Book: История города Рима в Средние века



История города Рима в Средние века
История города Рима в Средние века

Фердинанд Грегоровиус


История города Рима в Средние века

Том I


Книга первая


Глава I


1. План сочинения. – Понятие о городе Риме в древности и в Средние века

Моя работа представляет первую попытку изложения истории города Рима в Средние века в виде совершенно самостоятельного исследования, не представляющего лишь простого дополнения к истории папства и римского государства. Такую задачу, казалось бы, ближе всего было бы взять на себя уроженцам Рима. Многое, однако, мешает этому. Для такого труда, который имел бы национальное значение, римлянами собран лишь некоторый пригодный материал. Но, может быть, покажется уже совсем смелым, если разрешить эту трудную задачу берет на себя не римлянин, а германец? Такого обвинения я не опасаюсь, и не только потому, что наука – такое поле, на котором работать никому не возбраняется; не опасаюсь я этого еще и потому, что, наряду с римлянами и итальянцами, ни один народ не имеет такого близкого и вместе национального соотношения к истории Рима в Средние века, как народ германский. Со времен готов Теодориха, впервые покоривших Рим и владевших им с чувством благоговения, со времен франков Пипина и Карла, освободивших Рим из-под власти лангобардов и византийцев и восстановивших его, Германия целый ряд столетий стояла в исключительном отношении к Риму, образуя германо-римское государство. Рим стал неугасимым светочем славы для немецкого народа, а средневековая история этого города составляет неотъемлемую часть истории самой Германии.

Я обдумывал свою работу, проникнутый созерцанием Рима и национальными воспоминаниями, и у меня составился такой план работы: на основании всего существующего и доступного мне исторического материала и долголетнего изучения памятников и местных условий изложить историю города от первого падения императорского Рима, покоренного в 410 г. западными готами Алариха, до последнего падения папского Рима, в 1527 г., когда он подпал под власть воинственного народа Карла V в начале реформации, которою древняя связь Германии с Римом была порвана.

За этот огромный период времени, обнимающий собою более 11 столетий, Рим является для историка как бы твердыней и сторожевым постом, с которых историк может следить за движением человечества в Средние века, поскольку из Рима исходили импульсы к этому движению и оно стояло с ним в живой связи. Ибо не может быть сомнения, что в существовании Рима были две стороны, муниципальная и космополитическая, и обе эти стороны не могут быть вполне отделены друг от друга. Так было в древности; то же имело место и в Средние века.

Три города сияют в истории человечества блеском всемирного значения; Иерусалим, Афины и Рим. Все три города в процессе мировой жизни являются содействующими и воздействующими друг на друга факторами человеческой культуры. Иерусалим, главный город маленького еврейского народа, совсем не могущественного, был центром того загадочного монотеистического государства, из которого вышло христианство, и таким образом он является метрополией мировой религии. Долгое время спустя после своего падения он снова получает всемирно-историческое значение, наряду с Римом и в связи с ним. В древности римляне разрушили Иерусалим, еврейский народ был рассеян по лицу земли, значение священного города перешло на христианский Рим; но в XI веке Иерусалим снова вырастает, и в периоде крестовых походов является целью стремлений христианских пилигримов и предметом великой народной борьбы между Европой и Азией. И уже затем история Иерусалима оканчивается вместе с теми идеями, символом которых он был.

Наряду с городом единого Иеговы и его религии, сияют на другой вершине человеческого существования политеистические Афины, как первое средоточие западного духовного начала, его науки, философии и идеалов прекрасного. Затем восстает великий и суровый Рим, законодатель в политической жизни. Афины и Рим связаны нераздельно. Их соотношение такое же, как между умом и волей, мыслью и действием. Оба они – классические формы мира. Могучая мысль Афин пробуждает в человечестве одухотворенную любовь, великая деяниями власть Рима – чувства изумления и благоговения. Вся творческая работа мысли и фантазии сосредоточилась в главном городе эллинского народа, и эта маленькая республика Афины Паллады произвела на человечество такое могучее духовное воздействие, которое сохраняет свою силу до сих пор во всем развитии народов и сохранит ее навсегда.

Напротив, мировая монархия Рима – явление в истории единственное, для которого не может быть повторения, – покоилась на совершенно иных основаниях. Тот, кто понимает этот удивительный город только внешним образом, скажет, что Рим покорил мир и ограбил или погубил цвет других более благородных наций своей воинской силой, для которой не было равных, и столь же исключительным политическим гением. При такой точке зрения можно видеть в Риме, в противоположность свободным и гениальным Афинам, только рабство и деспотию. Мы убеждаемся тогда в бедности Рима творческими, культурными идеями и поражаемся только его сильным стремлением к политическим приобретениям, его огромными запросами, исходящими из практического понимания, и изумительной, колоссальной работой созидания государственности, права и гражданских законов. Все, что входит в высшую область мыслящего духа, не нашло в Риме дальнейшего развития и было усвоено от чужестранцев. И даже то множество произведений благородных искусств, которое украсило Рим, является простой добычей тирании, за победной колесницей которой шествовали и музы, принужденные служить прозаической царице мира.

Справедливости таких заключений нельзя отрицать, но ими объясняется еще не все. Возникновение Рима из начала, о кранного мифом, рост этого города и приобретение им державной власти будут всегда величайшей тайной мировой жизни наряду с происхождением христианства и его распространением. Христианская религия, получившая начало в Иерусалиме, городе обособленной национальности, и, тем не менее, по своему духу общемировая, перешла в столицу мира – Рим, который как бы предуготовлен был самой историей для этой религии, чтобы здесь, на развалинах политической монархии, создалась исполинская фигура церкви – монархии нравственной. Мы не находим объяснения той демонической силе, которая дала власть одному городу над столькими народами, несродными с ним ни по языку, ни по нравам, ни по духу. Мы можем проследить эволюцию этой силы в длинной цепи событий, но для нас остается нераскрытым внутренний закон того мирового факта, который мы знаем под именем Рима.

Мир не был взят и не управлялся той образовательной силой духа, которая исходила из афинского Акрополиса, а был осилен среди потоков крови Юпитером Капитолия, пожиравшим народы. Город Ромула на Тибре унаследовал сокровища и работу трех частей мира, в центре которых, в прекраснейшей части земли, он был выстроен. Этот город не создал своим собственным гением ни религии, ни научного знания; и то и другое он заимствовал; но он был в высокой степени одарен способностью нести цивилизацию всюду, – облечь дух мира в слово и форму.

Политическая сила является вместе с Римом. Он становится тем началом, которое сводит к одному общему порядку все, что было выработано и получило свою форму в Древнем мире, рушит узкие границы национальности и соединяет под равным управлением народы, как членов одной большой государственной семьи. Для человечества этот римский принцип выше индивидуализма прекрасного эллинства. Словом, идея «империи» или государства возникает в Риме и в нем получает свою мировую форму. Эта идея владеет Западом до наших дней, как начало, ему присущее. По силе и непрерывности ей равна только церковь, но и церковь, с внешней стороны, была и есть не что другое, как только религиозная форма той же самой древней идеи государства.

До римлян мы не встречаемся в истории с империей. Но то начало, что нравственное мировоззрение может составить основу гражданского единства (монархии), мы находим уже в монотеистическом иудействе. В «избранном» народе Израиля было заложено первое сознание общемировой миссии, и в нем должна была родиться космополитическая идея христианства.

У эллинов мы вовсе не находим такого рода религиозной идеи. Государство эллинов имело в основе всестороннее образование свободного, познающего, обнимающего мир духа. Космос духа был создан греками, но политическим его выражением была только беспорядочная система колоний, само же эллинское государство имело индивидуальный характер или представляло конфедерацию. Презираемые варвары оставались вне Эллады, как оставались вне государства Моисеева Бога и язычники, также презираемые. Идею эллинского государства мы находим в первый и единственный раз у Александра, но, если бы он и двинулся на запад, в отношении политических условий мира никаких других результатов не было бы, кроме тех, которые дал эллинизированный восток.

Только Рим совершил то, чего не сделала Эллада ко благу свободного развития духа; он соединил в одном общем организме, в «государстве», существовавшую цивилизацию. Государством явился культурный мир того времени; Элладой было создано духовное образование этого мира, Римом – гражданские законы, а иудейством – общая религия. Всемирно-гражданскую, монархическую миссию римлян вполне сознавал Вергилий, об этом свидетельствуют его бессмертные стихи:

Tu regere imperio populos, Romane, memento:

Haec tibi erunt artes, pacisque imponere morem,

Parcere subjectis, et debellare superbos.

«Римлянин! Ты научись народами править державно – в этом искусство твое» (лат.) – Вергилий. Энеида, VI, 851 (Пер. С. Ошерова).

Это величественное изречение, вполне выражающее сущность и задачу Рима, глубоко запечатлелось в сознании человечества; отголосок того же изречения мы находим в словах средневекового императора: «Roma Caput Mundi Regit Orbis Frena Rotundi». Co времен Вергилия твердо установилась вера в то, что римляне – народ, избранный для всемирного владычества (монархии), что римское государство должно быть всемирным, – точно так же, как у иудеев существовала твердая вера в то, что их государство есть государство Божье, что их закон – закон Божий.

Те стены, которыми ограждала себя Эллада от варваров, а Израиль от язычников, пали во всемирно-гражданском государстве римлян; все формы образования нашли доступ в это государство; все религии в нем были свободно исповедуемы, все нации получили в нем гражданские права. Таким образом «римская республика» представляла собою объединенное цивилизованное человечество; ее избранным главою был император, а столицей – «вечный и золотой Рим», чудо обитаемой людьми земли, наследие и памятник всемирной истории.

Этот период существования Рима продолжался от Цезаря до Гонория. Великий город возрос, состарился и пал вместе с римским государством. Падение Рима является столь же замечательным, как и его рост, так как для того, чтобы сокрушить этого колосса с его законами, учреждениями и сооружениями, потребовалось не меньше времени, сколько нужно было, чтобы создать его. Не может быть другого, более трагического и»6олее волнующего нас зрелища, как падение и, наконец, уничтожение великого Рима. За семь лет до вторжения вестготов последний поэт римлян, стоя на Палатине, созерцал еще не побежденный Рим и, восхищенный его видом, воспел невыразимое великолепие старого императорского города, его крытых золотом храмов, триумфальных арок, колонн и статуй, его чудовищных зданий, в которых человеческое искусство слилось с природою в одно целое. Спустя менее чем 200 лет после Клавдиана епископ Григорий, произнося с кафедры Св. Петра свою безотрадную проповедь, уподобил некогда необозримый город разбитому глиняному сосуду, а римский народ, властвовавший раньше над всем миром, – орлу, который потерял свои крылья, одряхлел от старости и умиряет на берегах Тибра. Восемь столетий спустя после Григория стоял на развалинах Капитолия Поджио Браччиолини; ему могли напомнить о Древнем Риме уже только немногие остатки разрушенных храмов, колонн и арок и обломки величественных украшений форума; среди же них пасся скот. Написанная Поджио Браччиолини книга о «Превратностях счастья», которым подлежит все великое на земле, проникнута чувствами изумления и печали.

Те же чувства 300 лет позднее вызвали в Гиббоне желание составить историю гибели Рима, вместо которой он, однако, написал свое бессмертное исследование о падении и уничтожении римского государства. Я, конечно, далек от того, чтоб ставить себя наряду со всеми названными мужами, – потому только, что я также пишу историю; но я хочу сказать, что мне случилось быть в тех же самых условиях. Пораженный зрелищем Рима, я решил описать падение этого города. Но за падением следовало новое приобретение всемирной власти в такой форме, других примеров которой мы не находим в истории. Из всех городов мира только Риму выпало на долю украситься божественным эпитетом «вечного города», и прорицание поэта «Imperium sine fire dedi» стало действительностью.

Римское государство, порабощенное и лишенное жизни долгой деспотией императоров, пало под натиском народного движения полных силы германцев. Они освободили западный мир от безнравственной римской тирании и, приняв христианство, внесли в этот мир новую жизнь. Когда же пало римское государство и древнему культу наступил конец, величественный город цезарей пал уже сам собою. Существенной причиной падения Рима была христианская религия, но она же и восстановила его. Она разрушила город древних римлян, но из катакомб, как из подземного арсенала, воздвигла новый Рим. И на этот раз возникновение Рима облечено также мифами. Как Ромул и Рем были основателями Древнего Рима, так два святых апостола, Петр и Павел, являются легендарными творцами нового Рима. И этот Рим также возрастал медленно, испытывал тяжелые превращения, пока процесс, которому в истории нет подобного, не стал еще раз главою мира. Так как в тот великий период человеческого существования, который зовется Средними веками, Рим был общей его формой, как раньше он был формой Древнего мира, то мы находим, что стоит употребить все усилия к тому, чтобы доискаться тех начал, которые снова сочетались только в этом одном городе и снова, после его полного падения, во второй раз дали ему державную власть. Это возрождение Рима не составляет, однако, такой трудной загадки, как происхождение древнего римского владычества, так как возрождение это вполне объясняется идеей государственности, которая стала присущей Западу, была связана с христианством и создала церковь.

Одновременное возникновение христианской религии с государством цезарей относится к числу тех великих исторических фактов, которые обыкновенно зовутся провиденциальными. Христианство победило древнее государство и слилось с ним, так как его всемирно-гражданское начало соответствовало всемирной монархии. Это было признано Константином. Новая церковь получила административную организацию государства, когда она, в соответствии с установленными Константином диоцезами, раскинула сеть облеченных правительственною властью епископств и епархий. В своей внешней форме эта церковь была латинским созданием и образцом своим имела государство. Мало-помалу она стала духовною властью, но была заключена в государстве и охранялась им, пока оно существовало. Со времени Константина общий император был и главой общей (кафолической) государственной церкви, в которой ни один епископ не имел первенствующего положения; единство же дано было этой церкви вселенскими соборами, действовавшими императорским авторитетом.

Когда затем германцы разрушили Западную империю, римская церковь, будучи по природе своей еще вполне духовным учреждением, недоступным разрушительному воздействию со стороны варваров, выступила из-под своего покрова как общий авторитет для Запада. Она как бы заступила место государственной власти, начало которой она хранила, как закон, в кивоте своего завета. Она спасла латинство и древнюю цивилизацию и сохранила те скудные остатки этой цивилизации, которые взяла на сбережение. Она стояла, как единственный бастион, о который разбивалась бушующая волна движения варваров. Одним из самых крупных фактов в истории вообще является то обстоятельство, что церковь обладала уже несокрушимой организацией, когда древнее государство пало, и этот твердый фундамент церкви стал новым основанием всей жизни Европы.

Возникнув из сочетания христианства и римского государства, церковь заимствовала у государства его систему централизации и сокровища языка и образования древних; но глубоко испорченные древние народы не могли составить для церкви той среды, в которой развивалась бы христианская мысль. Скорее благодаря именно этим народам христианство было довольно рано искажено и только что основанная церковь была заражена древним язычеством. В силу исторических условий церковь соединилась с германством, и это составляет вторую всемирно-историческую эпоху. Первобытные германские племена имели одну религию, которая сводилась к поклонению физическим явлениям природы; эта религия никогда не могла оказать христианской религии того противодействия, которое христианство встретило в паганизме классических наций, имевшем за собою тысячелетнее владычество, литературу, культ и государство. В большинстве германцы уже были христианами, когда они овладели Западной Римской империей. И хотя они фактически разрушили государство, они тем не менее сохранили благоговение как к римской церкви, так и к римскому государственному идеалу, так как традиция последнего стала политической догмой мира. Сама церковь, будучи по своему принципу носительницей идей единства человечества, т. е. христианской республики, внушала германцам эту латинскую идею: она старалась обратить их в римлян. Христианство германцев, иерархия, язык богослужения, празднества, апостолы и святые – все было римское или имело связь с Римом как центром. Таким образом, могло произойти то, что германцы, будучи властителями латинских племен, с которыми они были смешаны уже на староклассической почве, восстановили разрушенное ими же государство. Но это восстановление было делом римской церкви. Она по необходимости требовала вернуть ей государство, ее собственный прообраз, как форму, которой осуществляются международные права и обеспечивается мировая религия.



Для этого великого акта, воссоединения древнего мира с новым, латинского с германским, дальнейшее существование города Рима являлось основным условием. После гибели Западной империи в том всеобщем потопе, каким было движение варваров, Рим был для человеческой цивилизации истинным Араратом. Древняя столица мира осталась или стала нравственным центром для вновь возникавшего Запада. Но после того как могущество и блеск политической империи были утрачены Римом, он не мог бы вернуть себе такого положения, если бы епископы, имевшие резиденцию в этом городе, не добились для его церкви первенства над всеми другими епископатами. Римские епископы достигли первосвященства в христианстве. Они сделали Рим Дельфами или Иерусалимом нового союза народов и сочетали древнюю императорскую идею столицы мира с иудейским понятием о граде Господнем. Верховность, которой они добивались с римской последовательностью, не могла быть оправдана учением Христа, не заключавшим в себе ничего политического, и противоречила первоначальному равенству всех апостолов, всех священнодействующих и общин; точно так же она не могла быть обоснована древностью римского епископства, так как церкви Иерусалима, Коринфа и Антиохии были еще древнее. Притязаниям римской церкви на первенство вскоре дало силу получившее санкцию предание о том, что римское епископство было учреждено Петром. Этот апостол считался уже в первом веке главой церкви, непосредственным продолжателем и наместником Христа, и ему сказал Господь: «Ты – камень, и на этом камне я создам свою церковь». Эти слова, встречающиеся только у одного из четырех евангелистов, составляют основное оправдание власти пап. И поныне это изречение можно видеть начертанным исполинскими буквами на фризе высокого купола храма Св. Петра в Риме. Для церкви римлян эти слова были тем же, чем были для римского государства известные слова Вергилия.

Завистливый Восток не оспаривал того факта, что римская церковь установлена Петром, но он не признавал, что отсюда вытекает верховность этой церкви. Между тем на Западе это положение стало столь же непоколебимым, как член Символа веры, и епископы Рима стали называться преемниками Петра, наместниками Христа и главами католической церкви.

Многим может показаться странной такая сила традиции, покоящейся на вековом убеждении. Но следует принять во внимание, что в каждой религии, еще приобретающей форму, предание и миф становятся основой практического действия. Как скоро они признаны миром, они получают в религии значение факта. Кроме того, для каждого другого города сказанная традиция не имела бы силы. Ни святость Иерусалима, в котором Христос учил и умер; ни установление Петром общины в Антиохии, не подлежащее никакому сомнению, не дали этим городам права притязаний на церковную верховность; но епископы Латерана, признавшие, что при определении положения константинопольского патриарха нельзя руководиться политическим значением Константинополя, тем не менее успешно поддержали древнюю столицу мира, когда она потребовала общего поклонения и подчинения народов. И ореол вечного Рима снова воссиял, но перешел к его церковному главе. Папы оказались наследниками духа, твердости и властолюбивых стремлений древних римлян, и хотя империя уже распалась, ее великий, но лишенный души механизм продолжал еще существовать. В провинциях еще сохранялись глубокие следы господства и управления Рима, и владычество церковного города стало быстро распространяться по тем путям, которые были проложены языческим Римом.

Возникнув в империализме как иерархическое установление, римская церковь мало-помалу превратила империализм в папство. Организация государства была перенесена на церковную систему, и центром ее стало папство. Древний государственный сенат в лице кардиналов и епископов по-прежнему стоял возле выборного духовного монарха, при избрании которого, как и императора, происхождение и национальность не имели определяющего значения. Но в виде соборов, вселенских и частных, было введено конституционное начало, неизвестное цезарям, и с этой целью провинции посылали в сенат – римский Латеран – своих представителей. Управителями этих церковных провинций были епископы, возведенные в этот сан Римом и подчиненные его надзору. Монастыри всех стран соответствовали древним римским колониям и были как бы крепостями духовного владычества Рима и культуры. И когда язычники и еретики, варвары Британии, Германии, Галлии и Испании, были покорены бескровным оружием Рима и приобщены к цивилизации, Вечный город снова стал повелевать миром и предписывать ему законы. Как бы ни смотреть на эту вновь возникшую и исходившую из Рима централизацию, она была создана на слабости человеческой: верховность римской церкви была необходима для грубого, не знавшего законов времени, так как этой верховностью достигалось единство христианского учения. Вне абсолютной власти церкви, без римского духа епископов, подавлявших с силой Сципиона и Мария каждую попытку провинций отпасть от ортодоксального учения, христианство легко распалось бы на сотни религий, порожденных национальной фантазией. Таким образом, судьба Рима и мира повторилась два раза. И тысячу лет спустя после падения древнего римского государства германцы же снова низвергли всемирную власть второго Рима и великой преобразовательной революцией завоевали свободу вере и знанию.

Благоговейное отношение народов к Риму в Средние века не имело границ. В Риме, как в ковчеге завета и древней христианской культуры, народы видели сосредоточие законов, хартий и символов христианства; они смотрели на город мучеников и апостолов Петра и Павла как на неиссякающую сокровищницу великих сверхъестественных милостей. Здесь был центр божественного управления человеческого рода; в этом городе пребывал первосвященник нового союза, утверждавший, что на земле он заступает Христа. Всякая высшая власть – и духовная, и мирская – получала свое освящение в Риме. Казалось, источники священнической, разрешающей и связывающей власти, императорского или верховно-судебного величия и всей цивилизации берут свое начало на холмах Рима и, как райские реки, изливаются оттуда на все четыре страны света, оплодотворяя их. Все учреждения, которыми надлежало воспитать в народах религиозное чувство, исходили первоначально из этого таинственного города; епископства, монастыри, миссии, школы и библиотеки были колониями Рима. Монахи и священники, как некогда консулы и преторы, шли в провинции и покоряли их Риму. Останки умерших в Риме перевозились с благоговением через моря и земли и, как священные реликвии, помещались под алтарями в самых отдаленных местах Британии и Германии. Языком церкви и школы у варваров был римский язык: богословская и общая литература, музыка, математика, грамматика, архитектура и живопись шли из Рима. Люди, обитавшие на самых крайних границах запада и севера и плохо знавшие названия своих ближайших соседних городов, все знали о Риме и, когда им доводилось слышать это имя, звучавшее для них подобно грому, который в течение многих столетий раскатывался по всему миру, ими овладевали волнение и трепет, как перед какою-нибудь непостижимой тайной, и их порывистая фантазия рисовала им Рим в виде блистающего красотой Эдема, врата которого могли и открывать, и преграждать путь к небу. На протяжении Средних веков были длинные периоды времени, в течение которых Рим был поистине законодателем, наставником и матерью народов, которых он окружил тройным кольцом единства: духовного в папстве, светского в империи, корону которой немецкие государи получали в храме Св. Петра, и общекультурного в том наследии, которое было завещано миру древними римлянами.

Всего сказанного достаточно, чтобы наметить те вершины, на которых стоял Рим в Средние века, как господствующее начало христианской общины народов. Перед этой всемирно-исторической задачей, решать которую городу приходилось во второй раз, смягчается ужас тех страшных мук, через которые проходило человечество, чтобы силой знания освободить себя из-под ига Рима. Грехи древнего деспота народов были искуплены великой идеей всемирного гражданства, которая была воплощена в Риме и благодаря которой он вырвал Европу из хаоса варварства и сделал для нее доступными общую свободу и культуру.

2. Общий вид Рима в последнее время императоров

Дав понятие о значении Рима в древности и в Средние века, мы должны теперь описать в существенных чертах императорский Рим в том виде, какой он имел незадолго до покорения его вестготами. Дать такое описание во всей его полноте едва ли было бы под силу современнику той эпохи, но, с другой стороны, одни литературные источники и развалины древних памятников при содействии такого ненадежного помощника, как воображение, также не могут дать нам вполне удовлетворительную картину. Рим в своем величии превзошел все, что может создать самая смелая фантазия, и я попытаюсь описать только некоторые его стороны, останавливаясь на самых важных. Среди всех несметных и с трудом поддающихся описанию богатств этого города зритель теряется и, ослепленный их блеском, ничего не различает, кроме самого выдающегося.

За время существования республики, в силу непритязательности ее величия и скромности сильных и простых граждан ее, Рим украсился лишь немногими религиозными и государственными памятниками. И только когда исчезла свобода, вместе с внутренним падением начался внешний блеск. Когда Август стал императором, город представлял беспорядочный хаос теснившихся друг к другу домов и улиц и занимал несколько холмов и долины между ними. Август внес порядок в город, разделив его на 14 округов, и вместе с Агриппой украсил город такими сооружениями, которые давали право Августу сказать, что он получил глиняный город и оставил после себя мраморный. С того времени в течение первых трех веков императорского владычества Рим не переставал расти и наполнился храмами, портиками, купальнями, дворцами, всякого рода общественными увеселительными учреждениями и таким множеством статуй, что казалось, в Риме живет еще другой народ – из мрамора. Ко времени Гонория Рим уже достиг своих теперешних размеров и был окружен почти той же самой линией стен. Тибр протекал через него, делая в нем два изгиба. На левой, Латинской стороне Тибра находились тринадцать частей города, на правой, Тусцийской – четырнадцатая часть, Ватикан, Яникул и Транстеверин. Собственно город был расположен на восьми холмах, которые возвышались к северу, востоку и югу и открывали великолепное зрелище мраморных храмов, замков и дворцов, садов и вилл. Из этих холмов пять: Холм садов, Квиринал, Виминал, Эсквилин и Целий – имели широкое общее основание и спускались к середине города, образуя долины; три остальных холма – Авентин, Палатин и Капитолий – представляли отдельные высоты и были издавна обитаемы. Вдоль Тибра тянулась широкая низкая равнина, которую прорезывала украшенная триумфальными арками Via Flamina и ее продолжение Via Lata. Здесь стояли многие великолепные здания императоров, но народу эта равнина, главная часть которой называлась Марсовым полем, служила больше местом развлечений, чем для жилья. Когда в папском Риме некоторые из древних обитаемых холмов были покинуты, именно в этой равнине сосредоточилось собственно городское население.

Органическое развитие города шло из одного центрального пункта. Уже во времена республики этим центром были форум и поднимавшийся над ним Капитолий. Если мы обведем их линией, она будет заключать в себе Палатин и пройдет через холмы Целий, Эсквилин и Квиринал. В опоясанном этой линией сравнительно небольшом участке, на левом берегу Тибра, и лежало сердце Рима, как во времена республики, так и при императорах. Названные холмы с разных сторон склоняются к форуму. Некогда этот форум был резиденцией свободного народа, местом республиканской государственной жизни, а Капитолий – твердыней города, местопребыванием его богов и средоточием законов. Тут же было и место, посвященное общественным удовольствиям, так как Большой Цирк, в котором происходили самые торжественные игры, находился у подошвы Палатина. Форум, Капитолий и Ипподром были тремя великими, характерными особенностями города во времена республики.

К этим трем памятникам императоры, обратившие Рим в рабство, прибавили четвертый: свою собственную резиденцию – дворец цезарей на Палатине. Хотя Август и его преемники охраняли и украшали древние государственные святыни Капитолия, но собственного, нового создали в нем немного: они украсили сам Капитолий статуями, а его подошву со стороны форума статуями, колоннами и триумфальными арками. Вид форума совершенно изменился при императорах вследствие возведенных ими великолепных зданий. Утратив при империи свое политическое значение, художественно украшенный форум был уже только по традиции официальным государственным местом и наряду с ним были другие такие же места, созданные цезарями. То были форумы императоров: Цезаря, Августа, Нервы, Домициана и Траяна. Форумом последнего венчалось великолепие Рима, так как ничего более совершенного Рим не создавал, и даже базилика Св. Петра, воздвигнутая позднее, едва ли превзошла это чудо искусства. Траян, при котором государство цезарей вообще достигло своего высшего развития, закончил также постройку Большого Цирка, и в соседстве с этим цирком был воздвигнут Веспасианом и Титом исполинский амфитеатр – Колизей, этот глубоко выразительный памятник жестоких развлечений деспотов и их рабского народа. Проходя по Via Sacra через арку Тита, мимо Палатина, далее через народный форум мимо Капитолия, через следующие друг за другом форумы императоров вплоть до форума Траяна, можно было видеть главнейшие красоты императорского Рима во всей их полноте, почти подавляющей своим великолепием. Когда позднее Адриан воздвиг еще величайший храм города – храм Венеры и Рима, по соседству с Via Sacra, в сердце Древнего Рима почти не оставалось более места для построек. Оно представляло тесную массу храмов, базилик, портиков, триумфальных арок и памятников, и над этим лабиринтом зданий возвышались: здесь амфитеатр Флавия, там дворец императоров, дальше Капитолий, а еще дальше – второй Капитолий – храм Квирина на Квиринале.

Из этой главной части разрастался императорский Рим к северо-востоку и на юг по широким холмам, а к северо-западу – по равнине Тибра и в ватиканскую и транстеверинскую часть на другой стороне реки. Холмы, отчасти, как Авентин, значительно застроенные уже во время республики, представляли большой простор строительному воодушевлению, которое овладело императорами, начиная с Августа. На Эсквилине, Виминале и Квиринале проложены были улицы, воздвигнуто множество дворцов, разбиты были редкостные сады, устроены рынки и термы. Постройка всех этих сооружений продолжалась вплоть до времен Константина. По тем же холмам были проведены высокие акведуки с их смелыми арками, разносившие по всему городу и воду, и свежесть. Внизу, в равнине, начиная от Капитолия и вдоль реки, также появились новые бесчисленные сооружения; между ними были: театр Марцелла, цирк Фламиния, великолепный театр Помпея со множеством примыкавших к нему зданий, представлявший сам по себе целый мир удовольствий; пантеон Агриппы с термами, великолепные постройки Антонинов с колонной Марка Аврелия, большой Stadium Домициана и, наконец, высокая, как гора, осененная деревьями могила, место упокоения умерших императоров, – мавзолей Августа. Этому памятнику соответствовал на другом берегу Тибра второй надгробный памятник цезарей, художественное создание Адриана; он составлял переход к ватиканской части города с ее садами и наконец, к менее уже красивой части, Транстеверину, над которым возвышался старый замок Яникула.

Это великое художественное создание из камня и металла, представляющее как бы рельеф всемирной истории, было опоясано стеной, которая вполне соответствовала величию города. Она была построена Аврелианом. Этот император положил предел росту домов тогда, когда они давно уже выдвинулись за стену Сервия; вместе с тем стена Аврелиана служила и к защите Рима от все более и более надвигавшихся варваров. Только часть Транстеверина и ватиканская часть не были включены Аврелианом в стены; за исключением этих частей весь город был окружен стенами, и они с их то круглыми, то четырехугольными башнями придавали городу еще больше, по свидетельству Клавдиана, торжественной и воинственной красоты. Подвергавшиеся на протяжении веков столько раз разрушению, затем возобновлявшиеся и в конце концов все-таки сохранившие все свои очертания, потемневшие серые массы стен наполняют зрителя благоговением и изумлением и, подобно тем мраморным колоссам, на которых читаются имена консулов, императоров и пап и средневековые рыцарские девизы, несут на себе тысячи воспоминаний, начертанных на них веками. Опасаясь готов, Аркадий и Гонорий в 402 г. восстановили стены Аврелиана; об этом говорит древняя надпись на воротах Сан-Лоренцо. Семь лет спустя один геометр вычислил, что стены тянулись на протяжении 21 римской мили.



В стенах было 16 главных ворот, выходивших в пол. Двадцать восемь широких, вымощенных базальтом военных дорог (кроме меньших соединительных путей) вели из Рима в провинции и как сеть, раскинутая из центра империи, начинались у Milliarium aureum, того позолоченного верстового камня, который был поставлен Августом у подножия Капитолия. Эти дороги были проложены через Римскую Кампанью, и по их сторонам возвышалось бесчисленное количество разнообразных надгробных памятников в виде храмов, круглых башен, пирамид, высоких саркофагов и урн. Окружавшая город Кампанья представляла собой то зеленеющую, то спаленную солнцем величественную равнину; разбросанные же на ней во множестве храмы, часовни и виллы императоров и пап смягчали грустное впечатление, которое производили ее могилы. Через эту равнину были проведены 14 акведуков – тот чудный памятник искусства, развалины которого и теперь поражают нас своей красотой. По акведукам на протяжении многих миль вода текла к городу прямыми линиями, напоминавшими собой длинные ряды возвращающихся на родину победоносных легионов. Собранная таким образом со всех сторон вода приводилась к городу по гигантским аркам и проникала в него по отлогому склону. Достигнув всех многочисленных великолепных бронзовых и мраморных фонтанов, выстроенных

Агриппой и императорами, она разносила повсюду свежесть и, снабдив сады, виллы, пруды и навмахии города, изливалась по бесчисленным термам – источнику наслаждения и здоровья всего населения Рима.

Таким образом, в начале IV века город был на вершине своего внешнего блеска. Когда затем была достигнута граница, на которой город остановился в своем развитии и начал стареть, его громадность была причиной тому, что переход к падению продолжался почти два столетия и был едва уловим. Падение началось с Константина и фактически с создания новой столицы, Византии. Украшая и заселяя последнюю, Константин ограбил Древний Рим и лишил его как множества произведений искусства, так и многих патрицианских фамилий. Христианство, признанное официальной религией, точно так же повело к падению языческого величия Рима. Как история памятников города завершается триумфальной аркой Константина, так история разрушения города начинается постройкой базилики Св. Петра, материалом для которой послужили остатки разрушенного цирка Калигулы и, вероятно, других памятников. Покинутый императорами и отчасти уже расшатанный христианством, Рим тем не менее был так величествен еще во времена императора Грациана в 384 г., что оратор Темистий восклицал: «Чудный и славный Рим необъятен; он – море красоты, недоступное слову!» С большим воодушевлением славят красоту Рима и изобилие его памятников еще Аммиан Марцеллин, Клавдиан, Рутилий и Олимпиодор.

Так как история Рима в Средние века начинается с императорского города, то читателю необходимо знать, какие памятники и места этого города были главными и в каких именно округах они находились. Рим оставался в течение столетий разделенным по системе Августа на 14 городских округов (regiones) с их кварталами или vici, магистратами этих кварталов и сторожевыми когортами. Эти округа были следующие: I. Porta Capena, II. Coelimontium, III. Isis et Serapis, IV. Templum Pacis, V. Esquiliae, VI. Alta Semita, VII. Via Lata, VIII. Forum Romanum, IX Circus Flaminius, X. Palatium, XI. Circus Maximus, XII. Piscina Publica, XIII. Aventinus, XIV. Transtiberium. Все эти имена не имели, по-видимому, официального происхождения, а соответствовали тем обозначениям, которые были приняты в народе. До нас они дошли благодаря так называемым Curiosum Urbis и Notitia, двум топографическим описаниям, относящимся ко времени Константина и затем к позднейшему времени Гонория или Феодосия Младшего. В этих описаниях перечисляются все 14 округов, причем протяжение каждого определяется по тем зданиям, которые стоят на границах. Затем к описаниям приложены: краткий обзор библиотек, обелисков, мостов, холмов, садов, форумов, базилик, терм, водопроводов и дорог Рима и краткая статистика вообще. Указания этих описаний, хотя местами и неясные и сомнительные, представляют огромную важность, как единственные подлинные источники, которые дают нам возможность восстановить вид Рима в IV и V веках. Мы вкратце познакомим с ними читателя, дабы он мог иметь представление о местах и памятниках в каждую эпоху Средних веков.

3. Четырнадцать округов города

Первый округ, Porta Capena, простирался за древние Сервиевы ворота и доходил до стены Аврелиана или дальше ее, до Porta Appia, ныне С.-Себастиано. В сторону города он достигал Целия и был прорезан Аппиевой и Латинской дорогами. В этом округе находились: знаменитая долина Эгерии, с ее рощей и святилищем Камен, и прославленный храм Марса, а по соседству с последним был источник Альмо, о котором в особенности упоминается в описаниях. С этим источником были связаны воспоминания о служениях в честь Кибелы. По эту сторону стен, над Аппиевой дорогой, возвышались три триумфальных арки, посвященные Друзу, Веру и Траяну. В настоящее время перед воротами С.-Себастиано еще стоит полуразрушенная арка; через нее был проведен водопровод, и она ошибочно принимается за арку Друза. За городскими стенами округ простирался до цирка Максентия и гробницы Цецилии Метеллы. Оба последних здания во времена Гонория сохранялись еще в целости; в цирке, последней великолепной постройке этого рода, вероятно, уже не происходило представлений. Гробница сохраняла все свои плиты и украшавший ее фриз, так как было еще далеко то время, когда она была обращена в замок. Эта часть города была также общим местом погребения умерших язычников и христиан Рима, так как здесь, между могил и Via Appia, находился вход в кладбище св. Каликста, где, разместившись в подземных помещениях, имевших от 3 до 5 ярусов, христиане совершали долгое время свою разрушительную для языческого Рима работу, пока создавшаяся втайне церковная форма не была выведена эдиктами Константина из мученических могил на свет дневной. Уже в VI в. одно место на Via Appia носило название: ad Catacumbas.

Многочисленное еврейское население Рима точно так же имело одно из своих подземных кладбищ на этой же самой дороге, в непосредственном соседстве с христианскими катакомбами. Наконец, Notitia относит к этому же округу города еще термы Севера и Коммода и таинственное Mutatorium Цезаря.

Целимонтий составлял второй округ Рима и занимал весь холм Целий. Notitia перечисляет в этой области храм Клавдия, Macellum Magnum – большой торговый рынок, помещение пятой сторожевой когорты, castra peregrina – лагерь для чужестранных солдат позднейшего времени, Caput Africae – улицу, о которой много раз упоминается также и в позднейший период Средних веков.

В третьем округе – Изиды и Сераписа – отмечен амфитеатр Тита, в то время еще не носивший названия Колизея. В этом именно амфитеатре, незадолго до того восстановленном Александром Севером, Филипп отпраздновал тысячелетие существования Рима блестящими юбилейными играми. Это изумительное сооружение еще продолжало служить для зрелищ во времена Гонория и оставалось тогда нетронутым, со всеми украшавшими его колоннами, статуями и местами для зрелищ; таких мест указанные описания насчитывают 87 000. По имени одного из самых замечательных храмов, находившегося в третьем округе, последний еще сохранял свое название округа Изиды и Сераписа. Однако от самого храма оставалось так же мало следов, как и от находившихся в этом же округе: Moneta, императорского монетного двора, Ludus Magnus и Dacicus – гимназий гладиаторов, от лагеря морских солдат из Мизены (Castra Misenatium) и портика Ливии. Только термы Тита и Траяна, которые также отмечены в описаниях, можно распознать по их развалинам. Остается неизвестным, посещались ли еще во времена Гонория эти великолепные купальни, построенные Титом над частью золотого дворца Нерона и затем еще увеличенные Траяном, так как обыкновенно посещались больше термы Диоклетиана, Константина и Каракаллы. Как бы то ни было, римлянин имел еще возможность совершать прогулки в роскошных помещениях терм Тита и Траяна, наслаждаться зрелищем группы Лаокоона на том месте, где она стояла первоначально, и любоваться произведениями живописи, которые своим привлекательным поэтическим содержанием смягчали несколько суровое величие коридоров и зал с их высокими сводами.

С амфитеатром граничил четвертый округ, который простирался к римскому форуму, позади него к форумам императоров и через Subura к Каринам. Сначала этот округ назывался по имени Via Sacra и уже затем по имени храма Мира. В описаниях, однако, не упоминается больше об этом знаменитом сооружении Веспасиана, так как уже в 240 г. он сгорел от молнии и представлял только развалины. Перед амфитеатром, неподалеку от него, возвышался фонтан Домициана, Meta sudans, печальные остатки которого, представляющие фигуру конуса, существуют поныне; затем здесь стоял еще знаменитый колосс Зенодора, который раньше был посвящен Нерону, а позднее был поставлен Адрианом ниже выстроенного им большого храма Рима и Венеры. Сам храм, этот великолепнейший памятник Адриана, с своими огромными коринфскими колоннами и позлащенной крышей, был все еще одним из самых лучших украшений Рима. Вообще четвертый округ отличался редким великолепием зданий, расположенных у арки Тита и вдоль Via Sacra. Среди всех этих зданий выделялась своим свежим блеском Basilica Nova, построенная Максентием, но освященная только Константином; развалины этой базилики, до сих пор еще огромные, долгое время ошибочно принимались за остатки храма Мира. В описаниях этого округа упоминаются далее храм Jupite Stator, храм Фаустины, базилика Св. Павла и Forum Transitorium, прекрасные развалины здания, находившегося на этом форуме и посвященного Минерве, существуют до сих пор. Затем в описаниях отмечены еще храм Tellus, Субурра и даже Tigillum Sororium, памятник Горацию и убитой им сестре его; этот памятник находился на Vicus Cyprius, и римляне еще в те времена оберегали его с таким же чувством благоговения, как и священный дом Ромула на Палатине и легендарный корабль Энея на авентинском берегу реки.

Пятый округ приводил нас на холм Эсквилин и отчасти на Виминал. Здесь отмечены: Lacus Orphei – водовместилище, которое было украшено статуей Орфея; Macellum Livianum – устроенный Августом большой народный рынок съестных припасов; Nymphaeum Александра – великолепный фасад большого здания, сооруженного Александром Севером; далее помещение второй сторожевой когорты; сады Палланта, известного вольноотпущенника Клавдия; храм Суллы в честь Геркулеса; Amphitheatrum Castrense; Campus Viminalis; храм Minerva Medica и святилище Isis Patricia. Последнее должно было находиться на лучшей улице квартала, на Vicus Patricius, где находились также термы Новата, упоминаемые в истории первых веков христианского Рима. Во время упадка города вся местность Эсквилина, Виминала и отчасти Квиринала была заселена по преимуществу более бедными классами народа. Заботясь об этих классах, императоры и в позднейшие столетия устраним термы. В описаниях не упоминается о купальнях Олимпиады на Виминале над Субуррой; в жизнеописании св. Лаврентия, однако, утверждается, что он умер в этих термах. По преданию, на месте их была воздвигнута церковь С.-Лоренцо-ин-Панисперна.

Последние термы Рима мы встречаем в шестом округе, Alta Semita. Этот округ назывался по имени улицы, которая, как полагают, шла от Квиринала к Номентанским воротам. Notitia упоминает здесь древний и красивый храм Salus, стоявший на Квиринале, храм Флоры и рядом с ним Capitolium antiquum. Этот первый, приписываемый Нуме, Капитолий Рима занимал вершину вместе с знаменитым храмом, в трех отделениях которого находились статуи Юпитера, Юноны и Минервы. Таким образом, этот древний прообраз позднейшего Тарпейского Капитолия сохранялся еще b V столетии. Этими весьма ценными сведениями мы обязаны именно Notitia. Последняя упоминает также, как о существующем, о храме Квирина – одной из самых красивых святынь города, блестяще реставрированной Августом. Нет сомнения, что служения должны были еще происходить в той зале с колоннами Квирина, которая воспевается в эпиграмме Марциала. Неподалеку от «рама оставалась целой, по-видимому, также и свинцовая статуя работы римского кузнеца и художника Мамуры Ветурия, которым, как известно, был сделан священный Марсов щит. В описании эта статуя упомянута между храмом Квирина и термами Константина. Что касается этих огромных купален, то они были последними, которые были сооружены в языческом Риме. Вообще это была последняя большая постройка в древнем стиле, и ею закончился длинный ряд императорских сооружений, служивших на пользу народа. Во времена Гонория и еще долго после того, перед термами стояли два знаменитых колосса укротителей лошадей, но сами термы должны были быть тогда уже в плохом состоянии. Возможно, что они были повреждены огнем или как-нибудь иначе в 307 г., во время восстания против префекта Лампадия, дворец которого находился рядом с ними, и затем восстановлены Перпенной в 443 г.

Еще величественнее были находившиеся в этом округе термы Диоклетиана на Виминале, самые обширные в Риме и так же, как термы Каракаллы, самые любимые. Во времена Гонория они сохраняли все свое великолепие и уже тогда вызывали в христианах Рима благоговейный трепет, так как работавшие на постройке этих терм христиане-рабы гибли тысячами. Эти термы, сравнительно со всеми другими, вызывали по преимуществу изумление своими богатыми мраморными украшениями, картинами, красивыми залами с колоннами и отделанными мозаикой комнатами. Если верить Олимпиодору, в этих термах насчитывалось до 2400 мест.

Славились известностью также большие сады Саллюстия, тянувшиеся от Квиринала до горы Пинчио и Porta Salaria, – любимое местопребывание императоров Нервы и Аврелиана, где в поражающей красоте чередовались сады, купальни, храмы, цирк и украшенные высокими колоннами аллеи. В Notitia все это еще перечисляется; это были первые постройки Рима, которые, пять лет спустя после победы Гонория, были разрушены. В этих садах, по-видимому, находились Malum Punicum и так называемая Gens Flavia. Malum Punicum было кварталом города, который носил название «Гранатового Яблока», по имени, вероятно, какого-нибудь изображения или дерева; здесь Домициан воздвиг из своего дворца храм и мавзолей для себя и для рода Флавиев.

К горе Пинчио, к Porta Pinciana, границу шестого округа составляли сады Саллюстия; к Porta Salaria и Nomentana он оканчивался у Castra Praetoria. Об этом Тиберийском лагере преторианцев Curiosum не упоминает, так как он был разрушен уже Константином.

Спускаясь с трех холмов, обращенных к северо-востоку, мы вступаем в седьмой округ, низкую равнину, расположенную у подножия Квиринала и Капитолия и направляющуюся к Марсову полю. Этот округ назывался Via Latа, по имени улицы, которая соответствует нижней части нынешнего Корсо. Notitia отмечает в этом округе триумфальную арку – Arcus Novus, которая, по-видимому, стояла в том месте, где Via Lata переходила в Фламиниеву дорогу, и была воздвигнута Диоклетианом. Лучшим украшением этого округа был построенный Аврелианом у склона Квиринала храм Солнца, исполинское здание, отличавшееся восточной роскошью; в то время оно еще стояло целым, но уже в VI веке было разрушено. Книзу от него лежала, вероятно, Campus Agrippae – площадь, украшенная портиками и садами, служившими народу местом развлечений. Находившиеся здесь же Portici Gypsiani и Constantini и многие другие, Forum Suarium (громадный свиной рынок) и обширные сады (Horti Lagiani) свидетельствуют, что эта часть города, низко расположенная и помещавшаяся между Марсовым полем, Forum Romanum, императорскими форумами и Капитолием, была самым оживленным центром народной жизни.

В восьмом, самом знаменитом округе, который носил название Forum Romanum или Magnum и мог считаться центром развития всей истории Рима, отражалось все величие Римской империи. Именно здесь были собраны бесчисленные и великолепные памятники самого разнообразного вида; здесь эти памятники – храмы, колонны, триумфальные арки, ростры и базилики – воскрешали воспоминания о Великом прошлом. Нельзя не уделить нашего внимания обзору этих сооружений. Само искусство, создавшее это собрание гигантских памятников, какого будущие века не увидят и самая пылкая фантазия не сможет представить, было уже погребено, но памятники все еще сохраняли и свою поразительную красоту, и свое величие.

На Капитолии, о зданиях которого Notitia не упоминает, давая им общее обозначение Capitolium, бросался в глаза прежде всего храм Юпитера. От него Капитолий стал называться золотым и, по всей вероятности, такого же происхождения прозвание Рима – aurea urbus, встречающееся еще в Средние века. Крыша храма была покрыта позолоченными бронзовыми черепицами; колонны храма у основания и на капителях были также позолочены; кроме того, храм был украшен многими вызолоченными рельефными изображениями и статуями. Двери храма были также из позолоченной бронзы. Что храм еще вполне сохранялся во времена Гонория, об этом, по-видимому, говорит Клавдиан и то же вполне определенно, как увидим, утверждает Прокопий. Но в общем Капитолий, эта убеленная сединами древности голова Рима, должен был выглядеть покинутым и запущенным с той поры, как присущий ему культ был изгнан из его храмов христианской религией.

