Book: Последний атаман Ермака



Последний атаман Ермака

Владимир Иванович Буртовой

Последний атаман Ермака

Купить книгу "Последний атаман Ермака" Буртовой Владимир

Раисе Филипповне, заботливой жене и верному другу, с благодарностью посвящаю эту книгу.

… В тени сырой. Два камня тут,

Увязши в землю, из травы

Являют серые главы:

Под ними спит последним сном…

Забыт славянскою страной,

Свободы витязь молодой.

М. Лермонтов. Последний сын вольности

Когда такой герой будет жить вновь?

Д. Байрон

Часть первая

Глава I

Тяжкое зимование

По ранней весне в голых еще ветвях дебрей Карачина острова, с зимней стужи толком не отогревшись, надрывно каркало черное воронье.

Широким размахом заступа атаман Ермак швырнул ком сырой земли на вершину черного могильного холма, ком рассыпался и неровными кусками покатился вниз, застряв где-то на середине, в двух саженях от ног стоящих вокруг удрученных горем голодных казаков. Атаман снял серую баранью шапку, земно поклонился праху недавних своих верных соратников покорения Сибири. Надорванным от страданий голосом заговорил:

— Упокой, Господь, души мятежных людей, чья жизнь протекала в лишениях, в боях с набеглыми крымскими татарами да сибирскими, с ногайцами, с извечными завистниками Руси поляками, литвой да шведами. Во многих сражениях побывали вы, мои верные побратимы, а сгибли в одну зиму, не от сабли, не от стрелы кучумовского воина, а как выбитые с подворья камнями в лютую зиму бездомные собаки! Прощайте, братцы-казаки, прощайте и вы, ратные товарищи-стрельцы! Великий грех и божья кара за ваши невинно погубленные души тяжким проклятием падет на тех, кто снаряжал вас в трудный сибирский поход, словно на царскую охоту, с тремя сухарями за пазухой. А нам даже поминки сделать нечем, кто и выжил в лютый голод, того ветром с холодного Тобола едва на спину не опрокидывает… Отче Еремей, прочти над павшими казаками и стрельцами молитву, не над всяким из них в смертный час успел ты свершить глухую исповедь![1]

На зов атамана Ермака Тимофеевича из-за казацких спин подал зычный голос старец в сером татарском ватном халате с красным шелковым поясом, в лохматой шапке и с важной окладистой седой бородой. Никто толком не знал, кто он и из каких мест бежал, прилепившись к волжским «воровским» казакам атамана Ивана Кольцо, но был справедливым судьей в казацких тяжбах, добрым знатоком церковных правил, умел варить каши, щи и уху, состоял старшим досмотрщиком за казацким провиантом.

— Иду, атаман! Без отходной молитвы нешто можно нашу грешную землю покидать и торкаться дланью во врата райские!

Старец Еремей неспешно выступил из толпы казаков и стрельцов, встал возле атамана Ермака, снял шапку, перекрестился трижды и нараспев зычным голосом начал читать молитву об усопших:

— Упокой, Господи, души усопших рабов Твоих, казаков и стрельцов, начальных людишек и воеводу князя Семена Болховского, кои преставитися от нужды великой, прости им, Господи, все согрешения, вольные и невольные, и даруй им царствие небесное. Аминь!

— Аминь! — скорбно выдохнулось из казацких и стрелецких душ.

Сберегая тепло, они поспешно надели головные уборы. Старец Еремей вскинул седую голову, на которой торчала высокая, как у московского боярина, шапка, только не из соболя, а из меха рыжей лисицы. Сгоняя печаль недавнего прощания с умершими, объявил:

— Готова ушица, атаман! Можно ложки доставать, поминки сделаем, да и о жизни думать станем! До вечера тихо будет над Тоболом, без помехи переправимся в Кашлык. Скоро покорные русскому царю тутошние князьки ясак к ханской столице повезут. Откормимся, что высохшие ребра перестанут шуршать при каждом вздохе!

Сдавило горло у стоящего рядом с Ермаком Матвея Мещеряка, его верного соратника по казакованию в диком поле и по войне в Ливонии. На широких скулах, укрытых густой русой бородой, забугрились тугие желваки. Сказал тихо, но ближние казаки хорошо его расслышали:

— Час грядет, и многие из бояр лягут под заступ за грехи свои. Неужто такое забудется? Сгубили войско, а ведь могли бы этакой силой в одно лето Сибирь подвести под царскую руку! Бежать бы хану Кучуму на восход солнца до края земли, а тамо и свалился бы в бездну…

Казаки неспешно разошлись по куреням, пятьдесят с небольшим уцелевших стрельцов покойного воеводы князя Семена Болховского под началом стрелецкого головы Ивана Глухова поминали товарищей у большой землянки, расставив миски с ухой на дощатых широких лавках, сделанных минувшей осенью на стрелецкое воинство.

Втроем, атаман Ермак, его товарищ из служилых казаков Матвей Мещеряк и богатырского сложения атаман волжских воровских казаков Иван Кольцо, хлебали горячую уху деревянными ложками и вспоминали совсем, казалось бы, недавние события, менее четырех лет прошло, а свершений случилось столько, что иному неробкому человеку и на всю жизнь хватило бы…


На западных рубежах России подходила к бесславному завершению многотрудная Ливонская война. Каждая из воюющих сторон стремилась получить военный успех перед началом затяжных и трудных переговоров. Именно поэтому в июне 1581 года под Могилев, где комендантом польского гарнизона воевода Стравинский, подступило сильное государево войско. По сообщению Стравинского польскому королю и великому князю литовскому Стефану Баторию, в составе русского войска находились Василий Янов — воевода казаков донских, и Ермак Тимофеевич — атаман казацкий.

Почти в это же время, в июле 1581 года, на другом краю России, на Волге, атаман Иван Кольцо со своими есаулами Богданом Барбошей, Никитой Паном и Саввой Болдырем и верными им казаками на перевозе через Волгу у Соснового острова погромили ногайских послов и богатый купеческий караван. Казаки знали, что накануне нападения на посольство большой отряд ногайцев вторгся в пределы Алатыря и Темникова, произвел опустошительные грабежи и многих взяли в полон.

Через несколько дней у того же Соснового острова казаки подстерегли возвращающихся из набега ногайцев в числе шестисот человек и едва не всех перебили. Однако царь Иван Грозный невесть по чьему наущению повелел казнить казаков, которые привели в Москву немногих пленных ногайских налетчиков. Государев посол Пелепелицын, который сопровождал ногайских послов в Москву, подтвердил перед царем весть о погроме посольства и разграблении каравана, хотя сами послы нисколько не пострадали. По указу царя Ивана Грозного, который не мог ссориться в это трудное для Руси время с ногайской ордой, казаков казнили на глазах пощаженных ногайских послов. Атаманов Ивана Кольцо и Богдана Барбошу Боярская дума приговорила изловить и предать лютой смерти за то, что в отместку за постоянные ногайские набеги громили ближние улусы степняков, отчего происходили частые ссоры Руси с Большой Ногайской ордой.

Заключение перемирия с Речью Посполитой в начале 1582 года сделало присутствие казаков в войске излишним, им перестали выплачивать жалование, и атаман Ермак возвратился со своими товарищами на Волгу. Однако из-за большого восстания Луговой и Горной черемисы, вспыхнувшего в 1582 году, в Поволжье были брошены крупные ратные силы с опытными воеводами, среди которых был и князь Григорий Засекин. У Козина острова в апреле того же года встала на якорь судовая рать, перекрыв всякое движение казачьим стругам. Из-за присутствия крупных воинских сил в Поволжье дальнейшее пребывание казачьих станиц в этих краях становилось опасным, особенно для атаманов, объявленных вне закона. Казаки собрали войсковой круг, выбрали большим атаманом Ермака Тимофеевича, ему в помощь Ивана Кольцо, срочно построили малые струги и хорошо известным путем пошли с Яика на вершину реки Иргиз, а по Иргизу спустились в Волгу. Удачно миновав царские заставы, по реке Каме поднялись во владения солепромышленников Строгановых. Идти на Хвалынское[2] море или по Дону на Азовское море было рискованно из-за того, что это могло привести к ответным набегам крымского хана и вызвать немилосердный гнев Ивана Грозного. Сибирь же манила своим сказочным богатством и удаленностью от Москвы и Боярской думы.

Строгановские владения в эти годы подвергались постоянным набегам со стороны как сибирских татар хана Кучума, так и его вассального князя Аблегирима, который княжил в Пелымском княжестве над зауральскими манси. И в то время, пока крупный отряд кучумовских войск во главе с наследником Кучума царевичем Алеем находился в Прикамье, Строгановы решили силами казаков Ермака нанести хану Кучуму решительный удар, чтобы отвадить впредь переходить через Камень и громить русские поселения. Ермак до похода в Сибирь в середине августа 1582 года имел уже успешное сражение с Алеем на реке Чусовой неподалеку от городка Соли Камской и получил представление о воинской выучке сибирских татар. Он не без основания надеялся на успешный исход своего вторжения в пределы Сибирского ханства.

1 сентября 1582 года, взяв изрядный запас воинского снаряжения, несколько пушек, скорострельные «семипядные» пищали, свинец и порох, а также продукты питания, с отрядом в 540 казаков и 50 человек от ратных людей Строгановых, на стругах атаман Ермак двинулся через Каменный Пояс. У него был проводник, который не раз ходил со строгановскими промысловиками за Камень добывать у тамошних хантов и манси шкуры соболя, лисицы и иного пушного зверя. Путь в 1500 километров прошли за пятьдесят дней, и 26 октября, разгромив кучумовскую рать на кручах Чувашева мыса под столицей Кашлык, в тот же день вошли в ставку хана Кучума, причем царевич Маметкул, племянник Кучума, которому хан поручил защищать засеку на Чувашевом мысу, был ранен и едва избежал плена. В рядах войска самого Кучума, который наблюдал за битвой с горы поодаль, началась паника. Подвластные Кучуму князья покинули его при первых же губительных залпах казацких пушек и пищалей. За хантами в бег пустились мансийские и татарские всадники, Хан Кучум со свитой бежал, бросив столицу на волю победителей, совершенно пустую, без единой человеческой души.

Атаман Ермак отлично понимал, что одолеть хана под Кашлыком удалось еще и потому, что лучшие воинские силы Сибирского ханства в это время во главе с царевичем Алеем не успели вернуться на Иртыш из похода в Пелымский край. И только в упорном сражении на озере Абалак 5 декабря 1583 года с лучшими кучумовскими силами под командованием все того же царевича Маметкула казакам удалось нанести татарам решительное поражение, хотя и ермаковцы понесли первые ощутимые потери — погибло восемь человек, в том числе и казачий есаул Богдан Брязга.

Ханская столица Кашлык имела сильные естественные укрепления, так как расположена на правом обрывистом берегу Иртыша, к тому же обнесена земляным валом и рвом. Внутри вала размещались небольшая площадь, мечеть, несколько десятков построек для жителей и двухэтажный каменный дворец самого хана. Не ожидая в ближайшие месяцы после Абалакской битвы нападения со стороны татар, казаки укрепились в ханской столице, озаботившись сбором с подвластных Кучуму племен дани в виде пушнины и продуктов. Уже на четвертый день после бегства хана в Кашлык с северных окраин приехал князь Бояр и привез казакам рыбу и прочие продукты. Многие татарские семьи, которые бежали с приходом русских, стали возвращаться в свои небольшие селения в окрестностях Кашлыка. За зиму и весну казаки привели к присяге русскому царю многие окрестные княжества хантов, манси, вогулов и остяков, собрали ясак пушниной и себе на прокорм продуктами.

С окончанием зимнего и весеннего походов казаки возвратились в Кашлык с богатым сбором. Было принято решение не возвращаться к Строгановым, а продолжить военные действия с Кучумом, для чего надо было известить царя и Боярскую думу о покорении Сибири и просить скорой ратной поддержки. Ермак повелел отправиться в Москву во главе казацкой станицы в 25 человек есаулам Ивану Александрову сыну Черкасу и Савве Болдырю с известием, что «царство Сибирское взяша и многих живущих тут иноязычных людей под его государеву высокую руку подвели и к шерти[3] их привели…»

В Москве были поражены богатством пушнины, привезенной казаками. Царь Иван Грозный, обласкав казаков, издал указ Строгановым подготовить зимний поход в Сибирь, но из-за невозможности зимой перейти снегом заваленные горы Каменного Пояса поход вспомогательного войска в Сибирь был отложен до весны следующего года. В грамоте царя Ивана Грозного от 7 января I584 года велено Строгановым приготовить 15 стругов, «которые б подняли по 20-ти человек с запасом». Однако 15 марта царь Иван Грозный умер, и снаряжение войска во главе с воеводой князем Семеном Дмитриевичем Болховским на некоторое время задержалось, что впоследствии гибельно сказалось на судьбе и стрельцов, и казаков.

Накануне прибытия стрелецкого отряда воеводы Болховского, по известию недружественного хану Кучуму мурзы Сенбахта Тагина, Ермаком был послан отряд казаков во главе с Матвеем Мещеряком с целью напасть на войско Маметкула, которое разбило свой стан на реке Вагай, в ста верстах от Кашлыка. Пользуясь ночной темнотой и беспечностью татарских военачальников, казаки внезапно грянули на татарское становище, уничтожили охрану и много простых воинов, а самого Маметкула взяли в плен. Используя благоприятные военные обстоятельства, атаман Ермак решил нанести удар и по верному союзнику хана Кучума и, не ожидая прибытия подкреплений, о которых не имели никаких известий, летом совершил дальний поход против Пелымского княжества к северу от Кашлыка. В нескольких стычках пелымский князь понес ощутимые потери и бежал на дальний север. Казаки собрали в Табарской волости хлеб и пушной ясак и стали готовиться к очередной зимовке. Уже близились осенние прохладные ночи, когда нежданно-негаданно по Тоболу спустился стрелецкий отряд воеводы Болховского в 300 человек.

Громкое «ура» прокатилось над Тоболом и Иртышом, но радость атамана и его помощников исчезала по мере того, как стрельцы сходили на берег почти с пустыми котомками. Едва познакомились, Ермак еще раз внимательно посмотрел на стрелецкие струги и не удержался от сурового спроса:

— Где же ваши припасы, воевода князь Семен? Неужто за вами не плывут еще струги с мукой, сухарями, мясом и крупами? Чем в зиму питаться будете, а? Вестимо ведь, что Господь добр, да черт проказлив, лиха нашлет такого, что небо в овчину покажется!

Воевода с недоумением переглянулся со своим помощником Иваном Киреевым, развел руками, тонкие губы под светлыми усами покривились в ужимке недоумения.

— Излишний скарб и харчи пришлось оставить промысловикам на переволоках, не под силу было на себе в стругах тащить! Оставили только на дорогу сюда… Думали здесь прокормиться от татарских поселений у жителей.

— Здешние жители накормят вас калеными стрелами, как только отойдете от Кашлыка чуток в гущу дебрей, — угрюмо проворчал Иван Кольцо, зло дергая себя за черные длинные усы, схваченные в тяжелый кулак. — Нешто московские бояре мыслят, будто татары подстать воронежским посадским людишкам, средь которых стрельцы могут прокормиться, покупая харчи за серебряные копейки? Почему не упредили вас, чтоб не смели бросать даже засохшего напрочь сухаря?

— Хотя бы порох и свинец не побросали, — сквозь стиснутые зубы выговорил атаман Ермак, с надеждой поглядывая на стрельцов, которые разгружали дальние три струга.

— Свинцу и пороху взяли в довольном числе, да и новых полста пищалей прикупили у Строгановых на случай поломки тех, которые у стрельцов имеются на руках.

— И на том вам благодарствуем, воевода Семен, — со вздохом проворчал атаман Ермак, засунул левую руку за тугой алый пояс, еще раз уточнил. — Хотя бы на месяц-другой хватит своих харчей, пока поднатужимся и до зимней стужи еще кое-чем запасемся? Надобно срочно дичь бить, какая еще не успела улететь! Было бы соли в достатке, так рыбы бы насолили, а так только вялить можно под слабым осенним солнцем! Досада какая! Ну почему царь не дал указ идти вам за Камень с началом весны, к середине лета подоспели бы сюда! И припаса наготовить успели бы вдоволь!

— Да потому, атаман, что в середине марта скончался царь Иван Васильевич. В Москве начались волнения, готовились к венчанию на царство Федора Ивановича. По этой причине и задерживались с походом, не ведая, какова будет воля нового царя да Боярской думы, — ответил князь Семен, носком сапога ковыряя приречный песок, а в голосе чувствовалось запоздалое раскаяние за то, что не заставил подчиненных тащить тяжелые струги на переволоках, а поддался их уговорам и разрешил облегчить суда и тем ускорить движение отряда через горы.

— Понятно, князь Семен. Делать теперь нечего, улетевшего гуся шапкой не изловить! Будем как-то лютую зиму одолевать вместе. В Кашлыке нам всем не разместиться, надобно идти на Карачинов остров. Он со всех сторон окружен водой Тобола, будем срочно ставить срубы да рыть теплые землянки. А такоже надо успеть возвести добротный частокол на случай негаданного нападения кучумовской рати. А силы у него еще немалые, хотя и бит нами крепко и не единожды. Теперь же, князь Семен, пока лед на Иртыше не начал объявляться, кому-то из вас придется срочно сопроводить царевича Маметкула в Москву пред очи нового царя Федора Ивановича. Кого пошлешь?



Князь Семен снова покривил тонкие губы, в серых выпуклых глазах продолжала оставаться нескрываемая досада — только что закончили тяжелый переход, надежду имели отдохнуть в ханской столице, в банях отпариться! Ан, та столица во сто крат хуке стрелецкой слободы — ни тебе теплых изб, ни просторных каменных палат! И зимовать им предстоит в курных избенках да в глубоких землянках, подстать слепым кротам, только вот в спасительную спячку до весны им не суждено завалиться!

— Царским указом, атаман Ермак, велено мне быть главным воеводой Сибири, а тебе ехать на Москву, самолично поклониться великому государю царю Федору Ивановичу завоеванным Сибирским царством.

— Увы, князь Семен, Сибирское царство далеко не все принесло шерть царю московскому. Хан Кучум, как уже сказывал я, бит не единожды, но еще довольно силен. И силен помощью ногайских и бухарских воинов, потому как сам Кучум родом из бухарских земель и доводится сыном бухарскому правителю Муртазе. Об этом мне сказывал близкий Кучуму человек, некто мурза Кутугай. Мои казаки ухватили его под Кашлыком в плен, а я его отпустил к хану с предложением не биться против государевых ратных людей, а по своей воле войти под руку московского царя. Да лихо вышло — мурзу спустил, а от хана Кучума в ответ вместо ласковых слов одни каленые стрелы летят. А в Москву, князь Семен, ежели будет на то твоя воля, пусть спешно, взяв один струг со стрельцами, возвращается твой помощник воевода Иван Киреев. Я дам ему в проводники доброго манси, пойдет северной дорогой, какой шел мой есаул Иван Черкас с ясаком царю Ивану.

— Тому так и быть, атаман Ермак. Да, вот еще что — тебе подарок велено передать!

— Неужто царь Иван Васильевич шубой расщедрился, узнав, каковы здесь суровые зимы? — удивился атаман Ермак и подмигнул лукаво Матвею Мещеряку, на лице которого явно отразилось удивление возможной царской щедрости.

— Да нет, не от царя! — со смехом отмахнулся Болховской. — Перед отъездом из Москвы довелось мне встретиться с князем Иваном Петровичем Шуйским. Слыхал о таковом, а?

— Еще бы не знать князя Ивана Петровича! — воскликнул атаман и локтем толкнул в бок сумрачного Ивана Кольцо. — Под Могилевом и у нас был слух, как славно оборонял он город Псков от огромного войска Стефана Батория! Тем и дал возможность вести переговоры с Речью Посполитой на приемлемых условиях. Так что с того — встретились вы с князем Иваном в Москве?

— А то, что князь Иван Петрович похвально отозвался о тебе и твоих казаках. И помимо царских наград деньгами, которые казаки получат по возвращении из Сибири, просил передать тебе ратные доспехи своего родителя Петра. На груди кольчуги две большие позолоченные бляшки, на одной стороне государев герб — орел о двух головах, а на другой вырезано имя князя Петра Ивановича Шуйского, такоже славного воителя Руси. Еще хотел бы князь Иван быть в этом сибирском походе, да со смертью царя Ивана Васильевича нет возможности оставить Москву. Он состоит с лучшими боярами в регентском совете при царе Федоре Ивановиче.

Ермак был тронут вниманием прославленного на всю Россию полководца. Принимая отменную кольчугу, пообещал при личной встрече поблагодарить за подарок.

Стрельцы и казаки разгрузили струги, переправились на удобный для житья Карачин остров, что в пятнадцати верстах вверх по Тоболу от Кашлыка, поставили несколько больших срубовых изб с полатями в два яруса, отрыли и утеплили землянки. Ермаковцы на радостях встречи одарили новых ратных товарищей соболиными шкурками из собранного ясака, проводили станицу Ивана Киреева с царевичем Маметкулом с наказом оповестить Москву о тяжкой будущей зиме, приступили вместе со стрельцами к поздней заготовке возможного харча на близкую уже зиму.

О минувшей зиме вспоминалось теперь с содроганием в душе, а порою по ночам атаман Ермак просыпался от ужаса — снилось, будто чье-то предсмертное хрипение ударяло в уши сквозь вой холодного апрельского ветра в дебрях Карачина острова. Тогда, зимой, вместе с воем лютой пурги постоянно доносилось в землянки надрывное завывание волчьей стаи. Завывание часто прерывалось глухими выстрелами пищалей караульных казаков, которые отгоняли зверье от поляны за частоколом, куда каждое утро, каждый день сносили обессиленными руками по несколько тел умерших от голода сначала только стрельцов, а к концу зимы стали гибнуть и более выносливые казаки. Не выдержал зимовки и воевода князь Семен Болховской. Смерть каждого казака и стрельца острой болью отдавалась в сердце атамана Ермака, и только недавнее потепление растопило снега, позволило возобновить рыбные ловли и охоту в ближних лесах и дало возможность спасти от страшной смерти тех, кто с такими муками пережил суровую зиму. И теперь, предав земле умерших, атаман с поседевшей наполовину головой смотрел на товарищей, которые с ненасытной жадностью поедали горячую уху с кусками рыбы.

Утром следующего за похоронами дня казаки и оставшиеся с ними стрельцы стащили струги с берега, во многих местах еще укрытого не сорванным водой льдом, забрали с собой весь ратный запас, сплыли с Карачина острова бережно, уворачиваясь от плывущих по Тоболу в Иртыш разновеликих толстых льдин. Под Кашлыком пристали к чистому от ледовых завалов крутому берегу. Матвей Мещеряк с десятком казаков с трудом поднялся к бывшей ханской столице, убедиться, что в ней и поблизости нет татарских засад, и только после этого подал сигнал атаману Ермаку — можно подниматься и обживать остывшие дома и еще прошлым летом казаками отрытые просторные и сухие землянки. Перебрались в Кашлык вовремя, потому как уже через день к ним прибыл князь Бояр со своими людьми, привез битую дичь, рыбу вяленую и свежую, пригнал десяток коней, чему казаки были несказанно рады. Длинноволосый, худой и желтокожий толмач Микула Еропкин, атаманов писарь, переводя слова соболезнования о смерти многих стрельцов и казаков, добавил с облегчением:

— Обещает князь Бояр разослать своих вестников к иным князьям, чтобы поспешили к нам в Кашлык с зимним ясаком, хлебом и битой свининой и олениной. Господи, неужто скоро наедимся досытушки, аки у родимой матушки после долгого небытия в дому?

Атаман с искренне радостной улыбкой на исхудалом скуластом лице дружески обнял низкорослого усатого и узкоглазого князя Бояра за плечи, расщедрился и вынес из ханского дворца саблю в дорогих ножнах, сам опоясал князя и сказал, пытливо глядя в раскосые черные глаза Бояра:

— Прими, князь, награду от имени московского царя Федора Ивановича. Прежде носил эту саблю князь Семен, да не стало его… Ты такоже князь, тебе и владеть этим оружием! А о верности твоей самолично отпишу Московскому царю, от него и еще будет тебе честь великая и награда достойная. — Сказал тихо, и нежданно для самого в глазах вдруг выступили жгучие слезы горести невосполнимой утраты.

Князь Бояр не обманул атамана, выказав искренне дружеское расположение к русскому воинству. В течение недели к Кашлыку потянулись князья родов, которые обитали по Тоболу и к северу по Иртышу в недалеком расстоянии от Кашлыка.

Когда проводили радушного и приветливого князя Бояра, атаман Ермак призвал есаулов вместе с атаманом Иваном Кольцо и объявил свое обдуманное уже решение:

— Надобно нам осмотреться окрест хорошенько, не близится ли хан Кучум со своим воинством тишком под свою столицу? Да сызнова, как прошлым летом, велеть жителям волости Таборы поболе сеять хлебных полей, и тем хлебом платить государев ясак. Без этого грядущая зима опять покажет нам небо с овчину, взвоем не хуже волчьей стаи наперекличку с метелью… Бр-р, и поныне жуть когтистой лапой по спине дерет, едва вспомню Карачин остров!

Негромко переговариваясь, казачьи командиры сидели по лавкам в ханском доме, где огненно-рыжий атаманов стремянный Гришка Ясырь постоянно топил очаг, пытаясь хоть немного отогреть остывшие за зиму стены и дощатый пол.

— Вниз по Иртышу, откуда приходили с обозом князь Бояр и окрестные князья, татарских конников не приметили, — сказался Матвей Мещеряк, когда Ермак Тимофеевич попросил всех высказать, что и как им делать далее. — Зато с верховий, куда осенью откочевали хан Кучум и подвластные ему князья, нам пока вестей никаких нет. Да и подать эти вести некому, все под кучумовой ногой придавлены так, что и пискнуть не смеют!

— Вот для присмотра за татарами и для сбора ясака с ближних селений, ежели в них окажутся местные жители, надобно нам послать подводу с казаками.

— Кого пошлем в догляд? — спросил атаман Иван Кольцо, накручивая на палец длинный, с первой ранней сединой ус. — Готов и я хоть теперь же пойти, засиделся на лавке.

— Тебе, Иван, нельзя, ты в атаманах ходишь, за тобой многие казацкие головушки стоят! — Ермак думал недолго, остановил выбор на есауле Якове Михайлове. Это он, казак с Хопра, как и сам Ермак, от роду сильный и выносливый, часами высиживая на льду Тобола, без конца долбил в толстом льду лунки, терпеливо ждал неподвижно, чтобы изловить несколько рыбин для ухи и ею подкормить истощенных голодом товарищей.

Есаул Яков поймал взгляд головного атамана, широкое, исхудавшее лицо оживилось — сидеть в Кашлыке без дела и ему было просто невыносимо. Он поспешно снял с круглой беловолосой головы баранью шапку, кивнул в знак согласия. Широкий, обросший усами и бородой, растянулся в радостной улыбке.

— Я готов, атаман. Когда ехать и сколько казаков взять с собой?

Ермак одобрительно крякнул, обеими ладонями прихлопнул себя по коленям. Глянул в небольшое окно — заходящее солнце косыми лучами подрозовило бычьи пузыри, которые закрывали окно вместо часто используемой для этого тонкой слюды.

— Сам подбери трех казаков покрепче, харчей возьмите на неделю — вдруг поблизости и вовсе никаких жилых мест не сыщете. Езжайте верст двадцать к югу, затем к востоку, осмотрите потаенные урочища на случай татарских разъездов. Один казак пусть будет верхом, вдруг что опасное обнаружите, так чтоб гнал ты вестника к нам со всей поспешностью. Уразумел, Яков? Да, вот еще что. Возьми с собой строгановского промысловика Фролку Осипова для записи числа ясашных людишек и как толмача, доведись с кем из тамошних жителей встретиться. Он мастак с манси переговариваться!

— Уразумел, атаман. Поутру выедем в подсмотр, сделаем, как ты повелел. А доведись приметить татарское воинское скопище — упредим.

Следующим утром, когда туман с Иртыша еще плотно укрывал холодные с зимы воды реки с обильно идущими по ней льдинами, пологий лесистый левый берег и кручи правобережья, есаул Яков Михайлов сидел уже в просторной крытой татарской повозке с ездовым Антипкой, казаком молодым и любителем песен. Минувшей зимой ему исполнилось двадцать пять лет, из них лет восемь он уже провел в «диких» степях среди донских казаков. С атаманом Матвеем Мещеряком он пристал к Ермаку и был на государевой службе под Могилевом и в Ливонии. Антипка положил одну заряженную пищаль справа от себя, другую слева, ловко управлял неторопливой лошадью, впряженной в повозку. И сам есаул имел при себе две пищали. Позади повозки, свесив ноги, сидел пожилой казак Игнат, рядом с ним примостился промысловик Фрол Осипов, у каждого было по две пищали, кисы с пулями и пороховницы. Верхоконный бородатый и сутулый казак Кузьма ехал с одной пищалью поперек седла, вторая лежала в повозке, ехал впереди и досматривал дорогу и окрестные места, которые с восходом солнца стали хорошо видны на много верст вперед, а заросли по оврагам из-за того, что кусты и поросль все еще не обзавелась листвой, были ненадежным укрытием для возможной нежданной засады.

Подергивая вожжи, Антипка негромко напевал песню, прислушавшись к которой, есаул различил и немудреные слова:


Как летал, летал сокол,

Как летал, летал ясен —

Да по темным по лесам,

По высоким по горам;

Как искал, искал сокол

Соколиное гнездо,

Соколиночку себе

Златокрыльчатую,

Сизоперчатую;

Как просила соколинка:

— Опусти меня, сокол,

Отпусти меня, ясен,

На свою волю летать,

К своему теплу гнезду,

К малым деточкам!


Яков тихо засмеялся, искоса глянул на красивое, обрамленное мягкой бородкой румяное лицо казака, спросил доверительно:

— Аль и вправду приспела пора соколинку искать, брат Антипка? Оно и понятно, по весне вона как земля паром молочным пахнет! А певчая птаха так и зовет доброго молодца девку в кусты пригласить! Да в здешних местах одни дикие татарочки некрещеные живут, а за ними угнаться ох как трудно — что стрижи юркие по степи мечутся! Не успел ее глазом приметить, как миг — ее и след простыл, как порез от сабли на иртышской водице!

— А вот побьем хана Кучума, упрошу атамана Ермака сватом быть да и высватаю себе хорошенькую ханскую внучку! — засмеялся в ответ розовощекий Антипка. — Разведу табуны коней, своим улусом жить буду! Вона здесь сколько вольных земель, только по берегам Иртыша да иных речек дебри непролазные, а далее, сказывали казаки, степи такие, как у наших южных рубежей, в Диком поле!

— Так и в здешних краях, брат Антипка, — напомнил есаул Яков, — жизнь будет такая же беспокойная, как и на Руси. Там каждое лето жди с Крымского шляха татарскую набеглую орду. А здесь, кроме кучумовцев, иных степняков сущая прорва: и казахи забегают, и ногайцы, и бухарцы не прочь поживиться меховой рухлядью соболиной или лисьей, отняв ее у северных манси и иных народцев.

— Ништо-о, — отсмеялся Антипка, хлопнул вожжами по бокам лошади, чтобы шагала веселее. — Приберем всю Сибирь, города поставим, мужики заселят здешние земли, вот и будет покой от набеглых разбойников! Эй, Кузьма! Что-то тебя вовсе не слышно! Неужто спишь в седелке и не боишься шмякнуться старыми костями о твердь земли?

— Как же! — фыркнул старый казак и пренебрежительно оттопырил порченную шрамом нижнюю губу. — При твоей нескончаемой болтовне и давнолетние мертвецы с погоста разбегутся, косточки теряя, потому как покоя лишатся! — И обратился к Якову: — Покудова тихо окрест. Вороны по деревьям сидят смирно, не полошатся посторонними людишками.

— Дай-то бог, чтобы и далее так было, тишь да гладь, казакам благодать! — откликнулся есаул, усаживаясь поудобнее на подстилке из сена — малоезженный в последние годы тракт от Кашлыка на юг, во владения князя Бегиша и его городок на правом берегу Иртыша, сильно подзарос травой и разбит конскими копытами, отчего повозку изрядно трясло на подсохших колдобинах. Ехали почти в полном безветрии на юг весь день спокойно — ни единой живой души не приметили, ни конной, ни пешей, словно по приказу хана Кучума все до единого жителя откочевали далеко на юг, к реке Ишим. Встретили несколько заброшенных мест стоянок татар, но следы костров явно говорили о том, что угли и обгорелые чурки пролежали под снегом всю зиму, свежих кострищ не находили.

— Должно, далеко убежал хан Кучум с кучумлятами, не скоро воротится в здешние места, ждать будет, когда степная трава поднимется, чтобы можно было пасти табуны и отары овец, — заключил к вечеру свои догадки есаул Яков, присматривая место для ночлега.

Решили заночевать на склоне небольшого холмика, покрытого голыми кустами, на ветках которых едва лишь наметились нежно-зеленые почки. Развели костер, достали по вяленой рыбине, в медном котелочке разогрели воду, которую про запас везли в двухведерном бочонке.

— Завтра надо будет поохотиться на ушастую длинноногую дичь, — отбрасывая в сторону рыбьи кости, пробормотал угрюмый Игнат. — С таких харчей не с татарами биться, а дай господь силы клопа на стенке раздавить! Много раз голодал я на своем веку, а такого мора вокруг себя не привел господь пережить!

Беспечный промысловик Фрол хохотнул, отпил глоток теплой воды, подтрунил над пожилым казаком:

— Покажись теперь на бугре молодая татарочка, да еще в одной исподней рубахе, так, небось, жеребеночком поскакал бы за ней, ась?

Игнат отмахнулся от промысловика, как от надоедливой осенней мухи, сквозь отвислые густые усы сплюнул в сторону.

— Сколь времени тебя знаю, так ты все о бабьих исподних рубахах убиваешься, Фролка! Я свою долю отбегал, меня женка и трое детишек под Воронежем домой дожидаются. Это вам с Антипкой всякая свежатинка в диковинку, вам и бегать по бурьяну.

Казаки посмеялись, а когда совсем стемнело, есаул распорядился, чтобы Антипка и Кузьма поднялись на холмик, устроили удобное ложе, подстелив из повозки сено и старые стрелецкие кафтаны, взяли для укрывания в холодную все еще ночь по толстому рядну и следили за окрестными лесами и поляной, да чтобы пихали друг друга из опаски уснуть.

— Как полночь минет, взбудите нас с Игнатом, мы в карауле побудем до утра, — добавил Яков, отправляя казаков на вершину холмика. — Глядите и слушайте недреманно, иначе не сносить нам голов от лихого татарина! Татарин в своих краях, что гадюка в знакомом сарае, каждую дырочку с закрытыми глазами отыщет!



Три дня пути близились к завершению, повозка с утра была повернута на восток, вдоль правого берега небольшой речушки, которая по довольно ровной местности среди зарослей бежала к Иртышу.

— Завтра пополудни будем поворачивать к северу, да и на Кашлык возвращаться пора, — решил есаул, укладываясь в повозке отдыхать. Антипка и Кузьма готовились в караул у маленького костра, когда конь Кузьмы, привязанный к повозке, вдруг поднял голову, насторожил уши и негромко заржал.

— Тихо, братцы, — негромко произнес есаул Яков. — Не гомоните! Похоже, конь кого-то почуял!

— Должно, волки в зарослях речки бродят, — прошептал Фролка и опустился на колени у правого колеса повозки.

— Кабы волки, конь заржал бы тревожно, а то будто сородичей неподалеку почуял. Во, глядите, вороны с криком с деревьев враз поднялись, с испуга, не иначе! Неужто на татар наехали, а? Антипка, погаси костер, чтобы нас не так видно было. Господи, убереги…

Есаул не успел договорить, как с десяток стрел со свистом хлестнули из зарослей по повозке. Антипка вскинул руки, сделал два шага назад от костра, который собирался было раскидать, и упал на грудь — в спине торчали две стрелы с черным оперением. Кузьма, не успев отбежать от кустарника у речушки, где хотел устроить место для караула, со стрелой в шее молча рухнул в высокий прошлогодний бурьян и стал невидим.

— Игнат, Фролка, хватайте пищали! Как объявятся нехристи — палите! — прокричал хрипло от волнения есаул Яков, подтягивая к себе свои и Антипа пищали, которые молодой казак, собираясь в караул, не успел еще взять с собой. — Ежели не более десятка татар наскочило — отобьемся огненным боем!

Дикий крик большой толпы воинов заглушил ответные слова Игната, который с пищалями Кузьмы и своими соскочил с повозки позади и упал за землю. Он первым и открыл стрельбу — татары, размахивая кривыми саблями, выскочили из-под речного обрыва метрах в пятидесяти. И перед есаулом от речки к повозке нестройной толпой, сверкая при лунном свете обнаженными саблями, бежало до полутора десятков орущих степняков.

— Пали-и! — сам себе скомандовал есаул Яков и хладнокровно выстрелил почти не целясь. Успел заметить, как один из татар вдруг подскочил, крутнулся на месте, и упал. — Ага-а, слопал казацкий гостинец! Пали-и! — Есаул успел выстрелить вторично, отбросил пищаль, схватил третью. Справа от него, что-то отчаянно выкрикивая дважды выстрелил Фролка — промысловик умел даже белку бить так, чтобы не попортить шкурку! Потом вскочил на ноги, схватил тяжелую пищаль за ствол и, размахивая ею над головой, ждал, когда татарские воины приблизятся. Есаул выстрелил еще дважды, после чего выхватил из ножен свою саблю, левой рукой выдернул из-за пояса саблю неподвижного Антипки и, прижавшись спиной к повозке, начал яростно отбивать удары орущих по-своему татар. За спиной недолго кричал Игнат, там звон стали быстро затих. Взвизгнул не своим голосом Фролка, но что с ним сталось, Яков не мог даже предположить, не то, чтобы хоть на миг отвести взор: трое татар, скаля ощеренные зубы, пытались достать его своими клинками, да двое скоро отпрянули с посеченными руками. Третий, спасаясь от яростных выпадов казака, отбежал, чтобы уступить место новым поединщикам.

— Ага-а, басурмане некрещеные! Лихо вам взять казака на саблю! — понимая свою безысходность, прокричал есаул, пригнулся на полусогнутых ногах, словно для последнего прыжка, стараясь подороже отдать свою жизнь. И зажмурил на миг глаза — несколько татар, шагах в двадцати, натянули луки. Черные наконечники стрел, показалось Якову, нацелены ему как раз в очи. — Бейте, нехристи! Бейте, иначе я сам до вас доберусь! — Он последним усилием воли оторвался от повозки и бросился вперед, навстречу смерти. Будто острые жала огромных и тяжелых шмелей вонзились в плечо и в левую руку, одна стрела наискось ударила над правым глазом, кроваво-красные сполохи ожгли мозг и он, теряя сознание, опрокинулся навзничь, в последний миг почувствовав, что правая рука угодила в угли незатушенного Антипкой костра…


За свои тридцать пять лет Яков Михайлов уже тонул однажды на весеннем Хопре, когда несмышленым отроком вздумал со своими сверстниками кататься на обломках льдин. Едва он сделал несколько толчков шестом о песчаное дно, как течение подхватило и понесло его к стремнине, с треском ударяя о крупные куски льда. Испугавшись, Яков успел перепрыгнуть несколько раз с одной льдины на другую, стремясь побыстрее очутиться на берегу, как неожиданно под ним лед хрупнул, и он с головой ушел в холодную воду. Тогда его спас местный рыбак, волей божьей, не иначе, оказавшийся на берегу…

И вот снова он с головой оказался в воде, которая холодными потоками залила нос, рот, уши. Яков сделал отчаянное усилие, чтобы вынырнуть на поверхность, хватил полным ртом воздух, закашлял и открыл глаза: над ним, склонясь, стояли несколько человек, о чем-то говорили, но кроме общего гомона он не мог различить ни единого слова, и только когда до сознания долетело несколько раз произнесенное слово «Карача» он осознал, где он и что с ним произошло.

«Побили моих казаков басурмане, а меня уволокли в плен!» — догадался Яков, попытался смахнуть с лица остатки воды, которой его окатили, приводя в сознание, но руки оказались связанными за спиной. Голова, плечо, рука и правая кисть, обожженная на углях, нестерпимо болели, заставляя казака помимо воли, стиснув зубы, тихо стонать. Кто-то неподалеку резко крикнул, есаула подхватили под руки, подняли с мокрой земли и повернули лицом на запад, так что утреннее солнце, которое встало над плотной стеной леса и ослепило на миг казака, оказалось за спиной, и он смог разглядеть в тяжелом кресле тучного, но не очень старого татарина в дорогом теплом халате нежно-розового цвета, опоясанного синим шелковым поясом. За пояс засунута сабля в широких ножнах, на голове атласная, с меховой опушкой высокая шапка. Длинная, но довольно жиденькая бородка, усы над верхней губой и прищуренные злые глаза, как у рыси в засаде.

«Неужто к самому хану Кучумке приволокли? — пронеслось в голове есаула Якова. — Теперь станет допытываться о силе ермаковского воинства». Надо молчать! Прознает, что казаков мало осталось, тут же навалится на Кашлык, а там казаки еще не окрепли от зимнего голода, к тому же в малолюдстве…»

Рядом с важным татарином толпились в разноцветных халатах толстые и высокие, худые и низкие татары из свиты, а на коленях перед креслом стоял повязанный по рукам, с лицом в крови промысловик Фрол Осипов. Его о чем-то спрашивали, но что отвечал Фрол, есаул Яков разобрать не мог — из-за раны на голове в ушах стоял пронзительный звон, будто десять молотобойцев маленькими молотками беспрестанно били о наковальню. И вдруг довольно четко в свите важного татарина есаул увидел высокого, сильного и привлекательного лицом сорокалетнего, не более, вельможу, чернобородого с редкой ранней сединой. Широкоскулое лицо и почти круглые черные глаза показались Якову знакомыми по ратным делам.

«Неужто это тот самый мурза, которого я сшиб с коня пулей в первом сражении под Кашлыком? — вдруг вспомнил Яков. — Мои казаки, битого в левую ногу, повязали его. Атаман Ермак держал мурзу осень в плену, а после сражения на озере Абалака посылал к Кучумке с письмом, чтобы покорился хан русскому царю и встал под его руку! И вот опять свиделись! Воспляшет теперь мурза на моих косточках, вона как осклабился, мой взгляд поймав, чисто голодный кот, обеими лапами ухвативший нерасторопную мышь!»

— О чем пытали тебя, Фрол? — громко спросил есаул Яков, желая знать, что успел рассказать промысловик татарскому хану, ежели это и в самом деле хан Кучум.

— Что я мог рассказать? — со слезами в голосе прокричал в ответ Фрол, пожимая плечами. — Нешто я разбираюсь в ратных делах атамана? Нешто я пересчитывал казаков и стрельцов по весне? Я знаю толк в соболях, песцах, лисьем меху да особливо в шкурах редкого в Сибирских краях черного волка, а в ратных людишках…

— Ой-а! — от резкого удара плетью по обнаженной голове Фрол взвизгнул, вскинул перед собой связанные руки, закричал: — Мурза Кутугай, зачем бьешь по голове? Нешто с тобой так атаман Ермак поступал, в плен взявши на сражении?

«Это он, мурза Кутугай! — теперь вспомнил имя этого татарина-великана Яков. — Стало быть, Фрол ничего не рассказал. Держись Яшка, скоро и за тебя возьмутся!»

Кутугай подошел к есаулу, которого кинули рядом с Фролом коленями на кочковатую землю перед креслом, спинка и сиденье которого были покрыты узким продолговатым ковром ярко-синего цвета, через толмача задали первый вопрос:

— Князь Карача знать хочет, сколько казаков и стрельцов теперь после холодной зимы у вашего атамана? Какое оружие и сколько еды? — довольно четко по-русски спросил пожилой морщинистый толмач, обличием больше похожий на безбородого ногайца.

— Князь Карача может еще раз встретиться с нашим атаманом под Кашлыком или на Абалаке! Там ему и покажут, сколько казаков да московских стрельцов у атамана Ермака! — дерзко ответил есаул Яков, зная, что живым ему все равно из рук оскорбленного им мурзы не спастись. — Или князь боится захромать на какую-нибудь ногу подобно мурзе Кутугаю?

Мурза выкрикнул какое-то ругательство и начал бить есаула плетью по голове, по плечам, куда попало. Похоже было, что от ярости кровь ударила ему в голову и он не владел собой. Толмач, не пересказывая все, что кричал татарин, словно старый ворон каркал одно и то же, в такт ударов плетью взмахивая рукой вверх-вниз, вверх-вниз:

— Собака, собака, собака.

Князь Карача выбросил перед собой руку с растопыренными пальцами в сверкающих перстнях, и Кутугай нехотя отошел от пленных и о чем-то горячо заспорил с князем. Толмач со злорадной усмешкой прокричал Якову решение князя Карачи:

— Казак храбрый, казак смелый, сам ускорил свою смерть! И я буду радоваться, когда увижу смерть твоих товарищей с атаманом, которые недавно на Волге убили моего отца! Он с послами ходил в Москву, а казак Ивашка Кольцо — он здесь, в Кашлыке, я видел! — напал и многих убил! И ты, наверно, там был, да?

— Был! И тем горд, потому как отваживали ваших разбойных мурз нападать на наши поселения и хватать пленных для продажи в Крым и в Бухару! И еще не так будут вас бить казаки, попомни, ногай, мои предсмертные слова!

Карача, теряя терпение, снова выпалил из себя несколько злых коротких фраз, толмач поклонился в его сторону, повернулся к есаулу с вопросом:

— Сказывай, казак, сколько воинов у Ермака? Иначе тебя ждет страшная смерть! И поедешь ты на небеса не на одном коне, а сразу на четырех! Понял?

Есаул Яков презрительно скривил губы и плюнул на землю перед собой, сказав лишь:

— Ваша сила теперь, а наша правда! Держись, брат Фрол! Господь увидит наши праведные муки и примет к себе в рай! Казните, неверные басурмане! Атаман Ермак еще не так вас показнит в свой час!

Кутугай снова о чем-то заговорил с князем Карачей, тот долго сидел, насупив брови, потом медленно, будто все еще раздумывая, махнул рукой татарам, отдавая приказ начать казнь. К есаулу подошли два дюжих воина, ухватили под руки, подняли и отвели шагов на пятьдесят от кресла, в котором, каменным изваянием остался сидеть Карача. Сюда же, на поляну, подвели четырех коней под седлами, к седлам татары поспешно привязали арканы.

— Господи, вона какую смерть удумал для меня князь Карача! Держись, Яшка, смертный час для тебя настал, неужто взмолишься, врагам на радость и потеху! Не долог будет миг смерти, сдюжишь, ведь не для веселья ушел ты в казаки, так что крепись, Господь видит…

Есаул не сопротивлялся, когда ему развязали руки за спиной, не дергался, когда привязывали арканы к ногам и рукам, только думал о своем и смотрел в синее-синее небо, словно там, за редкими невесомыми облаками надеялся увидеть образ того, кто один мог в эту минуту прийти ему на помощь… Последнее, что он унес с собой с земли на небо, будучи еще в сознании, так это лихой татарский посвист, хлесткие удары плетьми по конским крупам и отчаянный крик промысловика Фрола, свидетеля его жуткой кончины, потом острая секундная боль во всем теле и — мрак небытия…

* * *

С этого рокового рассвета судьба казачьего воинства круто изменилась. И началось все с вести от дозорной заставы — примчал от десятника Иванки Камышника гонец, молодой казак Гаврила Иванов. Еще не распахнулись перед ним крепостные ворота, а он уже из седла во всю мочь горла оповестил казачий стан:

— Атаман Ермак! Невдалеке пышное татарское шествие близится в сторону Кашлыка!

Матвей Мещеряк был ближе всех к вестнику, тут же уточнил у беззаботного казака, для которого, похоже, не было большей радости, как ухватиться за звонкую саблю и кинуться, очертя голову, в яростную рубку, чтобы помстить татарам за все прошлые грехи.

— Много их? Какой силой идут?

— Да никакой силы нет! Идут всего десятка три-четыре, не более!

— Кто ведет их? Разглядели?

— Да бес их распознает, атаман Матвей! Едут дорогие халаты, длинные усы да бородки хилые. Поверх голов — шапки островерхие! А пушек и затинных пищалей не волокут, это так же верно, как и то, что родила меня моя родная матушка Ефросинья! — озорно добавил щекастый Гаврила, легко спрыгнул в грязь с коня, поклонился подошедшему Ермаку, добавил строго, без зубоскальства: — Недалече уже, с версту. Скоро татары выйдут вон из-за того леса, что неподалеку от Саусканского мыса на Иртыше.

— Хитрость кучумовская, не иначе, — проговорил атаман, нахмурил лоб и выжидательно уставил взор на юг от Кашлыка, откуда должны были приехать незваные гости. — Иван, прикажи казакам изготовиться к возможному нападению Кучума. Не для отвода ли глаз нам едут эти неспешные гости в малом числе?

Татары и в самом деле, выехав из леса, плотной толпой, неторопливо, без обычного лихого покрика и яростной скачки приблизились к Кашлыку, по широкому деревянному мосту через ров подъехали к воротам и спокойно въехал и в городище, направляясь к крыльцу ханского дворца, рядом о мечетью, где их ждал Ермак и его сотоварищи атаманы Иван Кольцо и Матвей Мещеряк. Впереди, сойдя с коня, шел знакомый уже казакам Кутугай, слегка прихрамывая на левую ногу. Шел широким шагом, расточая улыбки из-под черных редких усов встречным казакам. За Кутугаем, сверкая расшитым золотыми нитями халатом ярко-зеленого цвета, в роскошной собольей шапке с высоким верхом, с дорогой саблей в серебром украшенных ножнах, в мягких зеленых сапогах шел молодой и, видно было, очень знатный татарин. На красивом румяном лице тонкими хвостиками по обе стороны рта свисали к темной бородке подстриженные усы. Продолговатые черные глаза осматривали Кашлык, казаков и стрельцов, потом внимательно остановились, словно для того, чтобы запомнить навсегда, на лице Ермака.

Мурза Кутугай поклонился в пояс атаману и заговорил, осанисто засунув руки за пояс, а толмач Микула Еропкин торопливо и сбивчиво переводил, изредка вставляя от себя бранные в адрес хана Кучума слова, не обращая внимания на то, что татарский толмач неодобрительно кривил при том тонкие губы под редкими черными усами.

— Старший сын князя Карачи, доблестный воин Бекбулат, и он, ведомый уже нам мурза Кутугай желают здравствовать атаману и его храброму войску. Интересуется, пес мордастый, отчего мало в ханской столице казаков и стрельцов царя Московского? Что ответствовать будем собаке некрещеной?

Ермак спокойно посмотрел на знатного княжича, улыбнулся, огладил обеими руками черную бороду, сверкнул из-под бровей почти ласковым взглядом карих глаз.

— А скажи княжичу Бекбулату, что мы не спрашиваем у него, сколько воинов осталось у князя Карачи и у хана Кучума после сражений у Кашлыка, на Абалаке да на Вагае, где нами взят в плен их лучший военачальник царевич Маметкул. Нам же таить нечего, объяви, что воевода князь Болховской со стрельцами да со многими казаками по первым ото льда разводьям сплыл на стругах вниз по Иртышу ясак собирать да в удобном месте срубить крепкий город, чтобы дождаться прихода этим летом большого московского войска с пушками. А теперь пущай сказывает, с чем пожаловал к нам со своими мурзами и конниками княжич Бекбулат? Не ради же простого любопытства на меня поглазеть и с поклоном удалиться? Насколько я помню, мира с ханом Кучумом и князем Карачей мы не подписывали и послами не обменивались.

Мурза, в посольстве видно было, он считал себя главным, начал пространно говорить, то ударяя себя в грудь изрядным кулачищем, то взмахивая правой рукой в неведомо какую даль, да все к югу от Кашлыка. Наконец он умолк и упер строгий взгляд в смущенного толмача Микулу, который шмыгнул простуженным по весне плоским носом, повернулся к атаману.

— Сказывает нехристь, что дела у хана Кучума прескверные, что после взятия нами в плен царевича Маметкула главным ратным воеводой стал главный визирь — как бы наш большой боярин, — пояснил Микула. — Именем тот визирь князь Карача, отец якобы славного княжича Бекбулата, который прибыл к нам по воле своего отца.

— Ведом нам тот визирь Карача, по волостям его улуса плыли Тоболом, на его Карачинском острове наше зимнее становище, — перебил толмача атаман Ермак, пристально всматриваясь в лицо румянощекого княжьего сына, словно сомневаясь в его подлинности. — Спроси, чего путного скажет нам сей княжич? Не молчать же перед нами приехал, отдав на волю Кутугая вести разговор? Пусть говорит княжич Бекбулат, — решительно выговорил атаман и правую ладонь повернул внутренней стороной вверх перед молодым татарином, словно давая ему простор для разговора.

Княжич Бекбулат выступил вперед, легким поклоном головы приветствовал казачьего предводителя, певучим голосом, неспешно, чтобы толмач успевал улавливать смысл его речи, заговорил. Микула, от удивления вздергивая белесые брови, переводил сказанное:

— Вещает нам молодой татарчонок, что его родитель князь Карача вышел из-под власти здешнего хана Кучума и перекочевал со своими юртами на реку Тару, это далеко на юг, за большой рекой Ишим. На новом месте князь Карача подвергся нападению кочевых казахов, и не без посылки тех казахов ханом Кучумом, так он мыслит. Было сражение, князь Карача отбился от набеглых казахов, но впредь питает надежду на твою помощь, атаман, чтобы утишить казахов окончательно.

— Вона какая кутья здесь заваривается! — воскликнул Ермак, не скрывая удивления и радости. Он переглянулся со своими помощниками — Иван Кольцо стоял пообок невозмутимо, будто и не вчерашние супротивники пришли просить о помощи, a братья-казаки из соседнего становища. И узнать по его лицу, что он думает, было невозможно. Зато Матвей Мещеряк был явно озабочен и с недоверием осматривал хорошо одетых важных посланцев князя Карачи. Взглянув на атамана, Мещеряк обратился к толмачу Микуле:

— Спроси у княжича, чем вызвана теперешняя нелюбовь Карачи к своему повелителю, хану Кучуму? Какая такая черная кошка пробежала между ними?

Микула обернулся к княжичу Бекбулату, перевел вопрос Матвея Мещеряка, ехидно поджимая губы в ожидании ответа на непростой для татарина вопрос. И вновь княжич говорил долго, размахивая руками, мимикой лица пытаясь передать гнев и презрение, которое испытывал теперь бывший главный визирь к своему хану.

— Сказывает княжич, что уже давно, с того лета, как покойный ныне царь Иван Васильевич принял в свою волю бывшие владения сибирского хана Едигера, он, князь Карача, был врагом Кучума. Кучум, сын тогдашнего бухарского повелителя Муртазы, с бухарцами, ногайцами да башкирцами напал на их земли и вел постоянные битвы, а в шестьдесят третьем году, победив хана Едигера, повелел казнить — вместе с его верными князьями. Он, князь Карача, владетель улуса на Тоболе, после семи лет войны с Кучумом вынужден был покориться хану. Теперь войско Кучума тобою, князь-атаман, крепко побито, храбрый воевода Маметкул взят в плен, и Карача не боится больше пришлого хана Кучума, готов вместе с тобою, атаман, и вместе с родичем своим князем Бегишем по весне пойти на кучумовские стойбища, которые в зиму откочевали на юг, вверх по Иртышу к Барабинской степи. Только бы ему, Караче, хотя бы один раз крепко побить казахов и отвадить от набегов на его стойбища. Князь Карача, — на миг переведя дух, продолжил переводить толмач говорливого княжича, — устами своего старшего сына Бекбулата готов принести клятву в дружбе Ермаку. Он же назначает сво его верного посланца мурзу Таймаса, вон того, с белой бородой и в синем шелковом халате, ехать с пятью воинами на Москву к великому царю и государю Федору Ивановичу с грамотой. В этой грамоте князь Карача и князь Бегиш просят милости великого московского царя, чтобы тот принял от них ясак и защитил от завоевателя, бухарского находника хана Кучума. Мурза Таймас уже бывал в Москве десять лет назад, отвозил царю Ивану Васильевичу от хана Кучума скверно малый тогда ясак в тысячу соболей, чем вызвал крепкий гнев московского царя. Мурза хорошо знает северную дорогу и к лету предстанет перед царем и великим князем Федором Ивановичем.

Мурза Таймас уловил внимательный взгляд атамана, услышав свое имя, приложил правую руку к груди и поясно поклонился. На старом морщинистом лице, заросшем седыми волосами, промелькнула и тут же угасла скупая улыбка.

— Доброе дело умыслили князья Карача да Бегиш, наш сосед по Иртышу, — обрадовался атаман Ермак и по привычке, коли дело складывается так удачно, потер сильными руками. — Ежели князья с чистым сердцем принесут шерть царю и великому князю Федору Ивановичу, то и защита их улусам будет от нас крепкая! Ни хан Кучум, ни казахские разбойники к его землям подступиться не посмеют!

Толмач Микула изобразил на хитроватом безбородом лице подобие улыбки, перевел слова предводителя казаков. Княжич Бекбулат, Кутуга и Таймас дружно, словно по команде, приложили руки к груди и поклонились. Атаман Ермак поднял перед собой обе руки ладонями к негаданным гостям, повелел толмачу:

— Микула, скажи княжичу Бекбулату, чтобы объявил мне послание князей к царю и великому государю Федору Ивановичу. И на ясак глянуть надобно, не зазорно ли будет царю принимать, добрые ли шкурки повезет Таймас?

Микула передал просьбу атамана княжичу Бекбулату, тот что-то сказал мурзе, который не торопясь вынул из-под халата деревянную резную коробку, обвязанную красной лентой, развязал ее и вынул лист плотной бумаги, к концу которой на шелковом шнурке была прикреплена восковая печать.

— Ты, мурза, читай неспешно, а я буду пересказывать атаману, — попросил толмач и повинился перед атаманом Ермаком: — Лихо мне, но татарского письма читать я не обучен, только устную речь разумею. Вот что пишут князь я татарские: «Сие есть шертная грамота со княжьими Карачи и Бегиша печатями, что себя учинили князья Карача и Бегиш в холопство великого князя и крестьянского белого царя московского Федора Ивановича, дань на всю свою землю положили и впредь ежегодно беспереводно та дань царю и великому князю со всей земли князей Карачи и Бегиша будут давати. А шлют они дань пятьсот соболей да дорожной пошлины пятьдесят соболей. А взял бы белый царь и великий князь в свои руки и дань бы ее всей Сибирской земли имел бы по прежнему обычаю, который порушил злым умыслом хан Кучум». Вот о чем хлопочут князья Карача да Бегиш, атаман. — Толмач Микула перевел дух и почему-то трижды перекрестился, словно отгоняя от себя нечистое наваждение.

— Похвально, похвально, — с улыбкой отозвался Ермак и огладил курчавую бородку. — Царю Федору Ивановичу в радость будет такое послание. И мы готовы помочь мурзе Таймасу беспомешно пройти за Камень во владения московского царя. Скажи княжичу Бекбулату об этом, Микула.

Мурза Таймас встал рядом с княжичем Бекбулатом и, по переводу Микулы, попросил у «великого визиря Ермака» для охраны ясака дать двадцать казаков, чтобы безбоязненно пройти далекий путь до Москвы. Атаман дернул черной бровью, удивился.

— А для чего за его спиной стоят такие бравые ратники, что он у меня охрану просит? Струг добрый дам и человека со своей охранной грамотой пошлю из строгановских стражников. Приболел малость грудью, пущай домой возвращается. А на весла сажай, мурза Таймас, своих людей и — с богом! Идти вам той же дорогой, которой повезли царевича Маметкула — по Иртышу на Обь, с Оби вверх по реке Собье. Перейдя Камень, попадете в реку Печору, а по ней попутным течением во владения Строгановых, на Соль-Камскую пройти буде не трудно.

Легкая досада промелькнула на ухоженном лице княжича, когда толмач Микула пересказал слова атамана Ермака, но упорствовать не осмелился, сказал, что посланец князей Карачи и Бегиша постарается довезти послание и ясак русскому царю в полной сохранности. Казацкий вожак поинтересовался, имеют ли люди князя Карачи с собой пропитание, потому как по ранней весне в Кашлык не от всех подданных великого государя поступил ясак и прокорм, но ухой и жареной рыбой их могут накормить досыта. Татары ответили, что пропитанием они запаслись.

— Коли так, то мурзе Таймасу нет резона долго засиживаться в Кашлыке, — твердо заявил атаман. — Теперь же осмотрю мешки с ясаком, после обеда снарядим струг покрепче, а поутру плыть ему со всяким бережением от сорванного водой льда. А о том, чтобы дать князю Караче казаков в подмогу и идти совокупно против бухарского завоевателя Кучума, о том узнаете завтра, после решения войскового круга. Такие дела я один решать не волен. — Атаман Ермак обернулся к Матвею Мещеряку, попросил: — Ты, Матюша, освободи свою избу от казаков, потеснитесь покудова в иные землянки, а княжича Бекбулата с мурзами и ясаком поместим под надежной крышей — не ночевать же им в поле, на сырой с зимы земле. То с руки рядовым ратникам, они привычные.

Матвей нахмурил густые русые брови, негромко проворчал, чтобы татарские переговорщики не расслышали:

— Там самое было бы им место — в сырой земле! Ишь, как приперла нужда, так за ратной помощью прибежали, вспомнили про свою былую волю. Отчего в позапрошлом году, когда мы лезли на кручу Чувашского мыса, он не ударил по ставке Кучума? Мог ведь и самого хана в крепкие руки ухватить да нам передать!

— Не ударил, потому как не чаял нашего верха в том сражении. А теперь видит слабость кучумовского воинства, решил избавиться от бухарского находника, былую власть мыслит вернуть себе над своими землями. Да бог с ним, с Карачей! Коль верно будет служить московскому царю, будет иметь от него милость. Ну, иди, Матюша, устраивай княжича и мурз на ночлег. А иным воинам развести костры за городским валом. Да повели казакам досмотр иметь за ними крепкий, чтоб порухи какой войску не учинилось. Мало какая лисица, забравшись в курятник на ночь, будет спокойно спать, клубочком свернувшись, всенепременно захочет горячей курятинкой поужинать! Потом приходи ко мне, будем со старыми казаками совет держать, что да как на войсковом круге казакам сказывать. А я сам повелю Ивану Кольцу крепкий досмотр за гостями иметь да дальние караулы вокруг Кашлыка устроить. Вестимо еще от стариков, что Господь милостив да бес проказлив. А потому, слову татарскому верь, да закрытой в избу держи дверь. Не так ли? Вот уйдет татарское посольство в Москву, тогда и поверим в добрые намерения князей! — атаман Ермак усмехнулся и баранью шапку с красным атласным верхом сдвинул на затылок, освободив со лба кудрявые черные волосы. И не приметили атаманы, что ближе стоявший из всех татар их морщинистый и безбородый толмач, отвернувшись, криво сжал тонкие губы и что-то неслышно пробормотал, поспешно отходя подальше, вслед за княжичем и мурзами.

Ранним туманным утром от кручи под Кашлыком, остерегаясь натолкнуться на крупные льдины, отошел струг под веслами. Посланец князей Карачи и Бегиша, мурза Таймас, взял с собой двадцать человек, чтобы было кому сидеть на веслах, хотя практически весь путь по Иртышу и Оби до устья Собьи идти им по течению, перейти Камень и рекой Усой выйти к Печоре.

Удалив из Кашлыка княжича Бекбулата и его свиту с просьбой ждать решения казачьего круга в поле, благо день выдался тихим и солнечным, воинство Ермака собралось у минарета на небольшой площади перед ханским дворцом решать — давать ли помощь князю Караче или отказать. Долго казаки спорили, высказывая правдивые упреки татарским князьям в том, что так супротивничали им и у ханской столицы, и на озере Абалаке, и в Пелымском крае, но к единому мнению так и не пришли.

— Говори ты, атаман Ермак! Ты над нами по выбору старший атаман, твое слово и будет последним. Каковы твои резоны? — уловив миг, когда спорщики притомились кричать, громко высказался старец Еремей, его поддержали другие голоса:

— Верна-а молвил старец!

— Скажи свое суждение, атаман, а мы покумекаем!

— Все едино не всякий думает, как его сосед, отчего чужая баба рыжего парнишку принесла!

Казачий предводитель поднял правую руку, и круг быстро утих, ожидая, что он скажет.

— Тяжкое лихо роковым образом пало на наше товарищество минувшей зимой, браты-казаки! Не стрела татарская, не сабля ногайская скосила наших товарищей и присланных нам в подмогу стрельцов. Лютая голодная смерть уложила в сырую землю Карачинова острова, осталось нас всего ничего, и полных двух сотен не насчитать вместе со стрельцами головы Ивана Глухова. Сам бог велит нам в таком разе беречь каждого казака и стрельца, не ввязываться в сражения с Кучумом. И коль скоро клянутся князья Карача и Бегиш выйти из-под воли кучумовой и преклониться со своими людьми под руку царя московского, то грех нам не помочь им хотя бы малой ратной силой, а остальные в Кашлыке останутся ясак собирать государев да готовить приличный запас снеди разной, потому как уверен, к осени непременно прибудут к нам новые и более крепкие ратные силы. Но кто знает, не отправила бы Боярская Дума сызнова стрельцов, в одних кафтанах да портках, с тремя сухарями в котомках, не упредив, каково здесь с пропитанием среди чуждых пока что народцев!

Среди казаков прошел глухой рокот — кто остался жив, вспомнили как зимой, спасая стрельцов от голода, делились последним сухарем, последней сушеной рыбиной, в лютый мороз уходили в лес стрелять зверя или ловить подо льдом рыбу и, обессиленные, замерзали в зарослях или на льду Тобола, а пурга заносила их тела холодными снежными сугробами…

— Я думаю, браты-казаки, — сказал в конце своего выступления Ермак, стараясь заглянуть в глаза каждому, кто стоял перед ним в эту сложную минуту, — что князья Карача и Бегиш с нашей помощью сумеют удержать хана Кучума в верховьях Иртыша, а мы тем часом, как говорится, дух переведем после зимовки и с силами соберемся. Так любо ли вам, браты-казаки, с согласия всего товарищества послать подмогу князьям Караче и Бегишу супротив Кучума?

Круг выслушал атамана и дружно произнес свое решение:

— Любо, атаман!

— Слать подмогу Караче, пусть супротивничает Кучуму!

— Мы в его улусе стоим, будет верно служить — вернет себе земли из-под бухарского чужака!

Атаман Ермак поднял правую руку с серебром отделанной булавой, голоса постепенно затихли. Всматриваясь в исхудавшие за зиму лица казаков и стрельцов, которых также пригласили на войсковой круг, он с болью в душе — и в который раз! — мысленно послал проклятие тем, кто так необдуманно отправил воеводу князя Болховского в неведомые края без должного напутствия беречь в дороге провиант и воинское снаряжение, потому как такого здесь добыть скоро не удастся.

«Будь у меня теперь под рукой пять сотен казаков да три сотни стрельцов — бегал бы от нас хан Кучумка по сибирским просторам шустрее серого зайца, который спасает свою шкуру от матерого волка!» — с горечью подумал атаман Ермак и подытожил общее решение:

— По слову всего товарищества пошлем князю Караче подмогу. Дело это не простое, браты-казаки, и походным атаманом надобно отправить человека бывалого, который знал бы и ратное дело и сноровку в переговорах, случись вести таковые с Кучумом или с какими другими князь ями: может ведь и такое статься, что вслед Караче и Бегишу еще кто из них поимеет храбрость вывернуться из-под кучумовского сапога! Так кого пошлем, казаки?

После короткого затишья — всяк прикидывал про себя имя будущего походного атамана, с которым, быть может и ему придется пойти в опасный путь — круг, заглушая другие имена, дружно прокричал того, кого и сам Ермак мыслил послать к Караче:

— Атамана Ивана Кольцо!

— Разумен драться со степняками!

— Ногайцев громил на Волге лихо, и по сию пору спины чешут!

— Истинно! Ивана слать с казаками!

Атаман Иван Кольцо, старший над «воровскими» казаками, как объявили их московские бояре, еще недавно успешно наказывал ногайских налетчиков на российские окраины. Особой остроты война с ногайской ордой достигла весной 1581 года, когда пятнадцатитысячное войско хана Уруса вторглось в российские пределы. По указу царя Ивана Грозного 5 мая Боярская дума приняла решение срочно отправить посланца на Волгу, чтобы волжские казаки предприняли активные действия против ногайских отрядов, особенно против тех, кто возвращался с Руси, имея пленных и награбленное добро. Казаки Ивана Кольцо дважды громили ногайцев — в августе у реки Самары на переправе, а затем и тех, кто возвращался из-под Темникова. Через малое время казаки общими силами разгромили и сожгли столицу хана Уруса Сарайчик. Эти поражения от казаков заставили ногайских князей и мурз отказаться от активных военных действий на южных рубежах России и просить московского царя «унять» казаков… Прошло несколько лет, и вот теперь, уже в Сибири, бывшим «воровским» казакам предстояло опять сойтись с татарским войском хана Кучума, где изрядное число воинов было из ногайских улусов.

Иван Кольцо снял серую баранью шапку, обнажил крупную, со лба облысевшую голову. Лицо с дважды рубленной левой щекой было строгим — его редко видели смеющимся, разве только тогда, когда враг, спасаясь, вздымал пыль степи, унося голову от лихой казацкой сабли.

— Благодарствую, товарищество казацкое и стрелецкое, за доверие. Послужим Руси, а хану Кучуму подкинем горячих угольков под широкий зад, чтобы впредь не отваживался набеги чинить на наши селения и городки за Камнем, как это делал его старший сын Алей недавними годами назад. Со мной пойдут мои казаки, думаю, сорока человек будет впору. Возьмем по две пищали каждому и свинца с порохом впрок!

— Так и порешим, браты-казаки. Матвей, подай знак княжичу Бекбулату и мурзе Кутугаю одним въехать в Кашлык выслушать решение казацкого круга, — попросил атаман Ермак Матвея Мещеряка, и тот скорым шагом поспешил из ханского городка в поле, где, держа коней под седлами, около голого еще по весне дуба у костра сидели и стояли воины князя Карачи. Приметив идущего к ним Мещеряка, Кутугай вышел из круга татар и поспешил навстречу, шагах в шестидесяти от дерева остановился, с легким поклоном спросил, пытливо посмотрев в глаза казацкому атаману, стараясь угадать решение атамана Ермака:

— Идет казак к наш князя Карача?

Без толмача Еропкина Матвей не мог толком объяснить мурзе суть дела, потому жестом руки сделал знак в сторону Кашлыка, добавив несколько слов:

— Идет! Зови к атаману Бекбулата!

Мурза крикнул что-то своим воинам, к ним подъехали верхом три бородатых татарина, слезли и протянули поводья один мурзе, другой Матвею. Княжич Бекбулат подъехал на роскошно убранном сбруей и покрывалом белом коне.

— Добро, так быстрее доедем, — улыбнулся атаман Мещеряк, вдел ногу в стремя и легко поднялся в седло.

Пока Матвей Мещеряк ходил за татарами, казаки покинули круг и разошлись по землянкам и избам. У крыльца дожидаться посланника князя Карачи остались трое — атаман Ермак, Иван Кольцо да русоволосый толмач Микула, который зябко поеживался в толстом кафтане на свежем ветру с полуночной стороны — истощавшее за зиму тело и в одежде не держало тепло.

Княжич Бекбулат приложил правую руку к груди, с легким поклоном головы через толмача Микулу спросил:

— Что сказать мне князю Караче, атаман? Согласен ли ты выступить в поход против общего врага — незаконного хана Кучума?

Медленными движениями ладоней атаман Ермак огладил волнистую бороду, не торопясь, словно все еще обдумывая принимаемое решение, ответил княжичу, пристально всматриваясь в его черные раскосые глаза:

— Микула, перескажи княжичу, что казацкое товарищество согласно послать Караче ратную подмогу. Поведет казаков атаман Иван Кольцо. Да плохо дело в том, что казаки наши пешие, пришли мы на хана Кучума в стругах, а он по степи бегает, словно сайгак, за ним трудно угнаться!

Скуластое, с длинными отвислыми усами лицо княжича озарилось радостной улыбкой, сверкнули крупные белые зубы.

Микула едва успевал пересказывать торопливую речь молодого татарина:

— Князь Карача в ожидании непременно доброго согласия нашего повелел пригнать сюда табун коней в сто голов. Пущай наши казаки берут их себе, они уже с седлами. Мурза Кутугай готов дать знак своим людишкам, они пригонят коней к Кашлыку безмешкотно. Князю в большую радость будет принять сотню казаков в своем теперешнем становище у Бегишева городка. Карача уже договорился с князем Бегишем о совместной выступлении против Кучумки-хана.

