказал:

– Питал и я надежду на это, Антип. Думал, хватит воям своих коней да запасов в княжьих клетях. Без крайней нужды не пришел бы, памятуя о печенежских конях, добытых отроками… В ночь воям на стены почти нечего подать мясного.

Антип шумно втянул в себя воздух, согретый огнем очага.

– Когда коня свести… воевода Радко?

– Сведи хоть сейчас, пока отроки на помост ушли. Которую ночь вместе со Згаром стерегут частокол, Янка ждут. – Воевода поднялся. – Пойду и я к воям.

Ближе к вечеру, неспешно обходя город по стене, Радко отыскал отроков на южной части крепости. Они сгрудились около коренастого, почти квадратного Згара, без опаски высовывались непокрытыми головами за острые верхи частокола.

– Смотри, Вольга, сколь коней там! – выкрикнул с завистью в голосе младший сын Антипа Милята, а сам в тростиночку превратился, тянется, чтобы удобнее было смотреть в степь. – Кабы нам изловить и в котел их кинуть!

В двух перелетах стрелы ржали сытые кони, стоял гул над печенежским станом, и сплошной завесой поднимался серо-сизый дым сотен костров.

– Скачут! – выкрикнул кто-то из дружинников.

Воевода невольно за меч ухватился, но увидел, что от вражеского стана отделилась группа конных и, размахивая копьями, приблизилась ко рву. На копьях – куски красного свежего мяса: печенеги дразнили голодных русичей. Да не в сыром мясе беда – на город постоянно вместе с ветром налетал и кружил головы запах жареной конины.

Дружинники, не стерпев, схватились за луки и стрелами ответили насмешникам. Скаля зубы, резвые всадники горячили коней, вертелись, перед всем войском выказывая бесстрашие, пока кого-то из них меткая стрела не опрокинула на конскую гриву.

Воевода Радко подошел к дружинникам, укорил их:

– Не кажите ворогам глаза голодного барса. Пусть думают находники, что и у нас корма в достатке. – А широкие ноздри, помимо воли, ловили запахи со стороны степи. Запахи шли густо, ароматные, наполненные дымом, подгоревшим на углях мясом, слабой горечью полыни и сухого чебреца.

Позже других вечером поднялся на помост старший сын Антипа Василько, грустный, с натертыми до красноты глазами.

«Прознал уже о своем коне», – догадался воевода Радко и, унимая вновь колючую боль сердца, принялся давить тугой ладонью на грудь.

Василько сел на помост, прислонился плечом к частоколу. Сказал Вольге:

– Не могу боле во дворе сидеть. Все кажется мне, что Воронок за спиной фыркает или тычется в затылок мягкими ноздрями… Буду ночевать здесь, с воями.

Вольга тут же отозвался на печаль друга:

– Коль так, то и я с тобой останусь.

Вдруг один из отроков, бросив строгать ножом камышинку, тихо позвал Михайлова сына:

– Вольга, зри, кто к нам идет.

На помост еле взобралась Виста, поставила у ног тяжелый горнец. Увидела воеводу, Згара, окликнула дружинника:

– Згар, поди сюда, нож твой надобен.

Виста сняла с горнеца крышку, и вокруг разошелся запах мясного отвара, приправленного луком.

– Мати-и, – простонал от восторга ее средний сын. – Отколь такое богатство?

– Сотник Ярый распорядился. Увидел меня и говорит: снеси, Виста, мясо отрокам на стену. Они там вместе с воями дозор несут, пусть, как все дружинники, в ночь поедят сытно!

– Знатно придумал наш сотенный! – бодрясь перед отроками, воскликнул Згар. Принимая горнец, он тайком глянул на Василько. – Ух, как славно сварен. И кус мяса отменный!

Згар широким ножом вынул мясо и на плоской крыше горнца поделил на доли. Отроки тут же, давясь, принялись есть теплое, хорошо упревшее мясо, по очереди отхлебывая отвар через край горнца. И радовались – не дивно ли, что сам сотенный Ярый повелел накормить их, как настоящих дружинников!

Згар не дождался Василька и прокричал:

– Василько! Что же ты в стороне? Иди за своей долей!

Никто из отроков за радостью еды не заметил, когда Василько отошел шагов на десять, ближе к воеводе Радку, и лицо выставил поверх частокола, под ветер степи.

Вольга поспешил к другу:

– Василько, иди же… – и вдруг заметил, что у Василька мелко подрагивают плечи.

Глянул Вольга на свою влажную руку с горячим мясом и все понял: они ели коня ратая Антипа!

Воевода Радко отошел ближе к башне над Ирпеньскими воротами.

Минула и эта ночь, а гонец Янко из Киева вновь не возвратился. На душе воеводы было тоскливо и пасмурно, как и это утреннее холодное небо над Белгородом.

– Чего ждать нам далее? – вздохнул воевода Радко, направляясь на свое подворье перекусить и хоть на время забыться в коротком и тревожном сне.

Пополудни теплый западный ветер разогнал серые тучи. Воевода Радко в ночь снова поднялся на стену. Стоял уже почти без надежды, стоял и смотрел, как переливался лунный свет на вершинах деревьев треховражья, на лунный мостик через Ирпень-реку и видел, как время от времени этот мостик рассыпался на множество мелких золотистых осколков – то набегал ветер и рябь покрывала воду. Смотрел на залитый лунным светом заирпеньский луг и на темное, верхом сомкнувшееся с горизонтом далекое нагорье.

Воевода Радко вздрогнул, боясь поверить собственным ушам: внизу, в непроглядных дебрях, трижды прокричал филин. Затихло все, только сердце неимоверно застучало в груди. Ослышался? Обсчитался? Или то роковой случай совпадения всего-навсего?.. Но вот повторно трижды ухнул филин в треховражье – и снова все стихло, будто ничего и не было. Воевода едва сдержался, чтобы не закричать от радости: Янко подает знак! Пробрался-таки к городу, просит принять!

– Лестницу спустите! – распорядился воевода Радко. – Да за кузнецом кто-нибудь сбегайте!

Неподалеку Згар крикнул:

– Эй, Вольга! Воевода велит сбегать за вашим отцом – Янко возвращается в крепость!

Воевода Радко снова с тревогой стал вслушиваться в тишину леса под стеной – не обнаружили бы печенеги гонца! За темными деревьями оврагов и за рекой тоже – густой ряд костров: не дремлют находники, стерегут крепость. А Янко все же прошел сквозь все это! Туча бы теперь помогла Янку, да разогнал ветер эту тучу не вовремя – луна светит во все небо, и звезды одна ярче другой.

Вдруг качнулась опущенная за частокол гибкая лестница под чьими-то медленными шагами, ритмично поскрипывая. Кто-то поднимался, будто опасался обломить ненадежный мосток. Бережения ради воевода Радко потянул из ножен тяжелый меч, а выглянуть опасался – если печенеги идут, то снизу стрелой враз могут отправить к предкам – пусть лучше ворог свою голову поставить отважится под удар.

Рядом дружинники ждали настороженно, боясь обмана. Ждал вместе с ними и кузнец Михайло, дышал тяжело: узнав от сына Вольги про сигнал, запалился от бега.

Над частоколом всплыла огненно-рыжая голова Янка. Лунный свет пал утомленному гонцу на лицо и отразился в сияющих радостью глазах двумя искристыми звездами. В трудной улыбке раздвинулись губы: прямо перед собой Янко различил отца Михайлу. Сказал:

– Вот я и дома, отче Михайло.

– Давай помогу тебе, сыне! – не таясь уже, громко ответил кузнец Михайло и протянул руки поддержать Янка, когда тот будет спрыгивать с частокола на помост.

– Нога у меня, отче, поранена, – устало выговорил Янко и тоже протянул руку, чтобы опереться о плечо отца. Воевода Радко поспешил помочь ему спуститься на помост и….

Черная стрела ударила внезапно, в тот последний миг, когда Янко уже ногу над частоколом занес.

– Больно мне, – только и успел выговорить и начал валиться вперед, на частокол. И упал бы грудью на острые торцы бревен, да воевода и кузнец Михайло успели подхватить его под руки и опустили на доски помоста. Кто-то из отроков закричал с испугом, кто-то побежал вниз – должно, упредить старейшину Воика, – а воевода торопливо скинул с плеч корзно. На этом шелковом корзне дружинники спустили Янка со стены, отнесли в родное подворье. Там в избе осторожно положили на лавку, ближе к очагу.

– Воду готовь, Виста, – поторопил старейшина Воик плачущую Висту. – Михайло, разрежь платно.

Кузнец Михайло ножом разрезал платно, снизу доверху, и отбросил края в стороны. Стрела торчала в спине, черная, будто сухая ветка у белоствольной березы. Старейшина Воик осторожно тронул ее у самого тела. Янко застонал, шевельнулись обнаженные лопатки, мокрые от пота или от воды.

– Терпи, внуче, терпи, родная кровь моя, – негромко приговаривал тощий и сгорбленный старейшина. – Сейчас тащить стрелу буду, крепись… Готова ли вода, Виста? Подай мне, да травы-кровавника истолки в ступке, поболе. Видишь, и на ноге распухла рана, краснота уже во круг пошла…

Было видно: старейшина взволнован и пытается разговорами успокоить не только других, но и себя. Вот он осторожно, боясь сломать, потянул стрелу. Вышло красное, кровь ю пропитанное древко и раздвоенный, словно змеиный язык, плоский наконечник. Следом хлынула кровь и потекла по спине.

– Тряпицу дай, Виста, – попросил старейшина. Он ловко вытер кровь вокруг раны, зажал ее, снова повернулся к Висте: – Кровавник нужен, – и целую горсть истолченной травы насыпал под тряпицу, потом снова прижал. – Холстина длинная нужна, перевязать.

Старейшина Воик стал пеленать спину Янка. Воевода Радко подошел к лавке и вместе с кузнецом Михайло бережно поддерживал тело Янка, когда старейшина просовывал холстину под грудь раненого.

Было душно. Даже прохлада темной ночи не спасала от духоты. Янко метался в бреду, тяжело дышал открытым ртом.

– Вольга, спишь, что ли? – услышал воевода Радко голос кузнеца Михайлы. – Дымник открой.

Отрок подошел к очагу и приподнял длинный шест, который верхним концом был прикреплен к тяжелому квадратному дымнику, а нижним – с помощью петли из сыромятной кожи – крепился на столбике с засечками. Вольга приподнял эту петлю на четыре засечки вверх – теперь дымник не закроется. Дым густо повалил в квадратное отверстие.

– Вот и славно, спеленали накрепко, – разогнул спину старейшина Воик. – Печенег в степь еще уйти не успеет, как ты, внуче, на коня вновь сядешь!

Старейшина повернулся к кузнецу Михайло, успокоил:

– Дышит Янко чисто – знать, кровь в грудь не пролилась. То наше и его счастье. Стрела на излете уж ударила, – и пошел к порогу ополоснуть руки над корытцем.

Янко пришел в себя только на рассвете. Воевода Радко так и не сомкнул глаз, сидел у его изголовья вместе с кузнецом Михайлой да Вистой, уставшей до изнеможения.

– Отче… – прошептал Янко, разжав спекшиеся губы.

Шепот Янка услышал первым воевода Радко – он первым и склонился над мокрым лицом раненого, а Виста торопливо стала вытирать пот с шеи и со щек сына, радуясь, что сын пришел наконец-то в сознание.

– Это ты, воевода Радко, – узнал Янко. – Вот и вернулся я… Здоров будь, воевода. Позови отца… Горячо как внутри у меня, жажда печет. Испить бы воды холодной вдоволь, как там, в мертвом городище, когда я ловил мокрые от росы ли стья в яме и облизывал их…

– Бредит, должно быть, – вздохнул старейшина Воик.

Михайло приподнял голову сына, Виста с ложки напоила Янка отваром шиповника.

– Положите меня, отче. Устал я… – и Янко снова лег на живот, повернувшись лицом к очагу. Воевода Радко склонился к изголовью, пытался поймать ускользающий взгляд его, спросил:

– Янко, что сказал тебе князь Владимир при встрече? Видел ты его? Вернулась ли старшая дружина в Киев?

Янко открыл затуманенные болью глаза: голубые и печальные, они напомнили воеводе осеннее небо, которое готовится к нещадным зимним холодам.

– Ты слышишь, Янко? Что сказал князь о помощи Белгороду?

– Я слышу тебя, воевода Радко… – и Янко разжал черные, потрескавшиеся от внутреннего жара губы. Он лежал, набираясь сил, а воевода и кузнец Михайло терпеливо ждали у ложа – вдруг Янко что скажет хоть шепотом? Долго так ждали, а во дворе – воевода Радко слышал это через раскрытую дверь – стали собираться белгородцы, прознав о возвращении ночью гонца от князя Владимира. Всем хотелось узнать: что же принес с собой Янко?

Янко заговорил, словно очнувшись от сна:

– Повелел князь Владимир держаться в Белгороде до последнего живого дружинника. Нет у князя дружины в Киеве, один он возвратился, с малой силой прибежал, прознав о находе печенегов. Ждать надо, когда возвратится дружина, как ждал я, когда в мертвом городище ловил мокрые ли стья и жевал, жевал…

Янко тяжело выдохнул и умолк, вздрагивая телом и делая попытки поднести руки к лицу, чтобы согнать с глаз кошмарное видение. Видно было, как трудно приподнимается при вдохе и опускается при выдохе спина, перевязанная белым холстом с бурым пятном крови посредине.

– Вновь сознание покинуло… – всхлипнула Виста и потянулась к изголовию сына утереть пот.

В оконце уже заглядывала зарница. Уйдя в темный угол за очаг, тихо плакала там старшая дочь ратая Антипа Ждана.

Со двора в приоткрытую дверь влетел отчаянный крик. Воевода Радко узнал голос черниговского торгового мужа Глеба:

– На торг, люди! Созовем вече и порешим, как нам судьбой распорядиться. На торг!

Слабые решили сдаться

И застонал, братья, Киев от горя,

А Чернигов от напастей.

Тоска разлилась по Русской земле;

Печаль обильная потекла посреди земли Русской.

Слово о полку Игореве

Нет, Вольга увидел не белгородский, всегда спокойный и говорливый торг. Он увидел развороченный лесной муравейник, в который запустил лапу медведь-лакомка. Мечутся по разрушенному жилищу чернобрюхие муравьи, спасают по возможности свое потомство, а на врага боем пойти – сил не хватает…

Вольга втиснулся в людское скопище и уцепился за рукав отца Михайлы – не потеряться бы да не отстать, иначе затолкут. А над торгом качались головы: рыжие, черноволосые, русые, голые, как птичьи яйца, качались, будто бестолковые волны в толчее – туда-сюда, туда-сюда. Дальние, кто не протиснулся к помосту, на телеги влезли, чтобы видеть и слышать все. Стоят, друг друга за плечи придерживают.

Среди этого шумящего схода под недобрыми взглядами голодных глаз, на помосте, как на острове, возвышался посадник Самсон: голова на грудь склонена – ни дать ни взять дикий тур перед боем с соперником. Знал посадник: дойдет дело до драки – ему первому не жить. Многих успел за время осады закупами сделать, прибрать под себя! А купу у посадника мало кому удалось отработать.

Ярились от голодного крика люди. Чьи-то исхудалые, дрожащие руки уже тянулись к полам посадникова шелкового корзна, да коснуться пока не смели – посадник-то при мече!

Вольге стало страшно от вида людей, впавших в отчаяние, от их крика, от рук, что тянулись к посаднику. Вот уже неподалеку промеж собою затеяли свару белгородец и ратай, вот уже и кулаки взметнулись над головами!..

– Отче, что они делают! – закричал Вольга и прижался в страхе к теплому боку кузнеца Михайлы. В спину его толкали острыми локтями, жесткими черевьями наступали на босые ноги, а кто-то пытался протиснуться мимо них к помосту, выкрикивая угрозу:

– Дайте мне сказать Самсону! Он худо кормит холопов! Голод нас с ног валит! Пустите к посаднику!

А на помосте рядом с посадником появился вертлявый черниговец Глеб, торговый муж, прихваченный в Белгороде печенежской осадой. Закричал во всю мощь горла, перекрывая гвалт и свару просторного торга:

– Люди! Чего ждем мы, изнывая от голода? Князь Владимир дитю малому уподобился в немощи! Дружина его до сей поры неведомо где бродит! А Киев за нами укрылся, туги не ведает и на помощь нам не идет! Так порадеем о себе сами! Впустим печенежских мужей, пусть возьмут наши подношения, но сохранят жизни!

Как пламя костра с шипением гаснет под струями проливного дождя, так и гомон над торгом затих, придавленный страшными словами черниговского гостя.

Белгородцы недоуменно переглянулись: таких слов за свою бытность они еще не слыхали.

Кузнец Михайло опомнился первым. Отстранив Вольгу, он ринулся к помосту, взбежал по ступенькам и со стиснутыми кулаками подступил к черниговцу.

– Во здравом ли ты уме, торговый муж? И как посмел ты при нас хулить срамными словами князя Владимира? Устро ителя земли Русской? Как набрался черной неблагодарности почитать его за дитя неразумное? – И к тор гу: – Братья, в словах черниговца – измена! Нет ему отныне крова под крышами нашего Белгорода! Супостат он, печенегу подобен!

– А долго ли вам видеть небо под крышами этого города? – ярился за спиной Михайлы черниговец. – Подохнете с голоду, а кто жив останется – печенег дорежет! И детей не помилуют, за неразумное упрямство ваше наказывая.

– Нам ли слушать этого пса, разум потерявшего? – выкрикнул кузнец Михайло, но в тот миг, когда он хотел повернутьс я к торговому гостю лицом, тот ударил его в спину.

Вольга вскрикнул испуганно – не видел, чем ударил черниговец, вдруг ножом! Михайло рухнул с помоста на людские головы, но тут же вскочил на ноги, взлетел вновь на помост и мимо отпрянувшего в сторону посадника Самсона медведем навалился на черниговца. Глеб изловчился и ударил кузнеца Михайлу в грудь, но более сделать ничего не успел. Торг замер, увидев вскинутого над головой кузнеца горла стого иногородца. Ближние попятились, и Михайло швырнул торгового мужа на землю.

– Смерть псу печенежскому! – гремел кузнец Михайло. – Он тяжкую осраму нанес не только мне, ударив в спину, подобно гадкому трусу. Он осквернил всех нас, русичи, посчитав за побитых собак, прихваченных на чужом подворье! Вставай, ворог, и готовься к судному полю! Черную осраму смою твоей кровью, как велит старый закон!

Вольга замер от услышанного: судное поле – это бой при всем вече, когда обида смывается кровью обидчика. Если падет в сече отец Михайло, то кому выйти против черниговца? Янко печенежской стрелой поранен. «Мне же меча не поднять! – Вольга почувствовал истому в ослабших ногах. – Изведут наш род черниговец и его родичи, которыми не раз похвалялся всенародно Глеб».

Торговый гость вскочил на ноги. По испачканному пылью лицу прошла бледность, застыла в уголках рта недоброй складкой затаенная усмешка. Судорожно сжатые тонкие губы покривились.

– Хорошо, простолюдин, быть судному полю! Но не здесь, а перед лицом князя Владимира, когда встанут за моей спиной родные братья, отважные витязи черниговской земли. И если уцелеешь ты, не сдохнув от голода, либо не уведут тебя печенеги на аркане, как безмозглую говяду водят на торг.

Белгородцы вновь взъярились. Вновь послышались крики, угрозы посаднику, торговым мужам и волостелину с его доможиричем, не забывали помянуть недобрым словом и обступивших крепость печенегов.

Под эти разноголосые крики на помост поднялся воевода Радко. Кузнец Михайло спрыгнул на землю, и Вольга протиснулся к нему, уцепился за руку.

Следом за воеводой с превеликим трудом осилил несколько ступенек крутого всхода сотенный Ярый – из последних сил шел, видели это белгородцы: скуластое лицо сотенного за дни осады словно совсем высохло, нос заострился и пошел желтизной.

Вольга и отец Михайло вздрогнули разом: над торгом сверк нул обнаженный меч воеводы. Лезвие заискрилось в солнечном луче, окатило людей холодным, до души доставшим светом. Торг замер, словно завороженный этим блеском железа, готового пролить кровь.