Спускаясь вниз к форуму по Civus Capitolinus, дороге триумфаторов, находились (мы говорим о времени Гонория) сохранившимися во всем их блеске следующие храмы, от которых в настоящее время существуют только кучи развалин: храм Согласия, храм Сатурна, храм Веспасиана и Тита. Все они поименованы в Notitia, которая отмечает еще «золотой Гений римского народа», т. е. капеллу, в которой он помещался, и конную статую Константина, которая еще долго сохранялась при арке Севера. Далее в описаниях упоминается Milliarium aureum – позолоченный камень, воздвигнутый Августом возле арки Севера и показывавший счет миль; Umbilicus Romae – был другой камень. Затем отмечены три ростры, и это указание создает немало затруднений. Дело в том, что самая древняя ораторская ростра, украшенная носами кораблей Анциатов, стояла перед Курией, но Юлием Цезарем была перенесена, по-видимому, к подножию Капитолия; однако место, где она была поставлена, не может быть определено в точности. Позднее Август воздвиг ростру Юлию перед храмом Цезаря. Об арке Севера, которая сохраняется еще до сих пор, Notitia не упоминает, точно так же, как и об арке Тиберия; между тем эта арка должна была стоять еще в V веке, книзу от храма Сатурна.

Из других зданий, находившихся на форуме, Notitia отмечает только самые важные. Прежде всего обозначен сенат. По-видимому, это было вновь построенное Домицианом здание, стоявшее на месте нынешней церкви Св. Мартина и, следовательно, также неподалеку от арки Севера; вообще эта сторона форума оставалась долго нетронутой. Вероятно, тогда же еще была цела и прежняя Curia Julia у склона Палатина. Она не отмечена в Notitia; но последняя упоминает о Curia Vetus в десятом округе, палатинском; поэтому есть основание предполагать, что под этой Curia Vetis в Notitia подразумевалась Curia Юлия Цезаря, которая и отличалась как древняя от новой, т. е. сената. Найденная в церкви св. Мартина надпись говорит о Secretarium сената, построенном Флавианом и восстановленном префектом Епифанием. Таким образом, во времена Гонория действующим учреждением было, по-видимому, это здание сената, а не древняя курия.

В этом же округе стоял известный храм Janus Gemius. Notitia не называет его, но Прокопий говорит о нем подробно, и мы услышим о нем как о роковом храме еще в Средние века. Notitia отмечает в этом округе еще Basilica Argentaria, находившуюся у Clivus Argentarius (ныне Salita di Marforio), но Basilica Aemilius Paulus не упоминается, так как она обозначена в прилегающем четвертом округе. Роскошное, украшенное колоннами из фригийского мрамора, здание базилики Эмилиев находилось на месте нынешней церкви Св. Адриана, и ему соответствовала по другую сторону форума Basilica Julia, место которой удостоверяется только раскопками. На этой, южной, стороне форума описание перечисляет Vicus Jugarius, Graeco-stadium, Basilica Julia, храм Кастора и Поллукса и, наконец, святилище Весты. Таким образом, мы видим, что во времена Гонория древнее великолепие форума еще существовало, но жалкие остатки политической жизни уже переместились к арке Севера.

Дальше следовали площади императоров. По указаниям Notitia, этих форумов было четыре: форумы Цезаря, Августа, Нервы и Траяна; они лежали один подле другого, сохраняя всю свою красоту. На первом форуме стоял храм Венеры, а перед ним конная статуя Цезаря; на втором – большой храм Марса Ультора, от которого доныне сохранились три великолепные коринфские колонны; на третьем – храм Паллады; на четвертом – колонна Траяна, этот священный памятник величия Рима, пощаженный даже варварскими Средними веками и победоносно противостоявший всем временам. Там же могли тогда вызывать удивление еще обе библиотеки и конная статуя великого императора; его триумфальная арка также была цела. Так как памяти Траяна было посвящено несколько триумфальных арок, то весьма сомнительно, чтобы для украшения арки Константина скульптурные изображения были сняты именно с той арки Траяна, которая стояла на форуме его имени. О поразительной красоте этого форума говорит еще Аммиан, но его описание является уже последним свидетельством величественной красоты стареющего города. То было за 48 лет до вступления Гонория в Рим, когда император Констанций в сопровождении персидского князя Гормиздаса посетил Рим. «Глядя, – говорит Аммиан, – на город, раскинувшийся между вершинами 7 холмов, по их склонам и в долинах и на его окрестности, император решил, что зрелище, которое предстало перед ним впервые, превосходит все, что раньше он видел: храмы Тарпейского Юпитера, которые, казалось, возносились так же высоко, как божественное над земным; термы, подобные целым провинциям; сложенная из табуртинского камня (Травертин) громада амфитеатра, вершины которого едва достигал человеческий глаз; Пантеон, также круглое здание, с его воздушным, высоким и красивым, как небесный свод, куполом; отлого подымавшаяся лестница и поставленные на ней колонны с изображениями прежних императоров; храм города; форум Мира; театр Помпея, Odeum и Stadium и еще другие красоты вечного Рима. Но когда император достиг площади Траяна, этого, как мы полагаем, единственного в своем роде сооружения на земле, перед которым даже боги не могли бы не прийти в изумление, – он остановился, как пораженный громом, в созерцании этих величественных сооружений; они не могут быть описаны словом и ничего подобного им смертный не может больше создать. Отказавшись от всякой надежды создать что-либо похожее, император сказал, что он хочет и надеется воспроизвести только лошадь Траяна, на которой этот государь сидел посреди атриума. Стоявший рядом с императором князь Гормиздас тонко заметил: «Прикажи, о государь, раньше построить для лошади подходящее стойло; конь, которого ты думаешь воздвигнуть, должен быть в таком же роскошном месте, как здесь». На вопрос, что думает он о Риме, князь отвечал, что ему не нравится только одно, что и здесь люди смертны. Приведенный в изумление многим, им виденным, император сказал, что у молвы, все преувеличивающей, нет слов для величественной красоты Рима, и затем решил украсить еще Рим, воздвигнув обелиск в Большом цирке». На площади Траяна еще находились статуи великих философов, поэтов и ораторов, и к ним даже прибавлялись новые статуи. Клавдиан и позднее Сидоний Аполлинарий были почтены здесь статуями; а в залах Траяновой библиотеки даже в начале VII века еще декламировались творения Вергилия и жалкие стихотворные произведения современных поэтов.

Regio circus Flaminius, девятый округ, представляет ту область Рима, в которой сосредоточивается в настоящее время большая часть города. Он занимает равнину, которая тянется от Капитолия вдоль реки до теперешней Piazza del Popolo и Адрианового моста; в этом округе находилось Марсово поле, о великолепии которого писал Страбон. Он находил это поле настолько красивым, что весь остальной Рим ему казался простым придатком. После пожара при Нероне и благодаря последующим императорам, превосходившим один другого в своей страсти к сооружениям, этот округ получил иной вид. Он вырос в новый императорский город, величие которого заставило забыть величие прежнего. Notitia не называет цирка Фламиния, который еще сохранялся в позднейшие годы Средних веков, а отмечает только примыкавшие к цирку конюшни четырех партий цирка. Умалчивая об амфитеатре Statilius Taurus, Notitia далее называет три театра: театр Бальба с 11 510 местами для зрителей, театр Марцелла, гигантский каменный остов которого до сих пор дает понятие об его красоте, с 17 580 местами и театр Помпея с 22 888 местами. Notitia не упоминает также о Гекатостилоне, портике Помпея, но нет сомнения, что это красивое здание еще сохранялось в то время. Из других портиков Notitia называет портик Филиппа, отчима Августа, но не упоминает о примыкавшем к этому портику портике Октавии, построенном Августом. Величественные развалины его стоят еще поныне на Гетто, у S.-Angelo in Pescaria.

Неподалеку находится двойной портик Минуция (Minucia vetus etfrumentaria), где еще в позднейшие годы императорами раздавались гражданам хлебные марки. Тут же отмечена Crypta Baibi, по всей вероятности, крытый портик у задней стороны театра того же имени. Если к названным портикам мы добавим еще колоннаду Гнея Октавия, которая шла от Фламиниева цирка до театра Помпея, то мы будем иметь пространство, которое было занято самыми роскошными зданиями и соответствует нынешнему месту между дворцом Маттеи и дворцом Фарнезе. Дальше, к реке, Феодосием, Грацианом и Валентинианом были воздвигнуты еще портики (porticus maximae) и триумфальная арка перед мостом Адриана; последняя сохранялась еще в самые поздние годы Средних веков.

Вправо от описанных мест находился портик Европы. Notitia не упоминает о нем, так же как о портике Октавии; она отмечает только портик Аргонавтов и Мелеагра.

Далее следовало Марсово поле. Это была меньшая часть равнины, не включенная в поля Фламиниево и Тиберинское. Так как древнее Марсово поле простиралось от алтаря Марса (ныне здесь дворец Дориа) за мавзолей Августа, то границу поля составляла стена Аврелиана с Фламиниевыми воротами. Вдоль же реки, до моста Janiculus (P. Sisto), тянулась городская стена с башнями. Внутри этого Марсова поля, находившегося между стеной с одной стороны и Via Lata и Via Flaminia – с другой, и следует искать здания, перечисляемые в Notitia; область же мавзолея Августа не входит в описание, имеющееся в Notitia.

Здесь именно находилось большое Stadium Домициана с 33 088 местами для зрителей – достойное удивления здание, на месте которого существует прекрасная Pizza Navona; далее, тут же помещались Тригариум, малый цирк и Odeum для музыкальных состязаний; последнее упоминается в числе зданий, возбудивших изумление Констанция, и, следовательно, должно было быть поражающей красоты. Нет надобности особенно останавливаться на Пантеоне Агриппы, так как этот великолепный памятник великого благодетеля Рима до сих пор составляет одно из главных украшений города, между тем как термы, которые прилегали к Пантеону, так же как и термы Нерона, которые находились в сторону Навоны и были расширены Александром Севером, давно исчезли. И те и другие термы обозначены в Описании.

С другой стороны Пантеона возвышался храм Минервы; на месте его теперь стоит S.-Maria sopra Minerva; рядом с ним помещался храм Изиды и Сераписа. В стороне к Via Lata красовались здания, возведенные Антонинами, подражавшими Траяну и Адриану. Там находились базилики или храмы Марцианы и Иатидии, храм в честь Адриана, колонна в честь Антонина и воздвигнутые сенатом в честь императора Марка Аврелия храм и высокая колонна; последняя, так же как и колонна Траяна, пережила падение Рима. О двух знаменитых памятниках Августа, из которых по крайней мере один, наверное, существовал в V веке и еще долго после того сохранялся, Notitia не упоминает: то были Гномон или солнечные часы, обелиск которых стоит до сих пор на Monte Citorio, и прекрасный мавзолей, который названный император воздвиг себе и своей семье. Вообще Notitia не касается этой, самой внешней, части Марсова поля у стены Аврелиана, где находилось много гробниц знаменитых людей, и в числе их, между прочим, мавзолей Агриппы на теперешней Pizza del Popolo и мавзолей рода Домициев, где некогда был погребен Нерон. Последний находился под садами Лукулла и Домициана, покрывавшими Пинчио. Стоявший на этом холме среди садов дворец Пинчи был обитаем еще во времена Велизария.

Десятый округ включал в себе Палатин и назывался Раlatium по имени императорских дворцов. Эта обширная резиденция цезарей была еще обитаема во времена Гонория и даже в период византийских экзархов, хотя во многих местах уже опустела и была лишена своей красоты. Здесь возводились здания многими императорами до Александра Севера включительно; главные сооружения этого округа, Domus Augustiana и Tiberiana, были построены Августом и Тиберием и отмечены в Notitia. Дальнейшие постройки возводил Домициан, а Септимий Север воздвиг Септицониум, большой и красивый портик близ Целия и Circus Maximus. Он долго «охранялся, а развалины его существовали еще при Сиксте V. В истории средневекового города этот портик много раз упоминается; в Notitia он назван Septizonium Divi Severi. Из других знаменитых построек Палациума Notitia отмечает еще храм Юпитера Победоносца и храм Августа в честь Аполлона, к которому примыкала палатинская библиотека. Далее, Notitia называет еще дом Ромула и легендарный Луперкалий. Эти древние святыни города Ромула, находившиеся у склона Палатина, где теперь стоят церкви Св. Анастасии, Св. Феодора и Св. Георгия в Велабре, еще сохранялись в самые поздние годы существования империи и именно здесь-то, где еще в конце V века происходили празднества Луперкалий в честь Пана, христианство должно было выдержать самую упорную борьбу с языческими воспоминаниями.

Circus Maximus, находившийся между Палатином и Авентином, и окружающая местность у основания последнего холма до Velabrum и до Janus Quadrifrons, составляли одиннадцатый округ. В величайшем цирке Рима, имевшем 385 000 мест, происходили еще ристалища и игры, и он сохранял все свое великолепие до времени падения государства готов; проходившую посреди и вдоль цирка стену (spina) Констанций украсил вторым обелиском. Рядом с цирком также существовали еще древние святыни Солнца и Луны, Великой Матери, Цереры и Диспатера, a Clivus Publicus вел отсюда на Авентин. Затем этот округ простирался книзу от Палатина до Forum Boarium.

Оба следующих округа, которыми город заканчивался по эту сторону Тибра, представляют в настоящее время самые пустынные части Рима; они обезлюдели в Средние века и раньше, чем другие части города. Двенадцатый округ назывался Piscina Publica, по имени древнего общественного купального пруда, от которого не осталось никаких следов. Термы Антонина и купальни Каракаллы составляют здесь единственные знаменитые сооружения древности. Их развалины, могила многих превосходных статуй, как Флора Неаполя, Фарнесский Геркулес и Фарнесский бык, свидетельствуют больше, чем другие развалины в этом роде, о восточной роскоши, богатстве и исполинских размерах императорских построек.

Тринадцатый округ занимал Авентин и прилегавшую к реке равнину. Здесь сохранились еще: древний храм Дианы, воздвигнутый некогда Сервием, как святыня латинского союза, храм Минервы и не обозначенный в Notitia храм Juno Regina и Dea Bona. Далее, тут находились купальни Sura и Decius, а у реки – Emporium, место выгрузки кораблей, Horrea или амбары на теперешней Marmorata и другие постройки, присущие этому месту, как гавани, и поныне оживленному.

Четырнадцатый, и последний, округ занимал всю другую сторону реки, Janiculus, включенный в стены Рима Аврелианом, и ватиканский холм, обведенный стеной только в IX веке. В этот Транстеверинский округ вели следующие мосты:

1) Pons Sublicius, древнейший мост Рима, из дерева. Неизвестно, когда он обрушился. Мост, который был разрушен при Сиксте IV в 1484 г. и остатки которого до сих пор выдаются из воды у церкви Св. Михаила, конечно, неверно принимается за Pons Sublicius.

2) Pons Aemilius, ныне Ponte Rotto; последнее название мост получил с 1598 г. Он назывался также Лепиди (может быть, по имени Эмилия Лепида, которым этот мост, вероятно, был возобновлен) и Lapideus на народном наречии, затем также Палатин; в XIII веке он назывался Ponte di S. – Maria и также Senatorius или Senatorum.

3) Pons Fabricius и 4) Pons Cestius соединяют с материком остров и существуют по настоящее время; первый, носящий ныне название Ponte de Quattro Capi по имени гермы с четырьмя головами, ведет в город; второй, называвшийся также мостом Грацина, по имени одного из восстановителей этого моста (Валентиниан, Валент и Грациан), соединяет остров с Транстеверином. В настоящее время этот мост носит название S.-Bartolomeo.

5) Pons Janiculensis (после возобновления при Сиксте IV в 1475 г. назван Ponte Sisto). В Notitia он называется P. Aurelius, а в мартирологах – P. Antoninus, вероятно потому, что этот мост был выстроен Каракаллой или М. Аврелием Антонином. В Средние века, до Сикста IV, он назывался Ponte Rotto.

6) Pons Vaticanus; его построил Калигула, чтобы иметь сообщение с садами Домициев. Этот мост (называвшийся также Neronianus и позднее Triumphalis) был, однако, разрушен еще до 403 г., и потому в Notitia об нем не упоминается. Он становился лишним, когда был построен мост Адриана. Развалины Ватиканского моста видны до сих пор у S.-Spirito.

7) Мост Феодосия и Валентиниана, прозванный Ripa Romaea, также Мраморным, неподалеку от Marmorata. В 1484 г. он был окончательно разрушен Сикстом IV.

8) Pons Aelius, величественное сооружение Адриана, заменил Ватиканский мост. Уже в VIII веке этот мост стал называться мостом Св. Петра, так как шедшие к ватиканской базилике направлялись через него.

Императоры украсили Транстеверин значительными постройками. Такие сады, как сад Агриппины и позднее Нерона, и сады Домициев, делали местность Janiculus и Ватикана для императоров настолько привлекательной, что они часто оставались в своих тамошних виллах. В Notitia упоминаются Horti Domities; но в ее указаниях мало определенного. Обозначая ватиканский округ вообще Ватиканом, Notitia, по-видимому, подразумевает под цирком Кайя (Гайянум) известный цирк Калигулы, где стоял высокий обелиск, украшающий ныне площадь Св. Петра. Это был единственный из всех обелисков Рима, который никогда не обрушивался; он подымался выше гребня (spina) цирка; но на месте последнего во времена Гонория уже стояла базилика апостола Петра. Цирк Нерона назывался в последнее время Platium Neronis. Notitia отмечает в этом округе навмахии, но не упоминает о мавзолее Адриана, сохранявшемся еще в начале V века и разграбленном уже вестготами Алариха и греками Велизария.

Notitia называет Janiculum, но для нас остается неизвестным, в каком состоянии был этот древний замок на вершине холма. В самом Транстеверине, на склонах Яникула, обитало значительное население, и оно во все времена крепко держалось этой области. Notitia поименовывает здесь мельницы, купальни, улицы, поля и храмы; здесь же должны были находиться сады Геты, разбитые, по всей вероятности, Септимием Севером и достигавшие, может быть, до Porta Septimiano. Эти ворота или прилегающая к ним местность обозначены именно в Notitia. Первоначально ворота Септимия составляли часть укреплений Аврелиана, которые в виде двух длинных стен спускались от Яникула к реке и потому получили свое название, по-видимому, от зданий, возведенных Септимием.

Остров Тибра также причислялся к XIV округу. Notitia не упоминает ни об острове вообще, ни о храме Эскулапа, ни о храме Юпитера и Фавна. Во времена Гонория там находился, по-видимому, дворец могущественного рода Анициев. Сам остров, неизвестно почему, назывался в Средние века Ликаонией.

Наконец, в статистических таблицах последнего периода императорского города сохранились некоторые указания о числе домов, общественных зданий и даже статуй Рима. В этих таблицах насчитывается: 2 Капитолия, 2 больших ристалища (кроме малых), 2 больших рынка съестных припасов (macella), 3 театра, 2 амфитеатра, 4 роскошных гимназии для гладиаторов (Ludi), 5 навмахий для морских сражений, 15 нимфей или дворцов, украшавших источники, 856 общественных купален, И больших терм, 1352 водохранилища и источника. Из общественных сооружений другого рода таблицы насчитывают: 2 больших колонны, 36 триумфальных арок, 6 обелисков, 423 храма, 28 библиотек, 11 форумов. 10 главных базилик, 423 военных постоя, 1797 дворцов, или Domus, и 46 602 больших наемных дома, или Insulae.

Глава II


1. Состояние памятников в V веке. – Чрезмерная ревность отцов церкви в сокрушении статуй. – Рим в описании Клавдиана. – Охранительные эдикты императоров. – Попытки Юлиана восстановить древний культ и последствия их

Notitia, давая нам возможность восстановить вид Рима в начале V века, не говорит собственно ничего о состоянии, в каком были тогда те великолепные здания, которые так долго служили языческому культу. Были ли храмы Рима только забыты и покинуты, и боги их стояли одинокими за закрытыми дверями, как заключенные в тюрьму, или ненависть к язычеству так долго преследуемых христиан взяла верх, боги были разбиты и храмы обезображены и разгромлены? Или, наконец, новая религия, следуя указаниям практической мудрости и необходимости, признала своими те или другие храмы, очистила их святой водой и молитвой и водворила в них крест?

Если мы будем совсем буквально понимать некоторые места в писаниях отцов церкви, которые заимствовали у иудеев ненависть к Риму, по их примеру называли его Вавилоном и Содомом, когда говорили о язычниках в нем, и, наоборот, уподобляли Рим Иерусалиму, когда имели в виду множество в нем монахов, – мы должны будем прийти к заключению, что храмы и изображения богов были разрушены и повергнуты на землю еще до вступления Алариха. После падения Рима св. Августин писал, что все боги города были уничтожены еще раньше. Говоря проповедь на текст из евангелия Луки, св. Августин отвергал упреки язычников, утверждавших, что Рим был разрушен не врагом-варваром, а Христом, уничтожившим древних и почитаемых богов. «Неправда, – восклицал св. Августин, – что Рим был завоеван и подвергся бедствиям, как только погибли боги; еще раньше идолы были низвергнуты и, однако, готы Радагеса были побеждены. Припомните, братья, это было не так давно; прошло немного лет: когда в Риме все статуи были опрокинуты, пришел король готов Радагес с войском, гораздо более могущественным, чем то, которое вел Аларих, и, хотя жертва Зевесу была принесена Радагесом, он все-таки был разбит и уничтожен».

Около того же времени Иероним с таким ликованием обращается к Риму: «Могущественный город, властитель земли, город, прославленный голосом апостола, твое имя грек заменил словом «могущество», а еврей – словом «величие». Теперь ты зовешься рабом, и потому тебя может возвысить только добродетель, и ты не должен погрязнуть в наслаждениях. От проклятия, которым в Апокалипсисе угрожает тебе Искупитель, ты можешь спастись только покаянием, помня пример Ниневии! Бойся прозвания Зевсова; оно идет от идола. Капитолий стал прахом, храм Зевса гвл, и торжества в честь его прекратились». В другом послании в 403 г. тот же отец церкви говорит: «Золотой Капитолий лежит в прахе. Все храмы Рима покрылись копотью и паутиной. Город покидает излюбленные когда-то места, и народ, минуя полуразрушенные храмы, спешит к могилам мучеников. Кого не двигает к вере разум, тот подчиняется из стыда». Иероним с гордостью вспоминает при этом, как Гракх – двоюродный брат той благочестивой Леты, к которой Иероним пишет, – будучи префектом города, разрушил пещеру Митры, разбил все идолы, которые были посвящены звездам, Corax, Nymphe, Miles, Leo, Perses, Helios, Dromo и Pater. Затем, преисполненный радости, Иероним восклицает: «Город отрекся от язычества, и те, кто некогда были богами народов, остались только с летучими мышами да совами на фронтонах разоренных храмов. Знаменем воинам служит Крест, а пурпур и блистающий благородными камнями венец царей украшены изображением распятия».

Достаточно, однако, привести одно свидетельство из Клавдиана, чтобы убедиться в том, что такие картины опустошения Рима были просто преувеличением. Это именно то место, в котором поэт рассказывает, как он в 503 г., стоя на Палатине, указывал вступившему в город Гонорию те самые храмы, богов и пенатов, которые ему, Клавдиану, когда он был еще мальчиком, в первый раз были указаны Феодосией, отцом Гонория.

«Высоко возносит под Рострой Региа свою вершину и взирает на окружающие ее во множестве храмы; и, как стражи, стоят вокруг нее многочисленные боги. Красотою блещут высоко парящие над Тарпейской скалой великаны под кровлей Громовержца, художественной резьбы врата и как бы несущиеся в облаках статуи множества храмов, надвигающихся друг на друга и сжимающих сам воздух. Бронзовые изображения возвышаются на ростральных колоннах, и здания покоятся на исполинском фундаменте, в котором как бы сливаются природа и искусство; бесчисленные арки сверкают военною добычей, и блеск бронзы и повсюду разливающиеся лучи сияющего золота ослепляют глаза».

Борьба с язычеством, которую к тому времени христианство уже давно стало вести в открытой форме, должна была, конечно, немало изменить языческий вид Рима. Со времени эдиктов Константина этой борьбе насчитывалось уже 80 лет; в восточных провинциях были уничтожены многие храмы, и в самом Риме некоторые из них были разорены во время народных возмущений. Точно так же должны были погибнуть сотни статуй от ненависти христиан. Но полному уничтожению сокровищ Рима препятствовали законы императоров, почтение к величию города и его прошлому и значительная власть языческой аристократии, которая в сенате все еще была многочисленной. Римляне так ревностно и с такой любовью охраняли свои памятники, что заслужили похвалу историка Прокопия, писавшего 150 лет спустя после Гонория: «Хотя римляне долго находились под варварской властью, тем не менее, они сохранили здания города и большую часть его украшений, поскольку это было возможно и поскольку сами сооружения, по своей величине и солидности, могли противостоять времени и недостатку присмотра». Во всяком случае, римляне-христиане не могли разделять той страсти к разрушению, которая владела такими чужеземцами, как Августин и Иероним; к чести их патриотических чувств надо признать, что только очень немногие из римлян-христиан в своем отвращении к культу идолов доходили до того, что решались отнять у Рима те чудеса, которые были воздвигнуты их знаменитыми отцами и освящены временем.

Кроме того, на обязанности городского префекта лежало наблюдение за публичными зданиями, статуями и триумфальными арками и вообще за тем, что служило к публичному украшению Рима. В распоряжении префекта были определенные доходы, из которых должен был производиться необходимый ремонт зданий, и еще в 331 или 332 г. римский сенат приказал реставрировать храм Согласия в Капитолии. Ни Константин, ни его сыновья не были страстными врагами древних богов, от которых они отреклись отчасти из государственной мудрости, и ряд эдиктов всех последующих императоров доказывает, что последние заботились безразлично о всем, что составляло красоту Рима, относилось ли то к языческому культу или к городским надобностям населения. Законы запрещали префектам и другим должностным лицам возводить новые здания в Риме и предлагали иметь заботу о сохранении старых зданий. Теми же законами воспрещалось брать камни у старых памятников, разорять их фундаменты, снимать с них мраморную обкладку и пользоваться всем таким материалом для новых построек. Что же касается, в частности, храмов, то на разрушении их императоры менее всего могли настаивать. Такие попытки встретили бы сопротивление в обычаях, глубоко укоренившихся в народной жизни. И, предписывая оберегать храмы, императоры ограничились тем, что приказали запереть храмы и издали законы, по которым каждый, посещавший храм для моления, так же как и приносивший языческие жертвы, подвергался наказанию. Когда же христиане стали расхищать храмы и гробницы, на что они могли отважиться за стенами города и в Кампанье, то в предупреждение таких случаев были изданы эдикты. «Хотя, – говорит Констанций в 343 г., – всякое суеверие должно быть совсем уничтожено, мы хотим, однако, чтобы здания храмов, находящихся вне стен, оставались нетронутыми и неповрежденными. Так как некоторые храмы положили начало цирковым зрелищам и упражнениям, то не приличествует разрушать то, что составляет основу торжества древних игр римского народа».

Юлиан, запоздалый греческий герой и философ, молодой и пылкий, воодушевленный великими образами древности, проникнутый отвращением к фанатикам-священникам, которые оттолкнули его от христианства своим педантизмом и навязчивостью, и движимый возвышенным стремлением к древнегреческому миру, пытался вернуть к жизни даже древних богов. Преследуемыми и угнетенными теперь были приверженцы старинной веры, и за их права восстал Юлиан. В том перевороте, который произвело новое учение во всей жизни, вместе с богами Эллады, как полагал Юлиан, должны были погибнуть наука, искусство и литература, – высшие сокровища человечества. От языческих философов Афин и Азии он заимствовал аристократические учения древней мудрости, но эти учения остались мертвым знанием, не имевшим животворной силы. Ни герои Гомера, ни философы Афин не могли более восстать на страстный призыв этого императора. По его приказанию старые храмы были снова открыты или восстановлены, и поседевшие жрецы, которым он вернул их привилегии и льготы, снова стали приносить жертвы Митре, Палладе и Юпитеру; но эта реакция могла породить лишь кратковременный фанатизм, но не вызвать истинного воодушевления. Юлиан отвернулся от взошедшего уже Нового Солнца человечества и с своенравным упорством молился погибавшему Гелиосу греков. И оба они, и Юлиан, и Гелиос, погибли вместе; Юлиан умер, как говорят, воскликнув: «Ты победил, о Галилеянин!» Упорная борьба Юлиана с великой христианской революцией была в действительности трагическим умиранием древней жизни. Предпринятая Юлианом реставрация окончилась вместе с ним, как необоснованная и неразумная, и тем большую силу приобрела религия Христа. Полные мщения, поднялись тогда христиане всего мира. Толпами, как бы проповедуя крестовые походы против храмов и статуй, предводимые фанатиками-монахами, выступили они в провинциях на войну с памятниками. И в течение немногих десятилетий роскошные святыни были разрушены в Дамаске и Ефесе, в Карфагене и Александрии; в последней в 391 г. было сожжено блистательное чудо востока, Serapeum, со всеми его сокровищами искусства, причем мир, в противность ожиданиям египтян, не обратился в хаос. Язычники были в отчаянии. Начальствующие лица, которые отчасти сами еще держались старой веры, вначале прибегли к исключительной мере: они поставили к храмам, которым угрожала опасность быть разрушенными, как стражу, христианских солдат. Но эту меру, как несправедливую в отношении к христианской религии, Валентиниан отменил эдиктом, изданным в Милане в 365 г. на имя Симмаха, префекта города. При этом Валентинианом руководила, конечно, не столько враждебность к язычеству, сколько любезность по отношению к епископам, так как он, как и Валент, оставался верен римским началам религиозной веротерпимости.

2. Отношение императора Грациана к язычеству. – Борьба из-за алтаря Победы. – Усердие императора Феодосия в преследовании языческого культа. – Город еще сохраняет языческий характер. – Падение древней религии во времена Гонория. – Храмы и статуи. – Сведения о числе их

Сын Валентиниана, Грациан, первый из римских императоров лишил верховного жреца его традиционного почета и знаков его достоинства и выступил решительным противником язычества. Древнюю религию предков римский народ, поскольку он состоял из бедных и средних классов, охотно заменил новым высоким учением, являвшимся утешением для всех угнетенных и несчастных. Но сильное меньшинство римской аристократии упорно держалось культа отцов. В числе этих приверженцев язычества были и такие люди, которые отличались высокой честностью, были проникнуты к величию Рима горячей любовью, были богаты, имели за собой большие заслуги, оказанные ими государству, и принадлежали к самым знатным фамилиям.

Гордость некоторых сенаторов возмущалась также при мысли, что они должны иметь одного, общего с плебеями бога, демократические же и коммунистические основы христианства – идеи равенства и братства, которыми уничтожалась разница между господином и рабом, – противоречили законным аристократическим установлениям. Аристократия справедливо видела в христианстве социальную революцию, которая должна была привести к гибели само древнее государство. Воспитанные на античной литературе и философии и проникнутые благоговением к духу древности, многие ораторы и писатели твердо держались язычества. Таковы были: на Востоке Либаний и Зосим, в Риме Симмах, Аммиан, Евтропий, Авзоний, Клавдиан, Макробий и другие.

В 382 г. Грациан издал приказ удалить из дома сената алтарь Победы, и вот у этого религиозного и политического символа величия Рима произошла замечательная борьба, представляющая одну из самых трогательных сцен трагедии умиравшего язычества. Победу изображала медная статуя крылатой девы высокой красоты; в руке у девы был лавровый венок, и она стояла на шаре, изображавшем мир. Это образцовое произведение Тарента Цезарь некогда поставил в своей курии Юлии над алтарем; Август украсил его добычей, взятой в Египте, и с той поры каждое заседание сената было открываемо принесением жертвы народной святыне, «девственной защитнице государства». Однако впоследствии алтарь Победы был удален Констанцией из сената, но Юлиан вернул его на прежнее его место. Когда теперь Грациан снова велел убрать алтарь, сенаторами-язычниками овладело патриотическое горе, и они несколько раз посылали ко двору в Милан префекта и жреца Квинта Аврелия Симмаха, благородного мужа знаменитого рода и главу языческой партии, просить о восстановлении охранительницы римского государства. Полная чувства речь, которая была составлена Симмахом во второе посольство в 384 г., но не была им произнесена, является последним официальным протестом погибавшего язычества. «Мне представляется, – говорил этот знаменитый римлянин императорам Грациану и Валентиниану II, – что Рим стоит перед вами и говорит вам: цвет государей, отцы отечества, сохраните благоговение к моему алтарю, к которому меня привела святая религия. Пусть будет позволено мне следовать вере отцов; вы не раскаетесь в том. Я свободен, и дайте мне жить сообразно моему пониманию. Этот культ покорил моим законам мир, эти мистерии охранили стены от Аннибала и Капитолий от семнонов. Должен ли был я уцелеть для того, чтоб меня в глубокой старости учили? Это было бы слишком позорным уроком для старости».

Полное отчаяния красноречие великого жреца Юпитера, уже утратившего свою силу, было побеждено новым духом времени и ораторским искусством святого Амвросия, великого епископа миланского. Имея в виду этот спор, Пруденций написал послание, в котором Рим, как бы обращаясь к императорам Аркадию и Гонорию, пророчески предсказывает, что христианская религия даст ему новую жизнь и второе бессмертие. Третья попытка древнеримской партии при императоре Феодосии была также безуспешна. После семи неудачных посольств за время четырех императоров сенату, однако, совершенно неожиданно довелось увидеть алтарь Победы торжественно восстановленный, когда Валентиниан II был убит в 392 г. Франком Арбогастом. Оратор Евгений, возведенный на престол названным могущественным министром и генералом, поспешил обеспечить себе поддержку в приверженцах язычества. Сам Евгений был христианином, но главой возвысившей его партии был пользовавшийся общим почетом сенатор Никомах Флавиан, ревностный язычник. Он немедленно же принялся восстановлять старую религию. Древний культ был разрешен; низвергнутые статуи Зевса были снова воздвигнуты, и алтарь Победы по-прежнему поставлен в курии. Рим снова увидел древнее торжественное чествование богов, так как Флавиан, бывший консулом в 394 г., совершал празднества в честь Изиды, Magnae Matris, и публично приносил очистительные жертвы, а Евгений нисколько этому не препятствовал. Правда, он не решился вернуть отобранное Грацианом в 383 г. имущество храмов, необходимое для языческого служения, но все-таки подарил это имущество Флавиану и другим сенаторам, исповедовавшим старую веру. То был последний взрыв языческой религии, и борьба евгенианцев с Феодосием была смертельной битвой этой религии. Феодосии, сначала язычник, затем христианин-фанатик, с 378 г. соправитель Грациана на востоке, являлся теперь человеком будущего. За смерть убитого Валентиниана он мог желать мстить, как за смерть своего собственного зятя, и торжество его наступило скоро и было полным. Святые помогли Феодосию одержать победу и над богами, и над аристократами, и над узурпаторами. Когда евнух из Египта сообщил ему, что анахорет Иоанн Ликопольский предсказывает ему кровавую победу, он со своим войском проник в Италию с востока. Напрасно Флавиан в виду приближающегося врага поставил в Альпах, в проходах Юлия, золотую статую Зевса: бог уже не метал больше молний и грома. Происшедшая поблизости Аквилей в 394 г. битва решила судьбу язычества. Евгений был взят в плен и обезглавлен, Арбогаст покончил собой, а Флавиан, которому Феодосии хотел сохранить жизнь, погиб в сражении.

Со вступлением в Рим фанатика-победителя насильственно восстановленное язычество было немедленно и окончательно подавлено. Служители древнего культа были изгнаны, и открытые храмы вновь закрыты навсегда. Статуи Флавиана были низвергнуты, и только в 431 г. Феодосием II и Валентинианом III был издан указ, которым разрешалось почтить память знаменитого сенатора восстановлением его изображений на форуме Траяна. Торжество христиан не имело пределов. Дерзость их, как жалуется Зосим, дошла до того, что Серена, супруга Стилихона, ворвавшись в храм Реи, сняла с шеи богини ценное украшение и надела на себя. Со слезами отчаяния смотрела на это оскорбление весталка и именем богини прокляла Серену и весь ее род; проклятие сбылось. Священный огонь Весты погас навсегда; голос сивилл и дельфийский оракул смолкли; ни один оратор уже более не отваживался публично защищать осужденный культ. Мог ли такой усердный ревнитель благочестия, как Феодосии, оставить нетронутым в курии алтарь Победы? Нельзя отрицать возможности, что этот, ставший уже безвредным, символ национальных воспоминаний был оставлен Феодосием без всякого внимания, так как позднее поэт Клавдиан говорит о Победе, как о богине, присутствовавшей при торжестве Стилихона и Гонория. Статуя Победы и ее алтарь были низвергнуты, но изображение ее императоры продолжали чеканить на своих монетах.

Мы имеем достаточно сведений, чтобы утверждать, что в дни того же самого Феодосия, который насильственно сделал христианство государственной религией, несмотря на все эдикты, несмотря на то, что храмы были заперты, Рим все-таки сохранял еще свой языческий характер. В то самое время, когда монахи, ученики египетского анахорета Антония, начавшие посещать Рим уже с 341 г., шли мимо величественных храмов, чтобы поклониться едва только основанной базилике Св. Петра или могилам других мучеников, язычники еще продолжали совершать воспрещенные жертвоприношения и соблюдали древние празднества. Поэтому редкостным противоречием государственным эдиктам, воспрещавшим языческие жертвы, является то, что еще в V веке были назначаемы древние жертвенные жрецы (sacerdotes), в обязанности которых входило устройство для народа игр в цирке и амфитеатре. В кварталах также стояли еще капеллы лар (Lares compitales), и христианский поэт Пруденций печалился, что Рим признает не одного гения, а многие тысячи их, и изображения и символы их стоят всюду и в каждом углу: на дверях, в домах и в термах. Иероним также негодовал еще на лукавство римлян, которые ставили свечи и фонари перед древними богами-покровителями, утверждая, что это делается только ради охранения домов. Таким образом, энергические законы Феодосия не могли ни уничтожить языческой партии в Риме, представителями которой были Симмах и его благородный друг Претекстат, боготворимый народом, ни прекратить вполне почитания древних богов. И то, что эдикты, которыми приказывалось закрывать храмы и удалять алтари и статуи, повторялись, вполне доказывает, что даже в провинциях совершение службы в храмах упорно продолжалось. Гонорий и Аркадий, сыновья Феодосия, также продолжали издавать такие приказы в интересах охранения публичных памятников, и только с началом V века языческая религия спала с плеч Древнего Рима, как одеяние, которое было раньше блестящим, но теперь обветшало и поблекло. Говоря современным языком, изданный Гонорием в 408 г. закон является секуляризационным, и им были отобраны от языческих храмов все их имущества, а получаемые с податей, даней и налогов на недвижимые имущества доходы (annonae), которыми исстари покрывались расходы по совершению языческого культа и по устройству общественных празднеств, пошли в фиск. И тот же самый эдикт, которым у старой религии отнимались все средства существования и приказывалось уничтожать алтари и идолы, объявлял сами храмы собственностью государства и таким образом оберегал их от разрушения, как общественные здания. Еще через семнадцать лет последовал изданный в Константинополе эдикт императоров Феодосия и Валентиниана III, в котором объявлялось: «Все часовни, храмы и святыни, если они еще сохранились до настоящего времени, должны быть уничтожены и очищены водружением знамения святой христианской религии»; однако выражение «уничтожены» (destrui) не должно было пониматься буквально, и это доказывается тотчас же последовавшим и составившим эпоху дополнительным эдиктом, которым приказывалось обращать храмы в христианские святыни. И поскольку это было возможно, древние надписи и даже языческие изображения оставлялись нетронутыми на фризах храмов. Тогда-то Пруденций мог петь:

Торжествуйте, народы, все вместе,

Иудеи, римляне и греки,

Египтяне, фракийцы, скифы, -

Один царь царствует над всеми.

Язычество утратило свой официальный характер; немногие сплотившиеся почитатели Юпитера и Аполлона совершали запрещенную службу только на тайных собраниях, среди пустынной и дикой Кампаньи, в отдаленных ущельях гор. Но храмы в Риме стояли по-прежнему; это можно утверждать обо всех тех из них, которые по своему размеру и великолепию были под охраной национальной гордости и любви к искусству; и если из менее значительных святынь немалое число было разрушено, то большая часть их еще сохранялась в V веке, в чем мы можем убедиться даже в настоящее время. Бродя по развалинам Рима, смотришь с удивлением на хорошо сохранившийся небольшой круглый храм Весты и стоящий возле него храм Fortunae Virilis и досадуешь на несправедливость времени, которое по какому-то злому капризу сберегло эти небольшие часовни Древнего Рима, тогда как Капитолий, храм Рима и Венеры и все другие чудеса римского величия оно или уничтожило до основания, или сохранило их только в скудных остатках, как загадочные остовы прошлого, на которых, как мох на камнях, наросли сказания, невежество и наука. Но все храмы были закрыты; в скором времени, в противоположность термам и театрам, они совсем перестали открываться и, предоставленные разрушительным влияниям естественных сил и времени, пришли в упадок. Таким образом, фантазия одного из отцов церкви, жившего в Иерусалиме, могла создать картину, как в запустевшем Риме храмы покрылись копотью и паук закутал своими роковыми нитями лучистые головы покинутых богов, – образцовых произведений искусства.

Гораздо легче, чем храмы, могли быть разрушены хрупкие произведения греческих и римских ваятелей. Статуи в несметном числе украшали площади, дворцы и купальни, улицы и мосты, так как в этом огромном городе мало-помалу создался целый особый народ богов и людей из металла и камня. Разнообразие этих произведений искусства не поддается описанию; то была работа гения в течение веков, воплощение красоты и затем порождение фантазии. Константин, грабивший города Европы и Азии с той целью, чтобы обогатить новый Рим, Византию, всякого рода предметами поклонения и произведениями искусств, первый стал увозить из Рима статуи. На одном лишь ипподроме своего нового города Константин поставил 60 римских статуй, без сомнения, самых лучших, и в числе их статую Августа. Известно, что Константин приказал также перевезти на корабле из Рима в Византию монолитную колонну из египетского порфира, имевшую в вышину 100 футов. На эту перевозку потребовалось целых три года; этот громадный колосс был поставлен с громадными трудностями на форуме в Византии, а в основании его был заделан Палладиум, также взятый Константином из Рима; последнее, однако, маловероятно. Но произведений искусства было такое неистощимое множество в Риме, что грабеж не был бы заметен даже в том случае, если бы Константин похищал их за раз сотнями. При его преемниках немало прекрасных статуй богов пало жертвой ревностного благочестия христиан. Однако императоры вообще охраняли также и общественные статуи. Поэт Пруденций заставляет ревнителя церкви Феодосия произнести такую речь перед языческим сенатом;

О отцы, омойте отвратительно загрязненные мраморные статуи:

Пусть стоят они чистыми, – произведения великих мастеров;

Пусть будут они самыми драгоценными украшениями нашего города

Да не запятнает памятников искусства

Никакое позорное, безбожное деяние.

Таким образом, даже фанатический победитель языческой партии Евгения предписывал охранять, как общественное украшение города, статуи древних богов после того, как они перестали быть предметом поклонения. Мы имеем доказательства тому, что даже еще в конце V века попорченные статуи богов исправлялись по приказанию городского префекта. Писатели IV и V веков говорят, что площади, купальни и колоннады Рима были полны статуй. Общественные украшения Рима сохраняли языческий характер так же, как в Константинополе. В этой христианской столице Востока в V и VI веках тоже еще были свои императорский дворец, ипподром, купальни Зевксиппа, дворец Лавса, дворец сената и форумы с древними изображениями богов и героев. Оба города после того, как древняя религия была оставлена, представляли собой музеи искусств. Кроме того, дома знатных римлян славились собраниями произведений ваяния и живописи. Дворцы знатных родов Бассов, Пробов, Олибриев, Гракхов и Паулиниев, перешедших в христианство, еще долго могли радовать своих гостей видом обнаженных божеств древней мифологии. Но приближалось время, когда многие римляне из страха перед Христом или из боязни Алариха могли скрывать некоторые наиболее любимые, металлические или мраморные, изображения богов, закапывая эти сокровища в землю, откуда они были извлечены уже по прошествии многих веков. С той поры, как старые боги Греции стояли покинутые в запертых храмах, мастерские в Риме также опустели; небольшое число христианских мастеров занималось лишь украшением саркофагов библейскими сценами, а языческие – перестали воспроизводить Венеру и Аполлона и не создавали больше ни художественных фризов для храмов, ни колонн прекрасного стиля. Падение искусства было последствием падения древней религии; множество мраморных глыб из государственных каменоломен Греции, Азии и Африки оставались в древней Marmorata без всякого употребления. Еще и в настоящее время то здесь, то там находят при раскопках эти глыбы, и кажется, как будто какая-то ужасная катастрофа постигла те мастерские, для которых некогда назначался весь этот драгоценный материал.

Что касается числа статуй, то краткий перечень в конце Notitia указывает только, сколько было в Риме во времена Гонория наиболее замечательных статуй. В этом перечне значится, что в городе обращали на себя внимание 2 колосса, 22 большие конные статуи, 80 позолоченных статуй богов и 74 из слоновой кости. Как велико было число статуй, украшавших 36 триумфальных арок, источники, театры, дворцы и купальни, на это нет указаний в перечне; но в более позднем описании времени Юстиниана мы узнаем, что если не в то время, к которому относится это описание, то все-таки в V веке в городе насчитывалось 3785 медных статуй императоров и великих римлян. Многие художественные создания, которыми Август, Агриппа, Клавдий, Домициан, Траян, Адриан и Александр Север в таком изобилии некогда украсили Рим, представляли уже обломки своего прежнего великолепия; тем не менее мы будем иметь случай убедиться, что даже после разграбления города готами и вандалами, вплоть до времени Григория Великого, Рим представлял такое богатство общественных произведений искусства, какого мы и в настоящее время не найдем во всех столицах Европы, вместе взятых.

3. Изменение Рима под влиянием христианства. – Семь церковных округов. – Древнейшие церкви Константина. – Архитектура церквей

Христианство, пуская корни в императорском Риме все глубже и глубже, окружая его все более своими мистериями и таким образом ведя его к тому превращению, которое составляет одно из исключительных явлений мировой истории, проявило в отношении внешнего вида города троякое действие: разрушительное, созидательное и преобразовательное. Вообще все эти три вида воздействия могут обнаруживаться наряду один с другим. Но когда в старую систему вводится, как зародыш, новое начало, закон жизни требует, чтобы это начало прежде всего создало свои собственные формы, и только тогда старая форма уничтожится или изменится. Важным и замечательным обстоятельством является то, что христианская церковь уже в первом периоде своего существования подчинила своему ведению город Рим, разделив его, независимо от существовавших 14 гражданских округов, на 7 церковных округов, составивших самостоятельную систему управления церкви. Этим округам соответствовали семь нотариусов, которыми велись истории мучеников, и семь дьяконов, наблюдавших за исполнением церковного учения и за церковным порядком. Такое распределение Рима приписывается уже Клименту, четвертому епископу Рима при Домициане; подчинение же областей дьяконам, как следует полагать, было установлено при Траяне шестым епископом, Еваристом, которым также были распределены между пресвитерами приходские церкви (tituli).

Число этих округов ставилось в зависимость то от гражданских округов, причем предполагалось, что каждый церковный округ обнимал два гражданских, то от соответственного же числа сторожевых когорт; точно так же тщетно пытались восстановить их границы. По новейшим исследованиям оказывается следующее: I церковный округ обнимал XII и XIII гражданские (Piscina Publica и Aventinus); II – приблизительно II и VIII гражданские (Coelimontium и Forum Romanum); III-III и V гражданские (Isis et Serapis и Esquilia); IV-VI и, может быть, IV гражданские (Alta Semita и Templum Pads); V соответствовал VII гражданскому (Via Lata) и части IX (Circus Flaminius); VI-IX округу до Ватикана; наконец, VII включал в себе XIV гражданский (Транстеверин).

Столь же мало известно нам о тех древнейших церквах, к которым были приурочены установленные епископом Климентом округа. Во время Гонория, в начале VI века, в Риме было уже много значительных церквей. Одни из них были выстроены еще до Константина, другие были основаны при этом императоре; немалое число церквей было построено при преемниках Константина епископами, имевшими полную свободу выбора места для постройки. Самые древние христианские храмы строились первоначально и даже еще при Константине только на окраинах Рима, так как все они, почти без исключения, возводились на могилах или в катакомбах; только мало-помалу новый культ проник в глубь города; тогда стали возникать церкви рядом с храмами древних богов, а затем и сами храмы превращались в церкви.