— Доброе дело сотворит князь Бегиш, коль примет участие со своими воинами в походе. Сколь велико его воинство? — спросил атаман Ермак, поглядывая в дальний край ханского городка, где размещался со своими ратными товарищами атаман Кольцо. У трех длинных срубовых построек большой толпой гомонили казаки, прощаясь с теми, кто должен был покинуть Кашлык.

Только на миг задумался княжич Бекбулат на вопрос атамана, потом как бы через силу сообщил, что у князя Бегиша наберется до полутысячи сабель.

— Добро! Прикажи, мурза Кутугай, коней пригнать к городку, а казаки тем часом соберутся в дальнюю дорогу.

Уложив в приседельные мешки провиант и ратный припас на возможно многие баталии с кучумовскими отрядами, Иван Кольцо вывел своих казаков за ров Кашлыка, куда по слову мурзы Кутугая пригнали табун оседланных коней. Не зная, сколько человек пошлет с ними атаман Ермак, татары привели весь табун, но когда увидели, что с Иваном Кольцо всего сорок казаков, гримаса досады застыла на лице княжича Бекбулата, мурза Кутугай даже плетью хлестнул себя по правому сапогу.

— Что лопочет княжич, Микула? Чем недоволен, спроси.

Заранее догадываясь о причине татарского неудовольствия, толмач Микула не без злорадства задал эти вопросы молодому Караче.

— Великий атаман, глаголет сей княжич, — перевел ответ татарина толмач, — посылает в помочь князю Караче так мало воинов. Что могут сделать они против многотысячного войска Кучума? Князь Карача хотел бы иметь в своем стане сто и больше твоих людей! Ишь басурман, чего захотел! — От себя добавил толмач и мотнул головой. — Можно подумать, хочет побить Кучумку только нашими казаками, а сам будет сидеть за бугром да баранину жарить на кострах!

Атаман Ермак тихо засмеялся на эти рассуждения толмача, развел руками и сказал:

— Скажи княжичу, что часть войска нашего ушла на север против пелымского князя, союзника Кучума. Когда прибудет от Карачи гонец и сообщит, что их отряды уже собрались выйти супротив Кучума, тогда и я со всей ратью приду в его улус и вместе погоним хана в дикие степи, ежели не изловим в каком-нибудь сражении, как Маметкула. Казаков посылаю сорок человек с лучшим атаманом, каждый из них в бою десятерых стоит, о том вы хорошо знаете! — как бы ненароком напомнив это татарам, — добавил атаман Ермак. И тут у него едва не слетел с языка вопрос: не встречались им, сюда идучи от Бегишева городка, пятеро казаков на повозке, но что-то удержало.

«Через день-два возвратится есаул», — успокоил себя атаман Ермак, от моста через ров посматривая, как казаки Ивана Кольцо уселись в седла и позади княжича и воинов поехали по тракту на юг, в сторону Бегишева городка, до которого было верст сорок, не более.

— Только бы все обошлось, — неожиданно тихо проговорил рядом Матвей Мещеряк, и на вопросительный взгляд Ермака пояснил. — Ко вчерашним недругам поехали, а не на Москву калачами угощаться в блинных рядах!

Ермак помолчал, поджав губы, наблюдая, как конный отряд, обогнув глубокую балку с голым кустарником, постепенно ушел за лес, и только растревоженное воронье долго еще кружилось в том месте, словно сопровождая ушедших в чужое владение отважных казаков.

— Господь не выдаст, Кучум не съест! Иного выбора у нас пока нет, Матюша, как рассорить тутошних князьков с пришлым ханом! Иван не даст себя в обиду, случись какой ратной баталии быть со всей кучумовской армией! Да и недалеко до Бегишева городка. Ежели Кучум подступит неожиданно всей силой, мы на стругах живо придем на подмогу. У князей да с помощью казаков тоже сила немалая получается, в один день Бегишева городка хану не захватить!..

Знать бы атаманам, что беда грянет совсем не с той стороны, откуда они ждали ее…

Глава II

Око за око

Сполошный выстрел в ночи мигом поднял казаков с соломенных самодельных матрасов. Кашлык будто и не спал — каждый, схватив оружие, которое всегда было под рукой, побежал к тому месту на валу, где ему заранее определено быть по тревоге. Вдоль вала понеслись тревожные безответные вопросы:

— Кто всполошил нас?

— Откуда стреляли? В кого?

— Братцы, кто видел татарина? Где он?

— Дьявол его знает! Вона тьма какая! Вот вылезет луна на чистое место, оглядимся, как тот лис, в курятник забравшийся!

— Не смыкать глаз! Татарин во тьме и за пазуху незримо пролезет, тащи его потом оттуда!

Атамана Ермака в броне уже и при оружии на крыльце ханского дома перехватил Матвей Мещеряк, чьи казаки этой ночью были в караулах по валу вокруг Кашлыка. Запыхавшись от быстрой ходьбы, он взволнованно выговорил, оглядываясь, чтобы никого рядом не было:

— Недоброе известие, Ермак. Десятник Иванка Камышник при недолгом свете луны на стремнине Иртыша приметил струг, под парусом и на веслах. Скоро струг поравняется с Кашлыком. Идут так спешно, что Иванка смекнул — проскочить мимо нас норовят непримеченными. Вот десятник и всполошил нас выстрелом. Идем на береговой вал, сам увидишь. Право дело, кого может нести река в такую пору?

— Далеко тот струг от нас? — живо спросил Ермак, скорым шагом направляясь на вал вдоль берега Иртыша.

— Уже хорошо виден. Идут против течения не так быстро, хотя и при добром попутном ветре, — пояснил Матвей, стараясь не отстать от казацкого предводителя. — Интересно, кто бы это мог быть?

— А вот мы сейчас и поглядим, что за рыбаки на большом струге рыбку в Иртыше ночью гоняют! — бросил резким голосом атаман.

Казаки, которые были в карауле на иртышской круче, посторонились, десятник Иванка Камышник, прихрамывая на правую ногу, подошел и стволом пищали указал на струг, который скользил по реке уже мимо Кашлыка и явно торопился уйти на юг непримеченным, хотя на нем, похоже, приметили сумятицу на валу.

— Собачий сын! — зло выругался Ермак, вытянул руку перед собой, словно можно было дотянуться до загадочного струга и, ухватив за корму, подтянуть к кашлыцкому берегу.

И тут у Матвея Мещеряка молнией пронеслась в голове страшная догадка:

— Неужто… мурза Таймас… вспять поворотил? Но зачем?.. Всего-то три дня минуло, как вниз по Иртышу спустился от нас!..

— У здешних татар таких стругов отродясь не строилось! — резко выкрикнул атаман. — Это наш струг, мы сами его дали мурзе Таймасу! Ладно, ежели мурза чего-то объелся да отдал аллаху своему пакостную душу или нечаянно в Иртыше утонул… Тогда почему к берегу не приткнулись, чтобы пояснить причину возврата! А ежели измену какую умыслили? А теперь торопятся в Бегишев городок к Караче? Из головы не идет думка — отчего есаул Яков Михайлов до сей поры не воротился? Где можно ездить уже целую неделю?

— В угон за стругом идти без пользы, до Бегишева городка успеют прежде нас догрести. Мурза уже вона куда ушел, а нам еще струги на воду с берегового песка стащить надобно, — с разочарованием выговорил Мещеряк и в великом огорчении развел руками.

— Струг не догонит, а легкий челн сможет, — рядом с атаманами подал хриплый голос десятник яицких казаков Ортюха Болдырев, высясь над Ермаком едва ли не на голову. — Дозволь, Ермак Тимофеевич, в угон пойти, сто чертей в печенку тому мурзе, чтоб не спалось спокойно!

— На челне вас десяток будет, а у мурзы вдвое больше воинов. В драку не лезьте, только проследите, как мурза будет в Бегишеве высаживаться. И особливо постарайтесь разведать, где теперь наши казаки с Иваном Кольцо. В Бегишеве или уже пошли с Карачей против казахских налетчиков? Днем и ночью мурза будет идти на веслах и под парусами по стремнине безбоязненно, а тебе, Ортюха, надо беречься, чтобы не приметили да не изловили. Нам теперь терять нельзя ни единого казака! Уразумел?

— Уразумел, Ермак Тимофеевич! Левым берегом Иртыша погоним, ближе к зарослям. Туман бы под утро лег на воду, так и вовсе было бы ладно! Так я пошел к воде, челн снимать с колышка?

— С Богом, Ортюха! Возьми пищалей по три на человека, зарядите их да холстом укройте от речной сырости, чтобы порох не напитался влагой, — приказал атаман Ермак и неожиданно добавил тихо, что его услышали только Матвей Мещеряк да Ортюха Болдырев, которые стояли совсем рядышком. — Теперь и за Ивана с товарищами душа разболелась — не в петлю ли татарской хитрости отпустили мы казаков?

Матвей в ответ лишь молча стиснул кулаки и ударил один о другой, а Ортюха насупил брови, зло бросил с угрозой:

— Ежели что с казаками учинят подлого — до гробовой доски икать будут со рвотой! Хоть под землю заройся Карача, а от казацкой сабли не упасется, сколько бы дней или годов минуло! Не мы, так другие помстят русские ратники, в том веру в душе имею твердо! Ну, пошли, казаки, к Иртышу, челн спустим и — в угон! Пищали да порох с пулями возьмите, как для долгой войны — береженого и бог бережет. Прощевайте покудова, верьте, охулки не допустим!

Казаки из десятка Ортюхи Болдырева, обвешанные оружием, бережно спустились извилистой тропой по круче правого берега, там им товарищи уже на руках снесли челн к воде, уселись и разобрали весла. Мещеряк, провожая казаков, сам проверил, цел ли парус и снасти — будет попутный ветер, так и под парусом можно будет идти. Потом посмотрел вверх по течению — струг мурзы Таймаса был далеко, и юркий челн с него вряд ли разглядят, тем более, что по воде тут и там плыли смытые с берегов могучие стволы деревьев, льдины группами или в одиночку.

— Ждите нас, Матвей, с вестями, что-нибудь да привезем! — обратился Ортюха Болдырев к своему атаману Мещеряку. И к другу своему Тимохе Приемышу: — Сядь за кормовое весло. Навались, ребята! Гребите так, будто за вами гонятся воеводские ярыжки[4] изловить и на деревьях поразвесить, чтоб кафтаны после дождей просушились! Перейдем Иртыш да и погоним за мурзой, как борзые за зайцем! Мне бы только руками дотянуться до татарина, а уж его трясти буду похлеще, чей голодный нищий трясет пустую торбу в надежде добыть хотя бы одну полушку![5]

Почти квадратная фигура широченного в плечах Тимохи Приемыша заняла едва не всю кормовую доску челна. Казаки, уложив пищали в носовой части и укрыв их сухим рядном, разобрали весла, и челн, раскачиваясь на боковой волне — сырой и прохладный ветер гнал ее с севера — быстро пошел поперек реки. Ортюха присел на край рядна на носу челна и следил за водой, чтобы ненароком не наскочить на притопленное дерево, то и дело подавал команды гребцам и кормчему Тимохе, как грести да куда подвернуть челн, чтобы идти возможно ближе к низкому, голыми пока что лесами поросшему левому берегу Иртыша. Под утро струг мурзы Таймаса почти нагнали и за легким туманом над водой двое суток из-за льдин сопровождали до самого Бегишева городка, который, как и бывшая ханская столица, располагался на крутом правом берегу, а неподалеку широкая лощина давала возможность довольно удобному подходу к реке — казаки издали сумели разглядеть большой табун лошадей, которых пригнали на водопой.

Струг Таймаса приткнулся к берегу как раз у начала лощины, почти все татары с него сошли на песок и долго разминали ноги, прежде чем гурьбой стали подниматься вверх, чтобы обойти кручу и по удобной дороге подняться в городок. Ортюха Болдырев, укрыв челн у самого берега под нависшим над водой деревом, через Иртыш наблюдал за татарами, которых на круче при появлении струга объявилось довольно много. Иные из них криками и взмахами шапок еще издали приветствовали появление мурзы Таймаса на полоске песка у воды — его синий халат ярко выделялся на фоне желтого глиноземного обрыва и среди серых однообразных халатов воинов.

— Дьявол козлобородый! — процедил сквозь зубы Ортюха, не оглядываясь на Тимоху Приемыша, который тихо ругался за его спиной. — Кабы и в самом деле посылал князь Карача своего мурзу к царю в Москву, то не радовались бы так столь поспешному и необъяснимому его возвращению! Стало быть… — и умолк, словно боялся высказать пришедшую на ум страшную догадку.

— Стало быть, — договорил за него со злостью Тимоха, — татары знали, что мурза возвратится в Бегишев городок к Караче через несколько дней! И его слова о грамоте князей в готовности служить Руси — сплошной обман. Обо шли они нашего атамана, туману напустили в голову льстивыми словами о своей яко бы вражде хану Кучуму! Эх, какую оплошку мы сотворили!

— Боже праведный! — От резких слов друга у Ортюхи в голове звон пошел, а на глаза словно легкая пелена легла — так у него случается всякий раз, когда нерадостное сообщение нежданно обрушивается с какой-нибудь стороны. — Что же с казаками Ивана Кольца стало? Неужто своей волей влезли на кухню самого дьявола? Неужто вправду говорят старики, что на грехи ума не напасешься? Неужто перехитрил нас злопакостник Карача, сто чертей ему в печенки, а?

Со скамьи подал голос казак Федотка Цыбуля, молодой еще годами, выходец из Украины. Он бежал на Дон от польского пана из-под Полтавы, убоявшись угодить под плети за то, что по недосмотру несколько коров наелись дурной травы, вспучились животами и подохли.

— Думается мне, Ортюха, надо повечерью подсунуться под Бегишев городок да и поглядеть, там наши казаки альбо нет их? Что-то я на круче ни одного своего казака не приметил, все сплошь татары.

— Так и сделаем, братцы! — проговорил хрипло Ортюха, и вид его выражал крайнюю озабоченность всем, что успел приметить. — Эх, теперь влезть бы нам всем войском в это подлое городище да перекумиться саблями с карачатами!.. Спать будем по очереди, а по трое со мной да с Тимохой стеречь челн и наши головы от случайного наскока татар. Глядеть надо и за рекой, и за лесом, чтобы со спины не налетели толпой. Пищали разобрать по три и держать при себе неотлучно. По нужде на берег сходить тако же втроем, ради бережения. Боже праведный, спаси наших товарищей… ежели они еще живы, — молил бога Ортюха. Надвинув баранью шапку по самые брови, он остался с двумя казаками доглядывать за Бегишевым городком — отсюда видна была верхняя часть каменного минарета, крыша просторного дома князя Бегиша, хозяйские и жилые постройки. Просторные юрты виднелись только макушками — невысокий вал по берегу Иртыша вовсе скрывал все остальное, в том числе и людей, которые там находились. Легкое облако сизого дыма поднималось в дальнем невидимом с реки углу городка, словно там был разведен большой жаркий костер. Ветерок сносил дым на юг, в сторону лощины, где справа на выпасе по молоденькой траве ходил большой, в несколько сот голов, конский табун, и охрана верхом то и дело мелькала у обрыва. На валу городка маячили три воина, по углам и в середине, доглядывая за всем, что плыло по недавно вскрывшемуся Иртышу — смытые с корнями деревья, груды лесного мусора, большие и малые льдины, оторванные водой от береговой кромки.

«Стерегут себя татары, опасаются налета казаков, — отметил про себя Ортюха, умащиваясь на передней скамье челна поудобнее. — Стало быть, есть к тому причина, поневоле чешется затылок, как у блудливой кошки, что слизнула сметану с горшка! Не видать мне Руси святой, ежели не дознаюсь, чтó сотворили клятые князья с нашими казаками! Верные вести привезу атаману! Эх, кабы знать заранее, что у подлого мурзы Таймаса раздвоенный змеиный язык, так отрубили бы вместе с головой напрочь! А теперь казнись, Ортюха, в темном неведении, пока не узнаешь истины… радостной или горькой!

Часа три прошли спокойно, если не считать того, что к Бегишеву городку подъезжали и отъезжали в степь конные татары, по двое и по трое. Очевидно, князь Карача рассылал куда-то посыльщиков с важными новостями, и в наступившие сумерки, когда на воде трудно было приметить челн со стороны правого берега, Ортюха Болдырев решил действовать.

— Тимоха, садись за рулевое весло. Братцы, толкайтесь веслами в дно, выбираемся из этой берлоги, будет нам здесь отлеживаться! Вот та-ак, добро! Теперь за весла! — командовал Ортюха, руками поднимая над головой тяжелые и сырые ветки дерева, за которым укрывались почти весь день. — Тимоха, правь челн вправо, пройдем малость вверх, а потом погребем поперек Иртыша. Нас аккурат снесет течением к ложбинке городка, там и вылезем на берег, поднимемся под теплый бок спящего татарина! Эх, знать бы, сон тот — как у праведников альбо как у великих грешников? — И сам себе добавил: — Скоро узнаем, не будем заранее рвать себе душу черными думами!

Несколько раз успешно разминулись со льдинами и огромными деревьями, пока шли против течения, а потом и наискось через темный Иртыш. Ортюха на передке доглядывал и за водой, за берегом, когда приблизились к круче шагов на пятьдесят — не выставил ли князь Карача, если он и в самом деле теперь соединил свои войска с войском князя Бегиша, дальние дозоры по речному берегу? Но сторожевых костров не видно, и челн никто не окликнул.

— Тимоха, правь к ложбинке, покудова поблизости нет плывущих деревьев! Видишь, глубокая вымоина в берегу? Туда и ткнемся! Тихо гребите, братцы, а то наша посудинка расколет себе нос о землю. Дай-ка мне багор, Митяй, упрусь в твердь! — Ортюха осторожно уткнул длинный багор в твердую стенку обрыва, потом ловко ухватил крюком обнаженный корень старого клена, росшего над вымоиной, — еще два-три половодья, и этот столетний гигант рухнет в воду, Иртыш понесет его далеко на север, до Оби, а потом, быть может, и до Ледовитого океана, если прежде не застрянет где-нибудь в мелкой заводи.

— Федотка, возьми канат, привяжи челн к корневищу! Тут и притаимся, а место удобное, с кручи челн не враз можно приметить.

Ловкий Федотка уверенно прошел на нос, и пока Ортюха держался багром за корень, притянул суденышко к берегу вплотную, завязал надежные узлы на скамье и на оголенном, в руку толщиной, ответвлении корня.

— Вот и славно, — тихо выговорил с хрипотцой Ортюха, видя, как челн повернуло течением и прижало левым бортом к берегу. — Теперь сделаем так — со мной пойдут Федотка и ты, Митяй. — Ортюха назвал еще одного молодого казака, на лице которого только-только начала кучерявиться русая бородка и почти неприметные усы. — Берем по пищали. Ты, Тимоха, с казаками и со всем оружием вылезете на берег и заляжете кругом около этого дерева и будьте готовы отбить татар, ежели они кинутся за нами в угон.

— А ты что надумал, Ортюха? — спросил шепотом Тимоха, поглядывая на спящий городок и на редкие костры, которые горели на валу, обращенном в сторону степи: самих костров не разглядеть из-под берега, но ветерок повернулся и нес дым в направлении реки.

— А вот хочу поглядеть, как Федотка с арканом управляется. Хвастал намедни, что диких коней на скаку за шею ловил и тем укрощал их, — отшутился Ортюха, но Тимоха понял десятника, поостерег, чтобы береглись и сами — татары также лихо хватают арканами не только коней, но и наездников, так что и на земле очутиться можно, полузадушенным и без шапки, оброненной в бурьяне!

— Наш бог милостив, — ответил Ортюха, ухватился обеими руками за обнаженный корень и легко и взобрался наверх, оглядел правый склон ложбины, дальний от городка — вокруг не видно ни души, только частые густые кусты, лишенные пока что зеленых листьев. Земля влажная, холодная. Не жаркое по весне солнце растопило снег, прогрело южные склоны, но в ложбинах, обращенных вершиной к северу, как эта, было довольно прохладно. Ортюха подождал, когда к нему поднимутся молодые казаки, привстал на корточки и так, по-гусиному, поковылял вверх по склону, стараясь не задевать веток кустарника. Казаки, молча улыбаясь за спиной десятника, таким же гусиным шагом последовали за ним, поглядывая один влево, на городок, другой вправо, на срез лощины, чтобы оттуда нечаянно не наскочили карачинские или бегишевы ратники. Но было тихо в ночи. В городке изредка лаяли собаки, а впереди и справа легкий ветерок не доносил пока что даже пофыркивание лошадей из табуна, который казаки видели днем. Должно быть, отогнали от берега на ту сторону ложбины, ближе к городку…

«Учил нас атаман Ермак, что ежели удалось врага напугать — считай, победил. А ежели обхитрил — наполовину дело сделал! Напугать Карачу и Бегиша мне с этими молодыми казаками вряд ли удастся, а вот попробовать обхитрить? Что делает голодный волк у овечьего стада? Караулит роковую овцу! И у казака выдержки не меньше, чем у голодного волка. Топор своего дорубится, тако же и я теперь своего часа не должен упустить!» — Ортюха оглянулся на молодых товарищей — сопят и покрякивают, не привыкли ходить вприсядку, ноги затекают. Дал знак лечь на прошлогоднюю траву и передохнуть несколько минут.

— Малость пересопнем и подкрадемся к городку. Может, там отыщем роковую овцу, отбившуюся от общей кучи, — прошептал Ортюха, когда оба казака придвинулись к нему вплотную. — Где-то неподалеку от верха ложбины должна быть дорога, по которой днем беспрестанно скакали туда-сюда верхоконные. Один бы такой всадник куда как и нам пригодился покалякать по душам!

Дорогу отыскали буквально в ста шагах от того места, где отдыхали — она пересекала ложбину, глубиной в этом месте не менее четырех аршин,[6] так что даже всадника на коне из городка разглядеть будет нелегко в этом месте, где лощина далее к востоку от Иртыша постепенно переходила в длинный извилистый овраг.

— Хорошее место для засады, — решил Ортюха, осматривая овраг и дорогу. — Быть того не может, чтобы за ночь ихний аллах кого-нибудь да не послал нам в подарок! Подыщем кустики погуще.

— А если погонят сильную команду? Управимся ли? — спросил Митяй без тени робости в голосе, словно разговор шел не о возможном количестве врагов, а о блинах на тарелке в дни Масленицы.

— Одолеем и большую команду, ну ежели только не в сотню татарских конников, — с улыбкой ответил Ортюха. — Федотка, сруби-ка мне два крепких колышка. Вот из этого молодого деревца. Митяй, дай-ка сюда свой аркан, хватит ему без дела болтаться на поясе.

Митяй снял с петельки аркан, протянул его десятнику, не понимая еще, что именно тот задумал, но когда Федотка срубил из дерева саблей и заточил два крепких колышка в пол-аршина каждый, смекнул, в чем была задумка бывалого казака.

— Учитесь у стариков, малолетки, в схватках со степняками и вам может сгодиться такой прием валить всадника на землю! Федотка, бери вот этот камень в полпуда, а ты, Митяй, держи колья. Заколотим по обе стороны дороги да арканом перетянем поперек. Хотя конь и на четырех ногах, да не устоит! А лежачего татарина можно голыми руками брать, ежели только сам не разиня и смекалку добрую имеешь.

Колья вбили с трудом — на глубине более пяти вершков[7] земля еще слабо оттаяла, но аркан натянулся крепко, над дорогой на ступню ноги, не более. Проверив надежность кольев, Ортюха распорядился:

— Теперь сами схоронимся хорошенько, так, чтобы не выдать своего места. Вот в этих кустах засядем. А чтобы и вовсе было хорошо, Митяй, сруби вон те дальние кусты, а эти мы теми ветками загустим, чтобы и просветов больших не было.

Работали казаки сноровисто, знали, что от этого зависит исход задуманной засады — удастся дело, так уйдут счастливо, не удастся, сами могут оказаться в руках лютых недругов. И тогда уж князь Карача не поскупится на плети, допытываясь об истинном числе казацкого войска да о замыслах русского «атамана-визиря».

Первым в сторожа пошел сам Ортюха. Он поднялся на склон оврага в сторону Бегишева городка, где у края, ближнего к степи, по-прежнему виднелось небольшое зарево, словно там догорал зачем-то разведенный огромный костер.

— Интересно, зачем в городке разводить такой огонь? На нем не только барана, а и целого быка легко можно зажарить, — пробормотал удивленный Ортюха. — Сторожевые огни вона, цепочкой вдоль вала — это понятно. Должно, пожар нечаянно случился, какой-то сруб сгорел! Если с ясаком от населения — убыток для Бегиша немалый! Ну и бес с ним, и мы не с пирогами к нему подлезли. — Ортюха поглядывал на дорогу в оба конца — кто знает, откуда объявятся татарские гонцы. Однако утром и днем больше всего покидали городок от князя Бегиша, или от Карачи, если только он и сам уже в гостях у своего сродственника. А может и так, что Бегиш, погубив казаков Ивана Кольцо, теперь сносится гонцами с Карачей, который к зиме откочевал, как сказывали верные атаману князьки, до реки Ишим и далее, до реки Шиш.

«Жаль, земля сырая, конского топота, ухо приложив к дороге, издали не расслышишь, — подумал Ортюха, вытянувшись на подсохшей за день прошлогодней траве. Глянул вверх — серое и бескрайнее небо было сплошь затянуто облаками, еще больше сгущая полуночную тьму. — Как бы дождь не полил, — невольно поежился десятник. — Земля еще сыроватая, да ежели вода с небес польется…» — и тут же мысли о погоде прервались сами собой — справа, из-за лесистого холма, в сотне саженей объявились две темные фигуры всадников. Над головами раскачивались пики, видны части луков и колчаны со стрелами.

«Дождались!» — мелькнула радостная мысль у Ортюхи и, не вставая даже на четвереньки, он лежа скатился вниз по склону, ткнул спящих казаков. Шепнул так, чтобы враз выветрился из головы сон:

— Готовсь, братцы! Татары скачут к городку!.. Будем брать. Да брать живыми, нам мертвецы и задаром не нужны, многого не скажут!

— Сколько их? — спросил Федотка, бесшумно вынимая саблю из ножен. То же самое сделал и Митяй, сел на корточки, чтобы удобно было вскочить на ноги и метнуться на врага.

— Двое, — ответил Ортюха. — Да сами берегитесь — свалившись на землю, татары могут успеть и за сабли схватиться. А среди них есть лихие рубаки, не потерять бы свои головы, чужие добывая, — предупредил Ортюха, хотя знал, что оба казака бывали уже не в одной рукопашной сшибке, не положат охулку на руку и в этот раз.

Всадники почти стремя в стремя объявились на правом срезе оврага и, должно быть, хорошо зная это место, не сбавляя конского галопа, пустили коней вниз… Вскрики и конское ржание, глухие удары упавших коней, дикий, душу раздирающий вопль одного из всадников — лошадь, рухнув на землю, перекатилась через спину и перемяла своему наезднику, должно быть, все кости.

— За мной! — Ортюха Болдырев рванулся из кустов, в несколько прыжков очутился около упавших татар, успел приметить, как ближний к нему конник делает отчаянные попытки выдернуть ногу из-под коня. Вороной конь сам вскочил на ноги и, несомненно, уволок бы хозяина головой по земле, но Ортюха ударом сабли разрубил ремень, конь взбрыкнул и пустился почему-то не в сторону городка, а назад, к лесистым невысоким холмам. Второй татарин стонал, а над ним с обнаженной саблей стоял Федотка, не смогши сразу ударом клинка прервать его мучения.

— Брось его, сам отойдет к своему аллаху без соборования, — негромко проворчал Ортюха. — Хватайте этого, волочим к челну.

— Аркан заберем? — спросил Митяй, с содроганием в душе наблюдая за предсмертными судорогами изломанного при падении молодого, с тонкими усиками над широко раскрытым хрипящим ртом татарина, все реже и реже делающего последние вздохи…

— Некогда возиться с арканом, — отмахнулся Ортюха. — Может, еще кто голову себе сломает, нам только легче опосля будет! Да угомонись ты! — прошипел десятник в лицо длиннолицего и на удивление пышнобородого татарина лет сорока, не менее. Митяй, сунь ему в пасть его собственную шапку, авось не задохнется от меха рыжей плутовки. Чтоб не заголосил еще раз, когда поволокем мимо городка. Руки за спиной его же поясом скрутите покрепче! Сделали? Тогда пошли скорее, не объявились бы другие всадники, за нами в угон пустятся!

Федотка и Митяй подхватили мычащего татарина и потащили его вниз к Иртышу, а Ортюха, пригибаясь, шел сзади шагах в тридцати, изготовив пищаль на случай появления преследователей. Вокруг было тихо, должно, караульные на валу городка не уловили крика всадника, перемятого конем, а теперь он и вовсе утих, должно быть, отдал душу своему аллаху.

У берега были минут через пятнадцать. Тимоха Приемыш, не скрывая радости, встретил добытчиков пленного тихим восклицанием, сгреб татарина за ворот теплого халата и, ногами свесив с обрыва, проговорил казакам в челне:

— Ловите нехристя! На дно челна положите. Давай, Ортюха, спускайся и ты со своими молодцами. Дело к утру, на Руси скоро вторые петухи заголосят спросонок. Надобно уйти подальше от этого места, могут и вослед нам кинуться. Днем видел я на песке под городком с десяток рыбацких челнов.

Ортюха отвязал канат от корневища, последним вскочил в челн и багром оттолкнулся от обрыва.

— Разобрали весла, братцы! Тимоха, садись за рулевое весло сызнова, погоним скорее к атаману! Пущай спрос хороший учинит татарину, чтó сталось с нашими казаками.

Ортюха прошел на нос челна, чтобы следить за водой Иртыша, по которому по-прежнему плыли разновеликие обломки зимнего льда, деревья, а иногда невесть как попавшие в воду и вспухшие от долгого там пребывания конские трупы. Казаки осторожно вывели челн из береговой вымоины и погнали на стремнину, подальше от городка, и почти в то же время по лощине к реке вымчало десятка два всадников, криками и руганью провожая уходящий от берега челн.

— Укройтесь щитами, братцы! — криком предупредил казаков Ортюха и между гребцами поспешил на корму. — Кажись, они за луки берутся. Федотка, Митяй, взялись за пищали! Бейте по куче, авось отпадет охота стрелами кидаться! — И сам подхватил пищаль, которая стояла стволом вверх у кормовой скамьи, почти не целясь, выстрелил. За общими криками татар и ночными сумерками не мог понять, был ли выстрел удачным, но тут же поочередно выстрелили молодые казаки. Им начали передавать свои пищали другие гребцы, и пальба учинилась такая частая, что татары, похватав своих упавших на песок всадников, упятились вверх по лощине, а на темной земле у берега осталось лежать пять или шесть лошадей. И только когда пальба утихла, до слуха десятника долетел сдерживаемый стон Тимохи. Во все это время он сидел спиной к берегу, и казаки не видели, что татарская стрела впилась ему в левое плечо чуть выше подмышки. Удар был настолько сильным, да и расстояние едва больше пятидесяти шагов, что кольчуга не выдержала, одно из колец лопнуло, и стрела, потеряв былую скорость, вошла неглубоко. Еще с десяток стрел обнаружили воткнутыми в щиты, в корму челна, прочие, по словам гребцов, падали довольно близко от бортов.

— Стрелки с коней луки натягивали, потому и стрелы не так метко ложились, — пояснил Ортюха Болдырев, оглядываясь на Бегишев городок. — Тимоха, скинь кольчугу и кафтан, надо перевязать битое место, чтобы крови не ушло много. Митяй, садись за кормовое весло; шестеро гребут, а ты, Федотка, живо заряди пищали. Думается мне, что татары не раз попытаются догнать нас, отбить пленника и тем сохранить тайну о судьбе наших казаков.

— Пущай пытаются! Не всякий раз щуке удается схватить жирного карася, иногда и колючий ерш попадается! — ответил Тимоха, стягивая с помощью десятника кольчугу, а потом и кафтан с рубахой, испачканной почти во весь бок теплой кровью. Ортюха из походной котомки достал узелок с лечебными травами, свернутую в тугой моток шириной с ладонь чистую белую холстину — у каждого казака такой запас на случай ранения имелся, — присыпал рану толченым чистотелом и кровохлебкой, наложил повязку, помог надеть чистую рубаху, на плечи накинул кафтан, чтобы Тимоха не застудился на свежем сыром ветру. После этого помог Федотке зарядить снова все тридцать пищалей и сам сел на кормовое весло, велев Митяю с носа челна следить за водой Иртыша.

Казаки гребли, помогая течению, челн шел быстро, нагоняя лениво идущие льдины, иные светло-белые, иные измазанные землей, с кучками прибрежного мусора из веток и смерзшихся листьев. Несколько раз нагоняли большие толстые льдины, которые загораживали Иртыш едва не на четверть его ширины, и тогда Митяй длинным багром упирался в лед, челн медленно обходил препятствие и снова старался идти стремниной, подальше от лесом поросших берегов.

На востоке заалел небосклон, розовые лучи солнца окрасили в теплый цвет спящие еще после зимы леса правобережья. Ортюха причалил челн к льдине, велел казакам поднять весла и дать телу роздых.

— Подкрепиться надобно, братцы, — полушутя распорядился десятник. — Коры не поглодав, и зайцу от лисы не долго бегать! Покудова на спине этой льдинки путь продолжим, она просторная, расчистит нам дорогу от коряг. А вообще причудлива сия сибирская река — Иртыш! Днями вроде бы основной ледоход утих, а ныне опять с верховий льда нагнало! Должно, боковые сестрички ему свои зимние уютные кафтанчики, сбросив, одолжили до будущей зимы. Ну, это так, стариковское брюзжание. Тимоха, ты как себя чувствуешь? Рана не дергает, воспаляясь?

Тимоха Приемыш полулежал на правом боку борта челна, вытянув ноги по днищу, рядом с кормовой скамьей, голос Ортюхи вывел его из дремоты. Он прислушался к своей ране — болело, но боль была ровная, и это его успокоило.

— Заживет до свадьбы, первая она у меня, что ли? И, бог даст, не последняя, только бы голова не потерялась где-нибудь в бурьяне!

Ортюха протянул другу кусок вяленой оленины, слабо подсоленной — дар князя Бояра, привез еще по снегу, чем спас от голодной смерти не один десяток казаков. Казаки, не покидая челн, кто мясом, кто рыбой утолили голод, повздыхали, что в здешних краях население очень мало сеет ржи и пшеницы, отчего с хлебными припасами вовсе скудно, потому как зерно привозят большей частью из бухарских областей.

— Теперь, братцы, всем спать, ночь была бессонной. Я сам постерегу челн, — приказал Ортюха. — Уже довольно светло, небушко над головой от земли ввысь поднялось, покажется скоро и солнце. Льдина наша идет по стремнине, татары с берега на нее не заскочат. И за спиной пока погони на челнах не видно. Ежели какая опасность объявится — мигом подниму!

Казаки и без того валились от усталости, а на сытый желудок сон сморил их в пять минут. Ортюха уселся поудобнее на кормовой скамье, поглядывал больше на крутой правый берег Иртыша, где глинистые откосы сменялись покатыми ложбинами, по некоторым из них со стороны степи текли бурные по весне ручьи. Стая ворон с громкими криками кружила над какой-то падалью, прибитой течением к берегу, рядом с грудой земли, недавно упавшей с обрыва. На краю этого холмика видны изломанные при падении кусты.

«Им дела нет, какой хан владеет Сибирью, — усмехнулся про себя Ортюха, поглядывая на ворон. — Как и нашим, все едино, какой боярин или воевода дерет с мужика или посадского по три шкуры на год! Оттого и бегут людишки на окраину, в казаки, думая здесь обрести волю и легкую жизнь. Да где она, эта воля? На Волге? На Яике, на Дону и Тереке опять же без царского снаряжения свинцом и порохом, хлебными припасами казакам не держать в узде ни крымского татарина, ни ногайских разбойных мурз, ни здешнего хана Кучума… Вона как вышло с воеводой Болховским — пришел без хлебного припаса, сам погиб, стрельцов сгубил да и стольких казаков за собой увел на тот свет!» Краем глаза Ортюха успел приметить, как на вершине пологого увала, где лес был редким, промелькнула группа всадников, человек пять или шесть, через время появились другие, гораздо в большем числе.

— Похоже, князь Карача или Бегиш за нами увязался, — довольно громко проговорил Ортюха. — Надеется, что мы где ни то приткнемся к берегу костер развести! Братцы, гоните от себя сладких баб, ежели таковые к вам притулились теплым боком! Другие гости пообок объявились! Митяй, бери багор, отпихивайся от льдины! Весла взяли! Обходим ее с левой стороны, правая слишком близко к берегу присунулась, опасно от лучников!

Казакам все же удалось поспать часа два, не меньше, живо разобрали весла и дружно принялись грести, огибая льдину, а потом погнали челн по довольно чистой воде.

— Жаль, ветер боковой, не задействуем парус, — подал голос Тимоха. Он привстал с днища и сел на кормовую скамью рядом с десятником. — Где ты приметил татар? Далеко?

— Вона на том безлесом гребне, — Ортюха волосатой рукой указал вправо, где между двумя лесными массивами виднелся увал, поросший отдельными голыми деревьями. — Там, должно, дорога пролегает от Кашлыка к Бегишеву городку.

— Много было татар? Неужто князь Карача со всем войском на атамана двинулся? А казаки ведь не чают беды! — заволновался Тимоха, по широкому рябому лицу прошла гримаса досады, ярко-синие глаза с прищуром уставились на берег. — Не успеем упредить Ермака!

Ортюха посмотрел на воду, на гребцов, потом на берег — хотел определить, быстро ли идет челн? Если его ход не меньше легкой рыси коня, то могут успеть — ведь лошадям надо будет давать роздых, пятьдесят с лишним верст по извилистой дороге больше, чем это же расстояние по прямой воде Иртыша.

— Татар я приметил до сотни, ежели только другие иным путем не выступили в обход Кашлыка с востока и к северу, чтобы обложить Кашлык со всех сторон. Братцы, не жалейте рук, гребите как можно сильнее!.. Где-то там бродит наш есаул Яшка Михайлов в досмотре за степью… ежели только не угодил в лапы татарскому князю, — вспомнил Ортюха отправленного для разведывания окрестностей ратного товарища, который почему-то не вернулся еще. — Ох, как надобно нам поскорее примчать в Кашлык с нашим уловленным татарином для спроса! Чует мое сердце — дурное умыслил изменщик Карача! Разве что пнуть этого гонца в толстое пузо, может, теперь скажет, что сотворили с нашими товарищами? Да кто его поймет, коль лопотать примется! Ладно, ежели в бою погибли, а то… — и умолк, прервав свои горестные размышления на полуслове — впереди длинной полосой выстроились льдины, должно быть, натолкнулись ниже по течению у Кашлыка на лед, который вырвался на простор из верховий Тобола.

— Ах ты, дьявол, чем досадить нам умыслил, ерша колючего тебе в глотку! — ругнул нечистого Ортюха. Он привстал на ноги и, придерживаясь за плечо Тимохи, внимательно осмотрел водно-ледяное пространство впереди. — Надо же такому случиться именно сегодня!

— Крепкий затор? — забеспокоились казаки, перестав грест и. Челн почти вплотную подошел к ледяному полю.

— Ежели полезем между льдинами, боюсь, затрут нас, а то и вовсе раздавят, как хрупкое яйцо, тогда только по дну Иртыша вниз по течению бежать… С правого берега видна небольшая полоса, саженей в шестьдесят, где вода о крутой берег упирается и отжимает лед к стремнине.

— Тогда поспешим в прогалину, — подсказал Тимоха, вытирая пот со лба снятой суконной шапкой.

— В том месте нас могут поджидать татары, — пояснил свою тревогу Ортюха. — Будь я на их месте, непременно весь берег закрыл бы лучниками.

— Шестьдесят саженей — не шестьдесят шагов, не так-то легко попасть в казака, укрытого за щитом. Да и ветер лучникам не с руки, вона, уже к югу малость отошел, будет сносить стрелы. — Тимоха тоже привстал, внимательно осмотрел правый берег — на обрыве среди густого леса всадников не видно. Глянул в нахмуренное лицо десятника: он над ними старший, ему и принимать решение. На нем и ответ за судьбу десятерых казаков.

— Рискнем проскочить! — решил Ортюха и тряхнул головой. — Навались, братцы! А татары выскочат ежели откуда, угостим их свинцовыми орешками до полной сытости!

Повернув челн вправо, быстро прошли вдоль препятствия, обогнули угол затора, и челн пошел вперед, по течению. Ортюха правил кормовым веслом так, чтобы их маленькое суденышко скользило по воде как можно дальше от берега и ближе к ледяному полю. Тимоха, которому грести нельзя было, с носа подсказывал, когда и в каком месте отвернуть от льда, едва видного из-под воды и потому особенно опасного. Прошли так вдоль кромки затора с версту, когда на небольшом мысу объявилось немалое число конных татар — они спустились с обрыва ближайшим оврагом и теперь потрясали над головами копьями и луками. Что-то кричали по-своему, но понять их было невозможно.

— Дождались нас, — буркнул со злостью Ортюха, и не понять было, огорчился ли десятник, или наоборот, рад очередной возможности схватиться с неприятелем, который своими действиями показывает, что все разговоры о мире с русским царем — сплошная уловка. — Наддай, братцы! Наберем скорость, а потом возьмемся за пищали! Тимоха, прими кормовое весло. Сможешь челн удержать так, чтобы его течением не развернуло носом к берегу? Тогда нам стрелять будет неудобно: поодиночке, а не залпами!

— Постараюсь, — тут же ответил Тимоха, занял место на кормовой скамье. — Готов, разбирайте пищали.

— Палить в татар с правого борта по очереди, чтобы в одно тело не попадало по две, а то и три пули! Проверить затравку. Казакам левого борта заряжать пищали новыми зарядами без мешкотни. Зададим карачатам жару, братцы, век помнить будут, каково с нами играть в кошки-мышки! — Ортюха уверенным взглядом окинул свое «войско»: казаки бывалые, не дрогнут и перед большим татарским отрядом!

Пятеро стрелков с правого борта изготовили пищали, выставили рядом с собой добрые щиты, которые у казаков всегда были на стругах и челнах, чтобы укрываться от вражеских стрел, внимательно стали присматриваться к поведению врага.

— Татарские лодки! — этот выкрик Федотки Цыбули с носа челна заставил Ортюху вздрогнуть. И тут же из-за мыса показались две плоскодонки, какими пользовались манси для плавания по Иртышу и для ловли рыбы. На правом берегу, чуть повыше от воды, открылось взору маленькое становище — три избушки, воткнутые в землю шесты и развешанные на жердях сети. Возле избушек толпились их обитатели, мужчины и подростки, наблюдая за тем, что происходит в неширокой протоке льдом забитого Иртыша.

— Ha перехват идут! — догадался Ортюха Болдырев, чувствуя, как от волнения напряглось все тело. — Ну, братцы, быть драке крепкой! Ежели сойдемся на сабли, тебе, Тимоха, оборонять пленника. Может статься, захотят его первым делом отбить!

— Не отобьют! Разве что прежде меня в куски изрубят, а это не холодные щи из миски хлебать! — зло выговорил Тимоха и клацнул тяжелой саблей в ножнах.

Ортюха прикинул расстояние до татарских лодок, скомандовал:

— По первой лодке, от носа первый Федотка — пали!

— Готов! — отозвался молодой казак, прицелился и выстрелил — до лодки татар было совсем близко, промахнуться практически невозможно, однако то, что челн слегка раскачивало, внесло свою поправку — пуля ударила в край борта, срикошетила, и передний гребец, бросив весло, волчком завертелся на месте.

— Пали! — командовал Ортюха. Выстрелы загремели с равными промежутками, казаки били метко, а выстрел самого десятника сбил с кормы татарина, который сидел за рулевым веслом. Спасая своих от частой стрельбы пищалей, конные татары быстро спешились и взялись за луки. Десятки стрел взвились в воздух, и команда Ортюхи — «Укройсь!» — была дана вовремя — в борт челна, в щиты, рядом в воду застучали и зафыркали тяжелые стрелы. В короткий промежуток, пока лучники доставали очередные стрелы и натягивали луки, Ортюха успел скомандовать своим казакам:

— Залпом по второй лодке — пали! Сменить пищали, залпом — пали! Укройсь!

По второй лодке казаки стреляли уже с расстояния в сорок шагов, и почти все пули нашли свою цель — половина гребцов свалилась, кто, вскочив на ноги, рухнул в воду, кто упал на дно лодки, битый насмерть или раненый. Второй и третий залп стрел с берега обрушился на челн, словно град на траву, густо и дробно, и если бы не выставленные щиты, теперь густо утыканные впившимися в них стрелами, многим казакам пришлось бы горько…

— Залпом по второй лодке — пали! Ишь, тако же за луки хватаются! — снова скомандовал Ортюха, видя, что старший там татарин все еще пытается идти на сближение с челном, имея на борту не менее двух десятков воинов. Первую лодку течением понесло к берегу, в заводь за мыском — в ней маячило уцелевших человек шесть-семь, не более, не считая раненых, лежащих на днище.

— Слава! — выкрикнул Тимоха, увидев, как очередным залпом из лодки выбило троих, в том числе и кормчего.

— Укройсь! — и через время вопрос казакам левого борта. — Пищали готовы? — Ортюха Болдырев успевал стрелять и следить не только за лодкой, но и за теми, кто стоял на берегу и вновь натягивал луки, не теряя надежды все-таки остановить казачий челн с пленником.

— Готовы! — отозвались заряжающие и протянули стрелкам пищали, сами снова, не поднимая голов над щитами, сноровисто начали заряжать еще каждый по стволу.

— По берегу, по очереди — пали!

Расстреляв тридцать пищалей по лодкам и вынудив лучников отказаться от нападения на челн, Ортюха решил весь огонь пищалей перевести по берегу. Правда, стрельба теперь была не столь частой, потому как перезарядка требовала не менее минуты времени, но урон татарам был ощутим, и конники, видя бесполезность своих усилий, вскочили в седла и отъехали к избушкам рыбаков.

— Зарядить все пищали! — приказал Ортюха Болдырев, глянул на лицевую сторону своего квадратного, в аршин высотой щита — не менее десятка стрел торчало в нем. — Все ли целы, братцы?

— Митяя легко в ногу задело, — отозвался Федотка Цыбуля. — Стрела между щитами проскользнула, портки порвала. Я перевяжу его, рана не глубокая, будто ножом чиркнуло.

— Мы у них десятка два, если не больше, до смерти подстрелили, — заметил Тимоха. Он поставил свой щит на дно челна и осторожно начал выдергивать торчащие в нем стрелы. На немой вопрос десятника, зачем он это делает, пояснил: — Стрелы крепкие, отдадим их нашим союзникам из манси, хотя бы и князю Бояру. Он будет рад, стрелы у них в большой цене.

— Добро, но стрелами займемся чуток попозже, — распорядился Ортюха. — За весла, братцы. Пищали держать у ног, погребли, пока протоку не закрыло вовсе! Ветер начинает теснить лед к правому берегу! Если вовсе придавит — худо нам будет, татары, видите, решили следом за нами по речному песку идти.

Вдоль затора челн шел еще версты две, после чего крупные льдины остались позади и появилась возможность, лавируя между более мелкими, отойти ближе к стремнине. Здесь Ортюха повелел поднять парус, взял длинный багор и перешел на нос челна, Тимохе поручил управлять кормовым веслом, а казакам вытащить из щитов неповрежденные стрелы, связать их в пучки по двадцать штук, после чего вытянуть ноги и руки да отдыхать.

— Будем надеяться, что подобных больших заторов до Кашлыка нам по дороге не встретится, — проворчал Ортюха, багром отпихивая в сторону очередную, не очень широкую льдину. — А конные татары поотстали, по песку лошадям не очень удобно идти, ноги грузнут. Теперь им выбираться на дорогу, где прочие всадники идут к нашему лагерю в ханской столице. Часок отдохнем, и в помощь парусу за весла сядем. Надобно скорее к атаману с этим пленником! Как он там, не умер от страха? С мертвого какой спрос, только на небе перед Аллахом за прошлые грехи каяться!

— Живой, боров жирный! — с кормы отозвался Тимоха. — Сопит да черными глазищами днище челна буравит! Довезе м, с голоду не успеет подохнуть, пес некрещеный!

Кашлыка, с его сторожевыми кострами, достигли ближе к полуночи, затратив на путь от Бегишева городка целые сутки. Пальнули с челна, давая знать, что возвратились свои. Им с вала сполошным выстрелом отозвались караульные казаки, и через полчаса, втащив пленного в бывший зал ханского дома, Ортюха Болдырев предстал перед атаманом и есаулами. И первое, что спросил Ермак, мельком глянув на повязанного пленника, был тревожный вопрос, не потеряли ли казаки в этом походе кого-нибудь из товарищей.

— Все возвратились, атаман, только Тимоха да Митяй легко стрелами поранены. Татар побили десятка два альбо чуток побольше, во тьме некогда было считать. Кличь толмача, много скверны может поведать нам этот змей подколодный! — И Ортюха так зло глянул в лицо пленника, что тот отпятился на шаг и спиной прижался к стене просторной комнаты, в которой хан Кучум когда-то принимал послов и знатных гостей.

Помятый, потому как успел уже хорошенько вздремнуть, толмач Микула явился к атаману в сопровождении Матвея Мещеряка, зевнул во весь рот с немалым уроном в зубах, перекрестился и с поклоном спросил, уже догадываясь, зачем, увидев в комнате повязанного татарина:

— Звал, батюшка атаман? Ага-а, словлена заморская ворона! Спрос снимать будем?

— Попервой спроси, как зовут его да какому князю служит этот воин? — задал вопрос атаман Ермак, усаживаясь в просторное кресло, некогда служившее Кучуму троном.

Шмыгнув носом, Микула перевел вопрос атамана, от себя добавил, что если пленник будет говорить честно, то его не станут окунать за ноги со струга головой в ледяную воду, пока он не станет корчиться в предсмертных судорогах. Татарин опустился перед атаманом на колени, заговорил, а Микула, выслушав, пересказал его слова:

— Зовут его Тягрулом, он из войска князя Карачи, а послан был в становище хана Кучума с известием, что князю Караче жестокой пыткой удалось узнать от пленного русского промысловика о великом голоде, который был в войске московского царя. Получается так, атаман, что татары изловили-таки есаула Якова и его казаков, до смерти замучили, изверги! Прознав о нашей беде, хитроумный Карача решил через ложное посольство выманить часть казаков из Кашлыка и напасть тогда, когда эти казаки не ожидают нападения. По прибытии Ивана Кольцо, — имя атамана казаков Тягрул, разумеется, не знал, это уже Микула сам добавил, — в Бегишев городок, казаки разместились отдельно, в просторном срубовом доме, на ночь выставили свой караул из четырех человек, а ближе к утру по приказу князя Карачи две сотни его отборных воинов напали на спящих ермаковцев, стрелами зажгли камышовую крышу, стрелами же убивали тех, кто пытался выбежать с оружием из двери или выскочить в окна. Многие казаки из горящего дома отстреливались до последней возможности, пока на них не стала рушиться прогоревшая кровля. После этого в доме слышны были взрывы — это воспламенялись казачьи пороховницы и огневой припас, взятый в поход против Кучума.

Гнетущая тишина придавила, казалось, всех, кто был в комнате, едва Микула умолк и зубами закусил оба кулака, прижатые ко рту. Атаман Ермак с трудом поднял правую руку, перекрестился, сдерживая голос, тихо спросил:

— Узнай, Микула, у нехристя, это он сам видел альбо с чужих слов пересказывает? — сдавленным голосом спросил Ермак, раздвинул затекшие от напряжения широкие плечи. Карие глаза еще больше потемнели, едва пленник поведал о страшной гибели сорока отважных казаков, без которых его малое войско стало еще более обессиленным перед лицом новой летней военной кампании с Кучумом.

Толмач немедленно повторил спрос атамана, потом пересказал, что этот татарин в ту пору был послан к хану Кучуму с известием о том, что в стане русских был сильный голод и у Ермака осталось мало воинов. А про побитие казаков в Бегишевом городке узнал от встречного вестника, когда возвращался от Кучума.

— Та-а-ак! Что велел сказать хан Кучум князю Караче на его известие? — играя желваками на широких скулах, укрытых короткой черной бородой, спросил Ермак и всем телом подался вперед, словно уже сейчас готов был кинуться на вал и отбивать общий татарский налет на Кашлык с его крохотным войском. Пленник пожевал мясистые губы, с опаской глянул в суровое, словно окаменевшее лицо атамана Ермака, охотно пояснил, понимая, что от его правдивости зависит его жизнь:

— Хан Кучум повелел князю Караче окружить Кашлык со всех сторон сильными заставами из всадников, — перевел толмач Микула, — для чего прислал сюда полутысячу своих воинов в помощь Караче, чтобы и мы все полегли от полной бескормицы.

Толмач умолк, с трудом сдерживая слезы на воспаленных глазах. Умолкли и все, кто был в комнате, только слышно было, как Ермак сильными пальцами со скрипом сжимал подлокотники кресла, обитые соболиными шкурами. Ужасная смерть Ивана Кольцо, Якова Михайлова и их казаков так поразила всех, что нарушить молчание долго никто не решался, пока Ортюха Болдырев не заговорил первым:

— Я видел остатки того пожарища ночью, когда у городка подстерегал этого гонца. Вечная память нашим казакам…

Матвей Мещеряк, который был выбран на место Ивана Кольцо, зло выругался, клацнул саблей в ножнах и, едва сдерживая закипевшую в душе лютую ненависть, чтобы тут же не выместить ее на пленнике, выдавил из себя несколько слов:

— Нешто спустим мы Караче такую подлость? Дай, Господь, нам случая поквитаться! На его хитрость найдется и наша выдумка похлеще.

Атаман Ермак отпустил нижнюю, зажатую зубами губу, со скорбным взглядом на своих соратников, проговорил:

— Стало быть, они прежде прихода подлого Бекбулата с мурзами ухватили в степи Якова Михайлова. Казаки либо убиты были, либо в пытке смолчали, а промысловик Фролка не сдюжил, от него и прознал Карача, что голод удавил костлявой рукой стольких казаков и стрельцов. Спроси, Микула, кто из казаков живой есть в руках татарского иуды?

— Якова, пораненного в драке, четырьмя конями разорвали, а избитого Фролку заковали в железные цепи и отвезли к хану Кучуму. Что с ним там сотворили, он не знает.

— Добро же, Карача! Теперь ни единому слову, ни единой клятве, даже на их Коране, веры иметь не будем! Сабл я и пищаль нас рассудят!

Стрелецкий голова Иван Глухов, обычно немногословный при казацких разговорах, снял со светло-русых прямых волос стрелецкую красного сукна шапку, перекрестился, ярко-синие глаза с тревогой осмотрели казацких командиров и негромко заметил, вспомнив слова пленного татарина:

— Днями ждать нам татарского приступа. Кучум возрадуется нашим потерям, похочет поквитаться за прежние поражения.

— Твоя правда, стрелецкий голова! А посему надобно срочно слать гонцов вниз по Иртышу и вверх по Тоболу для сбора ясака. И не только соболя нужны, в первую голову — битую дичь, оленей да рыбу. Кучум непременно обложит нас, словно медведя в берлоге. Иван, — обратился Ермак к десятнику Камышнику, — бери струг, казаков, вооружись добре и гони к князю Бояру! Пущай вывернется наизнанку, а соберет все, что можно зубами перемолоть, и шлет сюда спешно. А потом чтобы откочевал со сво ими людьми подальше на север, опасаясь мести от Карачи или самого Кучума. Ортюха, тебе с твоими казаками гнать на струге вверх по Тоболу и у тамошних жителей собрать ясак, тако же съестными припасами. Скажи, кто много даст, того на будущий год тревожить с ясаком не будем, порукой тому мое атаманское слово. Сдюжат твои казаки? Не сильно притомились?

— Сдюжат, Ермак Тимофеевич! — ответил Ортюха и добавил: — А конные татары числом до сотни шли уже к Кашлыку за нами следом. Как бы под утро или днем поблизости не объявились!

— Встретим! Не литаврами и дудками, а огненным боем из пушек, — уверенно пообещал атаман Ермак, повелел пленника запереть накрепко, чтобы не умудрился каким образом выбраться да бежать, наказал стрелецкому голове Ивану Глухову и Матвею Мещеряку: — Готовьтесь, начальники, в осаду можем сесть на все лето, ежели как не исхитримся до полусмерти побить змея подколодного Карачу. И хорошо бы его побить, покудова из дальних кочевий не подоспел ему в подмогу со всем войском Кучум. Пока что прислал, как показал пленник, малую толику, которая, похоже, была под рукой. Думается мне, братцы, что хан поначалу постарается набрать к себе бухарцев, ногайцев и иных степняков, пообещав им богатую и легкую добычу. Ну, поговорили — теперь за дело! Надобно вал подсыпать повыше хотя бы на сажень да частокол на том валу поставить для большей надежности. Лес рубите неподалеку, под надежной охраной. Можно даже два-три строения разобрать, а из бревен по углам небольшие башни с бойницами возвести, чтобы из них пушечным боем татар побивать, а пушкарям чтобы было удобное укрытие от стрел. Иван, — обратился он к стрелецкому голове Глухову, — вели своим стрельцам проверить ваши три пушки, которые остались на Карачиновом острове в тамошнем стане, да поднять их в Кашлык. Рядом с нашими установим. Ортюха, Иван, идите на свои струги, теперь нам и часа мешкать негоже!

— Идем уже, Ермак Тимофеевич, — Ортюха поднялся с лавки, на которой сидел рядом с усатым и серьезным Иваном Камышником. — А вы тут без нас держитесь. Постараемся через пять-шесть дней возвратиться со съестными припасами.

Конные разъезды татар появились в виду Кашлыка уже пополудни. Их заметили караульные казаки на вышках, оборудованных в кронах высоких деревьев с настилом из толстых веток, чтобы передвигаться можно было, не опасаясь провалиться и покалечиться до полусмерти. В разъезде было не более полусотни всадников, ехали весьма бережно по дороге от Бегишева городка, издали разглядели в голой кроне на ветках четверых казаков, пытались обстрелять их из луков. Казаки, укрытые от стрел невысокими загородками в виде плетней, спокойно подпустили нападавших на сотню шагов и открыли пальбу из пищалей, которых было по три на каждого человека. Стрелы застревали в плетеной загородке, а от пуль казаков среди нападавших стразу же появились раненые, трое замертво свалились на землю и поволоклись ногами в стремени, а головой в бурьян. Всадники подхватили их в седла и поспешили отъехать от дозорных, а казаки, отстреливаясь от десятка смельчаков, благополучно отошли в Кашлык.

— Кроме тех, что на вас напали, другие конники не объявлялись? — тут же начал расспрашивать дозорцев Ермак. — Много их было, Кузьма?

— Других не видели, атаман. Десятков пять-шесть наскочили на нас, не более. С дерева далеко видна степь, но татар больше не приметили, — ответил пожилой, с седеющими усами и с длинным чубом из-под бараньей шапки казак. Он расстегнул кафтан, чтобы немного остыть после быстрой ходьбы от сторожевой вышки, до которой было почти две версты по неровной кочкастой дороге.

— Добро, Кузьма, перекусите у старца Еремея да отдыхайте. Батюшка Еремей успел поутру уху сварить, горячего похлебаете с рыбицей. Не мог подлый Карача вот так сотню татар послать под Кашлык, зная, что его коварство стало нам ведомо. Послал лазутчиков для пробы? А вдруг пленник исхитрился да обвел нас вокруг кривого пальца? Ан не обвел, ежели мы встретили его людей огенным боем!.. Ну что же, днями придет и сам Карача, теперь его лисьи увертки не обманут нас! А за своих казаков-мучеников мы еще поквитаемся. За дело, братцы, насыпаем вал и готовим колья для частокола!

Несколько дней прошли спокойно. Князья ближних родов манси с большого озера Абалака, памятного казакам тяжким боем с царевичем Маметкулом и гибелью там есаула Богдана Брязги, успели привезти в Кашлык крупную партию дичи, вяленой оленины, несколько пудов рыбы, и по просьбе атамана Ермака оставили в городе десяток своих коней. За это им позволено было не отдавать этим годом ясак соболями, чему они были весьма рады.

— Ежели успеете привезти еще битой дичи, будет вам от меня награда, — обещал атаман Ермак князькам. — Кучум придет — уходите на север, к Бояру, дани хану не давайте!

— Конных воинов Карачи видели от нашего озера на восход солнца, — сообщил старенький и морщинистый князек с покрасневшими и воспаленными, без ресниц, глазами. — Мы успели проехать, а теперь они уже, наверно, в наших стойбищах. Что присоветовать им, атаман? — это уже спросил толмач, закончив пересказ слов князька.

— Скажи им, Микула, будут спрашивать карачинцы, что привозили в Кашлык, пущай сказывают, что везли ясак соболем и белкой, а про съестное пусть не знают наши враги.

Князьки поняли атамана и дружно обещали не сказывать всадникам Карачи, сколько продуктов доставили в Кашлык. Через день после их отъезда по дальним окраинам леса вокруг бывшей ханской столицы стали появляться крупные, в несколько сот человек, конные отряды. Казаки, поднятые по тревожному выстрелу, заняли места на валу, пушкари встали с зажженными запальниками у пушек в срубовых башнях, готовые по знаку атамана встретить вражескую конницу чугунными ядрами на дальних подступах к городу.

— Обложил нас Карача конниками, так что и по грибы в лес не выйдешь! — проворчал Матвей Мещеряк, рассматривая всадников. Татары с вызывающим видом разъезжали перед бывшей ханской столицей, издали грозили обнаженными саблями, потрясали над головами хвостатыми копьями. Несколько десятков отчаянных молодых татар с гиканьем устремились было к городу, словно вызывая казаков в поле на сабельную схватку.

— Прокоп, пальни по ним из пушки, пущай поостынут храбрецы! — крикнул Ермак с вала в сторону башенки с пушкой.

— Добро, атаман, пошлю нехристям горячего кулича, благо Пасха совсем недавно была! — отозвался коренастый пушкарь, присел на корточки около пушки, подаренной казакам самим Строгановым, прицелился и поднес фитиль к запальному отверстию. Пушка бабахнула, облако дыма на время закрыло вид перед атаманом, а со стороны татар раздались крики — ядром сбило на землю лошадь, всадник с воплями пытался выдернуть ногу из-под рухнувшего коня, и только подоспевшие два других татарина с усилием выдернули его из-под конского трупа и подняли к себе, перегнув через круп впереди седла. Остальные, все так же потрясая оружием, из осторожности поторопились отъехать на безопасное расстояние.

— Не по вкусу наш куличик пасхальный! — хохотнул бородатый Прокоп. — Теперь чешут свои тыковки, как бы нас взять голыми руками да не поколоться до крови!

— Вряд ли полезут на вал брать приступом, знают, что и половины войска в живых не останется! — пояснил атаман Ермак. — А заморить голодом попытаются. Теперь все дороги в Кашлык Карачей перекрыты, ни одна телега с пропитанием к нам не проедет. Будем ждать, кто кого пересидит. Ежели Карача нас одолеет, среди окрестных татар, хантов да манси станет главным, тогда многие сами от Кучума отшатнутся и встанут на его сторону!

— Был подданный князь Карача — станет новым ханом Сибирского ханства, к Руси враждебно настроенным по причине побития казаков, — добавил Матвей Мещеряк. И неожиданно его зоркие глаза разглядели верстах в трех от Кашлыка на приметном Саусканском, как его называли местные жители, мысу заметное оживление. — Глянька, Ермак! Не иначе Карача место для походной ставки выбрал! Видишь, большой шатер поднимают почти над обрывом Иртыша, рядышком еще несколько шатров для княжеской свиты!

Атаман долго всматривался в сторону Саусканского мыса, в раздумье покручивая бородку пальцем правой руки, потом покачал головой с явным огорчением, вздохнул:

— Известился Карача о нашем бедственном состо янии да казаков кольцовских погубил коварством, оттого и осмелел так! В который раз проклинаю Боярскую думу за то, что снарядила воеводу Болховского прескверно и не упредила должным образом о делах тутошних, великое начинание в покорении Сибири на корню могут погубить! Добраться бы до главного виновника да поспрошать с пристрастием…

— Далековата отсюда дума Боярская, атаман, не поквитаться с царскими ближними людьми! Сюда не приедут в своих соболиных шубах, а кто из нас сумеет отсюда живу возвратиться — бог весть. Может статься, что и все ляжем в сибирскую землю, ежели к осени не подойдет новая ратная подобающая силушка.

— Потому и надо нам каким-то способом, исхитрившись, побить Карачу и спокойно заготовить в зиму достаточно пропитания. Отправился по осени с пленником Маметкулом Киреев Иван, а доехал ли до Москвы, передал ли царю Федору Ивановичу, что воевода Болховской с пустыми руками в Сибирь прибыл. А ну как и другого воеводу тако же не вразумят должным образом, налегке для скорости прихода пошлют? Последних казаков уморят голодом!

— Денно и нощно будем следить за Карачей! Не может быть такого, чтобы где-нибудь да не дал промашки! Уверовал в свою удачу князь, высоко голову задрал от спеси, под ноги на кочке не смотрит! — Матвей Мещеряк закусил губу, серые глаза потемнели от подступающего к сердцу гнева. — Готов дьяволу душу продать, лишь бы с Карачей за Ивана и его казаков поквитаться как следует!

Атаман сокрушенно, с запоздалым раскаянием негромко выдавил из себя покаянные слова:

— Сплоховали и мы, Матюшка, дюже сплоховали! Надобно было княжича Бекбулата с иными мурзами и татарами оставить у себя в заложниках! Поверил я подложному письму Карачи и их клятвам… Таких казаков потеряли, от досады душа сажей покрылась…

— Не привычные мы к клятвоотступничеству, Ермак. На Руси так издавна принято меж людьми — коль ударили по рукам, то слово становится тверже булатного клинка! А у них, видно, язык вертится, что хвост лисий, когда от гончих собак удирает… Твой стремянной Гришка спешит с улыбкой на лице, словно скатерть-самобранку в кустах отыскал и зовет казаков вдоволь насытиться!

К ним развалистой походкой довольно скоро подошел длинный и рыжеголовый Гришка Ясырь, щедро улыбаясь порадовал атаманов:

— Пошла рыбица, батько Ермак! С ночи сети поставили в заводи за Чувашиным мысом. Улов получился добрый. Прикажешь кормить казаков и стрельцов?

Видно было, что известие пришлось атаману по душе, он повеселел лицом, убрал суровые складки у рта.

— Повели батюшке Еремею залить артельные котлы водой и готовить уху погуще. Эх, теперь бы по доброй горбушке свеженького из печи ржаного хлебца в придачу…

— На нет и суда божьего нет, атаман, — отозвался Матвей Мещеряк. — Хорошо хоть, что Иртыш Караче перекрыть не под силу, так что хоть рыбой, а кормиться будем, пока в хвостатых русалов не обратимся, — пошутил Матвей. — Иди, Ермак, отдохни, к ухе, я за полем и татарами сам досматривать буду.

Атаман Ермак распорядился нести службу на валу и у пушек в три смены, всякий раз бить сполох, если будут замечены какие-то крупные перемещения татарских всадников перед Кашлыком, а тем более их скрытые попытки подобраться к городку незамеченными.

Неделя прошла спокойно. Татарские конники издали объезжали поле около Кашлыка. Три раза, бахвалясь, показывали обозы северных князьков, которые, не зная о приходе Карачи, добросовестно везли ясак «большому визирю-атаману».

— Одна теперь надежда на наших десятников со стругами, — в который раз, не скрывая отчаяния, говорил атаман Ермак, наблюдая, как перехваченное продовольствие увозят на Саусканский мыс, где Карача устроил свою главную ставку.

И оба десятника, Ортюха Болдырев и Иван Камышник, не обманули надежд атамана. С разницей в три дня они возвратились в Кашлык, привезли продукты, вяленое мясо, солонину, сушеную и свежую рыбу. Ортюха Болдырев на струге поднялся по Тоболу, а затем и по реке Тавде в пределы Пелымского княжества. На одном из стойбищ неожиданно наткнулся на чердынского купца Игната Федотова, который двумя днями раньше прибыл в эти края. Бесстрашный купец пустился с десятью стражниками через зимний Камень на вьючных лошадях для скупки пушнины. Обрадованный встречей, Ортюха предложил купцу ясашных соболей, выменял с большой выгодой для купца почти десяток мешков свежих ржаных сухарей, шесть мешков пшена и что особенно ценно — свыше пуда добротно очищенной соли, без которой и уха — не уха. Ортюха упросил Игната по возвращении на родину сообщить чердынскому воеводе Пелепелицыну для передачи в Москву весть о голодной смерти князя Болховского и почти всех его стрельцов, а также большей части казаков Ермака и просить спешной помощи ратными людьми и провиантом. Купец обещал передать просьбу атамана Ермака, и за пушнину отдал почти все свои хлебные запасы муки, сказав, что на обратный путь настреляет дичи.

Казаки и стрельцы Ивана Глухова были несказанно рады — теперь в уху можно будет для сытости добавлять пшено, а с такой еды не грех и с татарами на сабельную сечу сойтись.

Иван Камышник успел пройти по Иртышу вниз по течению до устья реки Демьянки, где располагались юрты князя Бояра. Князь отдал почти все, что было заготовлено из продуктов, особенно вяленое и соленое мясо, немного разных круп, купленных прошлым летом у заезжих с юга купцов, битого зверя, и не советовал идти дальше по Иртышу, где были улусы князя Нимньюана, который, прознав о гибели большого отряда казаков, а также о голодной зимовке, отрекся от ранее принятой шерти русскому царю и отказался давать ясак.

— Бес с ним, — махнул рукой атаман Ермак, радуясь, что хоть какой-то запас продуктов удалось собрать к тому часу, когда войско Карачи обложило Кашлык плотным кольцом. — Побьем татар и до северных князей сызнова доберемся. — Обернулся за спину, к Иртышу — там беглый поп, которого казаки уважительно звали «отче Еремей», вместе с рыжим атамановым стремянным Гришкой Ясырем принимали поднятые со струга Камышника съестные припасы и размещали в амбаре, укладывая что по полкам, а что в глубокий погреб, набитый иртышским льдом, чтобы свежебитая дичь и мороженая рыба хранились подольше и не портились. В амбаре для бережения круп и сухарей от вездесущих мышей день и ночь дежурили стрельцы Ивана Глухова, ночью зажигая не земляном полу небольшой костерок.

— А каковы татары? — спросил Иванка Камышник — боялся, что может вернуться в Кашлык, а там одно пепелище и нет никого в живых! Он приподнялся на носок левой ноги, потому как правая все еще побаливала, раненая татарским копьем в одной из последних стычек с пелымскими манси князя Аблегирима летом прошлого года. — Не пытались взять Кашлык приступом? Пока нас с Ортюхой здесь не было. Ведь и двадцать казаков — сила немалая!

Отшумели весенние дожди, умылась земля, бурно полезла трава, зазеленели окрестные леса, делая их плохо просматриваемыми, наполненными птичьим гомоном, медвежьим ревом и еле слышным шорохом прошлогодних листьев под ногами скрытно идущего человека или зверя, который с наступлением тьмы выходил для тайного подгляда или на еженощную охоту, а атаман Ермак все ждал нужного часа. И вот, в один из дней «пролетья», когда с востока показалась темная туча, обещая если не грозовой дождь, то по крайней мере безлунную ночь, атаман Ермак отвел Матвея Мещеряка к южному валу Кашлыка и здесь, на круче Иртыша, всматриваясь в еле различимые шатры ставки князя Карачи, сказал, то, о чем до головной боли раздумывал не одну бессонную ночь.

— Будучи в Кашлыке, нам злоехидного князя не осилить и не пересидеть. Лето как ни то рыбой прокормимся, а в зиму как? Остальные казаки перемрут, нас проклиная, что худые атаманы не сумели их спасти, а главное — врага наказать и за своих помстить!

Матвей вытянул губы трубочкой, поправил баранью шапку, улыбнулся и внимательно посмотрел в строгие глаза Ермака. Похоже было, он давно ждал какого-то важного решения атамана и, словно угадав его замысел, не то спросил, не то утвердительно сказал:

— Надо рискнуть, Ермак! И ежели сил нет на открытый бой со всем войском Карачи, попробуем перекинуться словечком с самим князем и его славной и храброй свитой!

— Что, известили тебя наши подлазчики? Успел с ними переговорить, покудова я с Иваном Глуховым считал наши остаточные припасы?

— Да вон они оба, Ортюха да Тимоха Приемыш, тебя ждут для оповещения. День в лесу, в подкореньях отсиживались, а как стемнело, бурьяном переползли в Кашлык. — Матвей Мещеряк взмахом руки подозвал десятника Ортюху и Тимоху, усадил на вал рядышком с собой и долго расспрашивал, что видели они, подобравшись почти к самой ставке Карачи. Велика ли охрана? Когда князь уходит спать? Сколько татар остается в карауле, и откуда легче всего незаметными подползти к той ставке?