«На чью голову падет удар?» – подумал Вольга и посунулся за отца Михайлу. Ему показалось, что воевода сделал шаг на край помоста и глазами кого-то отыскивает. Ближние подались назад, вжимаясь в толпу сгорбленными спинами, – всяк в эту минуту почувствовал вину перед воеводой и перед крепостью: зачем собрались, старшими мужами не званные на вече? Озноб в теле Вольги сменился жаром, когда воевода, не опуская меча, закричал, не в силах скрыть горечь:

– Кто здесь? Храбрые ли русичи собрались или стая голодных псов сгрудилась над трупом сдохшего коня? Иль разум ваш совсем замутился от страха? Так страх выбивают из тела железом, о том хочу напомнить слабым! – воевода резко опустил руку, и меч глубоко вошел в бревно помоста. Помост гудел еще от этого удара, а воевода Радко вновь кричал в гневе: – Коли надумали судьбу свою решать, так решайте ее с твердым сердцем и ясным умом, а не с заячьим страхом в ногах! За стыд почитаю даже говорить с вами после того, что увидел и услышал здесь непотребного делам и помыслам русичей! Вас спасая, погибли Славич, Тур и Микула и многие дружинники. О чем же кричите вы теперь? И вы ли это совсем еще недавно так крепко поучали печенегов под стенами города? А теперь такие есть среди вас, кто готов открыть ворота и подставить горло под нож печенега, вымаливая глазами легкую смерть или позорное рабство! Осрамы такой не ждал я от вас!

Гнев воеводы Радка остудил многих.

– И то верно, – смягчая резкость воеводы, заговорил Ярый, в кулак негромко покашливая. – Почто кричать так? Еще всполошатся печенеги. Видели находники, как Янко возвращался в город, вот и догадаются, что принес он недобрую весть, если мы, пуще грачей весенних, крик подняли. – Ярый сказал негромко, но услышали все. На помост тут же вновь поднялся неугомонный в своем упрямстве черниговец. Заговорил, к вече одним боком и к воеводе другим встав:

– Мне так думается: помощи ждать нам нет расчета! Князь укрылся за Белгородом, как за надежным щитом, нас же бросил на волю бога и печенегов. Стало быть, и думать о себе надо нам! Пошлем к Тимарю посланцев и скажем, что впустим в крепость его немногим числом мужей. Пусть возьмут пожитки, но даруют жизнь нам и детям. Взяв пожитки, пусть уходят в свои степи. Не этого ли и просил каган с первого дня прихода?

За спиной Вольги кто-то подхватил с радостью:

– Славно молвил!

И еще голоса послышались:

– Слать к Тимарю мужей добрых с посадником в главе! Пусть печенеги возьмут все, но пусть уходят прочь из Руси!

Отец Михайло вытянул шею, будто выше всех быть захотел, и громко крикнул черниговцу в ответ:

– Откройте черниговскому псу ворота! Пусть идет! И пусть несет Тимарю кошель с золотом. Ему есть чем откупиться от неволи. А чем откупятся ратаи да холопы? Что их ждет? Непотребное молвил Глеб!

Вокруг закричали, поддерживая кузнеца Михайлу:

– Секи мечом черниговца, воевода! Секи, пока не сбежал к печенегам и не выдал нашей горькой нужды ворогам!

– На корм его псам голодным! Не сородич он нам теперь!

Но были и другие крики:

– Верно молвил Глеб! Помрем вместе с псами от голода!

– Забыл нас князь Владимир! Одним не устоять против находников. Их тьма, у нас же корма нет совсем!

Крики вихрились над торгом, как вихрится под крышей дым, сбившись у открытого дымника.

– Верно молвил кузнец Михайло! – громко, понемногу успо каиваясь, заговорил воевода Радко. – У черниговского гостя и в Чернигове клети не только мышами полнятся. Нам же надо радеть не только за очаг свой, за детей своих, хотя они нам и дороги. Русь за нами, этого нельзя забывать!

– Мы – для Руси! Почему же Русь не для нас? – кричал все тот же черниговец. – Почему вся Русь не встанет и не придет к Белгороду?

Но воевода отстранил его и заговорил с вече:

– Русь поднять – не Ирпень переплыть, нужно время. А это время князю даем мы, белгородцы… А теперь слушайте мое слово: никто из вас пусть и в помыслах не имеет покинуть крепости! Ворог не узнает о том, что нам тяжко от бескормицы. Всякого, кто попытается оставить Белгород, велю дружинникам бить стрелами!

– А чем кормить будем людей, воевода Радко? – это уже посадник Самсон подал голос.

На помост взбежал ратай Лука и заторопился сказать, волнуясь от собственной смелости:

– В твоих клетях поищем, посадник Самсон! Там и найдем корм воям и белгородскому люду!

– Искал уже Могута у волостелина Сигурда, а пыль одну нашел! Все вывезено! – ответил, а скрыть не мог тревоги, которая отразилась на злом лице, – вон как осмелело Могутово племя! При всем вече грозят клети пограбить! Ну и времена пришли на Русь! – Гордей и я весь припас отдали дружинникам на прокорм.

– Неправду говоришь, посадник, – возразил Лука и повернулся к толпе: – Смотрите, люди, каков я и каков посадник! Он быку подобен, я же – бычий хвост? – голодом съеденное лицо ратая Луки перекосилось от гнева. – Ему да иным мужам торговым осада туги не принесла. Наши последние золотники да резаны в их кису пересыпались за прокорм. Дети мои – как ковыльные стебельки на ветру высохли, сил нет смотреть на них. А старшей, Златы, и вовсе не стало… Что скажешь на это, посадник Самсон?

Посадник в гневе стукнул ногой о помост.

– Не равняйся с княжьим посадником, простолюдин!

Но Лука не дрогнул от грозного покрика.

– Прежде не равнялся и впредь, как уйдут печенеги, равняться не посмею. Знаю, что ратай не друг посаднику. Но в этот день мы перед князем и перед богом все равны! Одной бедой, как лыком, опоясаны! И страдать должны в равной мере! Что лицом переменился? Али речь моя не по нраву пришлась? Стало быть, что-то да утаил себе!

У Вольги от напряжения мурашки колючие побежали по спине, снизу вверх, будто его нагого поставили на растревоженный муравейник. Показалось вдруг, что сейчас разъяренным барсом прыгнет посадник Самсон на худого Луку, сгребет и сломает его, как сгнившее внутри дерево ломает могучий лесной хозяин. И вряд ли кто мог бы сказать, что будет дальше, как нежданно стих над торгом многоголосый гомон и на людей пахнуло холодом тишины, как из свежевырытой могилы…

Лука обернулся к толпе, удивленный. Вольга вытянул шею, привстав на цыпочки, – и вскрикнул. Смерть была совсем рядом. Словно слепая, держа на вытянутых руках грудную девочку, горемычная, шла сквозь расступающуюся толпу белая, как холст. Рута. Безжизненно висели прозрачно-синие, весенним сосулькам подобные, детские ручонки с худенькими пальчиками. Глаза девочки, глубоко запавшие под гладкий восковой лобик, были закрыты.

– Рута… зачем ты здесь? – наконец проговорил Лука тихо. В его голосе слышалось такое напряжение, что казалось – чьи-то руки сдавили горло. – Что с Младой?

Рута подняла к мужу белое лицо, и Лука увидел глаза жены – пустые, без слез глаза. А тихий голос ее услышало все вече:

– Млада с ночи не проснулась… нечем стало мне кормить ее… Вот она и уснула крепко… Навсегда уснула наша Млада.

Лука молча принял ребенка на руки, согнулся, словно под непосильной тяжестью, и тихо побрел прочь, в полном безмолвии белгородцев: вот и еще одна жертва печенежского находа… Но только ли печенежской осады эта жертва?

Отойдя несколько шагов от толпы, Лука вдруг распрямился, повернулся к посаднику и громко выкрикнул:

– У меня еще четыре дочери осталось, посадник! И не становись на моем пути, когда я пойду к твоим или Сигурдовым клетям за кормом! Могута ради них на татьбу пошел, да ты неправдой засудил его. Мне ли после Могуты сдержаться?

Посадник Самсон содрогнулся – столько решимости прозвучало в словах ратая Луки, – шагнул вперед, чтобы удержать и тут же наказать непокорного простолюдина. Да не успел и слова в спину уходящему произнести.

На помост неспешно, словно давая всем время успокоиться, взошел торговый муж Вершко, голову обнажил и степенным поклоном приветствовал белгородцев. Торг приготовился слушать.

– Зрим мы крайний час свой, люди белгородские и вы, ратаи, и иные со степи. Вот и смерть заглянула на иные подворья, выбирая пока самых слабых… Стало быть, пришло время всеобщего дележа кормом. – Вершко степенно повернулся к воеводе Радку. – Пришли дружинников ко мне. Пусть возьмут все, что есть из брашны, и снесут на княжье подворье. Кому нужнее, тому и подели, воевода. – И вновь к изумленному вече повернулся: – А кто купу у меня брал в эти тяжкие дни печенежского стояния, тому ту купу я отпускаю безвозвратно. – Снова поклонился и под одобрительные выкрики благодарных людей сошел с помоста степенно и бережно, пропал в толпе.

– Растворяй и ты свои клети, посадник Самсон! – прокричал кто-то из ратаев. – Пришел и твой час делиться кормом! О детях наших подумай. Или ты извергом русичам стал?

Посадник Самсон побледнел, сунулся от отчаявшихся людей и руку к мечу протянул, чтобы устрашить неистовых, но воевода не дал ему меча вынуть, сам заговорил, обратясь к Ярому:

– Бери воев и иди по Белгороду. Где что из корма сыщется, взять тот корм и снести на княжий двор. А начнешь с моего же двора. Никого не обходить стороной. Возьми все в клетях и у волостелина Сигурда! Верно говорил Лука, по-христиански поступил и Вершко: пришел тот час, когда все должно служить не кому-то, но Руси единой. Из того, что сыщется – накормить всех в ночь! И так поступать, на сколько дней хватит собранного.

– Славно молвил, воевода Радко! – прокричал кузнец Михайло. Его шумно поддержали ратаи и белгородцы. Но не всем такое решение воеводы пришлось по сердцу.

– Это татьба, воевода Радко! – вспыхнул от гнева посадник Самсон. – Новый закон не велит входить в чужую клеть!

– Стыдись молвить такое, посадник Самсон, – негромко, с укоризной сказал воевода, и лицо его покрылось румянцем не остывшего еще гнева. – Бог неба велит помогать ближнему, а не о корысти думать. А теперь нам самые близкие они все, – и воевода Радко широкой ладонью сделал круг, словно охватывая все вече. – Если же князь Владимир решит, что я – тать, пусть сам и судит меня за это. И двор мой тогда будет тебе за убыток. Мне теперь важно Белгород сохранить и печенегов удержать перед собой, не пустить к другим городам. Не о себе, как видишь, радею – о людях!

– Знать, справим сегодня сытую тризну по себе же! – выкрикнул чей-то недовольный голос за спиной воеводы.

– Тризну надо готовить ворогу, а не о своей смерти помышлять! – снова озлясь, не обернувшись даже, ответил воевода Радко. – Если сил нет больше с мечом выйти в поле – знать, нужна хитрость! Об этом думать надо, а не умирать раньше своего часа! – вновь повторил Радко.

Белгородцы заговорили, расходясь с веча, но теперь уже спокойно и рассудительно, без криков и кулаков над головами. Недовольный посадник смирился – за воеводой была сила – и пошел вместе с Ярым открывать клети.

После веча воевода Радко пришел навестить Янка, а заодно со старейшиной Воиком поделиться тревогой. Старейшина сидел на колоде во дворе, грелся на солнце, закрыв веками воспаленные от постоянной пыли глаза – какое еще дело могло быть в такие годы? Закряхтел было, поднимаясь, но воевода положил на плечо ему тяжелую ладонь, сказал негромко:

– Сиди, старейшина Воик, не утруждай себя лишний раз, – и сам присел рядом на теплую колоду, вытянув ноги по высох шей траве, рассказал, что и как было на торге.

– Что же ты хотел, воевода? – ответил старейшина. – Сыздавна ведется так: муж, видя смерть рядом, прежде всего о детях думает, о продолжении своего рода… Выходит, что пришел крайний день, коли заговорили люди о том, чтоб своею гибелью детей спасти. Только главное забыли в печали – эти дети уже не продлят рода свободных русичей, но станут рабами в чужих краях.

Старейшина умолк, опустил глаза под ноги, потом внимательно посмотрел на Вольгу, будто тот мог что-то подсказать в такую минуту. «Должно, страшится старейшина, чтобы и мы с Вавилой не попали в печенежский полон», – догадался Вольга. Он сидел рядом с Васильком на пустой телеге, не спуская глаз со старейшины и воеводы. Сидели и слушали, как же порешат быть дальше главные мужи Белгорода?

– Что же нам делать? Ты старший среди нас, присоветуй! – воевода склонился вперед, заглянул старейшине Воику в лицо.

– Что я могу присоветовать сразу? Ты ступай, а я похожу по городу, подумаю – может, что-нито да высветится в старой голове, людям пригодное.

Воевода Радко, с сомнением покачав головой, ушел в избу с Янком повидаться, а старейшина подозвал к себе Вольгу.

– Подойди ко мне, внуче. Дай опереться о плечо твое. Ноги ослабли, не держат, ох-ох… Помнишь, по весне у восточной стены колодец начали рыть, а воду так и не нашли?

– Помню, дедушка Воик, – ответил Вольга, удивленно глядя на старейшину: зачем тот о пустом колодце теперь вспо мнил? – В том колодце теперь мусор да темень страшная.

– Веди меня к тому колодцу. Самому не дойти.

Они неспешно ступали по высохшей и выбитой конскими копытами травной ветоши. Старейшина покряхтывал, а Вольга жалостливым голосом спрашивал:

– Тяжко тебе, дедко Воик? Страшно тебе, да?

– Мне, внуче, страшиться уже нечего по древности лет моих… Тяжко дереву умирать, когда еще при жизни у него корни пропали. Тогда другое дерево на его месте не взойдет к небесам. У меня же длинные корни остаются на земле, крепкие.

– О чем ты, старейшина? – Вольга не понял стариковских слов.

– О людях, Вольга. Люди на земле как деревья в лесу. Тысячи их, и каждому падать придется. Но мудрость жизни в том, что каждому дереву – свой час и свой порыв ветра… Мой час близок, тебе же еще расти да мужать. Вот этому я радуюсь и грущу в один час сразу.

Говоря так, они вышли к восточной стене и остановились у недорытого колодца, прикрытого жердями, чтобы не попадала туда несмышленая детвора и скотина. Старейшина постучал посохом по комьям белесой глины, подтолкнул Вольгу к краю ямы.

– Посмотри, внуче, глубоко ли?

Вольга растащил сухостой в стороны, заглянул.

– Глубоко, старейшина. Дна не видно от тьмы в земле.

Старейшина и сам опустился на колени, заглянул в темную глубь колодца.

– Пожалуй, впору будет нам, – проговорил он, вставая и отряхиваясь. Но зачем он понадобился, безводный колодец, Вольга так и не узнал: на все его расспросы старейшина отмалчивался.

– Проводи меня в избу, Вольга. Прилягу. Уходился за день, и в голове будто кузнечики степные в знойный полдень стрекочут.

Вольга, поддерживая под руку, вел старейшину к дому и косился на закат солнца. «Скоро Сварожий лик опустится ниже частокола и тень покроет наше дворище. Что надумал дедко Воик? Прознать бы как?»

Над зубчатой стеной города показалась краем темная туча и замерла, словно хвостом зацепилась за лесистые холмы у края левобережного займища Ирпень-реки.

Вольга, озираясь на тучу – не грянет ли в ночь ливень? – провел старейшину в избу, уложил за очагом на ложе, близ слюдяного оконца – из него видна закопченная дверь их кузницы и поросшая бурьяном земляная крыша – и присел у Янова изголовья. Рядом на стульчике сидела Ждана. Мать Виста и Павлина хлопотали по дому, детей меньших спать уже укладывали.

– Ты не спишь, Янко? Молчи, молчи, – зашептал Вольга в теплое ухо старшего брата. – Я ходил только что со старейшиной Воиком по городу. Он да воевода Радко какую-то хитрость замышляют. А мне так думается, что старейшина хочет печенежского кагана в Белгород заманить да и кинуть в колодец. Тако же и княгиня Ольга с древлянскими мужами поступила. Помнишь, нам старейшина рассказывал? Не веришь? Зачем же он тогда в колодец безводный заглядывал и спрашивал меня – глубоко ли? Только старейшина в тайне держит свой умысел, не сказывает. Спать не буду, непременно высмотрю. И тебе скажу потом.

Янко улыбнулся и подмигнул младшему брату. Перед лицом Вольги промелькнула загорелая рука Жданы. Ждана осторожно коснулась щеки Янка, провела пальцами по затылку снизу вверх, взъерошила волосы, а потом сверху вниз, приглаживая их.

Вольга заглянул брату в лицо – Янко улыбался, похож был на разомлевшего на солнце кота, довольного теплом и сытой жизнью. В избе сумрачно от слабого света лучин на светильнике, но Вольга видел, как лукаво сбежались морщинки у левого глаза – Янко вновь озорно подмигнул брату.

«Что это он? – удивился Вольга. – И она не видит разве, что шея у Янка не мокрая, а она вытирает ее без тряпицы? А может…»

Вольга все понял, смутился.

– Спать пойду я, – сказал он негромко. И подумал: «Ну да, потом они уйдут от нас, себе новую избу срубят! Так всегда взрослые поступают», – в нем вдруг проснулась муж ская ревность: так рано остаться в доме без старшего брата!

«Не проспать бы мне, – думал Вольга, укладываясь на полу за очагом, рядом с меньшим братом Вавилой. – Вавила спит, ему нет дела до тайны старейшины Воика. Мал еще. – Потом, когда подложил ладонь под щеку, вспомнил: – Не забыть бы и Василька поднять. Ему тоже интересно будет про все узнать первым…»

Долго ворочался на жестком рядне, шептал:

– Мне спать нельзя. Глаза, конечно, можно прикрыть, пусть отдохнут малость. Днем пыли было много по улицам. Только спать мне нельзя никак…

Поздно вечером старейшина Воик призвал к себе воеводу Радка и долго о чем-то шептался с ним. Вольга не слышал, о чем. Только какие-то непонятные обрывки доносились:

– И чтоб сруб был, как у настоящего колодца. И еще колодец прикажи изготовить, какой уже есть из глубоких. Опустите по кади в каждый колодец да землю вокруг притопчите… Дружинников отбери самых верных, чтоб не проговорились о тех колодцах ненароком…

Уже засыпая тревожным и полуголодным сном, слышал Вольга, как говорил старейшина что-то про мед и сыту[64] медовую, про болтушку из муки. И еще про то, что мы, белгородцы, силу из земли черпаем, а потому, сколько б ни стояли находники под стенами города, русичам не умереть…

Старейшина Воик говорил еще что-то отцу Михайло, будто напутствовал его куда-то, но Вольга больше ничего не разбирал. Он спал у теплой стены за очагом, ему снилась медовая сыта и мучной кисель. Вольга пил и ел, до полной сытости хотелось наесться ему, но сытость все не приходила.

Посланцы в стане врага

Они думают-то думушку заединую, Заедину ту думу промежду собой.

Былина «Глеб Володьевич»

Дубовые ворота крепости, издавая сухой и протяжный скрип, начали медленно раскрываться.

Раскрывались ворота, и медленно раздавался вширь вид на излучину реки, наполненную туманом, белым и рыхлым, как пена парного молока. А за излучиной, на западе, в дымке раннего утра и печенежских костров, виднелись бледно-зеленые, с голубизной, лесистые холмы.

Кузнец Михайло – в шелковом корзне голубого цвета, подаренном некогда князем Владимиром за славно сделанную кольчугу, – шагнул в ворота, чтобы выйти из Белгорода, но сердцем он был все еще там, в родной избе, среди семьи, которую оставил.

– Семьи оставили по доброй воле, а назад вернуться – это уже будет в воле печенежского кагана, – тихо проговорил Михайло. И снова от этой мысли заломило в висках. В висках ломило у него и рано поутру, когда, так и не уснув за ночь, он, едва только обозначился рассвет за слюдяным оконцем, поднялся на ноги. У стены, на широкой лавке, с закрытыми глазами, словно неживая, лежала Виста. Михайло выпил холодной воды, потом черными от копоти и шершавыми от железа пальцами прикоснулся к худой, словно дет ской руке жены.

– Мне пора, Виста.