Предание называет первой и самой древней церковью Рима базилику Пуденцианы. По словам легенды, апостол Петр жил на Эсквилине, в Vicus Patricius, в доме сенатора Пудента и его жены Присциллы, и будто бы даже воздвиг тут молитвенный дом. Новат и Тимофей, сыновья Пудента, которых св. Павел в своих письмах называет по именам, владели там же купальнями, и здесь, как предполагают, епископ Пий I (в 143 г.), по просьбе девицы Пракседы, основал церковь. До Константина и во время преследований христиане не имели никаких официально признанных церквей, а располагали для собраний только помещениями, которые их единоверцы предоставляли им в своих домах. Со времени эдикта Константина эти Древние молитвенные дома превращались в церкви, сохраняя имя того благочестивого собственника, которым они были учреждены; некоторые же из церквей и по настоящее время носят название такого происхождения. Церковь Св. Пуденцианы и есть первая из церквей Рима, которые отмечает Liber Pontificalis.

На трибуне этой церкви еще сохранилась древняя мозаика, изображающая Христа между 12 апостолами и обеими дочерьми Пудента, Пракседой и Пуденцианой. Эта мозаика, без сомнения, самая лучшая в Риме, прекрасного и строгого стиля была начата при папе Сириции (384-398) и окончена Иннокентием I (402-407); но она несколько раз подвергалась исправлениям и потому значительно утратила свой первоначальный вид. К этой церкви присоединилась церковь Св. Пастора, брата Пия I.

Епископу Каликсту I (217-222), по имени которого называются знаменитые катакомбы, приписывается, но неосновательно, возведение базилики S.-Maria в Транстеверине, а его преемнику – постройка церкви Св. Цецилии. Самые древние авентинские церкви Св. Алексея и Св. Приски должны были быть выстроены в начале IV века. Но все эти базилики, как основанные до Константина, являются сомнительными.

Только с той поры, когда Константин дал полную свободу христианам, появились значительные и отчасти роскошные базилики. Их архитектурная форма, выработанная так же, как и церковный культ, в катакомбах, была уже готова и осталась в основе без изменений в последующие столетия. Римлянин, приносивший жертвы богам в храмах, блиставших роскошью и украшенных колоннадами, не мог не чувствовать насмешливого презрения к храмам христианского Бога, которые заимствовали свою форму у судебных помещений, скрывали свои колонны внутри зданий, как какую-то похищенную добычу, и сам фасад которых находился позади двора, окруженного стеной и имевшего посредине cantarus, или источник. Строительное искусство древних покинуло в то время человечество. Об отсутствии этого искусства свидетельствует в Риме еще доныне уцелевшее сооружение, являющееся границей двух культурных эпох, – триумфальная арка Константина, которая по приказанию униженного сената была украшена скульптурными произведениями, снятыми с арки Траяна. И когда этих скульптур не хватило, современные художники, которым было поручено сделать некоторые рельефы, должны были признаться, что идеалы предков исчезли и наступил век варваров. Арка Константина – это надгробный памятник искусству Греции и Рима.

Живопись разделяла вообще судьбу со скульптурой, но в одном отношении была счастливее. Исчерпав свои мотивы, которые были уже пережиты, живопись, по-видимому, последовала за Константином в Византию и здесь покорно признала христианство. В Риме с V века живопись также покинула радостный идеал древних, который, однако, сохранялся в катакомбах, как прекрасная орнаментика, и, довольствуясь одной техникой, приобретенной со времен императоров, перешла в мозаику. Мозаика по существу есть искусство упадка, сверкающий золотом цветок варварства; ее характер стоит в гармонии с временем иерархической деспотии, когда с утратой свободных учреждений чиновничество, одетое в золотую парчу, проникло всюду в государстве и в церкви. Тем не менее мозаика с поразительной силой выражает глубокую и мистическую суровость, ужасающую исключительность религиозных страстей и их фанатическую энергию в те века, когда свет знания погас.

Таким же образом отжила свое время и архитектура древних. В этом искусстве величие римлян некогда проявлялось всего оригинальнее, пока с падением политической жизни не пало и архитектурное творчество. Последними крупными созданиями архитектуры в Риме были храм Солнца и стены Аврелиана, купальни Диоклетиана, цирк Максентия, Basilica Nova и термы Константина. Со времени этих построек ничего не было больше создано в римском духе. Вместе с внутренними идеальными стремлениями, которыми вносились в архитектурные сооружения размах и сила, утратилась и древняя чистота техники. Строительное искусство, достигнув предела античной культуры и будучи вынуждено покинуть ее идеалы и создавать вместо храмов церкви, оказалось в большом затруднении. Все языческое должно было внушать отвращение; древние совершенные формы должны были быть отвергнуты, и строительное искусство, руководясь правильным инстинктом, заимствовало форму церквей от вполне гражданских судебных помещений или базилик, которые отвечали составу и литургическим надобностям христианской общины; вместе с тем на церкви была перенесена и архитектоника надмогильных капелл в катакомбах. Таким образом, создавались постройки, для которых материал и в сыром, и в разработанном виде похищался с языческих памятников; существенные основные черты были заимствованы у древности, как, например, здание, украшенное колоннами, но новая вера внесла в эти черты свой первобытный дух. Прелесть этой архитектурной формы в первые века христианства заключалась в беспритязательной, но торжественной простоте гармонического целого, смягченной только мозаичными украшениями и античными колоннами. В церквях, однако, производились постоянные дополнения и изменения, что не допускалось в древних храмах строгостью их стиля и математической законченностью. Церкви расширялись вместе с культом, и вследствие неправильной пристройки часовен и ораторий, с возрастанием числа алтарей и даже могил вид церквей настолько изменялся, что они как будто снова превращались в катакомбы. В дальнейшем изложении мы увидим, что в Риме нет ни одной базилики, которая несколько раз не изменила бы своего вида.

4. Константиновские церкви. – Латеранская базилика. – Древнейшая церковь Св. Петра

По преданию, император Константин основал в Риме следующие базилики: Св. Иоанна в Латеране, Св. Петра в Ватикане, Св. Павла за стенами, Св. Креста в Иерусалиме, Св. Агнессы за Номентанскими воротами, Св. Лаврентия за стенами и Св. Марцеллина и Петра за Porta Maggiore. Однако исторически ничего не известно о построении этих церквей и, вероятно, только базилика Св. Иоанна в действительности обязана своим возникновением Константину.

Жена Константина Фауста владела домами семейства Латерана, который происходил из древнего римского рода и обессмертил себя не какими-нибудь деяниями, а тем, что обладал огромным дворцом. Неизвестно, с какого времени здания Латерана стали собственностью императоров. Ту часть дома, которая называлась Domus Faustae, император отдал римскому епископу, и преемники папы Сильвестра жили в ней в течение почти тысячи лет. Посреди этих латеранских дворцов стояла древняя базилика, построенная Константином; уже поэтому она не могла быть большим зданием и включала в себе скорее три, чем пять кораблей, колонны которых были взяты из языческих храмов. Но о константиновской постройке мы не имеем теперь уже никакого представления, и до нас дошло сколько-нибудь ясное описание только нового здания, воздвигнутого при Сергии III в начале X века. Базилика была посвящена Христу и называлась базиликой Спасителя, и только после VI века она стала называться базиликой Св. Иоанна Крестителя. Ее называли также Константиновская базилика, по имени ее основателя, и Basilica aurea вследствие богатых ее украшений. В книге пап перечисляются многочисленные приношения, сделанные Константином этой церкви: золотые и серебряные изделия большого веса, чаши, вазы, канделябры и другая утварь, украшенная праземами и гиацинтами; но очевидно, что биограф Сильвестра включил в описание и все то, что накопилось Ценного в церкви в последующие столетия. Как мать христианских церквей, Omnium Urbis et Orbis Ecclesiarum Mater et Caput, базилика Константина ставила себя на первое место перед всеми другими церквями и даже заявляла притязания, что святость иерусалимского храма перешла на нее, так как кивот завета евреев сохраняется под ее алтарем. Тем не менее эта епископская церковь Рима, торжественным вступлением во владение которою каждый папа начинал свое правление, была отодвинута на второй план собором апостола Петра.

Совершенно неизвестно, при каком папе и при каком императоре была основана церковь Св. Петра; и только согласие всех преданий и все сведения, имеющиеся в Церковных актах и даже у самых древних писателей, заставляют прийти к заключению, что эта церковь возникла при Константине. Книга пап говорит, что этот император воздвиг ее в храме Аполлона по просьбе епископа Сильвестра и положил тело апостола в неподвижный гроб из кипрской бронзы. Ватиканский храм Аполлона известен только по преданию; но раскопки показали, что церковь Св. Петра была основана рядом с святыней, у которой совершались служения в честь Кибеллы; этот культ долее всего сохранился в Риме и продолжался в священном Ватикане еще тогда, когда Феодосии уже молился у могилы апостола. По преданию, Константин сам взял лопату в руки, начал копать землю под фундамент и, полный ми-рения, вынес 12 корзин земли в честь 12 апостолов. Нам неизвестно, был ли цирк Калигулы тогда уже разрушен или он разрушился только во время постройки базилики. Последняя была воздвигнута рядом с цирком и из его материала. Такое место было избрано для церкви апостола потому, что, по преданию, он был распят в этом цирке; так же оно было освящено для христиан мучениями, которым подвергал здесь верующих Нерон.

Базилика долго сохраняла свой первоначальный вид. В течение Средних веков она была расширена пристройками, но коренному переустройству не подвергалась; это было сделано уже Юлием II в начале XVI века. Древняя церковь имела в длину 500 пальм и в вышину 170 пальм; у нее было пять кораблей и один поперечный корабль, и оканчивалась она полукруглой трибуной, или абсидой. Перед входом в церковь находился атриум, или Парадиз, который имел 255 пальм в длину и около 250 в ширину и был окружен внутри колоннадой. В атриум вела широкая мраморная лестница. На площадке этой лестницы преемники св. Петра встречали преемников Константина, когда последние приходили молиться у гроба апостола или получать из рук папы императорскую корону.

Великая церковь строилась постепенно. Техническая сторона постройки была грубая и варварская; неотделанный фасад, абсида, наружные стены были построены из материала, взятого из других зданий; архитравы, лежавшие на колоннах, были составлены из старых обломков; сами колонны, числом 96, были античные колонны из мрамора и гранита, но имели неодинаковые капители и базы. Для порогов были взяты мраморные плиты из цирка, и на них можно было еще видеть остатки прежних надписей или языческих скульптур. Достойно удивления, что уже в самой древней базилике Св. Петра обнаруживается характер, свойственный поныне столь многим церквям Рима: язычество проступает в них заплатами из награбленного античного мрамора. Внутреннее пространство, в которое вели пять дверей пяти кораблей, было велико и производило внушительное впечатление. Из небольших полукруглых окон свет проникал в высокий, украшенный колоннами главный корабль и освещал необделанные стропила крыши; внизу он падал на пол, сложенный из кусков античного мрамора, и на голые и высокие стены, которые вначале не были украшены мозаикой. Главный корабль заканчивался величественной аркой, которая своей мозаикой, вероятно, напоминала, что надлежит проходить не аркой императоров, а аркой святых, перенесших кровавые битвы за веру. Дальше полный благоговения взгляд благочестивого христианина встречал алтарь, где над телом св. Петра возвышался небольшой храм из шести небольших порфирных колонн. Само тело находилось в золотом склепе, освещенном вечными лампадами, в том вызолоченном бронзовом гробе, в который оно было положено Константином. Биограф Сильвестра дает весьма важное по отношению к вопросу о постройке храма указание, что над гробом возвышался массивный золотой крест такой же величины, как гроб, и со следующими словами, вделанными в нем in niello:

Constantinus Augustus et Helena Augusta.

Hanc domum regalis simili fulgure coruscans aula circumdat.

Перспектива главного корабля заканчивалась абсидой, или полукруглой трибуной, составлявшей подражание тем трибунам гражданских базилик Рима, в которых находились кресло претора и места судей. Трибуна древней церкви Св. Петра была украшена символической мозаикой, представлявшей Константина, подносящего Христу и св. Петру изображение церкви. Здесь были начертаны древние стихи которые можно было прочесть еще в конце Средних веков:

Quod duce te mundus surrexit in astra triumphans

Hanc Constantinus Victor tibi condidit aulara.

Епископ Дамаз в 366 г. прибавил к базилике Св. Петра купель крещения, или баптистериум, мозаичную, но уже грубую, роскошь которой воспел Пруденций в нескольких стихах. Наряду с кратким описанием св. Павлиния, это единственные сведения, которые мы имеем о состоянии базилики при Гонории. Знаменитый епископ Нолы, такой же талантливой поэт, как Пруденций, принес в жертву языческую страсть к искусству, в которой он был воспитан, искреннему христианскому воодушевлению. Присутствуя при угощении бедных, которое, согласно шумному обычаю того времени, устроил в парадизе базилики богатый сенатор Алетий по случаю погребения своей жены Руфины, епископ в таких словах изобразил впечатление, произведенное на него церковью при этом случае: «Какую радость должен был почувствовать сам апостол, глядя на свою базилику, когда ты наполнил ее всюду несметной толпой бедных: и под высокой кровлей широкого и длинного среднего корабля; и вдали, где стоит апостольский престол, ослепляющий входящего в храм и вносящий в его душу радость; и там, где под той же кровлей, по обеим сторонам, простираются, как рук и, двойные портики; и там, где атриум переходит в притвор, где стоит купель, под сенью купола из массивной меди на четырех колоннах, которые мистически окружают источник воды, служащей для окропления рук и уст верующих. Такое украшение приличествует входу в церковь, так как уже перед дверьми должно быть явное указание на то, что происходит в церкви в священной тайне».

Около своего баптистерия епископ Дамаз поставил кафедру, которая, по преданию, уже со II века получила значение истинного престола Петра. Этот замечательный престол, древнейший трон, на котором восседали сначала скромные епископы, а затем могущественные папы, властвовавшие над землями и народами, существует поныне. В XVII веке Александр VII приказал вделать его в бронзовое кресло, которое было поставлено в трибуне собора на четырех медных фигурах отцов церкви. Во время юбилея апостола в июне 1867 г. престол этот был в первый раз по истечении двухсот лет вынут из своей оболочки и публично выставлен в боковом пределе. Это – древнее переносное кресло (sella gastatoria), сделанное из дуба, теперь уже сгнившего; в кресле заметны позднейшие поправки из акациевого дерева. Передняя сторона кресла украшена брусками из слоновой кости, на которых, в виде арабесок, представлены маленькие фигуры борющихся животных, кентавров и людей, и дощечками также из слоновой кости, на которых выгравированы изображения подвигов Геркулеса как символ геркулесовской работы древнего папства мировой истории. Первоначально этих дощечек не было на кресле; они явились, очевидно, уже позднее как украшение; некоторые из них укреплены даже кверху ногами. Нет сомнения, что эта знаменитая кафедра принадлежит если не апостольскому времени, то очень отдаленной древности. Мнение, что кресло это было Sella curulis сенатора Пудента, есть плод досужей фантазии.

В течение Средних веков вокруг собора Св. Петра постепенно создался как бы венец из часовен, церквей, монастырей и домов клира и пилигримов, и Ватикан стал священным городом христианства; но при Гонории к базилике примыкали немногие здания. Древнейшим из них был пристроенный к трибуне Templum Probi – надгробная часовня знаменитого сенаторского рода Анициев, раньше других в Риме принявших христианство.

Этот род был знаменит со времени Константина и, сравнительно с другими сенаторскими фамилиями, пользовался именно в последние времена римской империи такой славой, что даже еще в позднейшую эпоху Средних веков имя Анициев было окружено легендарным культом. Этот род в особенности содействовал христианской метаморфозе Рима. Владея самыми обширными латифундиями в Италии и во многих других провинциях империи, Аниции занимали высшие должности в государстве в продолжение более чем двух столетий. Они распались на несколько фамилий, как то: Алении, Авхении, Пинчии, Петронии. Максимы, Фаусты, Боэции, Пробы, Бассы и Олибрии были все из рода Анициев. В IV в. главой этого рода был Секст Аниций Петроний Проб, владевший несметными богатствами и достигший всех общественных почестей; в 371 г. он был консулом одновременно с императором Грацианом и 4 раза префектом; это был последний великий римский меценат. И он, и его жена Фальтония Проба, отличавшаяся большим умом, объявили себя христианами; само крещение Проб, бывший другом епископа Амвросия, принял незадолго до своей смерти.

Тело великого сенатора было положено его семьей в часовне, Templum Probi, еще раньше выстроенной им самим, в саркофаге, который сохранился доныне, так же как и более древний и более красивый саркофаг Юния Басса 358 г. Императорская фамилия так же воздвигла себе мавзолей рядом с собором Св. Петра. Вероятно, этот мавзолей был выстроен самим Гонорием, который велел похоронить в нем обеих своих жен, Марию и Термантию, дочерей Стиликона. Мавзолей не существует более, но в позднейшее время были найдены саркофаг и останки императрицы Марии.

В общем древняя базилика Св. Петра представляла при Гонории большое, вытянутое в длину здание со стенами, сложенными из кирпича, и с крестом на фронтоне; последний возвышался над двором, окруженным колоннами и походившим на монастырский двор. Видя эту некрасивую постройку, язычник-римлянин не мог не улыбаться тому, что она служит местом поклонения хранимому в золотом ящике телу еврейского рыбака, и не мог не сделать сравнения между ней и стоявшим вблизи мавзолеем императора Адриана, великолепной ротондой из двух ярусов колонн над кубической глыбой мрамора, украшенной статуями и, казалось, презрительно смотревшей на чуждую надгробную церковь. Находившийся поблизости цирк был разрушен; его развалины имели печальный вид каменоломен; рядом с христианской церковью, на разрушенном гребне цирка, возвышался еще высокий обелиск Калигулы. Таким образом, апостольский собор должен был производить на зрителя довольно странное впечатление, но для христианина этот собор был символом победы христианской религии, водворившейся на развалинах язычества. И уже при Феодосии старшем к Св. Петру направлялись толпы пилигримов, по преимуществу в июне, когда праздновалась память св. Петра и св. Павла. Как и ныне, путь пилигримов шел через мост Адриана, мост, по которому народы двигались больше, чем по какому-либо другому в мире. Но едва прошло еще столетие, и роскошные сооружения языческого Рима были забыты, а внуки тех римлян, которые со злобой смотрели ни возникавшую базилику, подымались на коленях по ее ступеням, чтобы повергнуться ниц у сверкающей золотом гробницы того галилейского рыбака, который в новом капитолии Рима, в Ватикане, стал более могущественным властителем мира, чем древний Зевс.

5. Древняя базилика Св. Павла. – Почитание святых в ту эпоху. – Св. Лаврентий extra muros и in Lucina. – Св. Агнесса. – 8. Crux в Иерусалиме. – Св. Петр и Св. Мария Maggiore. – Св. Мария в Транстеверине. – Св. Климент. – Вид Рима в V веке. – Контрасты в городе

По просьбе Сильвестра Константин воздвиг также базилику апостолу Павлу на расстоянии одной римской мили за стенами, на остийской дороге, где, по преданию, святой принял смерть, а по другому преданию, был погребен благочестивой матроной Люциной. Первоначально церковь Св. Павла была, по всей вероятности, простой надгробной часовней, которой император Константин не возводил. В 383 г. императорами Валентинианом II, Феодосием и Аркадием был издан приказ городскому префекту Саллюстию о сооружении более значительной и более блестящей базилики на месте старой. Феодосии начал сооружение новой базилики, а Гонорий закончил ее. Так как во время вторжения готов Алариха базилика Св. Павла уже была прекрасным храмом и была пощажена ими, то надо думать, что Гонорий окончил постройку базилики уже в 404 г.

Эта знаменитая церковь, превосходившая своей красотой базилику Св. Петра, была сходна с ней по плану. Она была еще больше и имела 477 футов в длину и 258 футов в ширину. В помещение церкви вело несколько дверей, и взгляд терялся в обширном пространстве ее величественных кораблей, которых было пять, отделенных друг от друга четырьмя рядами колонн. Последние, по 20 в каждом ряду, были взяты из древних зданий. Колонны не все были одинаковы (некоторые колоссальные капители были из штукатурки и варварской формы), но этот недостаток сглаживался числом колонн, их величиной и ценностью камня. В одном среднем корабле было 24 монолита из благороднейшего фригийского мрамора (павонацетто) и вышиной в 40 пальм. Строитель связал колонны арками, переходившими в высокие стены. Последние в местах над колоннами были украшены мозаикой, но поясных изображений преемников св. Петра еще не было; эти изображения принадлежат более позднему времени. Потолки кораблей блестели позолоченной бронзой, а пол и стены были из мраморных плит. Как в храме Св. Петра, средний корабль замыкался большой триумфальной аркой, покоившейся на двух могучих ионических колоннах. Сестра Гонория, Галла Плацидия, при папе Льве I украсила эту арку мозаикой. В середине ее помещалось гигантское поясное изображение Христа с посохом в руке, взирающего вниз на верующих с ужасающей суровостью, как бы требуя, чтобы христиане пали перед ним ниц во прах, и кажется, что только такое рабское приближение к себе может допустить этот лик Христа, напоминающий голову Медузы. По сторонам Христа видны апокалиптические символы четырех евангелистов; книзу от него – 24 старейших праотцев церкви, а по концам арки – св. Петр и св. Павел. Эта мозаика представляет первый образец в Риме того стиля, который зовется византийским. Но ошибочно считать, что искусство это ведет свое начало из Византии; оно было традиционным римским искусством, имело для воспроизведения более значительных фигур прообразы в термах и дворцах и, наконец, в отношении христианских идеалов искусства, свидетельствовало только об отсутствии грации и свободы в Условиях существования Рима. Триумфальная арка Св. Павла возвышалась над равным алтарем и над местом (confessione), в котором покоилось тело апостола в бронзовом гробу; за аркой видна была украшенная мозаикой трибуна; ее отделяло от арки обширное пространство поперечного корабля.

Убранство в храме Св. Павла было так же богато, как и в храме Св. Петра. Золото, серебро и драгоценные камни своим изобилием и сказочной роскошью возбуждали воображение христиан, а позднее не в меру пленяли фантазию восточных варваров. Поэт Пруденций видел базилику при Гонории в ее первом девственном блеске и так описывает ее:

«Там, в другой области, на левом берегу реки, где расстилается покрытая дерном равнина, остийский путь ведет к храму Павла. Королевским величием дышит это место; щедрый князь воздвиг храм и оделил его великой роскошью. Листами золота он покрыл стропила, и внутренность храма сияет от блеска золота, как будто восходит солнце. Он поставил четыре ряда колонн из паросского мрамора. И вот свод подымается в высоту, сверкая так же ярко и цветисто, как сверкает долина весенними цветами».

Таковы были три главных базилики Рима, которыми исторически начался ряд всех других. Важно отметить, кому были посвящены эти три церкви. Христос, св. Петр и св. Павел в средине IV века были главами римского культа, а оба апостола – патронами римской церкви; апостол Петр как основатель ее и первый епископ; апостол Павел как проповедник между язычниками. Первый представлял иерархическое начало христианской церкви в Риме, второй – ее догматическое начало. Поклонение Деве Марии в IV веке официально еще не было признано; святым также еще не было воздвигнуто церквей. Последние продолжали называться обыкновенно по имени учредителей их или строителей. Но все более распространявшееся почитание могил мучеников скоро привело к тому, что поклонение им было перенесено из катакомб в самостоятельные церкви в городе. Почившие проникли из полей внутрь стен и потребовали своих алтарей в городе; точно так же оказывалось необходимым противопоставить живым и многочисленным воспоминаниям язычества и языческим храмам не меньшее число церквей во всех местах обширного Рима. И таким образом древняя мифология скоро была вытеснена новой.

Св. Лаврентий был одним из первых мучеников, которые были почтены сооружением им базилик. Архидиакон, испанец по рождению, этот мученик принял смерть, согласно преданию, при Деции в термах Олимпии, на раскаленной решетке. Его могилу показывали в катакомбах Ager Veronus на Тибуртинской дороге; пилигримы из Тусции и Кампаньи посещали эту могилу, и она воспета испанским поэтом Пруденцием. Когда преследования против христиан прекратились, Лаврентию была воздвигнута в названных катакомбах базилика, – третья за воротами Рима, так как храм Св. Петра также находился вне города. В жизнеописании Сильвестра построение этой базилики также приписывается императору Константину; вначале она, конечно, была простой надгробной часовней, и уж позднее Сикст III и Лев I украсили ее за счет Calla Placidia.

Большое почитание, которым пользовался св. Лаврентий, доказывается двумя церквями, которые уже в ранние времена были посвящены ему на Марсовом поле. Епископ Дамаз, будучи португальцем и потому близким к святому по своему происхождению, основал между 366 и 384 гг., неподалеку от театра Помпея, базилику S. Laurentius in Damaso. Вероятно, она находилась подле курии или атриума, в котором был убит Цезарь. С постройкой базилики могло начаться разрушение этого памятника. Древняя церковь, построенная Дамазом, была снесена только в конце XV века и заменена новым зданием внутри дворца вице-канцлера.

Еще до Гонория была построена базилика S. Laurentis in Lucina. Так как такого рода добавления – in Lucina, in Damaso и т. п. – обыкновенно обозначают имя основателя, то предполагают, что церковь эта была построена римской матроной. Другие полагают, что церковь названа так по имени храма Juno Lucina. Но такой храм на Марсовом поле неизвестен. Базилика находилась поблизости тех солнечных часов, которые были поставлены Августом вместе с обелиском, служившим указателем для них.

Находящаяся в катакомбах церковь Св. Агнессы, за Porta Nomentana, также существовала уже при Гонории и находилась над могилой этой мученицы, рядом с более древним кладбищем. Подле нее стоял круглый мавзолей, который долгое время принимался за храм Вакха, так как мозаика этого храма изображала сбор винограда; в действительности же этот мавзолей был надгробной часовней дочерей Константина, Елены и Константины. Первая была замужем за Юлианом, вторая – за Аннибалионом и затем за Цезарем Галлом. Аммиан Марцеллин называет ее злобно и преступной. В деяниях св. Агнессы, бессмысленном произведении, которое даже Бароний признал подделкой, эта Константина изображена святой девственницей. С XIII века она чествуется как св. Констанца. Большой порфировый саркофаг, найденный в вышеупомянутом мавзолее, стоит в настоящее время в Ватикане, рядом с таким же саркофагом матери Константина, Елены. Эта знаменитая императрица была погребена в трех милях за Пренестинскими воротами (Porta Maggiorе), на Via Labicana, точно так же в великолепной круглой капелле. Ее развалины можно еще видеть в «башне глиняных горшков» (Torre Pignatarra).

Предание приписывает благочестивой Елене первое основание базилики Santa Сrосе in Gerusalem. Здесь императрица должна была поместить часть найденного ею подлинного креста. Время построения этой очень древней и замечательной церкви неизвестно. Она была выстроена в пустынном и красивом месте Рима, в северо-восточном углу стен, возле Кастренского амфитеатра и неподалеку от бань Елены. Книга пап помещает ее в баснословный дворец Sessorium, по имени которого находившиеся недалеко от него Porta Maggiore назывались Sessoriana. Так названа была и сама церковь; но действительное название ее было Basilica Heleniana и Hierusalem. Так как она упоминается под этим именем в 433 г. при Сиксте III, то она уже должна была существовать при Гонории.

Последняя из перечисленных в книге пап церквей Константина была церковь двух святых, Петра Exorcista и Марцеллина. Она стояла на Via Labicana, у камня, отмечавшего третью милю, на месте «ad duas Lauros», где находилась императорская вилла, неподалеку от так называемого мавзолея Елены. Она была в катакомбах; предание приписывает постройку ее Константину в виду близости ее к названному памятнику Елены.

Все эти древние базилики, большей частью церкви катакомб, помещались за воротами или на окраинах Рима. Но постепенно христианство все более и более приближалось к центру города, и уже в последнем году царствования Константина оно водворилось у Капитолия, если верны указания, что епископ Марк основал базилику в честь евангелиста того же имени. На соборе Симмаха в 499 г. она значится как титул (titulus).

Не подлежит сомнению раннее возникновение одной из самых красивых базилик Рима – базилики S.-Maria Maggiore на Эсквилине, которая была построена епископом Либерием между 352 и 366 гг. возле съестного рынка Ливии. По преданию, основанию этой церкви предшествовало видение. Богатый патриций Иоанн видел во сне, в ночь на 4 августа, Деву Марию, которая велела ему воздвигнуть ей базилику в том месте, где он утром увидит только что выпавший снег. Иоанн поспешил пойти к Либерию и рассказал ему о своем видении; последний сообщил ему, что и он видел точно такой же сон. И чудо свершилось. Либерии приказал начертить на свежем августовском снеге план базилики, на построение которой патриций дал средства. История поясняет это сказание. Базилика была памятником Никейского Символа веры и ортодоксального учения Анастасия, из-за которых Либерии сам был в изгнании в течение двух лет. Поклонение же Богородице в IV веке еще не было общепризнанным и оно получило такое значение только после 432 г., когда Сикст III вновь построил Basilica Liberiana, украсил ее мозаикой и уже прямо посвятил ее Богоматери.

Прекрасная базилика S. Maria in Trastevere, названная по имени епископа Каликста I, была выстроена или вообще основана Юлием I между 337 и 354 гг. Когда она была посвящена Марии, не известно; свой современный вид она получила только при Иннокентии II.

Еще замечательнее церковь Св. Климента, древняя базилика между Латераном и Колизеем, о которой говорит уже Иероним в конце IV века. Она была посвящена тому знаменитому епископу, который был вторым или третьим преемником апостола Петра на римском престоле. Что она возникла первоначально из помещения, в котором консул Климент имел обыкновение собирать верующих, не может быть доказано. Ни одна из церквей Рима по местоположению своему не заслуживает внимания в такой степени, как эта церковь, так как на том месте, на котором она была построена, имеются памятники различных эпох. Глубоко под церковью лежат огромные глыбы туфа какого-то древнего здания, принадлежащего времени если не царей, то республики. Над этими глыбами подымаются постройки императорской эпохи. Раскопками, кроме того, выяснено, что первоначальная, самая древняя, церковь Св. Климента была воздвигнута на древнем святилище Митры. После того как древняя базилика, которую знал Иероним, с течением времени погибла, над нею в Средние века была выстроена другая; ее устройство, хотя в ней неоднократно производились изменения, еще и в настоящее время дает самое наглядное представление о древних базиликах.

В V веке возникли еще другие церкви и, если мы до сих пор не упоминали о таких церквах, которые были основаны на развалинах древних храмов, то во вторую половину V века мы будем иметь возможность указать на существование многих из них. Язычество тогда уже пало в Риме; город был проникнут культом новой религии и находился под властью выработанной системы церковного управления, во главе которого стоял высокочтимый епископ. Однако Рим выглядел еще совсем языческим городом; его архитектурная роскошь еще сохранялась; его бесчисленные памятники стояли твердо; невзрачные же христианские базилики были едва заметны среди множества древних зданий: более значительные базилики находились за стенами города или на окраинах его, а менее значительные были разбросаны по разным местам.

Но тем, кто посещал Рим в начале V века, не могло не овладевать тяжелое чувство. Казалось, оцепенение смерти охватило весь город; он пустел, как бы под страшным проклятием. Все сооруженные римлянами и поднимавшиеся ввысь здания были уже только мертвым величием мертвого камня; они были покинуты, замкнуты и уже не возбуждали ничьего внимания и ничьего поклонения. Христианство, овладев великим городом, не могло вовлечь в свою новую жизнь это наследство, полученное от предков. Оно оставило не тронутыми, в развалинах, великие памятники древней культуры, красоты и полноты древнего искусства, работы и радости веков и воспользовалось лишь кое-где тем или другим храмом, некоторыми колоннами да мраморными обломками. История не знает другого примера такого отчуждения человечества от культуры, вполне еще сохранившейся. Рим наполовину был уже призраком; этот чудесный мир был беспощадно осужден на медленное умирание. Четыреста храмов, вид которых внушал христианам ужас и ненависть, были покинуты и стояли пустыми; вследствие распадения гражданской жизни вскоре наступило и безграничное запустение великолепных дворцов и терм, театров и ристалищ. Рим в одних частях своего тела разлагался и в то же время воскресал в других частях; древний город не отделялся от нового, и оба оставались перемешанными друг с другом. Этот яркий контраст смерти и жизни, язычества и христианства, которые вели между собой борьбу, вступали в сочетание и создавали удивительное двойственное существование, начался со времени Константина; и он еще не исчез и в наши дни. Развалины имеют здесь свою историю так же, как церковь и папство, которое на обломках цезаризма овладело политическим духом римского мирового могущества, и мы еще увидим тень Древнего Рима среди его граждан даже в позднейшую эпоху Средних веков. Язычество с его государственным устройством, религией и космополитической культурой было слишком могучим общественным строем, чтобы он мог миновать, совершенно не оставив по себе никаких следов. Продолжали существовать не только развалины памятников, но и остатки нравственного строя. Римский народ сохранял свою античную природу во все века. Мы можем сказать, что римляне после того, как победа христианства была давно уже решена, помогли созданию мирового могущества папства, видя в этом могуществе величие древнего Рима.

Гений древности продолжал жить в церкви и ее величественном культе. В каждую эпоху, даже во времена самого глубокого упадка, в истории Рима мы чувствуем дыхание этого гения, сказавшегося хотя бы только смутным стремлением злополучного потомства к древнему могуществу, никогда не умиравшим благоговением к величию предков и вновь пробудившейся мечтой о возможности восстановления римской империи. С концом же Средних веков этот языческий гений в блестящей форме Возрождения неожиданно вновь явился победителем над христианством.

Описав вид города при императоре Гонории, я начну V веком историю долгого и отчасти темного существования Рима в Средние века.

Глава III


1. Въезд императора Гонория в Рим в конце 403 г. – Резиденция императора. – Дворец цезарей. – Последние игры гладиаторов в Амфитеатре. – Отъезд Гонория в Равенну. – Нападение варваров Радагеса и поражение их. – Падение Стилихона

Читателю известны условия, в которых находилось римское государство в начале IV века. С той поры, как оно разделилось на западную и восточную половину и неудержимый поток переселявшихся народов стал прорываться через границы, которые защищались только слабыми легионами, это великое государство все более и более падало. Сам Рим уже не был больше местом пребывания западных императоров, избравших своей резиденцией Милан. Римляне, страшившиеся вторжений сарматов и германцев и лишенные отсутствием императорского двора обильных источников своего благосостояния, не переставали умолять своих немощных государей о возвращении в город, которому грозило полное запустение; так точно почти тысячу лет спустя потомки этих римлян осаждали пап просьбами покинуть Авиньон и снова перенести престол в умирающий город.

Юный Гонорий уступил призыву народа и в конце 403 г. совершил свой торжественный въезд в город. К этому времени Верхняя Италия была освобождена от готов, проникших в нее из Иллирии в первый раз зимой 400 г. под предводительством страшного Алариха. Стилихон, министр, генерал и тесть императора, кровавыми битвами при Вероне и Полленции в 402 г. устранил грозившую Риму опасность быть завоеванным готами, и Гонорий, таким образом, мог покинуть Равенну и отпраздновать десятилетие своего правления, свое шестилетнее консульство и победы, которыми был обязан своему великом у полководцу. По происхождению своему Стилихон был варваром, достиг власти при дворе Феодосия и был женат на Серене, племяннице этого императора. Это был первый германец, своими выдающимися способностями достигший высокого положения.

Со времени триумфального шествия Диоклетиана и Максимиана в 303 г. город не видел ничего подобного. Тогда, на высоте своего всемирного могущества, город праздновал победы над далекими народами Персии, Африки, Британии и Германии; в настоящее время празднество не столько льстило гордости, сколько отвечало радости освобождения от нашествия врага. Это было последним зрелищем императорского триумфа, которое видел Рим. Поэт Клавдиан оставил красноречивое описание путешествия императора, его въезда в город и празднеств, которые были даны в честь императора. Переживший страх Рим, казалось, был украшен, как невеста, которая спешит навстречу долгожданному освободителю, но эта невеста была уже стара и супруг бессилен.

Гонорий проследовал через Мильвийский мост, имея возле себя, на своей победной колеснице, Стилихона, и медленно продвигался вперед через воздвигнутые ему триумфальные арки; всюду раздавались в честь то юного Августа, то великого героя торжественные клики народа, который занял все дома улицы Капитолия и Палатина и поместился даже на крышах домов. С детским изумлением взирал народ на необычное зрелище, которое представляли толпы воинов, большей частью варваров, их развевающиеся знамена с драконами, стальные панцири, яркие и украшенные павлиньими хвостами шлемы. Императора встречало все население города; но милостивый император не дозволил, чтобы впереди его, колесницы, как то было в старину, рабски шел пешком сенат. Нетрудно представить себе, с какой горечью те сенаторы, которые еще оставались язычниками, вспоминали прошлое, когда императоры по триумфальной дороге направлялись к Капитолию Зевса, и с каким негодованием эти сенаторы мысленно посылали проклятия христианским священникам, которые с епископом Иннокентием во главе, с хоругвями и крестами шли навстречу Гонорию. Римский епископ уже тогда по своему положению внушал к себе почтение; но все-таки он был не больше как священником, назначался императором и был его смиренным подданным. Точно так же не было еще известно различие между церковью и государством, духовной и светскою властью. Значительная часть римского народа была еще язычниками; даже среди приближенных императора и занимавших высокие государственные посты были люди и старой, и новой веры, и язычники, и христиане. Кроме того, в Риме были ариане. Состоявшие на императорской службе германцы почти все без исключения держались арианской веры. Было бы ошибочно предполагать, что Рим с той поры, как он был покинут императорским двором и стал местом распространения христианской религии, представлял зрелище полного запущения. Если храмы и были пусты, то не были пусты театры и ристалища, и еще того менее – огромные и великолепные дворцы, в которых продолжали жить утопавшие в роскоши патриции.

Гонорий поселился во дворце цезарей, и пестрые толпы императорского придворного штата снова наполнили мраморные залы Палатина. Уже целое столетие Палатин оставался покинутым; за это долгое время он только два раза служил временным помещением для императоров, когда они, приезжая из своих далеких резиденций, посещали Рим. Лишенный Константином некоторых своих лучших украшений, отправленных в Византию, этот огромный дворец уже походил на дом, в котором все жильцы умерли и который поэтому стал приходить в упадок. «Но ныне (это льстивое изображение придворного поэта Клавдиана, еще язычника) древний дворец цезарей снова получил свой прежний вид, и Палатин в радости, что Бог снова поселился в нем, внял мольбам народов и дал им оракулов, более могущественных, чем дельфийские, – и снова вокруг статуй зацвели лавры!»

Гонорий оставался в Риме целый год. В Большом Цирке были устроены для народа игры, ристалища на колесницах, охоты на животных, пиррические танцы с оружием. Но язычники Рима обманулись в своих ожиданиях прежних игр в их древней форме и роптали, что даже бой гладиаторов был запрещен, к чему христианский поэт Пруденций настоятельно приглашал императора незадолго до его триумфа. Эти ужасные кровавые зрелища осудил уже Константин эдиктом 325 г., но мог только временно приостановить их; при преемниках же его они все-таки устраивались. По свидетельству древнего историка церкви, конец этим жестоким забавам был положен благодаря самопожертвованию одного смелого монаха. Этот монах, Телемах, бросился однажды на арену в толпу разгоряченных гладиаторов, к их полному изумлению, и, воодушевленный благородным порывом, стал удерживать их от убийственной борьбы; возмущенные зрители побили благочестивого ревнителя камнями. Однако Гонории приказал включить убитого в число мучеников и запретил навсегда бой гладиаторов. Эта легенда прекрасна, и можно только желать, чтобы она была правдива, ибо из всех древних игр, которым был положен конец христианством, нет ни одной, прекращение которой послужило бы к чести человечества больше, чем прекращение боя гладиаторов. Но мы не имеем, однако, никаких точных сведений о времени, когда окончательно оставлена была эта языческая забава. С той поры уже не слышно было ничего более о бое гладиаторов в амфитеатре Тита. И только игры борцов да охота на диких зверей сохранялись еще более чем столетие.

Сам Гонорий не чувствовал себя в Риме как дома; каменное великолепие города могло удручать его и наводить на него скуку. По всей вероятности, уже в конце 404 г. его погнала из Рима весть о новых надвигающихся толпах варваров. И он поспешил обратно в укрепленную Равенну, которая была окружена болотами. Здесь он устроил свою резиденцию и оставался в ней в безопасности в то время, когда 200 000 кельтов и германцев под предводительством Радагеса перешли Альпы и стали опустошать Верхнюю Италию. Стилихон напал на эти орды при Флоренции, которой они уже достигли, производя всюду страшные опустошения. В короткое время он уничтожил их и еще раз спас Рим от угрожавшей ему гибели.

Благодарные римляне поставили герою статую из меди и серебра у ростр и воздвигли триумфальную арку императорам Аркадию, Гонорию и Феодосию. То был последний почет, оказанный Стилихону; уже в августе 408 г. он пал жертвой дворцовых интриг и своих сношений с королем вестготов Аларихом, о характере которых история сохранила, однако, лишь сомнительные сведения. Аларих, смелый предводитель готов, происходивший из уважаемого рода, еще будучи юношей, полакомился с нравами римлян и их воинским искусством, и за свои отважные подвиги получил почетный титул Bakes (смелый), который остался за его родом, наряду с родом Амалов, самым знаменитым в готском народе.

В последние годы царствования императора Феодосия мятежный готский народ провозгласил Алариха своим королем. Одну за другой опустошал Аларих провинции, лежавшие к югу от Дуная, проник в Пелопоннес и обратил несчастную греческую страну в пустыню. Многие города и знаменитые храмы были обращены в груды развалин, и только Афины, как гласит прекрасная легенда, были спасены тенью Паллады и Ахиллеса. Стесненный Стилихоном в узких проходах

Аркадии и близкий к гибели, этот страшный воин сумел счастливо выйти из своего отчаянного положения, и вскоре затем, благодаря интригам врагов Стилихона при византийском дворе, был назначен генералом Иллирии и признан союзником Восточной империи. После того он повел свой народ в Италию, откуда после битв при Полленции и Вероне в 402 и 403 гг. должен был снова уйти назад в придунайские страны. Тайные переговоры и обещания Стилихона побудили Алариха отказаться от союза с Восточной римской империей и поступить на службу Риму. Согласно договору, Аларих остался в провинции Иллирии, которую Стилихон надеялся отнять у Восточной империи, но затем неожиданно вновь двинулся к границам Италии и потребовал у Гонория вознаграждения за свои походы и за то, что он не пойдет дальше Эпира. Император находился тогда опять в Риме, и Стилихон явился из Равенны, чтобы вести переговоры. Сенат, которому честолюбивый полководец вернул некоторое значение, чтобы создать себе опору, был созван во дворце цезарей. После того как Стилихон изложил требования Алариха и настаивал на принятии их, решено было уплатить королю готов сумму в 4000 фунтов золота. Тогда Лампадии, самый уважаемый человек в сенате, возмутился таким позорным согласием на уплату дани и воскликнул: «Это договор не о мире, а о рабстве!» Испуганный своею смелостью, благородный сенатор бежал искать спасения в ближайшей христианской церкви. Случай этот получил известность и дал перевес врагам Стилихона. Национально-римская партия, которая ставила себе задачей удалить от римского двора вторгавшихся в него варваров, добилась наконец падения великого мужа. Императору было внушено, что Стилихон вместе с Аларихом, своим союзником, поклялся свергнуть императора с трона, чтобы возложить корону на свою собственную голову или на голову своего сына, и судьба Стилихона была решена. Спасаясь от преследователей, этот последний римский герой искал защиты у алтаря одной из церквей в Равенне и, когда его изменнически выманили из церкви, мужественно склонил свою голову под меч палача. Это было в 408 году.

Римляне не без удовольствия узнали о гибели великого полководца, которому были обязаны своим спасением от варваров. Язычники ненавидели в Стилихоне христианина, который сжег книги сивилл; христиане же ставили ему и его сыну Евхерию в вину их тайное расположение к служителям языческих богов. Статуи Стилихона были низвергнуты, но в то время, когда евнухи показывали римлянам окровавленную голову молодого Евхерия, последние уже предчувствовали, что ожидает их самих.

2. Аларих идет на Рим в 408 г. – Демон Алариха. – Предчувствия падения Рима. – Первая осада. – Посольство римлян. – Тусцийское язычество в Риме. – Выкуп за снятие осады. – Гонорий отвергает мир. – Аларих во второй раз перед Римом в 409 г. – Контр-император Аттал. – Поход Алариха в Равенну. – Он в третий раз становится лагерем перед Римом

Для короля готов Алариха едва ли было основание горевать о позорной смерти своего давнего врага, хотя бы у Алариха и была даже надежда поделить с ним восток и запад. Теперь уже не существовало единственного противника, который превосходил Алариха своими силами, прогнал его из Италии и обрек на бездеятельность, продолжавшуюся пять лет. Смерть Стилихона сделала Алариха повелителем судеб Рима. Решив еще раз попытать свое счастье, Аларих проник из Иллирии в Верхнюю Италию, куда его звали и друзья Стилихона, желавшие отомстить за его смерть, и ариане; отказ же в уплате договорной дани был достаточным для самого Алариха предлогом, чтобы нарушить договор. Какой-то демон, как говорит предание, не давая покоя Алариху, гнал его идти войной на Рим. Один благочестивый монах поспешил навстречу ополчившемуся королю варваров и заклинал его пощадить город и отказаться от чудовищного дела, им предпринятого. Гот ответил монаху: «Я поступаю не по своей воле; какое-то существо не дает мне покоя, мучает, гонит меня и взывает: иди и разрушь Рим!» Иероним и Августин полагают, что демон Алариха был указанием Бога, который хотел наказать развращенный Рим за его грехи. И кто мог бы не признать исторической силы в неудержимом влечении, которое толкало Алариха совершить неслыханное дело? Мысль о том, чтобы покорить вечный Рим, который еще никогда не был побеждаем врагом, должна была казаться человеческому уму чем-то ужасным, и в то же время она должна была производить чарующее действие на честолюбивого варвара. С военным походом Алариха началось завоевание обессиленной германскими народами Италии; тогда-то впервые германцы вышли из беспорядочного существования, движимого бессознательными естественными силами, и вступили в круг закономерно развивающейся культуры; но это же событие было вместе с тем и концом Римской империи. Аларих прежде всего мог надеяться, что с покорением Рима политические условия Италии будут глубже потрясены; но он, конечно, не мог рассчитывать стать властителем на сколько-нибудь продолжительное время, так как у него самого не было опоры ни в каком государстве, ни в каком городе, и не было тех вспомогательных средств и связей, какие некогда были в распоряжении Пирра и Аннибала.

Город все еще был средоточием всякой цивилизации, палладиумом человечества. И даже тогда, когда Рим перестал быть местопребыванием императора и высших государственных властей, он все-таки оставался идеальным центром империи. Уж одним своим именем, глубоко чтимым всеми людьми, Рим представлял определенную силу. Слова «Рим» и «римское» служили выражением мирового распорядка. Несмотря на то что Рим постепенно, жестокими войнами, подвел под свое иго так много народов, он не возбуждал в них ненависти; все покоренные Римом народы и даже варвары с гордостью называли себя гражданами Рима. Только фанатики-христиане могли чувствовать ужас к этому городу как месту служения языческим богам; апокалипсис предсказывал падение этого огромного Вавилона, напоившего все народы вином наслаждения. Книги Сивилл, возникшие в Александрии при Антонинах, предвещали, что город падет после того, как придет антихрист, и обещали, что он появится скоро; антихрист должен был явиться в образе возвращающегося перед концом мира истребителя христиан и матереубийцы, чудовища Нерона. Палладиум Рима утратит тогда свою силу; но с течением времени могущество Рима и славных латинян восстановится силой Христа. В противность Вергилию, Церковные отцы Тертуллиан и Киприан утверждали, что римское государство, так же, как и предшествовавшие ему царства персидское, индийское, египетское и македонское, ограничено во времени и идет к концу. Предание гласило, что Константин основал новый Рим у Босфора по настоянию оракула, так как Древний Рим не мог быть спасен от гибели, на которую был осужден.