Посовещавшись, Ермак принял решение:

— Ты прав, Матвей, надобно рискнуть! Как говорят шутейно у нас на Дону: «Давай, брат, перегащиваться меж собой: то я к тебе, то ты меня к себе на угощение зовешь!» Тако и нам теперь с Карачей поступать. Он у нас Ивана Кольцо с казаками в гости выманил, так мы теперь сами наведаемся! Вот что, Матвей, бери полста казаков, вооружись каждый двумя семипядными скорострельными пищалями, пороху и пуль с большим запасом, потому как бог весть, что с вами может случиться на мысу. И береги себя, потому как ты у меня остался последним атаманом — нет Ивана Кольцо, нет Никиты Пана, на Абалаке погиб в бою с Маметкулом Богдан Брязга… И казаков береги — еще одной большой потери нам не вынести, Карача вовсе тогда задушит. Теперь снаряжайтесь, а к полночи я сам осмотрю казаков и провожу вас, и батюшка Еремей молитву прочтет в напутствие.

Казаки умели ходить ночью тихо, под стать дикой кошке, все видя во тьме, без лишнего шума. Как и присоветовал атаман Ермак, из Кашлыка вышли в самую полночь, гуськом след в след пошли за проводником Ортюхой Болдыревым, который минувшей ночью проходил здесь с Тимохой и обследовал под иртышской кручей каждый куст и трещину в обрыве. Туча укрыла небо, было темно, даже вода Иртыша, казалось, остановилась, не плескалась у самой кромки берега, а в нескольких местах, подняв оружие и порох над головой, казаки пробирались под отвесным склоном едва не по пояс в воде.

— Терпите, братки, — шептал еле слышно Матвей Мещеряк, сам провожая казаков у каждой такой заводи. — Зато татары не чают нашего нападения отсюда! Тихонько идите, не плещите, словно вспугнутые из-под коряги аршинные сомы! Друг дружку поддерживайте, чтобы ноги по глинистому дну не скользили!

Недалеко было до Саусканского мыса, да подкрадываться со всяким бережением пришлось почти два часа. Казаки вжались в обрыв, молча ждали, что предпримет походный атаман, как им теперь подняться на кручу и грянуть на ставку Карачи? А если татарские дозоры каким-то образом приметили казаков у иртышской воды, и теперь затаились наверху, сабли да луки изготовили…

— Ну, Ортюха, с богом! Давай первым, — прошептал Матвей, обнял верного друга, потом перекрестил. — Вяжи канат за дерево понадежнее, чтобы не сорваться кому-нибудь. Шум поднимется, татары всех побьют стрелами, как глухарей на току!

Ортюха Болдырев отдал свои пищали Тимохе Приемышу, обвязал вокруг пояса канат, проверил, на месте ли сабля и засапожный нож, и только после этого бережно стал подниматься тесной расщелиной вверх, перед этим прошептал атаману почти в ухо:

— Да простит меня Господь за прошлое, да и напередки тоже! Неужто отсекут мне татары голову, и не увижу я более благозрачной девы, да такой, чтоб бесы в глазах плясали, а?

— Бог не без милости, казак не без счастья, — в тон ему пошутил Матвей. — Верю, Ортюха, что наши с тобой девы не за дальними горами живут… Берегись там, наверху!

Ортюха, стараясь выбирать место для ноги так, чтобы затвердевшая на солнце глина не осыпалась, медленно поднимался по круче. В некоторых местах он доставал засапожный нож и осторожно вырубал в земле место для ступни, делая нечто вроде будущей лесенки. Вот уже и верх обрыва рядом, десятник на минуту затаился, левой рукой ухватился за корневище дерева, которое росло в пяти шагах от кручи. Прислушался — легкий ветер с востока шелестел в кронах деревьев, долетал запах дыма сторожевых костров, лишь в отдалении чуть слышны голоса караульных.

«Спит клятый Карача, густые слюни по атласной подушке ручьем текут, — со злостью подумал Ортюха, осторожно поднялся на обрыв, лег в густую траву, чтобы оглядеться. До ближних шатров, а их было десятка полтора, не более шестидесяти шагов, до крайнего слева костра — и того меньше. — Слава тебе, господи, что послал ты ветер от татар на нас, любой шорох не так слышен будет!» — Ортюха сноровисто обвязал канат вокруг ствола дуба, надежно затянул узел и несколько раз дернул, давая знак атаману, чтобы казаки поднимались, пользуясь канатом и ступеньками, которые он вырезал в откосе.

Первым, закинув за спину четыре пищали, осторожно поднялся походный атаман. Ортюха снял с него оружие бережно, чтобы не звякнули стволами, а когда Матвей Мещеряк улегся рядом, прошептал:

— Спят карачата, по сто чертей каждому в печенки, чтоб и далее весело спалось! Караульные у костров сидят, стерегут стан со стороны степи. Морду берегут, а о затылке им и заботы нет! Ну что же, злая совесть стоит палача! Не так ли, атаман Матвей?

— Так, Ортюха, истинно так! Их беспечность — нам в подмогу, — порадовался Матвей, оглянулся к обрыву — поднимался Тимоха Приемыш. — Тише! Ползи сюда, к дереву. Пищали изготовьте к стрельбе, ненароком не нагрянули бы еще караульные, которые делают обход с проверкой тех, кто сидит у костров.

И словно в воду глядел атаман — едва на обрыв взобрались десятка три казаков и по слову Матвея Мешеряка распластались в траве по самой кромке, слева от расщелины показались трое дозорных татар верхом на конях. Конский топот и пофыркиванье упредили казаков, и они затаились, боясь даже нежданным чихом выдать свое присутствие. Переговариваясь, всадники проехали буквально в двадцати шагах от берега, счастье было на стороне ермаковцев, что ветер дул к Иртышу и чуткие кони не уловили запах вспотевших при подъеме обвешанных оружием казаков.

Переждали, пока всадники отъедут по ту сторону ставки, и дали знак остальным товарищам подниматься. Через полчаса вся полусотня лежала над обрывом. Поделив отряд на пятерки со старшими, Матвей наметил каждому конкретные цели.

— Перво-наперво сбить на землю караульных у костров, а после как учинится сполох, стреляйте в тех, кто будет выскакивать из шатров. Да стреляйте поодиночке, чтобы всем скопом по одному татарину не пальнули! Нам в ночи сабельная схватка ни к чему, беречь себя надобно. Этих побьем, от Кашлыка всем туменом навалятся — вот тогда и будет по-настоящему тесно старому деду на раскаленной печке, только успевай поворачиваться! Ну, а теперь с богом, казаки! Помстим за наших братьев, обманом погубленных! Удастся Карачу живьем ухватить — было бы славно, ну а нет — башку ему с плеч!

Ползком, стараясь не издавать лишнего шума, с двумя пищалями за спиной, казаки одновременно поползли каждый к своей цели. И внезапное нападение удалось — до шатра князя Карачи оставалось несколько шагов, когда слева от сторожевых костров почти разом бабахнуло выстрелов пять или шесть, послышались отчаянные крики, звон схлестнувшихся сабель.

— Круши-и нехристей!

— За смерть наших братков-кольцовцев!

— Вали-и дружно! Слава! Слава!

Шквал яростных криков и выстрелов мгновенно разорвал безмятежную тишину раннего предрассвета, ударился в густую стену окрестного леса и, отразившись, покатился над иртышской гладью, покрытой плотным пологом тумана.

— Первый! — выкрикнул Матвей Мещеряк и почти в упор выстрелил в грудь рослого татарина, который откинул ковер у входа большого княжеского шатра и с обнаженной саблей бросился навстречу атаману.

— Второй! — отозвался рядом Тимошка Приемыш, и еще один телохранитель упал, не отбежав от входа в шатер и трех шагов. В большом, коврами увешанном даже снаружи шатре послышались перепуганные крики, стражники саблями начали резать боковые стенки, чтобы вырваться наружу в разные стороны, но едва чья-либо голова показывалась из прорези, раздавался выстрел из пищали или с криком возмездия: «За Ивана Кольцо!» резко взлетала серебристая сталь, и обезглавленное тело тяжело валилось внутрь шатра, оросив кровью разноцветные рисунки ковра.

— Карача, выходи! — зычно крикнул Матвей Мещеряк, и его голос на секунду утонул в дружных пищальных выстрелах около других шатров — застигнутые внезапным нападением, татары либо падали под пулями, либо бросали оружие и покидали ненадежное убежище.

— Карача, выходи! — снова прокричал Матвей. — Не выйдешь — прикажу шатер зажечь! Твой труп волки и в жареном виде сожрут!

Из шатра неслись непонятные, вопли, словно кто-то своей волей заканчивал жизнь собственным кинжалом, слышны были перезвоны обнаженных сабель. Матвей догадался, что стража встала кругом, готовая биться насмерть с теми, кто попытается ворваться в просторный шатер князя Карачи.

Мещеряк дал знак охватить шатер полукругом — задняя часть его примыкала к иртышскому берегу почти вплотную, не далее двух-трех шагов.

— Ложись! — скомандовал атаман, и когда казаки залегли около шатра, отдал второй приказ: —.Слева по одному — пали!

Выстрелы, крики и стоны, шум падающих тел, еще трое охранников князя сделали попытку выскочить из дверного проема и умереть с честью, в открытом бою, но казацкие пули оборвали их храбрый порыв на пороге. По вражескому стану еще кое-где раздавались разрозненные выстрелы, а потом наступила какая-то настороженная тишина в полумраке предрассветного часа.

— Вскрыть шатер! Да бережно, может, там кто еще затаился! — предупредил Матвей Мещеряк. — Рубите веревки, стаскивайте покров в сторону!

Федотка Цыбуля и его дружок Митяй быстро обрубили крепкие веревки и сволокли покров. На коврах в разных позах лежало восемь трупов, двое еще были живы.

— Ищите Карачу! Он должен быть здесь! — заволновался Матвей, и казаки, переворачивая убитых, рассматривали лица.

— Во-о! — неожиданно воскликнул восторженно Тимоха Приемыш. — Знакомая рожица!

— Кто, Карача? — тут же отозвался Матвей, перешагнул через несколько тел убитых, подошел поближе.

— Карачу я не лицезрел воочию, — отозвался Тимоха. — Это княжич! Тот, что к атаману Ермаку с посольством приходил, казаков в подмогу Караче звал и на татарской книге святой клялся в честном намерении! Гляди, атаман, наша пуля ему красивую голову насквозь прошибла!

— Княжич Бекбулат? — удивился Матвей. — Посмотрел, в смуглое усатое лицо, залитое, кровью и искаженное предсмертным ужасом. — Вот как Господь покарал клятвопреступника! А самого князя, похоже, среди них нет. Тимоха, потряси раненых, может, скажут, где их князь Карача ночевал в этот раз. Будут молчать, прикажу до костра тащить и голым задом на угли посадить! Это им за Ивана Кольцо и его братов! Трясца их матери, чтоб весело жилось!

И тут один из раненых довольно сносно заговорил на русском языке. Он лежал у самого края шатра, зажимая рукой простреленное левое бедро, а из-под пальцев заметно сочилась густая кровь, и чуть приметный пар был виден в предутренней прохладе.

— Не нада костер, не нада! Нет Карача, бежал Карача! Урус-казак стрелял, Карача нора бежал!

Матвей Мещеряк подскочил к заговорившему татарину, ухватил за плечо и повернул лицом к себе. И глаза раскрыл от удивления — он признал того самого толмача, который приходил с княжичем Бекбулатом — то же морщинистое лицо без бороды и с седыми космами, растрепанными по плечам, только глаза без злого испуга, а как у загнанного в угол серого волка, робкие и умоляющие о пощаде.

— Ага-а, — возликовал атаман и, ухватив толмача за толстый халат, силой поднял на колени. — Попалась хитрозадая лисица, не все тебе, по земле ползая, юлить! Говори, как бежал Карача?

Из сбивчивого рассказа толмача Матвей понял, что из юрты в сторону Иртыша была прорыта недлинная, в две сажени, нора. Когда началась стрельба, Карача понял, что напали казаки. Не надеясь на стражников, он живо метнулся к потайному ходу и успел уйти. За ним пролезли двое слуг, княжичи Бекбулат и Едигер не успели уйти, казацкие пули свалили их рядом, сразу же… А он, толмач Байсуб, из ногаев, зван на службу князю Караче ради знакомства с русским языком, на казаков с саблей не ходил и о тайном умысле Карачи погубить атамана Кольцо с казаками ничего не знал…

— Какая досада, — едва сдержав бранное словцо, выговорил Матвей Мещеряк. — Под стать волку из капкана, отъев собственную ногу, ушел клятвопреступник, оставив в шатре убитыми обоих сыновей. Теперь под Кашлык помчал, должно, за ратной силой. Этих раненых перевяжите, хватит им землю кровянить.

От дальних сторожевых костров прибежал Ортюха Болдырев, возбужденный, с обнаженной окровавленной саблей в руке. Запыхавшись, доложил атаману:

— Никто не ушел, Матвей! Но слышали в отдалении конский топот, должно, это те караульщики, которые на конях дозоры объезжали.

— Или сам Карача, — уточнил Матвей, окидывая внимательным взглядом разгромленное становище. Не менее сотни отборных воинов было в ставке князя, и все полегли, так и не выскочив из шатров для сабельной сечи — сила была на стороне пищальников. — Ушел главный змей! Хитер князь, шатер поставил у обрыва, тайный лаз велел прокопать и ковром накрыть. Видно, что в этого волка не один раз из пищали били, умеет вовремя прыжок сделать… Теперь вот что надо, Ортюха и ты, Иван, — обратился Матвей к десятникам Болдырю и Камышнику. — Собрать все годное оружие, особенно луки и колчаны, раздать казакам, которые умеют из них стрелять. А главное — зарядить все пищали, под кустами вокруг стана нарыть вал хотя бы в пол-аршина высотой. Каждому казаку иметь над головой из куска шатрового материала навес на случай дождя — отсыреет порох, не сможем стрелять, татары нас живо на копья поднимут! И теперь же, до рассвета, нарубить кольев и вбить их в несколько рядов перед станом, чтобы конной лавой татары нас не задавили. А колья переплетите потуже веревками, которыми крепились шатры. — Посмотрел на восточный окоем, там еще даже заря не начала разгораться. — Часа три у нас в запасе, — добавил он, — чесать в затылках нет времени, да и не по нутру перед боем!

Иван Камышник, который как раз скреб ногтями затылок под шапкой, засмеялся и в тон атаману сказал:

— А я аккурат добрую думку наскреб, Матвей! Погляди, каждый шатер обставлен кольями по кругу, а на кольях — веревки! Живо устроим плетень по высокой траве перед княжьей ставкой, ни один конь не проскочит!..

— Добро, делайте. Шагах в двухстах от стана, чтобы, слетев с коня, не враз пешие до нас добежать могли. Тимоха, обшарь стоянку Карачи. Не может того быть, чтобы не оставил князь нам что-нибудь на зубы положить. Не евши и воробей на ветку не взлетит!

Тимоха не заставил себя упрашивать дважды, тем более что разговор шел о плотном завтраке — казаки понимали, что с рассветом предстоит сражение со всей силой Карачи, а то и с полками хана Кучума, если он успел подойти на подмогу своему подданному. Съестное нашлось, и в изрядном количестве. Завтракали по очереди, сменяя друг друга на сооружении петлевых ловушек для всадников и на рытье защитного возвышения для стрельбы лежа — не подставлять же себя под тучи татарских стрел в открытую. Ели жареное мясо вечером освежеванных баранов, а тут и предостерегающий крик от караульных казаков:

— Татары у леса объявились! Вона, их передовые разъезды!

Мещеряк подал знак казакам укрыться за насыпным небольшим валом, замаскированным свежесорванными пучками травы и густо утыканными нарубленными ветками клена, так что издали они походили на обычные кусты.

— Пущай думают, что мы на челнах приплыли к мысу и на челнах же уплыли в Кашлык, — сказал Матвей казакам. — Передних, кто ежели подойдет для досмотра брошенной ставки, ближе к веревочным заграждениям не подпускать, чтобы заранее не обнаружили. Нам надо вызвать на себя конную атаку, а по гуще и промахнуться грешно будет! — Он посмотрел на посветлевший восточный небосклон, порадовался, что хмурые тучи к утру рассеялись, разновеликими кучками ушли на запад, за Каменный Пояс, а, стало быть, дождя не будет и стрельбе из пищалей не помешает.

Первый дозорный отряд в полста всадников отделился от конного войска, которое осталось на опушке, в расстоянии около версты, и легкой рысью начал приближаться к Саусканскому мысу. Этот мыс имел удобную для обороны позицию — за спиной иртышская круча, по бокам два довольно глубоких оврага, и только с востока открытое ровное поле, поросшее редким кустарником и высоким, до конского живота разнотравьем с тьмой трескучих кузнечиков, бесшумных бабочек и трудолюбивых пчел.

— Спокойно, братцы! Когда татары поравняются вон с теми соседними березками, стрелять десятками, начиная с левого края! Опять же, чтобы в одного не попали две-три пули! — Мещеряк следил внимательно за приближением врага, который, похоже, не очень-то надеялся найти ставку совсем пустой, а потому приближался с бережением. — И эти нехристи пойдут в зачет нашей кары за казаков Ивана Кольцо!

Нестройной лавой татары все же довольно быстро достигли намеченного расстояния, и атаман вскинул руку, громко дал знак голосом:

— Первый десяток — пали!

Князь Карача, посылая для осмотра покинутой ставки небольшой отряд, должно быть, надеялся, что казаки, сделав мстительный налет, покинули Саусканский мыс, и он теперь сможет найти тела своих убитых сыновей, если только они не оказались ранеными и теперь пребывают в плену у Ермака.

Залп десяти пищалей был неожиданным для скакавших по полю всадников, тем более что со стороны мыса кроме легкого дыма догорающих костров, никаких признаков присутствия противника не было замечено. Несколько коней вместе с наездниками свалились на землю, отбрасывая копытами пучки вырванной с корнями травы.

— Второй десяток — пали! — снова подал команду Матвей Мещеряк и порадовался в душе, заметив, что татары уже под третьим залпом, не доскакав до намеченных им двух рядом стоящих берез, осадили коней, повернули и, похватав сбитых на землю своих конников, умчались к опушке леса, где на белом коне гарцевал раздосадованный их князь.

— Не стрелять более! Зарядить пищали! Ждать конной атаки! — атаман прикинул на глазок, что татар было сбито наверняка более десятка — для такого расстояния стрельба вполне удачная.

— Прищемили кошке хвост лещедкой,[8] пойдет теперь с воплями по крышам носиться! — подал голос Ортюха Болдырев, сноровисто засыпая в пищаль меру пороха, потом загоняя пыж, круглую пулю и снова тугой пыж. — Взяло кота поперек живота, теперь мается князь в глубоком раздумье, что с нами делать.

— Кабы по крышам начал бегать, а то, остервенясь, в нашу сторону кинется, — отозвался Тимоха Приемыш.

— Непременно в нашу сторону кинется Карача, трясца его матери! — пояснил ситуацию Мещеряк. — Неужто оставит тела своих сынов разлюбезных неприбранными зверью на съедение? А нам их хоронить времени нет. Они нашего друга Якова Михайлова вона как похоронили — конями разорвали да в поле бросили. Пусть и княжичей воронье исклюет! — Матвей заметил оживление на дальнем краю поля, насторожился. — Ну вот, братцы, кажись, Карача настоящих гостей к нашему столу посылает! Перекрестясь, изготовимся! — А про себя вдруг подумал, что мог, погромив стан, спокойно спуститься к Иртышу и еще до рассвета возвратиться в Кашлык без потерь. Место удобное именно здесь дать бой Караче, потому как охватить со всех сторон меня нет возможности, а в лоб бить — бараном надо быть! Помстим за атамана Кольцо в полную силу, повышибем лучших всадников у подлого клятвопреступника, так что и на Кашлык ему не с кем будет нападать!

— Употчуем и этих, крупной соли в толстые задницы вгоним — все лето в Иртыше отмачиваться будут! — со злостью пошутил кто-то из казаков и спросил у атамана: — Когда палить начнем?

— А как первый конь на канатах кувыркнется, так десятками и будем стрелять! С небольшими промежутками, досчитав до десяти! Это чтобы первый десяток, отстреляв, мог перезарядить пищали. Запасные пищали, братцы, покудова не трогать! Они на случай, чтобы пешие татары, побросав коней, скопом не навалились. А так пущай думают, что мы уже отстреляли и без огненного боя сидим. Тут они без опаски и полезут в сабельную сечу! А мы их — под корень!

Атаман, шурша сапогами по примятой траве, прошел вдоль немудреного укрепления: худо-бедно, как говорится, а от стрел укрытие! Порадовался, что успели за ночь приготовиться к встрече татарского воинства.

— Пошли, родимые! — прокричал насмешливый Ортюха Болдырев. — Не грози попу кадилом, он им кормится! Не пугай казака саблей, он с ней сроднился до самой смертушки! Распахнем кафтаны, братцы, прижмем карачат к самому сердцу покрепче, сто чертей им в печенки, чтобы ночью не спалось!

Матвей Мещеряк опытным взглядом определил, что князь Карача оставил у Кашлыка для досмотра за сидевшими там ермаковцами часть войска, в атаку на его отряд бросил все, что мог. Он приберег на крайний случай около себя не более ста конников, а остальные, подбадривая себя воинственными криками, размахивая над головами саблями и поднятыми копьями, числом не менее четырех сотен устремились в сторону бывшего княжеского стана, где этой ночью была постреляна и порублена саблями отборная сотня личной охраны князя Карачи, и только уничтожением этих засевших казаков мог он спасти свою репутацию.

— Негусто в поле татар, негусто! — прокричал Тимоха Приемыш, багровея рябым лицом от нервного напряжения. — Маловато пшена у Карачи в торбе осталось, жидковатая каша получается!

— Не петушись, Тимоха! — отозвался на слова друга Ортюха. — И с этими на каждого из нас почти по десятку будет! Ежели ворвутся в стан, тут такая каша заварится — черпаком не промешаешь!

И Матвей Мещеряк предостерег казаков от излишней бравады:

— Беречь каждый выстрел, не палить мимо татар по лесным птахам.

Крики со стороны казаков неслись также громко, подбадривая самих себя:

— Давай, давай! Не жалей плеть, яри коня!

— Еще малость, сотня шагов, и полетишь башкой вперед, под копыта своего скакуна!

— Не тужите, казаки, что смерть рядом гуляет — и в аду люди живут, не мерзнут!

— Мурзе не спится, мурза казака боится!

— Атаман Кольцо, братцы наши! Зрите с небес — за вас мстим подлому Караче.

Кричали казаки, сплошным воинственным ревом накатывалась на мыс татарская лава, вот и мимо двух берез приметных промчались конники, хрупкие кусты и чертополох неслышно хрустели под ударами копыт, вот словно по чьей-то команде исчезли над головами татар сабли и копья, выхвачены из колчанов стрелы: натянуты тугие луки…

— Ну-y! — не выдержал и закричал Матвей Мещеряк, непонятно к кому обращаясь. И в тот же миг передовые всадники вдруг на полном скаку вместе с набравшими огромную скорость конями, теряя луки, шапки, копья, полетели на землю. Иные кони, перекувырнувшись через голову, оставались лежать неподвижно, другие вскидывали ноги, пытаясь подняться и бежать неведомо куда. На всадников, упавших первыми, налетали сзади скачущие, добивая живых копытами коней, сами падали в огромную клубящуюся массу людей и лошадей. Те, кто мчался сзади, не понимая, что творится впереди, успели выпустить первые стрелы, как тут же, словно в ответ, с равными промежутками, по ним начали палить казацкие пищали. Залп — пауза в несколько секунд, еще залп, и так беспрестанно. К тем, кто упал вместе с конем, споткнувшись о туго натянутые канаты, начали валиться и сраженные с расстояния в двести шагов казацкими пулями. В войске поднялась неописуемая паника — татары не видели за кустами врагов, не знали о численности засевших, но по скорости стрельбы у многих возникло предположение, что за эту ночь все казаки атамана Ермака успели переправиться на Саусканский мыс и теперь беспомешно расстреливают сбившуюся с атакующего галопа конницу.

Видя, что противник в полном замешательстве и достаточно еще одного решающего удара, Матвей Мещеряк решился на рискованный шаг. Не видя новых летящих в их сторону стрел, он привстал на колени и громко скомандовал:

— Взять запасные пищали! Целься верно! Залпом по всей куче — пали-и!

Свинцовым градом на землю свалило более двух десятков конников, кто вместе с лошадью рухнул, а кто и сам, отбросив бесполезную саблю или копье, а троих, застрявших в стременах убитых или раненых кони поволокли по полю, сумев протащить через натянутые канаты.

— Зарядить пищали! Быстро! — поторопил Матвей Мещеряк, опасаясь, что конным татарам удастся теперь, когда они практически остановились, спокойным шагом, переступая через канаты, пройти малозаметное препятствие и продолжить прерванную атаку.

— Атаман, смотри, часть татар прошла вдоль опушки! — подал голос глазастый Федотка Цыбуля. Но Матвей и сам уже увидел, что десятка три всадников, миновав край веревочной изгороди, вышли на поле, но на рывок в сторону бывшей ставки им явно не хватало рискованной смелости. Не далее, чем в двух сотнях шагов они остановились, то ли показывая остальным, где именно надо прорываться к мысу, то ли просто дожидались, когда остальное уцелевшее после казацкой стрельбы войско ринется на противника.

— У кого пищали заряжены — палите по боковым татарам! — громко крикнул Матвей Мещеряк, понимая, что теперь судьба его отряда висит, можно сказать, на волоске. — Палите поодиночке, прицельно! Не давайте им времени спокойно осмотреться! Остальные — заряжай пищали.

Казаки, которые десятками первые сделали свои залповые выстрелы, теперь, словно на учебном поле, прицеливаясь в гарцующих на месте всадников, открыли стрельбу друг за другом, выбивая из кучи одного противника за другим, и когда на землю свалилось до десятка воинов, остальные, не дожидаясь своей доли свинцовых зарядов, поспешили тем же путем отойти подальше, за роковую черту досягаемости прицельного огня.

— Пали по войску! — командовал атаман, перебегая от одного куста к другому и внимательно наблюдая за перемещениями татарских всадников. — Не давай им опомниться! Пали всяк, кто успел зарядить запасную пищаль!

— Татары спешиваются, атаман! — этот выкрик с правого края ставки от Ивана Камышника заставил Матвея перебежать на сторону их невысокого вала. Действительно, оставив коней у канатов, большая группа татар краем вдоль оврага, на бегу стреляя из луков по невидимым за кустами казакам, устремилась в сторону бывшей ставки Карачи, криками подбадривая себя и своих соратников.

— Спокойно, братцы! Неспешно целясь, палите по ним! Пеший не так скоро доберется до сабельной рубки! Только не высовывайтесь излишне, чтобы не словить татарский подарочек с гусиным оперением!

Подбадривая казаков, Матвей Мещеряк и сам не забывал, что у него одна заряженная пищаль на спине, а другая в руках. Он встал на колено, привычным движением бывалого ратника прицелился в крупного татарина в красивой собольей шапке. Он бежал впереди, беспрестанно оборачивался и звал за собой других. «Должно, мурза какой-то», догадался Матвей и решил остановить вожака. Его противник только на несколько секунд задержал бег, чтобы выпустить стрелу, как быстрая пуля ударила ему в живот. Натянутая тетива отброшенного лука швырнула стрелу вверх, стрела удачно пролетела сквозь крону зеленого вяза, блеснула на солнце кованым наконечником и унеслась влево от стана.

Казаки теперь стреляли выборочно, целясь в перебегающих татар, в то же время успевая пригнуть голову за насыпной вал, чтобы вражеская стрела пронеслась мимо, сшибая чуть подвядшие листья с их маскировочных кустов. Не упускал из вида атаман и тех конных татар, которые числом до сотни человек после залпа полусотни окончательно смешались в нерешительности у канатов, видя, что от огненного боя несут такие потери, и в то же время опасаясь, что впереди в густом разнотравье казаки могли подготовить какие-нибудь новые ловушки, хотя бы и в виде невысоких, остро заточенных кольев, упав на которые не только всадник, но и конь уже не поднимется.

Должно быть, именно такие опасения заставили князя Карачу дать сигнал своему войску оставить попытку уничтожить крепко засевших в его бывшей ставке казаков. Подбирая раненых и убитых, конники отошли к опушке леса и заклубились вокруг своего правителя.

— Не по зубам Караче казацкий сухарь пришелся, малость пообломал клыки! — сбалагурил Ортюха Болдырев, поглядывая на татар поверх насыпного вала, привычно заряжая горячую от частой стрельбы пищаль. — Ишь, шушукаются теперь вполголоса, чтобы мы не прознали про их коварство! Похоже, черти возят жерди, хотят ад городить! — под смех казаков проворчал Ортюха, указывая рукой на постоянно перемещающихся у опушки конных татар. — Куда теперь кинется Карача? На Кашлык, альбо сызнова на нас? Тимоха! — крикнул он Приемышу, которого старый казак врачевал, посадив на примятую траву — татарская стрела пронзила ему левую руку у самого плеча, и ему делали тугую повязку из чистой белой холстины.

— Чего тебе? — отозвался Тимоха, морщась от боли. — Забыл, как звать? У атамана поспрошай, напомнит!

— Ты бы не валялся на траве, подобно сытому лежебоке, радуясь второй раз и почти в то же место татарскому гостинцу, а сбегал бы к Караче да поспрошал ласково, можно нам к обеду приступать, аль чуток погодить, и его к скатерти расшитой дожидаючи?

Казаки, довольные успешным отражением первого налета татар, — кто один раз утром бит, весь день будет оглядываться! — посмеялись шутке Ортюхи, а Тимоха, не обижаясь на товарища, ответил:

— Вот кончит Омелька возиться около моей руки, сгоняю к татарскому князю. Только б ты, Ортюха, в Иртыше морду свою от пороха отмыл, а то больше на трубочиста похож, а не на гостеприимного казака.

— Э-э, Тимоха, пошел в попы, так служи и панихиды! — посмеялся Ортюха. — Коль стал казаковать, не миновать пороха нюхать! А Караче наш порох явно не по нутру, не скоро прочихается!

Матвей Мещеряк улыбнулся на слова Ортюхи, сказал Ивану Камышнику, который подошел и остановился около атамана:

Крепко осерчал на нас Карача, очень крепко! Лучшую сотню воинов из охраны здесь потерял, да гораздо больше при наскоке убитыми да ранеными. Добре за казаков Ивана Кольцо помстили, но еще не полной мерой!

Иван Камышник хмуро сдвинул густые кустистые брови, из-под нависшего на лоб волнистого чуба посмотрел на татар, которые мало походили на войско, выстраиваемое к новому нападению, ответил:

— Расшиби гром Карачу натрое, он теперь как тот былинный путник на распутье в неведении, куда податься — и в Кашлык не пробиться, и нас в Иртыш ежели и собьет, то добрую половину войска потеряет, потому как не на ягнят наскочил волк зубастый, убедился только что. Самое лучшее для него — отойти в свои улусы и сил поднабраться.

— Быть тебе воеводой, Иван, по твоим здравым рассуждениям, — пошутил Мещеряк, в душе соглашаясь со своим десятником. — Пождем малость, поглядим, что надумает Карача.

Казаки, среди которых оказалось семеро раненых стрелами, трое из них довольно сильно, но не смертельно, как заверил атамана казак Омелька, перезарядили пищали и теперь спокойно наблюдали за поведением татар.

Карача не разбил себе шатра на дальней опушке, недалеко от дороги на Бегишев городок, воины не разводили костров готовить обед, стало быть, долго стоять здесь не собираются. Словно услышав добрый совет казацкого десятника Камышника, Карача, не оставив даже малого прикрытия перед мысом, пополудни повел своих всадников на юг, в сторону Бегишева городка, а над полем, где лежало более полусотни убитых коней, под легкими кучевыми облаками начало кружить воронье в предвкушении богатого пиршества.

— Слава Господу, да и нам немножко! — радуясь такому обороту событий, трижды перекрестился Матвей Мещеряк. — Теперь и перекусить княжескими дарами не грех, а то у меня кишки в животе начинают браниться, словно неуживчивые соседи друг на дружку через ивовый плетень! Федотка! — позвал атаман молодого казака Цыбулю, который старательно чистил пищаль после недавней стрельбы. — Собери на рядне, коль Карача доброго стола не оставил, перекусим да и покумекаем, что дальше делать! Не забудь дать что-нибудь и татарскому толмачу Байсубу, авось еще живым пригодится для атаманова спроса.

Вихрастый Федотка, зная, в каком шатре у Карачи хранились припасы, живо выложил на несколько расстеленных по траве ковров съестное, которое не надо было готовить, — хлеб, копченое мясо, вяленую рыбу, целую корзину крупных бухарских яблок. Казаки кружком, кроме оставшихся в карауле, уселись вокруг и без мешкотни переложили пищу с одного места в другое, более приспособленное для перетаскивания, а ближе к вечеру, когда солнце готовилось опуститься за далекими от Иртыша горами Каменного Пояса, казаки и стрельцы, сидевшие в Кашлыке, радостными криками приветствовали возвратившихся с Саусканского мыса своих товарищей.

— С победой, Матвей, с великой победой вас всех, казаки! — атаман Ермак крепко обнял верного помощника, по-мужски расцеловал трижды. — Умно повели битву с Карачей, потому и таким малым числом устояли супротив татар! Не скоро Карача очухается, потерявши столько лучших всадников! — А когда узнал, что, кроме личной охраны, князь лишился и двух сыновей, сброшенных казаками с кручи в Иртыш, не мог не порадоваться. И впервые после гибели Ивана Кольцо на широком лице атамана, обрамленном черными усами и бородой, показалась радостная улыбка, и он даже рассмеялся. — Добро! Добро вышло, Матвей! Сия победа вровень с абалакской битвой встанет для нашего войска! А сынов потерял — так это ему божья кара за подлый обман и за смерть наших казаков! Однако и Карача теперь ни на какой мир с нами не пойдет — кровная вражда легла между им и Русью. И снова радостный смех вырвался из могучей груди атамана Ермака, казаки тоже заулыбались, видя, что их атаман отходит сердцем после долгой печали. — Как славно у вас получилось, Матвей, татар побили и своих казаков сберегли. Кто поранен — живо в избу к батюшке Еремею, он вы́ходит. Теперь отдыхайте, отсыпайтесь вволю, а на завтра будем думать, что и как делать наперед станем. Провизию, взятую в ставке Карачи, снести в амбар к нашим припасам. Этот запасец нам будет впору, а Карача, думаю, за ним не воротится, не востребует платы золотом или соболиными шкурками! Однако, братцы, спать беспечно не придется: ведомо всем, что Господь добр, да черт проказлив! Не исхитрился бы Карача альбо сам Кучум против, поквитаться захочет!

Нескоро успокоился возбужденный Кашлык, всем хотелось в подробности узнать, как удалось мещеряковцам скрытно влезть в охраняемый стан князя, перестрелять сотню отборной охраны, а потом успешно отразить атаку конницы, когда на одного казака было почти десяток всадников.

Ортюха Болдырев, засовывая облизанную ложку за пояс, перекрестился, негромко, но казаки это услышали, сказал:

— До той поры не успокоимся, пока и самого Карачу — сто чертей ему в печенку! — не скинем с иртышского обрыва ракам на кормление! А теперь — спать, братцы… Глаза слипаются, будто медом намазанные, того и гляди, мухи щекотливые на лицо сядут…

Известие о разгроме войска князя Карачи и о его позорном уходе от Кашлыка, словно на птичьих крыльях, быстро разнеслась по окрестным улусам. Одних оно заставило спешно сняться со стоянки и ради бережения откочевать подальше, вверх по Иртышу, других наоборот ободрило. Принесшие шерть русскому царю местные князья, с Оби и с ее западных притоков, вновь спешили выказать преданность. В Кашлык стали приходить небольшие караваны с ясаком и с продовольствием, которого хватало на прокорм казацкого отряда, однако, помня трагедию минувшей зимы и опасаясь ее повторения, атаман Ермак крепко задумывался о создании более существенного запаса продовольствия к моменту прихода нового воинского подкрепления из России. И случай, казалось бы, самый что ни счастливый, скоро выпал на долю покорителя Сибирского царства.

Глава III

Вагайская трагедия

Атаман Ермак вслед за главным войсковым кашеваром старцем Еремеем спустился в глубокий погреб, пол которого с весны был устлан глыбами иртышского льда, поверх которого навалили сухой соломы, чтобы летом не таял и сохранял холод для сбережения собранного в зиму съестного припаса. Осмотрел и остался доволен — здесь мясо, соленая рыба, сушеная рыба, битая дичь хранились надежно. Когда собирался уже подниматься, толстая дверца погреба открылась, сверху послышался встревоженный голос вихрастого Федотки Цыбули:

— Ермак Тимофеевич, к нам с верха Иртыша большая лодка с какими-то людьми близится! Атаман Матвей к берегу поспешил, велел и тебя оповестить!

— Кого это к нам Господь в гости шлет? — удивился атаман, хмыкнул, крутнул головой и осторожно по доске, положенной поверх соломы, прошел к крепко сколоченной лестнице и проворно покинул прохладный погреб. За ним вылез и Еремей, прикрыл погреб дверцей, сверху бросил несколько овчин, чтобы тепло не проникало в хранилище продуктов.

— Ладно, ежели Господь, — проворчал Еремей, недоверчиво покусывая нижнюю губу. — А ну как сам дьявол недоброе умыслил?

Атаман Ермак похлопал старца по плечу, заглянул в щекастое, заросшее белой бородой и усами лицо с густыми черными бровями, сказал шутливо:

— Тогда мы тебя, батюшка Еремей, впереди войска поставим с большим крестом, чтобы оборонил нас от нечистого! Пошли, Федотка, на берег. Толмача позвал? — уточнил атаман, потому как неведомо, что за люди плывут к Кашлыку со стороны владений хана Кучума.

— Ушел уже вместе с Мещеряком, — ответил Федотка и поспешил за широко шагающим атаманом к иртышскому берегу.

В момент их прихода к реке, туда уже подходил небольшой струг под парусом ярко-желтого цвета. На носу струга стоял высокий ростом, дородный в теле мужчина с удивительно жиденькой длинной бородой, которая как бы являлась продолжением его узкого и длинного морщинистого лица. Одетый в шелковый голубой халат, который висел на нем просторно, без пояса, а под халатом тоже шелковая, но светло-синяя рубаха и такие же шаровары. На голове не меховая, а суконная островерхая шапка, расшитая разноцветными нитями. Кроме двух десятков гребцов, около важного человека стояло с десяток людей в воинском снаряжении — в железных шапках, в кольчугах и со щитами. За поясом у каждого кривая сабля в ножнах, а в руках длинные копья.

— Не похож на здешних татар, — высказал предположение Матвей Мещеряк, когда рядом с ним остановился Ермак, тоже удивленный нежданными гостями. Из-за спины атамана подал голос толмач Микула:

— Из бухарцев, не иначе. Они обычно в такие цветастые халаты облачаются. Неужто от самого бухарского хана Абдуллы к нам посланец прибыл? Только ежели у них русского толмача нет — я вам не слуга, по-ихнему вовсе лопотать не способен.

— Приведите сюда татарского толмача, которого взяли на Саусканском мысу, — приказал Ермак, и двое казаков поспешили вверх по склону. — Что этому человеку от нас нужно? Аль за своего подданного хана Кучума Шейбанида хлопотать будет, чтобы не воевали с ним? — продолжал удивляться атаман Ермак, и сам себя остановил: — Ну, не беда, не след нам гонять телегу порожняком, строя домыслы. Коль добрались до Кашлыка — сами и объяснят свою нужду.

Казаки помогли стругу пристать к берегу, привязали двумя канатами к большому валуну, для чего развернули носом навстречу течению. Гребцы спустили с палубы на берег неширокие сходни. Первыми сошли воины, встали по пять человек в два ряда, и только после этого, внимательно смотря себе под ноги, на каменистый берег сошел важный гость в голубом халате. Он безошибочно, словно раньше видел предводителя казаков, направился к Ермаку, который в сопровождении полусотни ратников с пищалями поджидал его чуть в стороне, где от Кашлыка к Иртышу был спуск по крутому берегу. Редкобородый с морщинистым лицом незнакомец остановился в десяти шагах, приложил руки ладонями к груди, слегка поклонился и заговорил на языке, несколько схожем с татарским. Толмач Байсуб, которого успели привести на берег и он стоял теперь рядом с Микулой, внимательно выслушал гостя, который постоянно моргал воспаленными покрасневшими ресницами, старательно начал пересказывать, а Микула для проверки то и дело останавливал его, переспрашивая то или иное выражение, чтобы не вышло какой фальши.

В Кашлык прибыл бухарский кутидор — это значит богатый купец Махмет-бай с жалобой на сибирского хана Кучума за то, что он запретил бухарским купцам ехать вниз по реке Ишим к Иртышу для выгодного торга с урусами, то есть с казаками и с народцами, которые живут по Иртышу и Оби, что они, купцы, прежде до прихода русских совершали каждый год, покупая здесь мех и иные товары. У Махмет-бая в караване много товаров, в том числе и зерно разных сортов, как пшеница, просо, рис, только пройти на Иртыш не могут — боятся, что когда вступят во владения Кучума, он их просто ограбит, не заплатив и одной таньга за товар под тем предлогом, что он, бухарский купец, хочет спасти пришлых казаков от голодной смерти будущей зимой.

— Чего же просит Махмет-бай? Я не властен повелевать Кучумом, еще он не схвачен казаками и не посажен в сруб под крепкий запор. Скажи гостю об этом, татарский толмач, а ты, Микула, проследи, чтобы верно передал мои слова, — приказал Ермак, внешне оставаясь спокойным. Однако Матвей Мещеряк, хорошо зная старшего товарища, догадался, что весть о бухарском караване весьма заинтересовала его.

Кутидор Махмет-бай внимательно, слегка наклонив голову к правому плечу, выслушал вопрос атамана, пересказанный толмачом Байсубом, снова заговорил, несколько раз левой рукой указывая за спину, в сторону верховий Иртыша.

— Купец хочет договориться с тобой, атаман, чтобы ты со своими казаками-батырами поднялся по Иртышу до реки Ишим и там ждал подхода купеческого каравана, — пересказал толмач Микула, выслушав то, что сбивчиво, на трех языках, перевел татарский толмач. — Тот караван остановился в верховьях Ишима, не доходя до владений хана Кучума, сто чертей ему в печенки, как приговаривает Ортюха, — добавил Микула. — В срок через двадцать дней караван будет у берегов Иртыша и после этого под нашей охраной пойдет в Кашлык для торга с казаками и князьками, которые принесли присягу московскому царю. Вот и весь его сказ, Ермак Тимофеевич. Что поспрошать еще?

— Велика ли охрана воинская при том караване, спроси, Байсуб, — обратился атаман к татарскому толмачу, поглаживая коротко стриженную бородку. Его карие с прищуром глаза пытливо всматривались в смуглое, морщинами изрезанное лицо бухарского купца.

«Остерегается, чтобы не повторилась беда, какая случилась с подложным посольством кучумовского княжича Бекбулата и мурзы Кутугая, вернее, с карачинским, — подумал Матвей, — и вполне резонно остерегается — на одни и те же грабли только слепой может наступить дважды. А тутошние людишки татарские и бухарские под одним аллахом ходят, поди да разбери сразу, у кого что на уме!»

— Охрана невелика, Ермак Тимофеевич. Ратных воинов, сказывает купчина, всего три десятка, прочие погонщики верблюдов и лошадей. Шли своей землей без опаски, пока не приблизились к владениям Кучума и не встретили посланцев хана с повелением повернуть назад под угрозой быть побитыми и пограбленными, — пересказал ответ Махмет-бая сперва Байсуб, а потом и Микула.

— Добро-о, — в раздумье проговорил атаман Ермак, вновь взъерошив кучерявую бороду. Потом решительно сказал толмачу Байсубу, а сам испытующе глядел в сухощавое лицо бухарского кутидора: — Дозволяем гостям ночевать здесь, на берегу, в Кашлыке покудова им делать нечего. Поутру, подумав, порешим, что и как делать будем, с купцами вместе альбо сами по себе.

Кутидор Махмет-бай выслушал казацкого предводителя спокойно, обеими руками огладил бороденку сверху вниз, приложил ладони к груди, поклонился, отошел к стругу и что-то негромко приказал своим людям. Атаман Ермак обернулся к Микуле, одними глазами спросил: о чем он говорил? Микула в замешательстве пожал узкими плечами, скорчил в досаде безбородое лицо, а за него, коверкая иные слова, ответил толмач Байсуб:

— Повелеть котел нести на берег река, ужин варить, плов делать.

— Чудно! Что-то я не видел на струге бегающих баранов, — заметил острослов Ортюха Болдырев. — Должно, спали еще, вот теперь, очнувшись, под нож пойдут, ежели в реку не сиганут, со страху спасаясь от бухарских зубов!

Толмач Микула пояснил, что в дорогу бухарцы берут с собой вяленое мясо, так оно дольше сохраняется в жаркую пору.

— Аллах с ними, — поразмыслив, проговорил Ермак, направляясь вверх от реки к городку. — Пущай едят своих вяленых баранов. Однако, Матвей, оставь десяток казаков с Иваном Камышником на берегу, якобы для бережения бухарскому купчишке, а паче того, чтобы досматривать за гостями недреманно. Господь добр, да черт проказлив, — добавил атаман свою любимую присказку. — Не учинилось бы и нам какого лиха. Шли ведь через земли Кучума да Карачи. Ночевавши там, могли и тамошних блох нахвататься.

— Твоя правда, Ермак, — согласился Матвей Мещеряк, поотстал немного, поманил десятника Ивана Камышника и, таясь от бухарцев, которые шумной толпой сошли на берег и гомонили по-своему, устанавливая огромный котел, передал повеление атамана. Иван выслушал молча, кивнул головой, мол, уразумел, и пошел распорядиться, чтобы и его казаки зажгли себе в ночь костер, подальше от воды, у самой кручи.

— Чем поужинать, я тотчас же пришлю к вам старца Еремея, — пообещал Матвей и добавил с улыбкой: — А иначе, не евши, языки изжуете, глядя, как бухарцы плов с бараниной наворачивают большими ложками. Потерпите малость, — и поспешил в Кашлык вслед за Ермаком.

Поутру казацкие командиры и стрелецкий голова Иван Глухов собрались у атамана, недолго обсуждали, идти ли им встречь бухарскому каравану, рискуя ввязаться в новые схватки с войском побитого Карачи и ушедшего в верховья Иртыша самого хана Кучума, или ограничиться обороной Кашлыка и ждать прибытия новых ратных сил из-за Каменного Пояса.

Осторожный стрелецкий голова высказал опасение, что, отправляясь в поход, они рискуют потерять многих казаков и тем самым подвергнуть опасности все отвоеванные у Кучума земли.

— Бог весть, — добавил в конце Иван Глухов, пятерней ерша светло-желтые прямые волосы, сняв стрелецкую красного сукна шапку, — вдруг да откажет Боярская дума слать за Камень новых стрельцов, узнав от Ивана Киреева о смерти воеводы Болховского и его стрельцов? И неведомо нам, каковы теперь дела у царя Федора Ивановича на польских рубежах да на южных засеках. Может статься, что теперь каждый стрелец дорог тамошним военным командирам. А с Сибирью, скажут царю воеводы, и повременить можно, не так уж и дорого плачено государевыми людьми!

— Не приведи господь новой войны с поляками да литовцами. Их король Стефан Баторий дюже любит саблями махать около российских рубежей! — согласился атаман Ермак, покрутил в пальцах клок черной бороды, потупил взгляд в дощатый пол, устланный пестрыми коврами, и высказал то, о чем не один день размышлял с горечью: — В гибели стрельцов воеводы Болховского нашей вины нет, потому как не полагали вашего прибытия налегке, без съестных припасов, отчего и казаков столько потеряли. Но ежели и в эту зиму не наготовим должного количества провианта на случай прибытия нового воеводы, то тяжкий грех падет на наши головы! У северных князьков, сами знаете, ясак большей частью берем мягкой рухлядью, а вот бухарский караван везет всякой брашны изрядно, в том числе крупы рисовой, пшена да пшеницы хлеба печь! А крупы можно хранить всю зиму и весну. В Кашлыке останутся твои, стрелецкий голова, ратные люди, да срочно пошлем к князю Бояру гонца, чтобы отправил сюда полста самых лучших воинов, благо стрел для них у нас припасено достаточно. За пушками да пищалями сумеете удержать город до нашего возвращения, тем более что, узнав о нашем походе вверх по Иртышу, в самую середину их владений, ни Карача, ни Кучум не отважатся половинить свои войска. Им важен не Кашлык, важно наших казаков изничтожить, а этого на Иртыше сотворить Кучуму не удастся, не в здешних диких дебрях бродить будем, а на вольном речном просторе!

Атаман умолк, прислушиваясь к людскому гомону, который доносился с площади в открытое окно ханского каменного дома, выпрямил спину, оглядел соратников:

— Тем паче, ежели царю нашему в эту пору приходится тяжко на польских да крымских рубежах, то мы, добивая Карачу и Кучума, надежно оберегаем от новых татарских набегов восточные окраины Руси. Уже и теперь, побив Карачу и убив двух его сыновей, пленив главного их военачальника Маметкула, мы опутали хану Кучуму ноги крепкими веревками, — широко не шагнет!

— Тогда и мешкать нечего! — согласился с атаманом Матвей Мещеряк. — Шлем гонца к Бояру, а пока от него прибудут воины, начнем собираться в поход. Сколько стругов возьмем с собой?

— Думаю, семь стругов будет достаточно. Да за каждым стругом привязать по челну. В поход возьмем сто двадцать человек, а те, что были ранены или приболели, останутся в Кашлыке, в подмогу твоим стрельцам, голова. На этом и кончим малый сход. Идите к своим людям да готовьтесь в дорогу основательно. А до князя Бояра я стремянного Гришку Ясыря пошлю. Ему князь поверит, потому как хорошо знает рыжеголового верзилу, — добавил с улыбкой атаман. — По Иртышу сплывут на челне с гребцами, воротятся конно. В неделю обернутся до реки Демьянки, где становища Бояра. Мы же тем временем и сами изготовимся. Поход будет трудным, с боями, проверьте пищали хорошенько! — И неожиданно добавил то, о чем, вероятно, давно задумал: — Хочется мне князюшку Бегиша на кольцовское пепелище голым задом посадить!

Собирались без спешки, осмотрели оружие — каждый взял с собой по две пищали, на головной струг установили большую затинную пищаль, отлитую накануне похода в Сибирь с надписью: «В граде Кергедане на реце Каме дарю я, Максим Яковлев Строганов, атаману Ермаку лета 7090».[9] Запас пороха и свинца, отлитого уже в пули, отнесли на струги из расчета, что придется воевать с кучумовцами не раз и не два, беря их городки приступом или отбиваясь от них но берегам Иртыша.


Тихим июльским утром семь казацких стругов, провожаемые с берега прощальными взмахами красных стрелецких шапок и меховых шапок воинов князя Бояра, отошли на стремнину Иртыша. Позади стругов с белыми полотняными парусами шел струг бухарского кутидора Махметбая, красуясь яркими желтого цвета парусами под лучами вставшего над Иртышом солнца. Начался затяжной поход вверх по реке, благо в первые часы дул не сильный, но попутный ветер с севера, и на стягах подняли паруса, чтобы сберечь силу рук на тот час, когда ветер утихнет, и придется сесть за весла, преодолевая встречное течение. Небольшие, ветром нагнанные волны качали струги, берега, поросшие буйными нахоженными лесами, казались пустыми, на середину могучей реки не доносились ни звериные рыки, ни жизнерадостное щебетание несметной пернатой братии, только легкий плеск воды у борта да редкое хлопанье парусов. Казаки разместились на палубе, грелись в лучах солнца, которое поднялось над крутым правобережьем, тихо переговаривались, словно боялись нарушить первозданную тишину природы.

Атаман Ермак, одетый в желтый парчовый халат, некогда висевший в ханском покое, поверх которого опоясан голубой кушак с шелковыми кистями, отыскал взглядом Ортюху Болдырева и показал на место рядом с собой на носу головного струга, пообок с затинной пищалью, завел негромкий разговор:

— Ты плавал на челне до Бегишева городка, брал пленника, так? Стало быть, хорошо знаешь тутошние приметные места.

— Знаю, Ермак Тимофеевич, — уверенно ответил Ортюха, искоса посмотрел в сосредоточенное нахмуренное лицо атамана. И в свой черед спросил, заранее догадываясь, о чем думает вожак. — Замысел есть что ли, как князя Бегиша поколотить, помня его и Карачи злодейскую измену и гибель казаков Ивана Кольцо?

— Посмотри повнимательнее на правый берег. Видишь ли что-нибудь особенное?

Ортюха осмотрел правобережную полосу реки, затем почти отвесные обрывы, изрытые промоинами, по которым в Иртыш скатывались весенние потоки, осмотрел лес — тихо, никого не видно. Так и ответил атаману.

— А я приметил, как трое татар, пригибаясь, перебегали вдоль опушки, за памятным Саусканским мысом. Должно быть, дальний дозор Карачи. Теперь метнутся в седла и погонят в Бегишев городок, чтобы упредить князя о походе наших стругов.

— Скверно, что татары обнаружили нас. — В досаде Ортюха Болдырев сплюнул за борт струга в покатую речную волну. Сказывали умные люди, что когда дитя падает — бог перинку подстилает, когда старый падает — черт борону подставляет! Хотелось бы и мне на один вечер в черта обернуться и подставить Бегишу острозубую борону под бока! И куда легче было бы грянуть на городок нечаянно, с ночи под туманное утро, аккурат перед вторыми петухами!

Атаман Ермак засмеялся нелепому желанию десятника, а Еремей, обеими руками провел по щекастому лицу, огладил белую бородищу и со словами: «Чур его, господи!» — трижды перекрестил Ортюху. Десятник, улыбаясь в усы, нахмурил брови, с деланной миной недовольствия буркнул:

— Ну вот! В который раз хотел сделать доброе дело, так нет, не дали! Теперь махать тебе, Ортюха, булатной саблей над татарами!

— Придется, братец, потому как ждал нас Карача, для бережения своего да бегишева улусов и оставил дозоры смотреть за Кашлыком и за стругами. Знал: не пеши пойдем на татарские городки, но по Иртышу. — Он но привычке огладил черную бороду, карие глаза продолжали следить за крутым правобережьем, хотя внезапного нападения на суда он и не ожидал, не было у Карачи столько лодок, чтобы разместить войско и дать сражение казакам на воде.

К обеду показалась знакомая Ортюхе лощина со становищем манси в три избушки. На мысу, который выдавался в Иртыш на сотню шагов, толпились с десяток местных рыбаков, которые выбирали сети из воды. Приметив казацкие струги под парусами, манси побросали сети, шесты и с криками побежали вверх по лощине, к избушкам.

— Всполошились, словно цыплята, приметив летящего на них коршуна, — проговорил рыжеволосый Гришка Ясырь, покривив в презрительной улыбке красное, будто кипятком ошпаренное лицо. Тонкие рыжие усы задвигались, когда он по рысьи хищно оскалил редкие крупные зубы.

За спиной атамана подал басовитый голос старец Еремей:

— Не иначе как люди Карачи напугали манси страшными сказками о лютости казаков, потому вона как, видите, похватали детишек и бегут, спасаясь к лесу. Не скоро тутошние жители уверуют, что русские ратники — не бесята из преисподней, кровь не пьют и малых детишек живьем не терзают, пожирая, аки псы ненасытные! — Он запахнул плотнее подаренный атаманом новенький татарский ватный халат ярко-синего цвета, опоясанный черным шелковым поясом, снова трижды перекрестился, как бы утверждая свои слова о том, что казаки без надобности не поднимут оружие на мирных жителей Сибири.

— Срок придет, батюшка Еремей, и сибирские народцы примут московского царя, а многие уверуют и в нашего господа, особливо те, кто ныне поклоняется не аллаху, а молятся своим идолам, — ответил Ермак, левой рукой погладил на груди теплую на солнце кольчугу — подарок отважного полководца Петра Ивановича Шуйского. Позолоченные круглые медные бляшки с двуглавым орлом на лицевой стороне сияли, отражая солнечные блики.

Ортюха Болдырев улыбнулся, видя как посветлели постоянно строгие глаза атамана, не сдержал восхищения ратной броней:

— Знатная бронь! Не всякая стрела прошибет эти колечки. Видна рука отменного коваля.

— Вот бы с кем давно мне хотелось сразиться с врагами Руси бок о бок! Как воевода князь Дмитрий Иванович Хворостинин в сражении с крымским ханом Девлет-Гиреем при Молоди летом семьдесят второго года прославил свое имя отвагой и ратным умом, так и князь Петр Иванович Шуйский не имел себе равных среди царских воевод в минувшей войне супротив поляков и литовцев!

— Не печалься, Ермак Тимофеевич, что нет рядом князя Шуйского, успокаивая атамана, вполне серьезно пробасил старец Еремей, умащиваясь на скамье так, чтобы солнце прогревало спину. — И побитие коварного хана Кучума будет памятно на Руси долгие годы!

— Ты так думаешь, батюшка Еремей? — повеселел и Ортюха Болдырев, даже на кормовой лавке завозился от нетерпения. — Что же такого натворили мы, чтобы о нас помнить, да еще и поименно?

— Да как же! — воодушевляясь, отозвался старец, и его ясные серые глаза загорелись от нахлынувших радостных чувств. — Спокон веку татары то и дело вторгались на землю Русскую, грабя и пожигая города и веси! А ныне мы сами вошли во владения Сибирского хана! Вошли первыми и побили крепко хана Кучума, помстили за его постоянные набеги за Каменный Пояс! То и будет памятно на Руси!

Атаман Ермак с долей сожаления покачал обнаженной кудрявой головой, вздохнул и хрустнул стиснутыми пальцами обеих рук:

— Побить-то побили, да ускользнула блоха из-под обуха! Убежал Кучум в южные улусы, должно, там силу супротив нас собирает! И Карачу окоротили, да ноги не спутали — убежал, сыновей мертвых бросил речной твари на съедение! Теперь не иначе, как у Бегиша остановился, его ратниками войско умножил.

Ортюха поддакнул, сказал, что Бегишев городок довольно крепок, стоит над иртышской кручей, но он с казаками ходил вверх по ложбине, что южнее городка, до проезжей дороги.

— Это там мы полонили татарина, который и поведал нам о горькой участи казаков Ивана Кольцо. По той ложбине можно обойти городок и влезть на вал.

— Вал-то высок будет? — уточнил атаман, словно уже прикидывал, легко альбо трудно придется казакам в скором сражении.

— Да не дюже высок. Скорее это преграда для конника, а не для пешего ратника. Аршина три-четыре, не более. И частокола поверх нет. Нужда будет — влезем легко, — пояснил Ортюха, оглядываясь за корму головного струга — на втором струге плыл Матвей Мещеряк.

— Славненько! Вот когда присунемся к тому городку, так и порешим, как нам князька Бегиша на копье посадить! — решил атаман Ермак и повелел казакам перекусить на ходу, благо время уже было за полдень, ветер покрепчал, и струги пошли быстрее, теперь уже раскачиваясь с кормы на нос, пропуская под собой невысокие пологие волны. Постепенно на землю опускались вечерние сумерки, ушло за Каменный Пояс солнце. Некоторое время его лучи, не доставая воды, продолжали освещать зеленые леса и обрывистые склоны высокого правого берега, а потом медленно поднялись вверх, подкрасили в розовые цвета подбрюшья больших кучевых облаков, постепенно теряя яркость и угасая, пока не зажглись на востоке первые вечерние звезды.

— Будем идти и по темному времени, — ответил атаман Ермак на вопрос Еремея, не время ли приткнуться где-нибудь и стащить артельные котлы на берег, чтобы подкормиться пшенной кашей с бараньим мясом. — Как покажется Бегишев городок, так и сделаем привал. Он повернулся лицом к Болдыреву — десятник внимательно следил за правым берегом Иртыша, во тьме пытаясь по приметам угадать, далеко ли еще им плыть. — Ну, Ортюха, разглядел что-нибудь?

— Да, Ермак Тимофеевич, по приметам признаю места. Думается мне, что вон за тем небольшим холмом над обрывом и быть Бегишеву городку. С ходу кинемся, альбо подождем, когда солнышко воротится с другого бока земли?

Атаман усмехнулся в бороду, ответил шуткой:

— Еще мой дед Кондратий говаривал: не зная броду — не суйся в воду! Удача, Ортюха, не батрак, за вихор к себе не притянешь! Тут смекалка добрая нужна! Так и нам, не осмотрев силы татарской, негоже лезть напролом по этакой круче, можем головы себе сломать! Да к тому же, нас теперь не пять с гаком сотен, а всего ничего! Каждая сабля на счету.

Верный глаз оказался у десятника Ортюхи: когда струги прошли мимо приречного холма, впереди и слева на высоком плоскогорье показался городок, который, несмотря на полночь, светился многими десятками сторожевых костров.

— Надо же, как напуганы татары! — удивился Болдырев, когда насчитал на приречном песке не менее двух десятков костров. — Не только распалили огонь по берегу, но и вокруг городка, вон зарево светит по ту сторону бегишевой столицы!

— Чему дивиться? — отозвался Ермак. — Это на случай, ежели мы сразу пойдем на берег под городком. Татары во тьме будут, а мы на свету, так нас стрелами куда сподручно угощать! — Он повернулся и прошел с носа на корму, повелел кормчему править струг ближе к противоположному от городка берегу. — Поищем укромное местечко для стоянки, да и сами запалим костры.

Десятник присоветовал заводь, где он укрывался на челне, когда приходил к Бегишеву городку проведать о судьбе Ивана Кольцо. Заводь отыскали, она оказалась довольно просторной, с невысокими, в сажень, берегами, покрытыми густой травой, кустарником и редко растущими деревьями.

— Доброе место, — порадовался старец Еремей. — Сушняка достаточно, земля не болотистая, вмиг каши наварим. А супостатов к трапезе призовем? — со смехом спросил Еремей, вытаскивая из кормового ящика мешочки с пшеном, соль и вяленое мясо. На шутку старца откликнулся атаман Ермак, бросая конец каната на берег Гришке Ясырю, чтобы привязал струг к дереву понадежнее:

— Им нет нужды через Иртыш тащиться. Поутру сами свезем брашно к Бегишу, угостим на славу, чтобы и внукам было о чем поведать, отходя в мир своего аллаха! Гришка, привязал? Ну тогда покличь ко мне атамана Матвея, живо!

— Иду, батько атаман, — отозвался в темноте басовитый стремянной, и его неспешные, шаркающие по траве шаги затихли, удаляясь. Через несколько минут у головного струга объявился Матвей Мещеряк. Придерживая левой рукой длинную персидскую адамашку, осторожно перешагнул с берега на борт струга.

— Звал меня, Ермак Тимофеевич? — спросил Матвей, присаживаясь на скамью около мачты с опущенным парусом.

— Обмозговать надо, как поутру городок взять да по ветру пустить! Уверен, что Карача и Бегиш хорошо приготовились к сражению, одолеть их одними пищалями трудно будет… Ортюха! — громко позвал атаман Ермак Болдырева, который отошел к соседнему стругу, где готовили ужин казаки его десятка, а более всех старался с виду неуклюжий Тимоха Приемыш, изрядный любитель поесть у артельного котла — всегда просил двойную меру щедрого черпака.

— Иду, Ермак Тимофеевич! — прокричал в ответ Ортюха и широкими шагами пошел на зов, присел рядом, ссутулил спину, чтобы не выситься над атаманами, которые оба были чуть выше среднего роста, но плечистые и крепкие в сабельной рубке.

— Вот что, браты-казаки, пришло мне в голову, пока шли мы Иртышом в эту заводь. Ежели бить Бегиша от реки в лоб — трудновато придется, уклон довольно крут, взбираться будем с пропотевшими спинами, да еще и под стрелами татарскими. А вот ежели мы того князька ударим разом в лоб и по затылку — то всенепременно у него глаза из-подо лба вылетят! А ударить по затылку князя Бегиша должен ты, Матвей! Так же крепко, как ударил Карачу на Саусканском мысу… Только теперь я могу дать тебе под твою руку не более трех десятков казаков. С остальными полезу на кручу сам. У нас нет другого выхода, как бить князей порознь, покудова они не сгуртовались сызнова вокруг хана Кучума. Супротив всей татарской силы не устоять, толпой они просто задавят!

— Стало быть, мне с казаками обойти Бегишев городок со спины? Тогда надо на двух стругах сплыть вниз по Иртышу, до холма, струги оставить и выйти на берег незамеченными, — вслух поразмыслил Матвей Мещеряк. — До восхода солнца должны успеть.

Атаман Ермак покачал головой, с чем-то не соглашаясь:

— Ежели я утром подступлюсь к городку на пяти стругах, Карача и Бегиш догадаются, что часть казаков где-то укрылась в засаде. А надобно вот как сделать — усади своих людей в челны, по этой стороне спустись вниз, а за холмом, когда ночной туман укроет Иртыш, плывите к правому берегу. Должны успеть к восходу солнца, только постарайтесь не ткнуться в татарские дозоры, обнаружат — поднимут сполох на все Сибирское царство! Уразумел, Матвей? В поход наденьте броню для бережения от стрел.

— Уразумел, Ермак Тимофеевич. Ужинать из котла некогда, возьмем хлеб да вяленое мясо, в челнах перекусим. Ну, прощевай покудова, Ермак Тимофеевич, пошли собираться…

* * *

Невысокая пелена тумана в полном безветрии надежно укрывала челны от вражеского подсмотра. Казаки гребли изо всех сил, стараясь как можно быстрее пересечь Иртыш и уткнуться в песок правобережья. Матвей Мещеряк, изготовив заряженную пищаль, облаченный в тяжелую кольчугу под кафтаном, в железной шапке, застегнутой на ремень под подбородком, внимательно поглядывал вперед, чтобы вовремя дать знак гребцам, если вдруг появится упавшее в воду дерево или плывущая по реке коряга. Иртыш, к счастью, был чист, потому как давно над степями не было проливных дождей с их мутными потоками.

— Осторожно, братцы, — предупредил Матвей Мещеряк сидящих за веслами. — Кажись, берег близок. Вона, туман как потемнел впереди.

Действительно, впереди, сквозь туман, стал просматриваться обрывистый берег, а сверху, совсем неожиданно, из близкого леса донеслось раскатистое уханье пернатого хищника, только не понять было просто ли пугал кого филин или кричал с досады, упустив юркую мышь в глухое подкоренье.

— Тащите челны на песок, — вполголоса распорядился Матвей Мещеряк. — Может статься, что пригодятся еще. А теперь поищем удобной лощины для карабканья наверх.

Казаки, вскинув по две пищали на плечи, придерживая сабли, чтобы удобно было идти, гуськом потянулись за атаманом, каждый в своем десятке с Ортюхой Болдыревым и Иваном Камышником. Ивану идти было труднее — давала о себе знать рана, полученная еще летом минувшего года в хождение за ясаком в Пелымское княжество, где правил Аблегирим, давний враг Руси, не единожды нападавший вместе с Кучумом на русские городки за Каменным Поясом.

— А-а, дьявол, расшиби тебя гром натрое! — шептал всякий раз Иван Камышник, когда чем-нибудь задевал за раненое правое бедро. — Торчало бы себе на радость в другую сторону, так нет же, норовит в больную ногу сунуться!

Третий десяток казаков вел Тимоха Приемыш. Чтобы облегчить ходьбу другу, попросил казаков забрать у Ивана пищали, и Камышник взбирался вверх, опираясь обнаженной саблей в твердую сухую землю, словно старец о звонкий посох. Вскоре продрались сквозь кусты и лощиной поднялись на северный склон холма, густо поросший соснами. Под ногами мягкий слой опавших игл и разной травы, над головой изредка просматривались яркие мигающие звезды, а над Иртышом все та же пелена тумана, которая лишь местами, ближе к стрежню, разрывалась темными пятнами над спящей рекой.

— Поспешим, братцы, скоро восток зарозовеет, а нам шагать еще верст пять по лесной чащобе, — поторопил Матвей Мещеряк товарищей.

Шли бережно, прислушиваясь к каждому звуку, который так хорошо слышен в ночном лесу, но кроме неспящих филинов да легкого шуршания убегающих мышей, ничего подозрительного не замечалось. К Бегишеву городку вышли с первыми из-за горизонта лучами утреннего солнца, когда однотонные кучевые облака над головой подкрасились снизу бледно-розовыми красками.

— Ого! Татарские князья решили отгородиться от нас кострами, как ладанным дымом отгораживаются от нечистой силы! — пошутил Ортюха Болдырев.

Он остановился на опушке леса рядом с атаманом, казаки залегли в бурьяне, не переставая наблюдать вокруг и особенно за городком. Внимание атамана привлек большой табун коней, которые стреноженными паслись между лесом и сторожевыми кострами, разложенными с наружной стороны неглубокого рва. На валу парами, через полста саженей, стояли дозорщики, высматривая в поле, что может вдруг пошевелиться. На юг по тракту изредка скакали парные всадники из городка и в городок.

Ортюха Болдырев узнал и дорогу, и неглубокую балку, где он с молодыми казаками брал пленного татарина. Напомнил об этом Матвею Мещеряку, добавил приглушенным голосом:

— Да-а, бережет себя Бегиш, ждет казаков. Еще час-другой, и атамановы струги пойдут через Иртыш, а нам отсюда из-за кручи берега их не увидать.

— Услышим, когда струги к берегу приблизятся, — отозвался Матвей Мещеряк. — Условились мы с Ермаком, что он из затинной пищали пальнет по татарам, когда приблизится к городку. А вот как нам подступиться к Бегишу со степи незамеченными — загадка пострашнее сказки о змее девятиголовом. Приметят татары издали, почти за версту, кинутся встречь скопом, так что и отбиться не сумеем! Стало быть, надо что-то придумать!

Ортюха Болдырев еще раз оглядел поле вокруг городка, окраину леса, решил присоветовать атаману свою задумку:

— Надобно краем леса быстро пройти к вон тому южному тракту, овражком спустимся и перекроем дорогу Бегишу и Караче, ежели они надумают бежать в степи, к хану Кучуму. А сюда, в сторону Кашлыка, они отступать и не подумают. Оттуда и до вала рукой подать, заранее не увидят нашего приближения.

Матвей Мещеряк раздумывал недолго, принял совет десятника, тут же отступил с опушки к залегшим в бурьяне казакам.

— Поспешим, братцы, не за грибами пришли, да и не видно их здесь!

И вновь шли лесом, не углубляясь, но и не показываясь на открытом месте, хотя в лесу было еще довольно сумрачно, зато Бегишев городок уже освещен косыми лучами солнца довольно хорошо, так что огонь сторожевых костров померк, и только столбики дыма указывали место, где догорали толстые поленья.

— Пришли, — тихо проговорил Ортюха, когда перед ними объявился заросший высокой травой и кустами овражек, уходящий в сторону Иртыша мимо городка. — Теперь поспешим вниз. Как бы не опоздать к началу сражения.

— Скорее, скорее, братцы! — заторопил свое малое войско атаман Мещеряк. — Иван, как твоя нога? Поспеешь за нами? — Матвей видел, что трудный переход лесом дался Камышнику непросто.

— А что ей сделается, этой ноге, разве что как у бабы-яги станет вдруг костяной? — шутливо отозвался десятник, левой рукой провел по длинным вспотевшим от тяжелого дыхания усам. — Вот ежели был бы я восьминогим пауком, так и вовсе никаких забот… Не отстану, Матюша, не беспокойся из-за меня!

Матвей и рядом с ним Ортюха торопливым шагом пошли вниз по овражку, и через десять-пятнадцать минут ступили на дорогу, которая пересекала поле от Бегишева городка к южным улусам, ближайшим из которых был Саргачский, где в городке Тебенди правил своим родом князь Елыгай. Чуть южнее Тебенди в Иртыш впадал Ишим, еще одна крупная река во владениях хана Кучума.

— Ну вот, теперь до вала рукой подать. Отсюда и кинемся на Бегиша со спины, когда под обрывом начнется сражение. Мы Кашлык брали боем от берега, без охвата. Думаю, и на сей раз Бегиш с Карачей, ежели и он здесь, не чают удара в спину, — с видимым облегчением выговорил Мещеряк, посмотрел на своих казаков, которые изрядно притомились из-за бессонной ночи, сказал: — Перекусите, братцы, да ногам роздых хоть малый дайте.

— Надо отойти от дороги чуток вон к тем кустам, ниже по оврагу. Вдруг конники будут поутру скакать туда-сюда, увидят нас и сполох поднимут, — предостерег Ортюха.

Матвей признал совет десятника здравым, и казаки спустились ниже дороги, залегли в кустах и высоком бурьяне, который густо пах свежей полынью, достали из карманов куски вяленого мяса в белых тряпицах, принялись есть.

— Тихо, братцы! — негромко подал голос атаман. — Кажись, кого-то черти несут по степи! Да не одного, а несколько грешных душ! Всем лечь животами на траву и голов не поднимать!