Она повисла у него на шее и ткнулась лицом в грудь: сквозь рубаху Михайло почувствовал ее слезы. Он неловко обнял жену за плечи и попросил:

– Ты не плачь, Виста, не плачь. Бог не допустит гибели нашей.

Старейшина Воик поднялся со своего ложа, недвижно стоял у очага, будто белый призрак. Михайло сказал ему:

– Ты бы лежал, отче. Тебе покой теперь нужен, столько ведь сил отдал людям…

– Нет мне покоя, Михайло. Схоронил я его на дне колодцев моих. Страшусь одного: вдруг печенеги не поверят нашей хитрости? И Белгород не спасу, и тебя подведу под меч ворогов!

– О том не казнись, отче, – успокоил Михайло старейшину. – Иного пути нет, последний пытаем. Что принесет – тому и быть.

Михайло прошел к лавке, где лежал Янко. Прикоснулся ладонью к горячему и потному лбу, спросил:

– Спишь ли, сыне?

– Нет, отче, бодрствую, – ответил Янко и повернул голову влево, чтобы видеть уходящего отца.

Во дворе Михайлу уже ждал ратай Антип. Он спал с женой под телегой, а дети на телеге, с головой укрывшись серым рядном. По краю рядна, где выходило теплое дыхание, серебрились полосы измороси – свидетель прохладных уже ночей.

Старейшина Воик проводил Михайлу до калитки, шел рядом и наказ последний давал:

– Будешь стоять перед каганом, держись так, будто за тобой вся сила земли Русской. Эта сила пусть и питает тебя, а не надежда на хитрость. Любую хитрость разгадать можно. Важно – что за ней!

Простился Михайло со двором своим, а когда раскрылись ворота, мысленно простился и с Белгородом и под гул сторожевого колокола с иными заложниками-посланцами пошел к печенегам.

Услышали находники удары колокола и, бросив утреннюю трапезу, кинулись седлать коней да за луки с колчанами браться. Не зря гудит колокол и не зря настежь ворота растворились – видно, обезумевшие от голода русичи решились на смертную сечу.

Но что это?

Не в бронь одетые дружинники вышли из ворот, а толпа бородатых горожан, и впереди в голубом корзне шел статный широкоплечий муж.

«Не сам ли князь Руси идет из Белгорода к нам?» – подумали те, кто видел русичей, спокойно сходящих по крутому уклону.

Сойдя, посланцы повернули влево и чуть холмистым полем направились к печенежскому стану.

По правую руку от Михайлы шел Ярый – не память, а свидетель походов смелого князя Святослава, того, кто крепкой рукой изрядно тряхнул коварного грека, и Русь при нем возвеличилась. Рядом с Ярым шел торговый муж Вершко, по земле ступал важно и степенно, как и подобает ходить мужам торговым. А дальше шли Згар с дружинниками.

Шли русичи сильные, уверенные. Згар тяжело ступал за спиной Михайлы короткими ногами, размахивал веткой отцветающег о уже чертополоха. Сорвал его возле белгородского вала; колюч, да не из-под печенежских ног.

Вершко обошел Ярого, тронул Михайлу за рукав корзна. Глаза же его смотрели мимо кузнеца, туда, где густой сосновой порослью поперек поля вздыбились печенежские копья.

Михайло не отозвался на жест Вершка, ждал. И Вершко заговорил первым:

– Повинен я перед тобой, Михайло, прости, – а сам бороду крутит, будто переломить хочет ее. – А коли живыми возвратимся, долг принесу сам. Не возьмешь долг резанами – железом возьми. Железом возьми, но сними тяжкий грех с души моей и прости, – сказал и дыхание придержал: как по ступит теперь кузнец Михайло? Не оттолкнет ли протянутую для мира руку?

Михайло порадовался про себя. «Переломило-таки в нем доброе. На минувшем вече умно поступил, умно и теперь речь повел».

– До последнего часа ждал я от тебя, Вершко, этих слов. И старейшина Воик меня в этом убеждал, потому как помнили тебя прежнего, к чужому нежадного.

Вершко облегченно выдохнул, бороду из кулака выпустил: борода так и осталась чуть согнутой, будто телега ее посередине переехала и перегнула. Покосил глаза на Ярого – не слышит ли тот его полушепот? – продолжил:

– Думал гривны накопить для сына. И накопил. Да сына-то мне твой Янко сберег, из сечи вынес! Думал корм в клетях сохранить да продать потом дорого, да прав воевода Радко: возьмут печенеги Белгород, и сам я в торг пойду в железных цепях. А то посекут из-за никчемной седой старости. Каков из меня по ветхости раб-работник? Ремесла никакого не знаю, а торг вести и без меня есть кому за морем. Ночь минувшую не спал, все думал… Вот и иду кривую душу выправлять да за Белгород постоять сообща с тобой.

– О Белгороде и будем теперь думать, друже Вершко, – сказал Михайло и назад обернулся – за спиной тысячью голод ных глаз, затаившись в последней надежде на избавление от долгой осады, следил за ними родной город.

Расступились темноликие и усатые нукеры, копья подняли – не биться же войску с безоружными! Русичи идут малым числом к шатру великого кагана, так пусть он с ними и говорит, мечом ли, языком ли – то его власть.

Не горбясь, взошел Михайло на вершину невысокого холма – старого могильного кургана. Каган сидел на ярко-красном ковре перед белым шатром. «Будто в луже крови», – подумал Михайло, и на душе стало скверно от неожиданно возникшего сравнения. Каган смотрел на русичей узкими глазами холодно, не мигая, потом нехотя шевельнул губами и кого-то позвал:

– Самчуга!

Будто ворон осенний каркнул. Тут же появился невысокий в простеньком потертом халате печенег лет сорока с густыми и черными усами и тонкой бородкой. Упал на траву коленями, не смея ступить на край теплого ковра. Каган заговорил, а Самчуга переводил его слова на язык русичей, только излишне растягивая:

– Вы хорошо сделали, что пришли. Давно пора вам открыть ворота и не морить себя голодом. И милость несравненного по доброте своей нашего кагана к вам была бы беспредельной. А теперь нукеры кагана полны обиды за долгое стояние у стен крепости, и пресветлый каган не может поручиться, что чья-то кровь не будет пролита, когда войско войдет в ваш Белый город…

Тимарь что-то прокричал, и Самчуга, низко кланяясь, перевел его слова:

– Великий каган сказал, слово его нерушимо – кровь прольется, если кто из урусов обнажит меч против нукеров прехраброго кагана. Если же вы сдадитесь по доброй воле, то дома ваши будут целы и вашим женам и детям будет сохранена жизнь, потому что великий каган пришел только за данью. А еще великий каган хочет знать, далеко ли теперь князь Киевский Владимир и почему он не шлет выкуп за Белый город?

Михайло выслушал толмача, заговорил неспешно, так, чтобы Самчуга мог перевести его слова Тимарю:

– Не с тем пришли мы сюда, о том ты скажи ему, – Михайло смотрел не на толстого кагана, который сидел на бархатной подушке, поджав под себя ноги в просторных шароварах, а на робкого толмача. – Мы пришли сказать, чтобы уходили вы в свои земли, не приняв большой осрамы перед другими народами.

Сказал так Михайло, и волнение пропало в душе, потому и глянул смело в лицо кагана. У Тимаря дрогнули нависшие веки, едва Самчуга перевел ответ. «Про князя нашего спрашиваешь, где он? Боишься его, барс суходольный!» – так подумал Михайло, а вслух сказал:

– Вот уже много дней стоишь ты, печенежский каган, под крепостью, и все без пользы. Гибнут твои люди, гибнут и кони, а степь за спиною уже к осени готовится. Потому и прислал меня воевода сказать: уходи в свои края, не губи людей понапрасну, потому что хоть и десять лет простоишь здесь, крепости тебе не взять все одно!

Едва Самчуга умолк, как Тимарь взвился на ноги, отшвырнул прочь бархатную подушку, но ее ловко поймал красивый печенежский князь.

– Как? Упрямые русичи не хотят открыть ворота? На что же они надеются? И что собираются есть десять лет? В крепости не осталось ни одного коня, это великий каган давно уже знает! Если так, то никто из вас не останется в живых! – кричал Самчуга, подражая тону Тимаря, повторяя угрожающие жесты худой и коричневой рукой.

Михайло спокойно шевельнул плечами, сдержался, чтобы улыбкой не обидеть заносчивого кагана.

– Не надо зваться великим, чтобы сказать такое про коней. Их пасти – поле нужно. Да, мы съели коней, но силу свою мы берем от земли, и она есть у нас под ногами! Наша сила – в земле!

У Тимаря задергалось веко, но тут к нему приблизился длиннорукий старик и что-то зашептал из-за спины. Тимарь успокоился, мягкая улыбка промелькнула на широком лице. Он снова опустился на бархатную подушку, которую подсунул ему молодой князь Анбал.

– А если великий каган велит срубить ваши головы, вы и тогда будете утверждать, что зря стоит печенежское войско под стенами города? – так перевел Самчуга мягкий полушепот кагана.

Михайло теперь не скрыл усмешки, но не обидной, а полушутливой:

– Если срубите нам головы, кто же с каганом говорить будет? Головы срубить вы успеете и потом, если увидите, что в наших словах нет правды. А чтобы увидеть, пусть пошлет каган своих доверенных мужей в Белгород и пусть они, возвратясь, сами скажут, страшна ли нам ваша осада? С тем и пришли мы в ваш стан.

Тимарь что-то сказал прочим князьям и ушел с хромым стариком в шатер, а нукеры толпой со всех сторон кинулись к посланцам, чтобы вязать их. Команды подавал молодой князь.

Михайло даже не шевельнулся, когда двое, пропахшие конским потом, повисли на его руках. Но увидел, как дюжий Верш ко играючи скинул с плеч печенегов и, озлясь, кулаки изготовил, чтобы встретить встающих с травы ворогов по русскому обычаю – добрым ударом в висок. Крутогрудый Згар с товарищами мигом встали спина к спине: ну, степь, налетай! Испробуй силу русского кулачного боя!

Но Михайло зычно крикнул своим:

– Будьте спокойны, други! Каган хочет испытать силу нашего духа и твердость слова! Стойте на своем до последнего вздоха!

Вдруг сорвался с места высокий и черноусый печенежский князь, тот, что командовал нападавшими. Размахивая обнаженным мечом, он запальчиво что-то кричал Ярому, который спокойно вытирал ладонью морщинистое лицо – кто-то из печенегов в короткой схватке все же задел его, разбил губу. Ярый посмотрел на ладонь с кровью, усмехнулся и сказал толмачу Самчуге:

– Переведи, добрый человек, молодому князю, что на Руси издавна считают так: кто кричит – тот боится, а кто грозится – тот, значит, слаб! Нам же что за смысл грозить, мы своей волей пришли в ваш стан. Видели мы князя у брода через Рось, видели и у стен Белгорода. Что же не хватал он нас в полон?

Самчуга торопливо перевел князю Анбалу слова Ярого, Князь зло плюнул под ноги, вскинул было плеть над головой, но грозный окрик старого хромоногого Уржи остановил его. Нукеры окружили русичей и, что-то говоря по-своему, отвели их вниз с холма, жестом дали знать – ждите решения великого кагана здесь.

* * *

– Никого не подпускать близко, – распорядился Уржа. На искаженном шрамами лице старшего нукера кагановой охраны не отразилось ничего: молчаливым поклоном он дал понять князю, что его повеление будет исполнено и что ни кто не услышит ни единого слова, которое произнесет великий каган в своем шатре.

Уржа подошел к Белому Шатру. «Тимарь теперь, наверное, места себе не находит от упрямства русичей, – усмехнулся Уржа. – Ждал слов покорности от прибывших переговорщиков, а они советуют кагану убираться в свои вежи». И неожиданно с завистью к брату подумал, что править Тимарь любит, а грязную работу за него делает он, Уржа, которого во всех печенежских стойбищах – он знал это – зовут Тарантулом. Этим прозвищем пугают младенцев. Вот если бы у него в собственном шатре подрастал молодой орел, как Араслан у Тимаря, тогда еще неизвестно, кто сидел бы сейчас на красной подушке каганов – он или его брат Тимарь! Потому и озабочен Уржа – сберечь власть для рода, для Араслана. Вот теперь, кажется, у него созрел замысел убрать самого опасного врага – Анбала, внука бывшего великого кагана Кури… А родичи Анбала потом покричат да и успокоятся, когда-то еще такой отваги князь среди них появится?

Уржа оглянулся – русичи, окруженные нукерами, усаживались у подножия холма на траве, о чем-то переговариваются между собой, на свою крепость оглядываются. И князь пристально посмотрел на Белгород: самому бы сходить туда и все выведать, но другое надумал он – пошлет недруга…

У входа в Белый Шатер князь Уржа резко остановился – чуткое ухо привычно уловило отдаленный топот скачущих коней.

– Кто скачет? – спросил он у старшего нукера, который стоял по ту сторону шатра.

Некоторое время было тихо – нукер всматривался во всадников – потом хриплым голосом ответил князю:

– Гонец спешит, князь. Кони, вижу, сбиваются в беге, притомлены дальней дорогой.

Князь Уржа по примятой траве обошел шатер, встал, прикрыл глаза от полуденного яркого солнца: скакали двое. На легком ветру трепетали длинные конские хвосты, привязанные под наконечниками копий.

– Пусть старший из них войдет в шатер! – от нетерпения Уржа напрягся всем телом, по запыленным лицам гонцов пытаясь заранее предугадать, с доброй ли вестью прискакали издалека. Одно понял сразу – не из Саркела гонцы!

Худощавый, обветренный всадник ловко отстегнул пояс с оружием, бережно положил на траву копье и щит и только после этого в сопровождении настороженно следящего за ним телохранителя приблизился к Урже и пал ниц перед ним.

– Выследили, князь.

– Говори! – поторопил Уржа, с трудом сдерживая нетерпение. Позавчера на рассвете дозорные известили кагана, что по Днепру мимо Киева спустилась на больших лодиях сильная дружина урусов. Тимарь повелел узнать – куда идут урусы, что замышляют? Может, надумали вместе с тмутараканцами ударить и разорить каганову столицу?

– Под вечер урусы пришли в город Родню, – прошептал гонец, приученный передавать плохие известия едва ли не в большое волосатое ухо князя Уржи. – Опасались урусы наших доглядчиков, потому и сидели до тьмы в лодиях. Когда стемнело, вошли в город. Сколько – сосчитать не удалось, но не малая дружина, тысяч до пяти.

Уржа молчаливым взмахом руки отпустил гонца, постоял минуту, осмысливая услышанное, поторопился в шатер.

В окружении пятерых самых надежных телохранителей, закусив губы, стоял насупленный Тимарь. За спиной брата, обнажив меч, сверкал черными глазами Араслан – этот готов хоть сейчас кинуться в драку с родственниками Анбала, ему мало заботы, что, по всей видимости, князь урусов Владимир уже подошел с дружиной под Киев или где-то совсем близко. А стало быть, в любой день может ударить по вой ску. До свары ли между собой?

– Всех! Всех надо с корнем выдрать, как занозу из ладони! Останется под кожей колючка – меча в руке не удержать! – такими словами встретил вошедшего Уржу молодой княжич. – Самовольничает Анбал! Перед своими родственниками себя возвеличивает, без дозволения великого кагана на переговорщиков набросился. Не ждать нам добра от родичей Кури!

– Всему свой черед. Когда выдергиваешь большую колючку, из-под кожи идет кровь. Маленькую колючку тело само выжимает прочь, безболезненно. Гонцы прискакали от Родни, брат, – негромко сказал Уржа.

Настороженным взглядом встретил Тимарь слова о гонцах: добрых вестей он не ждал. Чтобы скрыть противную дрожь в пальцах, накрепко сцепил их на груди. Подрос Анбал – и конец его спокойного правления. Теперь каждую минуту жди в спину отравленную стрелу, любой час может вспыхнуть, подобно степному пожару от молнии, княжеский мятеж. И где? Если бы в родном становище, а то на земле урусов. И почему мешкает брат? Можно нанять кого-нибудь и сразить ночью стрелой из приречных зарослей – сказали бы, что урусы подстерегли. А теперь и своего сына беречь надо пуще глаза – родичи Анбала тоже умеют стрелы по ночам пускать!

– Со дня на день подойдет к Кыюву, если не подошла уже, дружина кагана Владимира, – негромко сказал Уржа. Тимарь поджал губы – досиделись под Белым городом! Дождались выкупа!

– Точно ли каган урусов пришел?

– Дружину в Родню выслал, пешую, – сообщил Уржа. Сел на ковер около красной подушки, сцепил длинные жилистые руки на коленях. – Почему каган урусов не послал дружину под Белый город на нас?

– Не вся еще собралась из полуночных земель, – догадался Тимарь. – А эта мала против нашего войска. Со спины зайти хочет, броды перекрыть.

Уржа молчаливым кивком головы согласился с братом – должно быть, так.

– Торки сошлись единым становищем. И тоже под Родней. Они и дадут урусам коней. Их отряды уже перехватывают наши заставы, ловят гонцов и вяжут их.

– С каганом урусов снюхались, безродные шакалы! – Тимарь не выдержал и, размахивая кулаками, заметался по шатру. – Найду я на них силу! С собой звал в поход – не пошли, слабосильными сказались. Придет срок – рабами будут! – и погрозил в сторону далекого Заросья, где кочевали торки.

– Своих бы в узду взять крепче, – охладил Уржа раскричавшегося Тимаря. Подумал с осуждением: «От настоящего кагана должно пахнуть конем, а не розами! Тогда и нукеры трепетать перед повелителем будут. Перед его грозным мечом, а не перед старым… Тарантулом!»

– Нам еще продержаться надо лет пять-шесть, – вслух подумал Уржа. Тимарь понял брата, опустил поднятые в бессильных угрозах кулаки, вспомнил о посланцах.

– Из головы не идут вон слова уруса, старшего среди пришедших посланцев. Чем живут они в своем городе? Почему не дают выкуп?

Уржа пожал плечами – кто поймет этих коварных бородатых людей?

– Надо идти в Белый город, – решил Тимарь. – Там и смотреть их тайну. А потом крепко думать, как уйти из урусской земли, не потеряв чести, а то и голов своих. Кого послать?

Тимарь вполоборота встал к Урже, поймал языком жесткий ус, пожевал его влажными губами. Уржа, не вдаваясь в подробности, сказал:

– Князь Анбал пойдет в крепость урусов. Пусть он все увидит, переговорит с урусским воеводой… с глазу на глаз, придет и расскажет все кагану, правда ли, что урусов земля кормит?

Уржа поднял глаза на Тимаря – брат умолял: спасай кагана, спасай род! Озлится войско на безуспешный поход – обоим не жить, а роду не править союзными князьями!

– А мы войску объявим, что князь врал нам, что его купили за золото.

Тимарь облегченно выдохнул – хитро задумал брат! Не убить Анбала, а казнить за измену! Хлопнул ладонями. Нукер у входа кашлянул – он слушает великого повелителя.

– Пошли Самчугу к посланцам урусов, пусть зовет их к Белому Шатру выслушать волю кагана. И князей вели позвать на совет!

Затопали быстро удаляющиеся шаги – нукер побежал звать к Белому Шатру каганова толмача Самчугу.

* * *

Через некоторое время толмач Самчуга спустился к русичам и сказал, не убирая насмешливой улыбки с худого хитрого лица:

– Великий каган повелел ждать его решения, как поступить с вами, урусы. Он теперь совет держит с братом своим князем Уржой. Когда выйдут оба из Белого Шатра к прочим приглашенным князьям – надо вам подняться к нему, – и, словно приглашая к дальнейшему разговору, лукаво подмигнул Михайло правым глазом.

Михайло понял толмача, привстал с травы, подошел к печене гу и неприметно для охраняющих русичей нукеров вложил в сухую ладонь толмача несколько монет. Самчуга тут же упрятал арабское серебро в карман ношенного не один уже год серого халата, улыбнулся знатному урусу со свежим еще шрамом на лбу, давая снова знать, что готов выслушать его, если тот спросит о чем-то. Михайло спросил:

– Скажи, добрый человек, что за новость принес кагану спешный вестник, только что бывший у Белого Шатра?