Движение сарматских и германских народов к границам империи в IV веке придало правдоподобие всем этим предсказаниям, и ожидание гибели помогло распространению панического страха, что город должен подпасть власти варваров, о которых в особенности христиане полагали, что они сожгут Рим так же, как были сочлены Ниневия и Иерусалим. Нет ничего удивительного в том, что уже при Константине услышан был голос, возвестивший гибель мира, которая должна наступить, когда падет Рим. «Когда эта глава земного шара, – говорил оратор Лактанций, – падет и будет объята пламенем, как предсказывают Сивиллы, кто усомнится тогда, что наступит конец и всему человеческому бытию и миру? Ибо этим городом держится еще мир, и мы должны усердно молить Небесного Бога, если воля Его не может быть иной, чтобы не раньше, чем мы думаем, явился тот достойный проклятия тиран, который совершит это злодейское дело и погасит свет, с исчезновением которого погибнет и сам мир».

С вступлением готов в Италию все эти страхи приняли определенную форму. Повествование Клавдиана о готской войне носит на себе некоторые черты глубокой скорби, с которой было связано предчувствие неизбежной погибели. «Восстань, – так взывает поэт, – достойная мать, освободись от унизительного страха старости, о город, равный по возрасту полюсу! Только тогда неумолимая Лахезис предъявит тебе свои права, когда Дон будет омывать Египет и Нил – Меотийское болото!» Но эти смелые восклицания были только вздохами отчаяния. Как только Аларих двинулся, панический ужас овладел Римом, и сам Клавдиан превосходно изобразил это. Едва в 402 г. король готов приблизился к По, как римлянам представилось, что они уже слышат ржание коней варваров. Начались приготовления к бегству на Корсику, в Сардинию и на греческие острова, с суеверным страхом стали рассматривать затмившийся месяц и рассказывать о страшных кометах, о сновидениях и различных ужасных знамениях, и казалось, что наступило время сбыться древнему предзнаменованию, по которому 12 коршунов Ромула означали 12 веков существования города. Когда-то Стилихон спас Рим, но его уже не было, и генералы Гонория, Туртелио, Варанес и Вигилантий не были способны заменить гений Стилихона. Исходя из гордого чувства величества, но не из сознания силы империи, равеннский двор отверг мирные предложения Алариха и его скромные требования денежного вознаграждения. Двор чувствовал себя в безопасности среди адриатических болот и предоставил Рим его собственной участи. Теперь Рим не был больше средоточием государственной власти, и эту власть не могли поразить покорение и падение Рима, «ибо Рим был там, где был император».

Король готов уже перешел По у Кремоны; всюду опустошая страну, он прошел через Болонью к Римини и, не встречая сопротивления, спустился по Фламиниевой дороге. Затем он обложил стены Рима густыми толпами скифских всадников и массами своего пешего готского воинства, жаждавшего крови и добычи.

Аларих не предпринимал никакого штурма города и только окружил его. Перед каждыми главными воротами Аларих поставил отряды войск, отрезал всякое сообщение города со стороны как земли, так и Тибра, и выжидал неизбежных последствий принятых им мер. Римляне укрылись за вновь укрепленными стенами Аврелиана и надеялись устрашить врага видом окровавленной головы знатной женщины. Серена, несчастная вдова Стилихона, племянница императора Феодосия, так как она была дочерью его брата Гонория, жила в смертельном страхе в своем дворце в Риме; при ней находилась ее дочь Термантия, которая была возвращена в Рим евнухами, когда Гонории отказался от нее. Термантия была взята Гонорием замуж после того, как ее старшая сестра Мария умерла и когда сама она едва вышла из детского возраста. Сенат подозревал, что Серена призвала готов к Риму из мести и действовала в согласии с ними. Он приговорил ее к смерти от руки палача. Принцесса Плацидия, сестра Гонория и по Феодосию тетка Серены, имевшая тогда 21 год, дала свое согласие на это позорное убийство. Плацидия жила во дворце цезарей; в Риме жили тогда еще и другие женщины императорского рода, ставшие вдовами, а именно: Лэта, бывшая супруга императора Грациана, и ее старая мать Пизамена. Однако сенат обманулся в своей безумной надежде, что готы после смерти

Серены откажутся от намерения войти в город и снимут осаду. В Риме начали господствовать голод и чума. Благородные Лэта и Пизамена продавали свои драгоценности, чтобы удовлетворить нужды народа.

Охваченный отчаянием сенат послал наконец в лагерь готов для переговоров о мире испанца Базилия и трибуна императорских нотариусов Иоанна. Посланные, свидевшись с королем, объяснили ему, что, в случае если король предъявит чрезмерные требования, великий римский народ, привыкший к войне, готов выдержать отчаянную битву. «Траву, – ответил на это Аларих презрительно и насмешливо, – тем легче косить, чем она гуще». Он потребовал выдачи всего золота всех ценных вещей и всех рабов варварского происхождения. Тогда один из посланных спросил короля: «Что же думает он оставить римлянам?» «Их жизнь», – был ответ.

В этом безнадежном положении древнеримская партия прибегла к помощи мистерий в честь низверженных богов. Старцы из Тусции, опытные в предсказаниях, искусстве их родины, и призванные, вероятно, префектом города, предложили освободить Рим от врага заклинаниями. Благодаря этим заклинаниям, как говорили авгуры, враг будет поражен молнией; но для успеха заклинаний сенат должен по древнему обычаю принести торжественные жертвы в Капитолии и в других храмах. Рассказывающий об этом языческий историк Зосим утверждает даже, что сам епископ Иннокентий допустил обратиться к этим авгурам, хотя и не одобрил этого. Тот же историк беспристрастно свидетельствует, что язычество оказалось уже умершим в Риме, так как никто не отважился присутствовать при жертвоприношениях; кудесников отослали домой и перешли к более действительным мерам.

Второму посольству Аларих объявил, что он удовольствуется уплатой ему 5000 фунтов золота и 30 000 фунтов серебра; кроме того, он требовал 3000 штук окрашенного пурпуром сукна, 4000 шелковых одеяний и 3000 фунтов перца – все это отвечало потребностям варваров. Для уплаты большой суммы наличных денег оказалось недостаточно принудительного налога; поэтому обратились к драгоценностям, хранившимся в закрытых храмах, и стали плавить золотые и серебряные статуи, что доказывает, что в Риме было еще достаточно ценных статуй. Из числа этих попавших в плавильную печь ценностей Зосим сокрушается более всего о национальном изображении Доблести, вместе с которым погибли у римлян последние остатки храбрости и добродетели.

Как только Аларих получил потребованную им денежную сумму, он позволил голодным римлянам выходить через некоторые ворота, устроить трехдневный рынок и доставлять продукты через гавань. Сам он отошел и разбил лагерь в Тусции. Он увел с собой не менее 40 000 варваров-рабов, мало-помалу перебежавших к нему из города и его роскошных дворцов. Аларих ждал ответа двора из Равенны, куда отправились посланные сената, чтобы представить императору условия мира и союза. Гонории или его министр Олимпий отказались от этих условий, хотя требования Алариха не были чрезмерно велики. Он обещал удовольствоваться ежегодной данью золотом и хлебным зерном, властью над Норикой, Далмацией и обеими Венециями и званием генерала императорских войск.

В числе лиц, посланных Римом к императору, находился также епископ Иннокентий; но ни его требования, ни просьбы и доводы других послов, изображавших мрачными красками бедственное положение Рима, не произвели никакого впечатления, и Аларих вскоре после того узнал в Римини, куда пригласил его новый министр Иовий, что Гонорий с презрением отказывается дать ему, Алариху, звание генерала империи. Тогда Аларих пошел во второй раз на Рим; но еще раньше он послал итальянских епископов к Гонорию сказать ему, что чтимый город, уже более тысячи лет являющийся главой мира, будет предан огню и разграблению варваров, если Гонории настаивает на войне, и что он, Аларих, уменьшает свои требования и готов удовольствоваться Норикой, данью хлебом и дружеским союзом, который даст ему возможность обращать свое оружие против врагов императора. Однако министры ответили, что они клялись головой Гонория никогда не заключать мира с варварами и что скорее можно нарушить клятву Богу, чем императору.

Умеренность короля готов не может быть вполне объяснена тем преклонением перед авторитетом империи, которое было присуще всем варварам, даже самым отважным. Завоевателя сдерживает не благоговение, а страх, и Аларих мог думать, что для него, опиравшегося на разрозненные, плохо дисциплинированные толпы воинов, было бы лучше предпочесть кратковременной власти над городом более скромное, но обеспеченное официальным государственным договором, обладание какой-нибудь провинцией в государстве. Явившись снова у Рима, Аларих понял, что для его неопытных в осаде воинов будет невыполнимой задачей пробить стены Аврелиана или взобраться на них. Поэтому он решил окружить город и заставить его сдаться голодом. С этой целью он овладел важным портом Рима на правом берегу устья Тибра и, таким образом, взял в свои руки все источники запасов города.

Ближайшая задача задуманного Аларихом политического переворота заключалась не столько в том, чтобы действительно лишить Гонория трона, сколько в том, чтобы облечь удовлетворение предъявленных им самим требований в законную форму; а для этого ему необходимо было лицо, которое изобразило бы собой императора. Измученный народ был готов согласиться на условия готских послов, предлагавших низложить Гонория и признать Алариха протектором Рима. Народное восстание принудило сенат вступить в переговоры с королем готов. По предложению последнего, император Гонории был объявлен низложенным, и префект города Аттал, одетый в пурпур и диадему, был возведен на трон во дворце цезарей. Таким образом, мысль занять самому римский престол была очень далека от короля готов; он ограничился тем, что низложил законную династию и на ее место поставил императором, по решению сената и народа, римлянина, которому затем сам присягнул. В то же время Аларих, уже без всякого затруднения, получил от Аттала звание генералиссимуса империи, а гот Атаульф, муж сестры Алариха, был назначен префектом конницы.

Римский плебс встретил Аттала пожеланиями благополучия, рукоплескал назначению Тертулла консулом и ждал цирковых игр и щедрых милостей. Только фамилия Анициев оставалась безучастной к этому бурному перевороту; народ заметил это равнодушие и отнесся к нему враждебно. Аниции, могущественный род, стоявший во главе христианской аристократии Рима, справедливо опасались реакции со стороны язычников. Аттал сам был язычник; правда, в угоду готам, признававшим арианское христианство, он позволил окрестить себя одному из их епископов, но в то же время он не только разрешил открыть древние храмы, но удалил с монет лабарум с монограммой Христа и вместо изображения креста стал снова чеканить копье и изображение римской Виктории.

Затем готское войско, соединившись с войском Аттала, направилось осаждать Равенну. Аттала Аларих взял с собою. Едва готы показались перед стенами Равенны, как императора Гонория покинула всякая бодрость. Он вступил в переговоры с готами и выразил даже готовность признать Аттала своим соправителем. Предложение это, однако, было отвергнуто. Конкурент Гонория мог бы достигнуть больших результатов, если бы он следовал намерениям Алариха с должной проницательностью и энергией; но этот бывший префект Рима не находил нужным следовать указаниям того, кому был обязан своим возвышением: он презирал варваров и ничего не сделал, чтобы отнять у императора Африку, для чего король готов предлагал ему свои войска. Это был человек неспособный стать ни государственным мужем, ни воителем. Между тем измена министра Иовия укрепила Гонория в мысли бежать в Константинополь; но в это время неожиданно в гавани Равенны появились шесть когорт, и это вернуло Гонорию бодрость. Этот почти неприступный город делал тщетными усилия Алариха, который, впрочем, не переставал вести переговоры с императором. К своей креатуре, Атталу, Аларих относился как к пугалу. В Римини он снял с Аттала пурпур и диадему, отослал их в Равенну, а экс-императора с его сыном Амиелием удержал, как пленников, в своем лагере. Однако в Равенне старались оттянуть переговоры о мире.

Появление Сара, смелого готского начальника и смертельного врага Алариха; неожиданное нападение этого Сара на Атаульфа, войска которого были разбиты, и, наконец, допущение Сара в стены Равенны убедили короля готов, что его намеренно обманывают. Тогда он снял свой лагерь и в третий раз пошел на Рим. Если раньше, по многим соображениям, он щадил столицу государства, то теперь он решил силой овладеть ею и поступить с ней, как со своей добычей. Ничтожный Гонории поступался Римом, довольный, что враг ушел от Равенны.

Теперь готы и гунны стояли в лихорадочном нетерпении на высотах перед Римом, который король обещал отдать им на разграбление. В стороне Ватикана эти дикие воины могли видеть базилику Св. Петра и дальше за ней, на берегу Тибра, базилику Св. Павла. Начальники говорили воинам, что они не должны направлять своих жадных взглядов на эти, полные золота и серебра, святыни; но все, что есть дорогого за высокими стенами Аврелиана, принадлежит им, воинам, если они смогут проникнуть за эти стены. И воины, одолеваемые хищными желаниями, видели перед собой неисчерпаемую добычу; они смотрели на это чудо архитектуры, на этот переживший столетия мир домов и улиц с высокими обелисками и колоннами и с позолоченными статуями на некоторых из них; они видели стройно расположенные величественные храмы, театры и цирки, стоявшие как громадные круги, термы с их тенистыми помещениями и обширными куполами, сверкавшими на солнце, и, наконец, обширные дворцы патрициев, казавшиеся городами внутри города, городами, в которых, как знали воины, имеются в изобилии драгоценности и скрывается роскошный и беззащитный цвет римских женщин. Варварская фантазия воинов была вскормлена рассказами о сокровищах города, слышанными от кочевых предков на Истере и у Меотийского болота; но животной жадности воинов ничего не говорила недоступная им мысль о том, что город этот был городом Сципионов, Катона, Цезаря и Траяна, давших миру законы цивилизации. Варвары-воины знали только, что Рим силой оружия покорил мир, что богатства мира собраны в Риме, и эти сокровища, которых еще ни один враг не грабил, должны достаться им как военная Добыча. И этих сокровищ было так много, что воины надеялись мерять жемчуг и благородные камни, как зерно, а золотыми сосудами и роскошными вышитыми одеяниями нагрузить телеги. Лохматые сарматы войска Алариха, одетые в звериные шкуры и вооруженные луком и колчаном, и сильные готы, облаченные в медные панцири, – и те и другие, грубые сыны природы и воинственных скитаний, не Могли иметь никакого представления о высоте, на которой стояли в Риме искусства, только смутно чувствовали, что Рим для них – море сладострастной неги, в которое они погрузятся; и они знали также, что все римляне – или презренные гуляки, или монахи-аскеты.

3. Высший класс и народ в Риме того времени, по сведениям Аммиана Марцеллина и Иеронима. – Языческое и христианское общества. – Число населения в городе

Чтобы изобразить город и народ, которым грозила теперь опасность разорения готами, мы не имеем никаких других красок, кроме тех, которыми историк Аммиан Марцеллин нарисовал картину римских нравов своего времени. Правда, картина эта относится к эпохе Константина и Грациана, но она одинаково подходит и к 410 году, так как промежуток в 50 или 30 лет мог не ослабить, а только усилить краски. Аммиан описывает и римскую аристократию, и римский плебс; но ярким светом он освещает только первую, низшие же классы оставляет в тени. Многое в характеристике Аммиана напоминает древних сатириков и представляет нам аристократию Рима такой же, какой она была при Нероне и Домициане, но только в восточной, византийской оправе. Аммиан описывает патриция и дома, и в бане, и едущим по городу или в имения в Кампанье. Дома патриций изображен в своих комнатах, украшенных роскошными мраморными статуями и мозаикой, за обедом среди льстецов и игроков в кости, которые составляют общество патриция, прославляют колоннады его зал и совершенства его статуй и дивятся весу его фазанов, рыб и сурков, в то время как нотариусы с важной миной заносят в акты этот вес. Аммиан, как Парини по отношению к своему благородному миланцу, дает патрицию в руки книгу, но никакой другой как только или сатиры Ювенала, в которых патриций, возлежа на шелковых подушках, наслаждается роскошью и невоздержностью своих предков, или Мария Максима, так как библиотеки, как могилы, закрыты навеки, философ заменен шутом и оратор – учителем непристойных искусств. Когда благородный господин, называющий себя странными именами Ребурра и Таррасия, утомится, его усыпляет музыка флейт или пение кастратов, а водяной орган и шарманка, величиной с двухколесную колесницу, снова подымают его ослабевший дух. В театре, где 3000 певиц и столько же балетных танцовщиц с чувственной грацией разыгрывали мифы, ум патриция не испытывает обременения. Направляясь туда или в термы, патриций едет, как паша, на носилках или в дорогой колеснице, в предшествии толпы рабов, которых ведет их начальник. Впереди идет гардеробная прислуга, затем кухонная прислуга, а дальше смешанная толпа рабов и плебеев-тунеядцев квартала; все шествие замыкается еще толпой евнухов всех возрастов и мертвенного, отталкивающего вида, свидетельствующего об искажении природы. Так с громом шествует по обширному городу Риму какой-нибудь Фабуний или Ребурр, сотрясая мостовую, и направляется в термы Каракаллы не потому, что общественные бани лучше частной бани в его собственном дворце, а потому, что знатный господин может показать там весь свой блеск и заставить льстецов целовать себе колени и руки. Случись ему принять даже там чужестранца, он старается доставить ему верх благополучия и расспрашивает этого чужестранца, какие ванны или какой целебный источник имеет он обыкновение употреблять и в каком дворце он остановился.

Когда таким знатным господам, говорит Аммиан, случается совершить поездку в их отдаленные имения, отправиться на охоту, где они кичатся добычей, взятой чужими руками, или в солнечный зной перебраться на раскрашенных галерах через Авернское озеро в Путеолы и Гаэту, они полагают, что совершили такой же поход, как Александр Великий. И если какая-нибудь муха сядет на шелковый край их огромных позолоченных опахал или малейший луч солнца проникнет через щелку в огромном зонтике, они уже жалуются на судьбу, по воле которой родились не среди киммерийцев.


Было бы слишком долго приводить отдельные черты из жизни этой утопавшей в роскоши аристократии, – все той же, была ли она христианской или языческой, – и мы воспользуемся только некоторыми указаниями Олимпиодора, свидетельствующими, что римская знать все еще обладала неизмеримыми богатствами. Чтобы дать понятие о роскоши и обширности римских дворцов, этот историк и очевидец того времени говорит, что каждый такой дворец, как город, заключал в себе все: ипподром, площадь, храм, фонтаны и термы, почему и можно было сказать: Рим, один дом и город, заключает в себе несчетное число городов.

По словам Олимпиодора, многие римские фамилии получали со своих имений ренту в 4000 фунтов золота, не считая дохода естественными продуктами, которые, будучи обращены в деньги, составляли еще треть означенной суммы. Он говорит, что Проб, сын Алипия, на одно празднование своего назначения претором израсходовал 1200 фунтов золота; оратор Симмах, принадлежавший к числу сенаторов только с средним достатком, истратил перед падением города, празднуя преторство своего сына, 2000 фунтов, а Максим израсходовал невероятную сумму в 4000 фунтов, причем игры продолжались только семь дней.

Такими играми в театре и цирке и банями плебс вознаграждался за доставшуюся на его долю бедность, и в то же время его не переставали кормить, оделяя хлебом, салом, маслом и вином. Отмечая имена некоторых самых известных плебеев своего времени, как то: Цимессоров, Статариев, Семикупэ, Серапини, Пордака, – Аммиан говорит, что плебеи помышляли только о вине, игре в кости, публичных домах и зрелищах и что для них Большой Цирк был и храмом, и домом, и курией, и дворцом всех надежд. Они стояли толпами на площадях и перекрестках, занятые горячими спорами, среди которых убеленные сединами старцы клялись, что государство непременно погибнет, если на предстоящих ристалищах не одержит победы та или другая лошадь, та или другая партия. Когда же наступал давно ожидаемый день, они еще до восхода солнца в лихорадочном нетерпении теснились у ворот цирка. Такое же безумие овладевало ими при всяком другом зрелище, была ли то драма, охота, состязания колесниц или мимические представления. Эта врожденная и усиленная праздностью страсть к зрелищам составляла, по-видимому, существенную сторону внутренней природы римлян, и св. Августин ломает руки в отчаянии, рассказывая, что даже беглецы, прибывшие в Карфаген после разграбления Рима, доведенные до нищеты и испытавшие столько горя, тем не менее ежедневно посещали театр и приходили там в неистовство.

Среди всей этой языческой роскоши Рима действовало и христианство, со своей стороны ослабляя умиравший народ. Христианская религия провозгласила началами нового общества свободу и равенство, и люди должны были образовать из себя общину любви. Идеи эти вступили в борьбу с римским государством как с языческим и аристократическим институтом. Однако политическое начало прокралось в христианское общество в форме иерархической церкви, и рядом с церковью продолжало существовать языческое государство, с его основой – рабством. Деспотизм, Распадение и неспособность к возрождению этого государства, его безнадежное, Дряхлое, старческое состояние, еще резче выступавшее по сравнению с церковью и ее юным ростом, – все это склоняло людей к тому, что они бежали от гражданской Жизни и ее обязанностей. Римляне, которые некогда стояли на такой высоте государственности и гражданственности, какой только может вообще достигнуть народ, вступили теперь в эпоху глубокого равнодушия ко всему, что составляло государство, и это было гибелью Рима. Если философия стоиков, некогда охранявшая дух лучших людей от бед императорского владычества, побуждала граждан к деятельному исполнению обязанностей в государстве, то христианская философия вела к отрицанию всего государственного. Чтобы убедиться в этой разнице, достаточно сравнить только практические указания Эпиктета и Марка Аврелия, с одной стороны, и Иеронима и Павлина из Нолы – с другой. Идеалом жизни теперь ставилось мистическое самосозерцание в монастырской келье. Уйдя от мира, ставшего ненавистным, христианин отверг государство, погрузился в глубину личного существования и создал внутренний мир нравственной свободы, до которого не было дела римскому язычеству. Но вместе с тем монашество вело и к гибели последних остатков гражданских и политических добродетелей: монашеская ряса отняла у Рима его последнюю доблесть. Благородные сенаторы шли в монастыри; сыновья и внуки консулов не стыдились показываться в монашеском капюшоне среди своих знакомых того класса, к которому они сами раньше принадлежали. «В наше время в Риме происходит то, чего еще не видел до сих пор мир. Когда-то между мудрыми, могущественными и благородными было мало христиан; ныне много монахов среди могущественных, мудрых и благородных людей». Так ликовал Иероним.

В общем, к тому времени христианские начала вполне проникли в Рим. Не следует, однако, думать, что они вполне сохраняли свою чистоту; наоборот, христианство здесь быстро извратилось, так как почва, на которую пало это новое учение, была пригодна для него менее, чем какая-либо другая в мире.

Многочисленные письма Иеронима дают возможность составить понятие о христианских нравах Рима, и описания эти напоминают сатиру. Как дополнение к картине, которую дает Аммиан, их следует принять во внимание; но и этот языческий историк, невраждебный к христианам, горько порицает роскошь и честолюбие римских епископов. В описании кровавой борьбы между Дамазом и Урсицином из-за епископского престола в Риме мы находим следующие замечательные слова: «Когда я смотрю на блеск того, что делается в городе, я убеждаюсь, что те люди должны были бороться со всей партийной страстью, чтоб добиться исполнения своих желаний, ибо, раз они достигали своей цели, они могли быть уверены, что они разбогатеют от подарков матрон, будут торжественно ездить в колесницах, роскошно одеваться и задавать такие богатые обеды, которые превзойдут императорские. Но они могли бы заслужить имя праведных, если бы презрели городской блеск, которым они прикрывают пороки, и подражали бы образу жизни не которых сельских духовных. Свойственные последним умеренность в пище и питье, невзрачная одежда и полный смирения взгляд свидетельствуют о них истинно верующим как о настоящих и достойных почитания мужах».

Иероним, раньше бывший домашним секретарем епископа Дамаза, на основании собственных наблюдений описывает христиан, как светских, так и духовных, мужчин и женщин, в особенности последних, от которых всегда зависят нравы. Он изображает высокомерных ханжей-женщин, попов – пронырливых искателей наследств, надутых монахов и галантных дьяконов, которые вместе с римской аристократией щеголяли христианством.

Он вводит нас в дом благородной дамы: внучка Дециев или Максимов в печали – она овдовела. Она возлежит на богатом ложе и держит в руках Евангелие, переплетенное в пурпур и золото. Ее приемная комната полна льстецов, которые сумеют утешить даму рассказами о скандалах в духовных или светских сферах, а она сама горда тем, что слывет покровительницей духовных лиц. Последние, посещая благородную даму, целуют ее в голову и получают благосклонную милостыню. Если они принимают ее, может быть, с некоторой конфузливостью, то тем наглее в этом отношении те босоногие, одетые в черные и грязные рясы монахи, которые не пускаются прислугой дальше порога; но разряженные евнухи широко раскрывают двери дьякону, когда он приезжает сделать визит в модной колеснице, в которую впрядены горячие и красивые лошади, так что можно подумать, что это явился родной брат короля Фракии. Его шелковое одеяние издает аромат благовонных вод его волосы завиты самым искусным парикмахером. Кокетливо придерживая платье рукой, украшенной золотыми кольцами, он легко ступает ногами, щегольски обутыми в мягкий сафьян. «При виде такого мужчины, – говорит Иероним, – каждый скорее примет его за жениха, чем за духовное лицо», – и мы скажем еще, что тот, кто видел бы такого господина теперь, счел бы его за одного из наряженных в шелк донжуанов современного Рима. Во всем городе он известен под насмешливым прозвищем «городской кучер», уличные же мальчишки кричат ему вслед: «pippizo» и «geranopepa».

Он везде и нигде; обо всем он узнает первый; нет городской сплетни, которой бы он ни сочинил или ни преувеличил. Его карьера вкратце такова: он сделался священником, чтобы иметь более свободный доступ к женщинам. А образ жизни его следующий: он подымается с постели рано и соображает, кого он должен посетить сегодня; затем он пускается в свои странствования. Если в каком-нибудь доме он находит то, что ему нравится, будет ли это тонкое сукно или подушка, или какой-нибудь сосуд, он начинает любоваться этой вещью и любуется ею до тех пор, пока ему подарят ее, так как язык у «городского кучера» остер и дамы опасаются этого языка.

Когда матрона должна исполнить какой-нибудь публичный христианский обряд, то она совершает его очень шумно. Подобно своему родственнику Фабунию или Ребурру (мы видим, что это все та же римская аристократия, только переодетая в христианское платье), матрона отправляется в базилику Св. Петра в носилках, которым предшествует толпа евнухов. Там, чтоб казаться более благочестивой, матрона сама оделяет нищих милостыней и справляет так называемую братскую трапезу, или «агапы», о чем глашатай также должен прокричать.

Двумя этими типичными фигурами могут быть вполне охарактеризованы классы, к которым они принадлежат. О других темных сторонах церкви мы можем узнать из тысячи мест писаний отцов церкви. С установлением духовных рангов в них проникло аристократическое высокомерие. Испорченная натура римлян осталась той же, какой она была раньше, так как крещение не изменяло ничего; христианское общество сохраняло языческое образование, языческие наклонности и потребности. Масса общества ничего не понимала в учении Христа, и если некоторые римляне, как Паммахий, Марцелла и Павла, искали спасения в подвигах монашеского отречения, то тысячи римлян меняли Митру на Христа только ради выгоды, из моды или простого любопытства. И в многочисленной среде честолюбивых духовных пороки продолжали развиваться; откровенный же разврат обоих полов лишал всякого значения монашеский обет безбрачия.

Иероним рассказывает об одном случае брака в Риме, которому с трудом верится, но этот случай лучше всяких книг дает понятие о состоянии нравов в Риме в те времена. «Несколько лет тому назад, – пишет Иероним, – когда я был секретарем римского епископа Дамаза, мне случилось видеть брачную чету вполне подходивших друг к другу мужчины и женщины из народа: мужчина уже успел похоронить своих двадцать жен, а женщина уже имела двадцать два мужа; оба они полагали, что соединяются теперь последним браком. Публика нетерпеливо ждала, кто из них обоих похоронит один другого. Победа оказалась на стороне мужчины, и весь Рим сбежался смотреть на него, когда он, с венком на голове и пальмовой ветвью в руке, гордо предшествовал носилкам с телом его многомужней жены; время от времени народ кричал этому мужу, что он заслужил почетную награду». Это публичное поругание брака ужасно, но оно не было настолько опасно для нравственности, как духовное родство так называемых agapeti и synsacti, под покровом которых христианские женщины предавались разврату с их назваными сыновьями и братьями.

Мы позаимствовали лишь некоторые наброски знаменитого отца церкви и хотим успокоить встревоженного, быть может, читателя, что наряду с такими темными картинами Рима те же отцы церкви рисуют также и некоторые светлые картины.

Было бы важно знать также, как велико было население Рима, когда Аларих вторгся в него; но никаких сведений о том у нас нет. Согласно Notitia, в 14 округах Рима значилось 46 602 «острова», или жилища, вообще и 1797 дворцов. Но со времени Константина, вследствие выселения и все возраставшего обеднения города и провинций, население Рима должно было значительно уменьшиться и едва ли превосходило число в 300 000 жителей; вернее, что и это число было слишком велико для Рима того времени.

Глава IV


1. Аларих овладевает Римом 24 августа 410 г. – Город подвергается разграблению. – Торжественная сцена из истории христианской религии. – Снисходительность и пощада со стороны готов. – Аларих покидает Рим через три дня

Готы обложили город у всех ворот так же, как они это делали прежде, и Аларих сосредоточил свое внимание на Porta Salara, у горы Пинчио, перед которой он разбил свою главную квартиру, вероятно, потому, что стены здесь не были так крепки. Лагерь был раскинут на месте древних Антеми, находившихся на холме, кверху от Саларского моста, и представлявших во время этой осады города готами, вероятно, лишь одни развалины. Мы не имеем, впрочем, точных сведений ни о жалких средствах защиты у римлян, ни о том, сколько времени продолжалась осада. По-видимому, Аларих не предпринимал никакого штурма, а спокойно выжидал, когда голод в городе и соглашение с арианами и язычниками города принесут свои плоды. Задача Алариха должна была быть значительно облегчена тем, что на его сторону перебежало большое число рабов. Нет сомнения, что Рим пал вследствие измены. Но с годами воспоминание о том, как Аларих взял город, настолько сгладилось из памяти людей, что греческий историк Прокопий рассказывает об этом событии самые невероятные сказки. Так он повествует, будто Аларих, притворившись, что снимает осаду и уходит, отослал сенаторам 300 благородных готских юношей как пажей с просьбой принять их как дар, свидетельствующий о его уважении к сенаторам и к их верности императору, и в то же время тайно приказал этим юношам в обеденное время назначенного дня перебить стражу у Porta Salara и отворить ворота, что будто бы и произошло. Однако сам же Прокопий говорит, что была распространена еще другая легенда о взятии Рима, будто готов впустила в Рим благородная Фальтония Проба (она была вдовой знаменитого Секста Аниция Проба), приведенная в отчаяние невыносимыми бедствиями народа, которому грозило под гнетом голода обратиться в каннибалов. Такая легенда могла, конечно, сложиться в зависимости от переговоров, которые вела богатая и могущественная женщина с Аларихом, желавшая склонить короля к тому, чтоб он пощадил жизнь римлян и церкви.

Даже год взятия Рима не указывается с бесспорной точностью: показания историков колеблются между 409 и 410 годами. С течением времени эта дата утратилась; но позднейшие хроники определенно отмечают 24 августа 410 г. как день падения города, который и следует окончательно признать.

Готы были впущены в Саларские ворота ночью. Как только первые толпы готов проникли в город, они зажгли ближайшие дома; пожар распространился дальше по узким улицам и охватил дома Саллюстия. Прекрасные дворцы историка войн Югурты и заговора Каталины, в которых некогда умер император Нерва, послужили первым сигнальным факелом разграбления Рима. Героическое падение Карфагена, Иерусалима и Сиракуз было достойным концом этих городов; но позорное падение Рима под мечом Алариха наводит ужас зрелищем глубокого упадка некогда величайшего по героизму народа, какой только был на земле. Нигде не было оказано сопротивления; повсюду бегство, убийства, грабеж и ужасное смятение, которых не решился описать ни один очевидец.

Варвары с быстротой потока устремились во все кварталы Рима, гнались за беглецами и рубили их. С животной яростью готы принялись за разграбление Рима. В первом и жадном порыве найти золото они бросились искать его всюду: во дворцах, в термах, церквях и храмах, и опустошили Рим с поспешностью грабителей. Опьяненный победой гунн не останавливался перед произведениями александрийских мастеров, служившими для римских женщин предметами утонченной роскоши, да он и не понимал значения и смысла многих неоценимых вещей, принадлежавших, может быть, еще греческим временам, и всех тех драгоценностей, которые с таким же разбойническим неистовством были награблены в далекой Пальмире, Ассирии и Персии предками, теперь в свою очередь подвергшихся разграблению. Грабители хватали все эти сокровища, убив сначала дрожавших от страха гуляк Фабуниев и Ребурров и принеся в жертву своим животным страстям хозяек дома. Многие римляне во время осады позаботились скрыть свои богатства, и оттого-то с той поры могли возникнуть различные легенды о сокровищах, закопанных в Риме; но большая часть богатства была оставлена на произвол судьбы их обладателями, подвергнутыми истязаниям их бежавшими рабами, которые из мести выдавали имущество своих тиранов. Едва ли в каком-нибудь другом городе могла достаться врагу более богатая добыча; и она действительно была неистощима и невероятно велика, как говорит современник Олимпиодор. Четыре года спустя после этого грабежа принцесса Плацидия как невеста Атаульфа должна была краснеть, когда пятьдесят готских юношей, одетых в шелковые одежды, с улыбкой подносили ей как подарок от жениха чаши, наполненные частью кусками золота, частью благородными камнями, – сокровища, которые представляли добычу, похищенную при разграблении Рима, ее родного города.

Аларих дал своим воинам полную свободу грабить, но приказал им щадить жизнь жителей города и не касаться церквей, в особенности базилик Св. Петра и Св. Павла. Готы повиновались этому приказанию, поскольку это было для них возможно в их слепом, неистовом искании добычи. Разыскивая золото, они врывались в дома и, находя там перепуганных жителей в бедном платье, полагали, что последние таким платьем хотят только обмануть их. Иероним сокрушается, что его благочестивая приятельница Марцелла, находившаяся в своем доме на Авентине, когда туда проникли дикие толпы врагов, была подвергнута ударам плети. Первая монахиня Рима из благородного рода, она показывала на свое скромное платье и, подвергаясь бешеным ударам мучителей, обнимала их колени и умоляла только пощадить Целомудрие ее воспитанницы Принципии. Сердца варваров смягчились, и они отвели благочестивых женщин в убежище Св. Павла. Но другие, ревностные ариане Или еще остававшиеся язычниками, не смущались такими случаями, врывались в женские монастыри и насильственно освобождали несчастных монахинь от данного ими обета девственности. Один историк вполне определенно говорит, что грабители останавливались только перед святынями Св. Петра, все же остальное они похищали без различия. Епископ Иннокентий, бежавший тогда в Равенну, предоставил самим апостолам охранять свои базилики и, будучи вдалеке и в безопасности, мог славить как явное чудо, совершенное святыми мучениками, то, что зависело от великодушия Алариха и его почтения к религии Христа.

На фоне всех этих ужасов выделяется светлая картина истинной человечности, и на описании этой картины, ради ли контраста, или по чувству христианского благочестия, историки останавливаются дольше, чем на изображении состояния разграбленного Рима. Один гот проник в дом, где одна из благочестивых дев, будучи одинокой и беззащитной, тем не менее бесстрашно охраняла собранные вместе священные сосуды. Гот был уже готов броситься на эту добычу, но почувствовал страх, когда услышал спокойные слова благочестивой девы, что он может делать с сокровищем все, что хочет, но оно принадлежит апостолу Петру, и святой сумеет наказать ограбившего храм. Варвар смело бы схватил своей рукой горящие угли, но он не тронул сокровищ, сообщил об этом Алариху и получил от него приказ отнести под верной охраной в базилику Св. Петра приношения, посвященные апостолу, и туда же проводить благочестивую защитницу сокровищ. Когда двинулась эта редкостная толпа грабителей, которые бережно несли чаши, дискосы, лампады и кресты, сверкавшие смарагдами и гиацинтами, она быстро превратилась в целую процессию. Спасавшиеся бегством христиане, женщины с дикими от испуга лицами и с детьми на руках, беззащитные старцы, трепещущие мужчины, объятые паническим ужасом язычники, варвары с их оружием и платьем, смоченным кровью, и с мрачными лицами, на которых животные страсти еще боролись с неожиданно овладевшим ими благоговением к вере, – все это перемешалось вместе, и, по мере того как толпа подвигалась к Св. Петру, торжественные звуки гимна прерывали дикие крики грабежа. Эту картину, полную контрастов, благочестивые отцы церкви не без основания прославляли как триумфальное шествие христианской религии.

Это было, однако, не единственным случаем сдержанности варваров. Готы знали, что римляне чувствуют к ним презрение как к арианским еретикам и врагам, много раз ими разбитым. Теперь готы являлись мстителями за свою народность и дали, конечно, излиться своей ярости против города, бессильное население которого они презирали. Под мечами готов и в особенности язычников гуннов, скифов и аланов и освободившихся рабов погибли в Риме и вне его тысячи римлян, так что, как жалуется св. Августин, не хватало рук хоронить тела. И все-таки Рим, как Иерусалим или Ниневия, ждавший уже Окончательной гибели, так низко пал, что имел основание прославлять сдержанность врага. Даже некоторые из тех историков, которые приходят в ужас от пролитой крови, с радостью перечисляют только немногих убитых сенаторов и вспоминают о гораздо большем еще бедствии, которое потерпел некогда город от ничего не щадивших галлов Брена.

Поразительно короткий срок, который дан был Аларихом воинам для грабежа, также должен был смягчить его ужасы, так как грабители должны были спешить воспользоваться разрешенным сроком исключительно на то, чтоб набрать побольше добычи. Возможно, что король так спешил покончить с разграблением Рима по чувству благоговения к величию и святости города, который некогда произвел потрясающее впечатление на перса Гормиздаса и тем более должен был вызывать то же чувство в Аларихе, как герое. При виде столицы мира, которая лежала опозоренной у его ног и с колонн которой на него смотрели строгие лица героев, которых имена и деяния он отчасти знал, Аларих должен был испытывать душевное потрясение и вспомнить о Стилихоне, при жизни которого Алариху никогда бы не удалось вступить в Рим. Но помимо таких чувств и опасения заклеймить свою славу варварским обхождением с Римом, еще и политические соображения заставили Алариха уже через три дня вывести готов из разграбленного Рима в Кампанью, и он ушел, ведя за собой длинный ряд повозок с нагруженной на них огромной добычей и множество пленных, в числе которых была Плацидия, сестра Гонория.

2. Памятники города не были разрушены готами. – Взгляды историков по этому вопросу

После того как готы, не преследуемые никаким неприятельским войском, удалились, римляне получили возможность оценить весь масштаб обрушившихся на них бедствий. За этим ужасным событием, неслыханным до того в истории великих городов по стечению сопровождавших его обстоятельств, не последовало ни военной оккупации, ни каких-либо изменений в политических условиях. И когда город, сохраняя все страшные следы нашествия врага, уже не видел больше в своих стенах, то ему могло казаться, что он не был опустошен людской войной, а подвергся действию каких-нибудь разрушительных сил природы. Можно, конечно, представить себе, какое зрелище представлял Рим в тот день, когда он был покинут готами, но ни один историк не нашел в себе достаточно мужества описать это, и ни один из них не проследил разрушений, произведенных в городе. Между тем вопрос, в чем заключались эти разрушения, весьма важен, так как история развалин Рима, которая отчасти должна быть изложена нами, начинается, по-видимому, именно с этого разграбления Рима, как события, составляющего эпоху, хотя собственно разорение Рима началось уже с Константина.

Итальянцы, движимые национальной ненавистью и желая отомстить готам за город, который между тем был оставлен на произвол судьбы самим Гонорием и римлянами, старались заклеймить их вечным позором разрушения самых лучших памятников древности. Но исследования даже самих итальянцев сделали эти старания напрасными, и если такие попытки еще делаются иногда, то они свидетельствуют только о грубом невежестве. В настоящее время историку уже нет надобности доказывать, что нелепо и смешно представлять себе, что готы или вандалы, или германцы, от природы одержимые каким-то особым озлоблением против храмов и колонн, во время их короткого, соединенного с грабежом пребывания в Риме, ничего другого не делали, как только ходили всюду с молотом в руке, разбивали статуи, взбирались при помощи подъемных машин на театры и бесполезно мучили себя тем, чтобы сдвинуть с места огромные глыбы камней.

Готы нанесли Риму весь тот вред, который неразлучно связан с разграблением; они портили здания города, поскольку эта порча вызывается грабежом, цель которого завладеть движимым, а не разрушать недвижимое. Врываясь в храмы, термы и дворцы, готы хватали все, что ценно, и под их грубыми руками среди разгула погибли многие прекрасные мраморные статуи на улицах и площадях. Не менеe опустошения должен был произвести пожар, и мы уже говорили, что дворцы Саллюстия погибли в пламени. Их почерневшие от дыма развалины (очень незначительную часть сводов и комнат этих дворцов можно видеть поныне), как свидетельство опустошения, произведенного вестготами, были отмечены историком Прокопием сто сорок лет спустя. Но это единственное известное здание Рима, о котором мы знаем, что оно погибло, когда Рим был взят вестготами; сообщения же таких писателей, которые в риторическом преувеличении говорят о разрушении города огнем, теряют свою силу в виду других сведений. Византиец Сократ говорит, что самая большая часть замечательных сооружений Рима была сожжена готами; Филосторий сообщает, что Аларих ушел в Кампанью, предав великий и знаменитый город огню, мечу и варварскому пленению, и оставил город в развалинах; Иероним патетически восклицает; «Увы, мир гибнет, и мы пребываем в наших грехах; императорский город и главу Римской империи пожрал огонь!» В таком же тоне во многих местах своих произведений говорит о пожаре и Августин. Таким образом, необходимо допустить, что в некоторых местах Рим был разрушен пожаром, хотя историк Иордан говорит: «По приказанию Алариха готы ограничились грабежом и не поджигали города, что обыкновенно делают варвары». Современник Орозий пишет, что опустошение в Риме было произведено больше Богом, чем людьми, так как было свыше человеческих сил воспламенить железные балки и ниспровергнуть огромную тяжесть каменных зданий, но что молния ударила в форум с изображением мнимых богов, и посланный с неба огонь сокрушил все эти ужасы суеверия, которых не мог уничтожить пожар, сделанный врагами. Рассказ этот для нас важен не тем, что он, казалось бы, подтверждает действительное опустошение Рима пожаром, а тем, что в этом рассказе сказались легенды христиан, ожидавших, согласно предсказаниям сивилл, гибели Рима от огня. И когда стало известно, что Рим взят, христиане решили, что пророчество сбылось, и Рим, как Содом, был поглощен пламенем. Но даже сам Орозий, откровенно хваля готов за то, что они щадили, что могли, признает, что они через три дня после вторжения в Рим добровольно покинули его и что огонь, конечно, повредил некоторые дома, но отнюдь не в такой мере, как то было в 700 году по основании Рима. Орозий даже утверждает, будто римляне говорили, что они легко помирились бы с разграблением Рима, если б только они снова получили возможность наслаждаться играми в своих цирках.

Все эти указания современников дают основание признать позднейшие сообщения об опустошении Рима, произведенном вестготами, преувеличенными; опустошение это бесспорно было произведено, но оно было относительно незначительным ввиду только трехдневного пребывания вестготов в Риме, с одной стороны, и с другой – огромных размеров Рима и множества зданий в нем. Занимавшийся грабежом враг в течение трех дней бушевал среди великолепных памятников, но не трогал их; варвары мимоходом смотрели в изумлении на обелиски и триумфальные арки, но не имели времени задаваться странной мыслью о разрушении тех и других. Напротив, встречая статуи из благородного металла, они уносили их с собой; но ни гигантские конские статуи, хотя и позолоченные, ни мраморные статуи не могли составить предмет вожделений готов, которые предоставили бесчинство похищения общественных бронзовых произведений искусства византийскому императору VII века, когда Рим был уже совершенно разорен и единственное богатство города заключалось только в том, что составляло украшения церкви. Впрочем, лишь через два года после завоевания Рима Аларихом этот разграбленный город видели историк и поэт, и город так мало походил на развалины или так мало пострадал от пожара (чтобы ни говорил св. Иероним), что и историк, и поэт оба в изумлении прославляют несравнимые красоту и великолепие Рима. Олимпиодор рисует ту картину еще неразрушенных терм и дворцов Рима, которую мы знаем; префект же Рутилий из Нумаца в своем прощальном стихотворении к Риму ни словом не упоминает об опустошенном виде города, а, смотря еще раз на Рим с Тибра, приходит в восторг при виде «красивейшей царицы мира, храмы которой возносятся к небесам».

3. Жалобы о падении Рима. – Иероним. – Августин. – Последствия завоевания Рима

Когда стоустая молва разнесла в цивилизованном мире весть о падении столицы земли, раздались вопли ужаса и отчаяния. Провинции Империи, привыкшие в течение веков относиться к Риму как к священному акрополису культуры и историческому залогу незыблемости всех гражданских законов и даже самого мира, увидели теперь эту святыню оскверненной и низвергнутой, и так как падением Рима колебалась вера в прочность человеческого правопорядка, то казалось, что наступил уже конец мира, как то было предсказано пророками и сивиллами. Падение Рима пробудило даже Иеронима из его размышлений о пророчествах Исайи и Иезекииля, в которые он был погружен, находясь в уединении в далеком Вифлееме, и, охваченный болью, Иероним пишет Евстохии: «Я только что окончил восемнадцать книг объяснений к Исайе и предполагал перейти к Иезекиилю, что я много раз обещал тебе и твоей покойной матери Пауле, о сестра во Христе Евстохия, намереваясь завершить свое исследование о пророках, и вот я неожиданно узнал о смерти Паммахия и Марцеллы, о взятии города Рима и гибели стольких братьев и сестер. Я потерял рассудок и способность говорить; днем и ночью меня преследовала одна мысль, как помочь всему этому, и я думал, что я также в плену вместе с святыми. Яркий светоч земного круга погас; голова римского государства отделена от его тела, а вернее сказать – с этим городом погиб и весь мир, и я онемел и впал в отчаяние; у меня не стало слов для доброго; моя печаль вернулась ко мне; мое сердце горело во мне, и мою мысль жег огонь!»

Дальше он говорит: «Кто мог бы поверить тому, что Рим, созданный из добычи со всей земли, должен пасть, что город этот должен быть и колыбелью, и могилой для своего народа, что все приморские поселения Азии, Египта и Африки наполнятся рабынями и девушками Рима, некогда властителя мира, что в священном Вифлееме ежедневно будут искать приюта, как нищие, мужи и женщины, некогда блиставшие благородством своего происхождения и своими чрезмерными богатствами?»

Такое глубоко прочувствованное горе делает честь самому Иерониму и его полный смятения возглас: «Голос мой прерывается, и рыдания не дают мне написать: покорен тот город, который покорил всю землю!» – этот возглас и в настоящее время наводит читателя на мрачные мысли о ничтожестве всякого земного величия. Но сами римляне хранят молчание, и тем поразительнее слышать стенания о падении Рима из уст вифлеемского отшельника, который обращается с своими жалобами к слабой благочестивой девушке-монахине и связывает судьбу великого города с ветхозаветным образом Моавии, Содома и Ниневии. Здесь уместно вспомнить предчувствие того великого римлянина, который на развалинах Карфагена оплакивал будущее падение Рима; пророчество Сципиона теперь жестоко оправдалось. Но вместо образа погруженного в печаль героя Рима сказание дает нам жалкое зрелище окруженного евнухами императора, который скрывается в болотах Равенны и смешивает утрату Рима со смертью любимой курицы, которой он дал имя мирового города.