Конский топот с каждой минутой становился все яснее, и вскоре по дороге, придерживая коней у овражка, показались всадники с хвостатыми пиками, которые торчали над меховыми шапками. Матвей Мещеряк насчитал около четырех десятков всадников. Татары миновали овражек и поскакали к городку, по мосту через ров въехали в открывшиеся ворота, где их взмахами шапок встретила стража.

— Кто-то из улусских старшин своих воинов прислал на зов князя Бегиша. Худо, ежели к началу сражения к нему еще какая ратная сила подоспеет, а то и сам Кучум объявится, — с сожалением прошептал Матвей Мещеряк, а Ортюха добавил, что ладно малая сила подъехала, а кабы сотни три-четыре, то и вовсе казакам трудно пришлось бы. Он приподнялся на длинные ноги, чтобы лучше видеть городок и тут же, не сдерживая голоса, с хрипотцой сказал так, чтобы слышали все:

— Кажись, пошли струги через Иртыш! Вона, дозорные на валу забегали, свои места побросали без догляда!

Казаки поднялись на северный склон овражка, по-прежнему хоронясь в траве и за кустами, хорошо разглядели, что в городке поднялась изрядная паника, вновь раскрылись толстые дощатые ворота в степную сторону, и три всадника наметом пустили коней, пригибаясь шапками к лохматым гривам степных скакунов.

— Бегиш вестника погнал к Кучуму или к Караче! — догадался Матвей Мещеряк. — Ортюха, вели казакам спешно натянуть аркан на те колышки, которые ранее вбили!

Ортюха подхватил за руку Федотку Цыбулю, и они быстро намотали оба конца крепкого аркана на колья, которые вбили здесь, когда брали пленного татарина.

— Укроемся, — сказал Ортюха, ложась на живот в бурьян. — Как объявятся, будь готов метнуться на упавших. Не стреляй, чтобы лишнего шума не случилось.

За спиной послышался легкий шорох, Ортюха обернулся — это товарищ Федотки Митяй подполз к ним со своим арканом. Ортюха кивком дал знак безусому казаку, чтобы он воспользовался своим арканом, случись вдруг если татары успеют заметить западню.

«Ежели и разглядят, то успеют ли поднять коней и перескочить через препятствие?» — успел подумать Ортюха, наблюдая, как всадники, нахлестывая коней, вымчали к овражку и, не сдерживая галопа, ринулись вниз.

Остальное произошло в считанные секунды. Казаки рванулись вперед прежде чем передний конь, запнувшись о туго натянутый аркан, заржал и головой вперед рухнул на землю. Его хозяин вылетел из седла, раскинул руки — в одной плеть, а другая пустая, — издал крик испуга и гулко ударился грудью о твердую землю. Скакавший за ним татарин налетел на упавшую лошадь и завалился вместе со своей, третий чудом успел натянуть повод, конь взвился на задние ноги, прошел на них несколько шагов, потом дико взбрыкнул, да так резко, что всадник не удержался в седле, слетел вправо, успев освободить ноги из стремян.

— Хватай нехристя! — не сдерживая голоса, закричал Ортюха и одновременно с Федоткой навалился на дюжего татарина, но тот выхватил из-за пояса кривой, с широким лезвием кинжал, размахнулся, чтобы ударить молодого казака в живот. На какую-то долю секунды Ортюха сумел опередить врага и удачно ткнул саблей в шею, не дав ему возможности поразить Федотку. Татарин всхрапнул разорванным горлом, выронил нож, охватил шею руками, словно так можно было остановить хлынувшую между пальцев кровь, и завалился на обочину дороги, ломая высокие пахучие стебли полыни.

И будто короткая стычка с бегишевыми посланцами дала сигнал кровавому сражению. Со стороны Иртыша послышались раскатистые крики казаков, которые из стругов дружно повалили на берег. Бабахнула затинная пищаль, ударил первый залп пищалей, из-за невысокого вала городка в ответ полетели сотни стрел, от которых казаки укрывались круглыми щитами.

— С богом, братцы! Поможем атаману влезть на кручу! — выкрикнул Матвей Мещеряк и рывком поднялся из бурьяна, взял легкий щит из-за спины, надел его на левую руку так, чтобы он прикрывал грудь, но не мешал стрелять из пищали. Другая заряженная пищаль висела на ремне за спиной.

Его маленький отряд скорым шагом, растянувшись цепью, пошел от овражка к городку, до которого было шагов двести, не более. Какое-то время на валу не было видно ни одного человека, но когда прошли почти половину пути, на вал вбежало два десятка воинов, они что-то кричали, размахивали обнаженными саблями, беспрестанно оглядываясь в сторону городка.

— Сполох подняли! — громко выкрикнул Мещеряк, сапогом подминая на ходу упрямую полынь. — Это Ермаку в радость! Бегиш начнет крутить головой туда-сюда, не зная, сколько нас у него за спиной! Идем без робости, братцы! Пущай нехристи видят силу русского ратника! Палить из пищалей только в крайности да наверняка! А уж потом сабли в дело пустим!

Казаки взяли оружие наизготовку, молча шли к городку, татар на валу становилось все больше и больше. Под кручей крики и пищальная пальба набирали силу, потом все слилось воедино, и сквозь людской гомон стал все отчетливее доноситься яростный сабельный скрежет — дерущиеся сошлись, что называется, зев в зев, когда в ход идут не только сабли, но и ножи, кулаки и зубы.

— Ермак в городке! Глядите, братцы! Казаки через вал полезли! Неча-ай! — зычно прокричал Матвей Мещеряк и с быстрого шага перешел в бег, увлекая за собой соратников.

— Неча-ай! — подхватили боевой клич казаки и вслед за атаманом пустились бежать в сторону вала, куда с боем отступали от иртышского берега воины Бегиша и Карачи.

Когда до вала оставалось менее сотни шагов, татары ринулись в ров, а из него в поле, навстречу небольшому казачьему отряду. Сколько было врагов, Матвей не мог определить точно, он подал команду:

— Встать плотнее! Пищали готовь! Щиты выставь перед собой!

Прокричал вовремя, потому как многие татары начали на бегу натягивать луки и пускать стрелы в шеренгой остановившихся казаков. Вот между врагами восемьдесят, шестьдесят шагов, еще меньше…

— Пали-и! — крикнул, чуть не сорвав голос, Матвей Мещеряк и сам выстрелил в рослого, хорошо одетого воина, который на бегу размахивал кривой сверкающей на солнце саблей, прикрыв себя ярко-красным круглым щитом, над которым видно было красное от возбуждения лицо с горбатым носом над черными длинными усами. Пуля пробила щит, ударила в грудь, и татарин, сделав по инерции три неуверенных шага, рухнул боком в бурьян. Рядом с ним густо повалились убитые и раненые, одни неподвижно, другие пытались встать на колени и снова падали в густой бурьян. В толпе атакующих, или вернее сказать, убегающих из городка, образовалась изрядная дыра, и пока она заполнилась новыми воинами, казаки быстро поменяли пищали и по команде атамана дали второй залп, уже шагов с сорока. Редкая пуля прошла мимо татарского воинства.

— Сомкнись! Сабли к сече! — крикнул Матвей Мещеряк, принял на щит удар хвостатого копья и одним махом рубанул набежавшего рослого воина с дикими от ярости округлыми черными глазами.

— Секи-и!..

— Вали тварь поганую!

— Ал-ла!

Вихрились крики и стоны, лязгала сталь, раздавались удары клинков о щиты, шлемы, ругань понятная и незнакомая, предсмертные вопли упавших на измятую прохладную поутру траву.

— Держись, братцы! Ермак жмет татар со спины! Наши рядом! — Матвей Мещеряк стоял в подвижном строю своих казаков чуть впереди, резко взмахивал тяжелой длинной саблей с утолщением на конце, что делало его удары особенно тяжелыми для противника. Он сшибал набегавших татар, не давая им возможности наваливаться плотной кучей, успевал следить за тем, как стойко и умело бьются его казаки, став полукругом и укрываясь щитами.

В стороне от места скоротечной схватки убегающих из городка татар с казаками атамана Мещеряка, пригибаясь к конским гривам, галопом прогнали коней с полсотни всадников, проскочили овражек и умчались на юг. Следом побежали те, кто спасся от казаков атамана Ермака. Гнаться за ними не было сил, потому как подъем на кручу и яростная рубка в городке дались ратникам не так-то просто.

Бережно обходя побитых и покалеченных татар, которые лежали неподвижно или корчились от ран на измятом полынном поле, атаман Ермак подошел к Матвею Мещеряку, устало улыбнулся и крепко обнял верного соратника.

— Славно вышло, Матюша! Отвлек ты бегишеву силу с кручи на себя, полегче стало врываться в городок! — Ермак вынул из-за отворота кафтана мятый холщовый платок, утер потное лицо, снял шлем, вытер курчавые темные волосы и загорелую жилистую шею. — Все ли казаки живы?

— Живы все, только четверых татарскими стрелами да троих саблями посекло, к счастью, не очень сильно, вона друг дружку на траве лечат, А у тебя, Ермак?

— И у меня чуток больше десяти казаков стрелами да копьями покалечено. Крепко Бегиша да Карачу побили пищальным огнем, едва князья спаслись на конях! Идем в городок, оставим поле. Сюда местные жители возвратятся, раненых подберут, мертвых похоронят по своему обычаю. Бегиш, оказалось, имел две старые пушки, из Казани давно привезенные. Да только, как и под Кашлыком, не сумели из них ни разу пальнуть. Наш ведун старец Еремей божится, что это он молитвами заговорил пушки, чтобы не стрельнули по казакам. Так Бегиш приказал столкнуть их с кручи на наши головы.

— Задело кого? — спросил хрипловатым голосом Ортюха Болдырев, на ходу пучком зеленой травы оттирая со щита потеки крови, которая видна была у него и на правой руке и на полах серого кафтана. Он едва успевал за быстро идущими атаманами, хотя почти на голову был выше обоих.

— Мимо прокатились с буханьем на буграх, — отозвался Ермак. — Как только мы узрели, что татары толкают их с вала, расступились и пропустили чугунные махины. Зато наша затинная пищаль, пока мы лезли по круче вверх, несколько раз удачно пальнула ядрами по валу, и не мимо татарских голов!

— Здесь задержимся, или далее погребем? — спросил Матвей Мещеряк, когда казаки собрали оружие, брошенное татарами, и сошлись в центре городка у пепелища, в огне которого не так давно погибли отважные казаки со своим атаманом Иваном Кольцо.

— Холмик бы насыпать, да крест поставить, — вслух подумал Матвей Мещеряк, искоса глянул на суровое, с поджатыми губами атамана Ермака. Показалось даже, что у того скупые слезы подступили к глазам. — Не удалось Бегиша посадить на угли…

— Даст бог удачи — не спасется и в дикой степи от нас… А крест татары все равно снесут, — тихо проговорил атаман Ермак, снял шлем и с обнаженной головой сделал поклон, касаясь рукой утоптанной земли.

И все бывшие здесь казаки повторили прощальный поклон. Не желая оставаться в полуразрушенном в ходе сражения городке, который горел в четырех местах, побрав найденные съестные припасы и оружие, без мешкотни спустились с берега к стругам, которые охранялись десятью наиболее пожилыми казаками.

— Снесите котлы, да кашу готовьте, — распорядился атаман Ермак. — Отобедаем и далее погребем! Батюшка Еремей, присмотри за ранеными, надобно из них сделать годных к сражению людей! Иван Камышник, подь сюда!

От соседнего струга отозвался десятник Камышник, он только что отмыл в Иртыше от крови щит и кольчугу — в сече с татарами он был рядом с Мещеряком и не упятился от противника даже на шаг, уподобившись каменной скале. Он успевал также присматривать и выручать молодого казака Митяя, который сущим чертом вертелся под татарскими клинками, щитом и саблей владея не хуже бывалого казака.

— Иду, Ермак Тимофеевич! Нужда в чем?

Атаман повелел десятнику и его казакам подняться в городок и оттуда доглядывать, не сватаживаются ли где поблизости бежавшие с поля боя татары для неожиданного набега на казацкий стан.

— Застанут нас с кашей во рту, не отобьемся черпаками, сложим головы на мокром песке. Поесть оставим, о том не тужите.

— Иду, атаман Ермак Тимофеевич. Наша каша от нас не уплывет. — Десятник взмахом руки поднял своих казаков со струга, повел по склону вверх к городку, над которым густо поднимался дым пожара.

— Ну вот, теперь можно спокойно ждать, когда каша упреет. Коры не поглодав, и заяц от лисицы не упрыгает, не так ли Гришка? — пошутил атаман Ермак, наблюдая, как его стремянной расправляет небольшую скатерть на корме головного струга.

Гришка поскреб ногтями рыжеволосый затылок, качнул головой, отшутился в ответ:

— Как знать, батько Ермак! С пустым животом сноровистее средь кустов шмыгать, пузом не застрянешь!

— Ишь ты, смекалист! И поесть любит не за двоих, а за четверых. Да, велика сибирская землица, а пахаря на ней нет настоящего. Вот бы куда русского мужика поселить да от тяжкого ярма барщины лет на десять освободить. Большим бы хлебом заколосилась здешняя земля. Не умирали бы служилые люди с жуткого голода, — вновь вспомнилась страшная своими роковыми потерями минувшая зима. — Неужто новый государь спустит вину боярам, виновным в смерти стрельцов и казаков? Быть того не может! — Атаман Ермак говорил, но в голосе его Матвей улавливал нотки сомнения, потому и буркнул тихонько, чтобы другие не слышали:

— Ворон ворону глаз не выклюет! Неужто царь не первый боярин на Руси? Наипервейший!

Ермак Тимофеевич, раздумывая, смотрел на спокойную ширь Иртыша и наконец ответил верному другу:

— Что первейший, то истинно. Но немало первейших бояр да князей лишились голов и поместий от опричного топора! Кто с виной в душе, а кто и безвинно, едино по подозрению в измене, особливо после побега князя Курбского в литовские земли… Что за шум на круче? Кого волокут? — Атаман различил возбужденные голоса со стороны Бегишева городка, а вскоре увидел, как двое казаков десятника Камышника под руки волокут упиравшегося татарина в сером полосатом халате, но без шапки. На поясе болтались пустые ножны, а сабля была уже засунута за пояс пожилого бородатого казака с радостной широкой улыбкой от удачной поимки супостата.

— Вот, батько атаман, словили гадюку, полз по кустам овражка, мнил мимо нас прошмыгнуть да в степь задать стрекача, словно тонконогий кузнечик! — Казак улыбался с трудом, потому как нижняя губа вспухла и кровоточила, отчего казак то и дело облизывал ее, будто кот, который тайком отходит от миски со сметаной.

— Та-ак, — Ермак потер крепкие ладони, улыбнулся, велел позвать толмача Еропкина. Микула, на ходу дожевывая кусок ржаного сухаря, заправил длинные светлые волосы под суконную шапку с заячьей оторочкой, подошел, поклонился атаману, с любопытством осмотрел пленника, на сухощавом лице которого так же, как и у старого казака, видны ярко-красные, не успевшие посинеть следы недавней кулачной потасовки. Перед атаманом татарин притих, понял, что в один миг может лишиться головы.

— Спроси, Микула, чей он ратник и был ли Карача в здешнем городке при минувшей баталии? — приказал атаман, уперев в лицо пленника суровый взгляд.

Толмач шмыгнул широким носом, повторил вопрос Ермака. Татарин, мигая заплывшим глазом, объявил, что он служил у князя Бегиша в дворовых стражниках, что самого князя Карачи в городке не было, но было до сотни его воинов. После этих сообщений воин неожиданно объявил, что просит «князя-атамана» даровать ему свободный уход в поле, а за это обещает спасти жизни двум русским людям, мужчине и молодой девице.

— Кто такие? — оживился атаман Ермак. В душе многих казаков вспыхнула надежда, что этим мужчиной мог быть их товарищ из отряда Ивана Кольцо. — Назови, кто эти люди?

— Просит изверг, Ермак Тимофеевич, чтобы ты поклялся именем господа нашего, что за известия ты даруешь ему волю, — перевел торопливые слова татарина толмач Микула. Видно было, что по лицу атамана пленник понял, известие о русских людях очень заинтересовало казачьего предводителя.

— Бес с ним, будет ему воля, ежели не врет, — обещал атаман и для наглядности обещания трижды перекрестился. — Кто те люди и где они теперь? Да живее, не до Яблочного Спаса нам торчать под этими обрывами!

Микула выслушал рассказ пойманного бегишева стражника потом старательно пересказал атаману, что в одном из амбаров князя Бегиша сделано потайное подземелье, где хранился скарб и провиант на случай долгой осады городка недругами, в том подземелье связанными брошены русский промысловик и его дочь.

— Ортюха, — повелел атаман десятнику, — бери стражника, поднимитесь в городок, пущай укажет, где потайное подземелье. Ежели там и вправду схоронен скарб и пропитание, твоим казакам все и перетащить к стругам. Промысловика с дочерью привести к нам.

— А что с пленником сотворить? Отсечь башку? — спросил казак с разбитой губой и зло посмотрел в широкое усатое лицо татарина, левый глаз которого настолько опух, что он им почти ничего не видел. Атаман посмеялся, сказал, что драка была обоюдосторонняя и с одинаковым успехом, так что теперь мстить за синяки нет никакого резона.

— И в честной драке на квас не заработаешь, а тут и вовсе иной прибыток, брат Фома, смирись. Будет так, что не соврал — отпустите его, я слово дал. А не укажет того подземелья, так и голова больше без надобности, потому как еще старики наши говаривали: разорви тому живот, кто неправдою живет! Ступайте да не мешкайте, время за полдень уже перекатило, пора далее идти.

Казаки подхватили татарина и вместе с ним поднялись в городок. Несколько срубов, из которых огнем пришлось выбивать засевших там воинов Бегиша, продолжали гореть, у других построек суетились с ведрами несколько десятков местных жителей, не убоявшихся остаться около своих жилищ. Пленник вел Ортюху Болдырева уверенно, обошли не тронутый огнем каменный в два этажа дом князя, в правом срубовом амбаре через открытую дверь вошли внутрь — здесь все было обшарено казаками после сражения, даже мыши с перепугу попрятались в глубокие норы. В левом ближнем к двери углу пленник разгреб ногами мелкую истоптанную траву, нашел небольшой железный прут с крючком на конце, просунул его в щель дощатого, пола, опустил, потом поднатужился и обеими руками поднял квадратную крышку со сторонами не более чем в аршин. Открылась темная яма, в которую вела неширокая из жердей лестница. Старец Еремей, который из любопытства увязался за Ортюхой, сделал круглые глаза, перекрестился и пробасил дьяконовским голосом:

— Вошел Иова во чрево кита, а казак Ортюха во чрево княжеского подземелья! Дайте мне огня, детки любезные, да живо!

Казаки соорудили из сухого сена нечто похожее на сноп, туго скрутили, надели на конец короткого казацкого копь я, подожгли.

— Я сам спущусь, — решил Ортюха, нащупал ногой ступеньку лестницы, проверил, надежна ли? Вдруг треснет, и полетишь в тартарары на острые колья волчьей ямы, какие они и сами мастера устраивать перед своими станами. — Дайте копье!

Трепещущее пламя осветило довольно просторное помещение, размещенное под амбаром на глубине двух саженей. Вдоль стен стояли деревянные полки, на них окованные железом ящики, плетеные корзины, огромные, чуть не в рост человека глиняные кувшины, закрытые плоскими отшлифованными камнями. В дальнем углу, на куче сена, лежали связанными по рукам и ногам большой в сером каштане мужчина, а за ним, словно стараясь спрятаться за этой ненадежной защитой, женщина в черном повойнике[10] на голове, одетая в суконный шугай[11] светло-синего цвета. Огонь у Ортюхи скоро погас, и он крикнул казакам:

— Сыщите смоляной факел! Должон быть, не ощупью же татары снедь нащупывали!

— Поищем, Ортюха, — откликнулся Федотка Цыбуля, и через пару минут опустил через лаз зажженный смоляной факел.

— Спустись сюда, Федотка! Подавай казакам наружу кувшины да корзины, тяжелые вместе поднимать будем, не надрывайся сам! A я пока что пленниками займусь. Должно, закоченели так-то лежать, скрученными да с тряпками во рту!

Через час обласканные и накормленные бывшие пленники сидели на атаманском струге. Промысловик Наум Коваль, мужик сорока лет, крупный, с широкой русой бородой и с голубыми внимательно глядящими глазами, с тремя ровными рубцами на левой щеке — следы медвежьих когтей — неспешно рассказывал атаману Ермаку и Матвею Мещеряку свою полную происшествий судьбу. Рядом, стыдясь открыто любопытных казачьих взглядов, пряча карие продолговатые глаза под опущенными ресницами, сидела напуганная девушка, русоволосая в отца, с длинной толстой косой. Когда-то опрятный, а теперь испачканный и измятый шугай приводил девицу в еще большее смущение, и она то беспрестанно одергивала низ шугая, то разглаживала на коленях длинный, шитый из голубой шелковой ткани сарафан. Марфа изредка бросала взор на атамана Ермака и сидящего на скамье струга рядом с ним красивого сероглазого, темно-русого и высокого ростом Матвея Мещеряка, словно по их глазам пыталась узнать, что ждет их, простых промысловиков, негаданно оказавшихся среди разудалых казаков, которые не боятся ни бога, ни самого дьявола.

— Три года назад, — рассказывал Наум Коваль, — с партией промысловиков из Нижнего Новгорода мы сплыли на лодках к самарскому урочищу, где у нас в прежние времена были отрыты добротные землянки, хранились припасы соли, дрова для рыбного и иного копчения. Из урочища выходили ставить сети на осетров, забирались далеко вверх по реке Самаре, били зверя ради ценных шкур. В одно из таких хождений на наш ночной костер налетела толпа ногайцев, меня и Марфушу взяли арканами, так что мы и за оружие ухватиться не успели. Троих наших товарищей стрелами побили, но двое успели отбиться и скрылись в кустах приречья, думаю, им удалось счастливо избежать неволи и воротиться домой.

— Зачем же дочку с собой взял на такое опасное дело? — удивился Матвей Мещеряк. — Всем же ведомо, что ногайские ватаги не так уж редко делают набеги даже на крупные селения, а не только на становища промысловиков по реке Самаре!

— Сирота она наполовину, матушка ее, Прасковья Филиппова дочь, умерла давно, вот и росла около меня, сноровку мужскую перенимала. Со снастью ли, с ловушкой ли на пушного зверя — все едино ловка. Пищаль ей тяжела, зато из лука бьет так, что иному ратнику на зависть.

— Неужто? — искренне удивился атаман Ермак и с восхищением посмотрел на зардевшуюся от смущения Марфу. — Надо будет как-нибудь на берегу испытать ее сноровку.

— На гусиной охоте по осени больше всех птицы добыла! — похвастал Наум Коваль и погладил дочь по плечу, добавив с гордостью: — Будет кому старого отца кормить, с голоду не скончаюсь.

— Что же дальше с вами приключилось? — не утерпел и спросил Матвей, с улыбкой наблюдая, как Марфа, стесняясь мужского внимания, закусила ровными белыми зубами нижнюю губу. — Как в Сибири вы оказались, у князя Бегиша?

— Привезли нас в ставку хана Уруса, а там тем временем гости были от сибирского хана, а среди них и князь Бегиш. Увидел Марфушу и ну клянчить у ногайского хана, чтобы продал он нас ему. И причину выставил нелепую — давно, дескать, хочет его супружница иметь у себя служанку из молоденьких русских девиц.

— Надо же! — не переставал удивляться Матвей. — Должно, от великой спеси такое желание у глупой бабы!

— Не иначе как хорошую цену предложил Бегиш, потому как уступили ногайцы. Нас увезли в этот городок. Марфушу забрала к себе князева супруга. Грех сказать, излишне не обижала, иногда даже баловала нарядами из своего сундука, а я с иными татарскими промысловиками был часто на разных охотничьих выездках. И не единожды мог конно уйти от присмотра, да всякий раз страх за дочку удерживал. — Наум помолчал, глядя на плывущие следом за атаманским казачьи струги и на струг бухарского купца Махмет-бая, потом снова заговорил: — Все изменилось в тот день, когда в городок приехали на конях казаки с атаманом Иваном Кольцо. Я с десятком татар возвращался с охоты, когда въехали в ворота, увидел родных людей, сердце возликовало. Решил я, что русский царь учинил мир с ханом Кучумом, что после побития сибирского войска под их столицей будет обмен пленными, и мы с Марфушей снова возвратимся на Русь. И вдруг за спиной слышу слова о том, что казаков ночью по приказу Карачи всех поубивают! Должно, на моем лице отра зился такой испуг, что ближний татарин закричал на своего соплеменника: «Ишак! Урус тебя понял!» и огрел меня саблей плашмя по голове так, что я свалился с коня без сознания. Очнулся в подземелье, связанный. Надо мной с кувшином воды, которой он щедро поливал меня, стоял княжеский стражник, тот самый, который указал вам на потайное подземелье. Он развязал мне руки и ноги да и говорит: «Иди! Князь Бегиш разрешил. Казак совсем мертвый!» Вышел я на свет божий, да свет тот не мил стал: над городком дым клубится, догорал срубовой дом, в котором ночью осадили спавших казаков…

Наум Коваль уточнил, что и без того казаки из пищалей побили многих татар, пока сруб не заполнился огнем и дымом.

— Великий вой стоял в городке, когда вы побили Карачу на Саусканском мысу под Кашлыком. Среди побитых были и тутошние татары, — с довольной усмешкой добавил Наум Коваль. — Карача, сказывал мне бегишев слуга, рвал на себе бороду с горя, что оба его сына побиты до смерти и брошены в Иртыш, рыбам на съедение. Многие жившие близ городка татары и манси спешно похватали свой скарб и бежали на юг, подальше от здешних мест. Поняли, что быть приходу казаков на князя Бегиша за то, что в дружбе с Карачей и обманом погубил сорок казаков. Сказывал слуга, что поклялся Карача отомстить тебе, атаман Ермак, за детей, хотя бы и самому живу не быть.

— Добро же, — засмеялся Ермак и обеими ладонями прихлопнул о толстую скамью, на которой они сидели. — Коль скоро торопится Карача в преисподнюю, я готов ему помочь! Только пущай не так быстро бегает, молодому жеребцу под стать, которого по весне выпускают в зеленое поле!

Казаки сидели на гребных скамьях, слышали этот разговор и засмеялись шутке атамана, дружно налегая на весла, потому как ветер был хотя и попутный, но не сильный, так что и встречного течения Иртыша едва лишь осиливал.

— Узка дорожка в рай, да обходу нет, атаман. Татары хитры, к тому же все здешние места им хорошо известны, могут учинить западню, не пришлось бы, как той лисе горевать, которая рано попала в яму, да делать нечего, знать ночевать! Будь настороже с ними, — предостерег Наум Коваль атамана от лишней самоуверенности.

— Как же вы с Марфой сызнова в подземелье угодили? — вернул Матвей Мещеряк промысловика к рассказу о бывшей жизни в татарском плену. — Это связано с нашим приходом?

Наум Коваль покосился на дочь, которая сидела впереди, около мачты, укрыв плечи теплым платком, взятым в доме Бегиша, ответил:

— Когда ваши струги вышли из Кашлыка, в Бегишев городок примчался верхоконный всадник с новостями. Князь Бегиш тут же отправил людей к Караче и к хану Кучуму, призывая их на подмогу. Хан Кучум ушел далеко от Иртыша в степи, Карача после сражения на Саусканском мысу прислал малую подмогу, обещал еще прислать, да, видно, не успел. Нас с Марфушей с вечера повязали и оставили в подземелье, опасались, что убежим и известим тебя, атаман, о силе татарского воинства в городке… Раки на берег выходят — то к ненастью, казаки на стругах пошли — то к татарской погибели, вот вам и еще одна народная примета! — Наум Коваль улыбнулся своей шутке, ласково посмотрел на дочь, перекрестился и добавил то, чего боялся в темной яме больше всего: — Великое для нас счастье, что вы ухватили в полон бегишева слугу, иначе нам пришлось бы весьма худо. Кто знает, скоро ли возвратится Бегиш в разрушенный городок, а мы, связанные, не долго бы пролежали в подземелье, где земля сырая от льда прошлогоднего… Слава господу, мы на воле, среди своих, и готовы служить вам в меру сил.

— Скажи, Наум, отчего это у тебя прозвище такое? Неужто в Нижнем Новгороде состоял в мастерах кузнечного дела? — полюбопытствовал Матвей Мещеряк, с улыбкой поглядывая на немного освоившуюся среди казаков дочь промысловика.

— Да нет, — пояснил Наум и провел пальцами по рубцам на левой щеке, — ковалем был мой родитель Яков, но и я ему в иную зимнюю пору помогал коней ковать. Так что при нужде вспомню отроческое занятие, гвоздь мимо копыта на вобью!

— Добро, Наум, нам нужен такой человек, а не гуляка, которому каждый день на работу рано, а в кабак — самый раз! Лишний умелец в походе не помешает, будьте с дочкой среди нас как равные, никто и пальцем не посмеет тронуть Марфушу или скверным словом обидеть, знают, что за это можно и по дну реки пешим спуститься до моря. А ты прав, кто знает, какие еще баталии ждут впереди, — сказал негромко атаман Ермак и задумчиво посмотрел вперед, куда шли струги. Безлюдье и тишина пустынных берегов не успокаивали, а напротив, настораживали, потому как и в самом деле в любом урочище, которых немало на берегах Иртыша, могли затаиться битые и оттого еще более обозленные татары.

Ночью атаман не рискнул причаливать к берегу, поэтому перекусили в стругах и шли на веслах, сменяя друг друга. Рано утром справа от низкого берега Иртыша приметили длинную, саженей в двести, песчаную косу с редкими кустами ближе к материковой части.

— Славное место, тут и пристанем, — решил атаман Ермак и велел направить струги к берегу. — Дадим роздых казакам, накормим горячей едой да и погребем дальше.

Поход проходил без больших сражений, случались лишь короткие перестрелки из пищалей и луков с небольшими отрядами татар, которые появлялись на крутом берегу Иртыша и следили за передвижением казацких стругов. В неделю достигли Саргачской волости, где навстречу причалившим к городку судам вышел местный князь Елыгай со своими немногими людьми. Городок князя Елыгая, как и многие другие, стоял на круче Иртыша, огражден валом в сажень высотой, не более, неглубоким, давно заросшим бурьяном рвом. Пестро одетая толпа татар не внушала опасения, потому как вокруг князя толпились почти одни старики.

Ермак с носа струга спрыгнул на влажный песок, оставив в нем глубокие отпечатки сапог, подозвал толмача Микулу и подошел к князю Елыгаю. На вид князю было уже за сорок лет, телом худ, но не слаб. Как многие здешние татары, одет в пестрый бухарский красного цвета халат, в островерхой суконной шапке с собольим мехом. На ногах остроносые чедыги. Лицо смуглое, без морщин, глаза настороженно следили за руками атамана, словно боялся, что грозный «визирь-атаман» выхватит страшную в сече саблю, и ее блеск на солнце будет то, что последним в жизни увидят его черные глаза…

Не ожидая вопросов атамана, князь Елыгай через Микулу известил, что принимает посланца русского царя с полной покорностью, готов принести дары и ясак, а теперь просит храбрых казаков-батыров принять скромное угощение, которое его подданные приготовят, пока гости будут умываться и отдыхать с дороги.

— Спроси, Микула, сколько у князя ратных людишек, и далеко ли теперь Карача да Кучум? — поинтересовался атаман Ермак. — Да упреди, что веры у меня татарскому слову на вес не более, чем у блохи на безмене! Коль солжет — всех подстригу от макушки до колен!

Микула мазнул ладонью под широким носом и, подражая суровому голосу атамана, повторил князю Елыгаю вопросы. Князь взмахнул несколько раз руками перед собой, словно отгонял от себя зряшные обвинения, начал кланяться поясно, торопливо выговаривая слова:

— Говорит худородный князек, что воинов у него нет и двадцати человек, что Карача бежал со своими людьми вверх по Иртышу в Туралинскую волость и разместился по берегам Шиш-реки. Хан Кучум, сказывает князек, откочевал в степь и опасается подходить к берегам Иртыша, потому как надежду питает, что ты, атаман, оскудев в сражениях людьми, в зиму уйдешь на Русь. И Кучум сызнова станет повелителем всей сибирской земли.

— Много ли воинов было у Карачи, когда он проходил здешними местами? — уточнил атаман Ермак и подал знак казакам подниматься в городок, оставив, как всегда, в стругах по пять человек для охраны.

Микула выслушал ответ Елыгая, известил атамана, что на вид у Карачи не будет и двухсот воинов, но все ли были с ним, он доподлинно сказать не может, иные могли пройти мимо по степи.

— Добро, погостим у князя малость, казакам в роздых, возьмем ясак и съестное к тем запасам, что в Бегишеве городке так кстати нашлись, да и погребем к Ишиму. — Атаман Ермак на ходу повернулся к идущему за ним следом бухарскому кутидору Махмет-баю, который с заметным усилием волочил грузное тело на крутом подъеме. — Надеюсь, купчина, что там ждет уже нас твой караван?

Длинноволосый Микула, стараясь не отставать от легко идущего в гору атамана, пересказал вопрос кутидору, и тот, пыхтя от усталости, дважды кивнул головой и пояснил, что у самого Иртыша караван вряд ли разобьет стан, опасаясь близости злого Карачи, но чуток повыше по Ишиму дожидается казацкого атамана и его храбрых «казаков-батыров».

— Дойдем до Ишима, тамо и поглядим, где караван, — решил атаман Ермак. — Только не получилось бы так, как в присказке: сущие враки, что кашляют раки! Будет, что обман какой задумал купчина — не сносить ему головы, о том не пересказывай ему, Микула! Ну, князь, открывай ворота, принимай гостей, да ставь доброе угощение моим батырам, как вы их прозываете!

В небольшом княжеском «дворце», одноэтажном кирпичном доме, казакам было не поместиться, поэтому на просторный двор вынесли ковры, поставили медные котлы с пловом, отдельно куски жареного на кострах мяса, дичи, хлеб и лепешки. Помня о коварстве врагов, прежде чем начать трапезу, атаман Ермак через толмача приказал князю Елыгаю позвать своих домочадцев. Князь испугался, замахал руками, но атаман успокоил его:

— Скажи князю, Микула, что казаки не сделают им никакой скверны. Однако все знают, что господь добр, да черт проказлив! Единожды казаки уже были употчеваны князем Бегишем…

Узнав, в чем опасение «визиря-атамана», хозяин городка через слугу вызвал перепуганных жену, дочь и трех сынов-подростков, старшему из которых было не более пятнадцати лет. Ближние казаки невольно охнули, когда, поклонившись, старшая из детей дочь подняла голову и глянула большими черными глазами перепуганной серны на сурово ожидающего их атамана Ермака.

— Мать моя родненькая! — воскликнул, не сдержав восхищения Ортюха Болдырев, слывший среди казаков большим знатоком женской красоты. Он даже на колени поднялся с ковра, чтобы лучше разглядеть молодую татарочку. — Сто чертей мне в печенку, ежели совру, что отродясь такой красавицы не видел! А личико какое чистенькое, а стан, что у белой лебедушки, про глазоньки и говорить не берусь! И росточком не слабая, мне бы самый раз в ратные подружки подошла! Атаман, гляди! Ее косой, привязав, струг можно супротив течения Иртыша заместо бечевы тащить!

Коса у татарской княжны, черная, что вороново крыло, действительно была длиной едва не до пят.

— Ортюха, ты будто сваха на сговоре, — засмеялся атаман Ермак, прерывая поток восхищения десятника. — Неужто за свои тридцать лет на Руси краше татарской княжны девку не встретил?

— Наши девки, атаман, иное дело, они за себя и кочергой могут постоять, коль какой охальник меру надумает потерять! А тут, смотри, какая беззащитная робость. Ресницы так и прыгают над глазами, щеки то алые, как зарево небесное, то белые, будто их пуховое облако покрыло! Право слово, братцы, теперь спать по ночам перестану, об этой княжне тосковать буду!

Казаки дружно рассмеялись, а Матвей Мещеряк хлопнул широкой ладонью друга по спине, не сдержался от шутки:

— Пора тебе, Ортюха, не в диком поле казаковать, а с гуслями, как прежде, ходить по ярмаркам да сказки народу сказывать про царей и цариц! Ишь, каково запел, любой свахе на зависть!

Князь Елыгай с беспокойством смотрел то на казаков, то на атамана Ермака, не понимая, о чем говорят развеселившиеся гости. Жена князя, телом грузная, но приятная, без морщин у глаз и рта, напуганная до полуобморока, опасаясь за дочь, ухватила ее за рукав шелковой ярко-зеленой накидки, словно это могло спасти девицу от грубых казацких рук.

— Будет вам, жеребцы застоявшиеся! — строго сказал Ермак и кулаком погрозил Ортюхе, который хотел было сказать еще что-то в адрес татарской княжны. — Видите, они обе готовы о землю брякнуться, напуганные вашим гоготом! — И повелел Микуле: — Скажи князю, чтобы он и его домочадцы пребывали в полном спокойствии. Но памятуя коварную измену Карачи и Бегиша, велю им всем от всех яств взять пробу и при нас съесть! Останутся живы — так топтать им и далее землицу, ан помрут от какой отравы — всему городку будет погибель неминучая!

Узнав, зачем «визирь-атаман» призвал семью, князь Елыгай повеселел, заговорил с женой и детьми, сам и вся семья взяли пустые пиалы и из каждого котла положили себе плов, съели без всякого опасения, потом слуги князя поочередно отрезали от больших кусков мяса и дичи. Когда все было проверено, атаман улыбнулся хозяину, потер плотоядно руки и разрешил казакам приступить к еде. Ели и веселыми шутками перебрасывались, поглядывая на семью князя, которая отошла к каменному дому с непривычной для глаза плоской крышей. У деревянных домов, у просторных войлочных юрт, которых Матвей Мещеряк насчитал не менее трех десятков, толпились жители городка, издали наблюдая за негаданными гостями, боязливо переговариваясь между собой.

«Должно, за скарб свой опасаются, а то и за головы, — подумал Матвей, разламывая руками зажаренную над костром жирную утку. — Не иначе, наслышаны, как Карача с нашими казаками подло обошелся… А дочка у князя и в самом деле, что сказочная писаная красавица, не зря Ортюха петушиный хвост вдруг так распушил! — Матвей внимательно посмотрел на княжну, которая подняла тяжелую косу со спины на правое плечо, стиснула тонкие руки на груди и жалась к материнскому боку. — Случись татарскому набегу на русский городок, да попадись им такая красота, не миновать бы ей быть проданной какому-нибудь князю, а то и в дом самого хана». — Матвей вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд, повернул голову и встретился глазами с Марфой. Девица, опустив руки с куском мяса, внимательно смотрела на него, но тут же отвела взор и тихо заговорила с родителем Наумом.

Матвей неожиданно ощутил в груди легкое волнение, теплая волна нежности прошла по телу, ударила в голову. «Что это, а? — удивился он, поджал губы и еще раз посмотрел на Марфу. — Неужто сердце само по себе аукнуло, потянулось к женской ласке? Полно тебе, Матюшка, ты едва ли не вдвое старше ее, ей мой казак Федотка Цыбуля или его дружок кучерявый Митяй по годам пара. Птице крылья, человеку разум от господа даден! А славная из нее хозяйка в доме была бы! Ликом пригожа, к работе сноровистая».

Матвей улыбнулся, снова поймав взгляд карих глаз Марфы. Заметив улыбку Матвея, девица слегка покраснела, опять повернулась к родителю и о чем-то заговорила с ним.

«Не время тебе, Матюшка, сердечные дела заводить, тут бы живу из татарского скопища выдраться», — укорил себя Матвей и стал прислушиваться к разговору Ермака и князя Елыгая, который они вели через толмача Микулу.

— Прими, визирь-атаман, мой подарок, прими мою дочь Зульфию в честь и в дар от меня, потому как иного богатства у меня нет, был мой род Саргачиков когда-то в большой силе, да хан Кучум разорил меня, воинов забрал, двух старших дочерей забрал, золото и пушную рухлядь забрал. А по весне пожелал было и Зульфию взять в гарем силой, если не отдам ее по доброй воле. Лучше ей лечь в постель к такому батыру, как ты, атаман, чем на кошму к старому толстопузому Кучуму! Случись ему вернуться в эти края — заберет девку, погубит красоту! Бери ее, атаман-батыр, отдам без сожаления и буду рад ее счастью с тобой.

— Благодарствую, князь Елыгай, за бесценный дар, но не обижайся, принять не могу. По первой — у меня уже есть на Руси женка и дети, другую иметь нам Бог не разрешает. А для утехи взять — так я ратный человек, атаман, жизнь моя на конце чьей-то сабли альбо копья, может преломиться в любой день. Что тогда станется с твоей дочерью? В дикие руки попадет, погубят ее. Ей жить да радоваться около родителя, а не гоняться за бедой по степи альбо в струге.

— А я бы не отказался от красавицы Зульфии, — то ли шутя, то ли серьезно проговорил Ортюха Болдырев, продолжая бросать горячие взгляды на дочь князя. — Посадил бы ее на коня позади себя… — Ортюха поймал взгляд молодой татарки, подмигнул ей, чем привел девицу в смущение, она тут же закрыла лицо левым просторным рукавом, но на казаков продолжала смотреть с удивлением и любопытством, словно разговор атамана и родителя мало ее интересовал.

— Ты поначалу найди коня себе, Ортюха, — строго сказал атаман Ермак. — И не в заволжских степях мы теперь, когда женку можно спровадить в тихое место к родителям, а на чужбине, и вокруг нас тьма врагов. Да и не нужна мне в войске девка для свары. Еще сцепитесь меж собой, аки псы голодные, стаей загнавшие бедную зайчиху. Уйдем мы, а враги наши начнут говорить, что увезли девицу силой, да еще из княжеского рода, всему войску на потеху! Вот ежели сама за кем увяжется по любви — обвенчаем по казацкому обычаю, тогда иное дело, тут никакого греха не будет, а супруг пусть сам озаботится, как лакомый кусок уберечь от чужих зубов, — с улыбкой добавил атаман Ермак, повернулся к князю Елыгаю, спросил: — Дашь, князь, свое благословление дочери, ежели сама выберет себе из казаков супруга?

Толмач Микула вспотел, едва успевая переводить слова одного собеседника другому, но видно было, что делает это с огромным удовольствием: будет потом что порассказать дома при старости! Противу ожидания отказа, князь сказал, строго глянув на смущенную дочь, что если она не желает разделить ложе с ханом Кучумом, то вольна выбрать себе будущего мужа по сердцу.

— Ну и славно! Пущай присматривается, женихов у меня много. Бедны, то так. Хоть и всяк пригож с рожи, да не носим рогожи, раздета не будет, с голоду не помрет. Наша славная Марфуша будет ей за сестрицу названную! Ну, а теперь о деле поговорим. — Ермак спросил через толмача: — Скажи, князь, сколько ясака можешь дать в казну московского царя, а моему войску брашны на пропитание? Своей волей не возьму у твоих людей ни единой рыбы сушеной, ни куска мяса-солонины.

Князь Елыгай, пораженный его словами, какое-то время сидел на ковре с полуоткрытым ртом, моргая большими черными глазами, потом погладил черную, с редкой сединой бороду, поднял глаза к небу, по которому высокие перистые облака медленно передвигались на юг. Губы прошептали слова молитвы аллаху за спасение городка и его жителей от разорения, после чего известил атамана с трое кратным поклоном:

— Ясак соберем по пяти соболей с юрты, пищи дадим столько, сколько сможем, оставим себе запас на три дня, чтобы было время для охоты и рыбной ловли. Все сами снесем к стругам, атаман. Назад до Кашлыка пойдешь — еще дадим, что успеем добыть.

— Ну, и славно, князь Елыгай! — порадовался атаман Ермак. — За верную службу будешь пожалован милостью от московского царя. — Он встал с ковра, обратился к казакам: — Добро поели, братки, пора в струги. Матвей, возьми два десятка казаков, помоги князю собрать ясак и съестное. К вечеру надобно отбывать далее.

Казаки засобирались покинуть приветливый городок, промысловик Наум Коваль вместе с дочерью, собрав немудреный скарб, пошли рядом. У крутого спуска к Иртышу их догнала возбужденная, с пылающими щеками княжеская дочь Зульфия с небольшим узлом на левой руке. Ухватив Марфу за рукав, она быстро-быстро заговорила, взмахивая свободной рукой то в сторону южной степи, то на струги, приткнутые к песчаной полосе берега. Марфа с широко раскрытыми глазами слушала ее, потом улыбнулась, обняла за плечи.

— Ты хочешь уйти от хана Кучума со мной? Ты хочешь быть мне доброй подругой? Князь не против?

— Да-да, — протараторила Зульфия на своем языке, который Марфа успела немного выучить, будучи при дворе князя Бегиша. — Хан Кучум — тьфу, Марфа — хорошо!

— Тогда бежим на струг! Я рада, мы будем с тобой как две сестрички! Вот счастье-то! Вдвоем не пропадем!

* * *

Дикие, безлюдные берега Иртыша казались совершенно пустыми, даже птичий гомон не долетал до казацких стругов, которые вереницей шли на юго-восток, подгоняемые боковым северным ветром да сильными гребками весел. Миновали реку Вагай, которая впадала в Иртыш с западной стороны — здесь даже редкого рыболова на челне не увидели, будто по чьему-то грозному повелению и люди и звери покинули прибрежье могучей реки. Ермак торопился к устью Ишима, куда со дня на день, по словам кутидора Махмет-бая, должен прийти караван бухарских купцов. Не выказывая открытого беспокойства, атаман тем не менее призвал кутидора на свой струг и повелел быть неотлучно при нем, якобы для лучшего опознания своих соотечественников.

— Не приведи господь поддаться хитроумному кучумовскому обману, — говорил атаман Ермак. — Нарядятся татары в такие же бухарские халаты, свезут к Иртышу пустые арбы, да и навалятся гуртом, едва сойдем на берег!

Матвей Мещеряк находил эти слова справедливыми, и не без основания.

В предпоследние дни сухого и жаркого июля кутидор, первым неожиданно прервав неспешный рассказ атаману о своем царстве и обычаях бухарского народа, поднялся на ноги, всмотрелся вперед, словно увидел нечто необычное. Потом протянул руку и быстро заговорил. Безбородый Микула растянул рот в улыбке и торопливо пересказал слова бухарца, более по смыслу, нежели совершенно точно:

— Думается мне, Ермак Тимофеевич, вон тот мысок и есть у реки Ишим, как лопочет бухарский купчишка. На нем, сказывает, удобнее всего разбить стан и послать людей вверх по Ишиму, чтобы поторопить караван с приходом.

— Ну и славно, братки, дошли до места! — порадовался Ермак. — Наддай на веслах, надо успеть котлы вытащить на берег, да кашу погуще заварить! После каши и кумекать будем, куда кого посылать!

Казаки, предвкушая близкий отдых, налегли на весла, струги сошли со стрежня реки ближе к низкому левому берегу и через три часа обогнули невысокий мысок, на котором за приречной полосой песка густо росли кусты и дикие заросли разнотравья в аршин высотой, а местами, выше иного бурьяна едва ли не вдвое, поднимались могучие стволы травы-кровавника, который лишь в самую пору летней жары зацвел белыми, с желтыми глазками цветочками. Разглядев такое обилие лечебной травы, старец Еремей не удержался от радостного восклицания, плотоядно потирая руки, словно не траву, а обильно накрытый в царских хоромах стол увидел:

— Господи, сколь ее здесь! Непременно наберу переметную суму, засушу и истолку! Лучшего снадобья останавливать кровь и лечить раны Господь не создал на грешной земле. Сказывали мне ученые монахи-целители, что этой травой внука великого князя Дмитрия Ивановича, народом нареченного Донским, излечили от постоянных кровотечений носа. Мои запасы прошлого лета почти все истрачены после сражения у Бегишева городка — столько казаков было татарскими стрелами поранено.

— Наш батюшка Еремей на траву раззарился, как сокол на добычу, — пошутил Ортюха Болдырев. — Не тужи, батюшка, нарвем тебе целебной травы целую копну!

Ермак внимательно вглядывался в заросли мыса, в опушку леса, которая отстояла от берега Ишима саженей на сто, не меньше, но кругом царила умиротворяющая тишина, и только река журчала, рассекаемая носом струга, который уже на одних веслах входил в устье Ишима, направляясь в обход мыса. Атаман качнулся, когда струг мягко ткнулся в берег, два казака спрыгнули на песок, один тянул веревку, у другого в руках был крепкий кол и тяжелый топор. Казак легко вогнал кол в землю, его товарищ обмотал веревку и завязал ее надежным узлом. Струг развернуло водой носом против течения, казаки уложили сходни с борта на берег.

— Тащите котлы, братки! — распорядился атаман. — Иванко, твоим казакам осмотреть опушку и сыскать сухостой для костров! Да опасливо идите, мало ли что! Не на Красную площадь приехали в день Масленицы блинами угощаться! Береженого бог бережет, роковую овцу волк стережет!

Иван Камышник откликнулся на повеление атамана, надел кольчугу, шлем, застегнул на шее бармицу, взял на левую руку щит, подождал, когда обрядятся в доспехи его казаки, трое из которых запаслись веревками и топорами. Топор прихватил и сам десятник.

— Ну, пошли на промысел, дровосеки! — негромко сказал десятник и, припадая на правую ногу, поднялся с песка на заросшую кустами и травой поверхность мыса. — Смотрите в оба, верно сказал Ермак Тимофеевич, не к теще на масленичные блины пришли, а в самое пекле кучумовского царства! — Иван Камышник с казаками не успел отойти от береговой кромки и полсотни шагов, как перед ним, словно черт из-под коренья, неожиданно вскинулся с земли рослый татарин, взвизгнул нечто дико-яростное и размахнулся хвостатым копьем, метя десятнику в грудь.

Счастье, что Иван успел щитом прикрыться. Наконечник копья звякнул о щит, скользнул вверх, Иван размахнулся тяжелым топором, которым собирался рубить дрова, и со всей недюжинной силы обрушил его на голову, прикрытую блестящей медной шапкой. Татарин рухнул на куст, из-под которого только что выскочил, но в тот же миг, будто саранча с пожираемого поля, взметнулись татарские воины, которые надежно прятались, лежа в высоком густом бурьяне.

— Атаман, тата-ары! — что было сил закричал Иван Камышник. Не имея времени выхватить саблю, он стал топором рубиться с воинами, которые тучей налетели на десяток казаков. — Сгуртуйся, братцы! Кучнее! Не давай им в спину бить!

— Алла! — кричали татары, со всех сторон окружив ермаковцев, которые укрылись щитами и, отбиваясь кто топором, кто саблей, пятились к берегу, где атаман Ермак первым схватил оружие и кинулся на выручку попавшим в засаду своим товарищам.

— Хватай пищали, становись стеной! — командовал у стругов Матвей Мещеряк. — За мной! Вали нехристей! Кроши их в куски зверью на ужин!

Казаки, которые только что готовились варить кашу и отдохнуть после трудного перехода против течения, мигом расхватали оружие и бросились наверх, где разгорелась дикая сеча. Бабахали пищали, скрежетала сталь, тяжело бухали о щиты топоры, казацкие булавы, кистени, а то и пищальные приклады. У кого разлетались надвое сабли, выхватывали длинные засапожные ножи или бились кулаками. Казаки, выросшие и уцелевшие в постоянных сражениях со степняками, не знали себе равных в сабельной сече, что не раз уже доказывали и ногайским, и крымским, и турецким набеглым ордам.

— Иванко-о, держи-ись! — кричал атаман Ермак, который в одной кольчуге, без шлема огромными скачками рвался к татарской куче вокруг Ивана Камышника. За атаманом поспешали с полсотни орущих в ярости казаков, а остальных вел Матвей Мещеряк, норовя обойти нападающих со стороны Ишима и сбить их в Итрыш.

Впереди Матвея легким, привычным по бурьянам бегом мчался высокий ростом, поджарый промысловик Наум Коваль. В руках у него была пищаль, вторая тяжело била при беге по спине. Навстречу мещеряковцам кинулась толпа татар c места, где бился в окружении Иван Камышник, человек до восьмидесяти, норовя сдержать удар в тыл.

— Пали-и, казаки! — крикнул Матвей и первым выстрелил во врагов, которые были уже не далее, как в тридцати шагах. Дружного залпа не получилось, но стреляли казаки отменно и почти в упор, отчего не менее двух десятков воинов, битых до смерти и пораненных, свалилось под ноги сзади бегущих на сечу.

— Марфуша, не зарывайся! — закричал Наум Коваль дочери. Он бросил разряженную пищаль на землю, быстро достал из-за спины вторую, глянул на полку с затравкой. — Остерегись, дочка! — снова упредил Марфу родитель, вскидывая пищаль.

— Ловите, изверги! — звонко выкрикнула Марфа и пустила стрелу, сделала три шага вперед, выхватила из колчана новую стрелу, натянула тетиву.

Матвей ринулся по бурьяну поближе к девице, на которую наметом летели несколько воинов в высоких меховых шапках и в панцирях из медных бляшек. Сзади грохнул выстрел Коваля, ближний татарин на бегу вдруг согнулся в поясе, сделал два гибких шага и упал. Второго в грудь ударила белохвостая стрела Марфы, третьего перехватил саблей Матвей и свалил одним ударом.

— Глуши-и волков сибирских! — ревел медведем Наум Коваль. Он ухватил пищаль за толстый ствол и как тяжелой дубиной начал вертеть над головой, распугивая подступающих татар, которых тут же брали в сабли подоспевшие казаки.

— Неча-ай! — кричали свой воинский призыв казаки, бесстрашно врезаясь в татарское скопище, которое намного превосходило числом ермаковцев.

— Секи-и! Кроши в капусту!

— Не отставай от атамана! Не дай татарам окружить его!

— Наддай! Вали-и татарву в Иртыш!

Казаки неудержимо перли, напрочь отсекая саблями головы, руки, разваливая надвое тела. От яростной сечи у многих кровью были залиты кольчуги, кафтаны, лица. Кровь отчаянной рубки заливала глаза, люди в сей миг мало походили на разумных существ: убить, уцелеть, спасти друзей, выстоять, ибо если кто дрогнет, попятится, погубит себя, товарища рядом, сгубит весь отряд, которому бежать до Руси ой как далеко! И дрогнули кучумовцы, не выдержали яростной сабельной рубки, поначалу стали отступать, не показывая спины, но когда казаки с Матвеем Мещеряком навалились сбоку, грозя сбросить в Иртыш, побежали. Сначала побежали робкие, надеясь на резвость собственных ног, потом и более опытные, опасаясь быть окруженными.

— Неча-ай! — возликовали казаки, бросаясь в погоню за отступающими противниками. — Секи-и нехристей!

— Нажми, братцы-ы! Не давай им убечь!

— Лови-и татарву! Заходи сбоку-у!..

Атаман Ермак, отбив татар вокруг Ивана Камышника, ухватил его за плечи, глянул в бешеные округлые глаза, залитые кровью со лба, торчащие в стороны мокрые от пота усы, только и успел спросить:

— Ты цел, Иванко?

Иван, словно не узнав атамана, уставил на него клокочущий злостью взгляд, потом, отходя от боя, ответил неуверенно:

— Кажись, сам цел… А трое полегли…

— Передохни, присядь, мы сами доколотим татар! — Ермак, примяв кусты, снова бросился вперед с казаками, стараясь не дать возможности врагам достичь дикого леса и там укрыться. Но лес был не так далеко, татары успели вбежать в его защитные дебри, рассеяться, и не было смысла без большого риска преследовать их там.

— Сто-ой, братцы! — подал голос атаман, останавливаясь и делая глубокие вздохи, чтобы унять гулкое уставшее сердце. — Ну их к лешему! Пущай бегут к своему Караче или Кучуму! Идем к стругам, поглядим, кто из наших крепко поранен! Я видел лежащих в бурьяне, когда гнался за татарами. Матюша, прикрой нас!

— Хорошо, Ермак Тимофеевич, — отозвался слева Матвей и окликнул Ортюху Болдырева: — Ортюха, собери казаков с пищалями, цепочкой растянитесь поперек мыса.

До двух десятков казаков, у кого оказались пищали, торопливо зарядили их и в полусотне шагов от стругов присели в бурьян, опасаясь вражеских стрел из леса, которые при хорошей стрельбе могли долететь и сюда, на излете если и не убить, то поранить.

— Глядите хорошенько, братцы, — поостерег товарищей Мещеряк. — Ежели узрите кого на опушке, палите прицельно, чтобы не отважились в другой раз кинуться в сечу… Бес их знает, не накопилось ли их там больше, чем лежало в засаде? — Матвей на корточках в изрядно помятом бурьяне оглянулся назад и не удержался от горестного восклицания, когда разглядел безрадостную картину на песке у стругов.

— Эх, господи, не убереглись казаки! Вижу побитых до смерти!

На берегу рядом с атаманским стругом лежали пять казаков, принесенных с места сражения. Еще более десяти сидели и лежали пообок, полураздетые, испачканные кровью, а возле них хлопотал белобородый щекастый Еремей. Ему помогал атаманов стремянной Гришка Ясырь, в руках которого был большой пучок свежесорванного кровавника. Старец срывал зеленые листья и, измяв сильными пальцами, выжимал из них целительный сок на кровоточащие раны.

— Ортюха, побудь за старшего, я к атаману спущусь, узнаю, что он наперед делать думает, — попросил Мещеряк десятника, еще раз оглядел вымершую, казалось, опушку леса: над ней, чуть поодаль, кружились крикливые вороны. Почти одновременно к атаманскому стругу подо шли и призванные Ермаком кутидор Махмет-бай и толмач Микула. Махмет-бай был явно встревожен происшедшим на мысе сражением. Возле атамана стоял бледный, худой Микула, кутаясь в кафтан — его трясло от озноба, хотя по хилости своей телесной в сече он участия не принимал, но с тремя пищалями оставался в сторожах на атаманском струге.

Первый вопрос бухарскому купцу был о том, как мог князь Карача узнать, где именно будут встречать казаки караван бухарцев, коль так умело было выбрано место для засады.

Махмет-бай говорил долго, Микула по-своему пересказал все, что сумел понять из его взволнованной речи:

— Купчина думает, Ермак Тимофеевич, что Карача следил за нашими стругами от городка князя Елыгая, а то и от Бегишева города. Зная, что бухарцы идут по Ишиму, загодя переправил на лодках своих ратников сюда, где, заметив струги еще за много верст на реке, успел надежно запрятать воинов в кустах… Еще опасается купчина, — добавил Микула, просморкав вечно влажный нос, — что бухарцы, узнав о татарах в устье Ишима, могут испугаться истребления и поменяют свой путь, пойдут выше по Иртышу, за крепость Кулары, либо вниз, до реки Вагай. Надо, говорит Махмет-бай, проведать, далеко ли теперь караван и где его встречать.

Атаман сдвинул суконную серую шапку на затылок, обнажив черные вьющиеся волосы, от которых шел пар, посмотрел на бухарца:

— Идти тебе, Махмет-бай, со своими людьми вверх по Ишиму и искать злосчастный караван. Я поднимусь вверх по Иртышу не далее Шиш-реки, где конец Сибирского царства, как ты сам сказывал. Ежели там каравана не сыщем, погребем назад, а ты, отыскав купцов, левым берегом Иртыша спеши к Кашлыку, в видных местах выставляй надежных людей с известием, где вас можно сыскать. Уразумел?

Кутидор Махмет-бай внимательно выслушал повеление атамана, сложил руки на груди, с трудом согнул в поклоне дородное тело, огладил реденькую бородку и морщинистое лицо.

— Обещает сделать так, как ты ему наказал, Ермак Тимофеевич, — перевел слова бухарца толмач Микула, изредка бросая взгляд на казаков, которые заступами принялись рыть братскую могилу пятерым погибшим казакам. — Еще просит купчина дать ему в охранение хотя бы один струг с казаками да с огненным крепким боем. Опасается, что убежавшие татары могут напасть на его струг и побить всех.

Ответом был решительный отказ:

— Ни единого казака от себя не отпущу! Хватит, наполагался на слова и клятвы нехристей! Этого не сказывай, Микула. Скажи, что воины купца все целы, с татарами не кинулись драться нам в подмогу, вот пущай они его и обороняют!

Махмет-бай не смог скрыть разочарования, что не удалось заполучить себе в охрану храбрых «казаков-батыров», еще раз поклонился и пошел к своему стругу. Он решил не ночевать у мыса, и тут же, пользуясь попутным ветром, идти вверх по Ишиму. Проводив бухарцев, атаман Ермак тронул Мещеряка за локоть, сказал грустно:

— Идем, Матюша, отдадим последний поклон нашим казакам. Как знать, не наткнись на засаду Иванка, татары в ночи могли бы напасть на спящих. Тогда, бог весть, отбились бы или все полегли на этом песке! С каждым погибшим казаком будто кусок сердца у меня отрывается!

— Сделанного дурными воеводами, которые снаряжали стрельцов к Болховскому в отряд в Казани, Свияге, в Перми да на Вятке, теперь не переделать, Ермак. Хоть тресни с досады, а казаков из земли не поднять. Идем, Еремей изготовился читать отходную молитву, нас с тобой ждет. Надо же такому горю — сызнова разлучили нас с казаками заступ да лопата!

— Что дальше делать будем, Ермак? — спросил Матвей Мещеряк, когда кончились скромные поминки по погибшим товарищам. — Останемся здесь ожидать караван или выше по Иртышу пойдем, к Шиш-реке?

Ермак, огорченный новыми потерями ратных друзей, долго смотрел на водную гладь Ишима, который вырывался к Иртышу сквозь непролазную, казалось, лесную глушь, полную беспечного птичьего щебетанья. Вслух произнес о том, что не уходило из головы:

— Интересно, куда метнулись татары с этого мыса? К крепости Кулары на случай, если и мы туда поспешим, или в сторону Бегишева городка, надеясь повторить нападение на Кашлык? Для похода на Кашлык Караче надо собрать крепкое и многолюдное войско, потому как стрелецкого голову Глухова ему голыми руками не взять. А мы поутру вверх пойдем, припугнем Карачу, чтобы этих мест не покидал. Да и посмотреть хочется на кучумовскую достославную крепость Кулары. Сказывают, крепка, и Сибирское царство от калмыкских набегов надежно обороняет. — И заговорил вдруг совсем об ином: — А славная воительница, эта Марфа! Так смело кинулась вместе с казаками на татар! Только до смерти битых ее стрелами, сказывали, четверых нашли, да еще сколько со стрелами в лес бежали?

— Я сам подивился, когда увидел ее среди казаков, — не скрывая восхищения, тихо выговорил Матвей Мещеряк. — Да и Наум себя молодцом выказал. Пулями двоих сбил метко, будто медведей на охоте, а потом пищалью, как оглоблей, крушил татар по чему попадя!

— Да-а, Матюша, будь у нас с тобой теперь казаков столько, сколько спустилось по Тоболу к Кашлыку, погоняли бы мы Кучума и Карачу, ни в каких Куларах не отсиделись бы!..

До крепости Кулары струги шли верст восемьдесят, потратив четыре дня с бережливыми остановками в местах, где кучумовцы не могли сделать внезапное нападение, устроив еще одну засаду.

— Ишь ты, каково себе логово соорудил здесь хан Кучум! — подивился Ермак, со струга осматривая совершенно отвесные обрывы реки и оврагов, которые надежно защищали крепость, обнесенную высокими стенами из толстых бревен.

— Да-а, — поджав губы, согласился обескураженный увиденным Матвей Мещеряк. — Наша малая затинная пищаль не осилит порушить эти стены. Что будем делать, Ермак? На стены взбираться — надобны лестницы, иначе казаков погубим. Да и с лестницами стрелами побьют нас, как глупых тетеревов на току!

С хитринкой прищурив карие глаза, атаман Ермак поскреб подбородок сквозь густую бороду, поразмыслил, еще раз осмотрел надежное убежище князя Карачи, если это его воины засели в труднодоступной крепости.

— Попробуем Карачу из норы выманить, как осторожную мышь на кусочек сала. Авось удастся. — Он окинул взглядом ближние места, приметил устье небольшой речушки выше Кулар, отдал команду пристать к берегу, а когда струги приткнулись, пояснил свою задумку казацким командирам:

— Здесь наши струги будут надежно прикрыты реками, а подступ со степи открыт, татарам не сотворить внезапного наскока. Ночь передохнем, поутру поглядим на татарскую крепость не только с воды, но и с сухого места. Авось и придет какая пригожая нам мыслишка!

Утром казаки двинулись к крепости, нагруженные каждый двумя пищалями, порохом, свинцом, щитами и саблями, а кому сподручнее, тот нес еще булаву или увесистый шипастый кистень. В стругах остались те, кто был поранен в недавней драке на мысу у Ишима.

Как ни отговаривал Марфу Ермак остаться в струге, девица решительно отказалась, смело глядя в строгие глаза предводителя:

— У меня в колчане два десятка стрел, — возразила она, поглубже пряча русую косу под высокую меховую шапку. — На мне казацкий кафтан и шаровары, татарам невдомек, что я девица. Обещаю, не лезть впереди батьки в пекло, как всегда предупреждает меня родитель Наум. Не гони меня, атаман, — просила Марфа, а в продолговатых карих глазах дерзкие огоньки прыгают, дразнят — не разрешишь, дескать, так я наперекор твоей воле тайком к сражению пролезу. И за ослушание не осмелишься плетью прилюдно сечь, стащив с ягодиц шаровары, казаки потом самого засмеют!

— Пущай идет, атаман! — махнул на дочку рукой Наум Коваль, до этого молча шагая рядом. — Не мимо будет сказано, что с рождения в нее отчаянный бесенок вселился, который даже святой купели при крещении не испугался! Я сам присмотрю за Марфушей. А будет дерзить — самолично на виду татарского войска по голой заднице крапивой так настегаю, что неделю чесаться будет!

Казаки, которые шли неподалеку и слышали разговор, громко рассмеялись, несмотря на то, что обстановка была тревожная перед возможной очередной дракой с кучумовцами, а Марфа осмотрелась и заметила не без ехидства:

— Тятенька, здесь поблизости и крапивы не видно, одна полынь да чертополох колючий!

— Ну молодец! Не язычок, а сабля булатная! — с восхищением покрутил головой Ортюха Болдырев, поправляя пищаль за спиной. — Не девка, а воистину лихой казак! Такую и в атаманши выбрать можно. А что же подружка твоя Зульфия не облачилась в ратные одежды? Я с охотой пошел бы в сражение бок о бок с ней.

— Не с руки ей супротив единоверцев биться, — пояснила Марфа, поправляя колчан с белоперыми стрелами, который от быстрой ходьбы немного съехал к правому плечу.

— Так что с того — единоверцы! — воскликнул Ортюха. — Батюшка Еремей отпустит такие грехи без епитимьи![12]

— Кончай балагурить, казаки! Видите, пришли под татарскую крепость, глаза растопырьте, чтобы не влететь в волчью яму перед рвом, — построжал голосом атаман, оглядывая поле перед Куларами. Казаки покинули уже приречные заросли мелколесья, остановились на открытом месте, шагов за триста от городка.

— Ишь, зело крепко окопался Карача, — пробормотал с досадой Матвей Мещеряк, подошел и встал рядом с атаманом Ермаком, утопая по колено в густом разнотравье с пахучей полынью. — Гляди, двойной ров от оврага и до другого оврага через поле, вал и стены сажени в две высотой. Куда там Кашлыку до Кулар!

— Вижу, Матюша, — отозвался Ермак, — вижу и то, что внутренние стенки рва недавно подрезаны, сделаны отвесными, не сразу из рва выкарабкаешься. Ждал нас здесь Карача, отменно изготовился. И знает, что больших пушек мы с собой не везем, в Кашлыке оставили.

Матвей закусил губу, вновь и вновь до мелочей изучал поле перед крепостью, густо стоящих с копьями татарских воинов, готовых встречать штурмующих, а атаман Ермак подвел итоги своих размышлений:

— Как ни верти мозгами, Матюша, а на этот раз мы с тобой как лисица перед ежиком: и хочется мясца съесть, да с какого бока ни сунься — везде в морду колючки тычутся!

Матвей усмехнулся, глянул на атамана и сказал, указывая пальцем в сторону Кулар:

— А что лисица в таком случае делает, а? Ежели есть поблизости ручей или иной водоем, катит бережно туда ежика и начинает топить! Когда захлебнется, она когтями вспарывает ему брюшко и лакомится, чертовка рыжая!

— Лисице проще, Матюша! А как вот Кулары в Иртыш опрокинуть? Не станем же мы кручу берега под городом раскапывать, чтобы он рухнул! На это тьма времени и сил уйдет, наши бороды до травы дорастут.

Матвей Мещеряк согласился:

— Надобно как-то татар из-за стены выманить в поле! А не выйдут — простоим понапрасну; время потратим впустую и каравана не встретим!

Атаман Ермак посмотрел на своих казаков, которые цепью растянулись по полю, шагах в трех друг от друга и смотрели в его сторону, ожидая команды броситься на крепость.

— Не-ет, братки мои, нам с малой силой не удержать Сибирского царства за московским государем, — громко заговорил Ермак, вышагивая по высокой траве вдоль казацкой цепи. — Погибнем здесь — Кучум сызнова возьмет Кашлык, и все труды наши ратные, казацкие и стрелецкие жизни пропадут задарма! А потому, братцы, будем дразнить татар издали, не подставляясь под их стрелы. Вот ежели вылезут да кинутся в драку — бой дадим крепкий, и огневой и сабельный!..

Пять дней простоял отряд Ермака под Куларами, днем палили из пищалей по татарам, если те рискованно подставлялись на стенах, к сумеркам отходили к стругам и отдыхали, огородившись крепкими заставами.

— Мало толку и далее торчать здесь, — решил Ермак, как только возвратились к стругам после очередной перестрелки с осажденной крепостью. — Погребем далее, к Шиш-реке, может статься, бухарский караван в обход Кулар туда уже пришел, Махмет-бай нас там дожидается!

Назад воротяся, при лучших делах, приберем и это гнездо кучумовское!

Поужинали пшенной кашей с вяленым мясом, поклонились старцу Еремею за то, что позаботился об их сытости, столкнули струги с песка и сели за весла. Но на Ишим-реке бухарского каравана ермаковцы не сыскали, зато обнаружили большое становище татар князя Карачи, бежавших на южные рубежи Сибирского царства. Воинов среди жителей не было, должно, они стояли с Карачей в Куларах, а беженцы имели столь жалкий и убогий вид, что Ермак повелел казакам их не обижать и последнего скарба не лишать.[13] Здешние татары известили атамана, что к рубежной Шиш-реке никакой бухарский караван близко не подходил и даже слуха в степи о нем не было от пастухов.

— Чудно! Не провалился же караван в преисподнюю, — ворчал обескураженный атаман, возвращаясь в струг в сопровождении Матвея Мещеряка и полусотни казаков, с которыми ходил в татарское становище. — Делать нечего, погребем назад. Ежели на обратном пути не встретим — знать, и не было никакого каравана, а был новый кучумовский обман, чтобы выманить нас из Кашлыка! Да на воде Иртыша ему нас никоим образом не взять!

— Наверно, подумал Кучум, что мы Кашлык оставим вовсе без всякой обороны, а он и приберет до нашего возвращения себе сызнова столицу, — поддержал атамановы подозрения Матвей Мещеряк. — Худо выйдет, ежели и на обратном пути не встретим Махмет-бая, без провизии и одежды новой останемся! Поизносились уже изрядно.

— Правда ваша, атаманы! Сей Кучум желателен нам на волнах Иртыша, как червь в орехе! — подал реплику за спинами атаманов Ортюха Болдырев, и со смехом добавил: — Эх и разжились мы, братцы, от бухарских купчишек — обули молодцев из сапог в лапти!

— Не горюй, Ортюха, — с улыбкой отозвался Ермак, — еще не все песни нами пропеты, еще не закончился наш поход, будем питать надежду на русский авось, что не с дуба сорвалось, а в крепких казацких руках родилось!

* * *

Обратный путь был более быстр и не так утомителен, потому как теперь шли по течению Иртыша. К устью Ишима пришли в полдень с надеждой, что получат здесь хоть какие-то утешительные известия о бухарском караване. И ожидания эти оправдались.

— Ермак Тимофеевич, глянь, человек какой-то на памятном мысу стоит над речным обрывом и шапкой машет, — неожиданно прокричал с носа струга молодой глазастый казак, поставленный следить за речной водой и берегом.

— Ну-ка, дайте и мне посмотреть, кто это там на мысу выставился нам напоказ? — порадовался атаман, шагая через скамьи, на которых сидели казаки, а пообок с каждым приставлены по две заряженных пищали и круглые щиты развешаны вдоль бортов.