Самчуга на всякий случай оглянулся – близко ли стоят кагановы нукеры? – потом, почти шепотом, ответил:

– Сильная дружина вашего князя по реке на лодиях спустилась к городу Родне и вошла в тот город. Туда же и кочевые по реке Роси торки сошлись всей силой. Каган страшится, как бы то войско да не начало нападать на его стан со спины. А еще он страшится, что каган урусов скоро со всей дружиной подступит к вашему городу, тогда быть крепкой сече…

«Вона как! – обрадовался Михайло. – Стало быть, князь Владимир уже принял меры к изгнанию печенегов с земли Русской! Это воеводе Радку будет в радость узнать».

– Скажи мне, не думает ли каган уходить в степи? – И еще несколько монет исчезли в ладони Самчуги.

Самчуга искоса глянул в сторону каганова шатра, ответил:

– О том и спорят теперь князья. Отсылая меня к вам, каган созвал в шатер князей узнать их совет, а поступить, как сам порешит. Мне же известно, что иные князья хотят уйти, другие хотят стоять здесь до конца вашей жизни. Чей верх возьмет? – Самчуга тут же торопливо отошел: к русичам приближались три нукера, делая знаки следовать на зов повелителя степей.

Крики у холма оборвались разом: появился Тимарь и хромоногий старик – князь Уржа, как понял Михайло из рассказа толмача. Когда русичи остановились неподалеку, Самчуга перевел слова кагана:

– Я проверю, правду ли вы говорили здесь. Я пошлю своих мудрых людей в вашу богом проклятую крепость. Их поведет князь Анбал, внук великого Кури! – последнее пояснение Самчуга явно добавил от себя, чтобы урусы знали, кто к ним отправится разгадывать великую тайну Белгорода.

Старик Уржа прохромал по ковру и остановился перед Михайлой в двух шагах.

– Мы пойдем в вашу крепость, – шептал, не вставая с колен, из-за спины Уржи толмач. – И горе будет вам, упрямые урусы, если ноги зря покроются пылью вашего города. Запомни это, знатный урус. И подумай еще раз, зря ли стоит войско великого кагана перед стенами? Не пожалеть бы потом, с жизнью прощаясь.

Черные глаза старика за густой сеткой морщин светились злобой.

Михайло пересилил взгляд старика своим непреклонным взглядом, степенно поклонился кагану и отступил к своим сотоварищам. За спиной тяжело вздохнул сотенный Ярый.

* * *

Постоянное, не осознанное еще до конца беспокойство владело Иоанном Торником все последние дни стояния под Белгородом. После неудачного приступа каган Тимарь редко появлялся среди князей да и Торника больше к себе не приглашал. Если же доводилось встретиться, то смотрел задумчиво, скользя взглядом мимо лица грека, будто напряженно пытался что-то припомнить, давно забытое и теперь такое нужное. Торник понимал, что теряет покровительство Тимаря, а без этого покровительства ему не выбраться из печенежской степи.

Душевное волнение рождало беспокойные сны. Были ночи, когда к нему являлся истерзанный до неузнаваемости брат Харитон, брошенный якобы в темный погреб. То сам себя со стороны видел вздернутым на дыбу, а под босыми ногами полыхала страшными огнями углей жаровня, которую палач поднимает все выше и выше… Иоанн вскакивал среди ночи мокрый от пота, выбегал из шатра и торопился остудить горячие ступни в холодной росе. И дышал глубоко, словно хотел вытравить из груди прогорклый копотный смрад только что привидевшегося подземелья.

И вот сегодня он впервые, вновь проснувшись с головной болью, с горечью подумал, что зря дал согласие Харитону навести печенегов на Русь, зря нарушил повеление всесильного императора, погубил младшего василика Парфена…

– Брат Харитон, да жив ли ты в этот час? И что ждет меня, когда сойду я на берег милой отчизны? Почет ли? А может, скользкая намыленная петля? Или страшная темница-яма с голодными хищниками?

Нежданная, странная отправка князя Анбала окончательно расстроила Иоанна Торника. Та легкость, с какой Уржа расправлялся с сильными противниками Тимаря, заставила его призадуматься о собственной судьбе, и не на далекой родине, а здесь, среди чужих людей. Что замыслил он, того и достиг – печенеги вновь принудили князя Владимира заняться бережением своих городов. Но не достиг задуманного печенежский каган! Что получили от этого набега печенежские князья? Крохи, собранные по окрестным селениям, откуда разбежались русские ратаи. Но в землянках ли ратаев собирать золото и драгоценные паволоки? Золото и дорогие камни есть у торговых мужей в Белгороде и в Киеве, да не войти туда никак!

Приход белгородских посланцев поначалу вселил в Торника угасшую было надежду на счастливый исход собственной судьбы. Если пришли к кагану, значит, будут мира просить, дадут выкуп – откроют русичи ворота крепости, и поимеют печенеги немалый прибыток.

Издалека, не решаясь вмешиваться, смотрел Иоанн на русичей, гордо стоящих перед Тимарем. С каждой минутой со мнение все больше и больше вкрадывалось в его сердце: так ли просят о сохранении жизни, отдавая имущество?

Когда Анбал с иными отъехал к Белгороду, а русские посланцы отошли от каганова шатра к подножью холма, Иоанн не выдержал, решился сам о всем проведать, оставил свой шатер. Алфен с прочими посольскими стражниками отлеживались под возами, беспрестанно пили прохладный кумыс и азартно, до ругани и крика с зуботычинами, играли в кости. Наказав Алфену смотреть за возами, Торник через пожухлое поле направился к Белому Шатру. Шел и сам еще не знал, расспрашивать ли будет Тимаря или совет какой дать решится. Но какой?

Прежде чем нукеры позволили войти к кагану, Иоанн вдоволь насмотрелся на высокие стены Белгорода, на закрывшиеся за Анбалом ворота крепости, словно от этого пристального взгляда ворота могут распахнуться и взору предстанут события, которые теперь начались, в городе, а он о них ничего не знал.

Тимарь выпроводил из шатра брадобрея и толмача Самчугу, молча кивнул греку в ответ на его пышное приветствие и пожелание долгого счастливого царствования.

– Я слушаю тебя, мой многоопытный советник, – проговорил Тимарь, а в его словах слышалась горькая ирония, будто каган выпил перекисшее на жаре вино. И глаза Тимаря не приветливы, как то раньше бывало, а прикрыты толстыми веками, словно печенег прячет под ними злые огоньки.

– Страшусь я, о великий каган, не сотворили бы русичи князю какой беды, – издалека начал речь Торник.

Тимарь тут же прервал его:

– О том тебе какая печаль? Или породниться с Анбалом хочешь?

Торник растерялся от такого неласкового выкрика, не нашелся что ответить, спросил только:

– Что русичи замышляют? Зачем пришли сами и позвали князя в свой город?

Тимарь улыбнулся, глянул на Торника, как на несмышленого дитя, языком втянул правый ус в рот, но тут же вытолкнул. С издевкой произнес:

– Говорят, будто новый бог сделал так, что земля их кормит. Ты бывал прежде в их городе?

– Нет, – поспешил соврать Иоанн, не зная, о чем может последовать очередной вопрос.

– А может земля кормить людей десять лет?

Иоанн мучительно ломал голову: «Что имели в виду хитрые русичи, сказав такое печенегам?»

– Вижу – сомневаешься, мой многоопытный советник, – недобро, с полуугрозой в голосе произнес Тимарь. – И мы с братом сомневались, слушая бородатых урусов. Потому и пошел Анбал посмотреть на такое чудо вашего небесного бога. Надо было бы и тебя послать с ним.

Тимарь резко поднялся с бархатной подушки, мягкой ладонью огладил только что выбритое лицо, словно проверяя, старался ли Самчуга своей бритвой?

Торник торопливо привстал на колени, не смея распрямить ноги, чтобы не возвыситься над каганом.

– Иди к урусам, узнай, что замыслили лесные медведи. И что ждет посланцев в крепости. Если не вернется Анбал, то я с них шкуры поснимаю живьем!

Каган стиснул пальцы в кулаки, резко отвернулся от Торника, обдав его запахами благовоний от дорогого парчового халата.

Иоанн Торник тут же поспешил покинуть шатер – чего доброго, еще и нукеров крикнет вытолкать взашей! Постоял у входа, чтобы опомниться от неласковой встречи с каганом.

«Будто презренного холопа выгнал, – с горечью подумал Иоанн, и от обиды закипала злость в душе гордого грека.– Много позволяет себе грязный печенег! Забыл, верно, что я посол императора», – но при воспоминании о божественном василевсе сырым холодом потянуло вдруг от чужой земли, неласковой и враждебной.

Торопливо скинул с плеч дорожный халат, бросил его под ноги, помял. Когда надел, то стал похож на конюха, а не на важного василика великой державы. Снял с пальцев перстни с фальшивыми камнями, притрусил руки теплой пылью из-под чужих ног и таким явился перед русскими посланцами. Русичи сидели под деревом в ожидании своей участи, сидели спокойно, без волнения и страха поглядывали на печенежское войско, на суровых стражников вокруг них, которые шагах в двадцати маялись под солнцем, опираясь на черные хвостатые копья.

– От кагана я к ним, – чуть слышно проговорил Торник ближнему нукеру. Удивление на лице печенега тут же сменилось унылым равнодушием.

Русичи встрепенулись, когда за их спинами раздалось приветливое пожелание:

– Да поможет вам великий бог в отважном промысле ради спасения города своего, смелые василики.

– И тебе бог в помощь, добрый человек, – откликнулся русич в голубом корзне, а старый дружинник с длинным, каким-то ежиным носом и со шрамом под левым глазом скорб но улыбнулся и глухо сказал:

– И тебя не минула лихая беда, греческий посланник. Не дошел до своего Корсуня. Упреждал ведь тебя Славич, чтоб остерегался ты степняков в долгом пути. Надо было Днепром плыть.

– Все под богом ходим. То в его власти – освободить меня и вас, – смиренно отозвался Торник. – Подстерегли посольский караван печенеги, побрали возы с мехами, слуг повязали в полон. Только одного и отпустили за море с письмом к брату: требуют выкуп немалый, не верят, что послан я на Русь как василик императора, – врал Торник, видя, что его слова вызывают сочувственную печаль в глазах доверчивых посланцев Белгорода.

– Прискорбно все это, – отозвался русич в голубом корзне. Загорелое лицо его было Торнику незнакомо, а старый дружинник, выходит, из той заставы, что провожала его за кон земли Русской. – Положись на силу своего разума и уходи от печенегов, пока они по Руси бродят, а не у себя в степи. Там не уйдешь от них.

– Они и здесь стерегут меня крепко. На золото теперь у меня вся надежда. Только оно может сохранить жизнь, – продолжал сетовать Торник и, будто сокрушаясь, развел руками в стороны. – До слез жаль мне храбрых белгородцев. Вас отсюда в полон могут увести, тем жизни сохраните. А тех, кто затворился в городе, что спасет? Ведь их ждет лютая смерть. Разве не так?

Сказал и спохватился: поспешность и легкость, с которой он проговорил страшный по своей сути вопрос: «Разве не так?» – могли насторожить русичей. Но они если и уловили неискренность в его словах, виду, однако, не подали ни взглядом, ни жестом. И никто из них не сделал попытки успокоить его, утешить, чем же именно будут питаться жители Белгорода десять лет, о которых они известили печенегов.

– Сам же сказал, что все мы под богом пребываем, – с легкой усмешкой отозвался пожилой дружинник, тут же повел светлыми глазами в сторону Белого Шатра. – Нет ли какой усобицы среди степняков? И почему послали юного князя? Не прослышал ли об этом, бродя среди ворогов беспрепятственно? Знать бы, какие вести привез гонец?

При слове «беспрепятственно» бородатый русич в голубом корзне чуть заметно улыбнулся в усы, с любопытством поднял глаза на Торника, будто спросил: «Что скажешь на это, грек?»

Если бы Торник знал, о чем успел шепнуть русичу толмач Самчуга за несколько серебряных монет!

– Гонец прискакал из Саркела, от жен кагана. И усобиц давно нет между князьями и великим каганом, – врал Иоанн, лишь бы напугать упрямых русичей. – Правда, прознал я об одном случае, когда сотник обесчестил дочь одного князя и сам за это лишился головы…

– Что же, случается такое и у нас на Руси, – отозвался старый дружинник с ежиным носом, добавил: – Стражники беспокоятся, добрый василик. Не велено к нам никого пускать для разговора. Как бы худа тебе не сделали, если каган прознает.

Нукеры стояли, как замершие истуканы. Торник понял, что он для русичей стал неинтересен. И ему тут больше делать нечего, не доверились они ему. Что скажет он теперь кагану? Опять неудача!

Вновь и вновь озирался Торник на закрытые ворота крепости – не идет ли назад князь Анбал?

Тимарь, кривя толстые губы, выслушал слова Торника о беседе с посланцами, с напускной лаской утешил его:

– Иди, мой добрый гость, к своим людям и не страшись ничего. Наши дела вас не коснутся. Чтобы другие князья случайно не обидели, велю нынче же крепкую стражу у возов поставить.

Торник молча сглотнул еще одну обиду, но изобразил на лице вымученную улыбку и, кланяясь, покинул ненавистный Белый Шатер.

С такой же ненавистью оглядывался, направляясь к своим возам, Иоанн Торник и на упорный Белгород с его нераскрытой тайной.

«Сидеть бы мне теперь вместе с Парфеном Стрифной в Киеве, за высокими стенами да под защитой дружины княжеской, ждать светлого часа послужить божественному василевсу… Эх, брат Харитон, что надумал ты!»

Печенежские посланцы с князем Анбалом все не возвращались.

* * *

Черниговского торгового мужа Глеба первым заметил Вершко – тот спешным шагом шел от зарослей Ирпень-реки, а пообок с ним два верховых печенега. Шел в добротном корзне алого цвета, в куньей шапке, под распахнутым корзном на дорогом поясе покачивался меч в черных ножнах.

– Смотрите, други, еще один посланец к печенежскому кагану, – прошептал изумленно Вершко и тронул Михайлу за плечо. – Должно, воевода послал к нам нечто важное сказать…

До черниговца было уже полсотни шагов, он видел посланцев, но шел мимо, не делая попытки свернуть в их сторону. Михайло вскочил с примятой травы.

– Зачем он здесь?

– При оружии и не бьется с находниками! – подал голос Ярый и тоже встал на ноги. – Не похоже, что к нам послан…

И тут Михайло вспомнил недавнее вече, крики черниговского мужа открыть ворота перед печенегами, за пожитки спасти свою жизнь.

– Неужто измену затеял черниговец? Неужто хитростью из крепости ушел, теперь спешит тайну нашего города ворогам выдать?

– Изловить надо! – Згар сделал попытку кинуться наперехват черниговцу, с ним же и остальные пять дружинников, но Михайло остановил их.

– Того делать нельзя, Згар. Печенеги догадаются, что пришел черниговец с важной вестью, не дадут подступить к Глебу. – Михайло повернулся к Ярому – сотенный нервно теребил руками пояс, но ни меча при нем, ни тугого лука нет сразить продавшего своих единоверцев.

– Стойте здесь, как и подобает стоять посланцам, будто вам до черниговца нет никакого дела. Он – мой кровник!

Михайло перекрестился и решительно направился к Глебу.

Глеб чуть замедлил шаг, на продолговатом загорелом лице только на миг легла печать озабоченности, которая тут же сменилась вызывающей дерзостью – что же предпримет доверенный воеводы Радка? Не на вече они теперь, а в поле. Да и без меча идет к нему кузнец! Сопровождавшие его печенеги остановились, не осмеливаясь копьем в спину подтолкнуть, чтобы шел далее: видели, не простой урус вышел из города и торопится к кагану.

– Зачем ты здесь, черниговский гость? И что задумал, оставя город и направляясь к Тимарю? – Михайло заступил дорогу, встал крепко, не обойти, силу не применив.

Глеб вызывающе усмехнулся, помедлил, раздумывая, говорить ли с кузнецом, но не совладел с нервами и вспылил:

– Не твое дело мои поступки судить, простолюдин! Иду к кагану выкупить свободный путь до своего Чернигова. До вашего города мне дела боле нет!

– Отсчитай нужное число гривен, и я сам войду в шатер кагана с твоей просьбой. Воевода Радко только мне дал слово говорить с печенежским князем.

– Как задумал – так и сотворю! – выкрикнул черниговец, уперев руки в пояс. – Сойди прочь с дороги, или я вспо мню твой вызов на судное поле! Смерть себе ищешь раньше срока!

– Русь вознамерился предать? Мнишь, взяв Киев, печенеги до Чернигова не дойдут? И не гривнами намерен, вижу я, откупить себе волю, а тайну Белгорода выдать находникам…

Глеб ступил навстречу, угрожающе крикнул, прервав Михайлу:

– Поди прочь с дороги, не то порешу!

Михайло не отступил, начал развязывать пояс поверх корзна.

– До кагана тебе надо еще дойти! Биться будем на кулаках до смерти! – Михайло сердито глянул на остановившегося в недолгом раздумий черниговца, скинул голубое корзно. Глеб снял кунью шапку, свернул и положил на траву корзно, отстегнул пояс. Делал все это медленно, словно все еще надеялся, что кузнец Михайло устрашится судного поля и уйдет прочь с дороги: голыми ли руками сдержать сильного мужа, на поясе которого висит острый меч? Усмехнулся зловеще, наблюдая, как Михайло проворно закатывает рукава длинного платна.

– Готов ли? – спросил Михайло, становясь боком к супротивнику.

– Ну так смерть тебе, простолюдин! – с презрением выдохнул черниговец, выхватил меч из широких ножен и ступил на шаг вперед.

Михайло с пустыми руками оказался против меча. Услышал, как за спиной выкрикнул что-то угрожающе Згар, возмущенно зароптали дружинники, но Ярый тут же их начал успокаивать властным голосом.

– Вот ты каков, гость черниговский! Вместо судного поля умыслил подлое убийство! Так не ходить тебе боле по Русской земле!

– На помосте ты и без меча куда как смел был! – издевался Глеб, надвигаясь на Михайлу, который все так же стоял недвижно, загораживая дорогу к Белому Шатру.

«Порешит насмерть и не моргнет подлыми глазами», – подумал Михайло в растерянности, не зная, что же теперь предпринять ему. Сделал последнюю попытку образумить черниговского гостя:

– Коль осталась в тебе хоть малая доля совести, садись среди нас! Вместе в Белгород возвратимся, и никто тебя бранным словом не упрекнет. Одумайся, Глеб, ведь не варяжич ты и не булгарин с далекого Итиля![65] Одной земли мы дети!

– Смерть тебе! – выкрикнул черниговец на слова Михайлы и резко взмахнул мечом. Михайло отпрянул в сторону, успел скрутить корзно в тугой узел и свернуть его вдвое – отбить меч предателя было нечем. Он мог положиться только на силу ног и ловкость тела. Надо выбрать короткий миг, когда меч черниговца после взмаха окажется у ног, чтобы тут же сойтись грудь в грудь и задушить ворога руками, как душат змею, перехватив ее за головой.

Единоборцы, словно два настороженных барса, ходили по траве кругом, и Михайло видел за спиной черниговца то посланцев с Ярым впереди – стоят, закаменев от напряжения, – то нукеров кагана и Белый Шатер на холме, то далекий Белгород с крепкими воротами, за которыми скрылись посланцы кагана. А теперь вот за спиной черниговца видны вновь густые и разноцветные уже заросли по берегу Ирпень-реки: крикливая сорока металась с ветки на ветку низкорослого карагача…

Нукеры кагана – нежданный поединок урусов был им в забаву – криками подбадривали единоборцев. Впереди рослых печенегов толмач Самчуга с удивлением взирает на знакомого ему важного русича, нежадного на арабское серебро. Михайло, заглушая крики черниговца – не проболтал бы чего о Белгороде! – кричал:

– Смерть тебе, кровник! Смерть на этом судном поле!

Несколько раз он скрученным корзном удачно отбивал меч черниговца в сторону, но все же тот сумел достать левое плечо: сквозь разрезанное платно потекла кровь. Михайло понял, что безоружным долго не устоять. Ему ведь надо не себя спасти, а, напротив, врага удержать! Но чем? Как?

«Самая малая оплошность и…» – Михайло подобрался, напружинил сильные ноги. «Свалит меня ворог, кто тогда остановит Глеба? Кинется Згар безоружный и сам ляжет… Либо печенеги вмешаются, погибнут посланцы, все помыслы воеводы Радка порушат, и крепости не стоять долго!» И вновь отпрянул на шаг – меч со свистом сверкнул на вершок от лица перед самыми глазами. «Бог неба, не выдай ворогу на погибель», – прошептал про себя Михайло.