Искренностью своих чувств Иероним превосходит своего современника Августина. В стенаниях Иеронима чувствуется дух римлянина и проникновение древним политическим величием Рима. Сердце африканца Августина ничем этим не трогалось. Великий теолог римской церкви воодушевлен был только победой христианства, и мы, конечно, не имеем никакого основания порицать Августина за то, что он равнодушно смотрел на падение Рима. Августин считал государство римлян со всем его всемирным могуществом, с его законами, литературой и философией только достойным проклятия делом дьявола, видел в Риме Вавилон, с падением которого рушится твердыня преступного язычества, и сокрушался при этом падении только о церкви, задетой лишь внешним образом, да о бегстве и смерти своих христианских братьев и сестер. Августин написал им утешительное письмо, в котором восклицает: «Почему Бог не пощадил города? Разве не было пятидесяти праведников среди такого множества верных, монастырских братьев, постников, среди стольких служителей и дев Божиих?» Проводя параллель с Содомом, Августин выражает радость, что Бог, уничтоживший совсем Содом, только наказал Рим, ибо из Содома никто не спасся, из Рима же спаслись многие, чтобы затем вернуться, другие же остались и нашли убежище в церквях. Да, он утешает подавленных горем римлян, жалких внуков Сципионов, напоминая им о гораздо больших страданиях Иова и указывая, что всякое страдание лишь временно, старается облегчить несчастье римлян картинами мучений осужденных в геенне. Августин написал свой трактат «О падении города» и свое знаменитое сочинение о «Божьем граде» в защиту христианства против неоднократных упреков язычников; последние несправедливо ставили в вину христианской религии катастрофу, которая была неизбежна. Пылкие речи епископов, однако, давали язычникам слишком часто случай убеждаться, что грозившее Риму разрушение возбуждало в епископах одни злорадные чувства. Эти священники настолько мало скрывали свою ненависть к «Содому и Вавилону», что Орозий искренне сожалеет о том, что Рим не был взят варварами Радагеса. С низвержением древних богов, с той поры, как Victoria и Virtus пали, так говорили язычники, римская доблесть утратилась, и крест Христа вступил в заговор с мечом варваров на погибель города и империи. В опровержение таких обвинений Августин написал свои сочинения, в которых, говоря о падении Рима, приводит подходящие тексты, делает строгие внушения и говорит о божественной власти над человеческим родом. Он указывает язычникам, что они, нагло и бесстыдно обвинявшие исповедующих Христа, не избежали бы смерти, если бы не переоделись христианами, что пощада, сколько ее выпало на долю Рима, шла вся от Христа, а то, что обычно бывает при разграблении, – разорение, убийство, грабеж, пожар и всякие мучения, – все это обыкновенные вещи во время войн.

Римлян постигла тяжелая и горестная судьба. Политический ореол Вечного города погас. После первого своего падения город, по закону вещей, должен был все больше и больше падать, и философ того времени мог предвидеть ужасный мрак грядущих столетий, когда Рим, обратившись в развалины, станет пристанищем мертвых, в котором среди поверженных статуй императоров стоит не императорский трон, а престол епископа. Аристократия, сроднившаяся с древними учреждениями общественной жизни и составлявшая всегдашнюю опору города и государства, была с корнем вырвана из Рима и рассеяна по провинциям. Лишенные своих богатств и обратившись в нищих, отпрыски древних и благородных домов внушали ужас в самых отдаленных землях государства своей судьбой, полной лишений и испытаний, но отчасти ими все-таки заслуженной, человеческой беспомощностью и непостоянством всякого земного счастья.

«Нет места, – пишет Иероним, – где ни скрывались бы римские беглецы». В своих скитаниях многие искали пристанища за морем, на далеком Востоке; другие переправились в Африку, где еще обладали имуществом, и тамошний наместник граф Гераклиан, палач Стилихона, принимал благородных дочерей римских сенаторов, а затем продавал их сирийским купцам в рабство. Более счастливой была судьба тех беглецов, которые искали спасения на островах Тосканского моря, в Корсике и Сардинии, и даже на маленьком Игилии (теперь Джилио), к которому, проезжая мимо, Рутилий из Нумаца обращается с приветом и благодарностью за то, что бежавшие на этот остров римляне могли скрываться «так близко от Рима и вместе с тем так далеко от готов».

Глава V


1. Смерть Алариха в 410 г. – Атаульф становится королем вестготов. – Он уходит из Италии. – Затея графа Гераклиана. – Гонории вступает в Рим в 417 г. – Восстановление города. – Отъезд Рутилия из Рима

Пока вестготы оставались в Италии, опустошенный город должен был опасаться их возвращения и нового разграбления, поэтому он не мог ни оправиться, ни вернуть себе население. Аларих умер уже осенью 410 г., покрыв себя неувядаемой славой героя, который покорил Рим и вместе с тем пощадил его. Отважные соратники Алариха похоронили его в реке Бузенто и выбрали своим королем шурина Алариха, Атаульфа. Если Аларих по своему характеру не мог быть ничем иным, как только кочующим варварским князем, то расчетливый и не менее отважный Атаульф казался более пригодным к тому, чтобы основать готское государство в Италии. И Атаульф замышлял это; однако он не привел своих планов в исполнение: должно было пройти почти столетие бурных событий, пока германцы, мало-помалу доросшие до политических взглядов, перестали быть разбойническими вспомогательными войсками на службе у Римской империи и стали действительными господами Италии.

В точности неизвестно, как долго вестготы оставались в Нижней Италии. Более счастливые, чем воины Пирра и Аннибала, никем не тревожимые, они роскошествовали в Елисейских полях Кампаньи и звук вражеской трубы не вызывал их из их лагерей на всем протяжении от богатых берегов Лирис до Реджио, где остановила Алариха от перехода его в Сицилию не знаменитая, стоявшая там волшебная статуя, но буря.

Наконец Атаульф призвал вестготов к оружию; после долгих переговоров король готов согласился покинуть Италию и, перейдя через Альпы, уйти в Галлию, где, получая жалованье от императора, Атаульф должен был усмирять узурпатора Иовина. Залогом мира были красавица Плацидия, самая дорогая добыча, полученная при разграблении Рима, некогда пленница Алариха, а теперь царственная невеста храброго короля варваров. Это бракосочетание являлось как бы историческим символом того слияния германства с латинизмом, из которого в течение веков создалась итальянская нация.

Гордость Гонория уже пала настолько, что дозволяла ему отдать свою собственную сестру в жены варвару и грабителю Рима, но Атаульф теперь поступал на службу к императору и отказывался от своих смелых замыслов стать самому цезарем. Историк того времени вкладывает в уста сознающего свои силы короля слова, которыми превосходно определяется отношение политически еще не созревших готов к империи. «Сначала я страстно желал уничтожить имя римлян и сделать империю римлян империей готов, – так, чтобы то, что было до сих пор Романией, стало Готией, и Атаульф стал тем, чем был до сего цезарь Август. Но опыт научил меня, что ни готы, при их необузданном варварстве, не могут следовать законам, ни государство не может существовать без законов, и я предпочел восстановить Римскую империю силой готов, чтобы потомство могло славить меня как реставратора государства которого я не мог заменить другим. Вот почему я избегаю войны и стремлюсь к миру». В этих замечательных словах умного короля варваров впервые обозначается идея о германской империи на развалинах римского мира, что должно было случиться в более позднее время. Когда Атаульф (в 411 или 412 г.) уводил свой народ из Италии, готы могли снова навести ужас на Рим, но теперь в силу союза с Гонорием они его пощадили.

Еще одно бедствие миновало тогда Рим: пользуясь общей смутой и бессилием империи, граф Гераклиан возмутился в Африке в 413 г., куда он был назначен консулом. Он задержал флотилию с хлебом, который должен был быть отправлен в голодавший Рим, и затем сам отправился в Рим со множеством кораблей, чтобы овладеть беззащитным, как он полагал, городом. Но Марин, начальник императорских войск (они были снова набраны), нанес Гераклиану на морском берегу, при устье Тибра, полное поражение; узурпатор вернулся в Африку уже беглецом и здесь погиб. Удаление готов облегчило заботы равеннского двора об умиротворении Италии. Несчастные беглецы возвращались из всех провинций. Олимпиодор говорит, что в один день в Рим вернулось 14 000 беглецов и что Альбин, префект города в 414 г., уведомил императора, что население возросло настолько значительно, что установленный размер раздачи хлеба оказывается недостаточным. Чувство ужаса, вызванное повсюду падением Рима, понемногу притупилось. Помимо того, вера в вечное существование государства римлян оставалась в основе непоколебленной. К предсказанию Вергилия: «Imperium sine fine dedi» прибавились еще слова Даниила, сказанные им при объяснении сна Навуходоносора: «И во дни тех царств Бог небесный воздвигнет царство, которое во веки не разрушится, и царство это не будет передано другому народу; оно сокрушит и разрушит все царства, а само будет стоять вечно». Эта вера в вечность римского государства глубоко держалась еще в Средние века; когда же церковные историки говорили о конце империи, то они имели в виду конец мира.

Гонории вернулся в Рим только в 417 г. Никогда вступление императора в Рим не было так печально и постыдно. Колеснице Гонория предшествовал, конечно, Аттал в цепях, покрытый позором, который падал на самого императора. Сами римляне, удрученные чувством собственного унижения, встретили своего властителя рабскими возгласами и немыми упреками. Гонорий уже не мог теперь позаимствоваться ни отблеском лавров Стилихона, ни хвалами музы Клавдиана в честь триумфатора. Гонорий увещевал римлян снова восстановить город из развалин, и, если можно верить сообщениям авторов, Рим в короткое время настолько оправился от последствий разграбления его готами, что стал «величественнее, чем прежде». Продажные голоса льстецов дали императору прозвание восстановителя. Но Рим уже немного лет спустя после разграбления его готами все еще оставался величественным, и об этом говорит нам Олимпиодор; точно так же Рутилий, возвращавшийся в Галлию в 417 г., имел возможность утешать город в его падении и своими вдохновенными стихами призывал его поднять снова свою достойную голову, украсить ее лаврами и короной из стен с башнями и снова взять сверкающий щит. Пусть примирение заставит забыть ужасы разграбления, и пусть боль утихнет при взгляде на небо, так как и небесные светила опускаются, чтобы снова подняться. Аллия не спасла победоносного Бренна от возмездия за его заносчивость, и самниты поплатились рабством; точно также победы Пирра и Аннибала были отомщены их бегством и гибелью. Итак, Рим снова восстанет, как законодатель вечных времен, только один не страшась, что парка обрежет его нить; снова страны будут платить ему дань, и добыча, взятая у варваров, наполнит его гавани; Рейн вечно будет возделывать ему землю, Нил разливаться, Африка давать ему свои богатые жатвы, и сам Тибр, как триумфатор, увенчанный тростником, понесет на своих волнах римский флот.

Таковы благие пожелания городу еще языческого поэта, посылающего ему свое «прости» со слезами в голосе. Но пожелания эти не были пророческими. От страшного удара город не мог уже оправиться. К счастью западных народов, Рим никогда больше не поднимал из праха упавшего лаврового венка. И только из пепла древности, после долгих и ужасных мук нового рождения, в новом образе, восстал Рим, чтобы в течение веков знаменем креста господствовать над нравственным миром покорив половину земного шара мечом.

2. Рост римской церкви. – Распри при выборе епископа. – Бонифаций, папа. – Смерть императора Гонория в 423 г. – Валентиниан III, император, под опекой Плацидии. – Вандалы завоевывают Африку. – Сикст III, папа, 432 г. – Построение им новой базилики S. Maria Maggiore. – Ее мозаики. – Богатые приношения. – Роскошь церковной утвари

В то время как политический Рим слабел и падал, древние гражданские институты утрачивались, а империя, вследствие все более сильного натиска германцев, теряла одну провинцию за другою и, казалось, в конце концов сама должна исчезнуть – в это же время в Риме существовало учреждение, которое не испытывало никаких потрясений, и сделало самих варваров, правда уже в более позднее время, своими защитниками и даже помощниками в приобретении власти над городом и многими провинциями. Этим учреждением была церковь, папство. Наряду со сменой императоров и падением императорской власти, в течение почти четырех веков на епископском престоле Рима восседала иерархия выборных священников, почти столь же древняя, как сама императорская власть, и со времени Петра, легендарного основателя римского епископства, насчитывалось уже 45 епископов, следовавших один за другим, когда готы завладели городом. Эти римские священники, деятельность которых вплоть до IV века покрыта полным мраком, жили и действовали скрыто и невидимо, затененные римским государством, а до V века, до Льва I, на престоле Петра не было ни одного выдающегося епископа, который имел бы историческое значение. Бок о бок с судьбами Рима и империи тихой твердо шло развитие римской церкви; вначале это был мистический братский союз любви, затем – геройское мученичество, далее – ожесточенная борьба с язычеством и торжество над древней религией и наконец – продолжительное преследование еретических сект на Востоке. В рабские времена императоров церковь сосредоточила в себе нравственную доблесть и в сфере нравственной жизни стояла за свободу, которой не было в политическом мире. Энергический протест церкви против развращенного Деспотизма цезарей был благословенным и славным; но этот духовный институт, восприняв те же самые римские начала, стал мирским, как в силу необходимости охранения связи с миром реальным, так и в силу присущего всему человеческому мления к стяжанию и власти. Если такая материализация христианской идеи прискорбна, то не следует забывать, что каждое принципиальное начало должно найти свою внешнюю форму, и эта форма может быть заимствована только из того материала, который имеется в данное время. Религия Иисуса, ставшая церковью, искала своего материального образа и нуждалась в нем, как институт, чтобы устоять против вторгавшегося потока варваров. Большие богатства всякого рода, как свободные дары главным образом земли и поместья, получившие название патримоний притекали в римскую церковь. Ей же большею частью были предоставлены секуляризированные имущества языческих храмов, прежде всего положившие начало материальной власти церкви. Благочестие богатых римлян, в особенности женщин, содействовало увеличению имущества, которым владела церковь; оно приобреталось также и покупкой. Государственная власть уже со времени Константина сама признала многочисленный класс духовных привилегированной кастой и освободила его от податей; она перенесла порядок государственной иерархии на священников, и последние взяли в свои руки церковное управление епархиями и провинциями. Преемники Петра, однако, с римской настойчивостью старались до. биться для епископского престола, на котором они восседали в Латеране, выдающегося положения апостольского престола, а для римской церкви первенствующего значения над всеми другими христианскими церквями. Для епископов Рима было весьма кстати, что на Западе их церковь была единственной апостолической церковью, и потому ее первенствующее значение было признано уже очень рано. Епископ Рима, крупнейший землевладелец в государстве, но еще ограниченный одним церковным управлением и не имевший никакого политического положения, начал проявлять уже в V веке большое влияние на городские дела, и это влияние было не только духовного и нравственного свойства, но и чисто практического в силу множества соотношений церкви к гражданской жизни. Удаление императора из Рима усилило освященное верой благоговение к особе римского верховного священника, все же возраставшая нищета населения привела к тому, что на епископа Рима стали смотреть как на единственного защитника и отца города. Рим, управляемый в гражданском отношении префектом и сенатом, в церковном – руководимый епископом, почти оторванный от государственной жизни, средоточием которой он перестал быть, все более и более переходил к обособленному, лишь муниципальному существованию и скоро начал сознавать свое особое преимущество в лице своего епископа. После завоевания Рима готами политические условия постепенно перестали возбуждать к себе участие народа и уступили место церковным интересам.

После 417 г. город был поглощен спором с пелагианами, мужественными защитниками свободы воли против деспотического догмата августиновского предопределения и признания за церковью исключительной власти искупления; к этому присоединилась сильная избирательная борьба из-за обладания епископским престолом. Грек Зосим, преемник Иннокентия, умер в декабре 418 г. Между тем как большинство духовенства и народа избрало епископом римлянина Бонифация в церкви Св. Марцелла, противная партия в Латеране выдвинула кандидатом архидиакона Евлалия. Народ стоял за Бонифация, но префект Аврелий Аниций Симмах, остававшийся язычником, поддерживал своего друга Евлалия. Симмах послал Гонорию письмо, в котором высказывался против Бонифация, и император, назначавший епископов, приказал объявить епископом кандидата префекта. В народе начался раскол (третий этого рода в римской церкви); честолюбие враждовавших священников грозило городу теми ужасами, которые были пережиты им во времена Дамаза и Урсицина. Евлалий завладел Латераном, а Бонифаций удалился в базилику Св. Павла. Когда префект послал за Бонифацием трибуна, народ взбунтовался и избил посланного. Тогда Симмах велел оповестить народ о приказе императора и закрыть ворота города, чтобы лишить Бонифация возможности вернуться в Рим. Однако партия изгнанного из Рима Бонифация поспешила довести до сведения императора, что Евлалий избран без соблюдения канонических правил, Бонифаций же провозглашен епископом по всей форме и значительным большинством; после того император объявил, что он согласен уладить дело собором. По приказанию императора обе спорящие партии должны были явиться в Равенну и затем в Сполето перед собором; до тех же пор, пока дело не было решено, обоим кандидатам было запрещено являться в Рим. Бонифаций поместился на кладбище Felicitas у Via Salara; Евлалий, выбрав себе местом пребывания анциум церкви Св. Гермеса, проник, однако, в город, чтобы во время Пасхи и отслужить обедню в Латеране. Бонифаций также исполнил это служение, но не в Риме, а за его стенами, в церкви Св. Агнессы, и тем удовольствовался. Это обстоятельство имело в результате то, что император устранил Евлалия: он был изгнан из города в Кампанью, и Бонифаций как законный епископ занял престол Петра в 419 г. С той поры как политическая жизнь римлян прекратилась, избрание епископа, как единственный акт их самостоятельной воли, стало для них событием в высшей степени важным.

Вскоре после того выступил на сцену вопрос гораздо более важный – вопрос о некогда принадлежавшем сенату и народу праве замещения императорского трона. 15 августа 423 г. умер в Равенне император Гонорий, 39 лет от роду, после долгого и позорного царствования, ознаменованного не чем иным, как только разрушением империи. Тело императора было доставлено в Рим и погребено в мавзолее у базилики Св. Петра. Гонорий оставил Западную империю без наследника. Мужская линия великого Феодосия прекратилась на Западе. Вдова Атаульфа Плацидия, вследствие придворных интриг, должна была, незадолго до смерти своего брата, удалиться в Византию, вместе со своим сыном Валентинианом, который родился у нее от второго ее мужа Констанция. Император Феодосии II сначала был в нерешительности, следует ли ему соединить Запад и Восток в одно государство, или же возложить корону Запада на главу несовершеннолетнего Валентиниана. Уступив затем просьбам своей тетки Плацидии, Феодосии объявил ее правительницей и опекуншей над сыном, его же самого признал императором и помолвил со своей малолетней дочерью Евдоксией. После того мать с сыном в сопровождении военного флота направились в Равенну, где появился узурпатор, примикерий нотариусов Иоанн, уже успевший облечься в императорский пурпур. Этот смелый человек без труда овладел Италией и был признан императором даже Римом; но уже в 425 г. он потерпел поражение от генералов Ардабурия и Аспара, которых сопровождала Плацидия с своим сыном. Генералы эти взяли Равенну и казнили узурпатора.

Вместе с матерью мальчик был отправлен в Рим; здесь из рук Гелиона, византийского уполномоченного, он получил императорское одеяние, и под опекой Плацидии как Валентиниан III был возведен в сан Августа, имея только семь лет от роду. Юный император был водворен в неприступной Равенне. Мать мало заботилась о его воспитании и оставалась жертвой придворных интриг, будучи сама слишком слаба, чтобы управлять расшатанным государством. Эта принцесса, полная приключений жизнь которой представляет романический интерес, вовсе не обладала талантами правительницы. Ее заботы по управлению государством могли бы разделить два великих полководца, Аэций и Бонифаций, но ее легкомыслие подчинение интригам исключали эту возможность. Результатом лукавства Аэция и слабости Плацидии была утрата богатой провинции Африки. Движимый благородным соревнованием с своим соперником, Бонифаций изменил Риму и в пылу раздражения призвал вандалов из Испании. В 429 г., после того как последовало вторжение их, Бонифаций понял свою ошибку, но геройское раскаяние было слишком поздно. Король Гензерих захватил Африку и в течение десяти лет держал ее под своей властью; с обладанием же этой богатой провинцией, житницей Рима, был обеспечен и доступ в Италию. Городу предстояло скоро испытать последствия этих событий; но судьбы империи теперь уже не решались в опустелом дворце цезарей или в Капитолии, приходившем в разрушение, а только молча вживались Римом.

В собственную историю Рима за это время вносится оживление только деятельностью епископа Сикста III, римлянина, занявшего престол Петра 24 июля 432 г. Его предшественник Целестин I (422-432) в 431 г. на соборе в Ефесе добился осуждения византийского патриарха Нестория, который отказывался называть мать Основателя христианской религии Богородицей, и Сикст отпраздновал эту догматическую победу над несторианцами постройкой новой роскошной базилики Либерия, посвященной Деве Марии как Богоматери. Он украсил этот, несомненно первый в Риме, храм в честь Марии внутри мозаикой, которая довольно хорошо сохранилась до настоящего времени. Эта мозаика, замечательная по своей древности и изображениям, которые на ней представлены, принадлежит, наряду с мозаикой Св. Пуденцианы и довольно грубыми вакхическими орнаментами Св. Констанцы, к самым древним мозаикам римских церквей. Современными им могут считаться также остатки мозаики Св. Сабины на Авентине, прекрасная базилика которой была выстроена епископом Петром при Сиксте III.

Стиль мозаики Св. Марии сохраняет еще традиции древнего искусства и не обнаруживает никаких признаков так называемого византийского характера, который уже обозначается немного позднее, когда Плацидия приказала разукрасить триумфальную арку Св. Павла. Эта мозаика – единственная в Риме, на которой представлено развитие христианства в цикле библейских историй. Повествование разделено таким образом, что на стенах среднего корабля изображены ветхозаветные события и от них имеется переход к событиям истории Христа, изображенным на триумфальной арке. Мозаика украшает обе стены поверх всей длины архитрава, в виде 36 четырехугольных картин, расположенных по две, одна над другой. Начиная с благословения Авраама Мельхиседеком, картины представляют все главные моменты жизни и деяний патриархов, Моисея, Иисуса Навина и вступления в обетованную землю. Первые, имеющие идиллически-патриархальный характер, – самые красивые; в них еще много древней грации, и они являются как бы предвестниками знаменитых небольших картин Рафаэля в ложах. Наоборот, в сценах войн из истории Иисуса Навина художник следовал, как образцу, уже лишенному прелести, стилю скульптур на колонне Траяна.

История Христа украшает великолепную триумфальную арку, которую Сикст воздвиг над главным алтарем в прославление победы ортодоксальной церкви. Середину занимает изображение престола, перед которым лежит таинственная книга с семью печатями. По сторонам престола стоят Петр и Павел и четыре символа евангелистов. Затем следует Благовещение с изображениями ангела и полной грации Марии. Здесь всюду Мария изображена еще без сияния. Дальше видно Сретение: Мария несет Младенца, окруженного сиянием, в втором ряду поклонение волхвов, – картина редкая по выполнению: на престоле сидит один Младенец; перед ним на коленях стоят с приношениями два царя, стройные юноши в увенчанных коронами фригийских шапках, похожих на яйцевидные шлемы Диоскуров или на береты дакийских военнопленных на триумфальной арке Траяна; позади престола видны четыре ангела и небесная звезда. На другой стороне представлен Христос, поучающий в храме, и за ним два ангела. Третий ряд представляет справа от зрителя какое-то происходящее в присутствии Ирода событие, которое трудно понять, слева – избиение младенцев. Эту ужасную сцену позднейшая живопись воспроизвела со всей грубой откровенностью, на древней же мозаике, о которой мы говорим, изображена только группа объятых страхом женщин, с детьми на руках, и три воина, устремляющихся к женщинам. По концам арки мозаику заканчивают общепринятые изображения Иерусалима и Вифлеема и взирающих на них ягнят, – эмблемы верующих. Такова замечательная мозаика S.-Maria Maggiore, прекрасный памятник последнего расцвета римской живописи в V веке.

Книга пап перечисляет богатую утварь, которую Сикст дал своей церкви, и, по этому каталогу, надо думать, что со времен разграбления Рима готами золото стало редкостью. Из чистого золота отмечена только одна чаша (schyphus), весом в 50 фунтов. Другие, принесенные в дар, вещи были из серебра; в числе их был алтарь, обложенный листами серебра в 300 фунтов весом, и олень весом в 30 фунтов; изо рта этого оленя шла вода в купель, в которой производилось крещение. И тем не менее остатки сокровищ в Риме были так велики, что Валентиниан III по просьбе епископа мог поставить над гробом св. Петра золотой, украшенный благородными камнями рельеф Искупителя и 12 апостолов, а в базилике Латерана серебряную дарохранительницу (fastigium) взамен той, которая была все-таки похищена готами, как ни щадили они церкви. Эта драгоценная вещь одна весила 511 фунтов; поэтому можно себе представить, как богата была добыча, которую готы могли взять из церквей. Гонории, Плацидия и Валентиниан, как и епископы их времени, ревностно стремились восстановить утраченное. Ограбленные церкви снова наполнялись драгоценностями из чистого золота и серебра, и нет ни одного епископа тех времен, о которых книга пап не упоминала бы, прославляя его за то, что его стараниями жертвовались в церкви сосуды, светильники, престолы и скульптурные произведения. И тщетно св. Иероним восставал против такой роскоши. «Мраморные стены блестят, – писал он, – потолки горят золотом и престолы сверкают благородными камнями, но истинным служителям Христа не приличествует блеск. Пусть мне никто не возражает тем, что храм в Иудее был богат и что престол, светильники, кадильницы, чаши, бокалы, блюда и вся другая утварь в этом храме были из золота. Господь благословил бедность, и мы должны возлагать свои упования на крест, к богатству же относиться как к скверности». Так думал Иероним, но не так думали тщеславные священники римских церквей; они стремились к тому, чтобы в каждой церкви воспроизвести Соломонов храм, и заимствовали оттуда восточную роскошь священной утвари и священнических одеяний; таким образом в промежуток лишь сорока лет в Риме снова была накоплена богатая добыча для тех варваров, которых должны были привести сюда удача и смелость.

3. Лев I, папа, 440 г. – Африканские беглецы в Риме. – Ереси. – Смерть Плацидии, 450 г. – Ее жизнь. – Дочь Плацидии, Гонория. – Она призывает Аттилу. – Каталаунская битва. – Аттила вторгается в Верхнюю Италию. – Валентиниан в Риме. – Посольство римлян к королю гуннов. – Епископ Лев перед Аттилой. – Знаменитая легенда. – Удаление и смерть Аттилы. – Статуи капитолийского Зевса и ватиканского Петра

По смерти Сикста III, в августе 440 г., его преемником единогласно был избран дьякон Лев, сын Квинтиана, римлянин по происхождению. Городу не пришлось раскаиваться в избрании этого замечательного мужа, так как ему более всего город обязан был своим спасением. Во время выборов Лев находился в Галлии, куда он был послан Валентинианом ради примирения великого генерала Аэция с его противником Альбином. Вернувшись в Рим и приняв 29 сентября посвящение у св. Петра привел римлян в восторг своей проповедью, обнаружившей его блестящий ораторский талант, и этим даром ни один папа не пользовался с таким искусством, как Лев. Время было тяжелое; империя, во главе которой стоял юный и жалкий правитель, клонилась к упадку; провинции одна за другой становились добычей германских народов. В таких непреодолимых бедственных условиях император мог входить в соглашения с варварами, не испытывая угрызений совести; но римский епископ, видевший, как государство с каждым днем все более распадается, тем ревностнее должен был стремиться к тому, чтобы оградить церковь от вторжения восточной ереси, дать в церкви силу римской догме и добиться первенства для римского престола. Защиты в Риме искали также толпы африканских беглецов из Карфагена, завоеванного вандалами, и опустошенной Нумидии. Среди этих беглецов было много последователей пантеистической секты манихеев. Папа разрешил им остаться в Риме под условием отречения от ереси и приказал публично сжечь их писания.

Для Льва предстояло, конечно, много труда, чтобы сохранить чистоту ортодоксального учения. Досужий ум людей, отчужденный от всех государственных интересов, со страстью вырабатывал теологические системы; манихеи, присциллиане, пелагиане подняли головы в провинциях, вновь же возникшая ересь монофизитов еще более усложнила задачу римского епископа, породив упорную борьбу с Востоком, из которой Льву также удалось выйти победителем. Лев I положил основание первенству апостольского престола в Риме и в своих властных стремлениях находил себе послушных помощников в Плацидии, набожной женщине, и ее сыне Валентиниане, слабоумном императоре. Оба они несколько раз были в Риме, посещали гробницы апостолов и делали щедрые вклады в церкви. Мозаики Св. Павла были сделаны также по приказанию Галлы Плацидии при Льве. Сама Плацидия умерла в Риме 27 ноября 450 г., вскоре после смерти младшего Феодосия, императора Византии. Тело Плацидии было отвезено в Равенну; при погребении Плацидия была посажена на троне из кипарисового дерева и, напоминая Прозерпину, сохранялась несколько веков в своей замечательной могиле.

Исключительная жизнь Плацидии совпала с падением императорского Рима, как жизнь Клеопатры совпала с падением римской республики. Заслуживает внимания то замечательное явление в истории, что в эпохи упадка выступают на сцену женщины, которые имеют большее влияние на свое время и судьба которых вместе с тем рисует нам картину нравов. Период падения Рима на Западе так же, как и на Востоке, отмечен Плацидией, Пульхерией, Евдокией, Евдоксией и Гонорией, дочерью Плацидии, – женщинами, которые освещают и смягчают человеческим чувством дикий мрак той эпохи. И среди биографий знаменитых женщин найдутся немногие с еще большим историческим значением, но, может быть, ни одной, которая была бы изумительнее, чем биография Плацидии, по множеству пережитых ею самых разнородных и необыкновенных событий и перемен в ее судьбе. Дочь великого Феодосия, сестра Гонория, Плацидия была взята Аларихом в плен и уведена в Калабрию, будучи еще девушкой 21 года; затем она была повенчана с королем готов Атаульфом в Нарбонне, похоронила в Барцелоне своего сына Феодосия, рожденного в этом браке, потеряла предательски убитого мужа в 415 г., потом была позорно изгнана из дворца убийцей Зингерихом, заключена им в цепи и должна была пройти 12 миль пешком перед его лошадью. Отосланная новым королем Валлиа назад к брату, в Равенну, вдова Атаульфа увидела, что она против своего желания должна выйти замуж за генерала Констанция. Отважный Констанций, римлянин из Иллирии, прославившийся своими воинскими подвигами еще со времен Феодосия, освободивший Галлию оттирании узурпатора Геронция, величайший римский полководец того времени, внушал к себе общее уважение и расположение. Еще до того как Плацидия сменила легкие цепи пленения ее готами на еще более легкие цепи брачного союза с Атаульфом, Констанций, хотя и тщетно, добивался любви прекрасной сестры императора. Голос народа намечал в Констанции римлянина, как более всех достойного занять трон, и неизбежного преемника Гонория, при дворе которого Констанций вскоре стал всесильным. Наконец, 1 января 417 г. Плацидия вышла замуж за Констанция и родила в этом браке двух детей, Валентиниана и Гонорию. 21 сентября 421 г. Констанций, которого Гонории объявил Августом и соправителем, внезапно умер, без сомнения, к несчастью империи. Император, которому злостная молва приписывала преступную страсть к сестре, удалил несчастную вместе с детьми ее в Византию. Мы уже знаем, что спустя короткое время Плацидия вернулась назад в Италию с войском, испытав на пути во время переправы через море много опасностей, возвела на западный трон своего сына от Констанция и в течение 25 лет была регентшей римского государства.

Вскоре после смерти Плацидии ее дочь Гонория редким образом замешалась в судьбу государства. Вначале эта девушка воспитывалась при равеннском дворе. Мучимая чувственными влечениями среди одиночества почти монастырской жизни семнадцатилетняя принцесса отдалась своему собственному гофмейстеру Евгению. Узнав, что Гонорий предстоит сделаться матерью, Плацидия отослала свою дочь, не устоявшую против искушений жизни, ко двору в Константинополь, где строгая дева Пульхерия подвергла Гонорию заключению во дворце и тяжелому бесчеловечному испытанию. В таком заключении дочь Плацидии томилась с 434 г. Будучи в одиночестве и предоставленная своей фантазии, Гонория напала на странную мысль призвать из Паннонии, как своего избавителя, человека, в то время наводившего на всех ужас, короля гуннов Аттилу, и в награду за свое освобождение дать ему свою руку, а в приданое – право на обладание частью империи. Воспоминания о необыкновенных случаях в жизни супруги Феодосия Евдокии, прекрасной гречанки, язычницы Афинаиды, и о полной скитаний судьбе собственной матери, которая не сочла для себя позорным разделить брачное ложе с королем варваров, разграбившим Рим, уничтожили в Гонории сомнения, если они еще были в ней. И она нашла случай послать Аттиле с евнухом письмо и свое обручальное кольцо. Это было еще до смерти Феодосия, но лишь только Пульхерия объявила сенатора Марциана своим мужем и императором Востока, как Аттила, пользуясь, как предлогом, помолвкой с Гонорией, потребовал от Марциана уплаты дани и от Валентиниана выдачи своей невесты.

Константинопольский двор поспешил отослать назад в Равенну пылкую принцессу, чтобы отделаться от предмета исканий Аттилы. В Италии ради того, чтоб иметь возможность на законном основании устранить притязания гуннов, Гонорию немедленно выдали замуж за одного из придворных и по совершении брака заключили в тюрьму.

Между тем у короля гуннов было много оснований направить свои народы не на Константинополь, а на Запад и в Галлию. Мы не будем следить за этими страшными опустошениями; но с удовольствием отметим только, что те же самые вестготы, которые некогда разграбили Рим, на этот раз соединяются с войском Аэция в защиту римской образованности, и как римляне, так и германцы, в сознании происшедшего уже между ними слияния, вместе и победоносно сражаются с сарматскими ордами на Каталаунских полях. Эта битва, одна из самых великих народных битв, которые только знает история Европы, была последним геройским делом римского государства. Окружая ореолом славы гибель империи, эта битва делает честь готам примиряет с ними тех, кто еще чувствует к ним ненависть за разграбление Рима. Потерпев поражение, король гуннов поспешно собрал остатки своих народов и вернулся в нижнюю Паннонию, чтобы за зиму собрать новые боевые силы. Весной 452 г. он перешел через Юлийские Альпы и спустился в Италию в намерении добиться руки своей обрученной, ее наследства и желаемого сана. Двигаясь от Фриуля, Аттила сокрушил до основания несчастные города Венеции, Инсубрии и Эмилии и остановился в том месте, где Минчио впадает в По. Здесь между Аттилой и Римом уже не было ни крепости, ни войска; римский генерал Аэций находился в Галлии, где он лишь с трудом мог собрать войско, а окруженные стенами города, которые могли бы еще задержать движение Аттилы к Риму, не давали надежды, что они, подобно злополучному, но геройскому городу Аквилее, выдержат трехмесячную осаду. Малодушный Валентиниан даже не пытался укрепиться в Равенне, как некогда Гонории, а оставался беззащитный в Риме. Не приготовившийся к нападению город уже видел себя в руках бесчеловечного врага, и охваченные отчаянием римляне, совершенно неспособные к тому, чтобы твердо взяться за оружие и защищать стены города, в ужасе говорили друг другу, что им нечего надеяться на то, что Аттила, руки которого смочены кровью Аквилеи, даст им пощаду, которую даровал им великодушный Аларих.

В этих трудных обстоятельствах сенат решил отправить к королю гуннов торжественное посольство с просьбой о мире и об отступлении. Чтобы выполнить это рискованное поручение, были избраны самые знатные мужи Рима: бывший консул, Геннадий Авиен, глава сената, Тригеций, некогда приторианский префект Италии, и епископ Лев. Последний был включен в посольство, как лицо духовного сана, для придания посольству большей важности и в виду чарующего действия ораторского искусства Льва. Без сомнения, точно так же горячо желал иметь послом Льва и народ. В этом случае римский епископ явился впервые соучастником политического акта, и отсюда следует, конечно, заключить, что в Риме, как и во всех других городах Запада, епископ пользовался уже большим и официально признанным влиянием на городскую курию.

Редко священник был облечен более благодарным полномочием. Быть может, не столько действительные заслуги Льва, связанные с появлением его перед этим ужасным демоном мировой истории, повелителем народов, грозившим столице цивилизации разрушением, снискали Льву признательность мира и бессмертие, сколько тому способствовала лестная для Льва церковная легенда. Аттила едва ли мог испытывать больше страха перед епископом, чем перед сенатором; но Лев был в ту эпоху истинным представителем человеческой культуры, спасение которой было уже под силу духовной власти церкви.

Посланные явились к королю гуннов, «бичу Божьему», к его лагерю, на р. Минчио. Когда они были допущены в палатку Аттилы, они заметили, что им овладели сомнение и нерешительность, и он более доступен увещаниям, чем они предполагали. Мысль о внезапной смерти, постигшей Алариха вскоре после взятия им Рима, производила, по-видимому, известное впечатление на суеверного гунна. Утверждают, что друзья Аттилы удерживали его от похода на Рим, приводя в пример этого великого гота. Только позднейшая легенда повествует, что Аттила видел рядом со Львом, увещевавшим его, образ почтенного старца в священническом одеянии, который, держа в руках обнаженный меч, грозил Аттиле смертью и приказывал повиноваться словам св. епископа. Эта знаменитая легенда – остроумный вымысел; она делает честь христианскому гению и возбуждает в нас участие к несчастному Риму, защитниками которого должны были быть не герои и граждане, а висящий в воздухе небесный призрак. Ни Рафаэль в одной из своих станц в Ватикане, ни Альгарди в одной из капелл Св. Петра не воспроизвели этой легенды во всей ее простой красоте. Они представили Аттилу, который видит в воздухе апостолов Петра и Павла, в гневе заносящих над ним мечи.

Между тем уступчивость короля гуннов является в такой же мере загадкой, как и внезапное удаление Алариха из Рима. Хотя историки ничего не сообщают о плохом состоянии голодавших войск Аттилы, что с вероятностью можно предполагать, и дают лишь неопределенные сведения о движениях Аэция в тылу Аттилы, все-таки мы не можем приписать удаление гуннов тому чарующему действию, которое все еще оказывало на людей Рима. Аларих уже ослабил и, может быть, разрушил эти чары Рима. Народы гуннов двигались по странам, как всесокрушающий поток, и с животной яростью уничтожали поля и города, лишая тем сами себя источников существования. В то же время гунны страдали от голода, чумы и летней итальянской лихорадки; затем до них дошла весть, что император Марциан отправил в Паннонию войско, которое должно было угрожать их тылу. Таким образом Аттила счел более благоразумным удовольствоваться на этот раз одним унижением Рима, которому пришлось молить о мире и дать обещание уплачивать ежегодную дань. 6 июля 452 г. Аттила объявил послам о своем отступлении. Но если бы Аттила завладел Римом, нет сомнения, что бешенство его монгольских орд обратило бы город в дымящуюся груду пепла. Мир был спасен от зрелища этого ужасного разрушения, и Рим остался как священное наследие веков, как средоточие цивилизации и политических и религиозных идей.

Аттила удалился в Паннонию, угрожая уничтожить Италию и Рим, если ему, Аттиле, не будет выдана Гонория с соответственным приданым. К счастью, исполнить свою угрозу Аттиле не довелось, так как в следующем же, 453 г. он умер, деля брачное ложе с одной красивой женщиной.

Спасение Рима послужило основанием еще одной позднейшей легенды. Рассказывали, что Лев, вернувшись из своей славной миссии и преисполненный радостных чувств вследствие успешного ее выполнения и оказанного апостолом заступничества, приказал перелить статую капитолийского Зевса в ту бронзовую фигуру апостола, которая и в настоящее время находится в соборе Св. Петра. Такой легендой заканчивается история капитолийского Юпитера. Это исчезновение знаменитой статуи, разделившей общую участь незаметно погибавших языческих богов и появляющейся последний раз в легенде, составляет как бы символ наступившей метаморфозы Рима. Капитолийский Юпитер был богом-властителем западного мира; в восточном греческом мире главой богов древней религии в течение веков был тот изумительный Зевс – колосс, который некогда был поставлен в Олимпии великим Фидием. Этого колосса также уже не было. Покинутый, он оставался в своем храме в печальном одиночестве до конца IV века, затем был перевезен в Константинополь и в правление Зенона Исаврянина погиб во время пожара.

Свое спасение от Аттилы город Рим праздновал некоторое время ежегодным Церковным торжеством. Но в одно из этих ежегодных празднеств великий епископ в своей проповеди выразил римлянам порицание за то, что они не возносят благодарственных молитв на гробнице апостола, а стремятся в цирк наслаждаться играми. «Религиозный праздник, – говорил епископ, – в память дня нашего испытания и освобождения, в который весь верующий народ стекался благодарить Бога, – этот праздник скоро был забыт всеми; немного людей присутствует на нем; это наполняет мое сердце и болью, и ужасом. Мне стыдно говорить об этом, но я не могу молчать: преданность к демонам сильнее, чем к апостолам, и постыдные зрелища привлекают народ больше, чем места, где пострадали мученики. Кто спас этот город. Кто освободил его от плена? Кто избавил его от убийств? Игры в цирках или попечения святых?» Упорно сохранявшаяся неистовая страсть римлян к цирку и пантомимам справедливо вызывает изумление. Эта страсть была получена римлянами в наследие, и в то время, как они становились все равнодушнее к судьбе погибавшего государства, состязания зеленых и голубых все еще разжигали их чувства до бешенства. Галльский епископ того времени приходит в ужас от этой сумасшедшей страсти к зрелищам, как симптома смерти, и выражается в таких сильных словах: «Кто в виду плена может думать о цирке? Кто, идучи на казнь, смеется? Объятые страхом рабства, мы отдаемся играм и смеемся в предсмертной тоске. Можно подумать, что весь римский народ объелся сардонической травой: он умирает и хохочет!»

Глава VI


1. Падение Аэция. – Женский роман. – Убийство Валентиниана III в 455 г. – Максим, император. – Евдоксия призывает Гензериха, короля вандалов

Западная империя уже была очень близка к гибели, но ей предшествовала еще смерть двух императоров и второе разграбление Рима, которое так же, как и пер. вое, произошло непосредственно вслед за роковым падением героя.

Падение Аэция, прославившегося воинскими подвигами, окутано, как и падение Стилихона, темными придворными интригами, в которые были замешаны две красивые и несчастные женщины. Победитель гуннов, чествуемый римским народом как избавитель, ненавидимый завистниками, безмерно богатый, достигнув вершины своего могущества, напал на весьма понятную мысль упрочить свое положение кровной связью с императорским домом. У Аэция было два сына, Карпилион и Гауденций; у Валентиниана две дочери, Евдокия и Плацидия. Император клятвенно обещал своему генералу сочетать браком с одним из его сыновей одну из своих дочерей. Придворные и в их числе евнух Гераклий, по-видимому, не сочувствовали такому браку; они старались, помня, может быть, вероломное отношение Аэция к Бонифацию, представить Аэция как честолюбивого изменника и нашептывали о том, что он будто бы вошел в тайное соглашение с гуннами, своими друзьями со времени тирана Иоанна, и с их помощью намерен захватить власть.

В 454 г. Валентиниан был в Риме, в котором он имел свою резиденцию. Находясь однажды во дворце, Аэций настойчиво приступил к Валентиниану и, ссылаясь на свои доблести и заслуги, стал требовать у него исполнения данного им клятвенного обещания. По-видимому, такая сцена была подготовлена коварными врагами генерала с целью довести дело до катастрофы. Аэций не допускал возможности, чтобы Валентиниан с его трусливой душой мог решиться на что-нибудь смелое, а потому не обратил внимания, когда император схватил меч, и погиб, пронзенный ударом. Потом на Аэция, повергнутого и лежавшего на мраморном полу, набросилась с кинжалами и мечами толпа евнухов и придворных. Ликуя, они наносили раны уже трупу последнего великого римского полководца, а «безумный получеловек» Валентиниан, потрясенный собственным своим поступком, лежал в обмороке на руках кастрата.

Вместе с Аэцием пали многие его друзья, и в том числе преторианский префект Боэтий из рода Анициев, дед прославившегося позднее философа. Все приверженцы генерала были умерщвлены.

Таким образом, вероятнее всего, совершилось падение Аэция. По крайней мере, будет более согласным с естественным ходом вещей допустить, что могущественный, прославленный и честолюбивый муж пал жертвой зависти и недоверия, а не женского романа, хотя последний играл большую роль во дворце и глубоко отражался на судьбе города.

Валентиниан, женатый на Евдоксии, дочери Феодосия младшего и гречанки Афинаиды, или Евдокии, не чувствовал себя вполне удовлетворенным красотой своей жены. Среди разгула, которому он отдавался в Риме, внимание Валентиниана было привлечено женой знатного сенатора Петрония Максима, бывшего в то время главой рода Анициев; но эта женщина с красотою соединяла добродетель, и на ее долю выпала судьба последней Лукреции Рима. Так как прямые искания Валентиниана не приводили к цели, то царедворцы посоветовали ему воспользоваться игрой на деньги, чтобы получить желаемое. Максим, играя с императором, проиграл большую сумму золота и дал ему в залог свое кольцо. С этим залогом евнух поспешил в дом Максима и, показав кольцо жене его, объявил ей, что он послан, чтобы доставить ее в носилках к императрице. Ничего не подозревавшая жена Максима отправилась во дворец и там была отведена в одну из дальних комнат к Валентиниану.

Когда Максим вернулся домой, он нашел свою жену в слезах и в отчаянии от перенесенного ею позора; она стала проклинать мужа, обвиняя его в том, что он продал ее честь. Поняв, в чем дело, Максим тотчас же составил план мщения. Он шил смыть свой позор кровью негодяя. Об этом-то моменте Прокопий, излагающий это событие (он путает время), говорит, что Максим, чтоб вполне обеспечить себе успех, решил сначала интригами устранить с дороги Аэция, которого он считал главнейшим препятствием своей мести. Между тем сам Максим принадлежал к числу наиболее богатых и знатных людей в Риме, был два раза консулом, четыре раза префектом города, преторианским префектом Италии и был почтен постановкой ему статуи на площади Траяна.

Поразительным свидетельством тупости нравственных чувств деспота служит то обстоятельство, что после убийства Аэция Валентиниан принял к себе на службу многих из тех, которые служили у Аэция. Чувство достоинства этих людей было оскорблено тем, что Валентиниан не признавал в них такого чувства и не допускал мысли, что эти варвары были способны к справедливому возмущению. И Валентиниан доставил им случай к кровавому отмщению. Возможно, что и сам Максим провел на службу к Валентиниану приверженцев Аэция, чтобы пустить в ход их оружие для своих целей. 16 марта 455 г. император присутствовал на военных упражнениях у Villa ad duas Lauros, на третьей миле Viae Labicanae, и здесь был убит; в числе убийц были два гота, Оптила и Траустила. Никто из окружающих даже не вынул своего меча из ножен в защиту императора.

С Валентинианом III прекратилось потомство Феодосия Великого, и это было большим несчастием для Рима.

Уже 17 марта Максим был провозглашен императором. Похоронив труп Валентиниана у Св. Петра, Максим, несчастная жена которого умерла от горя, решил своими собственными объятиями заставить вдову императора позабыть о смерти своего недостойного мужа. Этим браком Максим рассчитывал примирить с собой сторонников императорского дома и упрочить свое полок ение. Гордая дочь Феодосия младшего уступила угрозам и силе; она еще не знала, что Максим был тайным убийцей ее мужа. Новый император принудил вдову оскорбителя своей жены, уже немного дней спустя после его убийства, разделить свое ложе и при этом был настолько жесток, что рассказал ей, что он сделал. Оскорбленная до глубины души женщина тотчас же решилась отомстить узурпатору, овладевшему троном ее мужа и опозорившему ее честь. После многих размышлений и убедившись, что на Константинополь нет никакой надежды, так как мать Евдоксии, Евдокия, жила в изгнании в Иерусалиме, отец же Феодосий и тетка Пульхерия уже умерли, Евдоксия, так рассказывают византийские историки, ослепленная ненавистью, решила призвать из Африки как своего мстителя короля вандалов Гензериха. Она послала к нему послов и убедила его внезапно напасть на Рим. Есть, однако, серьезные основания, заставляющие сомневаться в верности такого изложения; возможно, что фантазия греков облекла в эту легенду второе падение города. Так как она лежит вне доказательств, то историку приходится последовать примеру одного из летописцев, который, рассказав о гибели Валентиниана и узурпаторстве Максима, затем только упоминает о том, что похитителю трона пришлось довольно скоро искупить излишества своих страстей так как уже на втором месяце его владычества флот Гензериха из Африки вошел в устье Тибра.