Казаки повернули головы в сторону мыса, где недавно бились с татарским засадным отрядом. Чем ближе подходили струги к мысу, тем отчетливее был виден человек в ратном одеянии, в круглой медной шапке, с круглым щитом на руке. Присмотревшись, остроглазый Наум Коваль без труда признал в нем одного из стражников, который был при кутидоре Махмет-бае.

— Не иначе, вести какие-то хочет сообщить о бухарском караване, — высказал догадку Матвей Мещеряк.

Ермак обернулся к корме и повелел трем казакам сесть в челн, взять того вестника и привезти на струг.

— Ортюха, ты будешь за старшего, осмотри мыс повнимательнее, но на берег не выходите! — повелел атаман десятнику. — Прочим стругам к мысу не притуляться! Держаться в заводи, что с другого берега Ишима!

Ермак и Матвей с носа струга следили, как челн с Ортюхой достиг берега, как стражник спрыгнул с откоса на песчаную плоскую часть прибрежья и перешел по колено в воде в челн, и когда бухарца доставили к Ермаку, тот через толмача спросил, где караван и кутидор Махмет-бай пребывают в данный час и почему купец не пришел к Иртышу, зная, что казаки со дня на день должны были возвратиться от Шиш-реки?

Стражник был уже немолод, безбородый, но с рыжими волосами, с длинными, как у татар, отвислыми усами. Глаза цепкие, немигающие, даже когда атаман Ермак уперся в его лицо суровым взглядом, пытаясь распознать, не с обманом ли подослан этот вестник, воин назвался именем Юсуп, поклонился казацкому предводителю и заговорил:

— О почтенный князь-атаман! Когда кутидор Махметбай на большой лодке поднялся по Ишиму, через три дня пришел караван. Бухарские купцы побоялись идти к Иртышу, узнав о недавнем здесь сражении и направились по большой дороге к становищу Атбаш, где пролегает торговый путь с южной стороны из-за Ишима через Вагай и далее к Кашлыку, — так пересказывал неспешные слова бухарца толмач Микула. — Еще он сказывает, что купчина Махмет-бай из становища Атбаш пошлет своих людей встречь казакам к вагайской перекопи, которая расположена в устье Вагая, и там будут ждать наши струги. Далее идти они боятся, потому как и урочище Атбаш находится во владениях князя Карачи, а чем блике к Кашлыку, тем больше татарских становищ. На Вагае купчина просит в охрану каравана казаков, чтобы безбоязненно идти большим трактом. Ежели вскорости не дождутся казаков, то на свой страх и риск пойдут до Кашлыка, покудова тутошние татары, прознав о богатом караване, не собрались с большой силой и не пограбили иноземцев.

Рыжеволосый Юсуп, как только толмач Микула умолк, сложил руки у подбородка и трижды поясно поклонился атаману.

— Добро, сплывем к Вагаю, тут недалече. Через малое время возвратимся в Кашлык с караваном вместе. Тогда и роздых себе сделаем, будучи сытыми и разодетыми в новые бухарские халаты!

Бухарец Юсуп снова сложил руки на груди, что-то проговорил.

— Чего ему, Микула, спроси, — сказал атаман Ермак и сделал знак приготовиться к тому, чтобы гребцы веслами о дно заводи отпихнули струги к стремнине Иртыша.

— Просит отпустить его на берег. Дескать, он догонит караван и скажет купчине, что мы погребли к Вагаю.

— Махмет-бай и без того докумекает, что придем к Вагаю, об этом допреж того уговаривались, — ответил резко атаман. — С нами пойдет! Так-то спокойнее будет!

Бухарец принял повеление атамана спокойно, присел на скамью рядом с квадратным, низкорослым Тимохой Приемышем, который уселся за весло и вместе с другими казаками начал дружно грести, выводя струг на середину Иртыша.

— Долго мы простояли под Куларами, — вздохнул атаман Ермак, присел рядом с Матвеем Мещеряком на передней скамье струга, чтобы самому смотреть за обеими иртышскими берегами. — И назад шли, прогребли мимо Кулар, князю Караче в великую радость. Он теперь, поди, по всему Сибирскому царству растрезвонит, что крепко побил казаков, будет призывать татар в свое войско. А то и с ханом Кучумом обнимется, помирившись… Через малое время ждать нам татарское воинство под Кашлыком!

— Пущай попробует в осиное гнездо лик свой сунуть! — зло выговорил Матвей. — Как раз узнает, не пора ли ему чертям блины печь! Только бы харчей запасти вдоволь на случай нового прихода воевод со стрельцами, — и Матвей с досады крякнул в кулак, вспомнив князя Болховского и его печальный конец.

— Знать бы доподлинно, что новые ратные силы идут нам в подмогу… А ну как царь Федор Иванович по неведомой нам причине не пошлет стрельцов в Сибирь? Господь добр, да черт проказлив! Может статься, крымский хан именно этим летом умыслит грянуть на Русь! Не зря сказывают, что битому драчуну неймется… А какая тишина по берегам, будто и не живут здесь люди, а сплошь пустошь на многие сотни верст! — неожиданно о другом заговорил Ермак и даже руки развел в стороны, словно вот так, со струга, намеревался обнять бескрайние сибирские просторы…

К устью Вагая приблизились в сумерки, и вновь, как и у Ишима, на берегу казацкие струги были встречены двумя посланцами от Махмет-бая, только на этот раз не воинами, а погонщиками верблюдов. С расспроса они показали, что день назад караван остановился в становище Атбаш.

— Ну вот, Матюша, тебе ведомо то становище, не так ли? — улыбнулся атаман Ермак и кулаком ткнул в бок ратного помощника. — Место памятно, там ночью твои молодцы спеленали арканом лучшего кучумовского воеводу Маметкула, племянника хана! Доброе для нас дело сотворил тогда ближний ясашный мурза хана Кучума Сенбахт Тагин по недружбе к хану-завоевателю. Пропал для татар их лучший воевода, и многие мурзы, как то: Сеид-хан, сам Карача тогда рассорились с Кучумом, что нам было в большую выгоду, рассыпалась ратная сила Сибирского царства… Надолго ли? — неожиданный вопрос самому себе заставил Ермака на миг задуматься и внимательно всмотреться в могучий поток Иртыша.

— Ермак Тимофеевич, просятся эти посланцы пустить их к бухарскому каравану, чтобы известить купчишек о нашем приходе, — прервал толмач размышления атамана.

— Нет! — резко возразил атаман. — Сидеть им на струге! Поутру сами поднимемся по Вагаю к становищу, за ночь караван никуда не денется.

«Опасается Ермак, не доверяет этим посланцам», — догадался Матвей Мещеряк, и от этой догадки в душе зародилось беспокойство: неужто опять обман? Тогда Карача злоехидством погубил казаков, теперь вроде бухарские купцы объявились, а встретить их не можем, будто в пятнашки с нами играют… Скорее бы в Кашлык воротиться да зажить спокойно.

Он отыскал взглядом струг, на котором вместе с промысловиком Наумом Ковалем плыла Марфуша со своей новой подружкой Зульфией.

«Проведать бы как, ктó у нее на сердце пригрелся, — пришло негаданно тревожное волнение в душу Матвея. — Неужто в Нижнем Новгороде остался мил-дружок, а она по нему тоскует ночами?»

— Чальте струги к островку, — прервал взволнованные размышления Матвея резкий голос Ермака, — вон в той излучине Иртыша, напротив устья Вагая! Ортюха! — позвал атаман Ермак десятника. — Твои казаки в карауле будут стоять до полуночи, опосля вас сменят казаки десятника Ивашки Лукьянова.

— Слушаюсь, Ермак Тимофеевич! — живо откликнулся Ортюха, позвал своих казаков, и они разместились по стругам, которые были вытащены носами на прибрежный песок, а кормой к вагайской протоке, которая в этом месте была шириной не более двадцати шагов и глубиной чуть выше человеческого пояса. За бродом и доглядывали караульщики, опасаясь внезапного нападения татар, хотя за весь обратный путь от Шиш-реки не был замечен ни один кучумовский воин. Можно было подумать, что хан собрал их в единое войско где-нибудь под Кашлыком для последнего решающего сражения.

Однако ночь прошла спокойно, и только верховой ветер шумел листвой в кронах могучих деревьев островка и дикого необжитого леса левобережья Иртыша. После быстрого завтрака струги на веслах пошли вверх по Вагаю. Пустынные берега, где нехоженые леса сменялись обширными заболоченными низинами, над которыми вольготно в полной безопасности кружили несчетные стаи диких уток, гусей и более редких длинноногих цапель.

— Расшиби меня гром натрое! — восхищался обилием дичи Иван Камышник, делая вместе с другими казаками размеренные гребки веслом. Поохотиться бы здесь с недельку, так на всю зимушку битой птицей запаслись бы! Экое обилие!

И на соседнем струге разговор шел о богатствах сибирской природы.

— Наладить бы в достатке хлебных пашен, так не жизнь была бы, а сплошная радость крестьянину!

— Да-а, и луга для скотины привольные, травы вона какие — упадешь, так и в неделю жинка не сыскала бы… разве что только по винному запаху! И для пастбища, и для сенокоса!

— Здешние народцы больше пушниной промышляют, табуны пасут для себя и для продажи. Конина у них — первейшая еда, еще с древних времен, — заметил рябой Тимоха Приемыш, который в молодости, как говорил друзьям, был в послушниках при монастыре на Белоозере и от старого игумена выучился писать и читать. — В древних летописных книгах много известий о хане Батые, о хане Мамае и о нравах тогдашних татар.

Ортюха Болдырев сплюнул за борт, ругнул и старых и новых обитателей пограничных с Русью народов востока и юга:

— Из рода не бывает перевода, сто чертей тем ханам в печенки, чтоб в гробу ворочались да гремели костями! Сколь живут рядом с нами, столько и делают набеги! Все норовят пограбить, пожечь, пленных похватать — кого в продажу, кого в рабство, а девок наших — в утеху ханам да мурзам разных мастей! — и бросил быстрый взгляд на соседний струг, где рядом с рыжеголовым Федоткой Цыбулей на носу струга сидела Марфа и о чем-то горячо спорила с родителем Наумом. Промысловик вместе с казаками сидел за веслом и, прогребая, откидывался крепким телом назад, успевая при этом сказать дочери что-то веселое. Пообок с Марфой, укрыв лицо почти до глаз, сидела княжна Зульфия, слушала чужой разговор и быстро-быстро переводила взгляд с одного говорившего на другого, стараясь понять, о чем идет шутливый разговор.

«Славная девица, — с нежностью, подступившей к сердцу, подумал бывалый казак. — Ишь, словно синичка, влетела в чужую избу и от робости глазенками мечется!»

— Придет и хану Кучуму крах, как и иным: Мамаю и Ахмату из Золотой Орды, казанскому да астраханскому, — уверенно проговорил Тимоха Приемыш. — Останется один крымский хан, да и тот присмирел надолго.


Становище Атбаш открылось именно тогда и там, где его и надеялся увидеть Матвей Мещеряк, помня приметное место на излучине Вагая вокруг лесистого холма. Именно отсюда он с казаками совершил дерзкий ночной налет на лагерь татар, бой завершился разгромом татарского отряда и пленением неукротимого Маметкула.

Казацкие струги вышли из-за лесистого холма к становищу столь неожиданно, что местные жители не успели даже похватать детишек и скрыться в недалеком темном лесу. Толмач Микула, надрывая горло, кричал со струга, что «атаман-князь» Ермак им ничего худого не сделает, он только хочет узнать, приходил ли к становищу караван бухарских купцов и что им известно о том караване.

Жители немного успокоились, мужчины кучками сгрудились у невысоких изб и шатров, ребятишки прятались за спинами стариков, боязливо посматривая на страшных, по рассказам бабок, «урус-казаков». Навстречу Ермаку, который сошел на травянистый берег в сопровождении трех десятков казаков, поспешил старейшина селения в длинном ватном халате нараспашку, в синей рубахе и в шелковых изрядно потертых шароварах с большой заплаткой на левом колене. На седой редковолосой голове заячья шапка. Худое гладкокожее лицо украшали удивительно пышные бело-серые усы, но черные почти без ресниц глаза и подрагивающая бородка, которую старик то и дело оглаживал коричневыми пальцами, выказывали внутренний страх за судьбу селения и жителей Атбаша.

На вопрос, был ли здесь недавно бухарский караван, старейшина с бесконечными поклонами ответил, что слух о таком караване был, но где теперь купцы, ему неизвестно. Если «атаману-князю» нужен ясак, он велит жителям принести от каждого дома и от каждой юрты по два соболя, только просит казаков становища не жечь и девок не бесчестить.

— Скажи им, Микула, что ясак возьмем, становища рушить не будем. Пусть несут по два соболя да по пять уток или гусей, у кого что сыщется казакам в прокорм. Если есть хлеб и какое ни то зерно, то и соболей не надо, возьмем ясак съестным припасом. Ортюха, осмотри окрестности. Ежели караван стоял поблизости, непременно кони и верблюды оставили изрядное количество навоза.

Ортюха Болдырев повел казаков к окраине становища, внимательно осмотрел дорогу с южной стороны, глубокий, но с ровным дном брод, затем прошел саженей пятьдесят по дороге от Атбаша в сторону Кашлыка. Возвратился с нерадостным сообщением:

— Никаких следов каравана, Ермак Тимофеевич! Днями здесь небольшой дождь прошел, так пыльная дорога по сию пору в сухой корочке, ни от возов, ни от копыт никаких следов не видно.

Атаман Ермак зло стиснул зубы, на скулах вздулись буграми желваки, рука невольно потянулась вынуть саблю и тут же пустить ее в кровавое дело.

— Сучье отродье! Неужто кучумовские подлазчики сызнова нас за нос водили? И все разговоры Махмет-бая о бухарцах — сплошное вранье? Ну держитесь за землю зубами, кучумовские доглядчики!

Матвей Мещеряк попытался успокоить атамана, взял его за локоть, негромко сказал:

— Как знать, Ермак, может караван и был, да кучумовцы перехватили его? Ведь не татары, а бухарцы встретили нас у Ишима и здесь, у Вагая! Знали же, что за обман лишатся не только головы, но и туловища! А жизни лишить можем их тогда, когда и вовсе откроется возможный обман, со струга не сбегут.

— Будь по твоему, Матюша! А теперь быстро собрать ясак и мечемся в струги! — приходя в спокойное состояние после недавнего нервного срыва, распорядился атаман Ермак. — День уже разгулялся, на втору половину смотрит, а ветер крепчает некстати. Позри, Матюша, на восток, где Иртыш. Видишь, небо над лесом темнеет, не грянула бы непогода. Успеть надо дойти до Иртыша, на острове заночевать, ежели волна разыграется нешуточная!

— Твоя правда, Ермак. На острове безопаснее будет, нежели на голом берегу. Тем более, ежели и в самом деле какой отряд кучумовцев мог объявиться близ Вагая и перенять бухарцев.

В обратный путь струги пошли под веслами хотя и по течению, но при сильном встречном ветре. Его порывы крепчали с каждым часом, гудели высокие деревья, сгибаясь верхушками в западную сторону, вслед уходящему солнцу, которое скрылось с глаз за плотной темно-синей тучей.

— Наддай, казаки! — подбадривал атаман Ермак товарищей, а сам с все возрастающей тревогой посматривал на встречные волны Вагая, на потемневшие берега, где исчезло перед непогодой все живое, летающее и ползающее. — Наддай, братцы! Тут вовсе некуда приткнуться! Справа топкие низины, слева обрывы, в бурю струги потеряем, побьют волны о камни! Передать по стругам мое повеление зарядить все пищали да укрыть надежно! Того и гляди, с небес божья водичка хлынет, не намочило бы порох! Объявится волчья стая, и пальнуть будет нечем!

Казаки хорошо поняли, какую волчью стаю имел в виду атаман, потому и выполнили приказ быстро и надежно. Они с хрипом рвали веслами воду, помогая течению. Струги раскачивались с носа на корму, упрямо продвигались к Иртышу, а когда над землей наступили густые сумерки, хлынул крупный ливневый дождь.

— Иртыш! Ирты-ыш! — закричал с носа струга казак, который рядом с атаманом Ермаком доглядывал за берегами Вагая.

— Пришли, братцы! — обрадовался атаман, то и дело смахивая водяные струи с лица широкой ладонью. — Обходи островок по левой протоке! Приткнемся к берегу со стороны Иртыша, там земля песчаная и без камней, струги целы будут от битья волной! Струги ставить кормой к берегу, носом встречь волне!

Матвей Мещеряк хотел было подсказать атаману, чтобы тот поставил суда в протоке справа, где было наиболее спокойное место, защищенное и от ветра, и от крупной пенистой иртышской волны. Но увидел суровое сосредоточенное лицо и не решился высказывать свои соображения, подумал: «Должно, Ермак сам все обмозговал, памятуя по своей любимей присказке, что господь добр, да черт проказлив! А непогода и воистину сподручней для проказ нечистой силы!»

Казаки прошли вагайским главным руслом, обогнули островок и, прижимаемые к берегу сильным ветром, ткнулись в песок. Сберегая пищали от сплошного потока дожде вой воды, они соскочили и почти на руках, тут же став мокрыми по пояс вдобавок к дождю, вытащили струги наполовину из Иртыша так, чтобы их не снесло течением разбушевавшейся могучей сибирской реки, поставив все же суда носом к волнам. Атаман Ермак вместе с казаками вытаскивал струг на берег, осмотрел этот не совсем надежный «причал», махнул рукой неведомо кому, решив, что в такой ситуации лучшего не сотворить, приказал:

— Оставить в стругах по пяти человек! Укрыть пищали запасной одежонкой да глядеть в оба, чтобы струги не раскачало волнами и не унесло — виновных пешими по воде заставлю догонять и назад тащить! Остальным сойти на остров и укрыться под деревьями, соорудив из веток подобие навесов! Роман Пивень, подь ко мне! — Атаман позвал давнего товарища, с которым «полевал» не менее пятнадцати лет на южных рубежах, где их казацкие станицы не один раз сшибались в сабельных рубках с набеглыми отрядами крымских и ногайских конников. Утопая по щиколотки в мокром песке, подошел пожилой казак, надвинув на русые брови суконную шапку с красной кистью на макушке. Он смахнул с худых щек дождевые струи, поджал плечи, чтобы меньше воды затекало за воротник на спину, спросил глухим голосом:

— Кажи, батько, що треба робыть?

Атаман Ермак повелел Роману пройти с казаками к правой протоке, укрыться в кустах и доглядывать за противоположным правым берегом Вагая.

— В том месте больших глубин нет. Объявись кучумовцы, могут бродом перебраться на остров, нас сонными посекут!

— Не горюй, батько, ни один татарин к нам и носа сунуть не посмее, вмиг саблюкой вмисти с усами башку срубымо!

— Ступай, Ромашка, мешкать не гоже, — поторопил Ермак, поднял мокрое захлестанное ливнем лицо вверх. — Эко налетело водяное ненастье, с бурей да не ко времени! Чтобы этой буре подождать пару деньков, в Кашлыке не так было бы казакам слякотно!

Матвей Мещеряк подошел к атаману, проговорил негромко, словно таясь от невидимого врага, а сам смотрел на крутые волны, которые накатывались на остров, резались острыми носами стругов и разбегались по бортам, постепенно теряя скорость и высоту.

— Ты бы прилег отдохнуть, Ермак. Столько дней без роздыху. А я постерегу стан, побуду с дозорцами у протоки.

— Да ты и сам, Матюша, еле на ногах стоишь, — отозвался атаман, участливо глядя на единственного из бывших старших соратников товарища. Вздохнул, вспомнив погибших походных атаманов Ивана Кольцо, Никиту Пана, Богдана Брязгу…

— Я в струге днем смогу передремнуть, а в Кашлыке отоспимся вволю, так что уши распухнут от соломенных подушек!

— Добро, Матюша, я где ни то под деревом ноги вытяну…

— Зачем под деревом! — возразил Матвей. — Казаки тебе небольшой шатер поставили. Вона, уже полог натягивают. Иди, там хоть на тело вода не будет литься, казаки сберегли сухое рядно, укроешься и соснешь малость.

— Добро, Матюша, — согласился атаман, тронутый заботой товарищей. — Пополуночи взбуди, я побуду с казаками, а ты мое место займешь.

Матвей проводил атамана до небольшого походного шатра, постоял недолго, поеживаясь от хлестких водяных струй, которые, казалось, подобно беспощадным стрелам пробивали насквозь даже густые кроны высоких деревьев на острове.

— Господи, угомони ты этот дождь! — взмолился Матвей, сложил обе ладони и протянул руки к тучам, которые неслись с невероятной скоростью над исхлестанной землей. — Мало нам сырости, так еще от тьмы собственного носа не разглядеть, не то чтобы супостата издали приметить да гостинца ему доброго приготовить!

Рядом с атамановым шатром запасливый промысловик Наум Коваль срубил четыре небольших колышка, на них натянул плотное полотно, пропитанное каким-то жиром, чтобы вода хорошо стекала, наломал хвойных веток и залег под этим пологом вместе с Марфой и Зульфией. Наум помог им выкрутить шугаи и заставил их одеться, потом уложил девиц рядышком, укрыл обеих своим толстым кафтаном.

— Спите, дочки, я со спины прилягу, загорожу от ветра, и вам теплее станет, — промысловик различил подошедшего во тьме Матвея, сказал сокрушенно:

— Теперь бы костерок огнем высотой в аршин да ухи горячей похлебать! Ты как, не против?

Мещеряк засмеялся, тряхнул головой, спасаясь от дождя:

— С великой охотой! Пойду, скажу казакам, чтобы сети метали в Иртыш да свежей рыбки поймали. Тогда, Марфуша, недосуг тебе будет лежать на боку, бери нож рыбу потрошить!

Марфа хихикнула, не оборачиваясь к Матвею, отозвалась:

— Даже вселенский потоп не вымоет меня из-под навеса! Ешьте свою рыбу сами, а мы с Зульфией сухариками разговеемся!

— Ну, коли не голодны, тогда спите, — добавил Матвей и прошел чуть дальше. У густого куста бузины, набросив на ветки ватный халат и таким образом сделав себе примитивный навес, жались друг к другу трое бухарцев. Рыжеволосый Юсуп, не снимая с головы медной шапки, с трудом спасался от проливного дождя, но сапоги так и не удавалось убрать под навес, и быстрые струи воды стегали добротно выделанную кожу, отскакивая на измятую у куста траву. Двое других сидели к Матвею спинами, но и они едва лишь оберегали тело до колен.

Казаки, кто как сумел, устроились на ночлег. Дикая усталость после многочасовой гребли на веслах против ветра под дождем скоро взяла свое, и под шум бури в кронах, под монотонный плеск иртышской волны и шелест теплых летних струй о листву, казацкий стан погрузился в беспокойный сон. Матвей обошел островок и остановился у протоки с бродом. Здесь, укрытые от постороннего глаза густыми кустами, друг от друга в десяти шагах, лежали казаки десятника Романа Пивня. Матвей присел на корточки около десятника, почти шепотом спросил:

— Ну как тут у вас, все спокойно?

— Тьма непроглядная, атаман. Сам побачь, того берега толком нэ выдать! Есть там кто, чи нымае — лохматый бис его знае! В таку лыхую непогоду всякой лесной нежити раздолье, пидкрадэться тыхо, так тыхо, так що и нэ побачишь! — Роман с живота повернулся на левый бок и трижды перекрестился мокрой рукой, в которой до этого держал тяжелую кривую саблю.

— Твоя правда, Роман. Спать не приходится, доглядывать за протокой надо старательно, иначе можно голову потерять. Вы тут, а я остальной стан буду обходить. Ты, Ромашка, время от времени по цепочке окликай своих казаков, чтоб не задремали.

— Добре, атаман, нехай казакы хоть на часок очи закроют, сил набираючи, мы туточки постережем, рогача каленого в печенку клятому Кучуму!

Матвей потихоньку отошел от караульных казаков, краем прошел к левой широкой протоке Вагая, потом по берегу Иртыша приблизился к стругам, где его тут же окликнули караульщики, оставленные для охраны судов.

— Ну как, не замерзли на ветру? — спросил Мещеряк, останавливаясь у крайнего струга. — Не приметили, вода в Иртыше прибывает? Вас вместе со стругами не унесет?

Из-под навеса, сооруженного из плотного запасного парусинового полотна, отозвался один из казаков:

— Нет, атаман, Иртыш только волнами бьет в нос стругу, а вода не поднимается. Кабы не дождь несусветный, так и вовсе грех жаловаться, у костра обсушились бы. Ермак Тимофеевич спит?

— Пущай поспит. Назавтра у него забот будет вдоволь, не вздремнет. Ну будьте начеку, мало ли что… Я далее с обходом пойду по острову.

Он постоял минут пять у куста, где плотно прижавшись спинами спали Наум Коваль, его Марфа и татарская княжна. Вода с полога по-прежнему стекала ручьями на сапоги промысловика.

«Умаялись за день», — вздохнул Матвей, с приятной теплотой в душе смотрел на девицу, которая спала глубоким сном, русая коса обвивала шею и свисала через левое плечо на грудь.

— Что за чертовщина? — поразился Матвей, когда взгляд его уперся в пустоту под кустом бузины — халат бухарцев по-прежнему лежал на ветках, а жильцов этого нехитрого сооружения не было на месте. — Куда их леший утащил, мать моя, дева непорочная! — пробормотал он в недоумении, оглядываясь вокруг, в надежде обнаружить Юсупа и его соплеменников где-то рядом, отошедших по нужде. — Неужто сбежали?! — Страшная догадка бросила Матвея в ледяной озноб, даже мышцы рук потянуло от локтя к плечам, — Ах, змеюки подколодные! Только через брод могли уйти! Но куда? И зачем в такую темень?

Матвей со всех ног бросился в сторону малой протоки в надежде упредить Романа Пивня не выпускать бухарцев с островка. Но когда до протоки оставалось не более сорока шагов, в уши ударил отчаянный сполошный крик Романа:

— Тата-ары! Батько, татары-ы лезут!

На секунду Матвей замер у толстого ствола сосны, потом рванулся назад, к шатру Ермака, с единственной мысль ю — успеть разбудить атамана и спасти его, если бухарцы бежали не в сторону объявившихся татар, а крадучись пошли к шатру Ермака, где у входа стоял с обнаженной саблей преданный стремянной Гришка Ясырь.

— Слава богу, вы живы! — закричал еще издали Матвей, подбегая к шатру. — Взбуди атамана, татары лезут через брод на остров!

Ермак вскинулся на ноги, будто и не спал крепким сном праведника. Одним махом он накинул на себя через голову кольчугу, продел руки в рукава, схватил шлем и саблю — от протоки неслись яростные крики — там уже дрались казаки Романа Пивня с не видимыми отсюда татарами, которые переходили протоку и не так дружно пока что лезли на песчаный берег. Атаман вскинул пищаль, которая лежала сбоку его ложа, и громкий выстрел взметнул казаков на ноги.

— Матюша, гуртуй казаков в струги! Татар тьма налезет, малой силой Кучум к нам не подступился бы!

— А ты, Ермак? — запротестовал Матвей. — Уведи казаков, я к Роману метнусь держать татар! Ты важнее для войска!

— Делай, как велю! — сурово приказал Ермак и в сопровождении Гришки Ясыря, вместе с десятком казаков, которые спали поблизости, бросился на выручку караульным у протоки.

— Отходи-и! Отходи-и к струга-ам! — кричал Матвей, размахивая обнаженной саблей. Увидел бегущих к Иртышу Наума с Марфой и Зульфией, в руках промысловика пищаль, у Марфы ее неизменный лук с колчаном. Княжна с широко раскрытыми от страха глазами плакала и громко кричала по-своему, изредка вставляя русские слова, что-то про старого Кучума.

«Глупенькая, думает, будто Кучум из-за нее всем войском навалился на нас…» — подбежал ближе и почти у самого лица Наума прокричал:

— Бегите к стругам, изготовьте пищали отбивать татар! Помоги девкам подняться в струг, чтобы не утонули в волнах!

Казаки нестройными группами, в полной темноте, не понимая со сна, где враг и сколько его, бежали к берегу, спрашивая, где Ермак и где кучумовские ратники?

— Становись в ряды у стругов! — командовал Мещеряк. — Готовсь к сече! Напрут татары — палите по нехристям из пищалей, у кого порох затравочный не отсырел!

Яростные, срывающиеся на звериный рев, крики все ближе и ближе катились сплошным валом на иртышский берег, еще минута-две, и начнется здесь, у стругов сабельная рубка, и тогда всем казакам испить роковую чашу…

— Стаскивай струги на воду! Быстрее, братцы! Навали-ись! — скомандовал Матвей, и в тот миг, когда суда вот-вот могут уже закачаться на волнах, толпа дерущихся вывалилась на мокрый песчаный берег. Матвей сумел разглядеть Ермака, который яростно сек напирающих татар своей страшной саблей, и с десяток казаков около него, и плотную толпу татар, которые напирали с трех сторон, норовя отрезать атаману путь к стругам.

— В струги, братцы-ы! Палите из пищалей! Цельтесь вернее, своих не заденьте! На весла! Баграми отпихивайтесь и держите против волны носом, чтобы не свалило на берег!

Казаки дружно стащили струги на воду, полезли на суда. За спиной Матвея начали греметь пищальные выстрелы — ермаковцы стреляли по краям татарской толпы, опасаясь, что пули могут поразить в спины своих же товарищей. Вот казаки упятились к самой воде, вот они в ней по колена, по пояс. Последним отступал Ермак. На него упрямо напирал огромный татарин со щитом и копьем. Тело укрыто кольчугой, как и на атамане Ермаке, который уворачивался от выпадов копьем, хлестал саблей с плеча на плечо, выискивая удобный момент для удара, но всякий раз опытный в сече татарин успевал прикрыться иссеченным, медью окованным круглым щитом.

— Ерма-ак, держись, я к тебе! — закричал Матвей, спрыгнул с кормы струга и по пояс в воде заспешил к берегу, но тут случилось то, что на всю жизнь запечатлелось в его памяти, как бы высеченное из прочного гранита: отступая, Ермак вдруг поскользнулся на чем-то на дне реки, взмахнул правой рукой, чтобы удержать равновесие, и тут же копье татарина ударило по медному оплечью, срезало ремень шлема и обнажило горло. Удар оказался смертельным. Ермак опрокинулся навзничь в бурлящую воду под ноги набежавшим ликующим татарам, а рослый воин победно вскинул длинное хвостатое копье над головой, увенчанной островерхим шлемом с черным пушистым султаном, наполовину срезанным саблей атамана Ермака.

— Матвей, куда ты! Назад! Атамана не спасти уже! — послышался спереди отчаянный крик Ортюхи Болдырева, который только что рубился рядом с Ермаком. — Спасай хоть этих уцелевших казаков! Братцы, живо лезем в струги, татары готовы вплавь за нами пуститься! Не отставайте, струги течением сносит!

У кормы Матвею поспешил на помощь Тимоха Приемыш, который оказался за старшего на атамановом струге.

— Матвей, давай скорее руку! Казаки, палите по нехристям!

Со стругов раздалось несколько десятков выстрелов. Перезаряжать оружие под проливным дождем было невозможно. Казаки схватились за весла, норовя отвести струги от берега как можно быстрее. Острая боль обожгла голову Матвея, что-то жесткое хлестнуло по лбу, в глазах полыхнуло яркое пламя, и он едва не свалился снова в воду, но крепкие руки казаков подхватили его и удержали над волнами.

— Что это? — не понимая случившегося, выкрикнул Матвей Мещеряк, но увидел берег, бегущих татар, и разом сознание вернулось к нему.

«Спасти казаков, спасти…» — и он что было сил в груди, закричал:

— На стрежень, братцы! Навались!

С Матвея потоком лилась вода, по лицу текла розовая струйка: кто-то из татар пустил в него стрелу, когда Тимоха Приемыш и Федотка Цыбуля за руки, спиной к борту, тащили его из воды. Стрела ударила в край шлема, чиркнула по лбу над левым глазом и вонзилась в толстые доски невысокого борта.

— Живее, братцы, живее! — торопил Матвей казаков. Он опасался, что течением и ветром струги может прижать к берегу, по которому с криками бежали ликующие татары, сосчитать их из-за темноты было невозможно, но на прикидку не менее полутысячи человек.

— Трясца твоей матери, дьявол некрещеный! Малость не в лицо угодил стрелой! — Матвей, стоя на ногах в струге, который раскачивало на боковой волне, достал из кармана небольшой лоскут белого холста и приложил к ране, стараясь унять кровь. — Разом, братцы, разом гребите! Уходим от устья Вагая быстрее, будь он трижды проклят, сгубивший нашего батьку Ермака! Боже, не уберегли мы атамана, лег в пучину Иртыша, татарам в великую радость!

— Атаман Ермак погиб в сече, казаков спасая от поголовного истребления, ежели бы не он, — заговорил Ортюха Болдырев и тут же умолк, не в силах продолжить разговор, начал грести вместе с иными казаками. Минут через десять, благодаря отчаянной работе веслами, удалось миновать северную оконечность острова, струги пошли в поток реки Вагай. Течение отнесло казаков ближе к стремнине Иртыша, и они не опасались теперь татарской погони, подняли весла и на малое время отдались на волю темного, бурливого Иртыша. За сечей и греблей не сразу заметили, что дождь перестал лить потоками, с неба сыпались крупные, но не столь частые капли. Удрученные гибелью атамана Ермака, все сидели молча на скамьях, боясь смотреть друг другу в глаза от стыда за то, что атаман погиб, а они живы.

— Не успел я к атаману, чуток не успел, а он, видишь, поскользнулся в воде, не устоял, корил себя Матвей, утирая слезы, которые смешивались на щеках с каплями дождя и кровью из свежей раны. Говорил я ему, чтобы сам шел к стругам, а я побегу встречь татарам, да он, видишь, по-своему решил…

Казаки слушали молча, и не понять было, укоряют они Матвея или понимают, что ослушаться атамана он не имел воли. Тягостное молчание нарушил Ортюха Болдырев. Это его десять казаков бросились вслед за атаманом к протоке с бродом на выручку караульным казакам Романа Пивня.

— Сто чертей Кучуму в печенки, чтобы весело спалось за его злоехидную хитрость! — сквозь зубы с хрипом выговорил Ортюха, чувствуя, как в голове от волнения начинает что-то звенеть. — Подослал к нам своих людей под видом бухарских купчишек, мы и кинулись по Иртышу им навстречу. Не кручинься, Матвей! Ермак поступил по своей и божьей воле. Он кинулся к тому месту, где было важнее всего для сбережения вот их всех, кто теперь сидит в стругах. А когда секлись мы с татарами, он без конца успевал оберегать того, кому было особенно тяжко… Даже у меня со спины срезал татарина, который уже замахнулся снести мне ежели не всю, то уж наверняка половинку головы… За спасение от гибели буду век Бога молить за нашего славного… бывшего атамана Ермака Тимофеевича, пусть… вода будет ему пухом. Почитай, до десятка татар успел срубить до смерти или изувечить Ермак Тимофеевич. И все нам приказывал пятиться с боем, спины кучумовцам не показывать, иначе, дескать, ни один не спасется! И стоял против мурзы Кутугая до последнего казака, пока нас не подобрали на струг этот, уже вплавь идущий по течению.

Матвей встрепенулся от услышанного, убрал руку от раны на лбу, уставился взглядом в искаженное горем лицо всегда веселого Ортюхи:

— Ка-ак? Ты узнал Кутугая? Это он погубил атамана?

— Да. Я хорошо запомнил его, когда мы брали его в плен при взятии Кашлыка, и когда приходил он к нам с татарскими послами Карачи. После его прихода с послами липовыми, Иван Кольцо и ушел с казаками в Бегишев городок.

Мещеряк поднял мокрое, испачканное кровью лицо к темному, тучами закрытому небу, сказал со вздохом:

— И непогода была на стороне Кучума! Возликовали татары после нашего неуспешного стояния под Куларами, увидели наше малолюдство, решили общей силой побить нас. Обманом увлекли на Вагай, а сами тем часом скопились в лесу, за протокой.

— Успел в сече крикнуть мне Ромашка Пивень, что переодетые бухарцами татары закололи кинжалом крайнего в карауле казака и неприметно ушли к Кучуму. Они-то и известили хана, что казаки, утомившись, крепко спят. За шумом ветра в лесу караульщики не враз услышали их приближение, только уже на протоке разглядели, в полусотне шагов от себя.

«Будто ждал беду Ермак! Струги велел поставить на берегу Иртыша носом к воде, чтобы легче было столкнуть, а не в протоке, — подумал Матвей. — Ежели бы не его разум, теперь никого из нас в живых уже не было бы.

— Не минет и десяти дней, как войско Кучума подступит к Кашлыку, — проговорил Матвей, оглядываясь на струги, которые, раскачиваясь с борта на борт, словно огромные утки, шли вслед за ним. — И на сей раз вряд ли нам удастся сызнова напасть на его ставку, как это было с Карачей на Саусканском мысу.

— Только бы стрелецкий голова Глухов удержался до нашего возвращения, — откликнулся на раздумья Матвея Ортюха. — А что если Кучум поделил войско надвое? Увидел, что с атаманом в походе едва за сто человек было, смекнул, что в Кашлыке осталось мало наших людишек!

— Будем надежду питать, что отсиделся стрелецкий голова в крепости, ему изрядно ратного снаряжения оставил атаман Ермак Тимофеевич, царство ему небесное за то, хоть и погиб сам, но спас казацкое воинство… Потом посчитаем, сколько казаков полегло на острове у вагайской протоки, — сказал Матвей и трижды перекрестился. — Кажись, на востоке малый прогал зарозовел. Тучи уходят за Каменный Пояс, казакам надобно под солнышком обсушиться. Не плыть же нам мокрыми курицами до самого Кашлыка!

* * *

Кашлык встретил подплывающие струги пушечной пальбой, радостными криками сбежавших с кручи к реке стрельцов, воинов князя Бояра и казаков, которые были оставлены в крепости по ранению, а теперь многие из них вполне поправились. Но радость эта сменилась могильной тишиной, как только Матвей Мещеряк ответил на вопрос стрелецкого головы Глухова о том, почему не видно Ермака, не ранен ли тяжко во время похода.

— Нет более у нас славного атамана Ермака Тимофеевича! Ныне он перед Господом стоит на спросе о делах земных! — негромко, скорбным голосом оповестил пришедших встречать струги Мещеряк и первым снял суконную, черным мехом отороченную шапку, обнажив длинные темно-русые волосы. Сказал негромко, да услышали все, и две с лишним сотни голов обнажились под все еще резкими после недавней бури порывами ветра над безмолвным Иртышом.

Постояв минуту в молчании под плеск волн о днища стругов, Матвей осторожно надел шапку, чтобы не потревожить повязку на лбу, обернулся к казакам, которые стояли на песке у него за спиной:

— Идемте, братцы. Ныне к ужину устроим поминальную тризну по казакам, погибшим в этом походе… двенадцать храбрых наших товарищей полегло на Иртыше: пятеро у Ишима в урочище Тебенди, шестеро с Ермаком Тимофеевичем у Вагая. Назавтра соберем войсковой круг, будем сообща думать, что и как делать далее…

Утро выдалось тихое, солнечное, от бури в ночь с пятого на шестое августа не осталось и следа, разве что вода в Иртыше изменила свой цвет из-за несчетного числа мутных с берегов потоков. Казаки успели принять баню, сменить белье, выспаться под надежным кровом, и стояли на небольшой площади Кашлыка перед бывшим ханским домом. На резное крыльцо вышли Матвей Мещеряк и стрелецкий голова Иван Глухов. Матвей снял шапку и поясно поклонился казакам и стрельцам, в тишине заговорил так, чтобы его слышали все:

— Братья! Коварный хан Кучум не посмел лицом к лицу встать супротив нашего славного атамана Ермака Тимофеевича, а подлой хитростью заманил в засаду и напал темной ночью, как разбойник из-за угла! Осиротели мы, но войску без атамана быть невозможно. А потому ваша воля выбрать нового атамана! Казаков да есаулов добрых и отважных у нас много, любой из них годится в вожаки!

Казаки и вовсе притихли, потом постепенно начали переглядываться, словно выискивая в своей среде достойного вожака, но первым голос подал Ортюха Болдырев. Его высокая, слегка сутулая фигура возвышалась на голову выше всех, а хрипловатый, в юности сорваный бас заставил всех повернуться в его сторону:

— А тут и кумекать нечего, сто чертей тому в печенку, кто думает иначе! Без перевясла и веник рассыплется! Тако же и войску не быть без атамана! А теперь давайте припомним, кто ходил на Вагай и взял в плен лучшего кучумовского воеводу Маметкула? Кто громил князя Карачу на Саусканском мысу? Кто был рядом с Ермаком Тимофеевичем в роковом походе и помог нам остаться живыми на клятом острове всего несколько дней назад? Матвей Мещеряк был последним из походных атаманов у батьки Ермака Тимофеевича! Ему и быть теперь головным атаманом! А мы ему будем в полной его разумной воле! Я первый готов дружбу с Матвеем сменить на ратную покорность, как строптивая девка покоряется мужу в первую брачную ночь, хоть и страшится потерять бережно сохраненную целомудренность!

Несмотря на серьезность момента, казачий круг ответил дружным смехом на шутку Ортюхи Болдырева. Разом понеслись голоса со всех сторон площади:

— Быть Мещеряку атаманом!

— Любо-о! Любо Мещеряка в атаманы!

— У Ермака Тимофеевича был правой рукой, теперь пусть всему войску станет головой!

Казаки по обычаю сняли шапки и поясно поклонились вновь избранному атаману. Матвей Мещеряк был тронут таким единодушием, ответил войсковому кругу поклоном рукой до досок крыльца, выпрямился.

— Благодарствую за доверие, братцы казаки! Клянусь именем Христа, нашего спасителя, что как и покойный атаман Ермак Тимофеевич готов голову положить за все наше казацкое братство! А буду неугоден чем — гоните от себя поганой метлой!

Войсковой круг откликнулся на эти слова дружным возгласом:

— Любо-о!

Мещеряк поднял руку, чтобы утишить казаков и объявил войску решение свое и стрелецкого головы Ивана Глухова:

— Вы уже знаете, что хан Кучум сызнова собрал большое войско. К нему пришли новые отряды бухарцев, ногайцев да башкирские кочевники! Днями видели дозорные казаки его передовые отряды близ озера Абалака и за Саусканским мысом. Похоже, Кучум вознамерился обложить нас со всех сторон, чтобы мирные князья не могли подвозить в Кашлык ясак и провизию, отчего мы не сможем заготовить должный харч в будущую зиму и неминуемо скончаемся от страшного голода, каковой был минувшей зимой! В таком разе, братцы казаки и стрельцы, не ведая доподлинно, будет ли из Руси нам добрая ратная и продовольственная выручка, во избежание побития всех нас татарами, решили мы спешно погрузить весь собранный в государеву казну ясак и пропитание и отплыть на Русь. А будет так, что встретим по дороге доброе государево воинство, то возвратимся в Сибирь и помстим Кучуму за все его злодеяния и змеиные хитрости! Любо ли вам такое решение?

Некоторое время казаки стояли молча. У каждого в голове пронеслась одна и та же мысль — оставить ханскую столицу? Столько жизней положено на покорение Сибирского царства, здесь сложили головы более четырех сотен казаков да две с половиной сотни стрельцов, а теперь все вновь вернуть в руки бухарского находника хана Кучума? Иван Камышник выразил общее сожаление сложившейся ситуацией, сказал громко, чтобы все слышали:

— Расшиби гром Кучумку натрое! Жаль оставлять завоеванное нами сибирское владение татар, но делать и вправду, казаки, нечего! Нас теперь общей силой и полутора сотен едва наберется. Ежели ж на Карачином острове укроемся, то кучумовцы большим скопом задавят нас, либо волчьи стаи изгрызут наши замороженные голодные тела. Веди нас на Русь, атаман Мещеряк!

Казачий круг дружно и на этот раз поддержал решение вновь избранного атамана, который высказал еще одно пожелание:

— Не хотели тутошние татары жить с русскими в добром соседстве, растревожили огромного медведя своими постоянными набегами да грабежами, вот и послал Господь кару на их головы в образе славного атамана Ермака Тимофеевича и его храброго воинства! Час придет, и здешние жадные до чужого добра мурзы и князья будут наказаны, и мир воцарится в Сибирском царстве! А теперь, братья казаки, день на сборы — и в дальнюю дорогу! Возвращаемся на Русь, в Москву, с печальной вестью к государю Федору Ивановичу о гибели атамана Ермака!

Глава IV

Москва смутная

— Слава Господу, добрались-таки до Москвы! — Атаман Матвей Мещеряк, стоя на коленях, перекрестился, обнажив голову, когда санный обоз с ермаковцами по заснеженной и унавоженной дороге въехал в ворота Китай-города, огражденного недавно возведенной каменной стеной. — А снегу нынешней зимой предостаточно не только в северных землях, но и в белокаменной столице. Сподобил Господь полюбоваться здешними церквями да боярскими хоромами, отродясь здесь не бывал еще ни разу.

Рядом с ним, поджав под себя ноги, на коленях сидел в санях Ортюха Болдырев, из-под черной бараньей шапки оглядывал высокие терема за тесовыми воротами вдоль знакомой ему Никольской улицы, сумрачно проворчал:

— Дран был я нещадно в конце этой улицы, у торговых рядов, потому, должно, обе ягодицы некстати зачесались! До сей поры помню красную рожу московского ката, чтоб черти по ночам его бабку за ноги по кладбищу таскали! Люто сек, без жалости к моим не так уж и толстым ягодицам! Ну и мы опосля ему крепко насолили — ночью влезли на крышу избы, в трубу набили соломы сырой, подпалили да тряпьем сверху накрыли, так что весь дым в горницу повалил, домочадцев выкурил, как клопов на крещенский мороз!

Казаки, которые сидели позади атамана, засмеялись, а пожилой возница, придерживая уставшую каурую кобылу, едва проехали под воротной башней, объявил, смахнув рукавицей иней с седых усов и бороды, тако же радуясь концу тяжкой зимней дороги:

— Вона, караульные встречь вам вышли, спрос учинят, кто да по какой надобности на Москву пожаловали. А вона по левую руку, за угловым домом с зелеными ставнями, церковь Иоанна Богослова, сымайте, казаки, шапки да молитесь, чтоб какого лиха с вами здесь не приключилось!

— Белая у тебя голова, Фомка, а каркаешь под стать черному ворону, прости, Господи, его, непутевого, — подал голос старец Еремей, истово крестясь на деревянные кресты церкви, над куполом которой лениво кружились голодные крикливые вороны. Тринадцать саней казацкого обоза прижались к каменной стене, чтобы не загораживать проезд сзади идущим крестьянским саням — везли оброк московским боярам к близкому Рождеству Христову жители сел и деревень, кому удобнее было добираться до Москвы владимирской дорогой.

К обозу подошел немолодой уже бородатый стрелецкий сотник, внимательно всмотрелся в розовые от холода лица сидящих в санях странно одетых людей, увидел атамана Мещеряка, понял, что он главный над приехавшими, представился Степаном Онучкиным, осведомился:

— Кто есть такие? Своей ли волей в Москву въехали альбо званы кем? — А суровые светло-голубые глаза смотрят настороженно, словно ожидая неминучей беды от нежданно объявившегося отряда вооруженных и бывалых людишек в нездешних одеждах — на них под изношенными в заплатках шубами видны цветастые, тоже изношенные азиатские ватные халаты и разноцветные шелковые пояса, за которые у каждого засунуты сабли в ножнах.

— Мы из воинства завоевателя Сибири атамана Ермака Тимофеевича. К Москве званы для сказа о делах тамошних, за Каменным Поясом, да везем в казну государев сибирский ясак. В Москве более двух лет живут наши товарищи с есаулами Иваном Черкасом да Саввой Болдырем. Вот и нам бы, стрелецкий голова, где ни то рядом одним станом разместиться ради удобства.

Стрелецкий голова левой рукой помял толстые, заросшие бородой щеки, несколько раз кивнул головой, что-то прикидывая или вспоминая о чем-то, потом махнул рукой вдоль улицы и сказал более приветливым голосом:

— Езжайте неспешно за мной. О вашем атамане вся Москва наслышана, а когда Ермаковы сеунщики[14] привезли государю Ивану Васильевичу сибирские меха числом немеренным, многие из нас просились в поход за Каменный Пояс в полк воеводы Семена Болховского. Да в тот полк набирали стрельцов не в Москве, а на востоке, где-то в Перми, в Свияге, да еще, сказывали, от Строгановых были людишки.

Матвей Мещеряк пошел по утоптанной снежной дороге впереди обоза рядом с низкорослым стрелецким сотником, одной фразой заставил собеседника на всю жизнь перестать сожалеть о том, что не попал тогда в новый сибирский поход:

— Стрельцы того несчастного воеводы за малым числом в первую же зиму поумирали от голода. Князь Семен, не упрежденный о делах сибирских, облегчая стрелецкие струги на переволоках, повелел оставить едва ли не бóльшую часть съестного припаса. Мыслил прокормиться среди местных жителей, да хан Кучум не очень хлебосольным хозяином оказался. Вот так-то, брат Степан, добывается сибирский ясак.

Стрелецкий сотник споткнулся на ровном месте, гримаса ужаса исказила полнощекое лицо, глаза широко раскрылись от удивления:

— Матерь божия! Надо же такому случиться! Неужто и воевода Мансуров тако же оплошает, как оплошал князь Болховской? Что тебе, атаман, ведомо об этом?

— Слух был, когда мы с Печоры-реки перешли на Каму и прибыли в Соль-Камский городок, что воевода Мансуров уже ушел за Каменный Пояс с большим отрядом стрельцов. И сказывали нам строгановские люди, будто взял он с собой изрядный запас ратного и харчевого довольствия. Кабы знали мы в Кашлыке, что воевода идет к нам, не оставили бы ханскую столицу татарам. — Последние слова атаман Мещеряк проговорил с заметной долей печали, что по неведению ему и казакам пришлось оставить кровью политую сибирскую землю во власти коварного Кучума. «Кто знает, каково теперь, в лютую зиму, воеводе Мансурову и его стрельцам приходится, — подумал со вздохом Матвей, — вместе, глядишь, сдюжили бы стоять против татарского воинства…»

Встречные жители Китай-города уступали дорогу казацкому обозу, где на санях бугрилась укрытая парусиновым полотном поклажа, а по бокам сидели с измученными, почерневшими от морозного ветра лицами странные диковатого вида люди с пищалями в руках. Из-под закрытых ворот неистовым лаем их провожали разномастные собаки, щедро обнажая мощные клыки. Стрелецкий сотник, время от времени продолжая покачивать головой, переживая жуткую смерть собратьев в далекой Сибири, на ходу пояснял Матвею, какие строения разместились на Никольской улице, по которой они приближались к московскому Кремлю:

— Вот эти хоромы по левую руку — бояр Шереметевых, а вон в том по правую руку срубовом доме с пристроем проживает великий человек, государев печатник, бывший дьякон Иван Федоров. Этим летом в печатном дворе выпечатана им вторая книга на Руси — «Часословец». Печатный двор подальше будет. Вот слева дома знатных людей московских Телятевских, а вот справа Никольский греческий монастырь. Вона как чернокафтанники чистят подворье после бурана, только подрясники на ветру треплются! Рядом с монастырем и есть постройки печатного двора и жилье для тамошних умельцев. Теперь по правую руку Заиконоспасский белокаменный монастырь, а насупротив него, за кирпичными стенами, старейший в Москве Богоявленский монастырь, поставленный, как говорят монахи, еще при московском князе Данииле Александровиче. Чуток подальше, на Ильинке, хоромы князей Шуйских, там несколько крепких, за дубовыми воротами, подворий.

«Повидаться бы с князем Шуйским да порассказать славному воителю о походах Ермака Тимофеевича», — пронеслось в голове Матвея Мещеряка, в то время, как словоохотливый сотник продолжал рассказывать о строениях Никольской улицы.

— Ну и вот, по левую руку на весь Китай-город стоят, как видишь, атаман, торговые ряды, а у стены справа Земский двор. Вам надобно явиться туда, а уж они скажут, где вам поселиться да когда предстать пред государевы очи. Но прежде, конечно, вам надо повидать думного дьяка Дружину Пантелеева, главу Казанского Дворца. Мимо него вам к государю Федору Ивановичу не пройти. Да и государева шурина Бориса Федоровича Годунова не миновать одарить соболями. На его сестре Орине Годуновой женат сам царь Федор Иванович, потому он у государевой постели первейший советник, а иные промеж себя открыто величают Бориса Федоровича истинным правителем Московского царства. Говорю вам это, казаки, чтобы вы в речах своих простолюдинских какую охулку не допустили. Кругом послухи с поросячьими ушами, а слово, ведомо вам, не птаха, вылетело из-под усов, так сызнова не ухватишь и за зубы не запихаешь. А вот и Земский двор. Туточки вас примет дьяк Ларион, укажет место, где стоять вам на посте. Поклонитесь ему каким-нибудь подношением, он отдарит вас щедрой улыбкой, да и в делах московских может какую ни то лепту полезную принести.

— Спаси бог и тебя, сотник, — поблагодарил провожатого атаман Матвей, развязал котомку, которую всегда возил с собой в санях, вынул переливчатую соболью шкурку, протянул служивому. — Возьми в гостинец от казацкого воинства, Степан. А в церкви будешь — поставь поминальную свечу перед иконой за упокой души атамана Ермака и всех казаков, погибших в Сибирском царстве.

Стрелецкий сотник с нескрываемой радостью принял соболя, сунул его за пазуху кафтана, поблагодарил казацкого атамана:

— Бог даст, еще свидимся, атаман Матвей! Москва — большой город, да улочки, сам видишь, тесноватые. Нужда будет — сыщи меня в стрелецкой слободе за Москвой-рекой, авось чем и пригожусь. Домишко мой поменьше расписных хором князя Шереметева, с резными наличниками, да тамошние жильцы хорошо знают, где я провожу свои дни, когда не на службе, аккурат над обрывом реки стоит, а над водой близ окраины слободы, небольшая осокоревая роща, место приметное. Теперь стучись в ворота Земского приказа, дьяк Ларион, должно, уже воротился после обеда к службе.

Узенькие хитроватые глазки седовласого дьяка Лариона враз округлились, когда с поклоном атаман Матвей вынул из-за пазухи заранее приготовленного соболя, разгладил искристый мех рукой, положил его на стол перед дьяком.

— Прими, дьяк Ларион, в поклон от всех казаков, покоривших Сибирское царство, этого соболя-одинца,[15] да укажи, где нам стан держать, да как известить государя и царя Федора Ивановича о привозе нами собранного с сибирских народцев государева ясака.

Соболь-одинец исчез в ящике дьякова стола, словно и не покидал никогда своего укромного лесного жилища, да так быстро, что Матвей Мещеряк и глазом не успел моргнуть.

— Все ли твои казаки дошли, атаман? И в сохранности ли государев сибирский ясак, о котором ты только что сказывал, не своровали ли сколько шкур по дороге? Известил великого государя и царя Федора Ивановича чердынский воевода Василий Пелепелицын, что возвращается из Сибири Ермаковское воинство малым числом, а стрельцов головы Ивана Глухова с излишним ратным вооружением, от Ермака оставшимся, он оставил на Чердыне для бережения от татар. Велики ли человеческие потери в вашем сибирском походе? Сколь вас числом теперь, атаман, и где ваш обоз? — ласково, почему-то полушепотом осведомился дьяк Ларион, натягивав поглубже на седые космы песцовую высокую шапку.

«Знал бы ты, дьяк, какое излишнее оружие оставили мы чердынскому воеводе!» — улыбнулся своим мыслям Матвей, но вслух сказал о другом:

— Во двор сюда въехали мы на тринадцати санях, а всего нас возвратилось из Сибири девять десятков человек в полном здравии, да десятка три оставили на излечение в Нижнем Новгороде, поопасился я везти их по морозу в Москву, могли скончаться, поскольку все ранены в сибирских баталиях. Государев ясак довезли в сохранности, ни единой собольей шкурки не продали себе в пропитание, а кормились тем, что от атамана Ермака Тимофеевича получили в зачет ратной службы. Государев ясак сдадим по описи, писанной самим атаманом и за его войсковой печатью, чтоб никакого убытку не случилось. Скажи, дьяк Ларион, а посыльщики от атамана Ермака Тимофеевича Иван Александров сын Черкас да Савва Болдырь с товарищи в Москве ли? Быть может, и мы к ним пристанем жить общим котлом, тамо у нас добрые знакомцы, они помогут нам быстрее и без порухи обжиться в Москве — город велик и в нем свои порядки, казакам не ведомые! Мало ли что натворить могут, сами того не желая!

— Идем, атаман, на подворье, оттуда укажу, в каком месте ваши посыльщики уже два года с лишком проживают. — Дьяк Ларион довольно резво для своих годов поднялся на худых длинных ногах, набросил на плечи просторный тулуп с ярко-синей бархатной подкладкой и вслед за Матвеем вышел на резное крыльцо двухэтажного дома Земского приказа. Отсюда через высокий тесовый забор он указал на длинные одноэтажные срубовые строения с добрым десятком печных труб, три из которых дымились сизыми столбиками, уносимыми легким ветром вдоль Никольской улицы к Никольским же воротам Кремля.

— Вон там и обретают ваши сотоварищи. И вам туда переехать, благо совсем рядышком. Я пошлю с тобой, атаман, подьячего Фролку с ключами от горниц, а ты сам и размести казаков, как тебе удобнее. А государеву пушную казну поклади в темный чулан с крепкими запорами да караул держи наистрожайший! Случись какая поруха — от правителя Бориса Федоровича не миновать лютого спроса и петли пеньковой, потому как государево добро он бережет пуще своего, — постращал напоследок дьяк Ларион, а когда Матвей отвесил ему поклон и собирался уже было сойти с высокого крыльца на утоптанный снег, добавил то, что больше всего атаман хотел услышать: — А думного дьяка Дружину Пантелеева, главу Казанского дворца, я сам оповещу. От него вам скажут, в какой день государь и царь Федор Иванович соизволит вас принять для подношения сибирского ясака.

Слух о том, что в Москве объявились казаки полусказочного богатыря — атамана Ермака, покорителя Сибири, быстро облетел ежели не весь Китай-город, то по Никольской и соседней Ильинке прошел достоверно, и одними из первых встретили атамана Мещеряка посыльщики Ермака к царю Ивану Васильевичу во главе с есаулами Иваном Черкасом и Саввой Болдырем. Радостные крики, шутливые поцелуи в заросшие небритые щеки, крепкие похлопывания по спине и по загривку, а громче всех слышался хрипловатый голос Ортюхи Болдырева, который, схватив за пояс такого же высоченного ростом, одинакового почти прозвищем и давнего дружка Савву Болдыря, пытался поднять его над землей и с надрывом орал, выкруглив под черными бровями большие серые глаза:

— Ага-а, верста коломенская! Отъелся на московских пирогах с требухой, разжирел, почти братец ты мой единопрозванный! Дай-ка я на тебе, боров жирный, всю злость свою вымещу, которую не успел на Кучумку клятого низвергнуть!

С курчавой головы Саввы слетела серая баранья шапка, губы растянулись в радостной улыбке — любил он своего меньшого друга-балагура за необузданную жизнерадостность. Его привлекательное добродушное лицо не портил даже грубый шрам от ногайского кинжала, который в восемьдесят первом году, в сече на переправе у реки Самары, рассек надвое нижнюю губу и оставил сизо-розовый след на подбородке под густой темно-русой бородой.

— Легче, дьявол, обед наружу выдавишь! А ты чего такой безбрюхий, а? — смеялся Савва Болдырь, пытаясь разжать руки Ортюхи, крепкие словно ветки кряжистого дуба.

— Да оттого безбрюхий, дружище, что Сибирь да дальняя зимняя дорога весь жир на мне съела!

Матвей Мещеряк и Иван Черкас обнялись сдержанно, похлопали друг друга по спинам.

— Идем, Матвей, в горницу. Вижу, казаки не скоро угомонятся, расшумелись, будто грачи на деревьях после долгого весеннего перелета… — коренастый, среднего роста с бельмом на левом глазу, с длинной, как у старого попа бородой из прямых черных волос, он был всегда и в словах и в делах осмотрителен, уравновешен, но единожды хорошо все обдумав, вершил намеченное с упрямством норовистого быка.

— Погоди малость, Иван, велю казакам внести государеву пушнину в чулан для бережения, чтоб, охмелев, не раздуванили соболя да по московским кабакам не пропили на радости, что живыми из Сибирской земли возвратились в родные края. Бежать тогда нам из столицы, как затравленным волкам от гончих, так что и на Волге не схоронимся! Фролка, бери ключи да поищем чулан понадежнее! — Матвей подозвал к себе десятника Ивана Камышника и и велел ему и его казакам бережно снести мешки с пушниной в дом и, заперев, поставить караульщика, а ключ передать на сбережение лично ему.

— Так будет сохраннее, — негромко выговорил Мещеряк, принимая ключи на суровой толстой нитке от Ивана Камышника, и еще раз наказал двум дюжим бородатым караульщикам никого к двери не допускать, а будет кто нахрапом лезть, бейте так, чтоб на ногах не стоял: я потом самолично спрос строгий учиню — с каким умыслом в чулан с государевым ясаком лезли? Идем, Иван, — обернулся к молчаливому Ивану Черкасу, — поговорим о делах сибирских и московских, ты тут за минувшие годы изрядно осмотрелся.

Оба есаула, ермаковские сеунщики, заняли отдельную угловую горницу с одним окном на Никольскую улицу, другим на Никольские ворота Кремля, который был хорошо виден в конце улицы, а чуть правее, у самого кремлевского рва, стояло двухэтажное срубовое здание Земского приказа. На крыльце приказа переминались четыре стрельца с бердышами, а перед ними в овчинных серых тулупах толклись с десяток просителей, а может кого и к спросу призвали или кто тяжбу какую затеял с соседом.

— Попервой скажи, Матвей, каким образом покоряли вы Сибирь после нашего с Саввой ухода, да как случилось, что Ермак Тимофеевич погиб? Стрелецкий голова Иван Киреев, привезя в Москву царевича Маметкула, был спрошен пред очами царя да боярами, с нами видеться не захотел, с тем и отъехал прочь. А более никаких вестей от вас не приходило, потому и не знали мы, что с вами в Сибири приключилось далее. И почему нас не послали за Камень, когда снарядили большой полк с воеводой Мансуровым — не ведаем! В полку, сказывали, семьсот человек, а теперь поговаривают, что по весне восемьдесят шестого года в Сибирь пошлют большое войско. Должно быть, и нас отправят всех вместе с тобой и твоими казаками. Садись, Матвей, вот плетеное кресло у окна, я присяду на табурет. Пока нам сготовят обед, мы успеем беспомешно поговорить.

Матвей осторожно опустился в скрипучее, из ивовых прутьев сплетенное кресло, на минуту задумался, глядя на проезжающий мимо к торговым рядам крестьянский обоз с уставшими лошадьми, от которых шел на морозном воздухе сизый пар.

— Стрелецкий голова Киреев не иначе сказал государю, в каком бедственном положении оказались мы и стрельцы по прибытии князя Болховского с пустыми стругами! Оттого атаман Ермак и настоял, чтобы Иван Киреев с государевым ясаком да с царевичем Маметкулом спешно воротился на Москву с надежной охраной. Ведало атаманово сердце, что придется нам тяжко от бескормицы, но и он не мог предугадать, что зима выдастся настолько суровой…

Матвей без спешки, с остановками для вспоминания, рассказывал о той минувшей зиме, о сражениях под Кашлыком, у Бегишева городка, о ратном походе оставшихся в живых казаков в верховья Иртыша на выручку бухарского каравана, которого либо вовсе не было, либо он был, да злоехидный Кучум успел перенять и купчишек его использовал для приманки, чтобы заманить казаков в западню и погубить, подгадав ночевку ермаковцев после дневного похода по реке Вагай, да еще и буря как на грех нежданно разразилась в канун ночи…

— И все же не совсем удалась Кучуму его ратная хитрость! — закончил свой печальный рассказ Матвей, невольно поглаживая шершавый шрам над левым глазом — след татарской стрелы, как память о последнем сражении с кучумовцами. — Кабы не смерть негаданная атамана Ермака, так и вовсе осрамился бы он со своей затеей, потому как всего лишь семь казаков погибло той ночью вместе с атаманом. И погибли те, кто в дозоре малым числом стоял и первыми встретили татарскую толпу в несколько сот человек!.. Думаю, — добавил Матвей, разминая затекшие плечи, потом улыбнулся, уловив проникшие в горницу запахи жареного с чесноком гуся, — воеводе Мансурову полегче будет, чем нам. У него и войска больше, да и лучшие воины Кучума полегли уже в драках с нашими казаками. Слышь, Иван, мой живот урчит, как утроба голодного волка в лютую зиму! — Матвей трижды хлопнул ладонями о колени. Видно было, что только теперь, достигнув Москвы и сохранив в целостности государев ясак и своих казаков, он начал, что называется, оттаивать душой после сибирских потрясений и долгой многотрудной дороги от Кашлыка до Москвы. — Не пора ли нам с тем гусем разделаться, а о делах московских поговорим, когда урчание в кишках поутихнет, чтобы слова можно было хорошо расслышать!

Иван Черкас скупо улыбнулся, погладил длинную бороду левой рукой, на которой отсутствовал мизинец, поднялся с табурета, подмигнул серым правым глазом, пошутил:

— Правду старики сказывали, что сытый волк добрее голодной собаки! Вы с дороги, проголодались, а я с расспросами… Покличу кашевара, принесет нам, чем бог нынче наш котел артельный пожаловал! После обеда протопим баню на берегу Яузы, чтобы твои казаки отмылись с дороги, надели чисто белье, а снятое исподнее отдадим тутошним бабам, они за умеренную плату отстирают ваши рубахи да портки со щелоком, чтоб ни одна вша не уцелела! После бани и поговорим о делах московских, в меру того, что мы успели узнать от простолюдинов — в Боярскую думу для беседы казаков не приглашают.

За долгую и холодную дорогу в санях по льду Камы, Волги, Оки, а от Коломны по Москве-реке, казаки истосковались по горячей бане, а потому и неистово парились душистыми вениками. Иные из них с красными от жары телами с воплем выскакивали из разбухших дверей и с головой ныряли в пушистые сугробы недавно выпавшего снега. Балагур Ортюха Болдырев, вспоминая давние годы своей развеселой скоморошьей жизни, силком выволок за руку орущего диким голосом длинноногого рыжего Яшку Ясыря, хлестал его по распаренной спине березовым веником и горланил припевку:


Баба сеяла, трусила,

Что-то бабу укусило!

Баба юбку кверху — хлоп!

Оказалося, что клоп!


С последними словами свалил Гришку в сугроб, перевернул два раза окаменевшего от ужаса казака, потом взвалил себе на спину и с хохотом потащил снова в баню, из-под притолоки которой густыми клубами вырывался на волю пахнувший мылом и вениками белоснежный пар.

Матвей Мещеряк и оба есаула Иван Черкас и Савва Болдырь, отдыхая после парной, сидели в своей горнице при свече, пили хмельной мед небольшими глотками и обсуждали последние московские новости.

— Ныне в Москве, — неспешно рассказывал Иван Черкас, — оживилось большое боярство, которое при царе Иване Васильевиче понесло от опричников изрядный урон как в людях, царем казненных, так и в имуществе, в землях, отнятых и отданных в пользу служилого дворянства. Царь Иван Васильевич скончался восемнадцатого марта прошлого года, а первого мая, на день памяти святого пророка Иеремии, венчался на царство Федор Иванович. Да только слух по Москве ходит, что новый царь умом слаб, все больше в молитвах пребывает, а всеми делами заправляет первейший среди родственников царевны Ирины наипервейший из бояр конюший Борис Федорович Годунов, ее братец. В Боярской думе ныне идет едва ли не открытая грызня среди бояр старой знати и тех, кто возвысился из опричников. Среди новых бояр служилые князья Шуйские, Трубецкие и родственники царицы многочисленные Годуновы. Старые бояре уже изгнали из Думы многих близко бывших к царю Ивану Васильевичу опричников, таких, как Бельский, Нагие, Зюзины. А зачалась свара с того, что племянник злославного Малюты Скуратова Богдан Бельский сотворил смуту в Кремле и вознамерился возродить опричнину, как то было при царе Иване Васильевиче. А еще говорили старые бояре, что Бельский порешил убрать от царя Федора опекунов, которых назначил царю Федору его батюшка незадолго до своей кончины — князей Мстиславского, Ивана Шуйского и Никиту Романовича Юрьева. Убрав из Москвы опекунов, Богдан Бельский мыслил править сам всей Русью! Во как, а!

— И что же случилось? Где теперь Богдан Бельский? Убит, должно, ежели правителем значится Борис Годунов? — уточнил Матвей, немало удивляясь тому, что они в Сибири все эти годы полагали, что у них за спиной в Москве тишь да гладь да божья благодать! А оказалось, что бояре в Кремле жалят друг друга пуще ядовитых пауков, кинутых в тесный горшок!

— А случилось то, что Богдан Бельский ввел в Кремль верных ему стрельцов, обещав им великое от государя Федора Ивановича жалование. Дело это выпало на девятое апреля, в день отъезда из Москвы литовского посла Сапеги. Бояре узнали, что Богдан Бельский затворил ворота Кремля, поспешили туда, но стрельцы Бельского не впустили их. Долго препирались, но двум государевым опекунам Ивану Мстиславскому и Никите Юрьеву удалось пройти за кремлевские стены, однако их стражу стрельцы задержали. Слуги убоялись, что Богдан Бельский убьет их бояр, захотели силой пройти и в кремлевских воротах затеялась нешуточная драка. На шум стали сбегаться со всех концов Москвы горожане. Стрельцы Бельского бросили махать кулаками и схватились за оружие. Горожане навалились на ворота Фроловской башни, секли их топорами. Вон, видишь, Матвей, аккурат около Земского двора строение? Это арсенал. Горожане открыли его двери и захватили всякого оружия, порох. Иные кинулись громить торговые ряды… Такая свара поднялась — хоть святых из города выноси — стыдно им видеть все это.

— А что же бояре в Кремле? — поторопил Матвей умолкнувшего было Ивана Черкаса, и тот, с сожалением отставив пустую деревянную кружку, вновь продолжил речь о московских событиях прошлого года.

— На Лобном месте стояла большая пушка. Так стрельцы с посада поворотили пушку на Кремль и готовились было уже стрелять ядрами. Видя такое возмущение в народе, бояре помирились между собой, а чтобы горожане не пожгли их дворы, выехали из Кремля и объявили, что царь Федор Иванович прощает им вину за мятеж. Тогда народ стал кричать думному дворянину Безнину, который был, сказывают, воспитателем теперешнего царя, и дьяку Щелкалову, что Богдан Бельский и его близкие бояре от опричнины изменники и воры, что князя Мстиславского уже верно убили. А пуще всего посадские кричали, чтобы им выкинули из Кремля Богдана Бельского для расправы!

— Славно! — не удержался и прихлопнул ладонями о столешницу Матвей Мещеряк. — Получается, что когда народ чего захочет, то и стены Кремля ему не помеха! И что же?

— Видя такое смятение московского люда, бояре в Кремле и вовсе пришли в крайний страх, что чернь ворвется и им всем достанется испытать на себе гнев толпы. За благо сочли объявить народу, что Боярская дума постановила отослать Богдана Бельского в ссылку из Москвы в Нижний Новгород!

— Должно, в темницу упекли строптивого Богдашку, ась? — засмеялся Матвей и, радуясь такому обороту дела, подмигнул Ивану.

— Как же! Ворон ворону глаз не выклюет! — скептически ответил Иван Черкас, скомкал беспалой левой рукой длинную бороду. — Богдана Бельского услали в Нижний Новгород воеводой на кормление.

— Вот так та-ак! — Матвей был снова поражен словами есаула. — Выходит, изловили серого волка в коровнике, посрамили словесно да и кинули в овчарню грехи замаливать! Тем и кончилась московская смута? Ну и чудеса в решете! И что народ? Засмирел?

— Да, Матвей! Кипел московский котел недолго, весь пар из него разом вышел. После этих событий созвали Собор и венчали Федора Ивановича на царство.

— А вы, часом, в той смуте не были замешаны? — поинтересовался Матвей Мещеряк, с хитрецой поглядывая на есаулов, словно давая понять, что сам он вряд ли усидел бы дома, когда в городе такое волнение простолюдинов против боярства.

— Свои собаки грызутся — чужая не встревай! Так говорят в народе. Московские посадские подрались да и разошлись по домам, где у каждого своя печь и горшок с кашей, а мы харчишки от московских правителей имеем. Не угодим чем — так живо припомнят нам прежние грехи и про цареву службу в Сибири забудут!

Матвей думал над словами есаула не долго, нашел доводы разумными, согласился:

— Твоя правда, Иван. Москва — не вольная степь, тут свой норов не враз покажешь, мигом окоротят руки, а то и само туловище! Ну, а ныне каково в Москве? Надобно знать нам доподлинно, чтобы не обмишулиться ненароком. Случись чему быть, а мы поставим не на ту боярскую шапку, так и сами получим ослопом по загривку!