Острая боль обожгла взмокшую от напряжения грудь – меч взрезал платно, кровь смешалась с соленым потом… Михайло прикрыл пораненное мокрое место левой ладонью – благо, рана неглубокая, устоял на ногах.

– Подлый душегуб! Преступник древнего закона! Да расступится под тобой земля! – выкрикнул Михайло, чувствуя, как липкий туман усталости – не физической, но душевной – начал обволакивать голову, застилая глаза легким и невесомым пологом.

И вдруг за спиной гортанный выкрик:

– Возьми, урус!

Глухой удар у правой ноги, и Михайло едва не споткнулся о длинное печенежское копье, которое вонзилось в землю рядом с ним.

– Самчуга! – выкрикнул благодарный Михайло. – Да спасут тебя боги земли и неба!

Он выдернул из чернозема плоский и широкий наконечник, сжал пальцами теплое толстое древко копья с отвисшим вниз пучком темных конских волос.

Черниговец застыл на широко расставленных ногах. Глаза забегали с широкого наконечника копья на лицо Михайлы, словно отыскивая в напряженных его чертах след жалости к нему, Глебу. Недолгая растерянность сменилась испугом – мечом копья не пересилить, тем более у такого опытного ратника, каким был кузнец Михайло.

– Вот теперь и будет решать нашу судьбу судное поле, – выдохнул Михайло с видимым облегчением. – Одумался, изверг?

– Нет! – от ярости черниговец уже не владел собой. – Нет! Все едино, всех вас ждет смерть от неминуемого…

Это были последние слова человека, надумавшего изменой добыть милость у находников, – Михайло не дал ему времени докончить.

Кузнец, забывшись, утер пот со лба левой рукой, которой перед этим прикрывал рану на груди, – лицо испачкалось собственной кровью, пришлось подолом платна вновь утираться. Когда поднял глаза, увидел кагана. Потревоженный криками, он вышел из Белого Шатра. Рослый нукер, размахивая в опущенной руке копьем, бежал узнать для повелителя степей причину шума и кто лежит поверженным на земле.

Михайло, не глядя в искаженное смертью лицо черниговца, выдернул из сильных, стиснутых пальцев меч, подобрал алое корзно, кунью шапку, пояс с ножнами. С пояса Глеба снял тяжелую объемистую кису с золотом и серебром, подошел к Самчуге, рядом с которым остановился и посланный каганом нукер.

– Убит мой кровник, черниговец Глеб, – пояснил Михайло: знал, что его слова непременно дойдут до Тимаря. – Много раз люди моего и его родов сходились на судное поле решать спор единоборством. Но у этого человека сердце не барса, а змеи. Он выследил меня, безоружного посланца, и пришел убить. Спаси бог тебя, добрый печенег, и прими в награду пожитки врага моего – таков старый обычай: пожитки убитого достаются победителю. Без твоей помощи через коварство черниговца лежал бы на земле я. – Михайло протянул Самчуге шелковое корзно, кунью шапку, пояс с мечом.

– Золото передай твоему повелителю! Проси от меня принять этот дар за то, что дал свершиться русскому обычаю и не помешал нам довести единоборство.

Самчуга, не скрывая радости, принял от важного уруса такое щедрое подношение и поспешил на холм. Упал перед каганом ниц и что-то долго говорил, указывая рукой себе за спину. Михайло терпеливо стоял над поверженным предателем, выказывая тем самым кагану, что ждет его воли отойти к своим посланцам. Саднили побитые места на груди и плече, вновь к ногам подступила неприятная слабость, тяже стью и туманом заволакивало голову – хотелось скорее присесть на прохладную траву, унять кровь и лежать недвижно, сил набираясь.

Самчуга оставил кису черниговца у ног кагана и бегом спу стился с холма. Заговорил торопливо, не опасаясь, что кто-то из нукеров поймет их разговор:

– Великий каган дозволил мне снять с твоего врага прочие пожитки и похоронить его. Он сказал: «Пусть урусы перебьют друг друга, наши стрелы целее будут! Нет многотысячного полона – и один купец не полон!»

Михайло еще раз поклонился толмачу Самчуге за выручку.

– Копье это возьму себе на добрую память. Когда будет мир между нашими городами, Самчуга, с великой радостью приму тебя в своем доме, – и пошел неспешно к посланцам. Ярый не выдержал, ступил ему навстречу.

Зажимая ладонью раненое плечо, Михайло посмотрел на Белгород – ворота по-прежнему закрыты. Что делалось в родном городе в этот час, он не знал, и тревога, будто холодным льдом, наполнила его душу.

Хитрость старейшины Воика

Разве диво это, братья, старому помолодети?

Когда сокол в линьке бывает, высоко птиц побивает, не даст гнезда своего в обиду.

Слово о полку Игореве

Вольга проснулся от чьего-то прикосновения, а ему казалось, что он вовсе и не засыпал, что все так же слышал негромкий шепот старейшины Воика. Он открыл глаза и увидел над собой лицо матери Висты с заплаканными глазами.

– Что случилось, мати? – Вольга будто и не спал, взметнулся с ложа. – Отчего лицо твое серо так? С Янком плохо? – Вольга тут же оказался у лавки, на которой лежал Янко, но старший брат растревожил еще больше. Не поднимая головы от ложа, он сказал тихо:

– Отец Михайло ушел к печенегам старшим среди посланцев.

Там, в непролазных дебрях Перунова оврага перед ликом страшного истукана, Вольга испугался не так, как теперь, в собственной избе! Какое-то время он молча, раскрыв рот, смотрел в глаза Янку, потом пересилил оцепенение и резко поднялся с колен.

– Мати-и-и! – простонал он и обернулся к ней. – Почему не разбудила меня проводить? – и выскочил в раскрытую дверь. По привычке глянул за угол – не сидит ли там старейшина Воик у стены, греясь на солнце? Но его там не было. Вольга упал на колени перед телегой – ноговицы тут же промокли от росы – и потянул Василька за босые ступни.

– Ох, спать мы горазды! Вставай. Наши посланцы у печенежского кагана!

Василько проснулся сразу же, едва услышал про печенегов. Следом за ним показался чернявый Милята, осмотрелся, но матери Павлины во дворе тоже не было. Сестры на телеге притихли, слушали разговор ребят.

Только из калитки вышли, а навстречу спешит Боян – худощавое лицо после смерти его отца бондаря Сайги и вовсе стало узким и зелено-белым, только русые волосы все так же кудрявились.

– Что вы тут мешкаете? – торопил Боян. – Ваш отец Антип и старейшина Воик у ворот, а посланцы уже стоят перед шатром кагана!

Вольга с удивлением посмотрел на расчищенный против их подворья пустырь. Вчера еще здесь были груды белесой глины, мусора, пепла от очагов, а теперь вокруг чисто. Посредине стоял невысокий сруб из старых посеревших бревен, а над срубом колодезный журавель поднял высокую шею. От края шеи вниз свисала тонкая жердь. У сруба стояли молча четыре дружинника с копьями.

«Проспал-таки, – укорил себя Вольга. – Проспал, пока в ночь старейшина прятал в колодцы свою тайну!»

– Спешим к воротам! – повернулся он к товарищам. Пыльной улицей они побежали к торгу, мимо пустых дворов, мимо пустых телег у плетней и придорожных канав с зарослями полыни и лебеды – отросла трава, как не стало в крепости коней. Осторожно – не заругал бы воевода Радко – Вольга с товарищами протиснулись к воротам и устроились кто где мог. Вольга взобрался на откос вала и через головы дружинников увидел в раскрытые ворота излучину реки за крутым уклоном и дальше, за ничейной поймой, – серое печенежское войско. Над войском, словно речной туман над камышом, клубилась легкая пыль. «Должно, кони землю рыхлят копытами», – подумал Вольга. Вдруг над головой раздался крик дозорного из рубленой башни:

– Иду-у-т! – а потом чуть тише: – Печенежские посланцы идут!

Дружинники у выхода из крепости заволновались, особенно те, кто стоял дальше от ворот. Им тоже хотелось получше разглядеть едущих через пойму, по дороге на кручу, печенегов.

– Спокойно, други, – проговорил воевода Радко, оглаживая бороду и приосаниваясь. – Если каган послал своих людей, половину дела мы уже сделали.

Вольга, упираясь пятками в неровности, чтобы не съехать с вала, вжался спиной в крутой откос. В спину что-то больно давило: или сухой ком земли, или старое корневище, но до того ли было? Он неотрывно смотрел, как печенеги проехали через пойму, как стали пропадать, скрываясь под кручей: сначала ноги коней, потом конские животы и колени всадников, потом конские головы, а туловища людей едва заметно качались над срезом земли. Потом словно неведомая сила, чуть-чуть раскачивая с бока на бок, стала вдавливать эти обрубки печенегов в твердую землю. Вот уже над травой видны лишь несуразно длинные головы в высоких меховых шапках, но скоро и они пропали, а над урезом кручи лишь копья раскачивались. Где-то далеко, возле торга, вскрикнуло грудное дитя, а из-за крутого спуска к реке доносился слабый стук копыт вражеских коней.

Но вот печенеги появились снова. Молча въехали в крепость – дружинники тут же закрыли за ними ворота, – сошли с коней. Двое приняли на руки богато одетого князя, сняли с седла. Выпячивая молодецкую грудь, князь шагнул навстречу воеводе, резко спросил на своем языке:

– Зачем позвал нас в Белый город и что показать хочешь, воевода урусов? Может, дань приготовил кагану?

Печенежский князь говорил, а сам зорко осматривал крепость – крепки ли дружинники, много ли их, есть ли запас бревен и каменьев на помосте для метания, готов ли Белгород и дальше держать осаду? Взгляд его задержался на подворье князя Владимира, где в раскрытые ворота видны были дружинники, пришедшие после стояния на стене. Одни сидели за длинным столом и принимали пищу, другие стояли пообок, о чем-то переговаривались, и смех доносился оттуда.

Воевода Радко, будто и не слышал вопроса о дани, сказал учтиво, но и с достоинством:

– Зима уже близка, знатный князь печенегов. А зима и вам и нам будет в тягость, если к ней не приготовиться.

– Великий каган зиму встретит в Кыюве, но прежде дань возьмет с вашего города, – гнул свое молодой князь Анбал.

– Но Русь не данник у печенежского кагана, говорили ведь уже вам о том! И Белгород не откроет вам своих ворот.

– На меч возьмем! – выкрикнул князь и руку на оружие положил, будто теперь же вознамерился привести угрозу в исполнение. Но воевода Радко улыбнулся в ответ, напомнил о первом приступе:

– Пробовали ведь, князь. Или вновь есть желание гореть в смоле?

– Голодом изморим! – снова стал грозить князь, в досаде покусывая яркие губы: ему ли, князю Анбалу, препираться с этими упрямыми урусами? Мечам бы свистеть здесь по пыльным улицам… Но как ворваться через эти ворота?

– Сказали же вам наши посланцы – голод нам не страшен: земля нас кормит, из земли мы черпаем свою силу и корм. Из колодцев дивных. И избыва силе нашей не будет, хоть стойте под Белгородом десять лет!

Молодой князь надменно улыбнулся, дернул длинными усами. Злобным огнем засветились узкие черные глаза.

– Покажите тогда ваши колодцы. Видеть хочу, чем питают они вас. В колодцах этих та же вода, что и по всей земле!

Воевода ответил не спеша, будто в раздумии: а показывать ли ворогу волшебные колодцы?

– Не говори так, князь, сути не ведая. Бог неба принял нас под свою суровую руку и даровал нам эти колодцы, чтобы наша крепость стала щитом для всей Руси. Идемте! Решился я показать вам диво. Да ведает степь о силе нашего бога и земли нашей!

Вольга спрыгнул с откоса на дорогу. Следом за ним, морщась от боли, съехал на спине Боян. Побежали, обгоняя строй дружинников. А вот и старейшина Воик с ратаем Антипом. Вольга хотел упрекнуть деда: зачем сам ушел, а его не взял с собой проводить отца Михайлу за ворота? Но старейшина упредил его, обрадовался, увидев, и тут же перенес руку с плеча Антипа на плечо Вольги.

– А ты, Антип, иди за посадником да воеводой. Мы теперь с Вольгой неспешно пойдем следом за вами.

Вольга с досады чуть не застонал. «Куда теперь успеешь? Все интересное и важное пройдет, пока мы до торга посохом достучим!»

Но старейшина, видя его нетерпение, и сам не мешкал.

– Ты не рвись, Вольга, а посмотри направо, – сказал он. – Печенежский князь все глазами по сторонам зыркает! А без него да без воеводы ничего не будет делаться, – сказал старейшина и чувствительно налег на плечо Вольги.

Когда печенеги перешли торг и приблизились к восточной стене, увидели дружинников у колодца. Молодой князь на какой-то миг задержал свой шаг, словно раздумывая, не повернуть ли назад. Воевода Радко заметил нерешительность посланца и сказал:

– Не страшись, достойный князь, это и есть один из наших дивных колодцев с земной пищей. Пропустите нас, люди, – обратился он к сгрудившимся вокруг белгородцам. Дружинники копьями отгородили проход печенежскому князю и его стражникам.

Князь недовольно передернул сильными плечами и подступил ближе к срубу – нукеры плотно встали за его спиной. Возле колодца распоряжался посадник Самсон, важный и с чуть потным лицом. Рядом же была и посадница Марфа – телом полная, под стать самому посаднику. Она разводила огонь в пяти шагах от сруба, неподалеку от изгороди бондаря Сайги, погибшего-таки, не выправившись после раны.

Посадник Самсон медленно и осторожно прикрепил бадью к длинному шесту и, перебирая по нему руками, начал опускать его в колодец.

Старейшину Воика белгородцы пропустили вперед, и он встал рядом с воеводой Радком, не выпуская плеча Вольги. Вольга радовался, что теперь все увидит. «Ох, какое лицо суровое у печенега! – ужаснулся он. – А глаза какие злые, – продолжал разглядывать князя Вольга. – Не смотрит ими печенежина, а кусает…»

Из-под земли раздался далекий плеск. Вольга перевел взгляд на посадника Самсона, приподнялся на цыпочки, как будто это поможет ему раньше других заглянуть в колодец и узнать: что же там?

Посадник Самсон медленно и осторожно начал поднимать бадью из колодца. Вокруг уже дым шел от костра, теплый и горьковатый. Марфа повесила над огнем кованный из меди, закопченный снизу горшок, широкий, с высокой ручкой. Посадник ловко снял с шеста чем-то наполненную бадью и понес к уготовленному походному очагу. Молодой князь встал рядом и с интересом смотрел, как лилась из бадьи в горшок мучная болтушка. Нукеры за спиной князя тихо и недоверчиво перешептывались, толкая друг друга локтями и щитами.

– Подайте чаши! – раздался ровный голос Марфы.

Дружинники передали ей деревянные чаши с высокими краями. Марфа большой ложкой черпала из горшка кисель, наливала в чаши и передавала воеводе.

«Хлебнуть бы теперь, – подумал голодный Вольга. – Хоть бы один большой глоток киселя!» Он даже телом подался вперед, но старейшина слегка надавил на плечо сухопалой рукой – дескать, не мешай!

Воевода Радко подошел к печенежскому князю, но князь не принял чаши, пальцем указал на кисель и что-то негромко произнес по-своему, обращаясь к толмачу Ежку.

– Просит испить из чаши, боится, не отравлено ли, – проговорил мрачный Ежко. Воевода оправил усы, улыбнулся.

– Добрó же, – сказал он и поднес чашу к губам. Пил, обжигаясь. Вольга, глядя на воеводу, на чашу в его сильных руках, облизывал истрескавшиеся до крови губы, будто и ему кисель жег рот. Потом Марфа в ту же чашу налила кисель и князю. Он осторожно – не обжечься бы! – поднес чашу к черным усам и отхлебнул, потом еще раз…

– Угостите и воев печенежских, – сказал воевода Радко.

Печенежские нукеры пили русский кисель охотно, а один, совсем еще молодой – у него было надорвано стрелой правое ухо, – даже языком прицокнул в знак одобрения и протянул миску к Марфе, а сам пальцем внутрь указал: налейте, дескать, еще. Но князь Анбал так зло глянул в его сторону, что миска выскользнула из рук, стукнулась о землю, охнула и покатилась, обрастая пылью, к ногам Марфы.

– Прошу печенежского князя к другому колодцу, – позвал воевода Радко. Печенег безмолвно последовал за ним, волоча по пыли длинный меч в черных ножнах. Теперь остановились на пустыре против двора кузнеца Михайлы. Вольга снова протиснулся вместе со старейшиной Воиком в первый ряд белгородцев, а протиснувшись, стал смотреть на князя. Теперь печенег сам прикрепил деревянную бадью и опустил шест колодезного журавля вниз. Опять что-то плеснулось глубоко под землей, и Вольга чуть слышно спросил старейшину:

– Дедко, а здесь что?

Старейшина сердито сдавил пальцами его плечо, промолчал.

«Неужто снова мучная болтушка? – спросил сам себя Вольга и тут же усомнился: – Тогда почему посадник Самсон костер не велит разжечь рядом? Так что же?».

Над краем сруба показалась мокрая бадья. Князь, перегнувшись, долго смотрел во тьму земли, будто приметил что-то. Вольга так близко стоял к колодцу, что уловил запах душистого свежего меда и увидел, как напряглась синяя вена на шее печенежского князя, который склонился над срубом из тол стых бревен. Печенег распрямил наконец-то спину и повелительно указал на бадью – дескать, наливайте, отведаем.

Первую чашу снова принял воевода Радко. Сладко выпил воевода, рукой бережно вытер густые усы и вернул чашу Марфе. Выпил и печенежский князь, а потом снова молча смотрел на край сруба и длиннопалой рукой теребил кожаный ремень, на котором висел меч в кривых ножнах.

Неожиданно князь резко обернулся, будто услышал за спиной чьи-то опасно крадущиеся шаги. Цепкими глазами еще раз осмотрел воеводу в новых доспехах, посадника с дородным чревом, столпившихся чуть поодаль дружинников и степенных белгородских мужей (пришлых ратаев воевода к колодцам не допустил). Взгляд печенега недвижно замер на старейшине Воике, словно князь догадался, чья голова подсказала обреченным русичам выкопать эти колодцы и призвать степных находников.

Вольга едва не покривил рот, так больно сдавил ему плечо старейшина своими жесткими пальцами.

Князь поставил мокрую чашу на край сруба, с запозданием вытер отвислые усы тыльной стороной ладони. Недоверчивая усмешка вдруг покривила поджатые губы. Князь заговорил, а Ежко торопливо пересказывал его речь воеводе Радку:

– Толстых щек не наешь с такой пищи, конникам мясо нужно… – после этих слов печенег согнал с лица улыбку, оглянулся на свою стражу и теперь заговорил для своих нукеров: – Но на стенах урусы стоять могут еще долго. Велик их новый бог неба, если наградил город этот таким чудом. Возвратимся и расскажем об увиденном всему войску. Так скажем: кому по силам меряться с богами? Потому и нет нам здесь удачи. – И снова повернулся к воеводе и посаднику: – Налейте нам в сосуды того и другого. Пусть и остальные князья отведают. На слово ведь в таком деле мало веры.

Когда остановились у вновь открытых ворот, воевода Радко, придержав повод печенежского коня, сказал князю:

– Не гневись, достойный князь, но те посланцы, что у шатра сидят, нам очень дороги. Сделаем по чести – пошли одного своего нукера передать кагану, чтобы отпустил людей с миром. На середине поля и сойдемся, а потом каждый пойдет в свою сторону. Если у кагана доброе желание уйти с миром, пусть сделает так, как мы просим.

Только на миг приподнял князь веки и тут же снова опустил их, скрыв злой взгляд, но сказал тихо, сквозь стиснутые зубы:

– Пусть будет так.

Видел Вольга, как словно с кручи упал в Ирпень-реку и там пропал на время всадник, только легкая пыль повисла над срезом земли, а потом печенег показался уже на ничейном поле и погнал коня к высокому шатру кагана. Возле холма он соскочил на землю, взбежал наверх и упал на колени перед Тимарем, а руки зачем-то вскинул над головой к жаркому все еще, пополуденному небу.

Через некоторое время русских посланцев подвели к шатру, они постояли там недолго и неторопливо пошли прочь с холма в сторону Белгорода. За ними в десяти шагах шли до полусотни печенежских нукеров встречать своих посланцев.