2. Вандалы вступают в Порто. – Убийство Максима. – Лев перед Гензерихом. – Вступление вандалов в Рим в июне 455 г. – Разграбление Рима в течение 14 дней. – Разграбление дворца и храма Юпитера. – Древние сполии Иерусалимского храма. – Их судьба. – Сказания Средних веков

Едва показалась перед г. Порто флотилия чужеземного короля, которая везла вандалов и язычников-берберийцев, как в Риме началось возмущение народа, пришедшего в отчаяние и чувствовавшего себя беззащитным. Максим женил своего сына Палладия на дочери Евдоксии и объявил его цезарем; но, по-видимому, это было единственным распоряжением Максима как правителя. Он не принял никаких мер к защите, совершенно потерял голову, отпустил своих окружающих, дозволив им идти, куда они пожелают, и сам вышел из дворца, ища спасения в бегстве, в которое в полном смятении обратился весь народ. На улице дворцовые служащие убили Максима каменьями, и истерзанное тело его было брошено в волны Тибра. Так пал Максим 12 июня 455 г. после господства, длившегося только 77 дней.

Привлеченный вестью о дворцовой революции в Риме, Гензерих тем временем высадился на берегу Тибра и двинулся к городу с своим страшным войском по Via Portuensis. Никто не отважился стать ему на пути, за исключением того же епископа Льва, который уже ходил навстречу еще более страшному Аттиле. Окруженный духовенством, Лев бесстрашно встретил вандалов и в красноречивой речи сказал Гензериху все то, что некогда говорил королю гуннов. Властитель вандалов не увидал образа апостола с занесенным мечом и тем не менее обещал достойному епископу охранить Рим от огня и меча и ограничиться одним грабежом.

На третий день после убийства Максима Гензерих вступил через портовые ворота в никем не защищаемый город. И злополучные римляне смотрели, как в сердце их города, который уже сорок пять лет тому назад был разграблен народами Паннонии, вторгаются теперь алчные сыны африканских степей, бедуины из страны Югурты и вместе с германскими вандалами раздирают это сердце так же, как дикое животное рвет внутренности своей жертвы. Никем не тревожимые враги грабили с неописуемой жестокостью. В противоположность готам, стесненным трехдневным сроком и смущенным неслыханной до того судьбой, постигшей Рим, вандалы могли предаться грабежу с бесстыдным спокойствием, так как Гензерих дал им долгий срок в 14 дней. Это зрелище ужасно, и едва ли в истории человечества найдется другое, более оскорбительное зрелище, чем вид Рима, беззащитного, утратившего все свое мужество и достоинство и разграбляемого вандалами. Ни один из историков того времени не нашел в себе сил описать мрачные и дикие сцены этого разграбления; ни один римлянин не оповестил нас о них своими жалобами.

Все то, что было пощажено готами или было с той поры возобновлено римлянами, нашло теперь своих грабителей. Опустошение Рима могло производиться уже в известной системе. Грабеж происходил одновременно по всем улицам, и сотни нагруженных добычей повозок выезжали через портовые ворота к кораблям, которыми был покрыт Тибр. Прежде всего вандалы набросились на дворец, жилище императоров в покоях которого Евдоксия, взятая Гензерихом в плен, в отчаянии оплакивала свою предательскую ненависть, и здесь грабили с такой жадностью, что не оставили на месте ничего даже из медной посуды. На Капитолии они разграбили храм Юпитера, остававшийся до того времени нетронутым. Гензерих похитил из этого храма не только статуи, которыми он надеялся украсить свою африканскую резиденцию, но приказал еще снять наполовину крышу храма и нагрузил корабли дощечками позолоченной бронзы, из которых сделана была крыша. Еще более сожалений вызывает в нас похищение другой добычи. То были сполии Иерусалима. Путешествуя по Риму, мы можем видеть еще теперь не вполне совершенные изображения утвари храма Соломона в остатках скульптурных украшений на арке Тита, и мы смотрим с изумлением на лихнух, или светильник, о семи ветвях на священный жертвенный стол с двумя кадильницами, на две длинные трубы и ящик. Эти изображения представляют ту добычу, которую Тит привез в Рим из разрушенного Иерусалима и которую подробно описал Иосиф Флавий. Бывшие среди этих сполий завесы храма и иудейские книги законов Веспасиан отдал во дворец цезарей, а золотой светильник и драгоценные сосуды – в свой храм Мира. Сам храм сгорел при Коммоде, иудейские же сокровища были спасены, и их сохраняли в другом месте, которое осталось для нас неизвестным; здесь они оставались в продолжение веков. В числе сокровищ, накопленных Аларихом в Каркассоне, также находились украшенные драгоценными камнями сосуды из храма Соломона, взятые Аларихом в Риме. Но другие иудейские драгоценные предметы оставались еще в Риме, так как Гензерих приказал отвезти на корабле в Карфаген вместе с утварью, награбленной в римских церквах, и еврейские сосуды, входившие в состав упомянутой добычи Тита.

Замечательное странствование святынь иудейского храма, однако, не закончилось этим. Восемьдесят лет спустя они были найдены в Карфагене Велизарием, и во время торжественного шествия по Константинополю их несли вместе с добычей, взятой у вандалов. Вид этих священных сосудов глубоко взволновал византийских иудеев, и они послали к императору депутацию просить о возврате им их святыни. По крайней мере, по словам Прокопия, один воодушевленный верою евреи, служивший у Юстиниана, уговаривал его не оставлять этих таинственных сосудов в своем дворце в Византии, так как они нигде не найдут себе покоя, кроме того места, где первоначально определил им быть Соломон, и похищение этих сосудов из древнего храма было причиной тому, что Гензерих завладел дворцом цезарей в Риме, а затем римское войско завладело дворцом вандалов, где под конец находились священные сосуды. Напуганный всем этим Юстиниан, так говорит дальше Прокопий, приказал отослать иудейские сосуды в одну из христианских Церквей Иерусалима. Вполне ли справедлив или только отчасти этот рассказ современника Велизария, но он доказывает, что спустя почти пять веков после триумфа Тита воспоминание о священных сосудах все еще сохранялось в памяти людей. И за все это долгое время дети Израиля из поколения в поколение следили за своей святыней. С той поры нигде не упоминается о сосудах из храма Соломона; возможно, что они достались в добычу арабам; быть может, они были отосланы в

Иерусалим и, подобно священному Граалю, затерялись на Востоке. Современник Юстиниана, армянский епископ Захарий, составивший опись общественных предметов в Риме, утверждает, однако, что в городе сохранялось двадцать пять бронзовых статуй, изображавших Авраама, Сару и царей колена Давида и перенесенных в Рим Веспасианом вместе с воротами и другими памятниками Иерусалима; а средневековая римская легенда прославляла латеранскую базилику тем, что в ней хранятся кивот Завета с скрижалями, золотой светильник, скиния Завета и даже священнические одеяния Аарона.

Возможно, что на тех же кораблях, которые увозили добычу вандалов, находились и лихнух из храма Соломона, и статуя капитолийского Зевса – символы древнейших религий Востока и Запада. Прокопий вполне точно говорит, что один корабль был нагружен статуями и из всех кораблей он один потонул; остальные же благополучно дошли до карфагенской гавани.

3. Удаление вандалов. – Судьба императрицы Евдоксии и ее дочерей. – Базилика Св. Петра. – Легенда о цепях св. Петра. – Вандалы не разрушили памятников города. – Последствия разрушения города вандалами

Бедственная участь Рима вполне напоминает участь Иерусалима. Гензерих повел за собой в Ливию тысячи пленных римлян всякого сословия и возраста, и в том числе Евдоксию и сына Аэция, Гауденция. Дочь византийского императора и жена двух римских императоров должна была теперь искупить свою преступную измену Риму, если эта измена была действительно ею совершена, не только зрелищем разграбленного города и неслыханных страданий народа, но и своим собственным рабством и рабством обеих своих дочерей. Из ее дочерей Евдоксия должна была вступить в брак с сыном Гензериха, Гуннерихом. Прожив в этом насильственном браке 16 лет в Карфагене, Евдоксия бежала и после многих приключений достигла Иерусалима, где вскоре умерла и была погребена рядом со своей знаменитой бабкой, носившей одинаковое с ней имя. Другая дочь Евдоксии, Плацидия, была освобождена после смерти императора Марциана и встретилась со своим искавшим спасения в бегстве мужем Олибрием в Константинополе, куда она должна была проводить свою мать. Такова была судьба этих двух женщин, последних наследниц рода и государства Феодосия Великого.

Что касается несчастной императрицы Евдоксии, имя которой связано с разграблением Рима вандалами, то о ней по настоящее время служит напоминанием церковь, которую Евдоксия незадолго до вторжения в Рим Гензериха построила в честь св. Петра. Эта базилика неподалеку от терм Тита на Каринахе сначала называлась по имени Евдоксии – Titulus Eudoxiae, позднее же была названа S.-Pietro ad Vincula или in Vincoli. Об основании ее предание говорит следующее: Евдоксия, мать императрицы Евдоксии, взяла с собой из Иерусалима цепи св. Петра и одну половину цепей принесла в дар Константинополю, а другую отдала своей дочери для Рима. Здесь уже раньше хранились цепи, которые носил перед своею смертью апостол. И когда папа Лев приложил иерусалимские цепи к римским, они сомкнулись и образовали одну цепь в тридцать восемь колец. Это чудо побудило жену Валентиниана выстроить церковь; в ней и хранятся легендарные цепи и почитаются поныне, а языческий праздник Августа (1 августа) с той поры стал праздником цепей св. Петра.

Когда флот вандалов удалился, несчастные римляне могли никем не тревожимые оплакивать свою ужасную участь. Как после Алариха, так и после Гензериха в стенах города не оставалось больше врага; не последовало также никаких политических перемен. Только разграбленный город своим опустошением и трупами свидетельствовал о крушении, которое он перенес. Разграбление было так велико, что почти все, что имело цену, попало в руки африканцев. Трудно верить, чтобы вандалы и мавры из страха перед апостолами могли пощадить три главных церкви и ограбили только титулованные или приходские церкви. Но есть все-таки указания, что некоторые ценные вещи, в особенности принадлежавшие базилике Св. Петра, ускользнули от глаз варваров или были пощажены ими. Однако если б мы даже не имели никаких точных сведений о характере разграбления, которому подвергли Рим вандалы (позднейшие историки очень мало сообщают о нем), ставшее поговоркой выражение «вандализм» уже убеждает нас в том, что разграбление это было громадно. И хотя вестготы не оставили по себе добрых воспоминаний среди римлян тем не менее на их имени нет того клейма, которое голос народа наложил на вандалов, что доказывает, насколько неизгладимо запечатлелась в памяти города эта вторая катастрофа. Но беспристрастное исследование не подтверждает той пошлой басни, что вандалы разрушали здания в Риме. Никто из историков, которые только писали об этом событии, не называет ни одного здания, которое было бы уничтожено вандалами. Прокопий, от внимания которого не ускользнули развалины преданных огню готами дворцов Саллюстия, сообщает только, что вандалы разграбили Капитолий и дворец цезарей; и только позднейшие византийцы, списывавшие друг у друга, говорят общими словами о поджогах в городе и гибели от огня многих замечательных его сооружений. А между тем мы увидим, что еще Кассиодор описывает эти великолепные памятники и восхваляет заботы гота Теодориха о сохранении их. И мы закончим наше исследование по этому вопросу словами римлянина: «Насколько мне известно, не установлено, что Гензерих разрушал здания и статуи города».

Но в других отношениях Рим опустошен был выше всякой меры. Вандалы, захватив богатую провинцию Африку, уже владели латифундиями римских патрициев и патримониями церкви; семьи большей части сенаторов были доведены до нищеты; население Рима также уменьшилось, так как народ частью был обращен в рабство, частью спасался бегством. Можно утверждать, что за сорок пять лет, протекших со времени вторжения Алариха в Рим, население последнего убавилось на 150 000 человек, если не больше. Многие древние роды исчезли совершенно, другие влачили бедственное существование и гибли, как гибли храмы, покинутые и разрушающиеся. Большие дворцы стояли пустыми, и все в них было мертво, римляне двигались, как привидения, по городу, который был слишком велик для их замиравшей жизни. Если раньше, во время расцвета империи, обширные пространства Рима, занятые храмами, базиликами, аркадами и всякого рода увеселительными сооружениями, вызывали в зрителе изумление, то теперь, с середины V века, Рим должен был представлять картину торжественного умирания города, в величественных пространствах которого уже не катилась волна народного движения и всюду наступала могильная тишина.

Глава VII


1. Авит, император, 455 г. – Панегирик Апполинария Сидония и статуя в честь его. – Авит свергнут Рицимером. – Майориан, император, 457 г. – Его эдикт о памятниках Рима. – Начало проявления вандализма в римлянах. – Падение Майориана в 461 г.

Взятие Рима Гензерихом не оставило по себе никаких определенных политических следов. Оно было простым африканским набегом, удачно окончившимся смелым походом морских разбойников на Рим, что в позднейшие столетия не раз старались повторить сарацины с тех же самых берегов Африки. Западный трон, свободный от притязаний наследственного императорского рода стал снова добычей честолюбивых генералов. Вскоре после смерти Максима трон был занят человеком благородного рода из Галлии. Эта еще могущественная провинция и своекорыстная дружба короля вестготов Теодориха дали возможность генералу Авиту подняться в Тулузе на высшую ступень власти. В Арле 10 июля 455 г. Авит перед войском и народом с согласия их возложил на себя пурпур. Хотя римский сенат еще ревниво оберегал свое право выбора, но был вынужден в этот раз признать совершившийся факт и пригласил Авита прибыть в Рим. Получивший изысканное образование галл был утвержден в Риме в сане императора. Зять Авита, Апполинарий Сидоний, согласно древнему обычаю, прочел 1 января 456 г. перед собранием отцов Рима панегирик новому императору, и за это самому Сидонию была воздвигнута бронзовая статуя на площади Траяна. Осчастливленный поэт сам рассказывает, что одетые в пурпур квириты, т. е. сенат, единогласным решением признали за ним право на такое отличие, и тешит себя мыслью о том, что Траян может видеть, что ему, поэту, воздвигнута статуя и поставлена в обществе авторов греческой и латинской библиотек. Таким образом, даже тогда, когда Рим только что испытал на себе самое ужасное разграбление, римляне все еще упорно держались прославленных обычаев своих предков. Вместе с тем Сидоний дает нам прямое доказательство тому, что вандалы не трогали ни Ульпиевой библиотеки, ни украшавших ее статуй.

Римский сенат, однако, не мог примириться с тем, что он должен был признать императором человека, который занял трон благодаря провинциям и варварам, и, чтоб низвергнуть этого императора, вошел в тайное соглашение с графом Рицимером, чужестранцем, достигшим большой власти. Рицимер происходил из испано-свевского владетельного дома, так как отцом его матери был король Валлия. Служа под начальством Аэция, Рицимер ознакомился с военным делом и успел отличиться при всех трех следовавших друг за другом императорах: Валентиниане, Максиме и Авите. Смелость, лукавство и честолюбие Рицимера делали его способным, как некогда Стилихона, создать себе необычную карьеру в это время гибели Римской империи, когда германские воины захватили власть над Италией, а затем завладели и ее троном. Рицимер был генералом империи, и у всех еще в памяти была создавшая ему громкую славу его победа над вандалами в Корсиканском море. Условившись с сенатом, Рицимер восстал против Авита. Беззащитный старый император, когда сенаторы объявили его низложенным, бежал из Рима в Плаценцию, надеясь, что здесь ему удастся заменить пурпур епископским одеянием, но, оставленный сенатом в полном презрении, бежал отсюда в свою родину Овернь, где был убит на улице в сентябре 456 г.

Прекращение рода императора Феодосия и общая смута временно подняли энергию сената, высшего законного учреждения империи. Со времени Валентиниана III императоры снова стали делать своей резиденцией Рим, и последний снова стал сознавать себя главой империи. Не подлежало сомнению, что вся власть была теперь в руках чужестранца Рицимера. С этим смелым выскочкой началось в Италии господство наемников, которое за двадцать лет смуты привело Римскую империю к окончательной гибели. Со времени Гонория национальная римская партия тщетно старалась отнять у варваров их влияние и подавить возраставший германизм. Распадение римского государственного строя и наемничество, без которого нельзя было обойтись, делали бесплодными все подобные усилия сената. Гордые варвары, занимая на службе при императорах, представлявших одну тень императорской власти, должности генералов-военачальников, составляли теперь чужеземную военную аристократию, которая стояла наряду с римской родовой аристократией; между тем последняя уже глубоко пала, и достаточно было только подходящего момента, чтобы наиболее смелый из этих варваров стал государем Италии. Но Рицимер еще не был человеком того будущего, которое ожидало германскую национальность; он только прокладывал дорогу к этому будущему и сам удовольствовался ролью тирана над теми куклами, которые изображали императоров и были им или поставлены, или терпимы.

В течение 6 месяцев трон цезарей оставался не занятым, и Рицимер был единым властителем. 28 февраля 457 г. он потребовал, чтобы сенат объявил его патрицием своего же бывшего товарища по оружию в войске Аэция, Юлия Валерия Майориана, назначил magister militum. Затем, сохраняя к Майориану свое расположение, Рицимер дозволил ему занять трон, и 1 апреля 457 г. в лагере у Равенны Майориан был провозглашен императором. Таким выбором были одинаково удовлетворены желания и народа, и войска, и сената, и даже восточного императора Льва I. Редкие доблести украшали нового императора. Латиняне приветствовали его с восторгом, и Майориан вскоре же пробудил воспоминания о лучших римских императорах, во времена которых он был бы вполне достоин править государством; потомство с сожалением видит в Майориане уже последний образ благородного римского императора. В послании к сенату, написанном Майорианом, слышится голос Траяна. Рим с радостью принял программу, начертанную императором, который решил управлять государством по его законам и традициям, и все последующие эдикты Майориана вызывали в народе изумление его мудростью и человечностью.

Между этими новыми законами мы отметим один, относящийся к городу Риму. Стремясь восстановить потрясенное государство, поправить его финансовое управление и вдохнуть новую жизнь в порабощенные курии городов, великодушный император взял город Рим под свое особое покровительство. Разоренный вид Рима, быстрое разрушение памятников, за которыми не было уже никакого присмотра и ухода, и наконец хищническое разрушение древних зданий самими римлянами возмутили благородный римский дух Майориана, и он издал следующий эдикт:

Мы, правители города, решили положить конец бесчинству, которым обезображивается вид почитаемого города и которое давно уже вызывает в нас отвращение. Нам известно, что общественные здания, которые составляют всю красоту города, подвергаются разрушению благодаря преступной снисходительности властей. Под тем предлогом, что камень нужен для возведения общественных зданий, древние величественные сооружения разоряются, и таким образом уничтожается великое, чтобы устроить где-то и что-то ничтожное. А затем является уже и такое злоупотребление, что при постройке частного дома благодаря послаблению городских судей необходимый материал берется из общественных зданий; между тем то, что составляет блеск города, должно было бы оберегаться любовью граждан. Поэтому мы устанавливаем как общий закон, что все те здания, которые были воздвигнуты в древности для общей пользы и украшения города, будут ли то храмы или иные памятники, не должны быть никем разоряемы, и к ним никто не должен прикасаться.

Судья, потворствующий нарушению этого закона, штрафуется пятьюдесятью фунтами золота; повинующиеся противозаконному приказу судьи и не оказывающие ему сопротивления в этом служитель судьи и нумерарий подвергаются наказанию и, кроме того, им отрубаются руки, так как вместо того, чтобы оберегать памятники, такие люди оскверняют их. Все, что присвоено было до сих пор обманными происками, не может быть ни в каком случае отчуждено от государства, и мы приказываем вернуть ему все; мы учреждаем восстановление отчужденного и на последующее время прекращаем licentiam competendi. Если же потребовалось бы какое-нибудь древнее здание уничтожить, в виду ли постройки нового общественного учреждения или невозможности ремонта, то об этом надлежит ведать просвещенному и досточтимому сенату, который, найдя по зрелом обсуждении необходимым такое уничтожение, должен представить свое заключение нашему заботливому рассмотрению. И то, что ни в каком случае уже не может быть восстановлено, должно пойти на украшение какого-нибудь другого общественного здания».

Из этого эдикта нетрудно узнать, кто были варвары, которые уже со времен Константина налагали свои руки на памятники Рима. Разоренные потомки Трэд, на привыкали относиться к памятникам былого величия Рима все с большим равнодушием; те, кто был доступен возвышенным чувствам, стремились охранять наследие древности, но нужда была сильнее их; чиновники же, среди которых многие имели предками людей, принадлежавших берегам Истера и Рейна, относились к этому вопросу безучастно, а к деньгам были податливы. Вид великолепных аркад, базилик и храмов, того или другого театра, цирка рождал в людях желание обзавестись ценным материалом, и им казалось, что мраморные плиты, на которых только ящерицы грелись на солнце, гораздо разумнее употребить в дело, чем предоставить времени разрушить их. Без сомнения, население не дерзало прикасаться к более выдающимся сооружениям, но поступало так по отношению к другим, менее значительным и стоящим не на виду, и случалось, что иной храм вместе с местом, на котором стоял, оказывался уже частной собственностью. Постройка христианских церквей при Константине послужила первым заманчивым примером разорения древних памятников; священники (к ним в значительной мере мог быть отнесен эдикт) похищали мрамор и всякий материал для постройки церквей или для их украшения. Наступило темное время, когда Рим, сам себя разрушая, разрабатывался, как какая-нибудь громадная известковая яма или каменоломня, и это продолжалось более тысячи лет.

Какие бы мудрые законы ни издавал Майориан, он не мог остановить ни разрушения города, ни падения империи; тяжелое бремя сокрушило самого Майориана, последнюю опору Рима. Заветной мечтой Майориана было наказать Гензериха и вернуть Риму Африку. Усмирив восстание в Галлии, Майориан заключил с королем вестготов Теодорихом новый союз, снарядил флот, собрал большое войско и в мае 460 г. направился из Галлии в Сарагоссу, чтоб начать войну с вандалами. Однако потеря части флота в гавани Карфагена, где, может быть, даже благодаря изменническому соглашению Рицимера с врагом было совершено нападение на флот, принудила императора вернуться в Галлию, а вскоре затем он и сам погиб. Рицимеру было неприятно убедиться, что Майориан правил римлянами самостоятельно, и он без труда низверг с трона беззащитного императора. 2 августа 461 г. Рицимер приказал схватить Майориана, находившегося в Тортоне и намеревавшегося вернуться в Рим. Великодушный император подчинился требованию тирана и сложил с себя пурпур, после чего вскоре же (7 августа) был обезглавлен. Это был муж, который, по словам греческого историка, был справедлив к подданным, страшен врагам и превосходил своими добродетелями всех, кто до него властвовал над римлянами. Со смертью этого благородного императора были окончательно погребены и все надежды римлян.

2. Смерть Льва I в 461 г. – Его учреждения в Риме. – Первый монастырь Св. Петра. – Базилика Св. Стефана на via latina. – Открытие ее в 1857 г. – Папа Гиларий, император Север, император Анфимий. – Вступление его в Рим. – Приношения Гилария

В том же году, 10 ноября, умер и папа Лев I. Его управление, во время которого Рим пережил такие ужасные события, продолжалось 21 год. Это был великий пастырь, память которого по справедливости священна для римлян; он спас город от Атиллы и смягчил бедствия, которыми грозило нашествие на Рим Гензериха. Отважный, умный и энергичный, красноречивый и ученый, это был истинный епископ и первый великий папа, которого знает история римской церкви. Действуя с беспощадной строгостью, он одержал верх над манихеями, присциллианами и пелагианами, а на соборе в Халкидоне (в 451 г.), где в первый раз председательствовал римский легат, одолел ересь Евтихия, настоятеля из Византии. Он подчинил непокорных епископов Иллирии и Галлии приматству св. Петра, которое им именно было обосновано как доктрина и утверждено императорским эдиктом. В его сочинениях (большое собрание проповедей и посланий) еще видны следы времен Иеронима, Августина и Павлина, чего уже нельзя заметить в работах преемников Льва. Он был первым папой, который был погребен в предсении базилики Св. Петра, и признательная церковь дала основателю учения о первенстве апостольского престола в Риме прозвание Великого.

В Риме едва ли сохранился какой-нибудь памятник Льву. После нашествия вандалов он старался возместить потери церквей, украсил трибуны в Латеране, в базиликах Св. Петра и Св. Павла и учредил в Ватикане первый монастырь Св. Иоанна и Св. Павла. Но если этот ревностный епископ содействовал распространению монашества, то в то же время он боролся с безбрачием в городе, население которого уже слишком уменьшилось, и издал повеление, которым запрещалось девушкам ранее 40-летнего возраста надевать монашеское одеяние. На кладбище Каликста на Via Appia Лев построил базилику в честь епископа Корнелия; другая церковь, в честь св. Стефана, была выстроена Львом в прекрасном имении, подаренном ему его благочестивой подругой Деметриадой из рода Анициев; она была выстроена на Via Latina, в 3 милях за стенами. В позднейших книгах пилигримов эта церковь упоминается, но в Средние века она оставалась неизвестной, и только в конце 1857 г. при раскопках на Via Latina были найдены следы базилики; мраморная доска с надписью удостоверяет, что эта базилика была построена именно Львом.

В 461 г. на престол Св. Петра вступил Гиларий, родом из Сардинии, а на трон цезарей Ливии Север из Лукании, креатура Рицимера. Бесцветное управление Севера продолжалось с 19 ноября 461 г. до осени 465 г., когда он окончательно надоел своему всемогущему министру. Опираясь на войско, состоявшее из германских наемников, обладая огромными богатствами и окруженный людьми, в угоду ему готовыми на все, Рицимер правил государством почти два года один, возбуждая к себе только ненависть и страх. Но он не смел, однако, каким-нибудь насильственным переворотом положить конец Римской империи и сменить дарованное ему императором звание патриция на сан короля. В этой предсмертной борьбе империи сенат проявлял еще признаки патриотического мужества. Отцы Рима оказывали некоторую поддержку погибавшему государству, и среди них попадались еще люди высоких достоинств, которые, как Геннадий Авиен и Цецина Василий, «могли разделить власть с одетым в пурпур повелителем». Так говорит Сидоний, но прибавляет. «Если не принимать во внимание преимущества, которые давало войско». Несомненно, что Рицимер встретил в сенате живое противодействие и тем не менее мог преодолеть его, что сенаторы нашли могущественного защитника в лице императора Льва I. Спасти Западную империю от падения не представлялось возможности: провинции, находившиеся вне Италии, не выходили из-под власти германских народов, бургундцев, франков, вестготов и вандалов; Рим был дважды опозорен и стал пустым звуком; при таких условиях Византия должна была получить значение истинной главы государства. Восточные императоры стали понимать, что на них лежит долг охранять единство и нераздельность государства и, взяв падавший Рим под свою защиту, как провинцию империи, они не позволяли германцам стать господами в Риме. Римская национальная партия призвала греческого императора для охраны законной власти в государстве.

После смерти Севера римский трон оставался незанятым более года. Рицимеру пришлось, однако, не только согласиться на то, чтоб сенат вступил в переговоры со Львом о выборе нового императора, но и признать этот выбор, когда он пал на грека. Рицимер помирился на том, что он получит в жены дочь вновь избранного Августа. Последним был избран Анфимий, один из первых сенаторов на Востоке, женатый на Евфимии, дочери императора Марциана. С большой пышностью в сопровождении свиты, походившей на войско, отправил Лев своего любимца в Рим. Здесь, в неизвестном месте Бронтотас, в трех милях от стен города, Анфимий был встречен сенатом, народом и войском и здесь же 12 апреля 467 г. принял императорский сан. Затем Анфимий вступил в город, который встречал греческого принца с любопытством и уже мечтал об ожидающих его зрелищах. Вскоре после того Рицимер сам праздновал свое бракосочетание с императорской принцессой, свидетелем которого был поэт Сидоний как оратор галльских провинций. Город купался в море блаженства, как сказал бы придворный поэт наших дней: в театрах, на рынках, в преториях, на площадях, в храмах и гимназиях повсюду декламировались веселые свадебные стихи (fescennini); все серьезные дела были забыты в общем разгуле. Даже теперь Рим произвел на галла Сидония впечатление мирового города; Сидоний называет Рим обителью законов, гимназией наук, курией сановных должностей, вершиной мира, отечеством свободы, единственным городом, в котором только варвары и рабы чувствуют себя чужими. В этом описании галльского поэта Рим в последний раз является облеченным в древнее торжественное и величественное одеяние; по крайней мере, мы видим, что ни одно из древних учреждений, служивших общественному благу и общественному веселью, не было еще уничтожено, хотя масштаб народной жизни становился все меньше. Свой панегирик Сидоний поднес Анфимию 1 января. Напыщенные стихи льстеца, игравшего роль Клавдиана, но более, чем он, счастливого, были награждены назначением Сидония префектом Рима. Три года спустя Сидоний предпочел стать епископом в Клермоне.

Между празднествами, которыми сопровождалось восшествие на престол Анфимия, историками отмечен изумительный факт чествования языческого праздника луперкалий; они были действительно отпразднованы римлянами-христианами по древнему обычаю в феврале на глазах императора и папы. Мы встретимся с этим замечательным остатком язычества в Риме еще позднее и увидим его переход в христианскую форму. Между тем римские священники имели случай усомниться в ортодоксии нового императора; они усмотрели у грека Анфимия еретические взгляды, а в его свите разыскали еретика Филофея. Между духовенством и императором грозило вспыхнуть догматическое несогласие; папа стал требовать, чтобы в Риме преследовались византийские вероучения.

В то время как Анфимий истощал государственную казну на приготовления к войне с вандалами, Гиларий тратил огромные деньги на украшение церквей. Если в книге пап опись тех приношений церквям, которые были сделаны Гиларием, заслуживает доверия, то надо думать, что церкви, постоянно одаряемые императорами и частными лицами, обладали несметными богатствами. И это вполне понятно; варвары грабили церкви, но поместья не трогались, а так как их было множество, то недостатка в доходах не было. Римская церковь уже обладала такими обширными землями, о каких и не думали ни константинопольский патриарх, ни александрийский. Она была самая богатая христианская церковь. В Латеране, в базиликах Св. Петра, Св. Павла и Св. Лоренцо Гиларий завел самую ценную утварь. Читая названия и описания произведений искусства, составлявших эту утварь, мы невольно переносимся к состоянию искусства в Риме за время его упадка. С падением богов и исчезновением скульпторов искусство в V веке перешло, по-видимому, в мастерские ювелиров, литейщиков и мозаистов. Из литого металла делались массивные сосуды разнообразной формы, лампады и светильники, золотые голуби и кресты, и все это в чрезмерном изобилии украшалось драгоценными камнями; алтари покрывались серебром и золотом; купели украшались серебряными оленями; в исповедальнях воздвигались золотые арки, которые поддерживались колоннами из оникса и осеняли золотого агнца. В то время как Рим впадал в нищету и все больше клонился к упадку, в церквах скапливались богатства и народ, не будучи в силах собрать войско и соорудить флот для войны с вандалами, видел, что базилики со сказочной роскошью разукрашены золотом и драгоценными камнями.

3. Процесс Арванда. – Бесплодные походы в Африку. – Высокомерие Рицимера и разрыв его с Анфимием. – Рицимер осаждает Рим. – Третье разграбление Рима в 472 г. – Император Олибрий. – Смерть Рицимера. – Памятник его в Риме. – Св. Агата в Субурре. – Гликерий и Юлий Непот, императоры. – Возмущение германских наемников. – Орест возводит в императоры своего сына Ромула-Августа. – Одоакр овладевает Италией в 476 г. – Конец Западной Империи

Правление Анфимия не было ни счастливым, ни сильным; оно отмечено только одним замечательным случаем: процессом префекта Галлии Арванда. Этот высокомерный чиновник притеснял провинцию и возбудил против себя недовольство высшего класса, вследствие чего ему было объявлено, что он должен явиться перед сенатом. Курия составила высшую судебную инстанцию, и обвиняемому было предписано оставаться в пределах Капитолия. Последний государственный процесс в Риме, веденный согласно установлениям республики, должен вызывать в нас живейший интерес к себе; процесс описан Сидонием, личным и преданным другом обвиняемого. Арванд, отбывавший свой арест в доме хранителя казны Флавия Азелла, пользовался всем вниманием, подобающим его сану, и свободно ходил всюду по Капитолию. В белой одежде кандидата он пожимал руки многочисленным знатным гостям, навещавшим его, говорил презрительно о непорядках в государстве, не щадил при этом ни сената, ни императора, гуляя же по площади, заходил в лавки и внимательно рассматривал выставленные на продажу шелковые материи и драгоценности. Когда наступил день процесса, четыре галльских обвинителя явились в скромных одеждах просителей: спокойно и с достоинством возвысили они свой голос против гордого аристократа, который, чувствуя одно презрение к своим обвинителям и упорно отвергая свою вину, признал, однако, себя автором письма, уличавшего его в изменнических замыслах поделить провинцию Галлию между вестготами и бургундцами. Этот необычайный случай перенес сенат во времена Верра и Каталины и вернул ему сознание его судебного достоинства; сенат единогласно признал Арванда виновным. Префект Галлии был лишен своего звания, переведен в плебеи и осужден на смерть от руки палача. За время тридцати дней, которые по закону должны были пройти были пройти до исполнения приговора и которые Арванд проводил в тюрьме на острове Эскулапа на Тибре, Сидонию и другим влиятельным лицам удалось выхлопотать для Арванда замену смертной казни изгнанием. Этот процесс был лучшим деянием, которым сенат почтил и скрасил свои последние дни но для Галлии в этом случае не было действительного удовлетворения: правители этой страны продолжали высасывать из нее все, что было возможно, и предавать ее даже вестготам, а ближайшего преемника Арванда, Сероната, нового Катилину, сенат должен был казнить смертью.

Приготовления к войне с вандалами, которыми сообща были заняты Восток и Запад, – одно из величайших усилий, сделанных империей, существованию которой грозили непрерывные грабительские походы африканцев, занимавших берега Средиземного моря, – довели и Византию, и Рим до истощения, а между тем поход в Африку под начальством Василиска и Марцеллина в 468 г. окончился неудачей. Положение Анфимия вследствие этого пошатнулось, так как Рим надеялся, что связи Анфимия с Византией помогут вернуть Риму Африку. И в той мере как слабела власть императора, росла власть Рицимера. Восточный император сумел счастливо отделаться от Аспара, такого же опасного человека, занимавшего в империи такое же положение, как Рицимер; но Анфимию было не под силу освободиться из-под ига своего всемогущего министра и зятя. Открыто начав ссору, Рицимер ушел в Милан, водворился в нем и, распустив слух, что он вступил в союз с варварами по ту сторону Альп, навел ужас на Рим. Согласие, которого, казалось, удалось достигнуть между Рицимером и императором при посредстве епископа из Тигина или Павии, Епифания, было только мнимым примирением. Рицимер выступил из Милана с своим варварским войском, подошел к Риму и обложил город, разбив лагерь у Аниенского моста перед Саларскими воротами. Это было в 472 г.

В то время как Рицимер вел свою осаду, к нему явился из Константинополя Аниций Олибрий, с которым Рицимер много раньше до того заключил договор. Во время взятия Рима Гензерихом этот сенатор знатного рода спасся, бежав в Константинополь, и здесь женился на Плацидии, дочери Евдоксии. Через свою жену он являлся единственным наследником прав потомства Феодосия Великого и таким образом, казалось, был самым подходящим человеком для того, чтоб заступить на место грека Анфимия. Император вел защиту мужественно, но боевые силы его были малы и в городе было много приверженцев Рицимера и ариан. В Риме, где, кроме того, появилась чума и свирепствовал голод, уже думали о сдаче, когда подошел спешивший к нему на защиту гот Билимер, военачальник Галлии. Однако транстеверинская часть города была уже тогда в руках Рицимера, и последний, опираясь на Ватикан и памятник Адриана, еще не представлявший, впрочем, укрепленного места, пытался проникнуть в город через мост и Аврелианские ворота. Произошла кровавая битва, Билимер в ней пал, и Рицимер овладел воротами. Проникнув в город, свирепые наемники, представлявшие пеструю смесь германских племен арианского вероисповедания, убивали и грабили все на своем пути. Это было 11 июля 472 г.

По отношению к этому ужасному разграблению Рима мы также не имеем никаких определенных указаний на то, какая участь постигла памятники; историки не сообщают ни о каких разрушениях, произведенных огнем, и не называют ни одного сооружения, которое было бы уничтожено. Только в одной надписи говорится, что городской префект Аниций Ацилий Агинаций Фауст приказал вновь поставить статую Минервы, храм которой был разрушен огнем.

По одному древнему отчету, были пощажены только те два округа города, которые раньше были заняты Рицимером, а именно ватиканский, уже тогда переполненный монастырями, церквами и госпиталями, и Яникул или Транстеверин. Отсюда следует заключить, что базилика Св. Петра не подвергалась разграблению; но город был весь отдан в добычу германским наемникам.

В опустошенный голодом, чумой и грабежом город вступил Флавий Аниций Олибрий и овладел диадемой изрубленного на куски императора Анфимия. Олибрий уже давно помышлял о ней. Провозглашенный императором с согласия Льва еще до взятия Рима, Олибрий занял дворец цезарей и принудил сенат признать за ним этот сан. В это время Рицимера, грабителя Рима, убийцу и деспота стольких императоров, поразила чума.

Рицимер умер 10 августа 472 г. Воспоминанием об этом предводителе германцев и властителе Рима служит церковь, которую Рицимер выстроил или возобновил на склоне Квиринала. Это церковь Св. Агаты in Suburra; первоначально она была уступлена готам-арианам, так как это вероисповедание, к которому принадлежали господствовавшие в государстве германцы, терпелось в Риме. Рицимер украсил трибуну этой церкви мозаиками, но от них сохранился только рисунок. Он изображает Христа среди апостолов, сидящего на шаре; у Христа борода и длинные локоны; правой руке дан кроткий жест, в левой – книга; рядом с Христом стоит св. Петр. Замечательно, что последний держит только один ключ. Без сомнения, Рицимер был погребен в этой церкви.

После его смерти звание генералиссимуса было возложено Олибрием на бургундского принца и племянника Рицимера, Гундебальда; сам Олибрий, однако, вскоре же умер от чумы (23 октября), и трон стал игрушкой в руках варваров. Со смертью Анфимия и Олибрия, последних представителей законности, власть варваров над Римом не подлежала сомнению, и дело шло только о том, чтобы отыскался подходящий человек, который мог бы дать политическую форму этому анархическому войску наемников.

В безграничной смуте последних годов существования империи злополучные образы некоторых императоров являются, как мимолетные тени. 5 марта 473 г. Гундебальд провозгласил в Равенне императором Гликерия, человека с неизвестным прошлым. Вскоре после того Гундебальд покинул Италию, чтоб занять у себя на родине трон своего отца, Гундиоха, и тогда войском варваров стали командовать римские начальники.

Императора Гликерия уже в 474 г. низверг Юлий Непот, сын Непотиана, далматец по рождению, которого послала с войском из Византии в Равенну вдова императрица Верина. Юлий Непот направился к Риму, настиг Гликерия в гавани нора и принудил его отречься от престола, принять духовный сан и занять место епископа в Салоне. Такой не раз случавшийся переход лишенного трона императора в епископы говорит о том, что звание епископа пользовалось большим почетом, вместе с тем служит доказательством тому, что никаких особых качеств не требовалось для того, чтобы быть духовным лицом. Позднее те же Авит и Гликерий удовольствовались бы просто монашеской рясой. Непот был провозглашен императором в Риме 24 июня, после чего он вернулся в Равенну. В то время как он, находясь здесь, вел переговоры с королем вестготов Еврихом, дружбу которого Непот хотел купить уступкой провинции Овернь, против него возмутился Орест, возведенный в патриции и в в генералы войска варваров в Галлии самим Непотом. Испуганный Непот бежал (28 августа 475 г.) из Равенны морем в ту же Салону, в которую недавно был изгнан им самим Гликерий. Орест, римлянин из Паннонии, был некогда секретарем Аттилы, а после смерти короля гуннов служил у императоров, как предводитель варварских войск, Он был тогда начальником войска наемников, с которым пришел в Рим Рицимер.

Дикая распущенность овладела этим войском. Набранная из сарматов и германцев, не имевших отечества, эта толпа отказалась идти в Галлию, куда старался удалить ее Непот, и предложила своему генералу корону Италии. Орест счел, однако, лучшим одеть в пурпур своего юного сына, и 31 октября 475 г. Ромул Август был провозглашен западным императором. Этот последний древнеримский император, по случайной иронии, соединил в своем лице имена основателя Рима и первого его императора.

Но недолго довелось ему носить на себе пурпур. Те же самые мятежные наемные войска, которым был обязан своим саном юный император, низвергли его. Со времен Алариха и Аттилы империя стала принимать в свои войска скиров, аланов, готов и других чужеземцев как союзников; теперь такие толпы чужеземцев с их начальниками приобрели власть над империей и управляли ею. Тяготясь служебной ролью, они естественно стали господами в стране, которая утратила свою воинскую силу. Главой этих орд был в то время Одоакр, сын скира Эдекона, служившего у Аттилы, – человек большой отваги, которому, когда он еще был неизвестным юношей, было предсказано, что он станет королем Италии. «Иди в Италию, – говорил ему некогда святой монах в Норике, – иди теперь, когда ты одет в бедные шкуры, ты скоро получишь возможность оделять многих богатыми дарами». Ведя жизнь, полную смелых приключений, участвуя во множестве следовавших друг за другом сражений (Одоакр отличился также и в войне Рицимера с Анфимием), Одоакр стал самым популярным начальником для разношерстной толпы наемников. И ему удалось дать почувствовать этим, не имевшим отечества воинам, ругийцам, герулам, скирам и турцилингам, что для них лучше, сев на место, стать господами прекрасной Италии, чем получать жалованье от жалких императоров и бродить с места на место. Поддерживаемый своими воинами, Одоакр потребовал тогда у Ореста третьей части всех земель Италии. Получив отказ от Ореста, оставшегося верным Риму, варвары восстали. Они стали стекаться под знамя Одоакра, решившего восстановить то влияние, которым пользовался Рицимер, и в конце концов достигшего еще большего. Провозглашенный варварами королем, Одоакр немедля двинулся на Тичин или Павию, куда со своим сыном бежал Орест. Укрепленный город был взят после яростного штурма; Орест вскоре же был обезглавлен в Плаценции, а последний римский император Ромул Августул оказался в руках первого действительного короля Италии из германского племени.

Таким образом Одоакр стал королем, не прибегая ни к пурпуру, ни к диадеме. Это было на третьем году царствования императора Зенона Исаврянина, в девятый год управления папы Симплиция, во второе консульство Василиска и в первое Армата, 23 августа 476 г. после Рождества Христова. Счастливый король из наемников не думал, однако, объявлять себя западным императором или отделять от империи Италию как самостоятельное германское королевство. Варвары все еще продолжали признавать как политический принцип единство и нераздельность империи, средоточием которого была теперь Византия. Одоакр хотел только быть законным государем Италии, последней провинции, которая еще оставалась у государства на Западе, и, учреждая здесь не национальное, а варварское королевство наемников, не дал ему никаких основ и ничем его не упрочил. Своим войнам он уступил третью часть полей Италии. Чтобы устранить всякий повод к обвинению в узурпации, Одоакр принудил Августула формально отказаться от сана императора перед сенатом, сенат же – признать, что западной империи больше не существует Последний акт римской курии вызывает прискорбные чувства. Сенат отправил в Византию к Зенону посланных, которые от имени сената и народа должны были объявить: для Рима не нужно больше самостоятельного императора; достаточно одного императора и для Востока, и для Запада; защитником Италии избран испытанный в делах мира и войны Одоакр, и пусть Зенон даст ему звание патриция и поручит управление Италией. Позор такого заявления смягчается невыносимым положением Рима; императорское правление стало окончательно невозможным, и измученный народ понял, что следует предпочесть бесконечной смене призрачных императоров господство германского патриция, подчиненное верховной и прочной государственной власти.

В то же время к Зенону, грубому варвару из Исаврии, явился просителем Непот, мечтавший о том, что он, как законный император запада, снова будет возведен на трон, и Зенон ответил сенаторам, что они из двух императоров, которых он дал Риму, одного прогнали, другого убили. Первый еще жив, следовательно, они должны принять его обратно, и дело уже Непота дать Одоакру звание патриция. Зенон, однако, не мог не понимать, что для Непота уже не может быть никакой надежды снова занять трон и что совершившиеся факты приходится признать. Поэтому ему ничего не оставалось, как взять диадему и другие регалии западной империи к себе и хранить их в своем дворце, а с узурпатором примириться, не чувствуя в себе достаточно сил для того, чтобы устранить его. Таким образом, Зенон должен был отказать Непоту в его просьбе; он дал Одоакру титул «патриция римлян» и предоставил ему управление Римом и Италией под своей верховной императорской властью. Таким образом Италия снова вошла в общее государство как провинция; разделение империи на западную и восточную половины было уничтожено, и образовалась опять одна империя под властью одного императора, местопребыванием которого была Византия. Древнее единство империи, каким оно было при Константине, было восстановлено, но Рим опустился до уровня провинциального города, и Запад был отдан на произвол германцев. Древнему латинскому государству в Европе наступил конец.

Когда западное государство, у которого германцы отнимали одну провинцию за другой, прекратило свое существование, то этим только выразилось внутреннее распадение латинских племен и древнего римского строя. Даже христианская религия, повсюду заступавшая на место древнего культа богов, не могла вернуть к жизни эти племена. Галльский епископ Сальвиан описывает нравственное состояние этих состарившихся народов, ставших теперь христианами, и находит, что все они погибали в пороке и бездействии; и только в готах, вандалах и франках, поселившихся в завоеванных римских провинциях, епископ видит чистоту нравов, жизненную силу и юношескую свежесть. «Те, – так говорил епископ, – растут изо дня в день, мы становимся все меньше; они идут вперед, мы погибаем; они Расцветают, мы засыхаем… Что же нам удивляться тому, что Бог отдает все наши земли варварам, чтобы целомудрием их очистить эти земли от римских пороков»? великое имя «римлянин» и некогда бывшее самым почетным титулом звание «римского гражданина» теперь вызывали одно презрение. Развращенная деспотизмом империя погибла наконец в великой всемирно-исторической борьбе народов, и на ее развалинах основалось германство; оно внесло в латинские племена молодую кровь и преобразовало западный мир началом личной свободы. Падение Римской империи в действительности было одним из величайших благодеяний, пережитых человечеством. С этим падением Европа вернулась к жизни и путем, правда, долгой и тяжкой поступательной борьбы вышла из своего варварского состояния и стала сложным организмом самостоятельных народов. Для самого Рима падение в нем империи имело большие последствия: Рим фактически опустился до уровня провинциального города; его памятники все более разрушались; в нем замерли последние остатки политической и гражданской жизни, но папство которому теперь уже не приходилось считаться с западным императором, возросло, и на обломках империи создалась могущественная римская церковь. Она и заступила место Римской империи. Когда последняя пала, церковь уже была крепким и сильным учреждением, на котором ничем не могла отразиться судьба Древнего мира. Церковь тотчас же наполнила пустоту, явившуюся с исчезновением древнего мира, и послужила мостом, связующим этот мир с новым. Она привила римско-церковную гражданственность германцам, разрушившим римское государство, и старалась создать из них новые жизненные элементы, среди которых она могла бы занять место властелина, пока наконец долгим и замечательным процессом ей не удалось восстановить государство на Западе в виде германо-римской империи. Эта метаморфоза, совершавшаяся с жестокой борьбой в течение веков, которые кажутся нам лишенными всякого света, является величайшей драмой в истории и блестящим торжеством человеческого духа, который растет и ищет основ общественного устроения.