— Ныне в Москве затишье, ежели не считать, что летом были сильные пожары и в Кремле, и здесь, в Китай-городе, и в Белом городе.

— Видели мы, проезжая Никольской улицей, в некоторых местах большие погорелые места, где теперь новые срубы ставят, — подтвердил Матвей. — Что еще важного знать нам надобно?

— Ныне в Кремле благоволят в некоторой мере служилым дворянам, которые весьма истощались военными сборами, да бегством крестьян к богатым боярам. И между собой те бояре часто сговариваются, чтобы удалить от престола кого из опасных им ближних к царю. Так поступили с главным опекуном Федора Ивановича боярином Иваном Федоровичем Мстиславским. Поговаривали тишком, что он строил заговор, чтобы развести царя и его неплодную жену Ирину, сестрицу Бориса Годунова, а это было бы гибельно для Бориса, вот он и добился царского указа об опале боярина Мстиславского. И еще один опекун, старый боярин Никита Романович Юрьев отошел от дел по болезни, так что у Годунова теперь за главного недруга князь Иван Петрович Шуйский с родичами, да князья Воротынские, Головины да Колычевы. Да их сторону держат многие служивые люди, за них же ратуют городские людишки, недовольные тем, что худородные Годуновы через сестру Ирину прибрали власть в свои руки.

— Выходит, Иван, что супротивники в Боярской думе с обеих сторон затаились, будто волки в кустах перед овечьим стадом, ждут нужного часа вцепиться жертве в горло. Так ли?

— Выходит, что так. Не следует забывать, что в городе Угличе со своей матушкой Марией Нагой проживает царевич Дмитрий, малолетний сын царя Ивана Васильевича. А семья Нагих велика, и за так-запросто не захотят упустить законного случая посадить на царский трон Дмитрия, случись смерти бездетного царя Федора Ивановича. — Есаул Иван помолчал, поглядывая здоровым глазом на атамана, недобро усмехнулся. — Мы еще увидим большие потрясения на Руси. Только нам не с руки в их кашу ввязываться, можно и голову потерять. Мудрый ворон с вершины дуба посматривает, как волк телка клыками режет, знает, что и ему что-то да останется от этого кровавого пиршества.

Савва Болдырь на слова Черкаса молча улыбнулся, покривив порченную ножом нижнюю губу, а Матвей Мещеряк смолчал, подумал про себя: «Обжились есаулы в Москве, домоседским духом пропитались, отвыкли от степного ветра да от плеска волн о борта стругов». Сказал после минутной тишины, которая наступила после слов Черкаса:

— Случись какой смуте боярской быть — поднимемся скопом и уйдем на Волгу, а с Волги на Яик, к давнему знакомцу атаману Богдану Барбоше с товарищами. Ну, други, будет ныне головы всякими думками нагружать, устал дюже с дороги. Давайте спать, а там поглядим и на Москву, и на дела московские, каким боком они к нам обернутся… Господь добр, да черт проказлив, — неожиданно вспомнилась любимая присказка покойного атамана Ермака.

* * *

Посланец от правителя Бориса Федоровича Годунова пришел неожиданно, хотя Матвей Мещеряк и ждал его если не каждый час, то каждый день. И был это никто иной, как дьяк Ларион из Земского приказа, так хорошо знакомый казакам по первому дню их пребывания в Москве. На сей раз слегка волнистые седые волосы дьяка были аккуратно подстрижены и расчесаны, а продолговатые серые глаза источали само радушие.

— Атаман, волей царя и Великого князя Федора Ивановича мне приказано сопроводить тебя вместе с сибирским ясаком в царские покои для целования его державнейшей руки. Готов ли?

Матвей Мещеряк и оба казачьих есаула только что закончили ранний немудреный завтрак — пшенная каша на гусином сале да жареная рыба — и вылезли из-за стола.

— Мы всегда готовы предстать перед государем, дьяк Ларион. Распоряжусь, чтобы пушнину уложили в сани, да казаков возьму в стражи.

Дьяк Ларион, почти под потолок высясь шапкой из шкур белки, вскинул правую руку с посохом, набалдашник которого украшен серебряной узорчатой нитью.

— Не колготи казаков, атаман, я приехал со стрельцами, они будут сопровождать государев ясак. Твои казаки одеты так худо, что негоже пред очи царя и великого князя Федора Ивановича ставить их в драных кафтанах.

Замечание дьяка задело Матвея за сердце, и он, стараясь не высказаться более резко, как бы ненароком напомнил ему:

— Твоя правда, дьяк Ларион. У многих казаков кафтаны посечены татарскими саблями, да прорехи видны, кострами прожженные в лютые сибирские морозы. Вот оглядимся в Москве, так и прикупим одежонки поновее. — Он повернулся к Савве Болдыреву: — Скажи казакам, чтоб снесли мешки с ясаком из чулана на сани да хорошенько укрыли — вона, опять снег хлопьями повалил!

Атаман надел новый, уже в Москве купленный кафтан голубого сукна, опоясался таким же голубым шелковым поясом, саблю брать не стал, чтобы не отдавать ее в чужие руки в приемной палате царя, надел невысокую лисью рыжую шапку и вышел на заснеженное крыльцо. Казаки снесли пушнину в серых мешках на сани и укрыли плотными парусиновыми холстинами. Десять молодых и славно откормленных стрельцов в короткополых серых кафтанах с застежками на деревянных пуговицах и в высоких суконных шапках, с саблями и пищалями сидели верхом на смирных одномастных гнедых лошадях. Атаман Мещеряк посторонился, пропуская на крыльцо дьяка.

— Мы готовы, дьяк, можно ехать к царю. Савва, залезай на вторые сани. Гришка, бери вожжи, чаль следом за стрельцами.

Рыжеволосый Гришка Ясырь, бывший стремянной атамана Ермака, мазнул рукавицей по усам и проворно уселся на передок саней, атаман прилег на свежее сено, постеленное в сани, и вслед за дьяком Ларионом поехали не в Никольские ворота, а вдоль однообразных торговых рядов на Ильинку, потом мимо шумного Лобного места у храма Василия Блаженного. На высоком дощатом помосте с перилами два ката поочередно пороли кнутами какого-то по пояс обнаженного мужика. Внизу толпились до трех десятков невесть что кричащих простолюдинов, а у подножья помоста билась в слезах обезумевшая от горя, худо одетая женщина.

— Боже праведный, за что секут на морозе бедолагу? — с горечью выговорил Матвей Мещеряк, оглядываясь на спину в кровавых рубцах и на поникшую с широкой лавки полуседую голову наказуемого.

— За то секут, что не успел сбежать на Волгу или Дон, а теперь вот платит большую плату за такую провинность, которая, может статься, и затертой полушки не стоит! — проворчал Иван Черкас, приподнимаясь на левый локоть, чтобы лучше было видно. — Такие порки на Лобном месте каждый день, а то и по несколько раз свершаются. Иной пристав, вон тот человек в красном кафтане, стоит у Лобного места и наблюдает за наказанием, не сходит со своего коня почти половину дня.

Под Фроловской башней через широкие ворота въехали в Кремль, дивясь обилию боярских хором и разновеликих соборов, которые называл Иван Черкас: Благовещенский, Успенский, Архангельский, колокольня под странным названием Иван Великий.

— А это вот самый старый, наверное, в Москве Чудов монастырь, ставлен митрополитом Алексеем, — пояснял Матвею есаул Черкас, в то время как атаман удивлялся не столько обилию соборов и иных больших строений в Кремле, сколько многолюдству стрельцов с пищалями в руках, бердышами на спине и мечами на поясе.

— У царя в стражах Кремля постоянно пребывают две тысячи стрельцов, коих именуют стремянными стрельцами. Это они по две с половиной сотни еженощно охраняют царские покои. За то имеют хорошее жалованье по семи рублей в год да двенадцать мер ржи и столько же овса, — пояснил Иван Черкас, искоса поглядывая на румянощеких служилых молодцов.

— То-то, я смотрю — каждый из них весьма схож с осенним хомяком, с хлебного поля идущим домой с полными защечными карманами, — хохотнул Гришка Ясырь, похлопывая вожжами лошадь по спине.

— Нехудо живут кремлевские стрельцы, — произнес себе в усы Матвей Мещеряк. — Кабы и нам, служилым казакам, царь давал такое жалованье, не ходили бы мы в чужие земли за зипунами. Иной казак выглядит так, будто только что выдрался из клыков голодной собачьей стаи. Да его же за бедность еще и укоряют в глаза!

Дьяк Ларион остановил маленький обоз около просторного, со многими пристроями и срубами царского дворца, слез на землю около высокого Красного крыльца Грановитой палаты, у входа в которую в два ряда с обеих сторон стояли все такие же откормленные и ухоженные стремянные стрельцы с начищенными пищалями, бердышами и мечами в деревянных ножнах с медным или серебряным узорчатым рисунком.

— Атаман, проследи, чтобы стрельцы внесли государев ясак в приемную палату, да ваши есаулы пущай встанут там в караул. Ты же пройдешь со мной в палату, где пребывает теперь царь и великий князь Федор Иванович перед тем, как идти ему в церковь к обедне. Он только что отстоял у себя дома заутренюю, явился в большую палату, где его поджидают многие бояре на поклон, а у кого есть что сказать царю или друг другу какую новость, то говорят тут же. К этому часу и ты зван, Матвей. — Дьяк Ларион внимательно осмотрел крепкого телом, выше среднего ростом атамана, остался доволен тем, что лицом казак весьма пригож, а не звероподобен, как о том мыслят многие московские бояре: волосы на голове, бороду и усы атаман подстриг после долгой дороги из Сибири, до Москвы казаки без брадобреев заросли волосами так, как зарастает в лето диким бурьяном брошенный огород.

— Царю и великому князю ответствуй учтиво, горлом не греми, будто стоишь на волжском перевозе и призываешь на свой берег лодочника. Будь краток и разумен в речах. Уразумел, атаман?

— Уразумел, дьяк Ларион, благодарствую за науку. Думаю, вины за мной и моими казаками перед царем нет никакой, а какие и были прежде, то, надеюсь, своей службой мы вины искупили с лихвой в сражениях с ногайцами набеглыми да с татарами в Сибири. Так, да?

— О том царю и великому князю Федору Ивановичу лучше знать, смотря какой рот в какое ухо вести переносит. Дикий лес и тот в иную пору так исковеркает твое ауканье, что не знаешь, в какой стороне тебе откликнулись. Главное — держи ухо востро и лишнего слова поопасись брякнуть невпопад! Иди за мной, все званные поутру бояре уже поднялись к царю в палату.

По просторной лестнице без единого скрипа под ногами Матвей Мещеряк поднялся на второй этаж, но дьяк Ларион повел его не в просторную Грановитую палату, где обычно собиралась Боярская дума, а в соседнюю комнату с окнами в одной стене, и только что взошедшее позднее зимнее солнце окрасило в светло-розовый цвет все четыре просторных застекленных проема. От обилия длиннобородых, в парчу одетых бояр, их высоченных шапок-горлаток[16] меха песца или соболя, золотых украшений в виде цепей на шее или перстней на пальцах у бедного атамана зарябило в глазах, и он не сразу очнулся, когда дьяк толкнул его локтем в бок и прошептал:

— Зри, государь Федор Иванович выходит! Пообок с ним идет к малому государеву трону правитель, царский конюший Борис Федорович Годунов, первый среди всех бояр, он же наместник Рязанский и Астраханский.

Матвей Мещеряк с немалым удивлением следил за тем, как царь Федор Иванович, малого роста, приземистый и излишне толстоватый, нетвердой походкой, тяжело опираясь на высокий посох, прошел из боковой двери к трону, осторожно опустился на мягкие красного бархата подстилки, с какой-то детской улыбкой глянул вверх на правителя Бориса Годунова, который важно остановился от царя по правую руку. Худощавое лицо царя, его слегка закрученные усы и небольшая клинышком бородка как-то не подходили к крупной голове с огромным лбом, на который была надвинута остроконечная, почти домашняя шапка с пером, приколотым золотой брошью на шапке над правым ухом. Но более всего поразило Матвея, что почти хищный орлиный нос царя Федора Ивановича так не вязался с этой по-детски робкой и беззащитной улыбкой.

Зато правитель Борис Годунов уверенным взором, волевым худощавым лицом, по-татарски черными отвислыми усами, бритым подбородком, с большой царской цепью на груди поверх парчового кафтана — знак правителя земли Русской — всем присутствующим давал понять, кто есть в Кремле истинный распорядитель государственных дел. По его разрешению бояре по одному подходили к трону, говорили о чем-то тихим голосом, целовали руку царю и степенно отходили в сторонку. Матвей не прислушивался к их речам, он не сводил глаз с царя и невольно вспоминал тайные разговоры москвичей в кабаках и в торговых рядах, что ныне на троне сидит царь недеятельный и слабоумный, более всего боится всяких войн, крайне суеверен, но ко всем просителям ласков и хорош в обращении.

«Не такой Русской земле теперь нужен царь, когда шведы, литовцы, поляки, крымский хан и татарские да ногайские орды лезут со всех сторон, — невольно пришла в голову крамольная мысль. — Царь Федор не сможет обуздать своевольных бояр, которые при царе Иване сидели смирно в своих домах, будто мыши в норах, зная, что кот стережет их у выхода! Вона как вольготно ходят по залу, громко говорят друг с другом, иные стоят даже спиной к царскому трону!

— Идем, атаман, — негромко прозвучали слова дьяка Лариона.

Матвей вздрогнул, очнувшись от размышлений, и с невольным трепетом в душе последовал за проводником, в пяти шагах от царского трона остановился и приветствовал царя Федора Ивановича земным поклоном обнаженной головы, зажав снятую шапку под мышкой слева. Когда выпрямился и поднял взор, поразился приветливой улыбке и негромкому, по-отечески ласковому голосу Федора Ивановича:

— Кто ты есть и как наречен при крещении?

Матвей ответил так, как учил его дьяк Ларион:

— Я последний атаман из войска покорителя Сибири Ермака Тимофеевича, прозван Матюшкой Мещеряком, раб божий, а твой верный холоп, царь и великий князь всея Руси Федор Иванович! — И снова земно поклонился, про себя прикидывая, все ли правильно сказал.

— Что же сталось с атаманом Ермаком? — спросил царь, с любопытством рассматривая стоящего перед ним атамана со смуглым от зимних морозов и ветров лицом. — Правду ли мне сказывали, что он утонул, ночью убегая от татарского хана Кучума?

Матвея даже передернуло от этих охульных слов, и он довольно резко ответил:

— Нет, великий царь! Атаман Ермак ни разу за десятки сражений не показал татарам спины! Он последним уходил с острова, где во время ночной стоянки в сильную бурю Кучум воровски напал на казаков. Именно он своей храбростью и ратным навыком дал возможность казакам сесть в струги за весла, а убит копьем в шею, но не в спину. Казаков было всего сто человек, татар напало в десяток больше.

Царь Федор повернул голову вправо, где важно и ровно стоял правитель Борис Годунов, величаясь роскошной парчовой одеждой, а более того большой царской цепью на груди. Во взгляде царя сквозило недоумение — то ли от того, что ему сказали нелепицу про атамана Ермака, то ли не знал, о чем еще спрашивать дюжего детину со шрамом над большими серыми глазами.

— Велик ли ясак собран в государеву казну? И все ли в сохранности привезено? — спокойно и с улыбкой на тонких губах спросил правитель. — Не было ли тебе, атаман Матюшка, ведомо, что в Сибирь идет государево войско под рукой воеводы Мансурова?

Матвей Мещеряк заметил, как дернулась правая бровь правителя, а черные глаза внимательно с каким-то подозрением уставились ему в лицо.

«Неужто думает, что казаки государев ясак по себе раздуванили, а из Сибири бежали, чтобы не воевать больше с Кучумом?» — пронеслось в голове у атамана и неприятный осадок лег на сердце. Но ответил спокойно, понимая, что именно от этого человека зависит его собственная участь и судьба прибывших с ним казаков:

— Государев ясак собран по ратному с татарами и пелымским князем Аблегиримом времени по возможности большим и доставлен в царские палаты под караулом. По возвращении из последнего по реке Иртыш похода у меня осталось казаков в живых до ста человек, из которых многие были ранены тяжко копьями и стрелами. Вестей о приходе государева войска в Сибирь с воеводой Мансуровым к нам в Кашлык не приходило, и с такой малой силой удержать ханскую столицу и… сохранить казаков и полста стрельцов не было возможности. Потому, боярин Борис Федорович, на казацком сходе и было принято решение вернуться на Русь и с сохранить собранный государев ясак, — последние слова Матвей Мещеряк добавил для того, чтобы дать понять правителю и иным боярам, которые во время его разговора с царем подошли ближе к трону и внимательно прислушивались к его словам, что забота о царской казне была у него не на последнем месте.

Царь Федор Иванович при упоминании о ясаке широко улыбнулся, левой рукой огладил усы и бородку, блеснув алмазными перстнями на пальцах, правую протянул перед собой. Ларион ткнул Матвея локтем, и атаман, ступая возможно тихо по ярко-красному ковру перед троном, подошел и поцеловал белую, без признаков крови, надушенную державную руку, поразившись ее неживому цвету и тому, какие тонкие и нежные пальцы у царя, унизанные драгоценными перстнями.

«Такими пальцами только крестные знамения на себя накладывать, а не саблею в сече махать и коня уздой укрощать!» — снова с огорчением в душе подумал Матвей Мещеряк, отступая от трона. Правитель Борис Годунов подытожил краткую встречу с царем, сказав с прищуром негромко, четко отделяя каждое слово:

— Государь на вас своим гневом не опалился за то, что без его указа оставили завоеванную столицу Сибирского царства. Дьяк Ларион днями объявит казакам государеву волю. Ступай, атаман.

«И на том благодарствуем царя и великого князя Федора Ивановича, что не велел батогами бить да на плаху волочити!» — едва не сорвалось с губ вдруг закипевшего гневом Матвея Мещеряка и он метнул из-под бровей в сторону трона недобрый взгляд: такую ли ласку надеялся услышать он за все страдания и лишения, перенесенные его казаками в сражениях с сибирскими татарами? Но стиснул зубы и постарался успокоиться — за лишнее слово можно и головы лишиться, а казакам тогда не миновать крепкого спроса в московском застенке!

Атаман был уже у выхода из царской малой палаты, когда с ним поравнялся отрок из дворян, выше среднего роста, в добротном, но строгом без украшений красном кафтане, при сабле. Румяное щекастое лицо озарено радостной улыбкой на губах, которые еще не знали бритвы брадобрея. Голубые глаза сияли так, словно встретил он ежели не кровного брата, вернувшегося из опасного ратного похода живым и невредимым, то наилучшего товарища. Отрок посмотрел в спину ушедшему вниз по лестнице дьяку Лариону и негромко проговорил, смешно выпячивая пухлые, словно у девицы, розовые губы:

— Ныне вечером никуда не уходи, атаман. Один очень большой боярин, имя которого, думаю, ты хорошо знаешь, имеет намерение поговорить с тобой без лишних ушей, которые, словно листья на весеннем дереве, висят едва ли не на каждом бревне в царских покоях, боярином Борисом развешанные! И своим казакам ничего не сказывай, так будет бережливее. Иди, а то дьяк Ларион начнет оглядываться, а это нам совсем без надобности, чтобы увидел тебя вместе со мной.

У выхода из царского дворца на санях атамана ожидали его есаулы. Иван Черкас с удивлением смотрел в сосредоточенное лицо Матвея, на его закушенные губы, и спросил, оглянувшись на стрельцов, которые недвижными изваяниями замерли на крыльце:

— Ну что, атаман? С зипунами едем от царского крыльца, альбо с хомутом на шее? Что-то вид у тебя без великого ликования!

Матвей очнулся от напряженного размышления — какому это большому боярину он понадобился да еще и для скрытного от чужих ушей разговора? Никого из московских бояр он отродясь и в глаза не видел, а не то, чтобы быть хорошо знакомым!

«Не втянули бы нас в какую темную историю», — с беспокойством подумал он, согнал с лица следы озабоченности, улыбнулся казакам, которые смотрели на него с тревожным ожиданием:

— Не полошитесь! Государь Федор Иванович был к нам милостив, не опалился своим гневом за самовольный уход из Кашлыка. Ну, а какова нам будет милость от царя, о том велено дьяку Лариону известить нас в самом скором времени.

Дьяк Ларион объявился на крыльце спустя несколько минут — задергался, проверяя, чтобы государев ясак полностью унесли из приемной комнаты в царскую сокровищницу. Он издали крикнул, взмахнув длинным рукавом праздничного ярко-желтого кафтана:

— Езжай к себе, атаман! Будут какие вести от царя и великого князя Федора Ивановича, я призову тебя через посыльщика!

— Добро, дьяк Ларион! — Матвей ради уважения поклонился ему поясно, сел в сани и хлопнул Гришу Ясыря по плечу. — Правь, казак, четырехкопытный струг на стремнину, плывем к своему становищу.

Гришка Ясырь подхватил шутку атамана, засмеялся, чмокнул звучно, дернул вожжами:

— Правая-я, навали-ись! Держать струг по ветру! Ра-аз — два-а! Ра-аз — два-а! Греби ровнее, голь перекатная!

Караульные стрельцы рассмеялись забавной выходке высокого рыжего казака и провожали сани взглядами до тех пор, пока они не проехали мимо монастыря святого Георгия и не покинули Кремль через Фроловские ворота. Матвей Мещеряк успел разглядеть довольно новую кладку невысокого ограждения и строений монастыря, свежеокрашенные в коричневый цвет массивные деревянные ворота.

Иван Черкас перехватил заинтересованный взгляд атамана, пояснил о монастыре то, что сам успел узнать об этом строении:

— Монастырь святого Георгия заложен весной двадцать седьмого года по указу великого князя Василия Ивановича. А вот по какому поводу — то москвичам по какой-то причине неведомо. Но как сказал мне под великим секретом один из здешних монахов, такие монастыри волей великого князя ставятся через год после рождения ребенка в княжеской семье. Но у Василия Ивановича, деда нынешнего царя, к тому времени наследника еще не было. Зато когда от второй супруги Елены родился княжич Иван Васильевич, в его честь через год поставили монастырь на Ваганькове, только не каменный, а деревянный. Москвичи долго ломали голову — почему здесь каменный, а там срубовой, но так никто толком и не смог дознаться.

— Не повезло царю Ивану Васильевичу с родовым монастырем, — с усмешкой обронил Матвей. — За это он, должно, и науськивал опричников на попов и монахов, казнил их вместе с врагами своими боярами да служилыми людишками!

Молчавший до этого Савва Болдырь угрюмо выговорил, уткнув лицо во влажный от дыхания поднятый воротник полушубка:

— Памятно мне то время. Я уже смышленым отроком был, когда летом семидесятого года на рыночной площади казнили привезенных из Великого Новгорода знатных людей. Я с иными отроками влез на крышу какого-то купеческого дома и оттуда глядел на площадь, вот тут, неподалеку от Лобного места. Одного знатного боярина привязали к столбу, под ноги притащили большой котел, развели огонь и таким способом заживо сварили человека…

— Боже праведный! Неужто царь-христианин был способен на такое? — изумился Матвей и даже лицо у него побелело от прихлынувшего к сердцу гнева. — Ну не татарин же он, чтоб так-то походя над единоверцем измываться!

— Мог! Еще как мог! — боясь быть услышанным проходившими мимо саней москвичами, говорил почти сквозь стиснутые зубы Савва. — Второго боярина привязали к доске и изрезали по кускам, начав с ног и до седой головы, так что от тела ничего не осталось! Иных рубили бердышами, иных кололи пиками и саблями. Вой над Москвой стоял такой, что волосы дыбом поднимались даже у нас, отроков несмышленых!

— И… многих людей побили? — через силу выдавил из себя Матвей. Он привстал на колени, правой рукой придерживаясь за боковину саней, словно намеревался через столько лет разглядеть следы кровавого происшествия под стенами Кремля. Подумал: «А мы еще возмущались, что Карача повелел нашего есаула Якова Михайлова конями разорвать на четыре части! Выходит, цари да князья единым медом мазаны, от которого нам, их подданным, бывает ой как горько и тошнехонько, что волком выть хочется!»

— Привели на площадь сотни три, половину побили, остальных царь помиловал, по разным городам разослал под надзор приставов. А через год уже самих опричников стали казнить такою же лютой смертью. От тех кромешных казней родитель мой Сазон подхватился с места и бежал на Дон, в казаки. Казаком стал и я. На Дону родитель мой через год взял в жены вдову, у нее был сынишка Петруха, который и стал мне сводным братом по мачехе Глафире. Добрая была женщина, ко всем душевная. Рядом с родителем моим теперь схоронена. А мы с Петрухой на государеву службу к атаману Ермаку Тимофеевичу поступили, несколько лет с ним были да потом подались в воровские казаки, как нас в своих грамотах величали московские дьяки. Громили крымцев, ногаев. В одной сече порубили саблями моего братца Петруху, а далее что со мной будет, поглядим в оба глаза через щелочку в оконных ставнях, чтобы супостат не приметил и в глаз не ткнул чем-то острым!

— Да-а, не зря умные старики поговаривают, чтобы голову да спину уберечь от боярского либо царского кнута да топора, поторопись убежать куда ни то подальше, где поселение — веселый буерак, а кровля теплая — куст бузины раскидистый! Мужику и от чужого клопа почесуха за ухом не в диво, а боярин горя не вкусит, пока свой клоп не укусит! Грызлись бояре прежде меж собой и наперед не скоро угомонятся! — Матвей Мещеряк уже не любовался крепкими стенами Кремля и золотистыми куполами соборов, с непонятной тревогой всматривался в красные от мороза лица караульных будочников на перекрестках улиц с разведенными на день рогатками, и пьяный гомон ближнего кабака не вызывал у него желания зайти в теплое помещение и выпить пару кружек хмельного меда, отметив тем самым первое свидание с царствующим на Руси государем!

У дома, где поселились казаки, первыми их встретили укутанные в черные полушубки промысловик Наум Коваль, его дочь Марфа и княжна Зульфия, обе розовощекие, чем-то весьма довольные, судя по их сияющим глазам. Они только что возвратились из торговых рядов, и дочь промысловика, смущенно поглядывая на статного казачьего атамана, не удержалась и похвасталась:

— Гляди, Матвей, какие чудные бусы из янтаря купил мне родитель! Правда, красивые? — Марфа вынула из просторного кармана светло-коричневые бусы на розовой шелковой нитке.

Матвей всякий раз испытывал невольное душевное волнение, когда приходилось говорить с красивой и отважной дочерью Наума Коваля, укоряя себя, что не догадался сам сделать девице какой-нибудь ценный подарок в Москве, похвалил бусы и добавил, что они так подходят к цвету ее глаз. Пошутил:

— Смотри, Марфа, приметит тебя какой-нибудь московский боярин, да и умыкнет в терем, запрет птаху в золоченую клетку!

Коваль хохотнул, вспушил пальцами русую бороду, в голубых глазах метнулись озорные огоньки.

— Хотел бы я поглядеть на того изнеженного барина, который отважится ухватить мою таежную медведицу! У нее тяжелая лапа и острые когти! Быть ему наполовину ободранным, наполовину изгрызенным!

Марфа кокетливо играя карими продолговатыми глазами, отмахнулась от сравнения с медведицей, глянула в лицо атамана и с усмешкой отшутилась:

— Скажете такое, тятя! Еще подумает атаман с казаками, что у меня под полушубком и в самом деле медвежья шерсть на теле! Бр-р! Страхи господни!

Казаки за спиной атамана дружно засмеялись, а Гришка Ясырь раскинул руки, растопырил обутые в валенки ноги и дурачясь, медведем пошел на Марфу, приговаривая:

— Вот мы поглядим сейчас, что у тебя под полушубком, вот мы полапаем твое лохматое тело! Ты, Марфуша, как то зимнее солнышко: всем светишь, а никого не греешь! Должно и вправду на тебе медвежья шкура! Всякая бабенка не без ребенка, давай помогу, казачка, покудова венчанного муженька у тебя нет!

Марфа с усмешкой невозмутимо дождалась момента, когда рычащий Гришка подступился к ней вплотную, ловко выхватила из-за пазухи кинжал с тонким, в пядь лезвием, сделала резкий выпад левой ногой и уперла клинок казаку в живот ниже опояски.

— Ох ты-ы! — вскрикнул от неожиданности Гришка, отшатнулся от девицы и замахал руками, громко гогоча между словами: — Пущай сам сатана проверяет, есть ли шерсть на твоей спине! Я лучше с вдовой стрельчихой на посаде словечком перемолвлюсь! Да из ендовы винца попью в полное свое удовольствие!.. Надо же!.. Чуть в животе дырку не сделала!.. Могла бы и обед наружу вылить!

Наум Коваль посмеялся в усы и сказал негромко, явно любуясь дочерью:

— Я же сказывал, что мою медведицу не так-то легко ухватить в охапку! — И обратился к атаману: — Порешили мы со старцем Еремеем, что надобно княжну Зульфию в нашу христианскую веру перевести. О том с ней не единожды старец Еремей беседовал по душам, говоря, что ежели ей доведется семью заводить, так надобно будет согласие православного священника на брачный обряд.

— И что княжна? — спросил Матвей, поглядывая на Зульфию, которая скромно стояла у крыльца, взяв Марфу за рукав и по многим уже знакомым ей словам понимая, что разговор идет о ней. — Согласна сменить веру по доброй воле? Мне кажется, что Ортюха куда как больше беседовал с княжной, чем наш старец Еремей! И кто знает, чьих увещеваний больше слушает Зульфия, не так ли?

— Пожалуй, что и так! — засмеялся Наум Коваль и вслед за атаманом вскинул взгляд на обеих девиц. — Главное, она согласна. Завтра идем к священнику, я буду за крестного отца, а Марфа — за крестную мать. — И переменил разговор новым вопросом: — Какова была встреча с царем, Матвей?

— О том говорить будем дома, Наум. Савва, оповести казаков, чтобы собрались в трапезном помещении, скажу всем, какова была у царя Федора Ивановича к нам наидобрейшая милость! Слава господу, есть покудова на плечах место, куда можно шапку взгромоздить!

И не приметил атаман, как при этих словах легкий покров бледности лег на лицо Марфы и она чуть приметными движениями трижды перекрестилась.

* * *

Князь Андрей Иванович Шуйский, стройный, туго опоясанный по тонкой талии, быстро встал с просторной лавки у стены, одернул полы голубого парчового кафтана, расшитого золотыми нитями по воротнику и по рукавам, уверенно шагнул навстречу вошедшему гостю. Его круглое с румянцем лицо, короткие усы и бородка, серые приветливые глаза излучали добродушие и радость от давно ожидаемой встречи.

— Входи, князь Иван, входи! Будь гостем дорогим! Велю подать теплого меду, с мороза согреть душу. На приеме у царя не решился подойти с разговорами, зная, сколько ушей вокруг поразвесил наш царь невенчанный Бориска Годунов!

Вошедший в тепло натопленную горницу князь Иван Петрович Шуйский производил впечатление человека ратного, видавшего смерть не только издали, но и в глаза. Выше среднего роста, статен, красив мужественным крупным лицом, курчавой бородкой со щедрой сединой, синими суровыми глазами. Князь Иван снял высокую соболью шапку, неторопливо огладил длинные прямые волосы, скупо улыбнулся хозяину терема, потом резким движением скинул с плеч дорогую соболью шубу, подшитую изнутри алым бархатом. Белолицый молчаливый отрок подхватил ее и вынес из горницы.

— Будь здоров и ты, князь Андрей! Тепло у тебя в хоромах, дров запас изрядно, видел на подворье горы поленниц. Давно в Москве не был. После псковского сидения осадного не скоро возвратился в родовое наше село Семеново-Шуйское, что в восьмидесяти верстах от Александровской слободы.

Тихо ступая сафьяновыми сапогами по коврам, вошел белокурый синеглазый отрок в шелковой подпоясанной рубахе, поставил на квадратный стол у окна две кружки теплого хмельного меда и упятился, плотно закрыв за собой дверь. Князья сели рядом, отпили по несколько глотков, утерли ладонями усы.

— Так чтó прознал, князь Андрей? — негромко спросил старший по возрасту Иван Петрович, пытливо глядя в глаза своего родственника, правда, уже в далеком поколении — их прапрадеды Василий и Федор были родными братьями, Юрьевичами. Но это отдаленное родство не мешало князьям Шуйским при царском дворе держаться единым роем с родными братьями князя Андрея — Василием и молодыми еще князьями Иваном по прозвищу Пуговка да Дмитрием.

— Пораскинул я мозгами да кое-какие потайные бумаги собрал, одаривая нужных людишек нежадными подношениями. И вот какая удивительная история получается в жизни царя и великого князя Ивана Васильевича. Ведомо всем, что его родитель великий князь Василий Третий венчался с Соломонией Юрьевной Сабуровой в пятом году этого столетия, а через полтора месяца скончался его родитель великий князь Иван Третий. Прожил великий князь Василий совместно с Соломонией двадцать лет, а наследника нет как нет! В ноябре месяце двадцать пятого года, обрати внимание на это, князь Иван, счет пойдет на месяцы! Соломонию Юрьевну, расторгнув брак, поместили в Рождественский монастырь, в Москве. Двадцать первого января двадцать шестого года великий князь Василий Третий венчается с Еленой Глинской, и почти тут же разнесся довольно громкий по тому времени слух от женок близких к царю казнохранителя Георгия Траханиота и постельничего Якова Мансурова, что постриженная в монашки под именем Софья Соломония непраздна и ожидает ребенка! Великий князь Василий тут же посылает в монастырь доверенных людей — советника Федора Ракова и секретаря Путятина. О чем они поведали великому князю, возвратясь из монастыря, осталось в большой тайне, только старицу Софью перевезли из московского Рождественского монастыря в суздальский Покровский монастырь.

— К чему же? Неужто ей в Москве худо было? — удивился князь Иван, внимательно слушая пояснения хозяина хором. Князь Иван, бывалый воевода и всеми признанный герой войны с литовцами, хорошо понимал, что в той в ойне, которую готовили князья Шуйские и их сторонники против семейства Годуновых, важна всякая мелочь, чтобы не рухнул весь задуманный план.

— Да к тому, что ежели посланцы великого князя убедились, что Соломония действительно ждет ребенка, а он уже обвенчался с Еленой Глинской, то Глинские найдут способ погубить и Соломонию, и ее ребенка, который по праву старшинства должен стать наследником трона, окажись, что он мальчик!

— Верно ты подметил, князь Андрей! В Суздале Соломония была в большей безопасности. И что же? Есть какие верные доказательства, что Соломония родила?

— Прямых доказательств, писанных в княжеских бумагах, и быть не могло! Ведь тогда великому князю Василию надо было и Елену Глинскую заточить в монастырь, а Соломонию вернуть на трон пообок с собой! Но вот ежели родился бы сын — его можно было бы признать законным наследником! Великий князь Василий ждал сына от Елены, а она не могла никак зачать! И тогда, через год после возможного, как я думаю, рождения ребенка у Соломонии, великий князь Василий заложил двадцать третьего апреля двадцать седьмого года — ровно через год после возможного рождения ребенка у Соломонии — в Кремле каменный монастырь в честь его святого, покровителя Георгия. Монастырь и поныне стоит у Фроловской башни. Ведомо всем, что подобные монастыри ставятся через год после рождения наследника!

Князь Иван нахмурил брови, стиснул бородку в кулаке, задумался, потом поднял взгляд строгих синих глаз на собеседника, соглашаясь с его словами, добавил от себя:

— Твоя правда, князь Андрей! Ведь тако же через год после рождения княжича Ивана великий князь Василий поставил монастырь у подмосковного дворцового села Ваганьково!

— Вот именно! — живо подхватил князь Андрей, взъерошив пышные каштановые волосы. — Но княжичу Ивану поставили монастырь не в Кремле, не в Москве даже, а у государева села! И не каменный, а деревянный! Это говорит о том, что великий князь Василий признавал за сыном Соломонии первенство в престолонаследии, вот что для нас главное! А рождение княжича Ивана было уже не государственное, а чисто семейное событие!

— Вона как дело оборачивается! — тихо присвистнул князь Иван и словно извиняясь за это, перекрестился на дорого украшенный иконостас. — Прости меня, господи! Стало быть, царь Иван Васильевич влез на трон не по закону родства? Так?

— Да, князь Иван, именно так! И выходит, что правил страной не законный, а подменный царь, самозванец!

— Как же вышло, что об княжиче Георгии нет никаких вестей? Кто тому виной?

— Вести есть! Ежели предположить, что княжич Георгий родился двадцать второго апреля двадцать шестого года, то уже седьмого мая великий князь Василий Иванович жалует Покровский монастырь богатым селом Павловским в Суздальском уезде! Хорош подарок, когда окружению князя было ведомо, насколько он был скуп на подобные подарки! Более того, мне удалось добыть список с жалованной грамоты великого князя от девятнадцатого сентября того же года. Зачесть ее тебе, князь Иван? Прелюбопытная грамота!

— Чти, князь Андрей! Надобно знать все, что касаемо царствования прежестокого царя Ивана Васильевича, а ныне его слабоумного сына Федора! В свой час может сгодиться, когда встанет вопрос на очередном Соборе выбирать нового царя Руси!

— Хорошо, слушай, князь Иван. — Князь Андрей достал с полки резного шкафа красного дерева шкатулку, вынул лист плотной бумаги, развернул лицевой стороной у окна, чтобы лучше было видно, начал медленно, выразительно читать: «Се князь великий Василий Иванович всеа Русии пожаловал есми старицу Софью в Суздале своим селом Вышеславским с деревнями и с починками, со всем тем, и что бы к тому селу и к деревням и к починкам исстари потягало, до ее живота; а после ее живота, ино то село Вышеславское в дом Пречистые Покрову святой Богородице игуменье Ульяне и всем сестрам, или по ней иная игуменья будет в том монастыре, впрок им. Писан на Москве лета 7035, сентября 19 дня». — Князь Андрей опустил бумагу на стол, сам сел напротив князя Ивана, прихлопнул грамоту ладонью. — Такие поистине царские подарки великие князья дарили своим супружницам только при рождении наследников! А Соломонии в одном полугодии два таких щедрых дара! Это о чем-то говорит?

— О многом, князь Андрей! Стало быть, великий князь Василий Иванович поистине знал о рождении сына у Соломонии и дарил на его безбедное кормление такие земли с селами и деревнями! Но откуда у тебя, князь Андрей, сия грамота?

— От родителя Ивана Андреевича, а он получил ее от своего родителя Андрея Михайловича, убитого царскими псарями по указу Ивана Васильевича в сорок втором году. Я так думаю, что дед мой о многом был сведущ по делу Соломонии, собирал бумаги и устные рассказы знатоков, за что и был убит во имя сохранения тайны.

— Что же успел выяснить князь Андрей Михайлович о княжиче Георгии? Где затерялся след, коль и до сего дня никаких слухов о нем нет?

— Тайна это была залита морем крови, князь Иван! В тридцать третьем году великий князь Василий Иванович скончался, перед этим объявив княжича Ивана своим наследником, и прошел слух, что Георгий умер и похоронен в Покровском монастыре. Там же в сорок втором году была похоронена и Соломония. У меня даже связываются эти две смерти, Соломонии и деда Андрея Михайловича. Может статься, что дед кому-то что-то сказал о сыне Соломонии, а может, и знал, где и у кого он укрывается от длинных рук Глинских!

— Как так укрывается? — поразился князь Иван, резко привстал с лавки, но потом так же быстро опустился. — Ты же только что сказывал, что княжич Георгий похоронен в Суздале, а рядом с ним похоронили и саму Соломонию!

— Ты, князь Иван, может, слышал о боярском бунте в пятьдесят третьем году? — спросил князь Андрей, сворачивая дарственную грамоту и пряча ее в шкатулку. — Шум был немалый!

— Это когда царь Иван Васильевич сильно занемог и уже поговаривали о его возможной смерти? — уточнил князь Иван, напрягая память, чтобы припомнить события, бывшие тридцать с лишним лет тому назад. — Вспоминаю, иных тогда царь крепко наказал, а за что — мне доподлинно неизвестно.

— Да, это было в те давние времена. Бояре в большей части отказались присягать царевичу Дмитрию, который в ту пору ножками еще дрыгал в колыбельке. Они не пожелали идти под руку родственникам царицы Анастасии Романовны Захарьевой-Юрьевой. Снова, как сказывал мне родитель Иван Андреевич, поползли слухи да намеки о сыне Соломонии. Но царь Иван Васильевич оправился от болезни, многие из тех, кто не желал присягать царевичу Дмитрию, поплатились, особенно князья Лобановы-Ростовские, а князь Семен попал в темницу. Зато события шестьдесят четвертого года, уже памятные и тебе, князь Иван, сказываются на всем дальнейшем поведении царя Ивана Васильевича, ежели смотреть на них под углом тех нестихающих потайных слухов, что княжич Георгий жив и прячется где-то среди надежных сторонников.

— Неужели создание царем опричного войска? — поразился своей догадке князь Иван. — Боже, вот где собака оказалась зарытой!..

— Да, князь Иван, именно в этой мусорной яме! — оживился князь Андрей и сделал несколько больших глотков хмельного меда. — Родитель мой Иван Андреевич сопровождал царя Ивана Васильевича, который в октябре шестьдесят четвертого года с семьей неспроста поехал гостить именно в суздальский Покровский монастырь. Туда, где была похоронена бывшая царица Соломония и якобы похоронен ее сын Георгий. Что он там делал? Кого искал? А искал он в гробнице тело малолетнего княжича Георгия!

— Ну, и-и? — князь Иван даже телом подался вперед, устремив на хозяина хором пристальный испытующий взгляд, а на скулах невольно вздулись желваки от напряжения. — Что же?

— Вот тут-то и открылось царю Ивану Васильевичу, что в гробнице княжича Георгия нет, но лежит тряпичная кукла!

Князь Иван перекрестился трижды, скосив расширенные от удивления глаза на иконостас с позолоченной зажженной лампадкой.

— Матерь божья! — только и смог выговорить старший из собеседников. — Что же потом? Меня в ту пору в Москве не было, я стоял на южных рубежах, аккурат во время татарского набега, который мы весьма успешно отбили с большим уроном для крымцев.

Князь Андрей пригладил длинные волнистые волосы, еще тише проговорил, так же подавшись телом вперед:

— Что тела княжича в гробнице нет, мой родитель, за большую мзду, узнал от самой игуменьи Ульяны, которая хорошо помнила старицу Софью Сабурову и была в ту пору уже в довольно преклонном возрасте и взяла с него страшную клятву перед иконой Святой Богородицы ни единым словом о том не обмолвиться, иначе царь Иван всех стариц предаст лютой смерти! Оттого родитель мой Иван Андреевич и молчал до дня отъезда в поход на Пайду, словно знал, что жив оттуда не воротится. Еще неизвестно, от чьей пули погиб князь Иван Андреевич, — со вздохом проговорил хозяин хором и трижды перекрестился.

— Твой родитель в том походе был воеводой передового полка, а я был воеводой сторожевого полка. Пайду мы взяли, я видел, что пуля вошла князю Ивану Андреевичу в правый висок, а чья она — как узнать? Может статься, что царь Иван Васильевич о чем-то догадывался после поездки в Суздаль?

— Помнишь, князь Иван, что из Суздаля царь не поспешил в Москву узнать о сражении с татарами, а метнулся в Александровскую слободу, которую любил и укреплял еще великий князь Василий Иванович? И сидел, затворившись, сорок дней, никого не допуская к себе, кроме самых доверенных — Афанасия Вяземского, Алексея Басманова да Малюту Скуратова! О чем они говорили? Какие думы думали? Москва это узнала из послания царя Боярской думе и к москвичам.

— Когда я в числе прочих бояр и воевод увидел царя Ивана, я поразился его видом и не узнал даже! У него был все тот же высокий рост, но тело из довольно толстого, превратилось в худое, с непрочной походкой, он почти напрочь облысел и стал брить голову, большие глаза бегали с одного лица на другое, словно он ждал от каждого подлого удара ножом. В рыжей бороде наряду с оттенком черноты появилась ранняя седина, а когда кричал на нас, то изо рта вылетала пена. Обзывал всех изменниками, которые едва ли не со дня его рождения говорят поносные слова и непригожие речи о царской семье. Он имел в виду речи о том, что он родился не от великого князя Василия Ивановича, от которого у Елены Глинской не было детей четыре года, а от князя Ивана Федоровича Телепнева-Оболенского, который был ее любовником, а после смерти великого князя тут же был поставлен первейшим боярином, получив чин конюшего.

— Воистину так, князь Иван! Родитель мой сказывал, что в роду Оболенских весьма дурная кровь. Не зря все его родичи имели гадкие прозвища Немой, Лопата, Глупый, Медведица. Когда родной дядя царицы Елены стал упрекать ее в открытом разврате, то был брошен в темницу, закован в железа и умер голодной смертью.

Князь Иван не сдержался, в гневе пристукнул кулаком о стол, укрытый зеленым бархатом, с раздражением процедил сквозь крупные редкие зубы:

— Этот князь Оболенский, похоже, пустил гнилую кровь в царский род! Сам царь Иван Васильевич был лютым зверем, убивая не только бояр и детей боярских, которые могли, как ему мерещилось, убить его, а детей лишить трона, но и потомство свое породил беспутное! Первенец его Дмитрий погиб в малолетстве, слабоумный Георгий-Юрий, которого я видел не единожды, точь-в-точь словно див лесной, без ума и без памяти, прожил лет тридцать. Сын Иван — подстать родителю, кровожаден и бешеный, своей рукой бояр на площади пикой убивал! Федор Иванович, ныне царствующий, мало что лучше братца Юрия. И у меньшого царевича Дмитрия от царицы Марии Нагой, сказывают, случаются приступы падучей! А про самого царя Ивана Васильевича и сказывать слов нет, коль собственного сына, накинувшись, словно зверь, дубиной размозжил голову, ударив в висок и в затылок, всего-то каких-то четыре года назад!

— В роду Рюриковичей таких лютых до большой крови не было. Случалось, вставал брат на брата, но чтобы так, как царь Иван Васильевич, вырезать целыми городами — Тверь, Торжок, Медынь, Великий Волочок, Великий Новгород! В Новгороде царь с опричниками стоял пять недель, весь январь семидесятого года, убивал ежедневно тысячу, а то и полторы тысячи человек! Перед этим в Твери пять дней избивал, топил в Волге церковников, монахов, горожан, не жалея женок и детей. Опричники растерзали пленников немцев, полочан, а Малюта Скуратов своими руками задушил митрополита Филиппа Колычева, который посмел требовать от царя убрать опричников, унять разбой в своей же стране! Великий Новгород и поныне будто после татарского взятия, наполовину пуст и порушен. — Князь Андрей умолк, стиснув зубы. Сидел молча не долго, вздохнул. — И еще одно дело не идет у меня из головы. Ежели царь вознамерился извести боярскую измену под корень, то почему пообок с опричным двором жила и работала Боярская дума? Да потому, что опричный двор занимался только тайным сыском, а не делами государства! И почему окромя бояр тысячами гибли купцы, служители церкви, ратные люди, посадские и даже пленные поляки и немцы? Не потому ли, что могли составить княжичу Георгию сильную рать? Есть о чем поразмыслить… Сказывал мне родитель Иван Андреевич, что прежде сотворения опричного двора для тайного якобы сыска врагов, царь Иван списывался с королевой Елизаветой, говоря, что хочет в Англии сыскать от врагов своих убежище себе и семье. Но после погрома Твери, Великого Новгорода, после лютых тысячных казней словно упился человеческой кровью, угомонился малость. И мне думается, князь Иван, что его псам удалось-таки найти княжича Георгия и убить его. Не потому ли всякий, кто попадал на спрос в опричный двор в Москве на речке Неглинной или в иных городах, после того спроса ни един человек не остался в живых. Да чтобы не прознал народ и Боярская дума, кого именно ищет царь Иван по всей Руси: человека, которому по родству было править на троне, а не ему, подменному царю!

— Неужто убили-таки княжича Георгия? — с сожалением в голосе спросил князь Иван и головой покачал. — И не будет на русском троне достойного правителя! Что-нибудь тебе удалось проведать? Ведь теперь княжичу Георгию было бы шестьдесят лет, мог бы жить да жить.

— Пока на троне сидел царь Иван Васильевич, опасался я опричных доглядчиков вести какие-то розыски, но по смерти его кое-что удалось найти.

— Что же, князь Андрей? Неужто отыскался какой след Георгия? А может, кто из его семьи остался жив? Может, сыновья?

— В живых царь Иван Васильевич не оставил никого, тем паче, что убив княжича Георгия, он вскоре перебил почти всех в своем монашеском ордене «кромешников», или «псов царских», как их величали в народе. Всех, кто знал, кого именно искал в тысячах убитых царь Иван! Последним был убит Малюта Скуратов, перед этим уничтожив и Вяземского, и Басманова, и его брата Федора, и Грязнова, братьев Гвоздевых… да всех не перечислить. А кого он искал, того сам и назвал!

Князь Иван Петрович вскинулся, едва не вскочил на ноги, быстро оглянулся на дубовую закрытую дверь, зашептал:

— Неужто как проговорился царь Иван? При людях? И не всех опосля показнил? Говори, князь Андрей, говори!

— Ведомо же, что после побития опричников, царь Иван сделал большие вклады по монастырям на помин душ усопших. Игумены велели те вклады писать во вкладные книги, где помечено месяц и число, когда «давать корму нищей братии на помине души такого-то раба божьего».

— Неужто? — спросил, напряженно стиснув пальцы, князь Иван.

— Я отправил доверенного человека, дворянина Федора Старого по монастырям якобы для того, чтобы прознать, в каком месте поминают его родителя и старшего брата, погибших при разгроме Твери. И вот, возвратясь, Федор Старой привез мне выпись из поминальной книги ростовского Борисоглебского монастыря о поминании в ноябре месяце князя Юрия, слабоумного брата царя Ивана Васильевича, и другая запись. Вот она, все в той же шкатулке, — князь Андрей достал короткий лист бумаги и прочитал: — «А по князе Юрье Васильевиче на его память апреля в 22-й день панихиду петь и обедни служить собором, докуда монастырь стоит». И писано это в синодике опальных для поминовения избиенных царем Иваном Васильевичем в не самом главном монастыре. Должно, царь надеялся, что никто не обратит на эту запись особого внимания. А иного князя Юрия-Георгия Васильевича, рожденного в апреле, кроме сына Соломонии, не было!

— Браво, князь Андрей, браво! Ты славно провел время после смерти этого нелюдя, подменного царя Ивана! Теперь надобно вкупе с князьями Мстиславскими, Воротынскими, Татевыми, Урусовыми и иными, кто мыслит с нами заедино, добиться развода царя Федора Ивановича с бесплодной царицей Ириной, сестрицей Бориски Годунова. Устранив Бориса, можно будет оспорить право царя Ивана и его детей на русский трон, а там, глядишь, и о праве рода Шуйских быть царями можно заявить! Наш род древнейший, мы идем от князя Андрея Ярославича, родного брата Александра Ярославича, прозванного Невским! Но правитель Борис так просто власть не уступит! Об этом можно судить по насильственной смерти бывшего царского казначея Петра Головина. Теперь Бориска просит английскую королеву прислать к его сестре Ирине доктора лечить ее от бесплодия. Против Годунова и митрополит Дионисий, он тако же пытается убедить царя Федора Ивановича развестись с неплодной женой, дабы иметь прямого наследника.

— Нам надобно искать больше единомышленников среди бояр и служилых людей, потому как Бориска будет держаться за царя Федора до последней крайности.

— Твоя правда, князь Андрей. Борис Годунов наверно знает, что у Соломонии был сын Георгий, что царь Иван не истинный, а подменный, а стало быть, и царь Федор не по праву сидит на престоле! Крах царя Федора — ссылка всего семейства Годуновых! — Князь Иван Петрович потер пальцами виски, словно пытался удержать в голове какую-то нежданно пришедшую мысль, внимательно посмотрел на собеседника и высказал страшную догадку: — Ежели царица Ирина не родит наследника, на царский трон должен взойти царевич Дмитрий, ныне малолетний удельный угличский князь от Елены Глинской! Но даст ли Бориска ему таковую возможность? Не мыслит ли он сам, через сестру, взойти на московский трон? Как ты об этом думаешь, князь Андрей? Не худой для Бориски расклад получается, а? Из худородного дворянина да под шапку Мономаха!

У князя Андрея темные брови взметнулись вверх, серые глаза округлились, он взъерошил волосы, тряхнул с удивлением головой, как бы выказывая сомнение в предположениях, которые только что высказал старший из рода Шуйских.

— Неужто на ребенка поднимет злодейскую руку? У него и без такого преступления вся власть! Разве что умыслит дать начало новому царскому роду? Были Рюриковичи, пойдут Годуновичи! Тем паче, что сын Федор у него уже в довольном возрасте, чтобы царствовать. Но стерпит ли русская земля наследного детоубийцу?

— Земля стерпит, ежели стерпят Боярская дума и московский люд. Вот и надобно остановить Бориску на первой же ступеньке к трону! И ты прав, князь Андрей, что нужна большая сила, в том числе и ратная, чтобы повалить правителя и удалить его подальше от Москвы.

— Вот-вот, князь Иван, — оживился хозяин хоромов, — для этого я и пригласил ныне к себе одного человека, через которого мы можем иметь сильную ратную поддержку в нужный день!

Иван Петрович с большим интересом посмотрел на князя Андрея, похлопал ладонями по бархатной скатерти, как бы поторапливая хозяина поделиться своими соображениями, о ком он только что говорил.

— Я пригласил к себе одного из атаманов сибирского покорителя Ермака Тимофеевича, который тебе, князь Иван, памятен еще по сражениям на западных рубежах!

— Как же! — обрадовался князь Иван Петрович и от нетерпения завозился на просторной лавке. — Да я же ему и своего родителя князя Петра Ивановича ратную бронь посылал в Сибирь с воеводой Семеном Болховским! Думаю, князь Семен передал мой подарок атаману. Но уведомился я, что атаман Ермак погиб на сибирской реке Иртыше. Кто же теперь верховодит казаками?

— Оставшихся в живу около ста казаков вывел из Сибири последний из ермаковских атаманов Матвей Мещеряк. Он-то и был ныне представлен пред очи царя Федора, да ты, князь Иван, сам видел, сколь сурово обошелся с атаманом правитель Борис! Не дал царю и слова вымолвить в похвалу атаману, что спас от гибели казаков и стрельцов, которые в столь ничтожном числе остались без ратной помощи в Сибири! От себя молвил, что царь на них не ополчился! Хотел бы я видеть правителя в той стране, окажись он на месте атамана Матвея!

— Твоя истина, князь Андрей! Бориска и в прежние времена норовил от ратных походов уклониться, все время в Москве на хозяйственных делах оставался. Даже не мыслю увидеть его верхом на коне да с саблей в руках в первом ряду конной атаки! Зато по части всякого хитросплетения лисья натура у Бориски, потому он и уцелел после избиения главных опричников! Даже когда родитель его жены Малюта, он же Григорий Лукьяныч Скуратов-Бельский, первейший палач подменного царя Ивана, поплатился жизнью, был убит своими же осенью семьдесят второго года во время осады крепости лайды, где и мы с твоим родителем князем Иваном были. А он, Бориска, увернулся-таки от петли альбо от топора московского ката! Так где атаман Матвей?

Андрей Иванович встал из-за стола, неслышно ступая по толстым коврам прошел к двери и, словно проверяя, нет ли подслухов у порога, резко толкнул дверь — коридор был пуст. Князь прошел в конец коридора, у лестницы остановился и крикнул вниз стоявшему там дворовому отроку:

— Федотка, пришел ли Тихон с гостем?

— Пришел, батюшка князь Андрей Иванович! Велишь позвать наверх?

— Позови, да подай нам свежего хмельного меду!

Внизу послышались негромкие голоса нескольких человек, а через минуту наверх по лестнице поднялся Матвей Мещеряк. В короткополом голубом кафтане, без опояски — саблю пришлось оставить в прихожей вместе с длинной шубой: княжий посланец Тихон упредил, чтобы атаман оделся так, будто он истинно московский житель, а не ратный человек, идущий на подворье князя Шуйского, хотя имя своего хозяина Тихон так и не назвал.

— Проходи, атаман Матвей. Тихон, не приметил ли ты чьих любопытных глаз, идучи домой? — поинтересовался князь Андрей. На это Тихон сказал, что по дороге к княжескому подворью никто из доглядчиков Годунова им не попадался.

— Я почти всю челядь Годунова, кроме стряпух, вестимо, в лицо знаю, таких нам не встретилось, — пояснил расторопный Тихон, одергивая на себе несколько просторный, князем подаренный красный кафтан. — Какова воля твоя будет, князь Андрей Иванович?

— Покудова ожидай зова внизу. После нашей беседы отведешь атамана к месту житья ради бережения по вечернему времени. Входи, Матвей, гостем желанным будешь. Должно, голова вспухла не знаючи, к кому именно в гости тебя пригласили, так? Или болтливый Тихон сказывал, у кого из московских князей для покорителя Сибири приготовлена кружка хмельного меду, не то что у правителя Бориса Федоровича не нашлось ласкового слова тебе сказать, ладно на плаху головушку твою не приказал положить за уход из Кашлыка!

Матвей, приходя во все большее удивление от таинственности, которая начала сгущаться вокруг него, ответил, успокаивая хозяина подворья:

— Ваш Тихон и словом не обмолвился, к какому хозяину он ведет меня на кружку меда, ежели таковая действительно будет поставлена перед моими глазами; не хвалю мед разливши, а хвалю распивши. Но что к большому боярину меня приглашают — о том упредил. — С этими словами он вошел в горницу, где из-за стола навстречу ему поднялся боярин — высокий, плечистый, с седеющими волосами до плеч, с явно укоренившейся осанкой ратного человека.

— Знакомься, атаман Матвей. — это мой гость и родственник князь Иван Петрович Шуйский, воевода на государевой службе. А меня зовут Андреем Ивановичем, тако же князь Шуйский, хозяин подворья.

— А-а! — только и вырвалось у пораженного Матвея, потом он, извиняясь, с поклоном обратился к старшему из князей: — Как же! Всем казакам атамана Ермака Тимофеевича при осаде нашими войсками Могилева и в сражении под Псковом хорошо ведомо имя воеводы Ивана Петровича Шуйского, который оборонял Псков от армии Стефана Батория!

Князь Иван с улыбкой указал рукой место за столом. Матвей снял головной убор и перекрестился на богатый иконостас, сел на лавку. Рядом сел и хозяин подворья. Отрок Федотка принес три кружки хмельного меда, поставил на стол расписную миску с мочеными яблоками, ломти белого хлеба, отварное мясо, очищенные луковицы, забрал две пустые кружки и ушел.

— Шутят у нас на кружале, что пил бы на полтину, да нет и алтына, без соли да без хлеба — худая беседа. Угощайся, атаман, с мороза мед в самую пору!

— Благодарствую за доброе слово, князь Андрей Иванович, — откликнулся на приглашение атаман Матвей, беря тяжелую объемистую кружку. Он сделал три больших глотка, похвалил мед и, глядя в лицо старшего князя, продолжил прежде начатую речь:

— А еще нам памятны твои, князь Иван Петрович, ратные доспехи, которые ты подарил нашему атаману Ермаку Тимофеевичу. В них он и был в последнем походе по Иртышу.

— Жаль, что те доспехи не уберегли славного атамана! Хотел бы я встретиться с ним вот так, за кружкой хмельного меда, было бы о чем поговорить. К тому же, при псковском осадном сидении со мной было пять сотен славных донских казаков. Может, кого-то из них и ты, атаман, знаешь. Поведай нам, как шло покорение Сибири, какие ратные дела были у казаков с ханом Кучумом? Пей мед, ешь без стеснения, да сказывай неспешно о сибирском походе.

Матвей Мещеряк, видя, что оба князя не чинятся перед ним и принимают его с искренним радушием, стал чувствовать себя свободнее, отпил меду небольшими глотками и повел рассказ о сибирских ратных сражениях с Кучумом, начиная со дня оставления строгановских городков. С особой горечью рассказал о суровой голодной зимовке с восемьдесят четвертого на восемьдесят пятый год после прибытия воеводы Семена Болховского со стрельцами. На этом месте князь Иван Петрович не удержался и с раздражением заметил:

— По смерти царя Ивана Васильевича Борис Годунов худо озаботился о снаряжении войска, которое собиралось идти в Сибирь! Не упредили воеводу, чтобы взял с собой в достатке пропитания и теплые одежды! На Борисе главная вина в гибели стрельцов и казаков! На судном часе Господь с него за этот грех сурово спросит!

— То так! Кабы воевода Семен был упрежден, что в Сибири ему всю зиму придется кормиться только тем, что привезет с собой, он бы не оставил припасы на перевалах через Каменный Пояс, облегчая стрельцам трудный переход, — согласился Матвей, с интересом наблюдая, как на строгом лице князя Ивана всякий раз отражаются те думы, которые бередят его душу. — С той зимы погибельной и приключились все последующие беды из-за малочисленности ратной силы атамана Ермака. Хотя и было несколько крепких сражений, в которых верх всегда был за казаками… кроме той, что случилась на Вагае, — со вздохом выговорил Матвей, повернул лицо к иконостасу, перекрестился и продолжил свой рассказ о бое у Кашлыка, потом у Бегишева городка и до коварного ночного нападения хана Кучума и князя Карачи во время бури на вагайском островке у Иртыша.

— Атаман Ермак Тимофеевич последним отходил с берега к стругам, — заканчивая свой рассказ, вспоминал Матвей, а перед глазами вновь вставали гнущиеся под ветром и дождем деревья островка, захлестанные косыми потоками с неба струги, которые казаки с трудом удерживали на месте в потоке речной воды, давая возможность спастись тем, кто уже вплавь добирался до своих. — Ушел бы и атаман Ермак, да ноги поскользнулись в воде на корневище или на камне. Тут татарский ратник и ударил его копьем в шею, — Матвей умолк, снова приложился губами к кружке с медом. — Лишились мы атамана, многие наши казаки были ранены в той ночной драке с татарами и поправить свое здоровье могли не скоро, потому и порешили на войсковом круге уходить северным путем на Русь. Три десятка казаков, которые из-за ран своих и вовсе трудно перенесли зимний путь домой, пришлось оставить на лечение на починке у одних промысловиков, где им будет теплая крыша над головой и пропитание в довольствии полном. — Матвей хотел было добавить, что вместе с приболевшими товарищами он оставил у тех промысловиков изрядное количество оружия, вывезенного из Кашлыка, но за благо решил об этом пока что умолчать. Добавил только: — Тяжко нам впредь будет без Ермака Тимофеевича, в Сибирь ли сызнова пойдем, на Волгу ли воротимся…

— Да-а, — тихо произнес с искренним сожалением князь Иван. — Жаль славного атамана, погиб не ко времени, трудные дни грядут, и помощь Руси от таких отважных атаманов, каковыми были Ермак и его верные помощники, была бы весьма полезной.

— Все в воле Господа, князь Иван, — оживленно заговорил князь Андрей. — А нешто твоя собственная жизнь не висела на тонкой паутинке, когда получил ты от Стефана Батория заветный сундук таким весом, что его принесли два дюжих молодца?

У Матвея на лице отразилось столь явное удивление, что князь Андрей рассмеялся.

— Ты, атаман Матвей, должно подумал, что польский король прислал князю Ивану сундук золота, чтобы тот сдал ему без баталии славную русскую твердыню — город Псков? Так, да, сознавайся!

— Правда, князь Андрей, подумал. А нешто город Псков не стоил сундука золота?

— Стоил, атаман, еще как стоил! И не одного сундука! — воскликнул молодой князь. — Да польский король умыслил хитрость похлеще кучумовской! Хан со своим войском хоть и коварством, да все же в сражении схватился с атаманом Ермаком! А польский король решил поступить не по-рыцарски! Тем паче не по-королевски, а словно злокаверзный иезуит! Послушай, какую подлость он умыслил! Польский офицер Остромецкий выдал себя за королевского дворянина Ганса Миллера, который помог якобы одному русскому пленному бежать с польской земли с просьбой в своей грамоте принять его на службу русскому царю. А чтобы ему было больше веры, злоехидный Ганс Миллер, он же Остромецкий, присылает во Псков, в руки воеводы Ивана Петровича Шуйского, сундук с деньгами и сокровищами. И в той грамоте Ганс Миллер просил князя Ивана лично пересчитать казну и сделать ей опись, чтобы затем переслать царю Ивану Васильевичу.

Князь Иван криво усмехнулся, качнул головой и с иронией обронил:

— Будто мне иного дела в осажденном городе не было, как неделю сидеть над сундуком и переписывать чужие сокровища!

— Ну и как же поступили с сундуком? — заинтересовался Матвей. Он большим глотком допил хмельной мед, чувствуя, как по телу растекается приятная, расслабляющая теплая нега. Взял кусочек мяса и аккуратно положил в рот, неспешно стал жевать. — Неужто и в самом деле король Баторий осмелился прислать сундук золота?

— Как же! Король поступил не как рыцарь, хотя всячески старается своих шляхтичей в том убедить, а как низкий убийца, подстать иезуитскому подлазчику, каких теперь в Польше великое множество. Не смогши достать воеводу князя Ивана отравленным кинжалом, он и прислал подложно сундук! Князь Иван — хвала его разуму! — усомнившись в искренности неведомого ему королевского дворянина, отдал повеление снести сундук подальше от людного места, прислал умельца из псковичей, чтобы вскрыл сундук, но не с той стороны, где висел замок, а с противоположной. И представь себе, атаман Матвей… — князь Андрей с улыбкой приналег грудью на стол, повернул голову к атаману и, нагнетая интерес, неожиданно спросил: — Как ты думаешь, что они там отыскали?

Матвей откинулся к удобной спинке лавки, дернул бровями. На красивом лице, обрамленном темно-русыми волосами аккуратно подстриженной бородки и усами, отразилось некоторое замешательство. Он потрогал на слегка вспотевшем после меда лбу памятный с вагайского сражения шрам над левым глазом и развел руками.

— Трясца его матери, чтоб весело спалось! Не иначе какую-нибудь пакость уготовил польский король! Так, да?

Оба князя дружно рассмеялись, а князь Андрей даже кулаком о столешницу пристукнул.

— Истинно, атаман! Пакость, да еще какую!

Мещеряк с удивлением посмотрел на старшего князя — сидит спокойно, будто и не его судьбы касался этот захватывающий душу рассказ! — от нетерпения сцепил пальцы рук и притиснул их к теплой бархатной скатерти.

— И какую же?

— В сундуке, во все стороны дулами, было закреплено накрепко две дюжины пистолей! А взведенные замки связаны крепкими ремнями с крышкой сундука! И если бы открыли со стороны замка, те пистоли выстрелили бы разом! Каково, а?

— Да-а, хитер и коварен бес, который такое измыслил! — удивлению Матвея не было предела. — Получается так, что где бы князь Петр ни стоял у того сундука, пули пистолей его нашли бы? И не одна, а самое малое — две или три!

— Верно мыслишь, атаман! Но и это еще не вся пакость, как ты выразился только что.

— Еще не вся? — у Матвея над серыми большими глазами задергались густые темные брови. — Неужто сам сатана там угнездился да и выскочил наружу?

— Ну-у, от сатаны можно крестным знамением отбиться, — засмеялся князь Андрей. — Оказалось, что в сундуке был насыпан под пистолями почти пуд превосходного сухого пороха! От пламени пистолей порох взорвался бы, и не только от воеводы, но и от его кафтана даже кусочка обгорелого не осталось бы! Вот каков гостинец девятого января восемьдесят третьего года прислал польский король защитникам Пскова!

Несколько секунд Матвей с немым восхищением смотрел на тихо улыбающегося князя Ивана, потом привстал с лавки и головой поклонился ему, сказал с неподдельным удовлетворением:

— Господь, не иначе, остерег тебя, князь Иван Петрович! Для того, чтобы ты до конца испил чашу славы защитника Пскова! — И неожиданно добавил, несколько раз удивленно метнув головой. — Куда там сибирский хан Кучум! У хана была ратная хитрость, как и у нас на Саусканском мысу, он заманил казаков на реку Вагай, не дав нам беспомешно возвратиться в Кашлык. А тут прославленный король — полководец — и такая бессовестная подлость! Расскажу своим казакам. То-то им в диво будет, что король, который считает себя христианином, оказался способен на такой поступок! Воистину, как любил повторять атаман Ермак, господь милостив, да бес проказлив!

Князь Андрей построжал лицом, внимательно посмотрел в глаза Матвея Мещеряка и неожиданно задал вопрос, ради которого, похоже, его и пригласили к этому столу:

— Скажи, атаман, случись нужда нам с князем Иваном Петровичем в твоей помощи от лиходеев каких, сможешь ты со своими казаками оказать нам посильную поддержку?

Матвей Мещеряк от такой прямоты весь внутренне подобрался, согнал с лица беззаботную улыбку, строго посмотрел на хозяина подворья — приятное круглое лицо князя Андрея напряглось в ожидании ответа, серые глаза сузились, пальцы вцепились в каштановую бороду, замерли, словно в случае неутешительного ответа он готов был выдрать у себя клок волос. Понимая, что долгое молчание князья могут истолковать как боязнь за свою голову, Матвей негромко, но твердо ответил, не отводя глаз под пристальным взором князя Ивана:

— Я уверен, что если бы князь Иван Петрович с таким же вопросом обратился к Ермаку Тимофеевичу, тот без долгого раздумья отдал бы себя и свою саблю в волю князя Ивана Петровича! Мы свято чтим память атамана Ермака, кому он готов был служить, тому и мы при лихом времени готовы служить. Тем паче, ежели недруги ваши повинны в голодной смерти наших братьев-казаков в Сибири!

Оба князя с видимым облегчением переглянулись, старший из них дал наказ атаману:

— До поры живите, как прежде жили. Думаю, что зима пройдет спокойно. Если какая смута и грянет в Москве, то не раньше весны. Ради бережения от годуновских подсмотрщиков более видеться не будем, но через своих людей, коль нужда какая придет, известим тебя, атаман Матвей. К тебе придет Тихон, которого ты хорошо знаешь. О нашем разговоре не сказывай даже доверенным есаулам. Правитель Борис умеет в пытошной ломать людей на дыбе, обучен, нагляделся за времена опричнины! Кат — не свой брат, много говорить не станет!

Понимая, что главное уже сказано, атаман Матвей поднялся с лавки, поблагодарил хозяина подворья за хлеб-соль и спустился в прихожую, где его ожидал улыбчивый, с шустрыми глазами Тихон.

* * *

Над Москвой то и дело раздавались раскаты первых майских гроз, но не менее грозными были раскаты назревающего бунта московской черни. Не опасаясь уже вездесущих послухов правителя Бориса Годунова и его родных братьев и дядьев, в торговых рядах открыто говорили и пересказывали друг другу дворцовые новости, которые вылетали из кремлевских ворот сквозь стиснутые зубы дьяков и подьячих Посольского приказа.

— Да нет, совсем это не боярские враки про Бориса Федоровича! Мне подьячий Филимошка сказывал, что еще по осени прошлого года правитель отсылал в город Прагу в австрийское царство своих послов!

— Так что же с того? Послам иного дела нет, как ездить в гости друг к дружке! Меды пьют да бумаги тьму изводят. Как говорится у нас: мешай дело с бездельем — проживешь век в веселье!

— Так Филимошка что сказывал? Будто посол Лука Новосильцев по уговору с правителем вел дело к тому, чтобы после скорой кончины царя Федора Ивановича царица Ирина, сестра правителя, вышла бы замуж за одного из братьев австрийского императора и по той свадьбе будет явлен народу аки царем московским! Вот!

— Ишь ты-ы! Нам в цари австрийского католика! Неужто в Москве не сыщутся князья с кровью великого князя Александра Ярославича, названного Невским? Хотя и те же князья Шуйские или Мстиславские?

— А еще сказывали, что в Боярскую думу от поляков привезли запрос, правда это, альбо лжа какая, будто московские бояре обговаривали сватовство царицы Ирины Федоровны с братом австрийского цезаря? Стало быть, и в Польше этот слушок слышали!

— И что же наши умные бояре на тот спрос сказывали? Неужто вправду при живом-то царе Федоре Ивановиче такие дела затеяли? Ишь ты, лихоманка их задери! Деда болячка крючит, а баба ногами от смеха сучит! Так и у нашего правителя получается! Царь еще жив, а он сестрице жениха заморского ищет! Так чтó, сознался Борис?

— Как же — сознается! Да какой тать кричать примется: «Вот, дескать, я! Имайте меня да на дыбу правежную волоките!» Сказывал думный подьячий Антошка, будто отпирался правитель Борис, что все это лжа злодейская. И еще будто правитель кричал в Думе, что он ставит в великое удивление такие речи, а кто такие слова о нем сказывает, тот злодей и изменник!