– Теперь и мы пеши двинемся, – сказал воевода Радко. Едва печенеги и русские пропали под кручей, как войско кагана расступилось и русские посланцы выступили из него, будто из темного леса. Мелькнуло голубого шелка корзно кузнеца Михайлы.

Вольга даже руку поднес к груди, еще не веря до конца такому счастью – отец Михайло живой возвращается из печенежского стана! Не сдержался и громко закричал:

– Дедко, гляди! Это же отец мой идет! Живо-ой!

Белгородцы, которые густо заполнили проем крепостных ворот и помост стены в сторону юга, на его крик отозвались радостными голосами: так откликается чуткий камыш на нежданный порыв ветра в ночи – сначала тихо, потом, словно проснувшись, все громче и громче. Взлетели вверх подкинутые шапки. Белгородцы радовались временной удаче, словно посланцы несли с собой обещание кагана немедленно оставить в покое Русскую землю и уйти к вечеру в степь.

Старейшина Воик вдруг тяжело налег на плечо Вольги и, обессиленный, опустился на теплую землю у правой створки ворот, спиной прислонился к дубовым бревнам. Вольга тут же упал перед ним на колени в мягкую пыль.

– Тебе худо, дедко? – забеспокоился он и горячими руками схватил как-то сразу похолодевшие пальцы старейшины. Ближние белгородцы поспешили к нему, но старейшина успо коил людей:

– Не тревожьтесь, мне не худо… Никогда в жизни мне не было так славно, как теперь. Поверили печенеги! Эти поверили нам, а те поверят им. Теперь всем скоро будет хорошо.

А тут и посланцы поднялись вверх по склону, к воротам. Кузнец Михайло отставил в сторону печенежское копье и в посеченном в нескольких местах дорогом корзне опустился перед старейшиной Воиком на правое колено, бегло глянув, не проступает ли где кровь с плеча и с груди наружу: не испугать бы немощного отца Воика.

– Поклон тебе, старейшина Воик, за мудрое слово о силе земли нашей! Это слово укрепило наше сердце перед каганом. Обопрись теперь о мою руку, отче Воик, идем во двор, там и отдыхать будешь.

Краем глаза видел старейшина: воевода Радко позвал с собой Ярого расспросить о том, как шел разговор с каганом и что прознали русичи в печенежском стане?

Ослабел сильно старейшина Воик, все в нем будто надорвалось сразу. Как слег за очагом, так уж и не поднялся больше, все только стонал и спрашивал у Михайлы:

– Как печенеги, не ушли?

– Все станом держатся, отче, а в ночь снова костры разложили.

– Неужто не поверил каган своему князю? Ведь князь говорил о колодцах с верой в словах! Может, готовятся к новому приступу на нас? Не устоять тогда, совсем ведь отощали.

И снова затихал старейшина Воик – вздыхал только да укрывал зябнувшие ноги толстым рядном, согретым Вистой у огня.

Но утром второго дня, когда мать Виста пригласила Вольгу и Василька со двора к скудному завтраку, в избу вбежал Антип и радостно, еще от порога, известил домочадцев:

– Дружинники со стены знак подают – печенеги уходят!

Вольга будто и не сидел за столом. Мать Виста выронила из рук ложку, опустилась на лавку, потом закрыла лицо ладонями и тихо заплакала от счастья. За очагом завозился старейшина Воик, позвал:

– Михайло, ты здесь?

Кузнец Михайло расправил плечи, весело огладил короткую бороду, проворно поднялся из-за стола.

– Здесь, отче, здесь!

– Сведи меня на стену. Хочу видеть, как находники покидают нашу землю… Последний раз в моей жизни то будет.

Отец Михайло поморщился от боли в плече и груди, но все же помог выйти старейшине из избы во двор.

Город ликовал! Люди обнимались, кувыркались в пыли придорожных канав дети ратаев и бортников, будто и не было страшного голода, будто и не опечалены все десятками свежих могильных холмов у крепостного вала, в тени высоких стен.

Навстречу ликующим белгородцам, к торгу, пыля немощными ногами и опираясь на посох, шел старейшина Воик. Старее самой старости казался он в эту минуту Вольге, но радостная улыбка высветила почти угасшие глаза старого Воика. Потом Вольга увидел вокруг дружинников, и нежданно старейшина поднялся над ликующими белгородцами и медленно поплыл к южной стене, изредка взмахивая высох шими руками для равновесия. Это дружинники соорудили из копий носилки и на вытянутых вверх руках понесли его: так прежде, после удачной сечи, дружина Руси носила князей над полем брани.

Прихлынули белгородцы к городским стенам и замолчали на виду у врага, будто опасались хмелем радости привлечь внимание печенегов. Молча смотрели, как снимался каган с обжитого места и уходил в степь. Дымились не затушенные с ночи костры, скрипели телеги, поднимая пыль, а слабый ветер гнал ее следом за конным войском. Стояли белгородцы долго, все еще не веря, что осада окончилась и что ворог уходит, уходит совсем, поверив в чудодейную силу земли Русской. Вот уже и солнце упало за холмы, и зар ница погасла на западных краях высоких облаков, и первые звезды зажглись, а белгородцы все еще глядели в затихающую степь.

Весь оставшийся день простоял Вольга рядом со старейшиной Воиком и отцом Михайлой неподалеку от сторожевой башни, а когда затихли скрипы печенежских кибиток и находники скрылись в чреве потемневшей к ночи степи, старейшина сказал, смахнув с ресниц слезы радости:

– Пришел конец нашему горю, люди! Отошли печенеги, и мы живы!

Над спасенным Белгородом золотой россыпью звезд горел Млечный Путь, и Вольга, вдруг озябнув, прижался к старейшине Воику в надежде согреться у его старого тела.

Могила на кургане богов

Никнет трава от жалости, дерево в горе к земле преклонилось.

Слово о полку Игореве

В дождливую ночь этого же дня старейшине Воику стало совсем плохо. Он лежал на лавке, вытянув худые руки вдоль тела, и тяжело, с хрипом дышал. Грудь его то высоко поднималась, и тогда поднималось рядно, то опускалась так низко, что казалось, будто и вовсе тела нет у старейшины под рядном.

Отец Михайло подошел к ложу с деревянной ложкой и чашкой в руках. От чашки поднимался легкий пар, пахло душистой мятой.

– Прими, отче, отвар целебной травы, – сказал отец Михайло и левой рукой слегка приподнял тяжелую голову старейшины. Но старейшина не принял отвара.

– Не помочь мне, Михайло, уже никакими травами. Слышу я зов предков, ждут они меня. Зажился я на этом свете, на погребальный костер пора… Прах мой, сыне, предашь огню по старому закону, нет желания мне в земле истлеть, подобно павшему в болото дереву. Душа огнем пусть очистится, и стану я жить под твоим очагом вместе с далекими пращурами… Ты же помни про души предков и не скупись на требу нам, а мы будем помогать тебе в трудный час и беречь род твой от силы нечистой – за старшего теперь ты остаешься!

Старейшина Воик притих, передохнул немного и снова заговорил с отцом Михайлой:

– Кланяюсь тебе земно, мой сын, что дал дожить до глубокой старости без нужды и горя и что почитал меня, как подобает почитать старейшину, – сказал и откинулся на изголовье. Его заострившийся нос четко обозначился на стене избы, против серого бревна с глубокой трещиной.

Вольга сидел против старейшины и с трудом сдерживал слезы, а они нет-нет да и подступали к глазам, увлажняли веки, щемило до боли сдавленное спазмой горло.

«Неужто дедко не встанет? – изводился в печали Вольга. – И не слышать нам больше его сказов о далекой старине, о походах на хазар и на греков отважного князя Святослава!.. Так много знал дедко – и так мало успел нам рассказать. Бог неба, помоги старейшине! Дай ему силы одолеть хворь и встать на ноги!»

Вольга не слышал, как без скрипа открылась намокшая от дождя входная дверь и в избу вошел Згар – потянуло вдруг ему в правый бок мокрым воздухом, и он обернулся. За спиной Згара успел заметить, пока закрывалась дверь, что во дворе и над Белгородом поднималось утреннее солнце, и край голубого неба на западе успел заметить Вольга. Згар осторожно, не отходя от порога, переступил мокрыми черевьями – следы остались на досках пола – и сказал:

– Княжий обоз подходит. Только что дружинники подали знак со стены. Воевода Радко вышел им навстречу.

Мать Виста из переднего угла вышла к очагу, прошептала:

– Славно, если так. Значит, сегодня мы уже будем сыты, – и, усталая от пережитых забот и волнений, опустилась у кади с водой, руки на колени положила.

– А князя при обозе не приметили дружинники? – спросил Янко. Ему было тяжело лежать на животе, да еще и полуголодному. Всякий раз, когда Вольга или отец Михайло просили рассказать, как он ходил в Киев и почему у него была ранена нога, Янко отмалчивался или загадочно говорил:

– О том буду говорить, как встану. Поведать есть о чем, да не получилось бы, будто похваляюсь прежде срока.

В избу торопливо возвратился со двора ратай Антип.

– Михайло, там тебя спрашивает какой-то дружинник из киевской заставы, что вошла с обозом.

– Пришел-таки, – чуть слышно прошептал Янко и засветился доброй улыбкой. Вольга тут же взгляд с брата на отца Михайлу перевел, а тот посмотрел на старейшину Воика: дед ко лежал спокойно, и спокойно покачивалась седая борода поверх платна, в такт дыхания.

– Виста, присмотри за отцом, я во двор выйду встретить нового человека. Странно, что за дело у него ко мне из Киева?

Во дворе было свежо и солнечно, мокрая трава вмиг намочила босые ноги Вольги, а холодный воздух проник под просторные ноговицы и под платно, даже икры ног покрылись твердыми пупырышками.

Посреди двора, прищурив глаза от солнца – а солнце светило ему прямо в лицо из-за среза крыши, – стоял дружинник средних лет, светлоглазый и улыбчивый. На лбу дружинника Вольга приметил глубокий шрам – от удара мечом, наверно. Лицо доброе, приветливое. Вольга лишь мельком взглянул на дружинника: «Я его раньше не видел в нашем городе», – и замер от восхищения, глядя на стройного и сытого вороного коня под низким печенежским седлом. Конь тянулся мокрыми губами к мокрой траве, и его длинная грива спускалась до самой земли. Дружинник то и дело дергал за уздечку.

– Ты спрашивал дом кузнеца Михайлы? – обратился к незнакомцу отец. – Я слушаю тебя, княжий дружинник.

Тот шагнул навстречу и уздечку зачем-то протянул ему.

– Мое имя Власич. Я провожал твоего сына, кузнец Михайло, когда он уходил из Киева. Сказали мне, что ранен он, но живой. Кланяйся ему от Власича и передай, что привел я коня, которого он оставил на сохранность. Тороплюсь дозором в степь – узнать, далеко ли ушли печенеги, а на обратном пути непременно навещу его.

Удивлению Вольги не было конца – даже про утренний холод на подворье забыл! «Каков Янко! Коня как-то добыл, а не сказывал о том ни слова». Отец Михайло принял уздечку из рук дружинника, поблагодарил и пожелал в напутствие:

– Удачи тебе и твоим витязям, Власич. Отныне ты всегда найдешь под этим кровом тепло, пищу и доброе слово.

Власич в ответ склонил голову в поклоне:

– Спаси бог тебя, кузнец Михайло, за ласковую встречу. Непременно навещу Янка. Славный у тебя сын, кузнец, говорю без лести.

На мокрой траве остались темные следы – это Власич вышел со двора, сбив на землю серебристые капельки росы.

– Что там, отче? – спросил Янко, когда Вольга вслед за отцом Михайлой и ратаем Антипом переступил порог избы и остановился у кади с водой, где сидела мать Виста. Захотелось пить – пустое чрево просило хоть чего-нибудь.

– Дружинник Власич коня привел и сказывал, что твой.

– Я ждал его, отче, – ответил Янко, и Вольга увидел, торопливо глотая прохладную воду из тяжелого деревянного ковша, как по лицу брата пробежала светлая, словно луч солнца после долгого ненастья, улыбка. – Славно. Того коня я под печенегом взял, когда шел в Киев. Отдай, отче, коня ратаю Антипу, взамен потерянного в Белгороде, как дар от нас.

Ратай Антип вскочил с лавки, раскрыл глаза от удивления, и радость нежданная запрыгала в них искрами счастья. Отец Михайло хлопнул себя возбужденно по широким коленям прокопченными ладонями.

– И я о том же хотел просить тебя, сыне, да упредил ты меня! – Он подошел и обнял Антипа за вздрагивающие плечи. – Вот, друже, и конь у тебя есть. И живы мы после осады.

Но ратай Антип уже пришел в себя и сказал в великом сомнении:

– Возможно ли, Михайло, принять такой дар? Чем расплачусь я с тобой? Ведь и двор мой над Ирпень-рекой, наверно, печенегами весь порушен и пожжен.

Отец Михайло, не скрывая доброй усмешки, отмахнулся от напрасных волнений ратая, поспешил успокоить его:

– Плати мне и моим детям дружбой, Антип. Боле нам ничего не надо. Корыстью я никогда не промышлял, в закупы брать тебя не намерен. Возвратит Вершко резаны за сработанный вместе товар из железа, на них и поправишь двор свой. И не будем боле говорить об этом.

Антип молча глянул на свою жену – Павлина, смущенно улыбаясь, смотрела на старшую дочь – Ждану не трогал разговор взрослых, она сидела у изголовья Янка и, забыв, что они не одни в избе, счастливая, молча водила пальцами по руке Янка, которая лежала поверх рядна. Мать Виста подошла к Павлине и так же молча обняла ее за плечи, потом прошептала:

– Быть счастью нашим детям, Павлина…

И не заметили за разговорами, как отошел к мертвым старейшина Воик. Хватился отец Михайло, а он уже и не дышит: застыло недвижно теплое рядно, а на нем покоилась белая борода старейшины.

Обмыла его мать Виста, а ей помогали Павлина и Рута, снарядили в чистое платно и уложили на лавку в переднем углу. Вольга почти всю ночь тайком от взрослых плакал беззвучными слезами, свернувшись в темном и теплом углу за очагом, рядом с малым и несмышленым еще Вавилой.

Рано поутру Вольга вышел во двор освежить уставшую от горя голову и через некоторое время, в общем гомоне проснувшегося города, различил сперва отдаленные, а потом и совсем близко призывные крики:

– Посторонитесь, белгородцы! Дайте дорогу князю Владимиру!

От торга в их сторону ехала конная дружина, а впереди, на белом коне, восседал высокий и величественный всадник. Седые усы свисали на грудь, покрытую корзном небесного цвета.

Проворно метнулся Вольга в избу и крикнул через порог, забыв на время о мертвом деде Воике:

– Отче, князь Владимир мимо нашего подворья едет!

Отец Михайло привстал со скамьи – он сидел за столом, уронив голову на твердые и шершавые ладони, и скорбел о смерти старейшины, – вышел приветствовать князя Владимира. Поклонился, сказал учтиво, а грусть в голосе не мог пересилить:

– Будь здоров, княже Владимир. Почту за честь большую, если войдешь в мой дом – печаль у меня: скончался отец Воик. И сын Янко печенежской стрелой тяжко ранен, на постели мечется…

Князь Владимир ответил так же негромко:

– Будь здоров и ты, Михайло. Скорблю вместе с тобой о смерти старейшины Воика. Кабы знал, что при смерти он, в ночь приехал бы. Хочу посмотреть на него да мертвому по клониться за спасение Белгорода.

– Идем, княже Владимир, – пригласил отец Михайло и ступил в сторону, давая дорогу. – Приклони голову, княже, входная дверь в избу для твоего роста низковата.

Князь нагнул голову и ступил в натопленную избу, остановился, чтобы глаза свыклись с полумраком после солнечного света. Потом отошел от двери, и стало светлее. Старейшину он увидел на широком ложе, под белым покрывалом, поверх которого лежали загорелые и потому особенно заметные сухие длинные руки. Князь снял тяжелый шелом, обнажил седую голову и долго смотрел на белую бороду, на впалые щеки и длинные волосы, которые рассыпались по белому изголовью. Потом князь провел правой рукой по устав шим глазам, слегка придавив их, чтобы унять нудную боль под веками, и шагнул ближе к старейшине Воику. И удивился. Показалось, что старый Воик просто спит, что вот сейчас он сделает глубокий вздох и откроет глаза. Но старейшина молчал, плотно сдвинутые веки не дрогнули, когда из открытого дымника в избу влетел поток свежего ветра, принеся с собой запах мокрой полыни с близких землянок. Покой, вечный покой отражало теперь его худое и чуть по синевшее лицо, храня печать удовлетворения прожитой жизнью – умирая в тихом безмолвии, старейшина не мучился угрызениями совести.

Князь Владимир пересилил желание подойти и рукой дотронуться до морщинистого лба старейшины… Не знали люди, что в эту печальную минуту ныло тяжкой болью сердце киевского князя, что казалось ему, будто стоит он не у праха Воика, а отца своего Святослава, дожившего рядом с ним до глубокой и счастливой старости…

Князь поднял голову и обернулся к белгородцам, которые пришли в избу проститься с покойником.

– Други мои, ушел от нас на вечный покой старейшина Воик. Многое в жизни вашей было связано с ним, да не о том хочу сказать теперь. Крепил я Белгород, помышляя иметь его щитом Киева, земли Русской супротив печенежских находииков. Но не стены крепости остановили войско безжалостного и кровожадного печенега Тимаря! Влезть на частокол не велик труд для ворога. Печенегов остановили вы, белгородцы, дружинники и ратаи, а потому слава победы равна между вами перед всей Русью! Вам и поклон за мужество и готовность умереть, закрывая землю нашу отважными сынами!

Князь умолк, и отец Михайло тихо, будто себе сказал:

– Просил отец Воик предать его тело огню на Кургане Богов на старом требище и по старому закону… Последнее слово его о том было, княже Владимир. Как нам теперь быть, присоветуй.

Князь задумался, снова голову к груди склонил, а потом ответил тоже чуть слышно, одному Михайло:

– Хотел я на похороны звать епископа Никиту, да теперь не пойдет он: негоже христианину душу осквернять зрелищем языческого обряда… Но и посмертную просьбу старейшины Воика нам не уважить никак нельзя. Случай этот не обычен, смерть принял он за всю Русь. Бог неба простит его прегрешение, посмертное… Повели, Михайло, изготовить раку[66] и домовину[67]2 для твоего отца на том кургане, где надумал остаться старейшина. – Князь вздохнул прерывисто, подумал о чем-то своем, тревожном и нерадостном, но не стал говорить людям, молча постоял еще недолго возле стола напротив очага, совсем неподалеку от Вольги. Вольга же стоял за углом теплого протопленного очага и мог, если бы захотел да не страшился такого поступка, протянуть руку и коснуться переливчатого корзна Киевского князя Владимира.

«Упросить бы теперь князя Владимира, чтоб взял в отроки к себе, при княжьих дружинниках воинскому мастерству обучаться, – подумал Вольга, но тут же устрашился своего помысла – до него ли князю Владимиру? Решил малое время переждать. – Вот братец Янко выправится после ранения, тогда уж и начну просить его отвести на княжий двор. Или к воеводе Радку поначалу…»

Когда сани[68] с телом старейшины Воика миновали стороной Перунов овраг, а впереди встал непролазный подцвеченный осенними красками густой лес, раку подняли на плечи и понесли, с трудом отыскивая в могучей поросли леса давно забытую тропу на старое требище. Прошли лес, и показался невысокий, с плоской вершиной Курган Богов, весь в зелени кустов и разнотравья там, где когда-то русичи приносили своим богам щедрую жертву и орошали землю и лики деревянных богов кровью животных и птиц.

Теперь старейшину несли самые близкие, а за ними, шурша ногами по кустам и по высокой, до пояса, траве, шел почти весь Белгород. Только хворые да часть дружины остались в крепости ради ее бережения от недоброго случая. Люди шли отдать дань памяти и проститься с тем, кто избавил их от горькой участи.

Поднялись на вершину кургана, опустили раку на траву у маленькой домовины, только что сложенной из сухих сосновых бревен. Постоял князь Владимир над умершим недолго, а потом тихо пошел вниз с кургана: не честь и ему, князю-христианину, быть там, где будут свершать обряд сожжения, не миновать и так упреков от митрополита – оба ведь немало кладут трудов для утверждения на Руси нового закона жизни.