Книга вторая.


От начала владычества короля Одоакра до учреждения экзархата в Равенне в 568 г


Глава I


1. Правление Одоакра. – Папа Симплиций (468-483). – Постройка новых церквей в Риме. – S.-Stephano rotondo. – S.-Bibina. – Одоакр приказывает избрать Феликса III. – Теодорих идет с остготами на Италию. – Падение владычества Одоакра. – Теодорих становится королем Италии, 491 г.

Одоакр, представляя собой германскую силу, правил, однако, Италией в традиционных римских формах и жил в Равенне. Создать новый политический строй этот грубый воин не был способен, и с ним на развалинах Римской империи только водворилась каста воинов. Ни в чем другом условия существования римлян не изменились; императора не было, но призрак Римской империи все еще жил. Рим по-прежнему управлялся префектом, и, возможно, что с 480 г. Одоакр сам нашел нужным назначать обычных консулов для запада, которые, как и раньше, вступая в должность, одаряли народ деньгами и увеселяли его играми в цирке. Курия наследственных сенаторов, как и прежде, все еще пользовалась традиционным уважением и была государственным советом и представительницей Рима, как союз древних фамилий, к которым принадлежали консулы Василий, Симмах, Боэтий, Фауст, Венантий, Северин, Пробин и другие. Нам неизвестна только численность этой корпорации и то, как она пополнялась.

Существование самого Рима было безмятежно и прошло бесследно для истории за 13 лет благополучного правления Одоакра. Относительно этого времени мы знаем только о постройках церквей и о возрастании почитания святых. Мифология язычников продолжала развиваться на почве христианства созданием нового политеизма, который имел свое основание в прочно укоренившихся воззрениях людей. Исторические народы римского государства, латиняне и греки, не могли вполне отделаться от этих воззрений. Крещенные во имя Христа, потомки язычников не утратили своей привычки к тысяче храмов и к тысяче местных богов и требовали взамен всего этого столько же церквей и святых. Таким образом исповедание свободной от кумиров, чисто духовной веры снова стало в провинциях и городах служением местным святым и национальным патронам.

Симплиций (468-483) посвятил первомученику Стефану базилику на Целии (ныне Stefano Rotondo), которую считают за прежний древний храм в честь Фавна или причисленного к богам Клавдия. Если предположение это верно, то это была первая церковь, преобразованная из языческого храма. В пользу такого мнения говорит прекрасная круглая форма великолепного здания; такая форма, какую имеет церковь Св. Стефана, существует только в немногих церквях, и все они языческого происхождения. Постройка в форме круга производилась редко в то время, когда стремилась возводить здания в форме длинного корабля.

Тому же первомученику Симплиций посвятил еще церковь у S.-Lorenzo за стенами, а на Эсквилине, рядом S.-Maria (Maggiore) – церковь Св. Андрею, которой в IX веке было дано удивительное название Canta Barbara Patricia. Эта базилика была построена на земле, завещанной церкви Флавием Валилой, потом и генералом императорского войска. Здесь находилось древнее здание (aula), выстроенное в 317 г. консулом Юнием Бассом для других целей. Здание это представляло красивую четырехугольную залу, которая была разукрашена разноцветной мозаикой из мрамора, изображавшей мифологические сцены, охоту Дианы и т. д. Это-то здание Симплиций и обратил в христианскую базилику, присоединив к ней одну лишь абсиду, отделанную мозаикой, причем языческие украшения залы были оставлены нетронутыми; в этом сказалась характерная черта духа V века. Названные изображения еще долго сохранялись в так называемой церкви ап. Андрея, и только в XVII веке эта замечательная базилика была разрушена.

Тем же Симплицием была устроена церковь S. – Bibina в Лицинианском дворце. Vicus, в котором находилась эта церковь, стоявшая неподалеку от ворот S.-Lorenzo, на Эсквилинском поле, назывался Ursus Pileatus; но какого происхождения был дворец, неизвестно.

Смерть папы Симплиция в 483 г. дала впервые повод к возникновению спорного вопроса, которому в позднейшее время суждено было получить величайшую важность. Епископы Рима назначались по выбору всей общины или церкви города, т. е. по выбору всего народа, всеми его классами. По окончании выборов избирательный протокол представлялся императору, который сначала поручал проверить этот протокол государственным чинам и уже затем только утверждал епископа, своего подчиненного. Этим правом утверждения решил воспользоваться Одоакр. Он был патрицием и королем и заступал на место западного римского императора; но он не принадлежал к католической церкви, так как он, как все германские племена того времени, был арианского вероисповедания – учения, которое более подходило к германскому строю в начальном периоде его существования. Одоакр послал в Рим своим уполномоченным Василия, своего первого чиновника, преторианского префекта, который должен был защищать права короля перед народом и сенатом и наблюдать за новым избранием. Василий собрал духовенство и мирян в мавзолее императора Гонория, у церкви Св. Петра, и предъявил им декрет, который будто бы был признан умершим Симплицием; по этому декрету избрание папы впредь должно было производиться не иначе, как с участием королевских послов. Духовенство подчинилось воле короля, права которого были признаваемы без различия и арианами, и католиками; притом ариане еще беспрепятственно пользовались своими собственными церквями и в Риме, и в других городах. На собрании оказался избранным в папы Феликс III, римлянин из знатного рода Анициев.

Охранение церкви и государственных учреждений латинян неизбежно входило в интересы самого завоевателя. Его соплеменники и воины представляли собою не нацию, а пеструю толпу искателей приключений. Между их грубым варварством и римской цивилизацией лежала непреодолимая пропасть. Поэтому владычество Одоакра было не чем иным, как только властью военного лагеря, и как высоко, по-видимому, ни стоял Одоакр в государстве, он оставался в Равенне чужестранцем, которого боялись и ненавидели. Сохранить корону Италии своему потомству он не имел силы; византийский император видел в Одоакре узурпатора и только ждал первого случая развязаться с ним. Такой случай дан был другим, более великим германским воинствующим королем и целым народом, который решил покинуть занятые им и опустошенные области у подошвы Гемуса, чтобы поселиться в Италии. Это были воинственные остготы с их королем Теодорихом. Византия страшилась постоянно повторявшихся нападений остготов на восточное государство, которому со стороны короля готов грозила такая же судьба, на какую обрек Италию Одоакр. Поэтому император Зенон сделал Теодориха своим союзником и дал ему звание консула и патриция; для того же, чтоб удалить остготов с Востока и охранить последний от их хищнических набегов, Зенон направил их на Запад, предложив Теодориху освободить итальянскую землю от «тирана» Одоакра.

В силу формального договора эта провинция империи переходила к королю готов. В 488 г Теодорих перешел со своим народом Альпы и летом 489 г. появился на берегах Изонцо. Цивилизация Востока и Запада коснулась готов Теодориха, и они не были такими варварами, какими были народы Алариха; тем не менее по отношению к латинской образованности они не могли быть не чем иным, как только варварами. Но этот народ по сравнению с расслабленными и изнеженными итальянцами представлял необычное зрелище германской мужественности. Мир был завоеван благодаря существовавшему в германце сознанию своего достоинства, его духу свободного человека.

Борьба двух германских героев за обладание прекрасной страной была долгой и жестокой. Разбитый при р. Изонцо и вскоре у Вероны храбрый Одоакр отступил в Равенну, к своей последней опоре. Весьма сомнительным является сообщение одного летописца, который рассказывает, что Одоакр, потеряв Верону, двинулся к Риму и, раздраженный тем, что римляне не впустили его в город, опустошил Кампанью. Римский сенат, которому византийский император, без сомнения, посылал письма, вел переговоры с Теодорихом сначала тайно, а потом, когда Одоакр оказался осажденным в Равенне, открыто стал на сторону Теодориха, и уже в 498 г. король готов послал к Зенону главу сената, патриция Феста, с просьбой о присылке королевского одеяния.

Целых три года Одоакр геройски защищался в Равенне; наконец 5 марта 493 г., теснимый нуждой, он отворил Теодориху ворота города. Несколько дней спустя победитель вероломно, с византийским лукавством нарушил заключенный договор: по приказанию Теодориха Одоакр, его войска и приверженцы были убиты. Теодорих уже возвел себя в сан короля Италии и не заботился о своем утверждении в этом сане Анастасией, занявшим императорский трон по смерти Зенона (9 апреля 491 г.). Только позднее, в 498 г., было получено это утверждение: император возвратил Теодориху все те регалии римского дворца, которые были отосланы в Константинополь Одоакром. Теодорих был королем готов по праву своего народа, королем Италии – в силу завоевания, по выбору своего народа и с невольного согласия побежденных. Передача же Теодориху государственных знаков давала ему право считать себя королем Италии уже с Утверждения императора и в будущем управлять Италией так, как управляли западные императоры. Византия, однако, послала Теодориха в Италию только для того, чтобы освободить ее из-под власти узурпатора, и потому в основе не могла не считать и самого Теодориха узурпатором. Новый завоеватель, со своей стороны признавал законный авторитет империи; он питал чувства благоговения к императору, священному монарху мира, признавая себя подданным этого императора. И тем не менее Теодорих поставил себя как повелитель страны, третью часть которой он отдал в собственность своим воинам. Он поселился в Равенне и решил управлять отсюда, по римскому образцу, Римом, Италией и, может быть, всем Западом. Лишь одно обстоятельство грозило в будущем опасностью: это то, что Теодорих принадлежал к арианскому вероисповеданию. Теодорих привел в Италию еретический народ, и в священном Риме ему, Теодориху, приходилось стать лицом к лицу с могущественным уже епископом, признанным главой западной церкви.

2. Спор в Риме о языческом празднестве луперкалий и прекращение этого празднества. – Раскол из-за избрания Симмаха и Лаврентия. – Собор Симмаха в 499 г.

Готы окончательно поселились в Италии, которая на этот раз испытывала пер. вое действительное вторжение целого германского народа, и с этого времени германское начало проникло в латинскую национальность. Местное население подверглось полному разгрому. В Тусции и Эмилии все было опустошено. Уцелевшие латиняне стекались в разоренные города, где еще продолжали действовать римские законы, муниципальные учреждения и древняя цивилизация, и латинские епископы благодаря только церковной организации охраняли национальное единство. Рим также страдал от голода, чумы и нищеты, но избег на этот раз бедствий войны. Безучастный к великой борьбе, которой решилась судьба Италии, отныне отданной во власть германцев, римский народ сосредоточил свое внимание на делах церкви и привык находить в них замену исчезнувшей политической жизни. Именно в это время Рим был взволнован совершенно особенным спором, предметом которого было празднество луперкалий – последний остаток языческого культа, который еще терпелся официально.

Святыней Луперкалия или Пана, охраняющего от волков, была темная пещера у подошвы Палатина. По преданию, аркадец Евандр посвятил ее богу полей, и в этой же пещере мифическая волчица вскормила Ромула и Рема. Здесь стояла древняя бронзовая группа волчицы-кормилицы; может быть, эта группа – та самая, которая помещается теперь в Palazzo dei Conservatori. Празднество луперкалий происходило главным образом у этой пещеры и совершалось ежегодно 15 февраля, после чего 18-го следовала фебруация, или очищение, города от воздействий злых демонов. В этот день луперки – те юноши, которые входили в состав коллегии, организовывавшей празднество, без всякого смущения являлись перед народом раздетыми; прикрытые только фартуками из шкур жертвенных животных, они расходились по улицам города, держа в руках кожаные ремни, и наносили женщинам этими ремнями удары в правую руку, дабы передать им благодать плодородия. В таком шествии некогда принимал участие в Риме даже знаменитый Марк-Антоний. Все другие древние празднества (их пошлость была отчасти безгранична) были вытеснены христианством; только луперкалий еще сохранялись, и мы уже говорили, что они праздновались, когда Анфимий занял трон. Приверженность к луперкалиям, к этому древнейшему национальному обычаю, была так велика у римлян, что они не могли расстаться с ними даже тогда, когда были уже христианами. Публичное совершение луперкалий каждый год приводило епископа в ужас, хотя высшие классы из чувства приличия уже не принимали деятельного участия в этом, походившем на карнавал, празднике и исполнителями в нем были только рабы и простой народ.

Тем епископам, которые стремились уничтожить праздник луперкалий, такие христиане-римляне говорили, что именно потому, что богу Фебрую не желают больше приносить жертв, в Риме явились чума и бесплодие, и от того же самого был разграблен варварами Рим и пало римское государство. Такие взгляды находили поддержку в сенате, и это заставило папу Геласия, родом римлянина, заступившего место Феликса III в марте 492 г., написать рассуждение против луперкалий. В этом замечательном послании папа обращается к Андромаху, главе сената и защитнику празднества луперкалий. Прошло уже почти пять веков с той поры, как ап. Павел проповедовал Евангелие в Риме; между тем поклонение идолам все еще не могло исчезнуть в городе, и отголоски древних социальных и политических взглядов не переставали бороться с шедшим им на смену тем новым порядком, которым начались Средние века. Традиции предков хранились в римской аристократии так упорно, язычество коренилось в сенате так глубоко, что даже консулы того времени, следую дорогим воспоминаниям о древних обычаях, держали священных кур, изучали авгурии и соблюдали другие предписания, которые некогда религия великих предков связывала с должностью консула. Воспламененный гневом Геласий объяснял римлянам, что нельзя одновременно насыщаться и за трапезой Бога, и за столом демонов, нельзя утолять жажду и чашей Господней, и сосудом дьявола, что луперкалии не имеют никакого отношения к гибели Рима, а виной тому пороки народа.

Языческому колдовству и сохранению безбожных обычаев надо приписать падение империи и почти полное забвение имени римлян. Возможно, что папе удалось убедить сенат отменить луперкалий. Церкви, следовавшей опасной политике приспособления преданиям язычества, удалось, наконец, обратить празднество луперкалий в праздник Сретения Господня. Устраивавшаяся при этом процессия с зажженными восковыми свечами (candelora) не могла не напоминать о языческих обычаях. Этот новый праздник установлен на 2 февраля, и в этот день он празднуется поныне. Из сказанного можно составить себе, между прочим, понятие, в каком состоянии было христианство в Риме в конце V века.

Несколько лет спустя произошло гораздо более опасное столкновение. Геласий и его преемник Анастасий II, римлянин, умерли: первый в 496 г., второй в 498 г. Большинство духовенства 22 ноября 498 г. избрало папой сарда Симмаха. К тому времени только что вернулся из Константинополя сенатор Фест, ведший с императором переговоры о признании Теодориха королем и о принятии Генотикона, эдикта, которым еще Зенон в 482 г. хотел положить конец спорам о воплощении и естестве Христа. Восток принял этот эдикт, но ортодоксальные епископы Рима отказывались признавать его, Фест был одного мнения с императором и, подкупив привезенным из Византии золотом часть римского духовенства, добился избрания в епископы дьякона Лаврентия, который в благодарность за возведение его на апостольский престол обещал утвердить эдикт своей подписью. В один и тот же день Симмах и Лаврентий оба были посвящены в папы, первый – в базилике Св. Петра более значительной частью духовенства, второй – в базилике Св. Марии меньшей частью духовенства, и тотчас после этого духовенство, народ и сенат разделились на два враждебных лагеря. Во главе партии Лаврентия стояли консулы Фест и Пробин, председательствовавшие в сенате, во главе же противной партии был сенатор Фауст.

Раскол получил форму самой яростной гражданской войны; борьба велась с ожесточением в церквях и на улицах. Наконец Теодорих призвал руководителей обеих партий в Равенну. Здесь арианский король своей властью и с полной справедливостью решил, что папой должен быть признан тот, кто был избран раньше и большинством. Таким образом, Симмах (498-514) занял апостольский престол.

На некоторое время спокойствие было восстановлено, и 1 марта 499 г. Симмах мог созвать свой первый римский собор в базилике Св. Петра. Этот собор занимался, влияние на их избрание, выработкой такого порядка выбора пап, которым устранялось бы влияние на их избрание партийных интриг. Для Рима как города собор Симмаха особенно важен потому, что подписи на соборных актах дают возможность определить существовавшие тогда базилики-титулы.

3. Базилики – титулы города Рима в 499 г.

Такими базиликами были следующие церкви:

1) Titulus Praxidae

Базилика на Clivus Suburanus Эсквилина, посвященная сестре Пуденцианы.

2) Titulus Vestinae.

Ныне церковь Св. Виталия в долине Квиринала. Она была воздвигнута уже Иннокентием I (между 401 и 417 гг.), согласно завещанию римлянки Вестины, и посвящена св. Виталию и его сыновьям, Гервасию и Протасию.

3) Тitulus S.-Caeсiliae.

Прекрасная церковь в Транстеверине, устроенная, по-видимому, в III веке епископом Урбаном в доме, в котором жила св. Цецилия.

4) Titulus Pammachii.

Базилика Св. Иоанна и Св. Павла на Clivus Scauri, позади Колизея, была выстроена над древним зверинцем. На соборе Симмаха эта церковь в первый раз обозначается именем Паммахия, римского сенатора и мужа Павлы, к которому обращается в своем письме Иероним, утешая его в смерти жены. Паммахий роздал свое богатое имущество бедным, сделался монахом и устроил эту церковь. Только во времена Григория Великого она была названа церковью Иоанна и Павла, римских братьев и мучеников времен Юлиана Отступника.

4) Тitulus S.-Clementis.

Древняя церковь между Колизеем и Латераном.

6) Тitulus Juli.

Ныне S.-Maria в Транстеверине; называлась также Titulus Calisti; более вероятно, что она учреждена епископом Юлием I (337-354). Согласно позднейшему преданию, рождение Спасителя было возвещено появлением масляного источника в том месте, где находилась Taberna Meritoria, и это-то послужило основанием к устройству церкви.

7) Titulus Chrysogoni.

Эта базилика также находится в Транстеверине и посвящена римскому мученику времен Диоклетиана. Строитель ее неизвестен; на соборе Симмаха она упоминается впервые.

8) Titulus Pudentis.

Basilica Pudentiana на Эсквилине – самая древняя церковь-титул, известная также под именем S.-Pastor. Ее первоначальное название – Titulus Pudentis или Ecclesia Pudentiana – происходило от имени сенатора Пудента, устроившего эту церковь в своем доме.

9) Тitulus S.-Sabinae.

Самая красивая и самая большая церковь на Авентине; была построена в первой половине V века при Целестине I или Сиксте III и посвящена римлянке Сабине, погибшей мученической смертью при Адриане. Создателем церкви был пресвитер Петр из Иллирии, как о том свидетельствует мозаичная надпись над главными дверьми. Великолепные колонны этой церкви, без сомнения, были взяты в одном из авентинских храмов и, может быть, принадлежали раньше именно храму Дианы.

10) Titulus Equitii.

Эта замечательная церковь S.-Martini in Montibus находится на Каринахе, близ терм Траяна, и была, по-видимому, устроена в доме пресвитера Эквития папой Сильвестром. Поэтому она называлась также Titulus Silvestri и к этому названию прибавлялось еще adOrphea, – может быть, по имени стоявшей там же древней статуи. Симмах перестроил эту церковь заново и посвятил папе Сильвестру и св. Мартину Турскому, но это было у же в 500 г.; на соборе же 499 г. церковь значится как Titulus Equitii. Остатки древней церкви еще видны под существующей ныне церковью.

11) Titulus Damasi.

Базилика Св. Лаврентия у театра Помпея.

12) Titulus Matthaei

Церковь находившаяся между S.-Maria Maggiore и Латераном и называвшаяся по имени древнего дворца in Merulana. Она погибла.

13) Titulus Aemilianae.

Так называлась эта церковь при Льве III. В настоящее время неизвестно, где она находилась.

14) Titulus Eusebii.

Церковь S.-Eusebio стоит подле так называемых трофеев Мария на Эсквилине. посвящена римскому священнику, погибшему мученической смертью при Констанции за исповедание афанасьевского Символа веры. 15) Titulus Tigridae или Тigridis.

Ныне церковь Св. Сикста на Via Appia, внутри города, где мог быть храм Марса Происхождение названия неизвестно. Церковь была посвящена епископу Сиксту II, обезглавленному на Via Appia при Деции или Валериане; архидиаконом этого епископа был св. Лаврентий.

16) Titulus Crescentianaе.

Эта базилика уже не может быть разыскана, так же как и происхождение ее титула не может быть установлено. В книге пап, в описании жизни Анастасия I (399-401), названа, однако, базилика Crescentiana во втором округе на Via Маmurtini; соответствует ли этой церкви современная Salita di Marforio, остается нерешенным.

17) Titulus Nicomedis.

О церкви S.-Nicomedis известно, что она находилась на Via Nomentana; но из церквей, которые мы перечисляем здесь, ни одна не была за стенами Рима; поэтому титул этот должен был относиться к какой-нибудь другой церкви. Он был давно уже утрачен и Григорием Великим перенесен на базилику S.-Cruris in Hierusalem.

18) Titulus Cyriaci.

Это теперь несуществующая церковь S.-Cyriaci in Thermis Diocletiani, титул которой Сикст IV перенес на церковь Святых Квирика и Иулитты у нынешнего Аrсо de' Pantani. Древняя базилика убитого при Диоклетиане римлянина должна была находиться в районе терм. Последними в 466 г., при Сидоний Аполлинарии, еще пользовались, и они были настолько обширны, что церковь, конечно, могла быть устроена в каком-нибудь небольшом отделе их. Там же был выстроен женский монастырь.

19) Titulus S.-Susannaе.

Название этой церкви имеет приставку ad duas domos, под чем разумеют дома отца святой, Габина, и ее дяди епископа Кайя. Эта церковь находилась на Квиринале между термами Диоклетиана и садами Саллюстия, где она стоит и поныне, но измененном виде. О ней упоминает уже Амвросий в 370 г. Сусанна была национальной римской святой и, по преданию, из рода Диоклетиана. Движимый животными инстинктами, Максимиан добивался того, чтобы юная и прекрасная принцесса вышла за него замуж, но она своим чарующим обликом обращала в христианство всех являвшихся к ней посланными. От всех посягательств на целомудрие Сусанны, которые совершались по приказанию императора, ее оберегал ангел, и Сусанна одним движением своих уст сокрушила золотую статую Зевса, перед которой она должна была совершать жертву. Диоклетиан велел обезглавить ее; но его же собственная жена Серена, бывшая втайне христианкой, похоронила умершую в серебряном гробе в катакомбах Каликста.

20) Titulus Romani. Эта церковь исчезла бесследно. Базилика имени того же римского мученика упоминается за Саларскими воротами, в Ager Veranus, близ S.-Lorenzo.

21) Titulus Vitantii или Вуzantis. Этот титул также совершенно неизвестен.

22) Titulus Anastasiae.

Древняя базилика Св. Анастасии называется Sub Palatio, так как находится у подошвы Палатина. Неизвестно, кем основана эта церковь. Анастасия также национальная святая. По преданию, она была дочерью Хризогона, за которым последовала в Аквилею. При Диоклетиане Анастасия сначала была сослана на остров Пальмарию, а затем сожжена в Риме.

23) Titulus Sanctorum Apostolorum.

Так как нынешняя церковь апостолов у терм Константина, в округе Via Lata построена папой Пелагием I в 560 г., то остается неизвестным, к какому именно месту мог относиться этот титул во времена Симмаха. Совершенно неоснователь, но утверждение, будто бы уже Константин построил в Риме церковь во имя апостолов.

24) Titulus Fasciole.

Древняя базилика на Via Appia против S.-Sisto. В настоящее время базилика посвящена святым евнухам Иерею и Ахиллею, по-видимому, ученикам св. Петра. Этими именами церковь напоминает исчезнувшую древнюю мифологию. Титул Fasciola в настоящее время не может быть объяснен в точности.

25) Titulus S.-Prisсае.

Эта древняя церковь на Авентине ошибочно принималась за дом Аквилы и его жены Присциллы, где, по старинному преданию, будто бы жил Петр и крестил из источника Фавна. Оба святые, имена которых св. Павел много раз называет в своих посланиях, были самыми древними, известными нам членами римской общины; они были изгнаны из Рима при Клавдии эдиктом, преследовавшим иудеев, и умерли, по-видимому, в Азии. Когда именно на Авентине была устроена церковь – неизвестно, но, по всей вероятности, она принадлежит к самым древним церквям Рима и одного времени с Pudentiana.

26) Тitulus S.-Mаrcelli.

По преданию, базилика была учреждена епископом Марцеллом в доме римлянки Луцины на Via Lata. Сам он погиб, по-видимому, там же мученической смертью от диких зверей. Этому именно епископу приписывается учреждение 25 титулов.

27) Titulus Lucinaе.

Известная церковь Св. Лаврентия in Lucina, у солнечных часов Августа.

28) Тitulus Mаrсi.

Церковь Евангелиста Марка, на Via Lata, у подошвы Капитолия, близ цирка Фламиния, построена, по-видимому, папой Марком уже в 336 г. Место это называлось ad Pallacinas по имени древних бань.

4. Частное значение римских святых в базиликах-титулах. – Их местное распределение. – Титулы при Григории Великом в 594 г. – Понятие о титулах. – Кардиналы. – Семь церквей Рима

Для истории римской церкви важно знать, каким святым были посвящены эти древние приходские церкви Рима. Оказывается, что в этом отношении местное происхождение святого было по-прежнему руководящим началом. За исключением апостолов, все святые мужи и жены, которым были посвящены церкви, были римлянами по рождению или принадлежали по службе к римской церкви, и за ними была заслуга мученической смерти за эту церковь. До этого времени в Риме не встречается еще ни одного греческого святого. Всем апостолам была посвящена одна приходская церковь; из евангелистов только Матфею и Марку было оказано такое отличие. Из епископов Рима алтарь был вскоре же воздвигнут Клименту и еще, вероятно, Сильвестру и Марцеллу, базилики же Юлия, Каликста и Кайя назывались по именам их строителей. Из священников и дьяконов были многие отличены, более всех – Лаврентий, затем Хризогон, Евсевий и Никомед. Из сенаторов установили свои титулы Пудент и Паммахий, первый – монах, по происхождению принадлежавший к высшему классу. Значительнее было число мучеников и еще больше число святых жен, которым были посвящены церкви. Среди этих жен особенным почетом в то время пользовались Агнесса, Праксида, Пуденциана, Сабина, Цецилия, Сусанна, Анастасия и Приска; две церкви были названы по именам благочестивых матрон Люцины и Бестины, не причисленных к лику святых. Большое число святых женщин объясняется деятельным участием, которое принимали в распространении церкви римские матроны, и именно они, как следует заключить из беглого замечания Аммиана, делали больше, чем кто-либо, приношений в церковь.

Что касается местного распределения, то большая часть приходских церквей, именно четыре церкви: Праксиды, Пуденцианы, Матфея и Евсевия, находились на обширном и населенном низшими классами народа Эсквилине; на Виминале, в том месте, где он переходит в Квиринал, находились три приходских церкви: Кириака, Сусанны и Виталия; на Каринах – церковь Эквития (нам уже известна там также церковь S.-Pietro ad Vincula); на Целии – Климента и Паммахия; на Via Lata – Марцелла и Марка; у подошвы Палатина – Анастасии; на Марсовом поле – обе церкви Лаврентия; на Via Appia – титулы Tigridae и Fasciolae; на Авентине – две приходские церкви: Сабины и Приски; в Транстеверине – три приходских церкви: Св. Марии под титулом Juli, Хризогона и Цецилии.

Один из более поздних историков церкви восстановил те же 28 титулов по списку собора Симмаха и из книги пап; но этим историком выпущены титулы Romani и Byzantis и заменены титулами Cajus и Eudoxia Augusta или S.-Pietro ad Vincula, хотя эти церкви не упоминаются, как титулы, ни в актах Симмаха, ни в актах Григория Великого. В актах римского собора, созванного Григорием Великим в 594 г., имеются подписи пресвитеров следующих церквей-титулов:

1. Сильвестра. – 2. Виталия. – 3. Иоанна и Павла. – 4. Лаврентия. – 5. Сусанны. – 6. Марцелла. – 7. Юлия и Каллиста. – 8. Марка. – 9. Сикста. – 10. Бальбины. – 11. Нерея и Ахиллея. – 12. Дамаза. – 13. Приски. – 14. Цецилии. – 15. Хризогона. – 16. Пракседы. – 17. Apostolorum. – 18. Сабины. 19 Евсевия. – 20. Пудента. – 21. Марцеллина и Петра. – 22. Кириака. – 23. Quatuor Coronatorum.

Из приведенного перечисления видно, что при Григории Великом не упоминаются пять из числа церквей-титулов Симмаха: Aemiliana, Crescentiana, Никомеда, Матвея и Кая. Но ко времени Григория мы уже несомненно встречаем вновь установленные титулы, а именно: базилика на Авентине и базилики на Целии святых Марцеллина и Петра и Quatuor Coronatorum.

Титулами были те церкви, которые были учреждены в честь святых или мучеников, назывались по имени этих святых и мучеников, а, кроме того, также и по имени основателей церквей и служили местом покаяния и крещения принимавших христианство язычников и поклонения могилам мучеников. В 304 г. епископ Марцелл впервые установил точное число этих церквей и определил, что их должно быть 25. Таким образом, они соответствовали диоцезам или приходам и были не настоящими приходскими церквями в Риме. Будучи совершенно отличными от позднейших 18 диаконий или домов призрения вдов, сирот и бедных и также от существовавших во множестве молитвенных домов (oratoria, oracula), одни только эти церкви имели право совершать таинства. Вначале каждая такая церковь имела одного пресвитера; позднее число пресвитеров возросло, и в каждой церкви было два, три и больше священников; тогда первый, старейший, священник получил название Cardinalis или пресвитер-кардинал.

По мнению историков церкви, число 28 кардиналов, установленное при Юлии I в 336 г., долгое время не было превышаемо. Число это должно было соответствовать четырем патриархальным церквям: Св. Петра, Св. Павла, Св. Лоренцо за стенами и Св. Марии (Maggiore), а в каждой из этих главных церквей было по 7 кардиналов-епископов, из которых каждый должен был служить обедню один день в неделю. Позднее к епископской церкви Рима, церкви Св. Иоанна в Латеране, были причислены в качестве кардиналов-епископов семь епископов из местностей, близких к городу (suburbicarii), а именно из следующих: Остия, Порто, Сильва Кандида и Санкта Руфина, Сабина, Пренеста, Тускулум (Фраскати) и Альбанум. Уже при Гонории II, с 1125 г., титулы не были достаточно внимательно выделяемы, а затем была возведена в титулы еще 21 церковь. Тем не менее нельзя отрицать и того мнения, что в древности наряду со старшими титулами существовали младшие для могил мучеников, и этим объясняется путаница в сведениях о числе кардинальских титулов.

Особо от этих приходских церквей стояли пять базилик, которым как начальным оказывалось глубочайшее почитание; то были церкви Св. Иоанна в Латеране, Св. Петра, Св. Павла, Св. Лаврентия за воротами и Св. Марии (Maggiore). У каждой из них не было своего особого кардинала, они не имели своей определенной паствы, их настоятелем был папа, как римский епископ, а общиной – все верующие вместе. В группу этих церквей вошла уже в IV веке, как пользовавшаяся также общим почитанием, базилика Св. Себастьяна на Via Appia, стоявшая над самыми знаменитыми катакомбами Рима, и позднее еще базилика Св. Креста в Иерусалиме. Это были те «семь церквей Рима», к которым в течение всех Средних веков шли на поклонение западные пилигримы.

Глава II


1. Отношение Теодориха к римлянам. – Прибытие его в Рим в 500 г. – Его речь к народу. – Аббат Фульгентий. – Рескрипты, составленные Кассиодором. – Состояние памятников. – Заботы Теодориха о сохранении их. – Клоаки. – Водопроводы. – Театр Помпея. – Дворец Пинчиев. – Дворец цезарей. – Форум Траяна. – Капитолий

Теодориху, такому же чужестранцу и варвару, как и Одоакр, удалось, однако, пробудить к себе в римлянах если не любовь, то уважение. Справедливость и мужество Теодориха и еще более его внимание к римским формам государственного быта расположили в его пользу народ; к тому же господство германцев в Италии стало к этому времени уже обычным делом.

Король готов не коснулся ни одного из существовавших установлений римской республики и скорее льстил народу открытым признанием этих установлений. И ничто в действительности не подверглось изменению ни в политической, ни в гражданской жизни Рима; все формы как общественной, так и частной жизни оставались при Теодорихе в такой же мере римскими, в какой они были римскими при Феодосии и Гонории. Даже самому себе Теодорих дал патрицианское имя Флавиев. С сенатом он обходился с особенным вниманием, хотя светлейшие отцы не принимали уже никакого участия в управлении государством. Сенат представлял собой только средоточие всех высших государственных назначений: каждый, получавший такое назначение, вместе с этим получал и место в сенате. Петронии, Пробы, Фаусты и Павлины из рода Анициев все еще существовали и занимали высшие государственные должности. На сенаторов еще возлагались посольства ко двору в Константинополь; в самом городе на них отчасти еще лежала судебная деятельность по уголовным делам; в ведении сенаторов были и все дела, относившиеся к общественному благоустройству; наконец, сенаторы имели влиятельный голос в выборе папы и в делах, касающихся церкви. Среди собранных Кассиодором эдиктов есть 17 посланий Теодориха ad patres conscripti, написанных в официальном стиле императоров, и в этих посланиях король выражает свое уважение к достоинству сената и говорит о своем намерении охранить и возвысить значение сената. Совет отцов Рима является, таким образом, как бы самой почтенной руиной в городе, которую благочестивый король варваров старается охранять с такой же заботливостью, с какой он относится к театру Помпея или к Circus Maximus. Назначая кого-либо в виду его заслуг патрицием, консулом или на какую-либо другую доходную должность, король в вежливой форме обращался к сенату и просил его принять в свою среду как товарища, избранного им, королем, кандидата. Названия должностных лиц Теодориха: magister officiorum (директор канцелярии), граф дворцовых войск, префект города, квестор, граф патримония (доменов), magister scrinii (директор государственной канцелярии), comes sacrarum largitionum (министр казначейства и торговли), равно как и приводимые Кассиодором формуляры назначений на должности, – все это показывает нам, что Теодорих сохранил все должности, бывшие при Константине и его преемниках, и старался вернуть этим должностям их значение. Ничего не переменил Теодорих и в римском законодательстве. В интересах обеспечения своего положения в Италии Теодорих как чужеземец должен был облечь военное могущество готов, вторгшихся в Италию, покровом титулов республики и сохранить римлянам их римские законы. Но обособленное существование германской нации между латинянами и среди римских установлений привело ее самое к неизбежной гибели. Нерешительность в деле воссоздания государства и безжизненность политических форм, которые только искусственно поддерживались и сохранялись, как развалины, сделали невозможной гражданскую реорганизацию Италии и лишь послужили на пользу образовавшейся церкви, которая с распадом государства усиливала свое влияние.

Теодорих вступил в Рим в 500 г. Чужестранный король, теперь повелевавший Италией, явился перед лицом римского народа в его столице, как для того, чтобы подчинить своей власти, так и для того, чтобы потушить все еще пылавший огонь партийной борьбы из-за выбора папы. Теодорих вступил в Рим, как император, и римские льстецы приветствовали его как нового Траяна. Еще за городом, у Апинского моста или у подошвы горы Мария, его встретили сенат, народ и духовенство во главе. Руководимый разумной предусмотрительностью, король-арианин проследовал прежде всего в базилику Св. Петра, вознес там «с великим благословением и как католик» свою молитву на могиле апостола, и уже затем со всем пышным торжеством направился в Рим через Адрианов мост. Те германские преемники Теодориха, которые впоследствии носили титул императора, точно так же, вступая в Рим, в течение всех Средних веков шли сначала к св. Петру, и таким образом этот ритуал императорского въезда в Рим ко времени Карла Великого имел уже давность 300 лет.

Король готов поместился в давно уже опустевшем императорском дворце на Палатине и привел римлян в восторг, дав им случай насладиться танк е давно невиданным зрелищем вступления их властителя в курию, где благородный Боэций сказал Теодориху хвалебное слово.

В сенате, в том здании, которое Домициан построил у арки Севера, вблизи Janus Geminus, Теодорих обратился к народу со своим приветствием. Это место называется также ad Palmum или Palma aurea, и должно было быть помостом у «сената». Теодорих был закаленным в боях героем, но без всякого литературного образования, и в писании ничего не смыслил. Речь, сказанная на северном латинском языке, которому Теодорих обучился больше во время своих воинственных странствований и в лагере, чем у риторов, эта речь была краткой. Возможно, что она была сказана через секретаря. Теодорих объявил римлянам, что он будет охранять все прежние установления императоров и в удостоверение этого велит выгравировать свое обещание на медной доске.

Среди уже глубоко павших римлян, которые, разместившись у подножия опустошенного и разграбленного Капитолия, между изуродованными статуями своих предков и у ростр, внимали речи готского героя и встречали ее кликами радости. В этой толпе, в которой рядом с тогами видны были рясы множества монахов и священников, находился африканский аббат Фульгентий, несчастный беглец, бежавший от преследований вандалов. Он прибыл в Рим из Сицилии. Его древний биограф рассказывает, что сенат и народ, видя перед собой короля, испытывали большой восторг. Даже сам благочестивый, чуждый всему мирскому Фульгентий был охвачен этим чувством. Видя (так пишет биограф) римскую курию, окруженную ореолом присущего ей величия, слыша клики одобрения свободного народа, Фульгентий был увлечен блеском мирской суеты. Но, устрашенный такими чувствами, бедный беглец обратил свои взоры к небу и привел в недоумение толпу окружавших его римлян своим неожиданным восклицанием: «Как же должен быть хорош небесный Иерусалим, если уже этот земной Рим так сверкает своим великолепием!» Это наивное выражение восторга чужестранного аббата еще раз показывает, какое поразительное впечатление производил Рим даже в это время на умы людей.

Но неоценимое собрание рескриптов Теодориха, написанных Кассиодором, дает нам больше возможности составить себе понятие о тогдашнем состоянии Рима; вместе с тем это собрание в такой же мере свидетельствует о направленных к охранению города заботах короля готов, который был более достоин владеть Римом, чем многие императоры до него. В этих эдиктах, написанных с педантическим многословием, напыщенным канцелярским слогом, мы видим также и явное доказательство тому, что время варварства уже наступило. В этом убеждают нас и то почтительное отношение к памятникам, о котором говорится в эдиктах, и стремление просвещенным изложением сведений о возникновении, цели и условиях постройки того или другого здания замаскировать варварское происхождение самого властителя, и наконец частое употребление слова «antiquitas». Восторженная любовь Кассиодора свидетельствует о душевной боли римлянина, который сознавал, что величие его родного города уже не может быть спасено, и прощался с ним. Этот римлянин видел, что время варваров приближается и ничто больше не может его отвратить. Своим талантом он задержал на немногие годы наступление этого времени и руководил Теодорихом. Оба эти мужа, римлянин и германец, последний сенатор и первый готский король Италии, представитель древней культуры и жадно желавший просвещения варвар с великой душой, представляют в своем сочетании в высокой степени привлекательное зрелище, которое является как бы пророчеством, возвестившим наступившее несколько столетии спустя единение Италии и Германии и возникновение всей вообще германо-римской культуры.

После того как мы беспристрастно проследили историю разграбления Рима германцами, мы уже не должны больше удивляться тому, что еще в 500 г. были целы все те знаменитые сооружения древнего города, созерцанием которых мог наслаждаться Гонорий в 403 г.; только огромное количество мраморных и медных статуй, которыми еще в то время были украшены общественные места, приводит нас в изумление. Кассиодор прямо говорит об очень многочисленном количестве статуй и чрезмерном множестве коней, т. е. конных статуй. Ни отвращение христиан к изображениям языческих богов, ни хищения Константина, ни разграбление Рима вестготами, вандалами и наемниками Рицимера не могли опустошить неистощимые сокровища римского искусства. И хотя число статуй уже не было настолько велико, чтоб равняться числу жителей, тем не менее сохранившихся статуй было так много, что они едва ли могли быть сосчитаны. Особый начальник, имевший особый титул Comitiva Romana или римского графа и подчиненный префекту города, должен был наблюдать за целостью статуй. Теодорих и его министр должны были, к сожалению, признать, что в это время общего упадка охраной красоты Рима служит не чувство любви к прекрасному, а уличная стража. Эта стража должна была ночью ходить по улицам города и ловить похитителей, которых привлекала уже не художественная ценность статуй, а металл, из которого они были сделаны. Тот, кто был озабочен целостью статуй, успокаивал себя еще тем, что медные статуи выдадут воров своим звоном, когда лом вора коснется их. «Статуи не совсем немы; звоном, подобным колоколу, они предупредят сторожей об ударах, наносимых ворами».

Теодорих взял под свою особую охрану беззащитный народ из меди и мрамора и распространил эту охрану на все провинции. Последнее доказывается эдиктом Теодориха, изданным им по случаю кражи одной бронзовой статуи в Комо; в этом эдикте Теодорих назначает награду в сто золотых монет тому, кто найдет статую и укажет вора. Но варварство римлян было уже настолько велико, что эдикты короля готов не могли больше обуздать население. Теодорих не переставал сокрушаться о том оскорблении, которое наносили римляне памяти своих предков, обезображивая прекрасные творения. Обнищавшее и деморализованное население города, когда не имело возможности утащить целую статую, не задумывалось отбивать у нее отдельные части и вытаскивало из мраморных и травертинных плит в театрах и термах металлические скрепы. Позднейшие потомки этих грабителей в конце Средних веков с изумлением смотрели на явившиеся таким образом провалы в стенах развалин ры в своем наглом невежестве приписывали эти разрушения тем самым готам, которые с такой любовью охраняли красоты их города. В рескриптах короля готов есть сотни мест, которыми доказывается его глубокое благоговение к Риму, этому городу, «всем родному, матери красноречия, обширному храму всех добродетелей, включающему в себе все чудеса мира, так что по справедливости можно сказать, что весь Рим – чудо». Охранять величие древних римлян и пополнить его достойными сооружениями Теодорих счел своим долгом, но он никогда не задавался мыслью сделать Рим своей резиденцией. Он назначил особого городского архитектора, подчиненного префекту города, и возложил на этого архитектора заботу о сохранении памятников; что же касается новых сооружений, то Теодорих вменил архитектору в обязанность тщательно изучать стиль древних и не делать варварских отступлений от него. По примеру прежних императоров Теодорих ежегодно отчислял часть доходов на реставрацию зданий; на возобновление городских стен он приказал каждый год отпускать из государственного кирпичного завода по 25 000 кирпичей и расходовать доходы с пошлин в Лукринских гаванях. С большой строгостью Теодорих следил за тем, чтобы деньги расходовались согласно своему назначению. Нужную для построек известку должен был доставлять приставленный к тому особый чиновник, а разрушение памятников и статуй с целью получения из них извести было запрещено под страхом наказания; таким образом, можно было пользоваться только такими глыбами мрамора, которые валялись в разных местах, как ненужные остатки.

Столько же заботливости было уделено клоакам Рима, этим изумительным отводным каналам города, которые «были заключены как бы в горах со сводами и вы. ходили в громадные пруды». «По этим одним каналам, – восклицает министр Теодориха, – можно было сказать: «О единый Рим, до чего достигало твое величие; ибо какой город мог дерзать достигнуть твоих вершин, если не было ни одного равного тебе по твоим подземным глубинам?»

Не меньше внимания было обращено на исполинские акведуки. С течением времени и вследствие недостатка надзора эти заключенные в стены потоки светлой воды заросли кустарниками; но древние водопроводы все-таки еще вели воду, оживлявшую своим шумным движением пустынную Кампанью, и снабжали водой термы и фонтаны города. Кассиодор описывает водопроводы следующими возвышенными словами:

«В водопроводах Рима, – так говорит он, – столь же изумительно их устройство, как и велико благодетельное значение воды. Потоки воды проведены по горам, как бы созданным для этого, и каменные каналы можно было бы принять за естественные русла, так как эти каналы могли в течение многих веков выдерживать огромную тяжесть протекавшей воды. Горы с вырытыми в них пещерами обыкновенно обрушиваются, речные каналы разрушаются; но это сооружение древних продолжает существовать, если на помощь к нему приходит заботливое внимание, Посмотрим, сколько прелести дает городу Риму изобилие в нем воды; да и к чему сводилась бы красота терм, если б не было в них благодетельной воды? Aqua Virgo несет с собой чистоту и блаженство, и она, как незапятнанная, заслуживает этого имени. В других акведуках вода при сильном дожде загрязняется землей; Aqua Virgo со своей шумно бегущей волной отражает всегда веселое небо. Кто может объяснить, каким образом была проведена Клавдия через огромный акведук к челу Авентина, что, падая с высоты, она орошает вершину так же, как орошала бы глубокую долину». И Кассиодор приходит к заключению, что сам египетский Нил превзойден римской Клавдией. При Теодорихе водопроводы так же, как и прежде, все еще находились под присмотром особого чиновника – Comes lormarum urbis или графа акведуков города, и в распоряжении этого чиновника была целая толпа надсмотрщиков и сторожей.

К тому времени многие здания уже ослабели в своих связях и в силу своей огромной тяжести начали расползаться; это случилось с театром Помпея, тем великолепным зданием, которое в виду его величины давно называлось просто театром или римским театром. При Гонории этот театр был восстановлен и внутри, и снаружи. Теодорих нашел его снова пострадавшим и поручил восстановить его одному из самых знаменитых сенаторов, патрицию Симмаху, немалые заслуги которого, по мнению короля, заключались в том, что он возвел несколько новых блестящих зданий на окраинах города. По поводу именно этого театра Кассиодор восклицает; «Чего не сокрушишь ты, о всеразрушающее время!» «Казалось, – так говорит он со скорбью, – скорее горы распадутся, чем этот колосс, весь созданный из камня и казавшийся естественной скалой». Далее Кассиодор восторгается сводчатыми галереями, которые, будучи соединены невидимыми ходами, кажутся пещерами в горе. Говоря от имени Теодориха, Кассиодор, как какой-нибудь современный археолог излагаем происхождение театра вообще и разного рода драматических представлений и затем, сказав в своем воодушевлении археологическими исследованиями, что Помпей заслужил себе имя великого скорее постройкой этого театра, чем своими политическими деяниями, поручает благородному Симмаху произвести все необходимые поправки для того, чтобы пострадавшее здание этого театра было восстановлено, все же нужные к тому средства черпать в королевском cubiculum.

С меньшими подробностями Кассиодор отмечает состояние других зданий Древнего Рима, и только некоторые из них обозначены в рескриптах поименно, например дворец Пинчиев, который уже успел значительно пострадать, так как сам Теодорих, в противность своим эдиктам, приказал мраморные глыбы или колонны этого дворца отправить в Равенну, где строился собственный дворец Теодориха. Тем не менее мы увидим, что еще Велизарий жил во дворце Пинчиев. Разграбленный вандалами дворец цезарей служил резиденцией самому Теодориху, когда он приезжал в Рим. Это гигантское жилище, откуда некогда императоры управляли миром было, однако, давно уже запущено и начало разрушаться под собственной тяжестью. На реставрацию дворца цезарей и стен Теодорих назначил ежегодную сумму в 200 фунтов золота из налога на вино. Из всех памятников сохранял еще свое великолепие форум Траяна; в то время как другие сооружения Рима мало-помалу разрушались, форум Траяна не утрачивал своего блеска, и даже в Средние века он все еще был замечательным памятником по своей красоте. «Форум Траяна, – так восторженно восклицает Кассиодор, – остается чудом, сколько бы на него ни смотреть, и кто подымется на Капитолий, увидит создание, превышающее человеческий гений!»

Эти замечательные слова служат доказательством тому, что, несмотря на разграбление Рима Гензерихом, и форум Траяна, и даже Капитолий все еще сохраняли свое великолепие, ибо, если бы на месте того и другого были одни развалины, как мог бы Кассиодор говорить о них такими словами? Но вместе с тем Кассиодор не упоминает ни словом о запущении, в котором находился храм капитолийского Зевса, а между тем крыша храма была испорчена вандалами, и через раскрытые балки лучи солнца проникали в мрачные пустынные пространства храма.