— Да-да, и мне ведомо стало от свата моего, что в стременных стрельцах при карауле состоит, будто им, стрельцам, от думских писчиков знамо стало, что князь Андрей Иванович Шуйский подрался с правителем Борисом Годуновым, их бояре едва растащили, так зело хватко вцепились друг дружке в бороды! Хотя по мне боярских бород вовсе не жалко, лишь бы наши волосья не принялись сообща трепать!

— А нешто зря монах Иеремия из Троице-Сергиева монастыря прошлой неделей у меня воску три пуда на свечи брал? И похвалялся при этом, что денег у их игумена теперь много, потому как правитель Борис Федорович в начале зимы пожертвовал их монастырю тысячу рублей на всякие нужды!

— Надо же? Такие деньжищи отвалил при ведомой всем скупости! Ныне добрый бык стоит чуть менее рубля, а овца — три копейки! С чего бы такая милость к монастырю, как мыслишь, Кузьма?

— Знамо дело — нужны правителю крепкие стены! Случись какому бунту быть, да в том монастыре можно сесть в долгую осаду даже при малой ратной силе при себе! Умен правитель, далеко вперед глядит, как хитрый лис загодя тайную лазею из норы роет ради спасения!

— Истинно сказываешь, друг Кузьма! Не из страха ли такого бунта монахи кремлевского Чудова монастыря днями в большом количестве скупали ратные припасы? Статься может, что и они готовятся к бунту московской черни?

— Да как же нам, братцы, не бунтовать? При великом князе Василии Ивановиче, в год его венчания с Соломонией Сабуровой, по всей Руси с сохи брали в государеву казну всего пять рублей, а ныне под сто рублей тот налог — будто опара в кади! — всплыл вверх! А каково мужикам на барщине? Да и оброки с подушных пахарей стали непомерными!

— Видит бог, мужи московские, что надобно и нам, под стать монастырской братии, запасаться ратными припасами! Чтобы опосля не хватать впопыхах голую жердь да оглоблю! Ахти нам, сирым, чует мой носище, со дня на день ждать над Москвой большого пожара — дымом откуда-то потянуло некстати!


Матвей Мещеряк вздрогнул, когда в толпе народа у торгового ряда с оружием чья-то сильная рука неожиданно легла ему на плечо. Атаман резко обернулся — Тихон улыбнулся столь радушно, что стало его щекастое лицо весьма схоже с пухлым блином на Масленицу, но голубые глаза были строгими, отчего Матвей сразу смекнул, что в государевых палатах что-то случилось, и совсем недавно.

— Это ты-ы? Слава богу, а я уж подумал было, не ярыжки ли из пытошной надумали лапать меня — рука к ножу потянулась сама по себе… — Матвей заметил сразу, что Тихон оделся для встречи с ним в чистый, но простенький кафтан простолюдина, пытался пошутить, что в таком наряде ни одна приличная девица на него и глазом не глянет, но сдержался, а голос невольно выдал вспыхнувшее в душе волнение. Да и было отчего волноваться. Совсем недавно дьяк Ларион через подьячего известил атамана, что Борис Годунов с согласия Боярской думы принял решение спешно готовить новое войско для похода в Сибирь, чтобы оказать помощь зимовавшему в небольшом Обском городке воеводе Мансурову. Войско должны были возглавить воеводы Василий Сукин и Иван Мясной. В этот большой отряд были включены и бывшие казаки атамана Ермака, причем Иван Черкас в думском указе был поименован в чине головы.

— Отойдем, атаман, на просторное место, надо потолковать ухо в ухо! А тут народу столпилось, что вшей в мужичьем полушубке!

— Неужто день роковой грянул? — насторожившись, спросил Матвей, когда они выбрались из шумной толпы торгующих и покупающих и пошли неспешно к Лобному месту, откуда зеваки уже расходились после очередного битья батогами по чьей-то исхудалой ребристой спине. Оголенного по пояс мужика с лысой головой за руки с двух сторон утащили к возу с соломой два рослых отрока, а заплаканная баба мокрой белой холстиной накрыла спину пострадавшего — через холстину тут же проступили красные кровавые полосы.

— Дай бог, чтобы выжил несчастный Афонька! Вишь ты, сворованного гуся съесть не дали, а батогами употчевали досытушки, — сожалеючи проговорил один из зевак, проходя мимо Матвея и Тихона. И не понять было, сожалели о том, что Афоньку выпороли, или о том, что не дали хотя бы уворованного гуся съесть и лечь под батоги с полным животом.

Тихон оглянулся вокруг, чтобы убедиться в отсутствии поблизости подозрительных людишек, доверительно сообщил, сделав улыбчивое лицо строгим, отчего у рта обозначились две глубокие складки, а русые брови сошлись к плоскому переносью.

— Ныне поутру скончался старейший боярин Никита Романович Юрьев. Он и без того давно, с осени, был не у правящих дел, единожды враз лишился речи и рассудка. Злые языки поговаривали — и должно не мимо! — о том, что боярина Никиту околдовали! Боярин Иван Федорович Мстиславский сослан в Кириллов монастырь на Белоозеро. Правитель Борис Годунов обвинил его перед царем Федором Ивановичем в том, что он вкупе с митрополитом Дионисием добивался развода царя с неплодной царицей Ириной. А царь ей во всем послушен и развода не хочет. Вскоре же слух был, что князя Ивана Федоровича отравили. Теперь князь Иван Петрович Шуйский остался один из регентов супротив правителя Годунова. Завтра на Москве надобно ждать волнения торгового и посадского люда, как только до них дойдет слух о том, что и боярина Никиту Романовича отравили присыльщики от Годунова!

Матвей Мещеряк понимающе кивнул головой, пересиливая невольное душевное волнение, — не избежать казакам встревать в московскую смуту! — спросил как можно тише, так что доверенному князей Шуйских пришлось и в самом деле пригнуть голову к голове атамана:

— Так что делать нам? Уже есть повеление начать сборы, чтобы вместе с воеводами идти на стругах из Москвы в Нижний Новгород и далее по Каме-реке вверх, а потом и через Каменный Пояс в Сибирь.

— Ежели завтра поднимется московский черный люд, тебе, атаман, надо будет со своими казаками переодеться в простолюдинов, но с оружием под кафтанами. Постарайтесь протолкнуться к Грановитой палате возможно ближе и по знаку князя Ивана Петровича или Андрея Ивановича ворвитесь первыми в царские палаты. За вами, словно волчья стая за вожаком, ворвутся московские посадские и торговые мужи. Кричите, чтобы государь Федор Иванович выдал народу правителя головой, а его сородичей сослал бы в дальнюю ссылку.

— Но как нам одеться в кафтаны простолюдинов, когда на нас короткополые казацкие кафтаны. Под ними саблю не скроешь, разве что только нож или кинжал за пазуху сунуть! — задал резонный вопрос Матвей. — А с этим оружием против царских стрельцов в драку не кинешься — себе накладнее выйдет!

Тихон, продолжая неспешно шагать рядом, обходя Лобное место, незаметно протянул атаману увесистую черного бархата кису, которую Матвей принял и сунул за пазуху, чувствуя, как она тяжело надавила на пояс вокруг кафтана.

— В кисе серебро, купите просторные мужицкие кафтаны, чтобы надеть их поверх кольчуг — мало ли какая потасовка может случиться, вплоть до поножовщины. А будут купцы интерес иметь, зачем вам мужицкие суконные кафтаны, так сказывайте, что днями уходите вместе с воеводой Василием Сукиным в Сибирь, так кафтаны будут в самый раз от тамошних морозов. Остальное серебро раздай казакам за службу, а ежели удастся убрать правителя Годунова от престола царского, то от князей будет вам и еще милость большая.

— Нам бы указ от царя Федора Ивановича о государевой милости к нам и о снятии всяких вин, которые наложили на нас за побитие ногайского посольства. В том указе восемьдесят первого года положили на казаков вину и за разорение ногайского стольного городка Сарайчика, велено было объявить казаков ворами, ловить их, а поймав, вешать! Хотя от Думы были к нам гонцы с просьбой утишить ногайских разбойников за их постоянные набеги.

— Без сомнения, атаман! Князь Иван Петрович исхлопочет у царя указ о помиловании казаков, в том имейте полную веру.

— Добро, Тихон, пущай князь Иван Петрович имеет на нас твердую надежду. Нужда будет — достанем сабли, помстим правителю за безвинно загубленные казацкие и стрелецкие души!

— Тогда до скорой смуты, — улыбнулся Тихон, с облегчением вздохнул. — Ступай к своим, атаман. Дело к обеду, а вам еще кафтаны на себя примерять! И без того вокруг Лобного места два раза обошли, будто примеряясь, с какого боку всходить на окровавленный помост. Бр-р. — Тихон передернул крутыми плечами, страшась собственной шутки, кивнул головой и быстро ушел, затерявшись в толпе москвичей.

Казаки встретили в их постоянный дом возвратившегося атамана с нетерпением. Не называя имен, Матвей объявил соратникам, что есть возможность помстить московским боярам за то, что в трудный час для Руси казаки, не жалея своих голов, обуздали ногайских набеглых разбойников, а Боярская дума, в угоду ногайскому хану Урусу, казнила казацких посланцев, которые привезли в Москву пленных ногайских ратников, пойманных на Волге с русскими невольниками, угоняемыми в рабство.

Тимоха Приемыш тяжело завозился на лавке, которая скрипела под его тяжестью.

— Говори, атаман, что делать надо? Скажешь — так и на Кремль боем полезем, как лезли на Кашлык, на Саусканский мыс и на Бегишев городок! Не впервой, да и не в последний раз!

— Не вскипай, Тимоха! — остудил горячего есаула атаман. — Кремля нашей сотней не осилить, там стрельцов с две тысячи человек стоят недреманно, бердышами в окрошку изрубят!

— Употеют квас из погребов таскать кувшинами для той окрошки! — буркнул Ортюха Болдырев, выбранный казаками после Вагая в есаулы, как и Тимоха Приемыш. — Но атаман Матвей прав, казаки, не резон нам в открытую саблями на стрельцов замахиваться, их вины в гибели наших казаков нет, и не они указом объявляли нас ворами, требуя нашей смерти! Вот ежели люд московский подымется, тогда и кремлевские стрельцы им не помеха, примнут к стенам, аки половодье плавучий мусор сносит к плетню.

— Уговоримся так, братцы казаки, чтоб без моего слова в драку не кидаться, кто бы и как вас не тузил в толпе кулаками по бокам, искушая пустить в ход сабли.

— Ну а зуботычиной можно употчевать, ежели кто уж слишком нахально тыкать в бока будет? Чай и мои ребра не понапрасну мне от бога дадены, чтоб всякий охочий их зазря гнул! — со смехом уточнил у атамана Тимоха.

— Зуботычиной одарить охальника можно, — согласился Матвей и добавил: — Дела боярские темны извечно, а нам наши головы еще сгодятся шапки носить по морозу, чтобы моль их в сундуках не изъела. А теперь раздайте казакам серебро, чтоб купили себе кафтаны да шапки, какие московские людишки носят, суконные, без нашего сибирского меха. Ну, братцы, пошли по торговым рядам деньгой трясти!

Есаулы переглянулись между собой, атаман заметил их нерешительность и, надевая шапку и заправляя длинные темно-русые волосы с виска за уши, поинтересовался:

— Что-то еще есть на уме? Сказывай, Ортюха!

Ортюха кашлянул в огромный волосатый кулак, нахмурил сросшиеся черные брови, нагнав две глубокие морщины над крутым переносьем, проговорил хрипловатым голосом:

— Мы тут подумали… про воеводу Василия Сукина. Что-то нам его сучье прозвище не по нутру, атаман. Одно дело идти Сибирь воевать со своим атаманом, каков был Ермак или с тобой, Матвей, иное с воеводой, имя которому… ну прямо не человеческое!

Матвей Мещеряк не удержался и громко захохотал, прихлопывая ладонями себя по бокам:

— Сказал ты, Ортюха, как конь копытом по лбу припечатал! Надо же такое удумать — воевода — и с сучьим именем! Неужто какое знамение в том увидел? Тогда надобно нашего старца Еремея звать да воеводу святой водой опрыскать, хотя бы и тайком, со спины! — И уже серьезно, перестав улыбаться, сказал: — Что до нового сибирского похода, то обмозгуем после смутных московских дней. Поглядим опосля, каким боком к нам повернется Боярская дума! И еще — все ли обещания выполнят знатные люди, которые призывают нас к себе в подмогу. Пошли, казаки, а то московские торговые мужи тоскуют по нашим серебряным копейкам!

* * *

14 мая 1586 года, едва ласковое солнце выкрасило церковные купола своими нежно-розовыми лучами, как вздыбилась чернолюдная Москва от роковой вести, что старого князя Никиту Романовича Юрьева, больного, в конец извели-таки отравой подосланные Годуновым наемные убийцы. По Китай-городу и Белому городу, по слободам Замоскворечья, словно крутящийся мощный вихрь по улице, втягивая в себя все, что лежит в пыли и в бурьяне, пронесся слух, что правитель со своей неплодной сестрой царицей Ириной измышляют отравить и самого царя Федора Ивановича. А еще кто-то из бояр своими глазами видел, как Борис Годунов уже и шапку Мономаха на себя натягивал, любуясь в зеркало, и скипетр царский в руке держал, будто на вес проверяя, притом подкидывал и сызнова ловил, похваляясь перед сестрицей, что царю Федору этот символ власти долго уже не держать в дряхлой руке.

Через Фроловские, Никольские ворота, с Арбата, крича и потрясая прихваченным оружием, огромная толпа, вспугивая тысячные стаи прожорливого воронья с отбросных мест вокруг кремлевского вала, бурлящим потоком втиснулась в Кремль, растеклась по узким улочкам, заполняя свободные места. Распахнулись железные решетчатые ворота перед площадью у Красного крыльца Грановитой палаты, где плотной стеной стремянные стрельцы изготовились к отражению мятежного люда. Напротив них, в двадцати шагах, такой же плотной стеной замерли стрельцы из слободы Белого города и Замоскворечья, «черные» малоимущие торговые мужи Китай-города, ремесленный и гулящий люд. Яростные крики возмущенной толпы рвались вверх, где застигнутые врасплох бояре, митрополит и царская семья метались по многочисленным покоям в поисках средств к усмирению бунта.

— В бердыши взять воровскую толпу! — стучал ногами о пол царев дворецкий боярин Григорий Васильевич Годунов. Ему вторили родные братья Дмитрий, Иван и Степан, понимая, что если их брат Борис Федорович будет удален из Москвы, а хуже того, выдан толпе на лютое побитие, им всем не миновать темницы, насильственного пострига или мучительной смерти под ногами возмущенных москвичей, которым доподлинно известно через подьячих, что один только правитель Борис в год с царем даренных сел и деревень собирает налогов более ста тысяч рублей!

Кем-то пущенный, словно из пращи, камень со звоном влетел в окно и, подпрыгивая, покатился к сафьяновым сапогам правителя. Борис Федорович резко шагнул назад, но в разбитое окно теперь довольно четко доносились возбужденные крики, и особенно хорошо были различимы голоса с требованием выдать именно его, царского конюшего, первейшего из приближенных к царю.

— Годунова нам на правеж! — неслось с площади перед Красным крыльцом с высокими резными столбами по обеим сторонам.

— В каменья Годунова и его братцев! От них наши муки!

— В каменья всю иудову семейку! — ревел чей-то бас так, что остальные стекла, казалось, вот-вот треснут и осколками посыплются на лавки, где до сего часа бояре Думы восседали в своих парчовых шубах и горлатных шапках с такой важностью и с вековым величием. В палату вбежал изрядно битый дворовый человек лет тридцати, простоволосый и с кровоподтеком на лбу. Он упал на колени то ли от усталости, то ли от пережитого ужаса и, задыхаясь, прохрипел:

— У кремлевского рва погромили двор думного дворянина Черемисина! Дворовых кого крепко поколотили, кого прочь согнали, скарб растащили, худóбу по себе разобрали!

— Так чтó делать, бояре? — выступил к середине зала Андрей Иванович Шуйский, от нетерпения дергая в руках свободный конец голубого шелкового пояса. — Надобно идти к царю! Как скажет царь и великий князь Федор Иванович, так и сотворим! Думаю, Борису Федоровичу лучше быть на время воеводою где-нибудь в большом городе, чем быть каменьями побитым! Не сгинул же прежний правитель Богдан Бельский, в Нижнем Новгороде живет спокойно!

— Как же! — вновь взвился до крика царев дворецкий Григорий Годунов. — Шуйские сызнова норовят чужим горем попользоваться! Не так ли после ссылки Богдана Бельского к вам перешли богатые земли в Луховском удельном княжестве, город Кинешма с волостью, да князю Ивану Петровичу великим царевым жалованием отдан Псков с пригородами, с тамгою[17] да с кабаками, чего ни которому боярину не давал допрежь сего царь и великий князь!

— Князю Ивану Петровичу город Псков даден в кормление по его ратным заслугам! — с вызовом ответил Андрей Иванович. — А за какие такие ратные заслуги конюший Борис Федорович получил в кормление богатые и обширные Важские земли? Да я ни разу не видел боярина Бориса не то что на ратном поле, а даже на кремлевской стене в воинских доспехах!

Бояре кричали, словно пытались заглушить рев толпы на площади, к которому неожиданно присоединились набатным гулом кремлевские многопудовые колокола.

— Горит! Чей-то двор горит у Неглинной! — закричал длинноногий и растрепанный подьячий, не по чину вбежав в палату Боярской думы, — Вопили в толпе многоголосо, чтобы идти скопом и жечь двор Бориса Федоровича здесь, в Кремле!

Панический вопль длиннобородого, с ошалелыми круглыми глазами подьячего на миг притишил боярскую перебранку, но от этого еще явственнее стали слышны крики толпы с угрозой побить стрельцов у царского дворца и силой добыть Годунова для расправы.

— Тише, бояре! — зычно выкрикнул тучный, в парчовом одеянии и с посохом в правой руке князь Федор Иванович Мстиславский. После того как его родитель, старейший в Думе князь Иван Федорович был пострижен в монахи за попытку развести царя с Ириной Годуновой и сослан в Кириллов монастырь на Белоозере, царь Федор Иванович отдал все его обширные земельные владения сыну, Федору Ивановичу, который теперь занимал пост главного воеводы и старшего из бояр. К его окрику бояре прислушались, умолкли, и только Григорий Годунов продолжал ворчать в усы, злобно поглядывая из-под черных широких бровей на молчаливого, в стороне ото всех стоящего у разбитого окна князя Ивана Петровича Шуйского.

— Неужто не видите, бояре, к чему ведет распря меж вами? Ныне о другом думать надо — как московскую чернь утишить да из Кремля удалить! Иначе сыщутся гулевые людишки, взбаламутят народец шаткий, учнут громить да жечь ваши подворья, хуже крымских набеглых татар!

— Кабы не подсыльщики от князей Шуйских, так и не было бы свары! — не удержался от нового упрека сам Борис Годунов. — Ведомо мне, что не оставили князья вкупе со своими единодумцами развести царя с царицей и женить его на твоей сестре, боярин Федор Иванович! Не за это ли зло царь Федор Иванович удалил в монастырь твоего родителя, а своего троюродного брата князя Ивана Федоровича?

— А тебе, боярин Борис Федорович, весьма хотелось бы извести вконец всех высокородных рюриковичей да гедиминовичей! — съязвил князь Андрей Иванович Шуйский. — Знают все, как ты из безродного рынды и царева мыльщика к тридцати годам боярином стал заботой тестя твоего Малюты Скуратова! На Москве даже собаки знают о твоих потайных помыслах примерить шапку Мономаха! Не так ли?

— А-а, обо мне все собаки знают! — вскипел конюший и с поднятым над высокой шапкой посохом успел сделать в сторону ехидно улыбающегося князя Андрея Ивановича несколько стремительных шагов. И быть бы новой между ними крепкой сваре, если бы от дальнего входа не раздался громкий и властный окрик:

— Уймитесь, бояре!

По палате прошел затихающий говор:

— Митрополит идет!

— Сам Дионисий в Думу пожаловал!

— Весьма кстати! Того и гляди поножовщина начнется меж боярами, како у питухов в государевом кабаке, исподнее пропивших напрочь!

— Конюший не иначе отравленный кинжал припрятал за пазухой расписного кафтана! Ишь, как сверкают на нем золотые позументы воротника и на рукавах!

— Тише, боярин Гаврила Титович! Не ровен час — услышат Годуновы, тогда и тебе не миновать злой участи в каком-нибудь дальнем монастыре, как боярину Мстиславскому!

Из толпы бояр неожиданно для всех противников правителя Бориса Годунова навстречу митрополиту Дионисию выступил среднего роста, худощавый и длиннолицый с редкой бородкой князь Василий Иванович Шуйский. Он до сих пор смиренно стоял пообок с князем Иваном Петровичем и в свару с Годуновыми не вступал, словно выжидая подходящего момента напомнить и о себе.

— Владыко, — торопливо заговорил Василий Иванович, — яви мир между боярами, ибо в сей роковой час под каменьями и дубинами черни бунтующей поляжем мы все, и правые в своей распре, и виновные! Не приведи господь, чтобы и в Москве, как то было не столь давно в Париже, повторилась ночь святого Варфоломея![18]

Митрополит Дионисий, высокий и худой лицом, словно все последние месяцы своей жизни провел в бесконечных постах, седовласый, с большим ястребиным носом, от страшных слов князя Василия Ивановича с напоминанием о кровавой резне во Франции, перекрестился, быстро прошел в середину палаты, резко ударил тяжелым посохом о пол.

— Взываю всех вас к миролюбию, бояре! Неужто и нам на Руси, как в католической Франции который десяток лет уже, зачинать братоубийственную войну промеж себя? Позрите, чернь ломится в царские покои, уже ножи наточены на вас, на царя и великого князя с домочадцами!

Своими руками будем ли сухие поленья кидать в пожарище междоусобицы? Любую распрю меж собой надобно решать миром, по-божески, не взывая к себе в подмогу черный люд! Коль запылают хоромы с входного крыльца — и на чердаках не сыскать тогда спасения, какого бы ты роду-племени ни был!

— Владыко, твоими устами говорит сам Господь! — поспешил вставить слово Василий Иванович Шуйский, едва не поясно кланяясь митрополиту. — Всем боярским миром просим тебя — спаси царя Федора Ивановича от гнева лютой черни, утишь безумствующих! Тебя услышит всякий, твоему слову больше веры, чем каждому из нас!

Митрополит сдвинул к переносью седые лохматые брови, сурово посмотрел в сторону правителя Бориса Годунова, спросил:

— Готов ли ты, Борис Федорович, пойти на мировую с князьями Шуйскими ради всеобщего успокоения в Москве?

Борис Федорович вздрогнул, перекрестился и с готовностью ответил митрополиту, а сам внимательно следил глазами не за шумливым князем Андреем, не за суровым Иваном Петровичем, а за Василием Ивановичем, видя в нем, по всей вероятности, человека, готового пойти с ним на примирение в ущерб единству в семействе Шуйских.

— Владыко, видит бог, и в помыслах моих не было затевать вражду между боярами, верными государю царю Федору Ивановичу! На этом крест святой готов целовать!

— Не токмо крест, но и копыто сатаны поцелуешь, когда на шею петля пеньковая накинута! — проворчал негромко Андрей Иванович, подойдя вплотную к князю Ивану Петровичу. — Что делать будем, князь Иван? Не чаял я вмешательства митрополита! Ведомо, что и он за развод царя Федора с неплодной Ириной! К чему же теперь такой поворот от своих же ворот?

Князь Иван Петрович вздохнул, покомкал седеющую бороду, на скулах от волнения еще ярче обозначились красные прожилки, высказал свое соображение:

— Устрашится царь Федор смуты, то так! Но выдаст ли Бориса, в том у меня большое сомнение. Стало быть, не пришел наш час схватиться с Годуновыми зев в зев! Надобно через митрополита уговорить царя на удаление Годуновых от трона, хотя бы и оставить царицу Ирину при нем, коль он так вцепился в нее обеими руками! А наперед будем уповать на то, что подрастает царевич Дмитрий, который теперь с матушкой своей из рода Нагих проживает в Угличе. По смерти Федора Ивановича он сядет на трон, а он-то к Годуновым, знаю доподлинно, не питает приязни. Сказывали мне доверенные доглядчики, что он, потешаясь, велел сделать ему большую куклу, назвал ее Бориской Годуновым и истыкал ее ножом, приговаривая всякие ругательства!

— О господи! — прошептал князь Андрей и слегка побледнел даже, — Борис непременно знает об этом! Неужто он не примет тайных мер обезопасить себя и свой род? Боюсь за царевича, надо ждать — он не успел закончить своих слов, как Иван Петрович прервал его:

— Об этом поговорим дома, князь Андрей. Видишь, меня митрополит к себе призывает.

Он прошел в центр палаты, оставив князя Андрея у разбитого окна, откуда по-прежнему неслись громкие крики с повторением имени Бориса Годунова, поклонился митрополиту, спросил:

— Звал, владыка? Что сказать хочешь?

Митрополит Дионисий перекрестил его и скорее властным, нежели просительным тоном заговорил с ним:

— Идем, князь Иван Петрович, к народу! Тебя знают, тебе поверят, что нет у вас вражды с боярином Борисом Федоровичем, а потому и причины волноваться у черни нет никакой! И я скажу свое слово в умиротворение паствы. Не утишим мятежную толпу — быть в ночь великому разорению стольного града Москвы! Да не уподобимся Далиле, которая лишила силы Самсона и предала его в руки презренных врагов его![19] А наша сила перед московской чернью — в единении, тем паче перед ликом всеобщего побития! Идем, князь Иван Петрович, исполчимся крепостью сердца и светлостью разума нашего!

Стремянные стрельцы у входа в Грановитую палату расступились, и оба посланца Боярской думы вышли на высокое Красное крыльцо, оказались перед многотысячной орущей толпой, но из общего гомона довольно часто и разборчиво доносилось требование выдать на правеж правителя Бориса Годунова.

— Подай нам, владыка, Бориску Годунова!

— На Лобное место его! Там ему и честь великая под кнутом ката!

— Силушки нет платить подати непомерные! У правителя в год до ста тысяч рублей набирается с народа, а у меня и ста рублей от скудного торга не получается! Чем расплачусь? Аль в кабалу идти вместе с детишками?

— Вот-вот! Отдай детишек! Авось Бориска-живодер невинным дитем подавится, народу в облегчение!

— Осиновый кол меж ребер этому упырю!

— Надобно и еще кое-кому красного петуха под крышу подпустить! Знать будут бояре, каково строиться московскому люду на недавнем от татар пепелище!

— На правеж правителя! От его подлой руки принял смерть князь Никита Романович!

— Лихо возмутилась чернь, унять будет не просто, — проговорил митрополит Дионисий, обращаясь к князю Ивану Петровичу. Он легонько отстранил стрелецкого сотника, который стоял впереди него, прикрывая владыку от возможного броска камнем или палкой, выступил вперед, поднял правую руку с большим нагрудным крестом, от которого пошли к толпе яркие солнечные блики. Народ постепенно замолчал, ожидая слова митрополита, и только на соборных звонницах продолжали гудеть набатные колокола, да несмолкаемо кричали перепуганные грачи и вороны, вихрясь над колокольнями и зазеленевшими кронами высоченных деревьев.

— Чада мои! Войдите в разум от смутивших вас неправедных слухов, будто боголюбивый и праведный князь Никита Романович скончался происками злонамеренных людишек, но едино по возрасту приключился с ним удар! И во все время его недуга у его постели сидели токмо родные ему люди, ни един чужой человечишко даже к воротам дома князя Никиты не смел приблизиться, не то, чтобы какую отраву поднести христолюбивому князю! А слух сей пущен людьми несведущими, дабы посеять смуту в народе, вздыбить вас, чада мои, на бунт, а тем часом устроить грабежи и разбои, потому как в смуте такой стрельцы и караульные у рогаток в городе не имеют возможности уследить за порядком, что весьма пагубно скажется и на ваших подворьях и клетях, торговые люди, мастеровые и посадские!

— Правитель налогами нас утеснил! Бояре грабят подданных под стать татарским находникам!

— Оброки налагают на нас непомерные!

— По совету правителя Бориса государь и царь Федор Иванович не дозволяет крестьянам уходить от служилых дворян даже в Юрьев день, говоря, что это утеснение временно, потом, дескать, все будет по старине!

Митрополит Дионисий вновь поднял руку с крестом, взывая народ к тишине и послушанию:

— Ведаю о вашем тяжком житье, чада мои! И говорю вам — то от ежелетних татарских набегов и недавней долгой войны с поляками, литвой и шведами! От тех войн и вам, торговым мужам, и посадским туга великая настала — шведы нарвскую пристань взяли, поляки грабят на дорогах, не дозволяя к свободному торгу в своих городах! И налоги с оброками велики от непомерных ратных тягот державе нашей! Но всем вам ведомо, что старанием наших ратников побит еще один извечный враг Руси — сибирский хан Кучум, и тамошние народцы принесли шерть русскому царю и будут платить в казну богатый ясак пушниной! От той пушнины прибудет в казне злата и серебра из западных стран, уменьшатся налоги и оброки, будет послабление гостевым людишкам в пошлинах! А что злые недруги правителя Бориса Федоровича наговаривают, будто у боярина Годунова злой умысел супротив князей Мстиславских и Шуйских и иных, то такоже злой умысел, чтобы смуту в ваших головах взрастить! Вот перед вами князь Иван Петрович Шуйский, сам скажет, велика ли у них вражда с боярином Годуновым, аль обычный спор о делах державы, когда каждый в Думе волен говорить то, что мыслит в пользу Отечества!

Князь Иван Петрович встал рядом с митрополитом Дионисием, слегка поклонился затихшей в ожидании толпе, собрался с силой, чтобы притушить в душе огромное желание одним взмахом руки направить этих людей на царские хоромы и смести прочь весь род Годуновых, но что-то надломилось в нем в последнюю секунду, и он заговорил громко, властно, как привык говорить с ратными людьми перед новым сражением:

— Ныне, люди московские, смута в державе по тяжкому народа положению еще более отягчит житье и гостей торговых, и посадских, и мужиков, которые посажены за боярами, за служивым дворянством или на церковных землях! Вы слову моему верите, потому и говорю вам — мы, князья Шуйские, на боярина Бориса гнев не имеем, потому как наши споры не причина для смуты. Мы с боярином Борисом при владыке Дионисии помирились и впредь враждовать меж собой не хотим, потому как от этой вражды может случиться большой вред Отечеству! — Князь Иван Петрович, обводя взглядом ближние ряды столпившихся у Красного крыльца людей, неожиданно натолкнулся глазами на Матвея Мещеряка — атаман смотрел на князя с таким удивлением и непониманием, как будто отказывался слушать, что говорил народу человек, совсем иное замышлявший накануне вечером! И как бы в подтверждение своего недоумения, атаман Мещеряк, встретившись глазами с князем Иваном Петровичем, вскинул брови и широко раскрыл большие серые глаза.

— Во благо всем, люди московские, теперь же разойтись по домам и не печалить царя Федора Ивановича, а лучше унять тех, кто начал уже грабить подворья и амбары, внося сумятицу в души торгового и посадского жителя. С богом, а будет нужда в вашей силе, царь Федор Иванович самолично призовет, как не единожды уже вас призывали в ратное ополчение во времена татарского и шляхетского нашествия! — Иван Петрович гордо вскинул голову и отступил на шаг к митрополиту Дионисию, а стрелецкий сотник снова закрыл владыку, словно не веря, что опасная минута миновала.

Ни единого слова не произнесено было в ответ на слова князя, и только через минуту, не меньше, из толпы, где стояли в основном торговые мужи, долетели не столько гневные, сколько сказанные с укоризною и разочарованием слова:

— Помирились вы с Годуновым нашими головами, князь Иван Петрович! Видит бог, князь, что вам, Шуйским, от Бориса пропасть, да и нам погибнуть!

Князь Иван Петрович от этих пророческих предсказаний вдруг явственно почувствовал холодный озноб в затылке, словно на голый череп внезапно упал плотный ком сырого снега. Митрополит Дионисий сотворил крестом над толпой троекратное знамение, поднял вверх обе руки и громко, будто взывая к Всевышнему, произнес торжественным голосом, заглушая тихий ропот, который слышен был в народе:

— Видит господь, чада мои любезные, ни у царя Федора Ивановича, ни у правителя боярина Бориса Федоровича и в помыслах нет преследовать кого-нибудь из вас, зла никому не принесших, едино только пришедших к царю узнать истинную причину смерти богоугодного князя Никиты Романовича и нет ли в той кончине вины чьей! Узнав истину, идите с миром по домам, дабы опустевшие ваши подворья и клети не пограбили лихие гулящие людишки, которых завелось на Москве великое число! Аминь!

Повернувшись, чтобы возвратиться в палату, князь Иван Петрович успел заметить, как Матвей Мещеряк прощальным жестом в его сторону вскинул правую руку, потом обнял за плечи кого-то из своих товарищей и, не оглядываясь более на Красное крыльцо, пошел в толпе других к воротам Фроловской башни.

«Неужто и впрямь упустили мы час расплаты с Бориской Годуновым и другого судьбой нам не будет дадено? — с запоздалым сожалением вдруг подумал князь Иван Петрович, тяжело шагая следом за скорым на ногу митрополитом. — И это чье-то роковое предсказание…» Князь неприметно для стрельцов в темном коридоре мелко перекрестился, подавил душевное смятение и твердой походкой вступил в палату. Там их с нетерпением ждали напуганные смутой бояре государевой Думы.

Часть вторая

Глава I

На Яике-реке

Струги мягко ткнулись в приречный песок, замерли на время, а потом течение прижало их правыми бортами к берегу Волги, в сотне саженей до устья Камы. Судовая рать воеводы Сукина пристала на ночевку, с тем, чтобы рано поутру на веслах пойти вверх по Каме во владения Строгановых, а после этого через Каменный Пояс в Сибирь на соединение с отрядом воеводы Мансурова.

— Вались, братцы, на берег! Тащи котлы! Кто в лес по дрова, кто мешки с пшеном тащи, кто по воду для каши!

Стрелецкие сотники, казачьи есаулы привычно и без лишней колготни отдавали нужные приказания, а атаман Матвей Мещеряк, когда казаки занялись приготовлением ужина, созвал есаулов на головной струг — предстоял последний перед расставанием серьезный разговор.

— Ну что, Иван, ваше с Саввой Болдыревым решение твердое — идете с воеводой в Сибирь? — спросил Матвей, пытливо глядя в нахмуренное и сосредоточенное лицо Ивана Черкаса, который левой рукой без мизинца медленно оглаживал длинную, как у попа, бороду из прямых волос. Левый глаз с бельмом был полузакрыт веком, но правый смотрел на легкие речные волны пристально, словно бы прощаясь и с Волгой, и с самой Русью. «Должно, не надеется более вернуться из-за Каменного Пояса», — догадался Матвей, не без сожаления расставаясь с Иваном Черкасом, которого знал и по нелегкой службе в поле против крымских татар, и по совместному участию в многочисленных стычках с крымцами и ногайцами, особенно в славной битве у деревни Молоди четырнадцать лет тому назад, когда после недельных сражений с огромной армией Девлет-Гирея казаки атамана Ермака вместе с дворянской конницей воеводы Воротынского разгромили ханский заградительный отряд в пять тысяч всадников на переправе через реку Оку.

— Да, Матвей. За три года пребывания в Москве в наших казаках пригладился и притупился, должно быть, дух разудалой вольной жизни в степи. По нраву более стала спокойная служба. Тут тебе и жалованье, и огневой припас от казны, и ратная подмога, доведись крепкому сражению быть с сибирскими татарами. А в поле — сам знаешь — две воли: либо ты кого, либо кто тебя с коня в бурьян собьет!

— Твоя правда, Иван. Но после гибели Ермака сердце не лежит сызнова видеть сибирские земли. Уйду я на Волгу, там где-то остался атаман Богдан Барбоша со своими удальцами. Наверно, на Иргизе укрепился, с ногайцами силушкой меряется. Вот мы с ним и совокупимся общей силой. Мало нас уцелело после сибирского похода, ну да были бы кости, а мясом обрастем, не так ли, есаулы?

— Твоя правда, атаман, — согласился хрипловатым голосом есаул Ортюха Болдырев. — Скорее бы в поле! Засиделись за зиму в Москве, даже мозоли от сидки по лавкам на ягодицах стал нащупывать! Срамно, что не от седла те мозоли!

Матвей Мещеряк улыбнулся, радуясь, что и его верные есаулы решили идти на Волгу. Он по опыту былой ратной службы знал, что были бы в казацком войске опытные есаулы, а смелых людей всегда можно набрать среди беглой вольницы на Дону ли, на Волге или на Большом и Малом Иргизе.

— Мы в ночь потихоньку сплывем вдоль берега, — сообщил Матвей своим есаулам. — Для того я и приткнул наши струги ниже стрелецких, за этим невысоким мыском. Не хочется мне, чтобы воевода, заметив наш уход, погнался за нами, чтобы воротить под свое начало, да еще и в Москву отпишет со всякими кляузами!

— Он и без того погонит вестника поутру, когда вас рядом не увидит, — выдохнул с горечью Савва Болдырь, сожалея, что вновь расстается с близкими ему людьми.

— Нас уже будет не догнать воеводе, по течению и на веслах далеко уйдем, — ответил атаман и в утешение Савве пожал ему локоть.

Казаки помолчали, про себя обдумывая принимаемое решение, изредка поглядывая друг на друга.

— Трудно вам придется в Сибири, — обронил Ортюха, вспоминая суровые зимы в далеких краях, — снедь и теплую одежду не побросайте на переволоках, как сделали это стрельцы воеводы Болховского. Тяжко будет тащить, да будет чтó потом жевать.

— Не бросим. Такую науку дважды грех проходить, — ответил Иван Черкас, повернулся лицом в сторону берега — над песчаной полосой приречья круто поднимался обрыв, а на нем, в лучах заходящего солнца, спокойно готовился ко сну девственный, топором человека не тронутый лее, из которого время от времени доносились птичьи голоса: то вороний крик, то испуганное сорочье стрекотанье. — Вы тоже не зевайте, Матвей, когда будете спускаться по Волге к Иргизу. Не зря нам в Казани сказывали на торге, что по весне какой-то воевода с большой сплавной ратью сошел на понизовье. Будто велено ему в удобном месте на Волге города ставить да стрельцов в них поселять на жительство. От тех городов вольным казакам беды и утеснение будет немалое, — предостерег атамана Иван Черкас, жмуря глаза из-за дыма разгорающихся костров.

— Степь широкая, всю стрельцами не перегородить, — отозвался на это предупреждение атаман. — Да и не резон воеводам с казаками брань заводить, потому как и у них от ногайских разбойников голова будет болеть, а мы с ногаями не раз уже теплыми объятиями обменивались, словно братья родные!

— Как же! — усмехнулся Ортюха Болдырев. — Только этот брат на брата — пуще супостата!

— Верно, Ортюха, — поддакнул есаулу атаман, — может статься, что и мы сгодимся, ежели царь Федор Иванович сызнова пришлет вестника окоротить ногайского хана Уруса, как это было перед сибирским походом. Только на этот раз потребуем царской грамоты, а то вновь ворами казаков облыжно назовут и ловить да вешать прикажут новым воеводам!

— Не ополчился бы правитель Годунов на нас, что своей волей в Сибирь не пошли, а сплыли на Иргиз, — вздохнул Тимоха Приемыш, втягивая широкими ноздрями воздух, в котором дым костра все гуще насыщался запахами сала и упревающей пшенной каши. Круглые, чуть выпуклые ярко-синие глаза прищурились, как у кота над сметаной в ожидании сытного плотного ужина.

— Правителю Годунову не до нас долго будет, покудова не одолеет своих врагов в Боярской думе… Или они его сумеют каким способом отодрать от царского трона вместе с сестрицей Ириной. Миром это дело не кончится — двум медведям в одной берлоге не зимовать, — Матвей покачал головой, вспомнив недавние смутные дни в Москве, в который раз подумал про себя, что, возможно, упустили князья Шуйские удобный случай избавиться от опасного недруга, подумал: «Побоялись, что московский черный люд им самим может изрядно навредить, не остановится в побитии Годуновых, а и прочим боярам припомнит тяжкое лихо, не один год терпеливо сносимое». Но это уже не наша заботушка, князь Иван Петрович, ломайте голову сами, коль не воспользовались нашей поддержкой… Мы теперь домой возвращаемся, а дом у гулевого казака там, где есть река с рыбицей да густой куст бузины, чтобы под ним выспаться». — С улыбкой глянул на нетерпеливого перед брашной Тимоху, с легким смехом спросил: — Ну так что, Тимоха, не пора ли ложками по дну миски поскрести, что твой носище о каше нам сказывает?

Тимоха подмигнул атаману, широкой ладонью погладил серый кафтан на животе.

— Еще чуток, братцы, тогда можно будет ложки из торбы доставать да лбы перед едой крестить!..


Казачьи струги бесшумно снимались с песка и медленно по течению сплывали вдоль самой кромки берега, не прибегая пока к веслам, чтобы не потревожить караульных стрельцов плеском воды. На том месте, где недавно ночным станом размещались казаки, осталось два струга с тридцатью казаками, которые решили вместе с Иваном Черкасом и Саввой Болдырем возвратиться в Сибирь. С ними остался и бывший стремянной Ермака Тимофеевича Гриша Ясырь, объяснив свое решение тем, что постарается найти могилу любимого атамана, поставить над нею добрый крест и в день поминания усопших приносить Ермаку цветы.

— Не может того быть, чтобы татары, не похоронив, бросили тело атамана в Иртыше. Никто, кроме меня, о могиле атамана не озаботится с истинной любовью, веришь?

— Верю, Гриша, и дай тебе бог силы отыскать могилу Ермака Тимофеевича! — Матвей обнял казака, для чего высокому Гришке пришлось наклонится обнаженной рыжеволосой головой, похлопал по спине и, растроганный, сказал на прощанье: — Доведется быть на Карачином острове, поклонитесь и помяните наших казаков около могильного холма чаркой, а поп пущай молитву скажет!

— Обязательно помянем, атаман! Удачи вам, авось даст бог, и свидимся еще на святой Руси!..

«Вряд ли свидимся, Гриша, — думал атаман Матвей, внимательно наблюдая за своими стругами, которые, удаляясь от устья реки Камы, постепенно выгребали на стремнину Волги, а вскоре и далекие сторожевые костры стрелецкого лагеря исчезли из вида. — Потому как плыть нам в разные стороны, вам в Сибирь, а нам в Понизовье, в заволжские края. Но супротивники у нас одни — татары и ногайцы. А ногайцев и у хана Кучума в войске предостаточно, вместе с башкирцами и бухарцами…»

Ночью казаки гребли веслами, помогая течению унести струги как можно дальше от устья Камы, и только под утро, когда заалело небо на востоке и осветилась Волга на многие десятки верст, атаман вздохнул с облегчением — погони за ними не было.

— Не резон воеводам дробить сотни и гнаться за нами, — поразмыслив, высказался Ортюха Болдырев, сидя рядом с атаманом на последнем струге, откуда лучше видны были просторы реки за кормой казацких судов. — Да и где нас искать? Пошла погоня на Вязьму, а беглый ушел на Клязьму! Ведь мы могли и вверх по Волге уйти, следы запутав для погони. Не так ли? Пока отыщут нас, пока вверх до Камы сызнова подымутся, много времени потеряют, а им еще через Каменный Пояс переходить да к Иртышу горными речками спускаться!

— Верно говоришь, Ортюха! Мы с Ермаком такоже два месяца на дорогу положили, и воеводам не менее надо дней. Да еще сыскать воеводу Мансурова, ежели тот сумел счастливо перезимовать да отбиться от войска хана Кучума и князя Карачи. — Матвей снял суконную шапку, подставил голову под легкий и прохладный над водой ветерок. — Думаю, что смерть атамана Ермака и наш уход придали Кучуму новые силы, сызнова привлекли к нему многих князей, которые откачнулись от него после побития под Кашлыком. Ортюха, вели казакам своим обогнать струги, встанем в голову. Надобно высмотреть заветное место. Думаю, не забыли как по зиме, спустившись по льду Камы, гостили мы недолго у тутошнего промысловика Игнатия, прозвищем Сурок, да кое-что оставили до поры до времени!

— Как забыть, атаман! — откликнулся Ортюха. — То славно было придумано — не везти пищали, бердыши и сабли в Москву, а устроить схрон на правом берегу Волги. Тем и не дали воеводам изъять у нас лишний ратный припас, вывезенный из Сибири! Только жив ли Сурок, не задрал бы его медведь-шатун. И где наши казаки? Может, разошлись по ближним городам, раны свои залечив?

— Узнаем на месте. А теперь правь, Ортюха, ближе к берегу, да смотрите повнимательнее, минувшим половодьем черта земли и воды могла измениться оползнями!

По знаку атамана струги приблизились к правому берегу, прошли верст пятнадцать от устья Камы, и тут Ортюха Болдырев узнал обрывистый мыс, за ним небольшую лагуну, на берегу которой в полусотне шагов от воды на небольшой пологой поляне стояло пять срубов, огороженных высоким общим плетнем для сбережения скотины от волков и медведей. Едва струги поворотили в лагуну, от ближнего к берегу жилья с маленькими оконцами и серым дымом из печной трубы, отошел в долгополом кафтане мужик лет сорока, в серой суконной шапке, русобородый, с пищалью в руках. Некоторое время он поверх плетня смотрел на нежданных гостей в это малопосещаемое местечко, но когда распознал в хозяевах судов казаков, смело отворил просторную калитку, прислонил пищаль к плетню и поспешил навстречу атаману Мещеряку:

— Заждались мы вас, атаман, заждались! Думали, что вы и в самом деле ушли в Сибирь, оставили вашим людям все ратное снаряжение и припасы. Они начали уже было подумывать сесть в челны и самим уходить в Понизовье. Ан нет, вы не забыли товарищей! То-то им в радость будет!

Щекастый, с веселыми голубыми глазами, излишне полный, отчего от соседей-промысловиков и прозвище свое получил Сурок, Игнатий с казаками поспешил к своему жилью, у крыльца которого тут же объявилось все его многочисленное семейство: три взрослых сына, две снохи и шестеро ребятишек мал мала меньше.

— Панфил, беги на делянку, скажи казакам, пущай бросают свои шалаши и спешат сюда — за ними атаман приплыл на стругах! — и пояснил: — Как тепло стало, казаки в ближний лес ушли, от любопытных глаз подальше, чтоб до Казани слух ненужный не дошел. — На ходу Игнатий, улыбаясь во все стороны идущим рядом казакам, заглянул атаману в лицо и осведомился, встанут ли его людишки на отдых в их жилье? Если встанут, то он скажет хозяйке готовить завтрак сколь возможно быстрее:

— Печь протоплена, кашу сварят в один миг, атаман!

— Нет, дружище Игнатий, — остановил Матвей радушного хозяина. — Заберем казаков, оружие, припас зелья и свинца да и поспешим на Понизовье. Веди в амбар, будем спешно сносить пищали, бердыши и сабли на струги, а тем часом и твои жильцы придут сюда. Скажи, все ли поправились? Никто не умер за зиму от болячек или по какой другой причине?

— Все живы, атаман, все! Да к ним по весенней распутице ватага каких-то мужиков пристала, желание имеют в казаки податься. Из амбара взяли два десятка сабель и тем оружием ежедневно до седьмого пота махали, наскакивая друг на дружку!

И снова Матвей порадовался тому, что в свое время не выдал оружие воеводе в Соли-Камской, сказав, что свезет это в Москву и там сдаст в арсенал. Но по дороге на Русь, спускаясь удобным трактом по льду реки Камы, заведомо зная, что второй раз он со своими казаками в Сибирь не пойдет, Матвей догадался за связку соболей в сорок шкур договориться с промысловиком Игнатом принять больных казаков на излечение и орудие для сохранности до весны. И пообещал, что при взятии своей поклажи и людишек он одарит промысловика столь же щедрым подарком.

— Это оружие не своровано, — пояснил Матвей Игнатию, чтобы у промысловика не возникло дурного подозрения. — Это оружие наших ратных товарищей, убитых татарами в Сибири. Никакого сыска по нему вести не будут, а вольным казакам оно сгодится.

— Сохраню все в тайне, а мои бабы казаков быстро поставят на ноги, на медведя с рогатиной своими ногами пойдут! Чужие людишки у меня редко бывают, по амбарам и постройкам не шарят, а мне и моим домочадцам нет резона излишне болтать. Да и базара ближе казанского рядышком нет, куда я смог бы всю этакую громаду свезти и распродать по копейке за саблю, по пяти за бердыш, — пошутил Игнатий.

Матвей Мещеряк повернулся в воротах плетня к казаку Федотке Цыбуле, сказал:

— Доставай наши гостинцы хозяину. Ортюха, прими оружие да снесите на струги. Надобно спешить — бог весть, что надумает воевода Сукин, вдруг да пустит в угон за нами хотя бы и малую стрелецкую силу. Нам нет никакого резона схватываться со стрельцами и терять казаков. Ба-а, вот и наши медвежатники из лесной чащобы вылезли! Братцы, хватай их в охапку, покудова сызнова по кустам не разбежались!

Из леса скорым шагом, радостно улыбаясь давним сотоварищам, а то и родным братьям, вывалила приличная толпа разно одетых казаков, бородатых, с оружием в руках. Начались шутливые выкрики, объятия, хлопанье по спинам, а иные крепко целовались, потому как и вовсе не надеялись сызнова увидеться и сойтись в одном войске.

— Батюшки, Самсонушка! Да ты ли это? В одну зиму бородищей оброс, лешему под стать выглядишь!

— Зато щеки не мерзли, да и вокруг шеи не один раз можно обернуть вместо женского пухового платка!

— Тимоха, растолстел на московских сдобных калачах! А мне сорока на хвосте весточку принесла, что соблазнил ты старую боярыню, да и обвенчался с ней, живешь теперь припеваючи, от чугунка с мясом не отползаешь даже по нужде!

— Эко брякнул, братец Матвеюшка! Нешто я свинья опоросная, чтобы жрать да гадить в одном месте! Возьми в разум — по нужде я во двор бегал, а боярыня по мне телесами так и не сыскалась в Москве! Все больше худющие да замужние, вдовых мигом прибирают тамошние женихи в соболиных шубах!

С шутками и подсмеиванием оружие, зелье и свинец снесли на струги за час, распрощались с радушным семейством Игнатия Сурка, выдав ему еще одну связку соболиных шкурок за то, что зиму не только выхаживал казаков, но и кормил их изрядно сытной пищей.

— Удачи вам, казаки, — проговорил растроганный промысловик на прощание, — нужда будет — приезжайте сызнова, встретим как родных!

Мещеряк первым шагнул на струг, приказал разобрать весла, поднять паруса и спешно оставить лагуну, чтобы уйти от Камы как можно подальше.

— Покудова сотню верст не отмахаем, спокойно идти по Волге и думать нечего! — сказал атаман Ортюхе. — Посматривай за челнами, где новые наши товарищи разместились! На привале надо будет с ними ознакомиться поближе, узнать, кто они да из каких краев на Волге объявились.

Пополудни, когда стало ясно, что воевода погони за ними не снарядил, атаман Матвей мысленно перекрестился, хлопнул есаула Болдырева по плечу, согнал с лица печать озабоченности и распорядился пристать в удобном месте на правом берегу Волги для стоянки и отдыха.

— Пора дать роздых и подкормить казаков, Ортюха, а то без ветра учнут шататься и падать за борт струга. Пусть глазастые молодцы повнимательнее высматривают берег! Казаки за ночь устали, сидя на веслах, да и поспать не худо всем, у меня глаза отяжелели, сами по себе закрываются!

Через час примерно Иван Камышник с идущего сзади струга приметил устье малой речушки, которая открылась взгляду тогда, когда струг атамана уже миновал это место.

— Атаман! — громко выкрикнул есаул, размахивая над головой снятой шапкой. — Чалим сюда! Глядь, какое местечко уютное.

Матвей по достоинству оценил находку. Действительно, устье речушки закрывалось высоким, шагов в сто, холмом с густыми зарослями кустарника и редких деревьев, так что издали не сразу поймешь, что, упершись в холм, речушка круто сворачивает на юг и сливается с просторной и радушной Волгой в сотне саженей ниже по течению.

— Навались, казаки! Пристанем к берегу, кашу сварим и роздых рукам дадим!

Через полчаса, обогнув холм и войдя в устье речушки, шириной десять саженей, не более, со склонами, укрытыми травой, кустарником и буйным лесом, струги пристали к берегу. Казаки дружно подтянули суденышки носами на неширокую полосу песка, по заведенному правилу снесли котлы и под руководством старца Еремея, распорядителя казачьим пропитанием, принялись варить лапшу с салом.

Несколько казаков, раздевшись до исподних панталон, небольшим неводом полезли в речушку наловить рыбы для ухи. По берегу запылали с десяток жарких и малодымных костров.

Матвей Мещеряк собрал около себя до двух десятков вновь приставших к ним мужиков, одетых в изношенные армяки, обутых в лапти, но вооруженных саблями и бердышами.

— Пищали я им не давал, атаман Матвей, — пояснил десятник Прокоп, бывший некогда пушкарем в Кашлыке и оставленный у промысловика Игнатия Сурка за старшего над хворыми казаками, — боялся сильной пальбой на себя чужих навести. А вот саблями и бердышами наловчились драться не хуже служилых стрельцов!

Атаман внимательно осмотрел новых товарищей — половина молодые, половина таких, кому под сорок лет, спросил:

— Где же ваши семьи, казаки? Уйти из дому легко, трудно возвернуться, когда за плечами будет разгульная, по понятиям бояр, жизнь, клеймо вора и указ Боярской думы ловить вас и вешать, хотя и вины за вами будет не больше, чем у воробья, который залетел на мужицкое подворье поклевать проса вместе с желтопузыми цыплятами!

Новоприбывшие переглянулись молча, а один из них, степенный чернобородый мужик с неспешными движениями рук, снял шапку, словно за всех перекрестился трижды и ответил:

— За нами и так, атаман, грехов супротив бояр и служилых дворян предостаточно. Кто коня увел из табуна, кто в чужом лесу дров нарубил без дозволения и от батогов бежал, а кто, наоборот, на чужое подворье петуха пустил… красного, в отместку за боярские злобные проделки. Конь и дважды клеймом меченный не худо может послужить, был бы наездник опытный, — и с прищуром черных глаз с густой сеткой морщин улыбнулся, посмотрел на атамана.

— Как зовут тебя, казак? — спросил Матвей, отметив про себя, что прочие мужики относятся к нему с уважением.

— Родитель нарек Сильвестром, не отрекаюсь от своего имени даже в бегах. У себя дома был за старосту, и среди этих мужиков семеро из моего села, прочие по дороге на Волгу прилепились, чтобы сообща к казакам пробираться. На счастье, набрели на ваших казаков, у Игнатия на поправке бывших, около них и остались.

— Добро, Сильвестр. Я принимаю вас в свое войско, пока не столь многолюдное, а ты будь над новыми казаками за десятника. Чтобы порядок и дружба были нерушимы, без этого казакам не выжить супротив кочевников и татар!

— Да будет по твоей воле, атаман! А мы все тебе в полной покорности, — ответил Сильвестр и снова перекрестился.

— На этом и скажем: «Аминь!» — улыбнулся Матвей. — А теперь идите к котлам, ужин готов. — Он встал с примятой травы, оглянулся, отыскивая место, где хлопотливая Марфа и ее неразлучная подруга Зульфия готовили им с Ортюхой ужин. Оглянулся на знакомый голос с верху берега.

— Атаман Матвей, бери ложку, идем быстрее лапшу изничтожать! — позвал его Наум Коваль от своего костра под низкорослым раскидистым вязом, макушку которого несколько лет назад сожгла молния, так что ствол с несколькими до сей поры черными толстыми ветками торчал из зелени листьев, напоминая вскинутую вверх огромную руку великана с растопыренными пальцами. У костра хлопотала раскрасневшаяся от трескучего огня и июньского уходящего на запад солнца Марфа, подоткнув подол легкого голубого кафтана под яркий желтый пояс, чтобы не мешал возиться с котлом и мисками. Шелковые шаровары Марфы заправлены в сапожки, купленные Матвеем в подарок вскорости по прибытии в Москву. Сибирские грубой кожи сапоги изрядно износились, да и не к лицу такой красивой девице ходить в них по московским улицам.

Рядом с костром, ухватив деревянную ложку двумя руками, ерзал на расстеленном рядне старец Еремей. В Москве он старался поменьше показываться в людных местах, особенно там, где можно было столкнуться с пришлыми монахами. На все расспросы казаков, кого он страшится, отговаривался тем, что ушел-то он в бега аккурат из старого кремлевского Чудова монастыря, так что кто-нибудь мог его опознать запросто, потому как времени прошло всего ничего — лет шесть, не более.

— Кто единожды видел мой луноподобный лик с таким горбатым носом, враз опознает и огласит принародно! Оказаться в монастырском подземелье мне что-то не хочется, старые кости привыкли к просторному солнышку, а не к мокроте каменных плит!

На призыв промысловика Наума Матвей отозвался, присел около костра на небольшое домотканое рядно, улыбнулся Марфе и стеснительной Зульфие, которая прошедший год после оставления родного городка на Иртыше уже довольно хорошо говорила на русском языке и охотно принимала ухаживания отважного Ортюхи Болдырева, который ревниво оберегал невесту от похотливых поглядов братьев по оружию. Ортюха, подвинувшись чуток, уступил край рядна атаману, подмигнул.

— Два брата на кашу, два свата на медведя! Так, да, отче Еремей, поговаривают в народе, а?

— Так, да только наоборот, чадо ты мое длинноногое! А еще у чугунка приговаривают: не то худо, что побита посуда, а то худо, что есть нечего покуда!

— Ну вот, заголосили пустыми животами — есть им нечего! — сказала сурово Марфа. — Давайте миски, обжоры ненасытные! Больше года кормим вас мы с Зульфией, а вам все мало, мало! Вот женитесь, так женки пусть вас и кормят досытушки!

Мужики дружно рассмеялись, подталкивая друг друга локтями.

— Ах, Марфушка, мне, старому пню, дай бог силушки на лавку влезть безбоязненно, а не то, чтобы на брачное ложе! — скорчив горестную рожицу, запричитал Еремей. — Это про меня не мимо сказано, коль выпадет случай жениться: старого хворь на печи крючит, а молодуха от смеха ногами сучит!

— Не наговаривай на себя, отче, хотя и то правда, что грехи любезны доведут до бездны, так что, Еремей, поостерегись молодиц, — пошутил Матвей, бросая взгляд на Марфу.

— Знамо дело, — вставил Ортюха свое словцо. — Пусти бабу в рай, она и корову за собой ведет! Возьми женку в дом, она и повадки свои тут же покажет!

— Вот так казаки бесстрашные, а! — воскликнула Марфа, уперев обе руки в бока, правая с черпаком. — Еще и женок себе не сыскали пристойных, а уже нюни по полатям развесили, слезами умылись!

— Каемся, Марфуша, каемся! Не будем больше языками молоть, давайте ужинать! Корми, хозяйка! Не зря говорят — как мужик ест, так он и работает! А мы с Ортюхой да преподобным Еремеем постараемся не упасть лицом в песок, поскольку грязи в этом райском уголке земли не сыскать! — Матвей протянул Марфе свою миску.

Старец Еремей хохотнул, головой качнул так, что широкая белая борода мотнулась резко от одного плеча к другому.

— В преподобных отцах мне не хаживать, атаман. Святостью не отмечен, скита не построил, инородцев-язычников в веру Христову не обратил.

— О том не тужи, Еремей! Сотни казаков, с которыми ты прошел сибирской ратной дорогой, будут помнить тебя до своего скончания, — Матвей принял из рук Марфы деревянную расписную миску, в ноздри ударил аппетитный запах жареного сала и чеснока.

— Экая барская трапеза! — восхищенно выговорил старец, с шумом проглотив несколько ложек горячей лапши. — И чего ты, Марфуша, в Москве не осталась? В стряпухи пошла бы к какому-нибудь боярину, соблазнила бы у него великовозрастного сыночка, в шелках стала бы ходить, на пуховых перинах валяться! А твоей подруженьке, княжне, так и вовсе подстать быть себе как раз какого-нибудь знатно родовитого князюшку подыскать да и окрутить вокруг амвона! Эх, и погуляли бы на двух свадьбах, душа из меня вон!

Марфа со смехом отмахнулась правой рукой с зажатым в ней деревянным ополовником:

— Какие боярские хлюпики оседлают этаких степных кобылиц, как мы с Зульфией? Много вы их на Москве видели? Идут по улице, перед ними холопы в бубенцы бьют, народ разгоняют! А рукава не то чтобы коня за узду держать, а чуть не по земле волокутся! Тьфу!

— Вот прибудем на постоянное место, сыщем вам обоим седоков добрых, вмиг обуздают степных кобылиц, — смеялся старец Еремей, подмигивая серыми глазами княжне Зульфие, которая нет-нет, да и бросала ласковые взгляды на есаула Болдырева.

— Ну, уж не-ет, отче Еремей! — тут же отозвалась Марфа, сама принимаясь за лапшу. — Я охотница, мой лук не знает промаха. А жених — та же крупная дичь, только не пернатая, а двуногая! И подстрелить ее надобно мне самой.

— Вон видишь, нашего атамана на Вагае какая-то охотница едва не лишила глаза — благо стрела вскользь по лбу чиркнула! Будешь стрелу пускать, так целься в сердце, а не в глаз! — с намеком подковырнул девицу Еремей, отчего Марфа смутилась, бросила быстрый взгляд на атамана — не издеваются ли они оба над ней. Успокоилась, встретив приветливый и добрый взгляд Матвея.

Атаман опорожнил миску, вытер чистым полотенцем губы, полушутя полусерьезно сказал старцу, в то же время с удивительной для него самого нежностью глядя в глаза Марфы:

— А вот ты, Еремей, и будешь моим сватом к Науму Ковалю, как только обустроимся на постоянном жительстве, крышей над головой обзаведемся. Ну так что, отче Еремей, согласен ли?

— Да я с превеликой радостью, атаман! Скажи слово, я сей миг начну расхваливать своего купца так, что у Наума от желания продать товар под мышками вспотеет!

Наум Коваль, не принимая участия в шутливом разговоре, ел лапшу молча, но внимательно посматривал то на атамана, то на дочь, отцовским сердцем понимая, что между ними зреет.

— Хватит вам шутить над девицами! — Марфа гордо тряхнула головой, подхватила толстую русую косу и закинула ее за спину. — Ишь, зубоскалы! Вот учну вас этим ополовником по головам охаживать, не погляжу, что один в преклонных годах и белоголовый, а другой в атаманах ходит!

— Марфуша, пощади людишек грешных… да и ополовник у нас всего-то один на артель! — Матвей засмеялся, шутливо замахал руками, а глаза не скрывали радости, что девица не ответила отказом на его предложение заслать к ней сватов. — Только бы дойти нам счастливо до Иргиза, а там… — Но что собирался делать атаман на вольных волжских притоках, не успел договорить. Его радужные мысли прервал тревожный голос караульного казака с высокой березы на склоне холма:

— Атаман! На том берегу в зарослях тальника вижу ватагу каких-то людишек с оружием!

Матвей Мещеряк вмиг был на ногах, рядом, кряхтя, поднялся старец Еремей и молчаливый Наум Коваль. Все смотрели за реку, где из густого мелколесья у берега показались невесть какие люди, в длиннополых серых домотканых рубахах с веревочными опоясками, почти у каждого за спиной холщевые полупустые котомки, на ногах лапти и онучи, на головах серые измятые мурмолки. Были среди них уже довольно пожилые, бородатые, были и молодые, в руках у каждого или деревянные трехрожные вилы, или к древку прилажена коса на образец стрелецкого бердыша, а у кого и просто широкий нож, привязанный к вырезанному в лесу древку. Казаки, которые ловили бреднем рыбу, успели вылезти на берег, выбирали улов и кидали рыбу в плетеные корзины. Приметив незнакомых людей со столь странным оружием, не упятились к стану, а стали с ними перекликаться. Вскоре один из казаков, в котором Матвей еще издали признал казака Федотку Цыбулю, громко и чему-то радуясь, закричал:

— Атаман! Ватага беглых обитает в здешних местах! — Федотка, горластый, с лукавыми черными глазами, оставляя на сухом песке темные следы, шел босиком, а вода стекала с мокрых штанов, закатанных до колен. И улыбался, словно среди ватажников приметил родного отца или брата.

— Так что? — с удивлением переспросил Матвей. — Неужто они спали все после обеда, а мы их разбудили? Альбо их рыбицу в речушке всю изловили? Чего хотят, узнали?

— Узнали, атаман Матвей! Их вожак просит дозволения говорить с тобой! — ответил Федотка. Он подошел, встал рядом, продолжая отжимать на себе тут и там штаны, проводя по ногам то правой, то левой рукой.

— Ну коль хочет говорить, пущай перебирается!.. Не станем же мы горло драть, перекрикиваясь через реку! На чем он собирается переплывать? Может, наш челн за ним направить?

— Сказывает, у них есть два самодельных челна, вырубленных из старой липы, как и наши казаки делают. На них они ловили рыбу в Волге да в этой речушке, надо думать.

— Ну так покричи вожаку, пущай перебирается на нашу сторону. Тут и говорить станем.

Федотка быстро длинными шагами побежал к реке, подбрасывая песок, словно конь копытами, на противоположном берегу тем временем собралась довольно большая толпа вооруженных мужиков, молча поглядывающих на казацкий стан.

— Это что за рать такая, с рогатинами на тараканов? — пошутил Ортюха, подойдя к Матвею. — Сто чертей тому боярину в печенку, от которого эти мужики принуждены были бежать таким скопом! Даже отсель видно, как у них ребра гнуты от непосильной барщины! Не про них ли сказано: играл Мартын в последний отцов алтын, да закатил за тын! Пятый год ищут, по сторонам свищут, да никак не сыщут, от того и нищуют! Что делать с ними будем, Матвей?

— Поговорим, узнаем, что им надобно, опосля и решать будем, — уклончиво ответил Матвей, а про себя подумал: «Нехудо было бы их с собой на Иргиз забрать! Атаман Ермак увел с собой в Сибирь более пятисот казаков. Со мной всего сто двадцать осталось с теми, кто у Игнатия поправился. Думаю, что у атамана Богдана Барбоши, ежели все еще жив лихой казак, воинство не столь велико, от ногайцев терпит сильное притеснение».

На противоположном берегу раздвинулись нависшие над водой ветви густого тальника, объявился хорошо укрытый от чужого глаза большой челн, в него на весла сели шесть гребцов. Челн подогнали к отлогому месту, из толпы беглых вышел огромного — даже отсюда, из-под холма видно было! — роста мужик с длинной дубиной в руках, шагнул в челн и повелел гребцам править на левый берег. Матвей вместе с есаулами пошел к берегу, чтобы встретить странного гостя, который пристал к их стану, довольно ловко спрыгнул с борта челна на песок, успев опереться на длинный посох-дубину.

— Надо же! Ухнул на землю, аж деревья всколыхнулись! — весело проговорил Ортюха. — Экий детина! Ежели не сам Илейка Муромец, то не менее силен, чем Соловей-Разбойник! А ну как учнет свистеть — всех казаков через холм в Волгу сдует!

Казаки, бывшие поблизости, с неменьшим удивлением смотрели на высокого, без малого в сажень ростом человека, одетого в грубую домотканого холста рубаху, опоясанную ярко-голубым шелковым поясом, за который была засунута длинная кривая сабля с костяной рукоятью в черных деревянных ножнах. Обут в большие лапти с онучами, в правой руке длинная из крепкого вяза дубина с узловатым обрубленным корневищем, но головной корень, словно копье, продолжал торчать из этого корневища на две пяди вперед, был заострен и обожжен в огне. На белокурой кудрявой голове мятая суконная шапка, которую вожак снял в десяти шагах от атамана и слегка поклонился, как бы раздумывая, правильно ли он делает. Из-под светлых бровей на казаков внимательно, с прищуром, смотрели ярко-синие большие глаза. В них угадывалась некоторая нерешительность, но не страх Атаман ответил вожаку тем же поклоном, обнажив свою голову с длинными темно-русыми волосами, показывая тем, что он не чванится перед гостем и принимает его у себя как равного. Вожак на ответный поклон улыбнулся, огладил светлые усы и короткую бородку, представился спокойным грудным голосом:

— Зовут меня Емельян Перв» ой, а там мои односельцы и беглые мужики из-под Коломны, Калуги да Рязани, с мест, куда чаще всего набеглые татары приходят, житья не дают. А чуть от татарина оклемаются мужики, так боярин наш князь Иван Туренин присылает сборщиков: то ему дай да это ему отдай! А у кого и дать-то нечего, на правеж ставить велел, кнутами бить да последнюю худобу со двора угнать! Вот и поднялись мужики, кто сам, кто всем двором, кто с полдеревней ушел. По тесным тропкам брели, да друг друга не минули, к этим местам скопом сошлись.

— И сколь долго вы по тропам бродили? — поинтересовался Матвей, не переставая восхищаться недюжинной силой вожака, который стоял перед казаками, широко расставив ноги и уперев острие двухсаженной дубины в мягкую землю.

— Да вот уже третий год ходим. По весне набрели на эту реку, удобна, рыбой богата. В лесу зверя всякого, да взять трудно, нет у нас пищалей, а из лука мало кто может исправно стрелы пускать, все летят куда-то вбок, где ни птицы, ни зайца не видать! Петли ставим, ямы роем, где дикий вепрь след оставил. Так и живем, атаман! Но зимой вовсе беда, вместо хлеба лебеда, как в песне поется про худородного мужика. Сами знаете, когда худо можется, то и мясная кость не гложется, а еще хуже, когда и косточки никакой нет!.. Несколько наших мужиков возрастом постарше за прошлую зиму от великой нужды вовсе померли. — Емельян при этих словах перекрестился и горестно добавил: — Среди них и мой родной брат, меньшой.

— Это нам хорошо ведомо по сибирскому голодному зимованию, — отозвался сочувственным тоном атаман. При этих словах Емельян Первой вскинул белесые брови и даже рот от удивления открыл, потом пригнул голову к Матвею, словно не веря услышанному.

— Так это вы-ы? Казаки, которые Сибирское царство покорили?

Мещеряк со смехом развел руками, спросил:

— А что такое? Нетто мы не похожи на ратных людей?

— На ратных — похожи. В народе крепкий слух был, что царь Федор Иванович за то, что казаки ему Сибирью поклонились, насыпал каждому из вас по шапке золота, даровал звание детей боярских и взял к себе в доверенные рынды.[20] Неужто не так, а?

Есаулы с улыбками переглянулись, а Ортюха съязвил не без злости в сердце:

— Как же! Чуть не дал, только ослопом… по шапке! Ведомо казаку, как и мужику: проси у боярина добра, но жди худа. Мы царю Федору поклонились Сибирским царством, а он нам за это даровал волю унести свои забубенные головушки подальше от заманчивого Лобного места. На том с московскими боярами и распрощались, не обнявшись и не целовавшись троекратно! Наше золото кому-то другому досталось, брат Емельян, а отчего прозвище у тебя такое дивное — Первой? Нарекли бы тебя Вертидубом альбо Дубовалом, понятно было бы.

Слова Ортюхи о том, что казаков за ратную службу ничем не вознаградили так поразили вожака, что он некоторое время стоял, молча смотрел на есаулов, потом крякнул и огорченно махнул рукой, соглашаясь, что от бояр иного и ждать нечего.

— Выходит так, что и вы, казаки, божьи пасынки, не вразумил Господь царя да бояр воздать вам милостью за службу… А Первой я оттого, что была у моего горемычного родителя причуда такая — нарекать сынов не именами, а числами. После меня, Первóго, был Емелька Второй, да Емелька Третий. На том его счет и кончился, далее три девки народились. Емелька Третий был со мной, да, как я сказывал, зимой помер… Мы вас приметили, думали, какие это казаки по Волге спускаются? Может, те, что супротив литовцев да поляков на западных рубежах стояли, а теперь в новые понизовые города на государеву службу отправлены. Думали хотя бы одну пищаль с припасом выменять на тушку словленного днями вепря.

— А какие это новые города на Волге объявились? — удивлению атамана не было предела. Знал, что Волга от Казани и до Астрахани вольная, никем не занятая, разве что казацкими да разбойными ватагами. Ан выходит, что пока они воевали с ханом Кучумом да зиму сидели в Москве, тут вона какие дела стали вершиться!

— По весне мимо этой речки ушла на низ Волги большая судовая рать какого-то воеводы. Сплавляли они плотами срубы готовые, большие струги с ратными людьми и с пушками да с мастеровыми. Одна такая артель мастеровых заночевала на этом же месте, с котлами и с харчами. Наш неказистый мужичок Кондратий втерся к ним да и вызнал, что есть такое повеление царя Федора Ивановича ставить крепкий город в устье реки Самары. Сказывали работные люди, что прежде там была малая пристань со строениями для торговых мужей, ежели чьи суда до ледостава не успевали пройти Волгой вверх до Казани альбо до Нижнего Новгорода. Так там и замерзали, озаботясь своей стражей за добрым частоколом.