Наступила тишина, наполненная людскими думами о былом и о будущем каждого и всех вместе. Вольга жмурил глаза от ярких лучей солнца, которые время от времени прорывались сквозь густые кроны могучих дубов вокруг кургана. Он слышал, как за спиной дышали люди, а впереди и по бокам гулял ветер в зарослях заовражья да изредка плескалась река где-то рядом, невидимая под обрывистым берегом и за нетронутым лесом: старое требище почиталось заветным местом, и бортники да углежоги здесь не промышляли.

– Други мои, – заговорил воевода Радко и повернулся к людям заметно постаревшим и осунувшимся лицом: и ему осада печенегов не легко далась, если не труднее даже, чем иным голодным ратаям, – да будет огонь жаркий родным братом старейшине Воику. Как просил он перед смертью, так мы и сотворим, памятуя о его свершении не на поле брани по немощи лет своих, а подвиг разума, победившего жестокую силу. Дети и внуки в веках об этом помнить будут.

Воевода вдруг замолчал и отвернулся к северу: резкий порыв южного ветра пронесся над деревьями и швырнул в открытую раку и на тело старейшины Воика добрую горсть оранжево-желтых листьев. Один из них, ярко-красный, резной лист со стоящего неподалеку дуба, упал на белый лоб старейшины, тонкой ножкой между бровей.

Михайло осторожно собрал листья, но не бросил их на землю, а положил в ногах покойника на парчовое белое по крывало – как знать, не древний ли это бог Перун с ветром послал последний свой дар тому, кто в душе не отрекся от него до последнего дня жизни.

– Почнем, Михайло, – сказал воевода Радко. Отец Михайло и ратай Антип бережно подняли старейшину Воика, пригнув головы, внесли в тесную домовину и поставили раку на широкую лавку, а чтобы старейшина сидел, под спину и под бока подложили подушки с душистой осенней травой. Тело старейшины укрыли парчовым покрывалом. Потом дружинники внесли корчаги со злаками, поставили у ног старейшины, на пол домовины. Принесли и подали в домовину круг хлеба, пучок зеленого лука положили рядом с хлебом.

Воевода Радко снял с пояса меч и подал отцу Михайло.

– Убей меч, Михайло, как того требует старый обычай, а от нас это дар бывалому ратнику старого князя Святослава.

Отец Михайло наступил на меч левой ногой, и хрустнула упругая сталь. Обе половины меча он положил у левого бока старейшины, а справа разместились полукруглый щит, колчан со стрелами и тугой лук: если и в ином мире встретятся старейшине Воику недруги земли Русской, так не будет он перед ними безоружным.

Рядом с домовиной дружинники разожгли костер, приготовили кучу березовых дров. Отец Михайло вышел из домовины, поклонился неспешно белгородцам и сказал:

– Собрался отец мой Воик в дорогу к мертвым пращурам и ждет теперь погребального костра.

Люди молча и разом, словно колосистая нива под напором тугого ветра, склонились рукой до земли, отвесили поклон праху старейшины.

– Твори, Михайло, первую искру, ты самый близкий ему по роду и крови. А мы за тобой последуем, – отозвался воевода Радко на слова отца Михайлы и еще раз склонил непокрытую голову перед умершим, который виден был через дверь сидящим в парчовом одеянии с опущенной к груди белой головой.

– Прости меня, отче Воик, ты сам ушел, никто не неволил тебя оставить землю, а нас сиротами, – сказал отец Михайло, взял сухую лучину, зажег ее от костра и пошел спиной вперед к домовине, пока пятками не уперся в груду дров, сложенных под стеной. Не оборачиваясь, чтобы не показать уходящему в иной мир своего лица, поджег сухие щепки, постоял так, пока не послышался легкий треск воспламенившихся дров, и только тогда, оставив лучину в огне, отошел от домовины, уступая место людям.

Веселые огоньки светло-розового пламени, раздуваемого южным ветром, побежали по острым углам сухих поленьев снизу вверх.

– Простимся теперь и мы со старейшиной Воиком по старому закону, – сказал воевода Радко, взял несколько поленьев и положил их в костер у домовины, а следом ратай Антип понес свою часть дров в огонь погребального костра.

Так прощались русичи со старейшиной Воиком. Вот уже за высоким пламенем не видно горящей домовины, а люди все кидают и кидают дрова, заслоняя лицо от жара березовых дров, бросают и с поклонами отходят в сторону, усту пая место очередным… Вольга тоже бросил два полена, потом отошел к отцу Михайло, встал рядом. К горлу снова подступили непрошеные слезы, и влажная пелена затмила глаза. Пламя веселого трескучего костра стало от этого плохо видимым, зато хорошо было слышно, как в огне умирало сухое дерево, обдавая людей жаром высоких неистовых сполохов.

Люди стояли в безмолвии долго, пока костер не затих, пока светло-золотистые угли не превратились в сизый невесомый пепел и ветер начал уже разносить его по ближним кустам. Вольга отошел чуть в сторону и смотрел, как белгородцы насыпали поверх пепелища высокий могильный холм.

«Нет больше деда Воика, – печалился Вольга, украдкой от взрослых вытирая ладонью мокрые скулы, – а есть только память о нем да эта могила на вершине кургана. Дедко, зачем так рано ты уготовил себе погребальный костер и ушел от нас?»

Тяжело стало на душе, когда белгородцы один за другим неспешно стали покидать холм и возвращаться в город, чтобы помянуть тех, кто пал под Белгородом. Вольга последовал за ними, держась вместе с Васильком и Бояном последними среди уходящих, примиряясь с неизбежным: так велось спокон веков – старое умирает, а молодому жить в заботах завтрашнего дня.

«Люди, они как деревья в лесу, – вдруг вспомнились слова старейшины, сказанные еще совсем недавно. – И каждому дереву – свой час и свой порыв ветра…» И Вольга пытался утешить себя тем, что его час не скоро придет и что он успеет еще сделать немало добрых дел для земли Русской, как это сделал старейшина Воик за свой срок жизни.

У подножия Кургана Богов Вольга оглянулся в последний раз: качались кроны деревьев над могилой старейшины Воика, и длинные тени легли на свежую землю кургана. Еольга прошептал чуть слышно:

– Прощай, дедко Воик. Я всегда буду помнить тебя. Буду беречь в памяти твое имя, твои сказы о наших предках, от древнего Вукола и до тебя, старейшина. И стану навещать твой курган в этот день из года в год, пока жив буду…

Снова набежал южный ветер, снова закружил осенние листья и вместе со словами Вольги понес их вверх, к могильному холму на вершине Кургана Богов, а Вольга пустился бегом догонять ушедших уже далеко в лес белгородцев.

Стрела Ярого

Я иду служить за веру христианскую,

И за землю русскую,

Да за стольный Киев-град,

За вдов, за сирот, за бедных людей.

Былина «Илья Муромец и Калин-царь»

Утром с запада надвинулись невеселые и прохладные тучи, закрыли солнце, обложили небо от края и до края и повисли над ковыльной степью. Дул свежий ветер, ковыль ровно клонился широкими волнами через все неоглядное поле. Ковыльные волны, потемневшие под сумрачным небом, бесшумно обтекали лесистые суходолы и балки, мягко дыбились, когда перекатывались через могильные курганы давно исчезнувших из степи и из памяти народов, и там, далеко на востоке, умирали, словно срываясь и падая в Днепр с высокого правобережья.

После тризны воевода Радко получил коней для дозорной заставы и отправил сотенного Ярого в помощь Власичу. Ярый настиг Власича на второй день уже на подходе к Роси и похвалил киевлянина, что шел он следом за печенежским войском бережливо, выслал далеко вперед и по сторонам сильные дозоры.

– Вместе теперь спроводим находников. Ведь и нас теперь сила немалая.

Обернулся в седле Власич – за спиной будто густой и ровно подрезанный молодой сосновый лес, так ровно и густо торчали над всадниками копья, не менее пяти сотен их было. И червленые щиты широко растянулись по полю: пусть видит ворог, что дружина идет следом немалая!

Власич через время спросил:

– Князь Владимир остался в Белгороде?

– Уехал. После тризны по старейшине Воику и иным павшим белгородцам, ночью же, сел на коня и уехал в Киев. Немалые заботы гнетут князя. Тяжко ему было на Кургане Богов, видел я. Старейшина Воик был одним из последних ратников, кто ходил под знаменами князя Святослава.

– Но ведь и ты был рядом со Святославом в походах на Царьград! – отозвался Власич, оглядывая степь впереди заставы – слева постепенно надвигались густые заросли Приросья, в тех зарослях мог укрыться скорый на конский скок ворог. – И сказывают, был в немалой чести у князя Свято слава. Неужто князь Владимир не вспомнил о тебе и не отметил?

Ярый улыбнулся светлыми голубыми глазами, а потом тронул пальцами шрам на правой щеке.

– Что я и что мое прошлое? Таких воев, как я, преданных до скончания живота своего, у князя Святослава много было! – Ярый погрустнел вдруг, вспомнив прожитое многолетие – да было ли все это? Было ли радостное отрочество и первый поход на греков еще безусым небывальцем, первый удар мечом о щит ворога и первый змеиный посвист стрелы над ухом, первый хмель сечи и первая похвала князя Святослава. Было, о том часто теперь напоминают раны, извещая о всякой перемене погоды. А вспомнив, что жизнь была незряшней, с пользой земле родной, снова улыбнулся, потеребил серого коня по чуть влажной шее, ласково понукая идти резвее по высохшему за лето и высокому, почти до колен, степному разнотравью.

– Князь Владимир вспомнил обо мне на тризне, хвалил за сечу под городом, из своих рук хмельным медом угощал. Звал в Киев доживать последние дни в тихом тереме, обещал присмотр и уход… Но я заставу не хочу оставлять! В ней и смерть приму, – сказал так Ярый, а сердце заныло от щемящей тоски. И не один ведь он – вои-други рядом, а такого, как Славич, где еще сыщешь? Думалось совсем недавно, что доживет он свои годы в горнице Славича, при детях и внуках его, да бог неба по-иному распорядился…

Впереди с облысевшего холма тяжело поднялся сытый курганник и полетел над степью, а его сжатые в кулачки мохнатые лапы низко висели над белыми метелками ковыля.

– Зри, Ярый! – привстал над седлом Власич.

Навстречу им, поднятым над головой копьем делая знаки остановиться, торопил коня молодой дружинник. Подъехал и известил:

– У междулесья, где мы завалы делали, перед бродом, печенеги сторожевой полк выставили. Костры разводят, должно, останутся здесь и на ночь грядущую.

Ярый забеспокоился, торопливо сказал:

– Странно это, – помолчал в раздумии, спросил: – Кибитки находников через Рось переправлены или еще на нашей стороне Роси?

Дружинник пояснил, что кибитки печенегов уже за рекой, добавил с нескрываемой радостью:

– Еще усмотрели мы, сотенный, как часть печенежского войска, не менее трети полков, спешно и без кибиток умчалась в степь, будто за кем угоном пошли, при поводных конях каждый всадник. Большой шатер кагана на нашем берегу поставлен, и стража вокруг шатра.

Ярый распорядился:

– Возвращайся к дозору, да следите исправно – не ударили бы печенеги по нам нежданно, – и повернулся к Власичу – Не понимаю кагана – уйти от Белгорода и вдруг встать у самого кона земли нашей! Зачем? Что задумали находники? И куда треть войска послал Каган? Может, опять хитрость какую умыслил Тимарь?

И тут же, словно по этому тревожному зову сотенного, из леса, который густо покрыл Поросье, выступила конная застава силою не менее тысячи копий. Глянул Ярый – на воях не шеломы русичей, а высокие меховые шапки. Да и откуда здесь русичам быть в такой силе?

– Исполчить дружину! – распорядился Ярый. По знаку Власича дружинники сомкнули строй, ощетинились длинными копьями.

– Ударим? – повернулся Власич к старшему в заставе и шелом надвинул по самые брови. По румяным щекам легли глубокие морщины – Власич сжал челюсти пальцами, перебирал тяжелое древко копья, словно отыскивал самое удобное место, где сжать древко намертво.

– Почему коням должного хода не дают? – отозвался в раздумии Ярый, пристально вглядываясь в конную заставу – она медленным шагом надвигалась на полк русичей. До неизве стного войска оставалось менее поприща, а всадники ехали все тем же неспешным шагом, будто не видели супротив них стоящих русичей. И копья по-прежнему торчат над меховыми шапками, не склонены к конским головам.

– Хитрость печенежская, – горячился Власич. – Их числом вдвое против нас. Не охватили бы со спины. Придавят к полкам у брода – костьми ляжем!

– Похоже, что так, – согласился осторожный сотенный. Пора было отходить к Белгороду. И в это время из строя чужих всадников отделился небольшой отряд. Когда конники стали хорошо различимы, Ярый удивленно крякнул – одеты в бронь русичей!

– Что за наваждение? – проворчал Власич обескураженно. – Не печенеги ли переодетые?

Ярый дал знак изготовить луки. Если эти приблизятся вплотную, а весь полк тронется в галоп, он даст знак побить этих и уходить спешно к городу.

И тут Власич разразился радостным криком:

– Сбыслав! Да ты ли это? – И Ярому – Наш это, княжий сотник!

Сбыслав, пожилой, сухощавый в лице, непомерно длинный, так что ноги свисали пообок коня едва ли не к земле, не снимая боевой рукавицы, огладил бороду, с усмешкой спросил Власича и Ярого:

– Никак сечу со мной задумали начать? Ишь ощетинились, словно вепри при виде стаи волков!

Власич указал на всадников, с которыми его старый знакомый только что ехал.

Сбыслав понял жест Ярого и пояснил:

– Это торки князя Сурбара. Повелел князь Владимир выступить нам из Родни к Белгороду и при случае оказать вам помощь. Увидели мы печенегов у брода, затаились, стали доглядывать, себя не показывая, пока не приметили вашу заставу.

Через время торки соединились с заставой Ярого, приветствуя русичей радостными криками и взмахами кривых мечей. Тут же Сбыслав разослал из торков сильные дозоры перекрыть выход от брода, а русичи спешились приготовить ужин.

– Тимарь снарядил треть войска куда-то. Не к Родне ли? – выказал беспокойство Ярый. Сбыслав сказал, что с приходом из Киева пусть и престарелых дружинников вме сте с отроками – небывальцами опасности городу от печенегов нет.

– Да и союзные нам торки близ Родни большим становищем держатся, – добавил Сбыслав, утирая рыжую короткую бороду после трапезы. – А тех печенегов, что в степь ушли, мы издали проводили. Половину дня обок с ними наши торки скакали. Те печенеги нам уже не страшны, в свои земли ушли.

– Отчего же Тимарь сам задержался у Роси? – не мог успокоиться Ярый.

А вечером, когда по степи растеклись первые сумерки, Ярый сказал Власичу и Сбыславу:

– Пойду лазутчиком к печенежскому стану. Ночь мне в помощь.

Сколько Власич ни отговаривал, Ярый стоял на своем:

– Пойду. Знать надо, что надумал коварный печенег? Надолго ли остановил войско у Роси?

– Возьми тогда хоть воев для бережения, – присоветовал Сбыслав, дивясь упорству старого сотенного.

– Не князь я, – отшутился Ярый. – Сто воев взять – много для лазутчиков, а десять не спасут, если на печенежские копья наткнемся. К чему лишние жертвы?

Згар попросил:

– Возьми меня, Ярый. Обузой не стану, а за кровь Янка при случае долг вернуть печенегам хочется.

Ярый согласился:

– Тебя возьму, коли так просишь.

Пошли суходолом на восток, к Роси. В спину дул все тот же ровный ветер с заката. Когда суходол сошел на нет, поползли полем к кустам Приросья. Потом густо запахло прошлогодними листьями, и ветер перестал дуть в спину, но продолжал все так же шуметь над головой, раскачивая деревья. Лишь теперь Ярый обернулся и поманил Згара поближе к себе, сказал, шепотом:

– Кажется, прошли незамеченными. Дальше легче будет, лесом пойдем. Не отстань в дебрях, держись рядом.

Згар молча последовал за сотенным.

– Река совсем близко, – пояснил через время Ярый, но Згар и сам легко различил прохладную свежесть воды. – Теперь повернем вправо, вдоль берега, и выйдем к займищу у брода, где со Славичем стояли в последний раз…

Дальше шли уже почти на ощупь: тьма сгустилась быстро. Тьма была и там, над головой. Сквозь вершины деревьев совсем не просматривалось серое небо. И ни одной звезды за тучами не видать!

Звезды вдруг заблестели сквозь заросли прямо перед ними, густо и крупно, и тут же потянуло горьким дымом – так пахнет дым от горящих сухих листьев, кинутых в костер. Ярый осторожно раздвинул ветки кустов – вот он, вражий стан!

Оба берега еще не спали: и ближний, где хорошо было видно при свете костров все займище, и правый, высокий, где костры освещали кибитки на высоких колесах. У ближних костров группами сидели степняки, иные ходили, что-то меняли или делили – издали не разобрать. Ближе к реке, у орешника, где когда-то укрывался Тур со своими дружинниками, стоял шатер кагана. Чуть левее, у самой реки, видны были три крытых возка на колесах со спицами и железными ободами.

«Где же я видел такие вот возы? – силился вспомнить Ярый, а потом вдруг будто высветило в голове. – Да это же возы греческого посланца Торника! Да и сам Торник при своих возах, и стража его цела, не побита… Приходил к нам, выпытывал, лгал. Мы с Михайлой тогда решили, что для себя любопытствует грек, а он заодно с Тимарем!» Ярый увидел, как высокая фигура Торника изогнулась у костра, как он прошел к ближнему возу и что-то там проверил, потом повернулся спиной к реке и о чем-то заговорил со слугой Алфеном, которого Ярый тоже помнил. В это время к греку спешно приблизился печенег, поклонился и указал рукой на шатер кагана. Торник не торопясь пошел следом за посыльным печенегом – и его признал Ярый: это был толмач Самчуга, – то и дело оглядываясь на свое добро во вместительных возах. Стража расступилась, и грек проворно скрылся в шатре.

Ярый понял все – вот кто навел печенегов на Русь! Вот на ком кровь названого сына Славича и тех, кто погиб под Белгородом! Коварный грек! Ел хлеб наш, пил нашу воду и такую подлость содеял! Ярый стиснул зубы, потянул из колчана длинную стрелу, прошептал Згару:

– Врал, что под стражей у кагана, а ему земно поклоны бьют, приглашая в шатер! Врал, что пограблены товары и посылал своего человека за выкупом в Константинополь к брату, а его возы целы и под крепким охранением! Теперь бы только дождаться, когда выйдет из шатра. Змею со двора мало выгнать… Не вырвешь ей жало, жди нового укуса!

* * *

Тимарь сидел на бархатной подушке и смотрел на неспокойный язычок светильника. Фитиль потрескивал в жидком масле, и запах копоти стлался вокруг, пересиливая запахи трав и мокрых приречных зарослей.

Тяжелые мысли теснились в голове кагана, а перед глазами то и дело вставал молодой князь, пронзенный копьем со спины так, что конец сверкающего жала, вспоров дорогой халат, вышел через грудь…

– Идут наши посланцы, идут, великий каган! – сотник Осташ первым оповестил Тимаря и Уржу о том, что печенежские посланцы разминулись с урусами на ничейном поле и приближаются к Белому Шатру.

– Вижу, – резко ответил Уржа, поманил сотника к себе и тихо напомнил о том, что было ведено сделать накануне отхода князя Анбала в город урусов. – Не забыл, сотник? Сотворишь кагану угодное дело, наутро тысячу воинов примешь под свою руку!

Осташ головой ткнулся в красный ковер, постеленный перед кагановым шатром.

Князь Анбал в сопровождении бывших при нем верных нукеров поднялся на холм, приветствовал кагана.

– Были мы в городе урусов… – начал рассказывать молодой князь, но Тимарь резким движением руки остановил его, громко спросил, указывая рукой на сосуды, которые держали за спиной князя два нукера:

– Что это?

– Это и есть та пища, которой бог урусов наградил их город! Мы все пробовали, великий каган – дивная пища в их колодцах, и…

– Внесите в шатер! – распорядился каган, встал с подушки и в сопровождении брата, телохранителей и князя Анбала вошел в шатер, велел поставить корчаги урусов у двери. Сотник Осташ, выпроводив нукеров князя Анбала, сам остался у этих корчаг.