— Эх-ма-а, — выдохнул атаман Матвей, почесывая подбородок пальцем. — Знали казаки про то поселение, но беды от него не более, чем от зимнего печного гудения в трубе! Сидели купчишки тише мышей, пищалями охранных людишек защищаясь. А вот ежели крепость поставят да со стрельцами и пушками — утеснят нашего брата-казака, не дадут вольно по Волге гулять!.. Ну, а вы какое намерение имеете? В этих местах новые починки будете пахать альбо купчишек перехватывать? Только с вашими ослопами да рогатинами добрый купеческий караван не одолеть, те караваны с немалой стражей теперь по Волге ходят.

— Твоя правда, атаман. Безоружным мужикам в этих местах недолго вольными быть. Потому и просим тебя и всех казаков — дозвольте к вашему стану прилепиться, вместе с вами в вольные края уйти и жить по вашим законам.

Матвей Мещеряк хмыкнул, стараясь скрыть невольную радость от того, что появилась возможность людьми усилить свое малое воинство, как бы в раздумье пощипал темно-русую бородку, потом пытливо глянул в настороженные синие глаза вожака Емельяна, пояснил:

— Так и казацкая жизнь — не одним медом мазана, Емельян. В степи ногаи — такие же хозяева, как и мы. Сам знаешь — две головешки в одной руке не долго удержишь! Так и у нас с ногаями — то они на нас боем идут, то мы их усатые головы по ковыльным холмам сеем. И чей верх будет через год, через два — сам господь не ведает. А теперь, сам видишь, и с воеводскими стрельцами не пришлось бы в заволжских ериках[21] играть в кошки-мышки, кто кого за хвост первым ухватит и к земле прижмет!

— Гурьбой всякое лихо сподручнее одолеть. Прими нас в свою станицу, атаман! Обузой не станем, а доведется драться с ногаями — не упятимся в овраг, спасаясь от чужой стрелы или сабли. На мою дубину и коня насадить можно, и седока сшибить на землю нетрудно. Будет твоя воля, так бердышами и саблями владеть обучимся, и из пищали палить беспромашно, дай срок и добрых наставников. Которые с нами женки да девки — в хозяйстве они куда ловчее мужиков, хлеб ли испечь, кашу ли сварить, рубахи с портками постирать казакам…

Есаулы улыбались, слушая горячие слова Емельяна, а Ортюха не сдержался и пошутил:

— Ты, Емельян, словно сваха, так расхваливаешь своих женок, словно они и вовсе без мужиков! Но, думаю, твоя правда, говорят же у нас, что гуртом и батьку бить можно! Как думаешь, атаман, возьмем их с собой? Коль и вправду не робкая у них душа, будут нашими братьями-казаками. А закон у нас один — что в бою добыто — все идет в общий котел, а не то, чтобы всяк себе за пазуху прятал. А ежели кто чужое возьмет без спросу и утаит — волей казачьего круга рубаху на голову, песочку насыпаем по пояс сверху, завязываем и отпускаем по воде пеши гулять. Годится такой казацкий закон?

Не моргнув глазом, Емельян ответил уверенно за всех своих сотоварищей:

— Годится! Отдаем себя в руки и в полную волю атамана и казацких законов, — с этими словами он, так и не надев шапки, снова поклонился Матвею Мещеряку, потом есаулам. — Велишь моим ватажникам на этот берег перебираться, атаман?

Матвей разрешил, а в помощь Емельяну послал Тимоху Приемыша и два казацких струга, чтобы перевезти сразу всех людей и скарб, какой у кого имеется. Заодно обернулся к Ивану Камышнику и наказал строго:

— Поставь, Иван, на холме надежный караул за Волгой доглядывать. Неровен час — еще какой воевода со сплавной ратью в понизовье направляется, так чтобы наших костров не приметил издали да не грянул внезапным боем. Не день и не два потратим здесь, принимая ватажников да их челны в струги достраивая. Всех, вижу, на свои семь стругов уместить не сможем, тесновато будет сверх безопасной меры. Да и ватаге Сильвестра неплохо бы челны расширить для пущей устойчивости на волжской волне, доведись попасть в непогоду и на крутую волну.

— Хорошо, Матвей. Мои казаки по трое будут на холме в дозоре стоять. Ежели что приметят — знак подадут. — Иван Камышник, прихрамывая на правую ногу, пошел к котлу, у которого сидели казаки двух его десятков. Матвей и Ортюха остались стоять у кромки берега, наблюдая, как на той стороне осторожно по дощатым мосткам на струги переходили сначала женщины с ребятишками, потом ватажники с большими котомками и узлами, издали похожие на вьючных низкорослых коней.

— Все не сумеют за один раз уместиться, — заметил Ортюха и не удержался, хлопнул себя ладонями по бокам: — Глядите, люди добрые, что за чудак там объявился?!

Из зарослей ивняка, пятясь с трудом, показался низкорослый мужик в сером однобортном долгополом кафтане без воротника и без опояски, за веревку тянул упрямую козу, что-то зло выговаривал рогатой скотине. Коза бороздила по земле копытами, не хотела идти к шумному стругу, и тогда мужик, не раздумывая, ухватил козу за ноги, запрокинул ее за спину рывком на плечи и, пошатываясь, широко расставляя ноги, под хохот ватажников, пошел к стругу. Не рискуя идти по шатким сходням, он вошел в воду и через борт передал козу кому-то из сидящих на веслах казаков.

Ортюха, потешаясь этой забавной проделкой мужика, засмеялся:

— Во-о, правду говорят — пусти грешника в рай по его мольбам, так он и всех своих кабацких сотрапезников захочет с собой привести, чтоб и в раю не скучно было! Только видим здесь не великого грешника, а мужика, который на себе в казаки козу тащит! Придется за ватажниками еще струги посылать, все не уместились.

И он оказался прав — казакам дважды пришлось ходить на другой берег, пока последний из мужиков не был перевезен. В стане сразу стало шумно, шестеро подростков семи-десяти лет оказались около Ортюхи, который из-за высокого роста принужден был то и дело сгибаться чуть ли не пополам, что-то смешное говорил ребятишкам, а те тянулись к его длинной сабле, к кинжалу в серебряных ножнах, просили проверить на веточке, остро ли лезвие.

— Вот и перевезли мы твою орду, Емельян, — улыбнулся Матвей, с довольным видом потирая руки. — Сколь душ в твоей ватаге?

Емельян успокоенным взором оглядывал просторную поляну, своих ватажников, которые присели к казацким кострам, где в котлах повторно стали варить мясную лапшу или уху с пшеном из свежей рыбы, прикинул про себя в уме, ответил неспешно:

— Мужиков, годных к ратной службе, сорок шесть душ, три старика, восемь баб и девок, да полтора десятка ребятишек, трое из которых вовсе на руках. Вот и весь мой народец, атаман.

— Еще одну душу забыл, — смеясь, поправил ватажника Ортюха и на удивленный его взгляд добавил: — Козу, которую старик вона к дереву привязывает, чтобы в лес не убежала волков нещадно драть!

Огромный Емельян Первой хохотнул, покачал головой и пояснил:

— Это дед Кондратий, о котором я уже однажды сказывал вам. Козу для грудных внучат держит. От самой Калуги на веревке тянет за собой, столь упористая рогатая тварь объявилась. Когда его баба Лукерья ведет ее за собой, бежит смирно рядышком, будто домашняя собачонка. А деда Кондратия невзлюбила всем своим нутром, норовит рогами поддать пониже спины и всеми четырьмя копытами словно в землю врастает, ежели ему бабкой велено ее тащить.

— Вот что, Тимоха, — обратился Матвей к есаулу, — собери все доски, что у нас на сходни припасены и для починки стругов на случай какой поломки. Надобно расширить оба челна, которые у Емельяна, и оба — у Сильвестра, будут малыми стругами. А еще два надобно срочно сделать. Выше по реке, видишь, добрый лес стоит. Выберите два-три подходящих дерева липы, валите, готовьте струговые колоды. Вам в подмогу Емельян даст десятка два крепких мужиков с топорами. Надобно управиться дня в три, не более. Колоды валите длиной шагов в двадцать, потолще, чтобы можно было разместить всех ватажников. Ну а с десяток-другой сядут на казацкие струги. Иди, Тимоха, время дорого, придется и затемно топорами работать.

Вопреки ожиданию атамана постройка стругов заняла вдвое больше времени — срубленные липы оказались толстыми, ветвистыми. На изготовление колод и вытесывание досок для сооружения боковых опалубок пришлось затратить много сил, зато через неделю из укромного места на волжскую стремнину вышло четырнадцать стругов. Казаки подняли паруса и при несильном, но устойчивом попутном ветре пошли вниз по Волге. Плыли днем, никого не опасаясь, к вечеру приставали к правому берегу, сносили артельные котлы, вместе с недавними ватажниками готовили ужин, причем Матвей повелел старцу Еремею выдавать и новым товарищам из общих запасов довольное количество лапши или крупы.

— Хоть за съестной да ратный припас поклон земной московским боярам, — приговаривал старец Еремей, отмеривая большой миской пшено для ухи со свежей рыбой. — Дадено довольно всего, так что можно и в Сибирь отправляться с новым походом!

В одну из ночевок уже у начала Жигулевских гор, когда казаки начали раскладывать упревшую овсяную кашу по мискам, караульный казак во тьме сгустившихся сумерек неожиданно подал резкий голос:

— Кто такие? Стоять, а то пальну из пищали!

Ближние к тому месту казаки Ивана Камышника вмиг отставили миски, взяли в руки готовые к стрельбе пищали и залегли, кто за камнем, кто за срубленным для дров деревом, а есаул с пищалью в руках направился в сторону караульного. Подходя, окликнул:

— Афоня, кто там объявился во тьме? Может, медведь или коза дикая на огонь набрела?

Караульный взволнованным голосом в ответ прокричал, что к стану подошли какие-то люди, во тьме не разобрать, но по его окрику послушно остановились и ждут атамана.

— Кто такие? — зычно спросил Иван Камышник. — Подойди один, кто за старшого! — и к караульному повернулся с наказом: — Беги живо к атаману Матвею, упреди, что какие-то гости к кострам нашим пожаловали. Я покуда их здесь попридержу.

— Бегу, есаул Иван.

Мещеряк с дюжиной казаков Ортюхи Болдырева и без того спешил к означенному месту, догадываясь, что еще какая-то ватага беглых мужиков или промысловиков-рыбарей приметила казачий стан и подошла либо пристать к ним, либо просить помощи припасами или оружием.

— Атаман, вот вожак ватаги. Сказывает, что промышляли рыбной ловлей, изредка ходили на левый берег Волги, подстерегали ногайские гурты, угоняли коней или овец, да в недавнем набеге случилась поруха, едва не половина ватаги полегла от большого отряда кочевников. Теперь, сказывает сей Томилка Адамов, они в бедствии, не ведают, что им делать и как жить.

Иван Камышник, высказав все это, подвел Матвея к вожаку беглых. Перед атаманом стоял мужик лет сорока, чернобородый, смуглолицый и с черными круглыми глазами. Когда заговорил, то обозначилась дыра в верхнем ряду зубов под отвислыми черными усами. Говорил с присвистыванием, будто змеелов, выманивающий ползучую тварь из-под гнилого корня или старого пня.

— Правду молвил твой есаул, атаман. Беда грянула на ватагу, товарищей потеряли, в малой силе в здешних горах не прожить. Земно кланяемся тебе, атаман, прими в казачью станицу.

— Что за люди у тебя, Томилка? Кто да откуда сошлись в Жигулевские горы?

— Сам я и со мною шестеро товарищей из горько памятного порушенного царем Иваном города Твери. Когда царские опричники обступили город и учинили там скорый и неправедный суд, невесть кого и за что убивали сотнями ежедневно, бежали мы, человек с двадцать из тамошнего стрелецкого полка. Долго бродили по Руси, укрываясь от сыска, пока не оказались в здешних нехоженных горах. Тут к нам иные беглые пристали, сообща расчистили небольшое поле для овощей, хлеб брали силой у съезжих купцов, ходили за Волгу, коней у ногайцев угоняли, опосля перегоняли их в новый город Алатырь, меняли на хлеб, крупы да одежонку. А теперь обезлюдели. Малым числом не прожить. С вами хотели бы дальше счастья пытать альбо горе мыкать, то как господь распорядится нашими душами. Примете?

— Добро, Томилка! — Матвей Мещеряк был искренне рад, что его малочисленный казацкий отряд пополнится новыми неробкими мужиками, а иные из них и в стрельцах успели послужить! А что вооружены дубьем да вилами — не беда, у него в стругах в избытке ратного оружия, на всех хватит. — Добро и то, что ратное дело тебе и твоим ватажникам хорошо ведомо. О тяжкой доле Твери наслышан, жаль людишек, безвинно погибли от царской неправедной злобы. За такие грехи Господь, должно, и его покарал, да и род его весь безумством наделил. Сказывали на Москве, что не только царь Федор умом дитю подобен. Да я и сам это хорошо видел. И малец Дмитрий к падучей болезни склонен! Ох, господи, неужто не дашь бедной Руси доброго, человеколюбивого и разумного царя?! Ну да ладно, то дело господне, а нам под этим царем жить, с его боярами бодаться при случае. Скажи, сколько ватажников теперь у тебя? Все ли в добром здравии? Подай им знак, чтобы выходили из леса да шли к кострам. У нас как раз вечерняя каша упрела, вместе поужинаем, обзнакомимся.

— Нас тут до сорока душ, атаман, а я вдобавок с дочкой Маняшей! В страшный день погрома Твери гостила она в деревне у старого родителя моего, тем и спаслась от надругательства нелюдями с песьими головами у седла! А женку, нагнав уже на улице, лиходей в грудь копьем пробил до смерти. Когда я с пищалью из дома на подворье выбежал, она уже на дороге упала. Рядышком с коня и лиходей свалился, а я в его седло, да и вон из города! Гнались за мной долго, да конь спас, ушел. Маняшу забрал себе за спину, и в бега с другими горемычными счастливцами, которые живы выскочили из огня!

Казаки веселыми криками приветствовали подошедших к стану ватажников, многие из которых донашивали изрядно потертые стрелецкие кафтаны, иные вооружены пищалями, бердышами и при саблях, и только человек тридцать были с самодельными рогатинами или с увесистыми дубинами.

— Не проходите, служивые, мимо артельного котла, когда в нем так душисто пахнет каша с салом! — звали казаки вновь пришедших. Они понимали, что чем больше их станица, тем легче им будет наладить жизнь на Иргизе рядом с кочующими ногайцами, которых только сила и многолюдство казаков удержит от соблазна сделать нападение, кого убить, а кого взять в плен и продать в рабство.

— Делитесь по два-три человека на котел! Доставайте миски, ложки, каши на всех хватит!

— Иди сюда, чрево неохватованное! — шутил Ортюха Болдырев, приметив дюжего толстого мужика, на животе которого не сходился просторный армяк. — Распояшься перед горшком, коль миска мала!

Мужик, оглаживая окладистую рыжую бороду, щерясь крупными зубами, присел к костру, скрестил под собой ноги в лаптях и замызганных обмотках.

— Зазвали — так не пожалеть бы вам опосля! Что у вас за каша такая духовитая? Валите черпаком на пробу!

Марфа и Зульфия сидели на простеньком ковре у котла, накладывали казакам кашу в миски. Принимая миску у нового едока и оглядывая его с удивлением, с улыбкой спросила:

— Надо же такому народиться! Бедная матушка, как же она тебя выносила? Из каких ты мест, богатырь, и кто ты?

— Кто я? Я человек божий, обтянут кожей, с кривыми ногами, с рябой рожей! Поцелуй меня, красавица, увидишь — понравится! — И, подбоченясь обеими руками, игриво подмигнул Марфе левым глазом. Казаки вместе с атаманом и Ортюхой расмеялись этой, похоже, скоморошьей прибаутке, а Марфа тут же нашлась и на шутку ответила своей шуткой:

— Будет тебе, шатун, бочениться! Видали мы бояр почище тебя, без кривых зубов, без лишая на голове! Бери миску, да ешь скорее, а то гашник[22] с живота свалится, портки потеряешь!

Слова Марфы потонули в дружном смехе казаков, а Ортюха Болдырев, подмигнув Зульфие, смущенной мужским вниманием, сказал новому товарищу, постукивая деревянной ложкой по краю миски:

— Ты наших казачек не задирай, братец! Они такоже языком владеют, и саблей да луком. Как прозывают тебя?

Мужик принял от Марфы миску с кашей, достал из кармана вырезанную из липы ложку, зачерпнул. Но прежде чем начать ужин, представился атаману и казакам:

— Моя женка все время соседкам жаловалась такими словами: «Горе-то какое, горе: муж у меня Егорий, хотя бы болван, да Иван!» Все-все, братцы, молчу, потому как утроба кашу почуяла и заворчала, будто там медведище по весне проснулся!

Приставших к казакам беглых с Томилкой Адамовым было сорок девять человек, все в возрасте от тридцати до сорока лет, и только трое из них были в отроческих годах, но и они при самодельном оружии. Мещеряк долго выспрашивал Томилку, что ему ведомо о строительстве нового города в устье реки Самары, довелось ли видеть крепость?

— Судовую рать видели, атаман, и даже издали я сопроводил ее в челне, пока они не вошли в устье Самары. Только крепость сооружается не на низком месте, где старые судовые пристани и избы для зимовщиков, а выше по реке, на высоком месте. С Волги к тому взгорью не подойти на стругах, потому как более версты песок да всякого наносного коренья на том песке. Зато там, где ставят крепость, река Самара подходит прямо под крутой берег.

— Велика ли крепость? Многолюдна ли? — уточнял Матвей, понимая, что теперь казакам придется так или иначе считаться с новой ратной силой, появившейся на среднем течении Волги. И купчишек теперь непросто будет потрясти, стрелецкие струги всенепременно будут их оберегать на пути к Астрахани и обратно от разбойных ватаг и казацких станиц.

— Покудова там ставят со всякой спешкой частокол да башни, — пояснил Томилка, с великой охотой поедая овсяную кашу, сдобренную салом. — Но к зиме, надо думать, и стрельцам да мастеровым жилье надлежащее поставят.

Атаман Матвей уточнил, на чем ватажники переправлялись на левый берег Волги, порадовался, что у них есть четыре больших челна, каждый из которых мог поместить до пятнадцати человек.

— Ну и славненько! Поутру сплываем. Надобно поторапливаться на Иргиз. Может статься и такое, что наши прежние товарищи с Богданом Барбошей где ни то в верховьях Иргиза или даже на Яике обустроились. Их искать придется пешим ходом. По степным холмам на стругах не поплывешь, — добавил с улыбкой Матвей, радуясь, что его казачий отряд оброс людьми уже до двух с половиной сотен. — Поглядим издали, какую твердь ставит воевода нам в притеснение. А будет донимать сверх всякого терпения, так можно и в гости сходить на кружку хмельного меду, как хаживали к сибирскому хану Кучуму.

Адамов с удивлением глянул в сумрачное лицо атамана, пошевелил черными усищами, крякнул. Он понял, что этот казацкий вожак и в самом деле может при нужде взять приступом не только ханскую столицу, но и государев городок. «Крепкий духом атаман! Сибирский поход не пропал для него даром… Даст господь, не сгинем впустую с ним». Вслух же договорил то, что весьма порадовало Матвея:

— Ведомо мне, атаман, что в старом городище насупротив устья реки Самары у крутого места, именуемого среди ватажников Лбищем, до недавнего времени проживали какие-то беглые людишки. Ежели не испугались воеводского соседства, то еще сидят в городище и поныне. Можно и их в твою станицу призвать для пущего многолюдства. Думаю, что и там людишки неробкого десятка сошлись!

— Мать моя, дева непорочная! — вспомнил свою бывалую давно поговорку атаман, когда нежданно узнавал о чем-нибудь радостном. — Заглянем, непременно заглянем в старое Лбищенское городище! — Матвей был действительно рад сообщению Томилки. Он вспомнил, что это городище над волжской кручей, обнесенное рвом и валом с частоколом, многим казакам знакомо по временам до сибирского похода. — В иную пору, сказывали мне, в городище пребывали казаки атаманов Барбоша, Ивана Кольцо да Никиты Пана. Сам я там не бывал, мы с атаманом Ермаком на Волгу пришли после польского да литовского замирения, когда в нашей ратной службе пропала у бояр нужда. А навестить Лбищенский городок надобно. Все едино воевода не даст ватажникам спокойно жить у себя под боком, когда они грянут под город да попытаются отбить у него скотину ходкую ни то альбо лошадей. Ну, а теперь, поевши, всем спать, сил набираться перед завтрашним походом. Только бы ветер был попутный, чтобы скорее к Иргизу дойти…

* * *

— Новую крепость проходить будем ночью, дальним берегом, — решил атаман, — когда днем миновали удивительно ровный, словно нарочито насыпанный божьей рукой, высокий курган по левому берегу, а затем и устье небольшой реки с южной степной стороны.

— Успеем ли? — уточнил есаул Ортюха Болдырев, на струге которого в голове отряда плыл атаман. — От устья реки Самары до этого кургана вспоминается мне наше плавание с Иргиза на Каму, долго гребли.

— Тогда шли супротив течения. Теперь нам река помогает и ветерок в паруса добрый дует! Не хотелось бы заранее оповещать тутошнего воеводу о своем прибытии. Воевода Сукин непременно послал уже отписку в Стрелецкий приказ, что мы самочинно покинули его войско и скрылись. Речек, которые вливаются в Волгу, предостаточно, где нас искать — никому не ведомо. И тутошний воевода не отпишет в Москву, что видел нашу струговую рать, которая в знатной силе прошла на понизовье.

Казаки, помогая течению и ветру, гребли вполсилы, негромко переговариваясь между собой, кто вспоминал родные края, кто Сибирь и Москву, а кто и погибших в минувшем походе своих ратных побратимов, так и не увидавших снова кормилицы-Волги. Незаметно сгустились сумерки, потемнела волжская вода, некоторое время освещенный лучами заходящего солнца левый берег был еще хорошо виден дальними крутыми откосами, но потом как и правый, накрытый тенью, начал терять четкость очертаний, зато большие бело-розовые облака долго играли изумительными красками, уплывая на восток, вслед за ветром.

Матвей повелел казакам поднять весла, дозорцам на носу стругов следить за водой, чтобы ненароком не налететь на смытое с кручи дерево, а сам все пристальнее поглядывал на даль левоберережья, пытаясь различить место, где неведомый ему воевода ставит крепость.

«Бог весть, каков наказ даден воеводе — от ногайцев ли Русь оберегать, альбо ногайцев от вольных казаков?» — подумал Матвей, устало смежая веки, чтобы дать глазам роздых.

— Атаман, огни на берегу объявились, далеко-о еще! — подал голос Федотка Цыбуля, неразлучный дружок Ортюхи Болдырева, уцелевший в последней с татарами сече на Вагае. Его ровесник и побратим Митяй прислонился к мачте и беспечно спал, обняв руками обе заряженные пищали. Усмехнувшись, Матвей вдруг похвалил себя за то, что приучил казаков не расставаться с оружием даже тогда, когда видимой опасности и близко нет. — «Не зря старики поучали нас, малолеток, что даже от малого опасения великое спасение, что опасение — половина спасения! А нам теперь и вовсе надобно своих стрельцов опасаться не менее, чем татар в Сибири!» На голос Федотки прошел на передок струга, встал коленями на скамью, всмотрелся в темень ночи.

— Верно, костры горят. Да много! Не иначе там крепость ставят. Ортюха, смотри, узнаешь это место?

Есаул Болдырев всмотрелся в очертания берега, сверил видимую картину с той, что осталась в памяти, когда днем гребли на веслах, поднимаясь вверх по Волге, и уверенно ответил, не оборачиваясь к стоящему рядом атаману:

— Правду сказывали ватажники — это и есть место, где река Самара от крутого увала сворачивает влево по течению, верст на тридцать уходит вниз и там уже сливается с Волгой, у становища с пристанью. Разумен воевода, не стал сооружать крепость в пойменных низинах, на взгорье взобрался, далеко будет теперь просматривать, кто да откуда мимо плывет!

— Понятное дело, Ортюха! И крепости надежнее речными берегами с двух сторон защититься, и реку Самару прямо под стенами будет иметь для причаливания стругам да паузкам купеческим. Да и на роковой случай большого половодья нет угрозы притопления. — Матвей повернулся к казакам, повелел убрать парус и прижаться ближе к крутому правобережью.

— Это на тот случай, ежели у воеводы дозорные стрельцы за Волгой досматривают. До крепости еще далековато, нас не видят, а паруса приметят, мимо проходить будем. А тут еще луна, видите, то и дело промеж туч воровски выглядывает, будто воевода повелел нарочито волжскую гладь высвечивать!

Примерно через час, когда на востоке начал розоветь небосклон, речная вода в наступившем безветрии подернулась легким туманом, который полностью укрыл от взора не только казацкие струги, но и строения возводимой на левом берегу крепости, так что ни атаман, ни воевода не сумели даже издали увидеть друг друга, о чем, конечно, Матвей не очень и сожалел. Пройдя под отвесными скалами горы Лбище, он распорядился причалить к берегу в удобном месте, развести не очень дымные костры и готовить на все многолюдство походный завтрак. Он подозвал к себе Ортюху и когда тот неспешно по приречным камням подошел к нему, доверительно попросил:

— Возьми кого-нибудь из казаков, здешних старожилов, поднимись в старое Лбищенское городище. Возьми с собой Томилку и с десяток казаков. Ежели в городище кто есть из беглых, альбо из тех, кто с Ермаком в Сибирь не пошел, уговори с нами на Иргиз да на Яик сойти вместе. А мы тем часом наварим каши побольше, вас дожидаючись. Пойдешь?

— Хорошо, Матвей, конечно, пойду! — охотно согласился Ортюха. Но прежде, чем он повернулся, Матвей успел предупредить: — К городищу подходите со всяким бережением. Не ровен час, и там шустрый воевода свой караул от разбойников поставил, так чтобы не влететь бедной мухой в липкую паутину.

Есаул скупо улыбнулся, успокоил атамана, сказав, что напролом не полезут, пойдут осторожно. Проводив казаков, которые по глубокой расщелине каменистого берега начали взбираться наверх, Матвей подошел к костру Наума Коваля, присел на плоский камень под самым отвесом скалы и, сторонясь горячего дыма, наблюдал, как Марфа сноровисто хлопочет у котла, покрикивая на кучерявого расторопного казака Митяя, чтобы тот нес ведро чистой воды или живее собирал по берегу сухостой для костра.

— Смотри, Митяй, как бы Марфуша не сделала тебя своим стремянным, — пошутил Матвей, подмигивая девице. — Будешь ты возить на себе ее ратные доспехи да колчан со стрелами!

Митяй на коленях перед костром раздувал слабый огонь, поднял голову, выставил вперед короткую кучерявую бородку, которой весьма гордился, хотя волоса в ней было пока негусто. В больших зеленоватых глазах запрыгали лукавые бесенята, когда, подмигнув Марфе, он со смехом в голосе ответил атаману:

— Аль я бес, который не пьет и не ест, а пакости творит? Нешто нищему да рябому красавицу честнýю сватать в боярских хоромах?

Наум Коваль посмеялся, похлопал молодого казака по согнутой спине над дровами и назидательно сказал:

— Вестимо, когда медведь сыт, то и муравью с кости мяса достанется вдоволь! Так что не тужи и не робей, а увернись да бей! Иначе весь век в холостяках проходишь. Как тебе, Марфа, Митяй кажется? Добрый казак, альбо еще молоденький гусак?

Марфа игриво улыбнулась, показывая ровные белые зубы, кинула быстрый взгляд на Матвея, ответила на шутку родителя:

— Казак он лихой, да у меня нежданная соперница объявилась! Уж и не знаю, как быть. Вот Зульфия советует вызвать ее на бранное поле и в поединке спор этот порешить — кому казак достанется!

Зульфия хихикнула, прикрыв рот концом платка, задиристо вставила свое словцо:

— Да-да! Марфа погибать будет, я сама ее лук подниму, за нее против чужой девка вставать буду!

Матвей вскинул густые брови, морщины на лбу сжали розово-синий шрам от татарской стрелы, делая вид, что крайне удивлен, легонько присвистнул:

— Вона-а как? Кайся, раб божий Митяй, на кого глаз положил без ведома атамана?

Молодой казак смутился, щипнул себя за бородку, потом в ответ с долей вызова отбалагурился:

— Аль я хуже людей, чтобы везде в кабаках ерошку[23] стоя пить? Ведомо вам, что у Томилки Адамова дочь в девицах ходит, Маняшей кличут. Да мы только три раза у реки встретились, я помог ей воду в ведра зачерпнуть, где поглубже и почище. И мала она годами.

— Мала — не стара! Этот недостаток быстро восполняется! Ай да Митяй! Коль сладится у вас полюбовное дело, сам сватом к Томилке в дом пойду… Хотя покудова у нас никаких домов и близко не строится. Вот придем на Иргиз, обживемся… Ухаживай за Маняшей ласково, чужих ухажеров ненадежных гони прочь. Пущай видит девица в тебе крепкую опору.

Митяй не мог понять, пошучивает над ним атаман или вправду дает добрый совет. Повинился:

— Не умею я за девицами ухаживать. Вот Федотка, тот как репей — коль прицепится к девке аль к молодухе какой — всей ватагой не отодрать. Покудова в Москве были, так он всю зиму к молодой стрельчихе на посад бегал, отъелся у нее на пирогах, сами видели, что боров перед закланием! Так та вдовица едва в струг за ним не прыгнула, когда съезжали мы с воеводой по Москве-реке.

Матвей Мещеряк наклонился к казаку, подбадривая, похлопал по плечу, шутя утешил:

— Не тужи, Митяй! Научишься девкам головы кружить, придет и твой черед петухом по земле крылом бороздить, поверь! Знай одно — казак ни в каком деле не должен робеть. Хоть в иную пору и без штанов, зато в позументах,[24] не так ли?

За шутливым разговором время пролетело незаметно, взошло солнце, но над Волгой еще несколько часов держался утренний туман, а когда легким ветром его унесло в чащобы близких Жигулевских гор, к казачьему стану, обойдя крутой обрыв горы Лбище, пологой лощиной спустился Ортюха Болдырев, а с ним, кроме его десяти казаков, толпа разношерстно одетых людей. И оружие у них было довольно разнообразное, как впрочем и у предыдущих ватаг. Однако, как на прикидку успел отметить Матвей Мещеряк, не менее чем у десятерых в руках были пищали. Ортюха остановился около костра, указал рукой себе за спину:

— Вот, атаман Матвей, собрали всех, кто в Лбищенском городище проживал в данное время. Весьма напуганы появлением воеводы, так что даже рыбу ловят поутру, туманом накрывшись. И на Русь идти к своим домам боятся, и за Волгу не отваживаются, как бы ногайцы в неволю не уволокли.

Впереди толпы ватажников стоял крупный мужик с пищалью. Он снял с облысевшей головы просторную, с левой стороны подпаленную у костра суконную шапку, поклонился степенно головой, словно сдерживая себя, и, немного шепелявя, сказал:

— Принимай, атаман, и нас в свое вольной воинство. Видит бог, теперь и в здешних, прежде свободных краях, не будет житья беглому мужику. Подаваться нам некуда, кроме как дальше от Москвы.

Матвей ответил на поклон, участливо глядя на щербатого мужика, лицо которого было изрыто странными жуткими на вид ранами. Но судя по осанке, спокойному взгляду и манере уверенно держать себя перед незнакомыми ратными людьми, Матвей почему-то сразу догадался, что перед ним не простой пахарь и даже не бывший некогда стрельцом, а человек более знатного рода-племени, привыкший повелевать и непременно знающий ратную науку. Но лицо изуродовано не сабельными шрамами, а словно незнакомец в жуткой схватке выдирался из-под медведя, который драл его когтями нещадно… Матвей невольно передернул плечами, подумал: «Черти что ли пахали на его лице, да забыли забороновать! Надо же так искалечить бедолагу, но кто?»

Спросил негромко:

— Как зовут тебя, вожак?

Главарь беглых кашлянул в тяжелый кулак, ответил, малость задержав слова, словно что-то вспоминая из далекого прошлого:

— Случилось так, что родитель при крещении нарек меня Романом, а люди добрые в миру прозвали Митрохой Клыком.

— Странное прозвище. Неужто из-за того, что… — и не договорил, опасаясь словом обидеть человека, с которым, быть может, в скором времени придется сражаться бок о бок с набеглыми степняками.

— Да, атаман. Из-за того, что собаки оставили следы клыков на моем лице.

— О, господи, — выдохнула за спиной Матвея Марфа.

Митроха поднял на девицу взгляд строгих серо-голубых глаз, будто удивляясь, а что здесь делает среди казаков женщина. Ничего не произнес, перевел взгляд на атамана.

— Где же беда с тобой приключилась? — поинтересовался было Матвей, но потом сам себя остановил, решил, что, быть может, Митрохе не совсем желательно говорить о своем прошлом в таком многолюдстве. — Ну, об этом после. Ортюха, разведи новых друзей по котлам. Надобно накормить всех, а потом будем думать, что и как делать. Идем, Митроха, к моему котлу, а то у Марфуши каша стынет на утреннем ветру.

Когда Марфа и Зульфия собрали миски и ушли к реке мыть их, Митроха Клык сам заговорил о своем прошлом. Они так и остались сидеть на поваленном стволе дерева у костра, поглядывая то на дотлевающие угли, то на волжскую воду, которая наконец-то освободилась от тумана, и далеко вверх по течению стали видны отроги крутого берега, где строилась новая крепость.

— Тому минуло пятнадцать лет альбо чуток больше в месяцах. Родом я из бывших земских, как нас величали, ярославских князей, довожусь внуком князю Василию Семеновичу, прозвищем Губка. В ту памятную страшную зиму, когда бесноватый царь Иван Васильевич учинил со своими опричниками погромный поход из Москвы на Тверь, Великий Новгород и на Псков, мы в своей вотчине, в селе близ Медыни проживали в княжеской усадьбе, не ведая, что страшная беда вздымается огромным пожарищем и за нашей спиной, потому как никто из нас не находился в какой-нибудь опале от царя и не был даже в его тайных врагах… Близ полуночи рокового дня на окраине села послышались крики, собачий лай и пальба из пищалей. Родитель мой, князь Григорий, по болезни не съехал в войско, стоявшее тогда на ливонском рубеже, призвал меня к себе в горницу и повелел узнать, что за причина пальбы.

— Неужто и в наши края литва пробилась? — заволновался родитель, крикнул слугу Антипку и приказал одеть его в бронь. — Роман, иди и узнай, что случилось? Да слуг вооружи ради отражения разбойников.

Я едва успел надеть сапоги и кафтан, как на подворье усадьбы въехали десятка два людей в черном, с метлами и песьими головами. «Батюшка, это государевы опричники!» — успел закричать я, а наехавшие люди большим топором уже рубили входную дверь, ворвались в дом. Заголосила было прислуга, да тут же и затихла. В окна полыхнуло зарево горевших дворовых построек. Не успев надеть ратное снаряжение, с саблей и пистолем кинулся к лестнице — по ней уже поднималось несколько человек, размахивая окровавленными саблями — побили слуг на первом этаже дома. Первого из опричников я удачно сбил пулей, с другим рубился на саблях недолго и снес полголовы, еще двоих крепко покалечил, с кем-то схватился в кулаки, и мы оба покатились по лестнице вниз, пытаясь добраться пальцами до горла. Наверху закричала матушка, потом две сестрицы. Что-то зло выкрикивая, звенел саблей родитель, а я, придушив своего противника, выбил плечом окно и вывалился в снег на подворье. Едва вскочил на ноги, как в спину мне ударил копьем всадник, который прискакал из села с другими опричниками. Удар пришелся под правую лопатку, я упал в рыхлый снег, думая, что убит до смерти, и потерял сознание. Сколько так пролежал, не знаю, может, только до рассвета, может, ночь и день да еще ночь, только очнулся от дикой боли в лице. Вскинулся на правый бок, а у моей головы, отпрыгнув, щеря клыки, замер зверь. Толком не различил я тогда, волк ли это был, или одичавшая собака, из сапога вынул кинжал и поднялся на колени. Стою, а тело все будто и не мое, будто из бесчувственного дерева вырублено, и только лицо саднит и кровь по нему горячая течет. Не знаю, сколько времени я так смог бы простоять перед зверем, но помню, что происходило это не на подворье усадьбы, а на проселочной дороге в лесу, куда меня кто-то приволок на веревке за ногу. Думаю, что опричники глумились. Здесь меня и нашли крестьяне, которые были несколько дней на порубке лесного сухостоя для дров, тем и спаслись от побития, — Митроха горестно выдохнул всей грудью и с болью в голосе досказал печальную историю:

— Крестьяне перевязали раны, я хотел было вернуться на подворье, да они оповестили меня, что хоронить там некого, мои родичи сгорели вместе с усадьбой, слуг побили, даже скот не пощадили: что с собой взяли на прокорм, а остальной просто порезали и собакам голодным бросили. Ушел я со своими крестьянами в лес, от опричников подальше, и лет пять, где мог, мстил нелюдям, самих убивал, усадьбы, которыми их за лютость одаривал царь Иван, изымая у родовитых князей, жег, а когда царь разогнал и многих поубивал опричников, ушел я на Дон, а два года назад перешел с ватажниками на вольную Волгу.

— Да-а, была Волга вольная, но и на нее бояре удумали узду крепкую надеть! — отозвался Матвей, пораженный услышанной исповедью бывшего князя. — Но, Митроха, ты оговорился, что родитель нарек тебя Романом. Зачем сменил княжеское имя на мужицкое?

Митроха Клык скорбно улыбнулся, отчего шрамы на лице слегка растянулись от носа в стороны.

— Умер князь Роман, нет его более на белом свете, а тем паче для тайного сыска за многое побитие верных царевых слуг. Есть вожак Митроха, гонимый царскими псами, аки лесной волк.

— Довелось слышать мне в Москве от князей Шуйских, что царь Иван Васильевич в свое время перед смертью возвернул иным князьям прежде отнятые имения. А иные имения даже убитых князей вернул их детям. Так было с удельными князьями отравленного Владимира Андреевича Старицкого. Младшие сын и дочь князя Владимира остались живы и получили от царя отцовский удел и княжеское звание. И князю Ивану Андреевичу Шуйскому, сыну убитого князя Андрея Михайловича, вернул посмертное поместье и в службу к себе взял.

Митроха покачал головой, выказывая этим свое сомнение, сдвинул суконную шапку с облысевшего лба к затылку.

— Я и поныне не простил царю Ивану мученической смерти родителей моих и сестриц, не говоря уже об изуродованном лице и выбитых в той драке зубах! И царь накрепко вписал меня в поминальный список за то, что я побил более двух десятков его псов-опричников, всякий раз оставляя свою именную пометку, чтобы знал он, кого искать в темном лесу!

— Смел ты душой, князь Роман, смел, дивлюсь на тебя. Но ныне у нас другой царь, смиренный и богобоязненный, — напомнил Матвей, все еще словно не веря, что среди его казаков объявились не только тверские стрельцы с Томилкой Адамовым, но и бывший ярославский родом князь Роман.

— Царь-то богобоязненный, да правитель из старых опричников, который с родом Малюты Скуратова повенчан! Женат на его дочери! Худородный, он еще покажет волчьи зубы, когда придет его час одолеть родовитых князей!

Матвей Мещеряк невольно вздрогнул от пророческих слов. Вспомнилась недавняя Москва и все, что там произошло в мае месяце, в том числе и чьи-то слова, что им, купцам, погибель, да и князьям Шуйским от руки Бориса Годунова смерть неминучая! Прогнав эти невольные горестные воспоминания, спросил о другом:

— В ратных сражениях довелось бывать, князь Роман? Извини, но после услышанного язык не поворачивается именовать тебя мужицким прозвищем.

— Привыкай, атаман Матвей. Опасаюсь, как бы слух не дошел до ушей правителя Годунова, что укрываюсь у твоих казаков. Может статься, что и на дальних родичах помстит беглому князю! А в ратных баталиях бывал со своими молодцами. Били татарские остатки подле южных рубежей, когда бежали они от Молоди. С донскими казаками под Крым ходили, там не раз схватывались с татарскими разъездами.

— То славно… Митроха! Будешь атаманом над своими молодцами и далее. Доброе ратное оружие выдадим вам всем, кто может носить его и к делу способен. Кто слабо обучен — мои казаки возьмут в науку, потому как привычны мы брать верх не числом, а воинской выучкой и атаманским ратным искусством! Надо нам от Самары-реки уходить на Иргиз или еще далее, на Яик, к нашим старым товарищам. Общую казацкую силу ни ногайским ханам и мурзам, ни царским воеводам не одолеть! Согласен, атаман… Митроха?

Митроха Клык раздумывал не долго, пристукнул кулаком о колено, сказал решительно:

— Для одного человека и двое — уже рать! Иду с тобой, атаман Матвей! Наслышан о тебе земным слухом, что не ради разбоев собирал ты с атаманом Ермаком казацкое воинство, но ради вольного от царя да бояр житья! Идем на Иргиз ли, на Яик ли, а там как Господь нашими судьбами распорядится. Господь, а не бывший опричник Бориска Годунов!

* * *

— Атаман! Кажись, с левой руки у нас гости нежданные объявились! — этот настороженный покрик дозорного казака с носа атаманского головного струга заставил всех встрепенуться и с нетерпением искать глазами тех, кто может угрожать отряду какой-либо опасностью.

— Где и кого узрел, Федотка? — Мещеряк поднялся со скамьи у рулевого весла, внимательно всмотрелся в пологие увалы, местами покрытые небольшими зелеными рощицами и высокой, от обильных весенних дождей травы.

— Вот теперь они из лощины должны выехать! Верхоконные, человек до тридцати!

— Казаки аль ногаи? — тут же уточнил Матвей. Атаман хорошо сознавал, что если большое ногайское войско в две-три тысячи человек теперь же навалится на струги, отбиться будет трудно — больше половины вновь приставших к его отряду ватажников не имеют достаточного умения ни из пищалей палить, ни саблями рубиться, доведись сойти на берег для сражения.

Всадники обогнули березовую рощу и неглубокой балкой, из которой утренний ветерок выдавил предрассветный туман, сминая конскими копытами буйные заросли чертополоха и полыни, приблизились к берегу Большого Иргиза, замедлили бег коней. От них отделились трое и, изготовив пищали к стрельбе, почти шагом подъехали на двадцать саженей к невысокому обрыву над водой, подождали некоторое время, пока головной струг не поравнялся с ними, и конник на гнедом жеребце зычным голосом спросил:

— Что за люди на стругах? Чьи будете да куда путь держите?

Матвей Мещеряк мысленно перекрестился, радуясь, что встретили своих, а не стражу кочевых ногайцев, в свою очередь задал вопрос:

— А ты чей будешь, смелый человек? И кто над тобой в начальниках ныне?

— Я сам себе свой, вольный казак, а в вожаках у нас ходит отважный атаман Богдан Барбоша, да продлятся его дни до самого страшного суда господня! А вы кто и откуда таким скопищем? И кто у вас за головного вожака?

— А мы из войска покорителя Сибири, славного атамана Ермака Тимофеевича! Идем из-за Камня через Москву в родные места! — ответил Матвей, всматриваясь в казака и пытаясь узнать, видел ли его прежде.

— А где сам атаман Ермак? — спросил казак, удерживая на месте гнедого коня, который не хотел стоять, норовил пуститься в бег вдоль реки. — Я знавал Ермака до его ухода на Каму к Строгановым!

Матвей, не вдаваясь в подробности, сказал, что Ермак погиб в сражении с сибирским ханом Кучумом, и спросил, желая уточнить, долго ли им еще подниматься по Иргизу — с каждым десятком верст оба берега сдвигаются друг к другу все ближе и ближе:

— Далеко ли до становища атамана Барбоши? Притомились мои казаки от Волги встречь течению веслами да шестами двигаться.

— Недалече уже, верст с полста. Завтра дойдете! А славная у вас судовая рать! И казенные струги есть, и самодельные, и плоты бревенчатые! Видно, собирались к нам на Иргиз со всей Руси!

Матвей вздохнул, прикидывая, что этот день, да и следующий придется и далее подниматься по Иргизу. Уточнил у говорливого казака на всякий случай:

— Ногаи поблизости не показывались? Не учинят ночью внезапного нападения?

— Для такого бережения нас в степь и посылал атаман Барбоша. К становищу вместе двинемся, — казак обернулся в седле к товарищам и подал знак рукой, чтобы подъезжали без опаски — в этой разномастной сплавной рати государевых стрельцов нет, а потому и остерегаться некого, а имя атамана Мещеряка и прежде было у казаков на добром слуху.

До полудня струги Матвея рекой, а казаки атамана Барбоши берегом продолжали подниматься в степь, удаляясь от Волги. В полдень пристали к берегу, заросшему ивняком и ежевичником, отдыхая, наскоро подкрепились горячей ухой, благо рыбы в Иргизе было предостаточно, особенно хорошо ловились судак да и щука с сазаном, а юркую волжскую сельдь выбрасывали в воду — слишком костистая. Изрядно устав, казаки Матвея лишь к закату следующего дня всем разномастным судовым флотом причалили к пологому правому берегу Иргиза, по которому, огороженный добротно поставленным плетеным забором, раскинулся казацкий стан — до сотни просторных шалашей и землянок, крытых камышом. Густо горели костры, возле которых хлопотали кашевары, бегали справные псы, а в отдельных загонах к ночи собранный под охрану гомонил конский табун — не менее трех сотен жеребцов и кобылиц, рядом смирно отдыхали стадо коров да большая отара овец.

— Богато живет наш старый знакомец атаман Барбоша! — с немалым удивлением выговорил Матвей Мещеряк и даже руками развел в стороны. Иному боярину такое хозяйство в зависть!

— Потому и не голодаем, что свое стадо держим, — пояснил есаул Иван Дуда, тот самый, который встретил казацкие струги на Иргизе. — В степи базара нет, прикупить не у кого, а за ногайскими коровами да овцами каждый раз для ужина не набегаешься! — И довольный произведенным на прибывших впечатлением от своего хозяйства, разулыбался во всю ширь усатого лица.

Предупрежденный дозорцами, навстречу отряду Мещеряка к берегу пришел Богдан Барбоша, который успел войти в тот возраст, когда далеко не первая седина уже разбавила искристым серебром окладистую, коротко стриженную бороду и волосы на голове, густо вылезающие из-под черной бараньей шапки. У глаз под черными густыми бровями глубокие морщины веером, крупный с горбинкой нос, а внимательно смотревшие на собеседника серые с прищуром глаза выдавали человека осторожного, но решительного, которого непросто обвести вокруг пальца.

За минувшие четыре года Барбоша почти не изменился, разве что только немного располнел и чуток вроде бы осел в росте, но все так же был могуч и силен. Матвей убедился в этом, едва спрыгнул со струга на влажный песок и оказался в объятиях старого товарища, с кем не единожды бывал в яростных сшибках с крымскими набеглыми татарами на южных рубежах России, пока судьба одного не забросила на берега Волги, а другого вместе с атаманом Ермаком в войска на польско-литовских границах. Атаманы по давнему обычаю трижды расцеловались, после чего Богдан, сокрушаясь от недавно полученного известия, сказал с нескрываемой горечью:

— Такая жалость, Матвей, что Ермак Тимофеевич не с вами! И казаков жаль, хотя теперь хан Кучум не отважится более делать набеги через Каменный Пояс. Идемте, браты-казаки, к котлам. Дозорцы заранее упредили меня о вашем прибытии, так что кашу варили и на ваши животы — отощали, должно, за дальнюю-то дорогу, ась? Поевши, будем о делах думать, потому как житье наше на Волге, сами теперь видите, трудноватое становится, так запросто с Иргиза не выйдешь в простор на Хвалынское море за зипунами! Снизу Астрахань, а сверху в самой близости новый город Самару воевода ставит. Да еще слух у нас был, что тот же воевода в скором времени другой город возведет, в том месте, где Волга и Дон близко друг к другу приходят! А это уже, похоже, казаки, что воеводы нас горячим ухватом за горло вот-вот прижмут к стенке, дыхнуть не дадут! Об этом день и ночь думаю, а где выход, покудова не вижу!

— Твоя правда, Богдан. — Матвей обернулся к своим есаулам и отдал повеление выходить из стругов и с плотов на берег, разместиться у казацких котлов. — Ночь поспим, а поутру видно будет, что предпринять. Лето быстро минет, в шалашах зимой не усидеть, не медведи мы в берлогах отсыпаться в лютую пору. Хотя и попутный ход по воде был, кроме как по Иргизу, а все же притомились без роздыху да спокойного сна.

Богдан пошел по примятой траве, на которой до этого кучно стояли, любопытствуя, его казаки.

— Идем, Матвей! Петух не единым «кукареку» спозаранку сыт становится. Ныне выспятся твои люди, — и не без радости добавил: — А ты славную подмогу привел сюда казацкому воинству. Вижу, поболее трехсот человек! Это весьма кстати, в последнее время ногаи весьма настойчиво пытаются согнать нас с берегов Иргиза, уже несколько раз с отдельными мурзами вступали в стычки, правда, пока не очень крупными силами.

Они остановились у просторного камышового шалаша, куда атаман Барбоша шагнул, почти не наклонив головы, обернулся:

— Входи, Матвей, нам миски с кашей да мясом сюда подадут.

Матвей снял шапку, пригнул голову и вошел в шалаш, пол которого был устлан сухой травой, покрытой сверху простеньким серым рядном, а у дальней от входа стены стоял на низких ножках круглый столик, за какими обычно трапезничают азиатские народцы, сидя со скрещенными ногами около них. На столике плотно друг к другу стояли три серебряных ендовы и кувшин с открывающейся крышкой. Заметив удивленный взгляд Матвея, Барбоша хохотнул, серые глаза озорно блеснули:

— Во-о, видишь, Матвей, живем по-царски! Эту и иные дивные вещицы из золота и серебра отбили мы у ногаев, которые два года назад перехватили наших купчишек на Волге, идущих на свой страх и риск в персидские земли. Держу это у себя под охраной на крайний случай, вдруг сгодится поменять на хлеб альбо на порох. Ты-то хоть с ратным припасом пришел, не с голыми руками? Хотя видел, что пищалей у твоих казаков достаточно. Так ли, ась? — И с хитрецой голову влево склонил, улыбаясь.

Матвей не стал таиться перед ратным товарищем, сказал, что ему удалось сохранить почти все годные к бою пищали, которые были в казацком войске атамана Ермака, укрыв оружие у надежного человека и не оглашая его перед правителем Годуновым.

— Да нас на Москве и не допрашивали особенно про оружие, когда узнали, что привезли изрядную государеву пушную казну. Тем и сохранили при себе, кроме открыто имеющихся, еще не менее четырехсот добрых пищалей. И пороха да пуль готовых перед новым походом в Сибирь от казны нам было выдано предостаточно, все это в моих стругах привезено. Ко всему государеву припасу я на шкуры соболей выменял тайком у английских купчишек на Москве шесть пудов зелья и столько же свинцовых пластин. Из них сами наладим литье пуль. Собираясь воротиться на Иргиз, знал, Богдан, что у тебя с ратным припасом не шибко богато.

Барбоша от радости прихлопнул ладонями о гладкую и блестящую столешницу, отчего ендовы переливчато звякнули, показывая звоном, что в них ничего не налито.

— Ай да молодец, Матвей! Порадовал, ох как порадовал! Потому как не у каждого моего казака есть пищаль! А с ногаями биться одними пиками да саблями — урон иметь в людях немалый. Сам знаешь, лучшие казаки ушли с Ермаком в Сибирь, а новых еще учить да учить, чтобы один казак супротив трех ногаев мог на саблях устоять! Аль я не прав, ась?

В шалаш с двумя деревянными расписными мисками вошел молодой щекастый стремянной атамана, поставил кашу на столик, с поклоном удалился. Богдан снял с обрезных отростков вбитого в землю молодого деревца медные кружки, жестом пригласил Матвея к столу, сам уселся напротив и со словами:

— Как говаривали наши предки: будь ты и в поле мне враг, а в доме гость — садись под образа, починай ендову!

А тут не враги, а давние друзья встретились, сам бог велел налить кружки! — Богдан откинул вбок крышку серебряного кувшина, налил в кружки пахучую ерошку. — Выпьем в помин души славного казацкого атамана Ермака Тимофеевича и всех братов-казаков, положивших головы в Сибири во славу Руси и вольного казачества!

Съели по несколько ложек упревшей овсяной каши на мясном отваре, Богдан снова налил жгучей, мятой пахнущей ерошки.

— А теперь выпьем во славу тех, кто жив воротился из-за Каменного Пояса и снова с братьями-казаками готов волю защищать. А случись быть такой беде, то и родную землю от набеглых татар и ногаев оборонять! За тебя, атаман Матвей, и за твоих казаков отважных!

После ужина Матвей вышел из шалаша пройтись по казацкому стану и посмотреть, как расположились на ночной отдых его люди. Порадовался, что есаулы выставили на стругах с ратными припасами надежные караулы — по пять человек, у каждого по три заряженных и готовых к стрельбе пищали на случай внезапного со степи налета ногайских конников.

— Разумно сделали, други, — похвалил он Ортюху, Томилку и Ивана Камышника, чьи казаки стояли в этот час караульными. — Будет какая тревога — метитесь со своими казаками на струги, разбирайте пищали и отбивайте ногаев огненным боем! — И добавил с надеждой в душе, что, быть может, два-три месяца у них не будет больших сражений с ногайцами, можно обучить новоприбывших казаков владению оружием и обустроить удобное становище. — Завтра соберем войсковой круг, там и порешим, в каком месте надежнее всего обустроить казацкую столицу.

И невольно вспомнил крепкостенную Москву, иные города по Волге — Нижний Новгород, Казань да и Астрахань с ее каменными стенами. «Вот бы и нам здесь, на Иргизе альбо на Яике такой город возвести, крепкостенный, да и быть на службе не боярам московским, а Руси, оберегать восточные рубежи от степняков! Не пришлось бы тогда прятаться от сыска, не именовали бы тогда казаков ворами да разбойниками, не звали бы нас на ратную службу только в лихолетье от иноземного нашествия, когда стрельцов да дворян становится мало!» — Матвей, погруженный в свои новые и несколько неожиданные мысли, оставил струги и собрался идти наверх. За спиной послышался дружный смех. Обернувшись, он увидел на пригорке у костра большую группу казаков, а в центре на просторном пне давно спиленного осокоря сидел старец Еремей Петров и забавлял слушателей какими-то байками.

— Пойдем, послушаем на сон грядущий, — предложил с улыбкой Матвей друзьям-есаулам. — Наш Еремей знает уйму потешных небылиц. Интересно, о чем нынче у него сказка?

«— А вот еще вам одна быль, братцы, — оглаживая бороду с долей таинственности заговорил старец, когда казаки отсмеялись, утирая слезы. — Ехал однажды важный боярин из Москвы в свое новое имение через Рязань. Ехал одвуконь с доверенным возчиком. Дорога дальняя, боярин заскучал — с возчиком наговорился уже досыта. Не доезжаючи верст десять до Рязани, распрягли коней, чтоб те отдохнули, сами сели при дороге перекусить, чем бог послал из запасливого сундучка.

Вдруг видят — по дороге деревенский отрок идет, босой, с палкой в руке и пустая торба за спиной. Идет отрок, песни поет да сам для себя что-то веселое приговаривает. Обрадовался боярин, говорит отроку строгим голосом:

— Послушай, мужичок, сказывают на Москве, что рязанцы великие мастера всякие небылицы сказывать. Скажи что-нибудь, дам серебряную копеечку.

Отрок зыркнул на важного боярина да и говорит:

— Я еще мал, не выучен брехать сказки. А вот родитель мой начнет говорить в Москве — до Рязани не остановится. Со смеху помереть можно, вот каков мой родитель!

Боярин аж подпрыгнул на рядне, так ему захотелось послушать нового сказочника!

— Ну так беги, позови родителя! Покудова мы обедаем, ты обернешься!

— Как же — пешком! Покудова я туда добреду да обратно ворочусь — ночь грянет, родитель убоится волков в лесу! Коня дай, боярин, так я мигом!

— Ну, бери коня! — Дал отроку боярин коня, тот поскакал было, да воротился вскоре.

— Негоже, боярин. Я назад на коне, а родитель пешком? Давай и другого коня!

— Да бери и другого! — согласился боярин. Уж очень ему хотелось рязанских сказок послушать. Умчался отрок с конями. Ждал боярин, ждал, дело и впрямь пошло к сумеркам. Смекнул, да поздно было. Стал браниться:

— Вот песий сын, обдурил! — заругался боярин и спрашивает возчика: — Что возьмешь нести?

— Хомут да дуга — вся конская тяга, боярин. Телега полегче будет, на колесах!

— Ну так тому и быть. Бери хомут да дугу, а я телегу покачу!

Прикатил к утру в Рязань, у воеводы спрашивает, не видел ли отрока на двух конях? А про рязанские небылицы и словом не заикнулся более!»

Казаки посмеялись над незадачливым боярином, начали расходиться, подыскивая место поуютнее, чтобы телу дать роздых после долгой дороги по воде.

Поутру войсковой круг принял решение сойти с Иргиза на Яик и в хорошо знаемом месте, где река Илек с левого берега впадает в Яик, на хорошем острове Кош-Яик обустроить постоянный казацкий городок, пока не станет ясно, каково намерение Боярский думы и царя Федора Ивановича по отношению к казакам и их возможной службе Руси.

— И от Волги не так далече, небольшим волоком можно до нее добраться, и до реки Самары через переволоку можно дойти, а по реке той опять же мимо нового государева городка в темную ночь проскочить на стругах запросто, — подытожил решение казацкого круга атаман Богдан Барбоша, оглаживая посеребренную седым волосом бороду. — Коль порешили так — час на сборы да и пойдем Иргизом до верха, а там поволокемся по степным речушкам да бечевой до реки Камелик, от той речушки поволокемся до речки Деркул и по Деркулу на восход солнца. Он-то нас и приведет к Яику. А по Яику до острова верст сто пятьдесят или чуток более будет. Место укромное, царские воеводы не враз туда доберутся. А казакам все едино: где поле, там и воля!

Оставив самодельные плоты в верховьях Иргиза, навьючив лошадей ратным снаряжением и продовольствием, казаки без большого труда конской тягой перетаскивали пустые струги по ровной степи, пока не добрались до реки Деркул. Отсюда по течению погнали струги на восток, к Яику. И во все время походный казацкий табор надежно прикрывали всадники, вооруженные пищалями. Дозорцы высматривали степь с небольших холмов, бережливо проверяли речные заросли и овраги, опасаясь засады ногайцев, которые наверняка уже прознали о походе казацкого войска с Волги на Яик и не могли не озаботиться из-за присутствия такого опасного для них соседа. Просторная дорога для набегов на ближние окраины Руси теперь заперта, а за спиной налетчиков постоянно будут сильные казацкие отряды.

Атаманы Богдан и Матвей который день ехали на конях впереди пеших казаков, большинство из которых были вновь приставшие к войску люди. Они сами досматривали степь впереди, не забывая поглядывать и на струги, которые гуськом бережно шли по течению небольшой речушки Деркул, поросшей по берегам буйными зарослями ивняка и ежевичника.

— Дивно и странно! Прошли не менее сотни верст, а ногайские дозорцы лишь на вторые сутки утром в малом числе показались на дальнем увале, а после того будто в тартарары провалились! — с удивлением проворчал Богдан Барбоша. — Не по нутру мне в этаком неведении идти. Прежде бывало, ходили мы на Яик передохнуть от царского сыска, к устью Чагана, так ногаи едва не по пятам шли, скапливались около нас до тысячи и более всадников. Но в драку не кидались, норовили малые числом дозоры ухватить нечаянно. В последние два года присмирел хан Урус. Состарился, что ли? — Богдан усмехнулся, из-под выпуклого надбровья глянул искоса на Матвея, словно от него хотел узнать причину такого поведения ногайского хана и его воинственных мурз.

Матвей догадывался, почему именно в последние годы ногайским мурзам было не до крупной драки с вольными казаками, и он высказал свое предположение:

— Ведомо нам, что в Сибири у хана Кучума в большом числе служили ногайские и башкирские мурзы со своими отрядами. Может и такое оказаться, что и в то лето, собирая силы против царских воевод, пришедших нам на смену в Кашлык, хан Кучум за богатые подарки призвал их в свое войско.

Атаман Барбоша потрепал вороного коня по теплой шее, согласился с предположением Матвея, от себя добавил:

— Нехудо было бы мурзам до зимы остаться в Сибири. Тогда мы успеем добротно обустроиться на новом месте. Не хотелось бы в шалашах зимовать, людишки перемрут от холода, особенно бабы да ребятишки. Вона как сорванцы резвятся, страха в душе не держат под казацкой защитой. Ежели пришлет Урус переговорщиков, чтобы увели мы воинство с Яика, то скажем ему, как прежде крымцам не раз сказывали: «Ваша воля, наше поле; биться не хотим, поля не отдадим! Не-ет, хан, коль растворил степную горницу и впустил туда казачью вольницу, живи да мирись, да больше не дерись!»

Матвей хотел было ответить, что ногайцы вряд ли смирятся с приходом казаков на Яик, почти в середину их владений, но засмотрелся на ребятишек — более десятка отроков, обгоняя друг друга, то бежали по берегу Деркула, то с разбега бросались в воду, сверкая под жарким уже июньским солнцем загорелыми спинами, а в полуверсте впереди по левому берегу реки на невысокий увал поднялся казачий дозор числом в двадцать сабель. Старший делал какие-то знаки одетой на пику черной шапкой, вращая ее над головой.

Атаман Барбоша радостно вскинул вверх левую руку, давая понять дозорным, что их сигнал принят и правильно понят.

— Вышли к Яику, Матвей! Теперь по большой реке пойдем супротив течения. Ежели господь пожалеет горестных казаков, то пошлет доброго и постоянного попутного ветра! Тогда за неделю дойдем до острова Кош-Яик. Там и быть постоянному нашему житью. Спокойного сна не обещаю, Матвей, потому как сосед у нас объявится всенепременно задиристый и неуживчивый. Можно подумать, что тысяча новых жильцов в состоянии своими конями и немногим скотом уничтожить окрестные пастбища! Да в здешних местах можно прокормить дюжину Мамаевых орд, а не только ногаев, и нас, казаков.

Скорбно вздохнув, Матвей заметил собеседнику, что слишком много крови пролито как с одной, так и с другой стороны, чтобы вот так сразу замириться и вложить сабли в ножны.

— С Батыева нашествия вражда эта, — добавил Матвей, на ходу оглянулся — Марфа и Зульфия, а в крещении Софья, о чем-то весело переговаривались, обе в казацких нарядах на белых кобылицах. Улыбнулся невольно, а к сердцу подступила теплая нежность.

«Обоснуемся на новом месте, в крепком казацком городке, богомольный старец Еремей обвенчает нас с Марфушей, а Ортюху с Зульфией, заживем своим хозяйством. А там, глядишь, и детишки у ног бегать начнут, утеха и надежда в старости».

— Твоя правда, Матвей, — отозвался Богдан, — покудова Русь не одолеет непоседливых кочевых соседей в Сибири и здесь, в Заволжье, да еще крымцев — русскому мужику не жить на своей земле в мире и бесстрашии. — Барбоша привстал на стременах и зычно прокричал вниз, к стругам: — Навались, братцы! Яик уже рядом! На берегу сотворим привал с обильным ужином!

Яик принял казацкие струги спокойной водой, шумным гамом птиц в прибрежных зарослях, обилием непуганных рыб — осетров, белуг, севрюг да белорыбицы,[25] не считая прочих менее ценных пород. И погода словно по казацким молитвам установилась сухая, с несильным попутным ветром, что дало возможность поднять на стругах паруса в помощь гребцам, а основная часть казаков, табун и стадо с мычанием и блеянием едва поспевало, утопая в густом разнотравье, буйно растущем после довольно частых теплых дождей. Летняя жара еще не опалила степь, не высушила землю до глубоких трещин, когда люди, животные и пернатые одинаково с надеждой всматриваются в не охватный взглядом горизонт в ожидании, что вот-вот откуда-нибудь наползут искрометные лохматые тучи и обрушат вниз потоки животворящей спасительной воды.

— Эх, была бы моя воля небесная, повернул бы я эту реку вспять, чтобы казакам не грести тяжелыми веслами встречь течению! — мечтательно проговорил Матвей Мещеряк на седьмые сутки плавания по Яику. — Добро еще, что река ровной степью течет, без зауженных стремнин и перекатов, иначе пришлось бы за веревки тянуть струги, как это местами делали мы в сибирском походе.

Атаман Барбоша с улыбкой покосился влево, неожиданно вскинул вверх обе руки и, хохотнув, высказал свою радостную шутку:

— Зато я властен приблизить к нам заветный остров Кош-Яик! По всем приметам вон за тем лесом, на склоне увала, что по правому берегу реки, и раскинулось наше будущее владение!

И старый вожак оказался прав. Когда казацкое воинство приблизилось к увалу, их глазам открылся красивый, лесом покрытый продолговатый остров с неширокой, метров в пять, песчаной полосой, за которой поднимался берег, обрывистый, с оголенными, омытыми в половодье корнями, деревьев. В высоких кронах гнездились крикливые вороны, в зарослях краснотала порхали проворные синички, по песку бегали юркие трясогузки, а высоко в небе под редкими небольшими кучевыми облаками кружила пара степных курганников, с высоты высматривая в траве добычу. С юга рядом с островом впадала в Яик небольшая, саженей в тридцать, река Илек, образуя при слиянии водовороты, которые, уходя по течению, постепенно сглаживались и затухали.

— Воистину удобное место для строения казацкой столицы! — одобрил выбор атамана Барбоши Мещеряк, довольный увиденным. — Не враз-то ногайцы к нам подберутся! Река по обе стороны довольно глубока, ее берега обрывистые, да и на остров по круче придется вскарабкиваться под нашими пулями и стрелами.

— А мы еще по краю острова возведем насыпной вал из двойных плетеных стен, засыплем землей да песком. Наше счастье, что у хана Уруса пушек отродясь не водилось, а от пищали и от стрел и насыпная стена — добрая защита будет. За работу примемся завтра же спозаранку. Опасаюсь, что Урус не заставит себя долго ждать, незваным гостем к нашему столу полезет! — Атаман Барбоша остановил коня, подозвал молодого казака в распахнутом сером кафтане и с саблей за желтым шелковым поясом, отдал повеление:

— Передай, Титок, есаулам разобрать своих казаков из общей кучи, стреножить коней и сгуртовать коров и овец для перегона на остров. Ступай, ждать нет времени, скоро сумерки наползут.

Мещеряк в свой черед сам спустился к воде, подозвал есаулов и, обращаясь к Ортюхе Болдыреву, сказал, а в голосе слышалась нескрываемая радость от того, что наконец-то они нашли место, где могут зажить более или менее спокойно:

— Вот, братцы, мы и у места, где будем ставить свой город и обживаться не на один год. Правда, не все от нас зависит, но будем стараться… Ортюха, поставь струги борт о борт, от берега и до острова, бросьте якоря, чтобы течением не уносило, а со стругов на оба борта сходни положите. По ним вслед за женщинами и ребятишками на остров сведут коней, коров и овец.

— Овцы не пойдут по сходням, испугаются воды, по глупости овечьей метнутся бежать, могут и в реку попадать, — заметил рассудительный Емельян Первóй, обеими руками опираясь на излюбленную дубинку с обожженным корневищем, похожую на огромную палицу с разновеликими шипами. — Овец надо на себе перетаскивать, взявши за ноги да на плечи кинув.

Ортюха посмеялся было, но потом принял совет Емельяна, как весьма разумный.

— А ведь дело говорит наш богатырь Илья Муромец! Спокон веку мужики таким способом баранов на себе при нужде таскают!

— Вот и добро, братцы-есаулы! Теперь на свои струги и — за дело. К вечерним сумеркам надо все успеть сделать, чтобы на степном берегу не осталось ни коровы, ни овцы. Так будет спокойнее и бережливее, пока не выясним, далеко ли от нас становище ногайского хана и его беспокойных мурз.

На остров переправились без происшествий, если не считать потешного случая, когда казак Митяй вместе со строптивым рогатым бараном свалился со сходни в воду, оба принялись вопить каждый на свой лад. Дружок Митяя Федотка словчил арканом ухватить черного барана за витые рога, а Митяй, вытаращив круглые зеленые глаза, с немалым трудом и под смех казаков, выбрался на песчаный берег сам, принялся было кричать на Федотку, зачем тот спасать начал барана, а не его в первую очередь.

— Это что же, а? Тебе баран дороже друга? Так, да?

— С барана и шерсть впрок к зиме, и мясо пригодное в пищу! А от тебя какая польза? Только кормить да одевать — вот и сам посуди, кого я должен был спасать в первую очередь? — отшучивался Федотка под дружный смех товарищей.

— Говорил я тебе, Митяй, еще там, на Иртыше — учись плавать! Ну ладно — баран на спине был, тварь неразумная, не охватил тебя передними ногами за шею! А доведись быть ногаю? Утопил бы он тебя, как слепого кутенка, — нравоучительно выговорил Ортюха. — Сними мокрое, отожми воду, сухое возьми на струге, переодень.

Утром оба атамана с есаулами обошли остров, прикидывая, где ставить избы срубовые — благо лес на увале не так далеко. Где быть баням, жилым домам для семейных казаков, загонам для коней, коров и овец, а какую поляну оставить для выпаса скота.

— Коней числом больше, придется вплавь перегонять на южный пологий берег Яика и там пасти под доброй охраной. А в зиму сена готовить столько, чтобы скотину до весны кормить, которая от ножа кашеваров уцелеет. А для сена добрые навесы сделаем, чтобы дождями не мочило. — Барбоша старался не упустить самую малость в хозяйских делах. — Работы не меньше, чем у самарского воеводы. Он такоже поспешает строить город, имея в виду в скором времени встретить первую зиму на новом месте. — Атаманы шагали под деревьями в высокой траве, раздвигали руками молодую поросль, посматривали то на текущую вдоль острова речную воду, то на более высокий правый берег, должно быть уже рисуя в своем воображении облик будущего казацкого городка.

— Ради защиты от ногайских стрел, Богдан, надобно крайние деревья оставить нетронутыми. А где их совсем мало, то и пересадить из тех мест, где наметили строить избы и навесы. Тогда и плетеные изгороди легче будет ставить, а на больших деревьях в гуще веток сколотить дозорные площадки с плетеными корзинами. Придут ногаи, из тех корзин сверху удобнее цель высматривать, так что и приречные заросли ивняка не помехой будут пулям.

— Разумно мыслишь, Матвей! Зная повадки татар и ногаев, что они прежде всего норовят огонь забросить в город, такая лесная защита будет нам в доброе подспорье, — согласился Богдан Барбоша, поскреб твердым ногтем горбинку носа, вздохнул: — Работы тьма-тьмущая, а времени мало. Потому, есаулы, не пряча далеко от себя сабли и пищали, каждый получит кусок берега, и начнем строить перво-наперво оборонительную изгородь. Колья рубить в центре острова, заодно расчищая место для изб. А вам, есаулы Никита да Иванко Дуда, взяв по полста казаков и коней, в береговом лесу валить деревья. Ветки тащить на остров для изгороди, а стволы конями волоките, будем ставить избы и рыть добротные землянки казакам, благо погода стоит сухая. Идемте, есаулы, я вам ваши сажени намеряю, да и за работу без мешкотни!

* * *

Сполошный выстрел из пищали заставил Матвея вскинуться с брачного ложа в один миг. Неделю назад, закончив строительство немудреной избы, атаман Матвей по казацкому обычаю был венчан старцем Еремеем на супружество с прекрасной охотницей Марфой и вместе с тестем Наумом Ковалем поселился на жительство.

В тот же день были венчаны и Ортюха Болдырев с Зульфией да казак Митяй с Маняшей, к большой радости Томилки Адамова от того, что его дочь выбрала одного из любимцев атамана.

— Неужто началось? — вскочила с соломенного матраса Марфа, быстро прибрала роскошные русые волосы, накинула свой любимый голубой шугай.

— Похоже, что ногаи поблизости объявились, — высказал догадку Матвей. — Родитель тоже поднялся, чуткий сон у промысловика!

Высокий ростом и поджарый Наум Коваль на ходу плеснул из ковша в лицо, чтобы освежить для зоркости голубые глаза, открыл дверь из своей комнатки, встретил зятя и дочь на пороге с пищалью в правой руке.

Атамана Барбошу нашли на восточном конце городка, где с высокого осокоря дозорный казак на спрос атамана прокричал звонким радостным голосом, так что можно было подумать, что предстоящую драку со степняками он ожидал как великий праздник:

— На восточном увале сторожевая застава дым на вышке зажгла! А что да как случилось, скажет гонец, он уже неподалеку от нашего табуна скачет во весь опор!

— Матвей, идем в челн, на том берегу встретим гонц