– Так ты говоришь, князь, это и есть пища, богами дарованная урусам Белого Города? – насмешливо спросил Уржа.

Анбал гордо вскинул голову, обидевшись на недоверие, которое сквозило в каждом слове старого князя Уржи.

– Да! В городе два колодца, и в них неизбывно черпается медовый раствор и молочный кисель…

– Теперь и мне понятно, почему урусы так долго стоят на стенах, – тихо проговорил Тимарь. – Идем, князь, перед всем войском о виденном расскажешь. Иди! Сотник, вынеси эти сосуды следом, войску напоказ.

Анбал вышел из шатра первым, за ним Тимарь, Уржа, а следом сотник Осташ с трудом вынес объемистые корчаги, наполненные дарами белгородских колодцев.

– Слушайте, князья мои верные и вы, нукеры отважные! Посылали мы в город урусов своего подданного князя высмотреть все и нам о том рассказать. Вернулся князь Анбал и говорит, что бог урусов дает им пищу из волшебных колодцев! Князь и нам отпробовать той пищи принес. Так ли, князь Анбал? – Тимарь резко повернулся к молодому князю.

– Так, великий каган и вы, князья печенежские! Налили урусы этой пищи и нам, чтоб отведали мы и не стояли зря под стенами…

– Хорошо! – прервал Анбала Тимарь. – Посмотрим мы, чем даровали урусы нашего посланца, чтобы мы ушли от стен их города! Сотник, покажи нам, что в этих сосудах?

Сотник Осташ рывком приподнял корчагу, опрокинул ее, и на красный ковер плеснулась пахучая медовая сыта, а потом тяжелой струёй полились золотые монеты…

Ближние князья и старшие нукеры едва не кинулись к ковру, всяк по-своему – с удивлением, негодующе, зло – выказав рванувшееся из души негодование.

– Измена! – страшное слово первым выкрикнул сотник Осташ. – Князя подкупили урусы!

– Так вот какая пища богов в тех колодцах, князь Анбал! – Уржа, словно неотвратимый рок, вплотную подступил к Анбалу, а тот, не мигая, смотрел на горку золотых монет.

– Смерть предателю! – этот крик словно плетью хлестнул молодого князя по лицу. Он вскрикнул, взмахнул перед собой руками…

Осташ со всей силы ударил копьем князя в спину.

– Ты на князя поднял руку! Князя только каган может приговорить к смерти! – Уржа выхватил саблю и, не дав сотнику опомниться, свалил его на красный ковер, рядом с поверженным князем Анбалом. Войско откликнулось гулким ропотом, и трудно было разобрать, князя ли осудили воины, или поступок сотника…

К Тимарю приблизился Уржа и чуть слышно прошептал:

– Еще плохие вести, брат мой. Змееныши – сородичи мерт вого Анбала – слух успели пустить среди войска, будто мы утаили золото, много золота, которым урусы якобы откупились перед всем войском! А мы, ты и я, убили князя и то золото себе оставили, чтоб с нукерами не делиться. И теперь все хотят справедливого дележа. Многие нукеры, не таясь от моих доглядчиков, грозятся не уйти от Роси, пока мы не совершим такого дележа.

Тимарь тяжело повернулся к брату, пытливо глянул в его узкие, настороженные глаза: брат думал, как спасти себя, кагана, как удержать власть в руках от завистливых и беспощадных сородичей, каждый из которых только и ждет удобного случая.

«Обманули князей, нукеров… Анбала убили, а покоя душе так и не сыскали, – размышлял Тимарь, ворочаясь на подушке. – Расспрашивал я нукеров, ходивших в Белый Город урусов. С теми колодцами урусы через неделю повалились бы на траву, как валятся осенние мухи при первом морозе! Не от страха перед колодцами увел я войско от проклятого города!»

– Коварные тмутараканцы! – выкрикнул Тимарь, не сдержавшись от прихлынувшей злости. – Должно, их лазутчики уследили-таки, когда кинулись мы на Кыюв! Теперь по нашим вежам гуляют безнаказанно!

Гонцы принесли весть о нападении тмутараканских урусов на печенежские вежи в тот час, когда Анбал только что возвратился из голодного Белого Города. Еще неделю продержать город в осаде, и он упал бы к ногам кагана, как падает в траву откормленный осенний гусь, перенятый в воздухе меткой стрелой степного охотника!

Известие о тмутараканском нападении утаить не удалось, и родичи Анбала кинулись теперь со своими полками в угон за южными соседями-урусами. С оставшимися у Тимаря полками против дружины князя Владимира не устоять. Да вот сказывает брат Уржа, что и свои нукеры недобро шепчутся за спиной, чьей-то крови ищут. Чьей?

– Где же нам взять столько золота? – вздохнул Тимарь и поднял глаза на брата, а в них – тоска от ожидания близкой и неотвратимой расплаты за неудавшийся поход, за многие жертвы, не оплаченные добычей и большим полоном.

– Не о золоте, брат, речь теперь, – снова прошептал Уржа. – Если выставим золото, нукеры подумают, что скрыть хотели от них, нашим ворогам это будет на пользу. Надо найти виновного в неудаче похода. Не найдем – нас обвинят и по требуют крови. Тут уж родичи Анбала не станут дремать! Молодому Араслану власть князья не отдадут, в другом роду поищут достойного сидеть на подушке каганов!

– Чью кровь думаешь пролить? – спросил Тимарь, а сам в душе принял уже решение: потребуют нукеры его смерти – на колени встанет перед ними, повинится за свою старую глупость, но просить станет сберечь для будущей походной славы его сына Араслана. Пройдут годы, и сын сумеет взять свое, как сделал это он, оттеснив родичей старого Кури. – Я готов предстать перед войском, но ты живи и расти сына моего, брат…

– Это успеется, – ответил Уржа, удивленно посмотрев на Тимаря. – Думаю, греков отдать. Больше пока среди нас некого выдать.

– Торник – посланец императора, – возразил было Тимарь. – Не сотворили бы греки зла нашим вежам.

Но Уржа настаивал на своем:

– Не до нас теперь императору. Помнишь, сказывал Торник, что арабы большой силой идут на Византию. Вновь появится нужда в наших богатырях, десятки посланцев пришлет император и с богатыми дарами. А про Торника и не вспомнит даже. Что стоит жизнь одного? Тысячи таких гибнут в далекой нам Византии.

Тимарь опустил голову, думал, однако, недолго – прав брат, другого пути нет, а своя кровь дороже чужой, – согласился:

– Пусть будет так. Князьям раздай меха из возов грека, а войско пусть насытится кровью чужеземцев. А еще надо пустить слух среди нукеров, что привел грека к нам князь Анбал, что задумали они зло против своего кагана. Если кто и не поверит – не велика беда, зато недруги прижмут лисьи хвосты.

Морщинистое лицо Уржи наконец-то осветилось улыбкой надежды.

– Мудро решил ты, брат, – сказал он и, выйдя из шатра, послал Самчугу за Торником.

Едва Иоанн вошел в шатер, как сзади у него тут же появились два рослых телохранителя, недобро сверкнули обнаженные мечи. Торник хотел было приветствовать кагана, но Тимарь прервал его нетерпеливым жестом:

– Ты убеждал меня, коварный грек, что Русь как спелый плод у дороги, а сорвать его некому! – Тимарь говорил тихо, но Торнику стало жутко от его голоса. – Ты убеждал меня, подлый грек, что Русь – кошель при дороге, и нужно только наклониться поднять его! – продолжал Тимарь, а Торник опускался перед каганом все ниже и ниже: сперва голову склонил, затем надломился в коленях и влажными от пота ладонями коснулся мягкого ковра, но ковер не согрел Иоанна, наоборот, почудилось ему, будто все еще пахнет плохо вымытая кровь князя Анбала, пересиливая запахи копоти светильника и восточных натираний.

– Ты убеждал меня, что в Белгороде нет дружины, а конная застава числом мала! – возвысил голос Тимарь, наливаясь злобой против грека. – Теперь я знаю – тебя послал в степь русский князь. Ты обманул меня и будешь за это казнен!

Нукеры за стенами Белого Шатра притихли, перестали переговариваться вполголоса, слушая грозного кагана.

– О великий повелитель степи, – голос Торника задрожал, а сам он на коленях посунулся по красному ковру к Тимарю, – выслушай меня, и тогда…

Но Тимарь прервал его хрип несдерживаемым криком.

– Наслушался уже! Взять и бросить у шатра связанным! А утром будет казнь обманщикам. При всем войске. Вон ехидну с глаз долой!

– Пощади, о великий каган! – умолял Торник. – Рабом твоим буду бессловесным! Пощади-и-и!.. – хрипел грек и извивался в руках телохранителей. Но печенеги скрутили ему руки за спину, связали сыромятным ремнем и потащили к выходу. За шатром слышно было, как бросили на землю связанное тело, а когда грек застонал, кто-то из нукеров ударил его ногой и крикнул:

– Заткнись, ты! Мигом вырежу язык собакам!

И до утра все затихло, только ухал неподалеку в зарослях над Росью потревоженный многолюдством филин да изредка покашливал один из телохранителей, не в силах совладать с хворью. Тихо было, но Тимарь спал плохо. Слушал ровное дыхание сына пообок – Араслан спал, положив рядом готовый к действию меч и не сняв железной рубахи, скрытой под халатом. Ворочался с боку на бок, в размеренных шагах нукеров страшился распознать крадущиеся шаги наемных убийц, несколько раз поднимал голову с подушки, чтобы лучше слышать, и вновь забывался ненадежным, чутким сном.

Проснулся с головной болью и зло крикнул Самчугу – брить лицо.

Тимарь вышел из шатра, сощурил воспаленные от бессонницы веки, не выдержав встречного яркого солнца. На правом берегу реки, будто напуганные волчьим воем овцы, теснились друг к другу кибитки, а над ними сизой пеленой стлался вечный спутник кочевников – дым костров.

Перед войском со связанными руками стояли греки, и первым из них был Иоанн Торник, как чертополох осенний, длинный и черный. Прыщеватый Алфен то и дело валился на траву. Нукеры поднимали его копьями. Тимарь сплюнул и подал знак Урже:

– Начинай.

Уржа ловко поднялся на красивые носилки между двумя конями, встал над войском и начал громко выкрикивать:

– Храбрые богатыри! Верные нукеры повелителя степей! Много и удачно водил вас в походы великий и славный каган Тимарь! И везде вас тяготили после походов обильная добыча и полон. А теперь идем мы в свои вежи почти пустыми. И повинны в этом коварные греки. Они хитростью через скрытых врагов проникли в наш стан и были приняты нами за посланцев дружественного нам императора. Это они обманули великого кагана, сказав, будто русская дружина ушла из Кыюва. А она сидела за крепкими стенами Белого Города! Это их вина, что нечем порадовать вам старых родителей, нечем одарить жен и невест. Великий каган приговорил казнить их!

Войско, обманутое в своих надеждах поживиться чужим добром, содрогнулось от ярости.

– Сме-ерть им! Сме-ерть! – кричала степь, потрясая мечами и копьями, порываясь тут же произвести страшную расправу.

Еще кричало войско, еще крик этот метался между правым берегом и лесом, а к ногам палача уже упало первое тело – человек нанялся к Торнику в посольскую стражу денег заработать, а нашел смерть на берегу далекой славянской реки Роси. Второй грек пытался было уклониться от удара, но широкий меч настиг его.

Тимарь вздрогнул, когда греки, бывшие стражники при посольстве Иоанна Торника, вдруг с безумными воплями, будто слепые, кинулись бежать в разные стороны. Один упал сразу, трое были настигнуты печенегами и убиты в спину копьями, а двое, несуразно раскачиваясь – руки у них были связаны за спинами и бежать было неудобно, – все же достигли плотной стены войска. Но от волка спасения в когтях у барса ищет только обезумевший.

Добежали и грудью ударились о густой ряд склоненных копий и так стояли, пронзенные, некоторое время, хватая широко раскрытыми ртами свежий утренний воздух: потом повалились навзничь, разбросав по траве ноги.

Тимарь и сам уже разъярился от вида пролитой крови, а Уржа, стоя перед Торником и Алфеном, по-заячьи быстро-быстро дергал ноздрями.

– Этих – на березы! – закричал вдруг Уржа и холодным клинком меча ткнул в грудь сомлевшего до бесчувствия Алфена. Пот и слезы смешались на толстых щеках Алфена. Ноги уже не служили ему. Подскочили нукеры, разрезали ремни на руках, подняли. Грек рванулся вдруг из крепких рук печенегов и кинулся на колени перед Тимарем, торопливо – не опоздать бы спасти жизнь! – засунул руку за отворот затертого халата и выхватил заветный кошель с золотом, протянул кагану.

– Великий повелитель, жизни молю, жизни! – и с воплем тут же отпрянул. Это Тимарь, в злобе перекосив рот, взмахнул мечом, и Алфен уронил к ногам кагана золото и кисть правой руки. Нукеры с криками и руганью поволокли Алфена и Торника к залитому солнцем лесу. Печенеги арканами наклонили к земле две молодые березы, привязали к ним ноги Алфена и уже с трудом сдерживали, ожидая сигнала отпустить. Березки рвались из грубых рук…

– Аа-а-ай! – Алфен закричал так, словно тугое небо лопнуло от края и до края, а Торник упал лицом в траву, не в силах смотреть на то, что ожидало и его. Миг крика, а потом страшная тишина задавила займище, только шелест листьев, безучастных к человеческому горю и боли, да тяжелый выдох многотысячного войска.

– Теперь твой черед отправиться к мертвым, – прошипел Уржа, подступаясь к Иоанну Торнику. Торник вскинул над собой руки, длинные и трясущиеся, замахал ими, словно отталкивая от себя всплывшее во сне страшное привидение.

– Великий бог, спаси!.. – кричал Торник, вдруг вспомнив холодный погреб брата Харитона и его тихий шепот, который сулил ему несметные богатства и почести царедворцев. – Харитон, проклина-а-аю тебя! Будь проклят, Иуда, погибель от тебя! Алмазы мои, золото… Все отдам! Одарю нукеров! Выкуп дам, большой выкуп! – кричал Торник, извиваясь на спине, словно гадюка, над которой занесены острые вилы. Потом перевернулся лицом к земле, руками начал хвататься за слабую траву.

Слово о выкупе было услышано.

– Пусть даст выкуп войску! – закричали ближние нукеры, и дальние не замедлили поддержать:

– Хватит крови! Какая в том польза? Взять выкуп для войска!

Уржа поспешил дать знак, и нукеры подняли шатающегося Торника, повели к Тимарю. На полдороге поверивший в свое спасение грек освободился от рук печенегов, отряхнул мусор с халата. Не удержался и повернулся к березам, чтобы еще раз увидеть то, чего только что счастливо избежал, – спасло золото.

Вдруг тонко свистнула прилетевшая из леса стрела и ударила в грудь Иоанна Торника. Грек без единого звука опрокинулся на спину. Печенежское войско колыхнулось, сомкнуло ряды и ощетинилось копьями, ожидая из леса неведомого и страшного, теперь уже для себя, а телохранители сомкнули перед Тимарем стену щитов, оберегая своего повелителя.

Но там, в безветренном лесу, пели птицы и ласково трепетала облитая утренним солнцем листва высоких тополей, ловя еле различимый верховой ветер. Ближе к жаркому все еще полудню подул легкий северный ветер, и туман ушел в степь, а вслед за туманом на юг, в море сухого ковыля, по шло войско.

Когда копыта последнего печенежского коня ступили за край земли Русской, на грудь Иоанна Торника упал с неба проголодавшийся за ночь курганник, сложил жесткие крылья, осмотрелся, обошел торчащую из сердца стрелу и когтистой лапой ступил на застывшее лицо богато одетого византийского василика.

Послесловие от летописца

о судьбе некоторых лиц, упомянутых на страницах данной повести

«…1004 год, Печенези, пришед, паки Белгород оступили. И послал Владимир Александра Поповича и Яна Усмовича с войском. Печенеги же, услышав о том, оставя осаду, ушли в степи.

Того же лета бысть знамению в солнце и луне.

Того же лета убиен бысть Тимарь, князь печенежский, от сродник своих…

1007 год. Того же лета хитростью поймали славнаго разбойника, зовомого Могута. И егда стал пред Владимиром, нача плакати горько, прося о просчении, глаголя: “Поручника бога тебе даю, еже отныне никакого зла сотворю, но буду в покаянии во вся дни живота моего”. Владимир же, умиляся, послал его к митрополиту, рек, да никогда исходит из дому, кроме церкви, Могута же, пребывая в монастыре, крепко сохранил заповедь свею, жив в тиши, умре благочесно…

Того же году преставися митрополит Леонтий, и возведен бысть в его место Иоан; он же создал в Киеве церковь каменную святых апостол Петра и Павла.

1010 год. Преставися в Новгороде Вышеслав, сын Владимира. И дал Владимир Новгороду Ярослава, а Борису – Ростов, где был Ярослав, Глебу – Муром, где был Борис, до того бывшего при отце…

1015 год. Преставися княгиня Анна…

1015 год, 15 июля. Преставися князь Владимир…»


Да будет с миром покоиться прах наших славных далеких предков. Аминь!

Примечания

1

Василик – посол, вестник. (Здесь и далее примечания автора.)

2

Кон – конец, край, граница.

3

Гость – купец.

4

Вежи – стойбища.

5

Киса – кожаный мешочек для денег, который носили на поясе.

6

Гора – центр древнего Киева на горе Кия.

7

Этерия – конная гвардия Византии.

8

Василевс – император Византии.

9

Друнгарий – в Византии начальник друнга, отряда пехоты в 1–3 тысячи человек.

10

Проэдр – буквально: председатель, первое лицо в государстве после императора Византии.

11

Куропалат – высокий придворный титул – мажордом.

12

Логофет – канцлер, заведующий финансами Византии.

13

Черное море.

14

Ноговицы – штаны.

15

Треба – жертва.

16

Вепрь – дикий кабан.

17

Тур – дикий бык.

18

Корзно – накидка, плащ.

19

Платно – длинная рубаха.

20

Ратай – пахарь.

21

Вено – выкуп за невесту.

22

Особина – участок земли, взятый в аренду.

23

Рядович – человек, заключивший договор (ряд).

24

Закуп – человек, взявший в долг (купу).

25

Поприще – расстояние в 2/3 версты.

26

Дымник – отверстие в крыше для выхода дыма из очага.

27

Гривна – фунт серебра.

28

Перестрел – расстояние, равное дальности полета стрелы.

29

Тризна – поминки по усопшему.

30

Гридница – комната для воинов – гридней.

31

Бирич – глашатай, посыльный.

32

Оберег – талисман.

33

Говяда – бык или корова.

34

Сулица – короткое копье для метания со стен.

35

Туга – печаль (отсюда – тужить).

36

Тульники – мастера по изготовлению луков.

37

Чада – дети.

38

Золотники, куны, резаны – денежные единицы Древней Руси.

39

Требище – место принесения жертв языческим богам.

40

Волхвы – служители культов у языческих славянских племен.

41

Постолы – лапти.

42

Вече – общее собрание горожан для решения важных дел.

43

Обры – племена, некогда жившие в Приднепровье.

44

Осрама – стыд, позор (отсюда – осрамиться).

45

Навы – мертвецы.

46

После принятия христианства князь Владимир женился на сестре византийского императора Василия Анне.

47

Чуры – души предков.

48

Усмарь – кожевник.

49

Кравец – портной.

50

Красно – красиво.

51

Тать – вор, разбойник.

52

Жило – ярус, этаж.

53

Пацинаки – печенеги.

54

Рота – клятва, обещание.

55

Родня – город в Древней Руси на Днепре при устье реки Рось.

56

Ябедьник – княжеский чиновник, судебное должностное лицо.

57

Доможирич – управляющий имением, хозяйством.

58

Кат – палач.

59

Червень – июль

60

Ревун – сентябрь

61

Рыже-бурой.

62

Кибить – дуга лука.

63

Подзоры – концы лука.

64

Сыта – мед, разбавленный водой.

65

Итиль – древнее название реки Волги.

66

Рака – старинное название гроба.

67

Домовина – маленький рубленый домик для сожжения покойника: языческий обряд захоронения на Руси.

68

На Руси был обычай вывозить покойника на санях даже летом.


Купить книгу "Щит земли русской" Буртовой Владимир

home | my bookshelf | | Щит земли русской |     цвет текста   цвет фона