2. Амфитеатр Тита. – Зрелища и страсть к ним римлян. – Охота на зверей. – Цирк, игры в нем и цирковые партии

Кассиодор останавливается дольше на амфитеатре Тита и на Circus Maximus, так как во время владычества готов эти великолепные здания, бывшие известными всему миру, все еще служили местом игр, которые были так любимы римлянами. Народ стекался в эти здания смотреть на состязания борцов, на звериную охоту и на бег колесниц. Драматические представления у римлян даже во время расцвета их политической жизни не могли подняться на благородную ступень греческого театра; в эпоху упадка стали непристойным, пошлым скоморошеством. Гистрионы, или актеры, потворствовали грубым инстинктам толпы, и к актерам причислялись даже возницы. В Одеуме Домициана, имевшем более 10 000 мест для зрителей, и, может быть, также в театрах Бальба, Марцелла и Помпея певцы, шарманщики и танцовщицы будили чувственность римлян. Интерес разыгрываемой комедии сводился к самым безнравственным разговорам, а пантомима, сопровождаемая хоровым пением, со всей разнузданностью воспроизводила всевозможные непристойности. И жалобы Сальвиана на глубокое падение таких зрелищ во всех городах нисколько не преувеличены. «В театрах, – говорит этот епископ, – изображаются такие позорные вещи, что стыдно даже упоминать о них, а не только рассказывать: душа помрачается похотливыми желаниями, глаз развращается зрелищем и ухо позорится произносимыми речами; нет слов для всей этой непристойности, для этих постыдных телодвижений и жестикуляции». Достаточно вспомнить о сценах получившей такую дурную славу пьесы Majuma. После долгой борьбы ревностным епископам удалось положить в Риме конец нелепому празднеству луперкалий; но влияние епископов на общественные нравы все-таки не было настолько велико, чтоб изгнать позорные зрелища, против которых, как дьявольского дела, отцы церкви говорили проповеди уже в течение трех веков. Оставались бесплодными также и законы византийских императоров; так, в 494 г. непристойные комедии были запрещены Анастасией I. И самому Теодориху ничего не оставалось, как только сокрушаться о том, что мимика свелась к одной пошлости, что на место тонкой грации, которой наслаждались древние, выродившееся потомство поставило распущенность и заменило благопристойное развлечение раздражением похоти. Римский народ не мог уже обходиться без всего этого; его преобладающей страстью было чувственное наслаждение; он хотел умереть среди потехи. В числе должностей, называемых Кассиодором, есть также должность tribimus voluptatum, начальника общественных развлечений в Риме, и этот начальник был судьей над всеми гистрионами и применял к ним полицию нравов.

Сокрушаясь о непристойной грубости развлечений римлян, король, однако, нашел, что с ней приходится мириться, так он видел, что римляне охотнее откажутся даже от последних остатков своей национальной самостоятельности, чем от своих зрелищ. Поэтому при каждом торжественном случае, преимущественно же при вступлении в должность консула или кого-нибудь другого высшего государственного чина, все еще устраивались общественные увеселительные зрелища. Немногие историки той эпохи все отмечают как важное обстоятельство, что Теодорих, пребывая в Риме, устраивал для народа зрелища в амфитеатре и цирке. При этом называются только эти два увеселительных здания, о цирках же Фламиния и Максенция уже ничего не упоминается.

Амфитеатр Тита в то время еще был цел, хотя в 422 г. он, вероятно, пострадал от сильного землетрясения, которым были повреждены многие памятники Рима, так как при Валентиниане III этот амфитеатр пришлось реставрировать, о чем свидетельствует надпись. Исправления производились еще также между 467 и 472 гг. Затем Колизей был, по-видимому, поврежден вторым землетрясением в начале VI века и был исправлен префектом города Децием Марием Венантием Василием в 508 г., в правление Теодориха.

Но, с одной стороны, истощение государственной кассы и обеднение сената, с другой – мораль времени, получившая христианское содержание, уже исключали возможность тех внушительных и жестоких зрелищ, которые давались в Древнем Риме. Бои гладиаторов исчезли с арены при Гонории; если б они еще существовали, Кассиодор должен был бы непременно сказать о них в том замечательном эдикте, в котором он подробно говорит о представлениях в амфитеатре. Точно так же, хотя позднее, чем в Риме, эти бои были отменены навсегда в Византии в 494 г. эдиктом императора Анастасия I. Тем не менее римляне, привыкшие наслаждаться видом крови, не вполне были лишены приятного зрелища людей, которые за скудную плату готовы были быть растерзанными на глазах у публики. То были venztores, или звериные охотники, чередовавшиеся на арене с борцами. Иногда эти звериные игры по тем огромным расходам, которых они стоили, напоминали прежние времена; так было в 519 г., когда зять Теодориха, Евтарих, после торжественного въезда в Рим праздновал свое вступление в консульство раздачей богатых денежных подарков и играми в амфитеатре. С этой целью так же, как в древности, из Африки были доставлены звери, и их незнакомый вид, говорит Кассиодор, повергал в изумление толпу. Кассиодор описывает искусство звериной охоты, как оно издревле практиковалось; он рассказывает об аренарие, как с помощью деревянного шеста этот охотник перепрыгивал через нападавшего на него медведя или льва, полз на коленях и на животе навстречу диким животным, спускался на них по блоку и, как еж, укрывался от зверей в футляре из тонкого и гибкого тростника. Глубокими, проникнутыми гуманным чувством сожалениями об участи этих людей сопровождает Кассиодор, как христианин, все свои описания. Такие сожаления казались бы смешными и были неслыханны в устах министра во времена Адриана и Антонинов. Если говорит Кассиодор, натертые мазью борцы, шарманщики и певицы могут рассчитывать на щедрость консулов, то тем больше имеет прав на то venator, который отдает свою жизнь на потеху зрителя. Своею кровью venator поддерживает веселье толпы и своим роковым искусством он забавляет народ, который вовсе не хочет чтоб venator думал о своем спасении. Борьба с дикими животными, одолеть которых силой venator не может и помыслить, – зрелище, внушающее отвращение, борьба прискорбная! И в заключение Кассиодор восклицает: «Горе миру, впадающему в такое жалкое ослепление! Если б существовало хоть какое-нибудь понятие о правде, те самые богатства, которые теперь в таком количестве растрачиваются на то, чтоб убивать людей, – эти богатства были бы употреблены на спасение жизни людей». Восклицание, преисполненное благородной скорби, которое должен повторять себе вслед за Кассиодором каждый министр современных воинствующих государств, сколько-нибудь проникнутый желанием блага человечеству.

С меньшим возмущением относился гуманный Теодорих к унаследованным от древности цирковым играм, которые давали повод к кровавым столкновениям только вследствие безумной, страстной борьбы существовавших в народе партий. Римский цирк создавался в течение веков; после пожара при Нероне постройка цирка была закончена Траяном, а Констанций поставил в цирке последнее украшение – огромный египетский обелиск, превосходивший на 40 пальм обелиск, воздвигнутый в цирке Августом. Оба обелиска существуют до сих пор; но тогда они оба стояли вместе на стене (spina), шедшей вдоль цирка, теперь они отдалены судьбой друг от Друга: первый обелиск стоит перед Латераном, второй – на площади del Popolo. Живейший интерес возбуждает то последнее восхваление римского величия, которому отдается Кассиодор, описывая этот цирк со всем его нетронутым великолепием. Уменьшившееся население Рима уже давно не могло наполнить собой всех расположенных эллипсом ярусов цирка; 150 000-200 000 мест в цирке для зрителей было слишком много для римских граждан того времени. Когда Траян устраивал свои игры и для потребностей города даже не хватало цирка, никто из римлян тогда поверил бы, что наступит такое время, когда цирк будет слишком велик для Рима, когда для всего его населения будет вполне достаточно одной четвертой части мест для зрителей. Правда, в 500 г. многие сидения из мрамора уже были разрушены, многие части портика были повреждены, а наружные лавки и кладовые были покинуты, точна так же многие статуи, воздвигнутые в цирке Септимием Севером, были, вероятно, похищены вандалами, а другие стояли в нишах изуродованными. Цирк был древний и должен был пострадать от времени; все это гигантское здание, служившее народу целые века, должно было носить на себе печать глубокой старины наравне с соседними дворцами цезарей, отделенными от цирка одной только улицей. Но тем не менее этим зданием пользовались вполне еще и тогда. Ворота с двенадцатью проходами, стена с обоими обелисками (spina), проходившая вдоль цирка, семь остроконечных колонн, или metae, euripus, или канал, который шел вокруг арены, даже тарра, или салфетка, которой давали знак к состязанию, desultores или equi desultatori, наездники, спешившие к началу состязаний, – словом многое, что входило в обиход цирка и игр в нем, – все это упоминается Кассиодором. Конечно, уже не было больше той торжественной процессии, которая прежде в сопровождении богов и жертвенных животных двигалась от Капитолия к цирку, народ довольствовался гораздо более скромной церемонией. Но консулы при своем вступлении продолжали руководить играми, и нам известны стихи одного консула в которых он прославляет их.

По-видимому, выдающиеся возницы константинопольского ипподрома являлись иногда в римский цирк или для гастролей, или по приглашению какой-нибудь цирковой партии, враждовавшей с другой. В эдикте Кассиодора, относящемся к цирковым играм, упоминается о вознице Фоме, которому было назначено месячное жалованье, так как он, – и министр говорит об этом с некоторым почтением, – быв впереди всех в своем искусстве, отказался от своего отечества и избрал своим местом жительства столицу западной империи. В Риме точно так же, как и в Византии, цирковые партии, – prasina, или партия зеленых, и veneta, или партия серо-голубых, – яростно враждовали между собой. Так обозначались партии в цирке. Первоначально, впрочем, различали четыре цвета в цирке, и Кассиодор объясняет названия их соответствием с временами года: prasina – соответствовала зеленой весне, veneta – облачной зиме, розово-красный цвет – знойному лету, белый цвет – осени, когда все покрывалось инеем. С той поры, как римский император, следуя своим низменным инстинктам, опустился до того, что сам стал брать на себя роль возницы и принимал сторону то зеленых, то голубых, раздор в цирке упрочился и остался навсегда. Отдаваясь этой партийной борьбе в цирке, народ заменял ею утраченное им участие в государственной жизни, и народные политические мнения проявлялись до некоторой степени в этой шумной форме. В римском цирке не происходило таких кровавых столкновений, как в Византии, где в 501 г. во время одной драки голубых и зеленых было убито более 3000 человек, тем не менее и в Риме не было недостатка во враждебных столкновениях. Надо удивляться, говорит Кассиодор, до какой степени именно при этих играх умами овладевает бессмысленная ярость. Побеждает зеленый, – и одна часть народа погружается в скорбь, оказывается в беге впереди голубой, и еще большая часть народа скорбит о том. Ничего не выигрывая и не теряя ни в том ни в другом случае, народ тем с большей силой наносит оскорбление противной стороне и тем глубже чувствует себя оскорбленным, волнуясь так, как бы дело шло о спасении отечества от опасности.

В 509 г. в цирке произошла битва: два сенатора, Импортун и Теодорих, приверженцы голубых, напали на партию зеленых, и в свалке был убит один человек. Народ «празины» (таково выражение эдикта) в пылкой Византии в одно мгновение поджог бы в этом случае город и обагрил бы его кровью, но в смиренном Риме этот народ рассудительно обратился к защите начальства, и Теодорих приказал предать обоих сенаторов обыкновенному суду. Затем король издал строгий закон, каравший всякое насилие сенатора над свободным человеком, а равно и оскорбление сенатора кем-нибудь из лиц низшего класса, и старался защитить возниц более слабой партии. В то же время тех сенаторов, которые в своем аристократическом высокомерии не умели отнестись с добродушием к оскорбительным и презрительным возгласам народа, король увещевал не забывать о том, в каком месте они находятся, так как «в цирке не приходится искать Катонов». В общем, король признается, что он в глубине души презирает зрелище, которое совсем помрачает здравый смысл, ведет к нелепой вражде и упраздняет всякую благопристойность, – зрелище, которое некогда у древних было достойным обычаем, у враждующих же между собою потомков утратило свое благообразие, и далее, – что он сохраняет цирковые игры только потому, что не находит в себе сил бороться с детскими наклонностями народа и думает, что мудрость велит делать иногда уступку глупости.

Таково было отношение великодушного гота к памятникам Рима и к обычаям народов, таков был дух царствования Теодориха. Оно достигло нравственной высоты самых гуманных столетии, опередило свое время и составляет одинаково славу и короля, и его министра, – короля, который внес в царствование свой великий дух, и министра, который своей просвещенностью и талантливостью дал этому духу на правление и нашел ему выражение.

3. Заботы Теодориха о продовольствии Рима. – Roma Felix. – Терпимость к католической церкви. – Иудеи в Риме. – Их самая древняя синагога. – Восстание народа против иудеев

С неменьшей заботливостью относился Теодорих к благополучию самих римлян насколько к тому давали возможность его ограниченные средства. Мы остережемся конечно, присоединиться к слишком громким восхвалениям золотого века в царствование Теодориха. Время этого царствования было золотым только по сравнению с бедствиями недавнего прошлого. Обнищание было велико и ран было много. Обычная раздача масла и мяса была восстановлена, и ежегодно чиновники отмеривали голодавшему народу 120 000 модиев зернового хлеба из амбаров, в которых хранился жатвенный сбор Калабрии и Апулии; этого количества хлеба было, конечно, недостаточно для народа. Бедные в госпиталях Св. Петра ежегодно получали особо 3000 медимнов зерна (на это указывает также Прокопий). Префектура annonae или общественных нужд стала, по-видимому, снова почетной должностью; по крайней мере, министр Теодориха льстит чиновнику, занимающему эту должность, упоминанием о его великом предшественнике Помпее и указанием на отличие, которое связано с этой должностью: являться народу в экипаже городского префекта и занимать рядом с ним место в цирке. Но не следует слишком полагаться на расписания должностей; Боэтий говорит: «Прежде тот пользовался высоким уважением, кто брал на себя заботу о продовольствии народа; но в настоящее время что может быть презреннее префектуры annonae?» Немного раньше он замечает: «Префектура города некогда была великой силой, ныне она пустой звук, тяжелое бремя сенаторского звания». Приложены были заботы к тому, чтобы запасные кладовые на Авентине и свиные рынки (forum snarium) в округе Via Lata, которыми издавна заведовал особый трибун, были всегда снабжены продуктами. Хлеб был хорош и полного веса; цены были так низки, что при Теодорихе за один солид можно купить 60 модиев пшеницы и за такую же сумму 30 амфор вина. Наряду с частными богатствами, говорит Эннодий в своем панегирике благородному королю, росли и общественные богатства, и так как корысть не владела двором, то источники благосостояния разливались повсюду. Хотя, конечно, такие восхваления являются слишком смелыми, поскольку ни римские придворные чиновники не могли вдруг стать святыми, ни готы расстаться вполне с своей алчностью, тем не менее после предшествовавших страшных опустошений Рим мог снова оправиться и возвратить себе в известной степени благополучие. Как во времена Августа и Тита, сенаторы могли вернуться в свои разоренные виллы у залива Байи, в Сабинских горах в Лукании у Адриатического моря, а убавившемуся населению Рима уже не приходилось жить под страхом новых варварских разграблений. Этому населению давали пищу и его развлекали играми; оно находилось под охраной римских законов и римского правосудия и в известной мере пользовалось национальной самостоятельностью; таким образом, народ не мог видеть иронию в том, что старому несчастному Риму был дан тогда в последний раз титул Felix.

И когда это состояние мирного благополучия в городе нарушилось (нет ни одного древнего писателя, ни латинского, ни греческого, ни дружественного, ни враждебного, который не прославлял бы Теодориха за это благополучие), то произошло это не по вине просвещенного управления, а было обусловлено единственно церковным фанатизмом. Римская церковь так же, как Circus Maximus, распадалась на партии. Теодорих, арианин по вере, тем не менее относился к церкви до конца своего царствования с полным уважением и не мог быть обвинен в том, что понудил хотя бы одного католика оставить свою веру и преследовал хотя бы одного епископа. Вступив в Рим, Теодорих молился, «как католик», у гроба апостола, и в числе приношений, которые делались св. Петру властителями того времени, значатся два серебряных канделябра весом в 70 фунтов, пожертвованных Теодорихом. В церкви Св. Мартины на Форуме и на крышах прилегающих зданий к церкви Св. Петра было найдено несколько черепиц с клеймом «Regnante Theodorico Domino Nostra, Felix Roma»; это обстоятельство привело к предположению, что король позаботился о том, чтобы крыши названных церквей были исправлены. Такое предположение, однако, ошибочно, и мы скорее склонны думать, что черепицы эти или были взяты где-нибудь в другом месте и в более позднее время, или были изготовлены вообще на государственном черепичном заводе, так как церковь Св. Мартины в то время еще не была выстроена. Терпимость Теодориха опередила его время, а его советник Кассиодор носит на себе черты позднейшего периода философского гуманизма. И тот и другой сдерживали то презрение в отношении даже к иудеям, которое было всегда присуще римлянам, были ли они язычниками или христианами, и о религии Моисея в эдиктах короля говорится только с некоторым предубеждением и сострадательным снисхождением.

Иудеи, проникшие в Италию при Помпее, как военнопленные, имели свои синагоги в Генуе, Неаполе, Милане, Равенне и прежде всего в Риме. Здесь число евреев превысило при Тиберии даже 50 000 человек. Благодаря способностям и неутомимому трудолюбию некоторые из евреев стали богатыми, но в общей массе царила нищета. Уже со времени Августа мы находим у поэтов и прозаиков указания на ненависть римлян к этому удивительному народу, жизненная сила которого переживала гибель всякого государства на земле. Замкнутость евреев, враждебных всем другим религиям, была непонятна космополитам-римлянам, и Тацит называл поэтому иудеев человеческим племенем, ненавистным богам. Тем не менее глубоко религиозный характер евреев внушал уважение римлянам, и многие из них вступали на путь еврейского вероучения. Последнее приобретало прозелитов даже среди римской аристократии, в особенности среди женщин. Преступная Помпея, жена Нерона, присоединилась к синагоге и пожелала быть погребенной, как еврейка. Когда же распространилось христианство, его приверженцы презирались язычниками, как еврейская секта. Эта ненависть латинян к еврейству сказалась еще в прощальном послании Рутилия, который скорбит о том, что Помпей покорил иудеев и Тит разрушил Иерусалим, так как с той поры чума иудейства распространилась и порабощенный народ победил своего покорителя. Таким образом, еврейство уже в то время является важным социальным вопросом.

Римская синагога, самая древняя, находилась в густо населенном со времени Августа еврейском квартале в Транстеверине; уже при Марниале и Стации евреи сновали здесь, как разносчики, с серными нитями и выкрикивали по улицам о своем продажном хламе, как теперь stracci ferraci. В течение всех Средних веков евреи продолжали жить в этом месте, и еще ныне автору этой истории транстеверинцы указывали в Vicolo delle palme место, где должна была находиться первая синагога, Возможно, что при императорах евреи жили также в Ватикане; еще в XIII веке мост Адриана, Pons Aelius, назван в книге Mirabilia Pons Judaecrum. Такое название мост мог получить потому, что на нем были устроены лавки и в них евреи выставляли на продажу свои товары.

Своим происхождением древняя синагога была обязана, вероятно, вольноотпущенникам, т. е. тем евреям-рабам, которые были отпущены на свободу после Помпея; кроме нее существовали еще другие молитвенные дома. В этой синагоге воспроизвели подобие того храма Соломона, который был разрушен Титом, и в дни шабаша и празднеств собирались в ней при свете меноры о семи свечах, сделанной по образцу подлинного лихнуха; последний, так же как и подлинная утварь иерусалимского храма, хранился еще в храме Мира и оплакивался иудеями как их поруганная святыня. Молитвенный дом иудеев в Риме был на 300 лет древнее храма Св. Петра или Латерана, и уже язычники-римляне времен Горация и его друга Фуска Аристия и времен Ювенала присутствовали в качестве любознательных гостей на тех самых мистериях Моисея, на которые взирают с презрительной усмешкой современные римляне во время праздника Пасхи. Без всякого сомнения, древний иудейский молитвенный дом был великолепнее теперешней синагоги в Гетто и представлял храм, покоившийся на колоннах и изукрашенный внутри дорогими коврами и изделиями из золота и драгоценных камней. Но население Рима не раз опустошало синагогу; при Феодосии она была наконец сожжена, а готы и вандалы ограбили все ее украшения. В кроткое царствование Теодориха евреи снова оправились, но в 521 г. опять стали жертвой время от времени разгоравшегося фанатизма христиан. В один из таких взрывов фанатизма народ сжег синагогу. Судя по жалобе, с которой иудеи обратились к Алигерну, присланному Теодорихом в Рим, дело происходило так: находившиеся на службе у богатых иудеев христиане убили своих хозяев; когда виновные были подвергнуты наказанию, народ, желая отомстить за них, сжег синагогу. Король обратился по этому случаю к сенату с рескриптом, в котором предлагал подвергнуть самому строгому наказанию виновных в насилии.

4. Новый раскол в Церкви. – Synodus Palmaris. – Борьба партий в Риме. – Симмах украшает церковь Св. Петра. – Он же строит круглую капеллу Св. Андрея, базилику Св. Мартина, церковь Св. Панкратия. – Папа Гормиздас, 514 г. – Папа Иоанн I. – Разрыв Теодориха с католической церковью

Однако смута была внесена в Рим сценами гораздо более позорными, чем такие отдельные вспышки народного буйства или пререкания зеленых и голубых. Мы уже говорили о первом расколе, возникшем по случаю выбора папы Симмаха; после того, как Теодорих утвердил этого папу и своим пребыванием в городе в течение шести месяцев успокоил враждовавшие партии, дикий спор снова возгорелся и в еще более ожесточенной форме. Симмах удалил своего противника Лаврентия в епископство Nucera; но руководившие противной партией священники и сенаторы, и между ними Фест и Пробин, доставили изгнанника обратно в Рим и предъявили королю подобное изложение своих обвинений против папы, вследствие чего Теодорих послал в Рим епископа Петра из Альтинума расследовать дело. Сам Теодорих не мог осложнять своего положения вмешательством в дела церкви; он приказал созвать собор в Риме и поручил собравшимся духовным восстановить мир.

Этот собор, состоявший из 115 епископов и прозванный Synodus Palmaris по имени портика Св. Петра, в котором он был созван в январе 514 г., происходил затем в базилике Юлия, т. е. в S.-Maria in Trastevere. Однако вследствие возникших внезапно шумных беспорядков на соборе решено было перенести его в Сессорианскую церковь Св. Креста в Иерусалиме. На пути туда партия Лаврентия с оружием в руках напала на духовных; многие приверженцы папы были убиты, и самому папе грозила опасность быть побитым камнями. Тогда собор снова собрался у Св. Петра и признал правым Симмаха; Лаврентий был торжественно осужден, а Симмах, при громе оружия, восстановлен на престоле Петра. 6 ноября 502 г. Симмах снова созвал собор у Св. Петра; на этом соборе епископы и римское духовенство кассировали тот декрет Одоакра, которым предписывалось производить избрание папы не иначе, как в присутствии королевских уполномоченных. Отныне это избрание должно было происходить независимо от влияния светской власти.

Тем не менее спокойствие не было восстановлено в Риме; в течение еще трех или четырех лет город не переставал днем и ночью обагряться кровью убиваемых. Враждовавшие сенаторы с ожесточением дрались на улицах, и надо думать, что историки лишь забыли упомянуть о том, что в этот раздор были вовлечены также зеленые и голубые цирки. Друзья Симмаха были умерщвлены, многие священники были побиты насмерть палками у самых церквей; даже монахини в монастырях подвергались насилиям; и все эти ужасы сопровождались еще грабежами. Город успокоился только в 514 г. в консульство Аврелия Кассиодора. Знаменитый министр сам пишет в своей хронике: «Когда я был консулом, духовенство и народ были собраны и, к славе вашего (т. е. Теодориха) времени, римской церкви был возвращен желанный мир».

В промежутках этой ожесточенной борьбы и несмотря на свой разрыв с императором Анастасией, которого мы по праву можем считать сторонником побежденной партии Лаврентия, Симмах находил досуг украсить Рим некоторыми сооружениями. Счастливо перенесенные опасности усилили ревность этого, быть может, не вполне невиновного пастыря, и он поспешил возблагодарить святых, украшая церкви и учреждая новые храмы.

Прежде всего Симмах уделил заботы базилике Св. Петра. Он выстлал атриум мраморными плитами и украсил источник (cantharus) и стены квадрипортика мозаичными изображениями. Для нужд народа Симмах устроил источник перед базиликой; этот источник был первым скромным предшественником тех двух великолепных фонтанов, которые в настоящее время так чудесно оживляют шумом падающей воды и игрой в ней радуги лучшее место в мире. Далее Симмах расширил лестницу на переднем дворе, прибавив к ней ходы с боков. Ему же принадлежит первый план расположения ватиканского дворца, так как Симмах справа и слева вышесказанных лестниц выстроил епископии, т. е. жилые помещения для епископа. Наконец, в храме Св. Петра Симмах построил еще несколько капелл. Рядом с храмом Петра Симмах выстроил базилику Св. Андрея. Когда в Риме при папе Симплиций был построен храм в честь брата ап. Петра, прозванного греками Протоклетом, т. е. Первозванным, имя которого уже пользовалось общепризнанным поклонением, Симмах воздвиг ему вторую церковь круглой формы, с передним двором, лестницей и кантаром (cantharus). Это здание так же, как храм Св. Петра, было самым большим сооружением, пока в VIII веке императорский мавзолей Гонория не был превращен Стефаном II и Павлом I в круглую капеллу имени Петрониллы. Капелла Андрея стояла вблизи обелиска, и ее круглая форма была причиной ошибочного предположения, будто бы часовня эта первоначально была постройкой Нерона, а именно его вестиарием, т. е. зданием, в котором хранились драгоценности и одеяния. Позднее эта капелла получила название S.-Maria Febrifuga по имени одного образа Марии; в XVI же веке она служила ризницей Св. Петра.

Таким образом, ватиканская базилика в начале VI века была уже окружена многими прилегавшими к ней зданиями, капеллами, мавзолеями и одним или двумя монастырями, так как к тому времени с достоверностью можно отнести только монастырь Св. Иоанна и Павла, который был учрежден Львом I. Госпитали были устроены Симмахом как при храме Св. Петра, так и при храмах Св. Павла и Св. Лоренцо за стенами; кроме того, в Порто Симмахом был устроен ксенодохиум, из чего можно заключить, что уже в то время наплыв пилигримов с моря был довольно велик. Мы обойдем молчанием все, что было реставрировано этим папой в церкви Св. Павла и скажем только, что Симмах построил еще две новые церкви: одну в городе, честь епископа Мартина Турского, близ терм Траяна (древняя базилика – титул Equiti) и другую на Яникуле, у Via Aurelia, в честь Св. Панкратия. Последняя в измененном виде стоит поныне над катакомбами римского мученика Каллеподия.

Симмах умер 19 июля 514 г., и на престол Петра взошел Гормиздас из Фрузино в Кампанье; этот папа занимал престол довольно спокойно в течение девяти лет.

Но при его преемнике, Иоанне I из Тусции, добрые отношения Теодориха к католической церкви были нарушены. В 523 г. император Юстин издал эдикт, которым предписывалось преследовать ариан во всем государстве, а в церквях их установить католическое богослужение. По-видимому, этим эдиктом он хотел разжечь несогласие в вероучении и тем поколебать в Италии могущественного Теодориха. Возможно также, что племянник императора, Юстиниан, уже державший в своих руках власть и объявленный наследником Юстина, замышлял изгнать готов и вернуть Запад под власть греков. Подстрекаемый греками и римским католическим духовенством, латинский народ стал чувствовать вражду к чужеземным арианам, которые, став господами в Италии, не сочли нужным отказаться от своей ереси. В сенате и среди духовенства существовала партия, настроенная в византийском смысле, и Теодорих заподозрил в неблагодарности и измене город, которому им было оказано столько благодеяний. Теодорих тем более должен был быть недоволен эдиктом Юстина, что сам он оказывал полную терпимость к католическому вероучению. Полный гнева, он объявил, что на несправедливое преследование ариан на Востоке он ответит прекращением католического богослужения в Италии. В виде ли предостережения или заслуженного наказания за фанатическую выходку римлян, оставшуюся нам неизвестной, Теодорих приказал сровнять с землей один молитвенный дом в Вероне и запретил всем итальянцам носить оружие.

Несчастный король мог убедиться теперь, что и самый мудрый и гуманный государь не привлечет к себе народной любви, когда его отделяют от народа иное происхождение, другие нравы и другая религия. После почти тридцатитрехлетнего царствования, во время которого близкая к гибели Италия изведала все блага мира, Теодорих увидал себя по-прежнему чужим среди чужих и врагов и вынужденным ради самосохранения прибегнуть к деспотическим мероприятиям.

5. Процесс и казнь сенаторов Боэтия и Симмаха. – Папа Иоанн принимает на себя посольство в Византию и умирает в Равенне. – Теодорих приказывает избрать папой Феликса IV. – Смерть короля в 526 г. – Легенды о ней

Вскоре последовало трагическое падение двух знаменитых сенаторов Боэтия и Симмаха, и тень их помрачает славу короля готов. Можно доказывать необходимость казни этих сенаторов соображениями государственных интересов; но такой муж, как Боэтий с его знаменитой книгой «Утешения философии» является слишком серьезным обвинителем, и тот способ, которым он был умерщвлен, окажется безусловно варварским для всех времен, даже самых мрачных. Оба римлянина (Боэтий был казнен в 524 г., Симмах в следующем году) пали жертвами того недоверия, которое Теодорих имел основание питать к сенату. Оба сенатора перед судом своего государя не были невиновными, но то, что является преступлением перед судом королей, часто признается за добродетель народным приговором. Слава сенатора Боэтия, а тем более философа Боэтия, не возросла бы, если б было доказано, что он из любви к отечеству замыслил государственную измену. Аниций Манлий Торкват Северин Боэтий соединял в себе имена знаменитейших родов Рима и в эту эпоху уже наступившего мрака обладал столькими талантами, что их было достаточно, чтобы еще озарить Рим отблеском философии, хотя эта небесная богиня (она явилась римлянину в последний раз в достойном полугреческом образе), подавленная спорами теологов о равенстве и подобии естеств Бога-Отца и Бога-Сына и о соединении в Сыне двух естеств, уже сказала земле свое прости. Боэтий, правда, не прошел школы в Афинах, этом последнем в ту эпоху пристанище философии неоплатоников в Греции, но изучение творений Платона и Аристотеля связало дух Боэтия, так же как происхождение – его имя, с древностью, которая исчезала и не могла быть спасена. Почести, которые выпали на долю Боэтия в государстве (в 510 г. он был назначен консулом, а в 522 г. консульство было возложено на обоих его юных сыновей, Симмаха и Боэтия), легко могли поселить в мечтательном уме Боэтия недовольство настоящим и пленить этот ум живыми образами величия Древнего Рима. Утешительница Боэтия держит перед ним зеркало, и Боэтий видит в нем отражение изведанных им консульских почестей: он видит торжественное шествие сенаторов и народа, сопровождающих его сыновей из аницийского дворца к курии, где они садятся в курульные кресла, между тем как он сам говорит обычное похвальное слово королю, прерываемое только одобрением, и, наконец, он с торжеством вспоминает о своем лучшем дне, когда он, будучи в цирке и имея возле себя обоих консулов, своих сыновей, раздает народу победные дары. Поскольку гордость римлянина и сенатора жила в Боэтий, он мог верить в возможность возврата былых времен; но сам Боэтий был человеком мысли, а не дела. Мечтать через пять или восемь веков после падения Римской империи о восстановлении ее на той груде мусора, которую представлял Рим, могло казаться безумием; но в 524 г., 50 лет спустя после падения империи, такая мечта являлась вполне понятной. Нельзя не удивляться тому, что эта мечта, которая, как рок, тяготеет над городом за все время Средних веков, явилась уже во время Боэтия. Нет сомнения, что римлянин, получивший классическое образование и происходивший от благороднейшего рода, не мог не презирать чужеземцев всей глубиной своего сердца, хотя и отдавал дань уважения могуществу и мудрости короля. Боэтий сам употребляет имя «варвар» в презрительном смысле, когда он в своей книге, обращаясь к философии, перечисляет то, что им сделано на службе отечеству, и называет по именам тех римлян, которых ему удалось вырвать у «придворных собак» и оберечь от безнаказанной алчности «варваров». В конце концов независимое идеалистическое направление мысли Боэтия одержало верх над его признательностью к Теодориху, который чтил в лице ученого Боэтия лучшее украшение Рима, и презрение к бесчестным обвинителям толкнуло Боэтия на неблагоразумный шаг.

Когда благородный король заподозрил, что тот самый сенат, который был им осыпан почестями и титулами, находится в изменническом соглашении с Византией, он, по-видимому, проникся желанием найти основания своим подозрениям и таким образом получить право на возмездие. И нашлись такие презренные клеветники, как Опилио, Гауденций и Василий, люди, уже глубоко павшие. С мучительной для самого себя радостью король прислушивался к нашептываниям о том, что существует заговор сената, и склонялся обвинить всю курию в той измене, в которой был обвинен консул Альбин, будто бы посылавший письма императору Юстину. Боэтий, глава сената, бесстрашно поспешил к Верону и, защищая здесь перед королем Альбина и ручаясь за невинность сената, был сам обвинен в том, что писал письма, в которых выражал «надежду» на освобождение Рима. «Обвинитель Киприан лжет, – так говорил Боэтий, – если Альбин совершил то, в чем он обвиняется, то сделал это и я, и со мною согласен весь сенат». Эта смелая речь возмутила раздраженного короля. Обвиненный в государственной измене и ненавистный королю-арианину еще как приверженец ортодоксального вероучения, Боэтий был заключен в тюрьму в Павии. Здесь, в тюрьме, Боэтий, горевавший единственно только о своей римской библиотеке, помещение которой было отделано слоновой костью и разноцветными стеклами, написал свою апологию, которая утрачена, и книгу «Утешения философии». Процесс осуждения Боэтия был возмутителен, так как не были вовсе соблюдены установленные законом формы, обвиненный не был допущен к своей защите; король и дрожавший от страха сенат прямо осудили его на смерть. В этих деспотических действиях Теодорих не может быть оправдан. Судьбу своего зятя вскоре затем разделил благороднейший из сенаторов, престарелый консулар К. Аврелий Симмах; он глубоко скорбел о гибели Боэтия и сам был убит палачом во дворце в Равенне. Все древние писатели вполне согласны в том, что обвинения, возбужденные против Боэтия, были несправедливы и показания свидетелей ложны, что Теодорих совершил беззаконие и насилие. Актов, относящихся к процессу, не существует; по этому делу нет ни одного рескрипта у Кассиодора, несчастного министра, который не мог или не дерзал спасти своих сограждан и который должен был отвергнуть замыслы национальной партии, так как окончательное падение политической власти и доблести Рима для него было вполне очевидно. Книга Боэтия ясно обнаруживает враждебное Теодориху настроение сената. По существу же дела, нельзя оспаривать предположения, что уже тогда были в ходу тайные переговоры с византийским двором.

Имеете с этими двумя мужами, воскресившими образы Цицерона и Сенеки, навсегда покинула христианский Рим и философия. Ее последним актом у римлян было появление благородного сенатора, который не был унижен тем, что судьба обрекла его на смерть за призрак сената: смерть Боэтия окружила сенат в последний раз ореолом римской доблести.

Не миновал гнев короля и римского епископа. Вызванный из Рима в Равенну Иоанн должен был по приказанию короля отправиться в Византию в сопровождении нескольких дувохных и четырех сенаторов: Феодора, Импортуната и двух Агапитов, и там добиться возвращения прав гонимым на Востоке арианам. С большой неохотой принял на себя западный епископ это трудное посольство; но население и император Юстин встретили Иоанна, в лице которого папа впервые являлся в греческой столице, еще перед стенами Византии и не как посла короля готов, а как главу ортодоксального христианства, со всем демонстративным почетом; папа был торжественно отведен в церковь Софии и здесь совершил богослужение праздника Пасхи 535 г. Некоторые мнимые уступки, отвечавшие цели посольства, Иоанн получил от Юстина, но важнейшие задачи посольства были оставлены нерешенными; иначе был бы не понятен гнев короля на Иоанна. Когда послы вернулись в Равенну, Теодорих был настолько раздражен, что приказал всех, и сенаторов, и папу, заключить в тюрьму, где Иоанн I и скончался 18 мая 526 г. Признательная церковь причислила его к лику священномучеников.

После этого Теодорих решил уже не оказывать больше католической церкви того снисхождения, с каким он относился к ней раньше, и подчинить своей королевской воле замещение престола Петра. Как на кандидата он указал сенату, духовенству и римскому народу на Фимбрия, сына Кастория из Беневента, и трепетавшие от страха римляне избрали Фимбрия папой под именем Феликса IV. Этот акт королевского могущества, который книга пап намеренно обходит молчанием, имел важные последствия: с той поры преемники Теодориха стали признавать за собой право утверждения каждого папы.

30 августа 526 г. после непродолжительной болезни Теодорих умер в Равенне. Книга пап утверждает, что эта смерть была ниспосланным Богом наказанием за те мучения, которым был предан папа Иоанн; другой же историк говорит, что Теодорих умер в тот самый день, когда должен был быть приведен в исполнение декрет, который был составлен «иудеем» Симмахом, юристом короля, и которым предписывалось передать католические церкви арианам. Прокопий приводит известное наивное сказание о том, как король однажды во время обеда был испуган видом раскрытой пасти большой рыбьей головы; он вообразил, что это смотрит на него голова казненного Симмаха и, внезапно охваченный лихорадкой, несколько дней спустя умер, снедаемый угрызениями совести. Без сомнения, смерть великого короля должна была быть омрачена тяжелыми мыслями: гот Иордан только умалчивает о них, когда рисует картину спокойной и прекрасной смерти мудрого Теодориха. Когда король достиг преклонного возраста, говорит Иордан, и почувствовал, что скоро должен будет покинуть этот мир, он призвал к себе готских графов и начальников своего народа, объявил королем едва достигшего десяти лет Аталариха, сына своей дочери Амалазунты и уже тогда умершего Евтариха, и завещал им охранять своего короля, любить сенат и римский народ и относиться к греческому императору с миролюбием и добрым расположением. Вот что говорят историки, но монахи сообщают, что душу Теодориха, закованную в цепи, повлекли по воздуху гневные души папы Иоанна и патриция Симмаха и с острова Липари ввергли ее в кратер вулкана. Все это видел собственными глазами один анахорет, живший на том острове, и папа Григорий, не краснея, включил эту злостную басню в свой диалог.

Геройский образ Теодориха является первой попыткой германцев основать на развалинах империи новый мировой порядок, который мало-помалу создался из сочетания римской культуры и римской национальности с северными варварскими началами. Теодорих был предтечей Карла Великого; он первый остановил еще приливавшие волны народных переселений. Его могущественное владычество простиралось от Италии до Истра и от Иллирии до Галлии, и его смелый план заключался в том, чтоб соединить под своею властью как императора все немецкие народности. План еще не созрел: для такого объединения Запада необходимо было содействие церкви, которая еще не могла приобщить ни к себе, ни к римской культуре арианские германские начала; точно так же объединению Запада должно было предшествовать освобождение его от Византии. Память о короле готов, благороднейшем чужеземце, который когда-либо властвовал над Римом и Италией, живет поныне во многих городах, которые были возобновлены и украшены Теодорихом. В Равенне до сих пор существует его огромный, круглый надгробный памятник с монолитом необычайной величины в виде купола, над которым некогда, как говорили позднее, возвышалась порфировая урна. В Павии и Вероне еще показывают замки Теодориха, и даже в Южной Террачине развалины одного замка носят его имя, и оно восхваляется в одной древней надписи, гласящей, что Теодорих восстановил Via Appia и осушил Понтийские болота. Таким образом, готский властитель во времена упадка сделал то, чего не мог достигнуть Цезарь. В самом Риме Теодориху было воздвигнуто много статуй, но не осталось ни одного памятника; только памятник Адриана по образцу которого Теодорих, вероятно, приказал выстроить в Равенне свой собственный мавзолей, назывался в течение нескольких веков «домом или темницей Теодориха»; это название, быть может, явилось потому, что именно этот король пользовался памятником Адриана как государственной тюрьмой. Память о Теодорихе неразрывно связана с историей города, и те римляне, которые забывают, как много провинились их предки в отношении памятников Рима за время диких гражданских воин Средних веков, должны были бы при имени готов вспоминать что Теодорих за все свое тридцатисемилетнее благодетельное царствование всегда охранял эти памятники. Даже итальянские историки беспристрастно воздали хвалу доблестям этого великого короля готов.

Глава III


1. Регентство Амалазунты. – Ее гений, ее заботы о науках в Риме. – Ее миролюбивое царствование. – Возрастающее значение римского епископа. – Феликс IV строит церковь Св. Косьмы и Дамиана. – Мозаики этой церкви. – Мотивы почитания этих святых

Благополучие римлян продолжалось еще несколько лет после смерти Теодориха, а именно все то время, пока его дочь Амалазунта, вдова умершего уже в 522 г. Евтариха, оставалась опекуншей своего юного сына Аталариха, но для готов регентство этой женщины было безграничным несчастием и одной из самых главных причин их гибели. Со смертью Теодориха обнаружилось тотчас, что владычество готов в Италии покоилось только на личной силе его создателя – короля. Прокопий так же, как и Кассиодор, воздает Амалазунте похвалы за ее необыкновенную силу характера, государственную мудрость и даже высокое литературное образование. Если римляне смеялись над Теодорихом, который, не умея писать, мог только при помощи нарочно сделанной для него металлической дощечки нацарапать первые четыре буквы своего имени, то талантливость Амалазунты могла привести их в изумление; с греками она говорила по-гречески, с латинянами по-латыни, а с учеными вела оживленные беседы о философах и поэтах Древности. И римляне должны были признать, что слава готов заключалась в том, что они охраняли цивилизацию.

Эдикты Кассиодора свидетельствуют, что Амалазунта во всех отношениях содействовала благу римлян, и в ее регентство еще больше, чем при Теодорихе, было приложено забот к процветанию наук в Риме. Профессора свободных искусств, грамматики, – этой «наставницы языка, который облекает красотой человеческий род», – красноречия и права, поощрялись жалованьем. Рим имел значение высокой школы наук и ораторского искусства, так что Кассиодор мог сказать: «Другие страны дают вино, бальзам и пахучие травы, а Рим дает дар речи, слушать которую бесконечная сладость». По крайней мере, остатки некогда учрежденного в Риме Антонинами университета еще существовали при готах, и юноши посещали его ради изучения наук. С намерением предоставлялось римлянам наслаждаться мирными искусствами, и в одних готах поддерживалось гордое чувство воинского мужества; римляне не несли воинской службы; в городах стояли только готские войска и оружие носили только готы. Но уже многие между последними стали следовать римским нравам и охотно отдавались счастью мирного занятия науками; со своей стороны римляне, из угодливости ли по отношению к чужеземным властителям, или гоняясь за модой, подражали внешности готов и даже пытались лепетать на суровом геройском языке Улфилы.

Первым правительственным актом Амалазунты было примирение с римским сенатом и народом, тяжко оскорбленным ее отцом. Письма, принадлежащие перу Кассиодора, который продолжал служить как министр и внуку Теодориха, показали, что в правительстве произошла желательная перемена, и юный король через своего посла дал клятву сенату и народу блюсти законы Рима. Чтобы доказать сенату на деле этот дух примирения, Амалазунта немедленно вернула детям Боэтия и Симмаха права на отцовское наследие. Опечаленная жестокими действиями отца за последнее время его жизни, Амалазунта стремилась изгладить воспоминания о них из памяти людей и за все время своего управления не лишила ни одного римлянина ни жизни, ни имущества. Как при Теодорихе, сенаторы осыпались почестями; правда, число сенаторов возрастало, потому что в это звание возводились готские герои, но жалкие потомки Сципионов не чувствовали себя, по-видимому, оскорбленными, когда им говорили: «Вполне пристойно дать в товарищи роду Ромула сынов Марса». Такими товарищами имелось в виду усилить готскую партию в сенате.

Те почести, которые воздавались римской курии, относились только к ее внешнему блеску; но не таковы были права, которые мало-помалу готское правительство начинало признавать за римским папой. Могущество этого епископа (он уже был признан и Востоком как глава христианской церкви) росло все более и более. Положение папы выигрывало от того, что готские властители имели свою резиденцию в Равенне, и еще более от того, что эти властители, как ариане, оставались вне римской церкви. Будучи главой католического христианства, папа чувствовал себя выше еретических королей Италии; последние, опасаясь войны с восточным императором, остерегались вызывать недовольство папы и относились к нему с традиционным почтением, как к своему верховному главе. Стоя между королями Италии и ортодоксальным императором Востока, папа приобретал важное значение; к тому же папа уже получил значительное влияние и на внутренние дела города. Между эдиктами Кассиодора есть один эдикт Аталариха, которым римский епископ объявляется третейским судьей в спорных делах между мирянами и духовенством. Каждый, имевший судебный процесс с кем-либо из римского духовенства, должен был сначала обратиться к папе с просьбой о рассмотрении такого дела, и только в том случае, если папа отклонял эту просьбу, дело могло быть рассмотрено светским судом; не подчинявшийся приговору папы подвергался штрафу в 10 фунтов золота. Такого порядка, столь благоприятного для влияния епископа, достиг, по-видимому, Феликс IV Третейская власть епископов в спорах между мирянами и духовными была во всяком случае древним обычаем, но вышеуказанную привилегию можно рассматривать как изъятие духовных из светского суда, и это послужило основанием политического могущества духовенства. Отсюда можно заключить, что королевская власть после смерти Теодориха чувствовала себя непрочной и спешила примириться с римской церковью и привлечь ее на свою сторону.

Упомянув в хронике города о недолгом правлении папы Феликса IV (526-530), нельзя не остановиться на одной замечательной церкви, – первой, которая была выстроена у границ римского Форума на Via Sacra. Это – церковь Св. Косьмы и Дамиана, арабских врачей и близнецов, погибших мученической смертью при Диоклетиане. Феликс IV воздвиг эту церковь на Via Sacra, неподалеку от Forum Pacis, рядом с храмом города Рима. Притвором этой церкви служит ротонда, имеющая, несомненно, древнее происхождение; точно так же принадлежит древнему времени и то здание, в которое ведет эта ротонда и которое представляет базилику с одним кораблем. Ввиду этого предполагалось, что именно здесь находился храм города Рима, или Ромула, или близнецов Ромула и Рема, и в подтверждение этого предположения приводилось даже одно указание из Пруденция, которое, однако, относится к двойному храму Адриана в честь Венеры и Рима. Новейшие исследования приводят к предположению, что эта ротонда была Templum Romuli, воздвигнутый цезарю Ромулу его отцом, Максентием, неподалеку от его большой базилики. Церковь, построенная Феликсом IV, состояла из трех древних здании; из них одно, именно последнее, нынешняя ризница, называлось Templum Urbis Romae, так как на стене этого здания была укреплена мраморная доска с планом города, относящаяся ко времени Септимия Севера. По видимому, здесь находился архив городской префектуры, в котором хранились цензовая запись и планы города. Как бы то ни было, базилика Феликса IV представляет первую церковь в Риме, которая была устроена в древнем уцелевшем здании. Она стоит на Via Sacra, в одном из самых замечательных мест города, – там, где находился знаменитый храм мира Веспасиана, – и окружена величественными развалинами древнего форума. Стоящие у входа порфировые колонны, затем колонны древнего портика и древние же бронзовые двери точно воспроизводят чарующий образ минувших времен.

Созданная Феликсом IV церковь замечательна потому, что она отступает от общего характера базилик. Строитель расположил церковь совершенно несимметрично, оставив языческие здания в том виде, какой они имели раньше; ротонда была обращена в притвор и перед ней был сооружен портик с колоннадой; из ротонды был сделан ход в древнее здание, представляющее залу (Templum Urbis Romae), выстланную мрамором; здесь устроена абсида; дальше следует проход к третьему зданию, вернее, к задней части залы (aula). Триумфальная арка и ниши украшены мозаиками, одними из самых замечательных в Риме, как по своему характеру, так и по времени, к которому они относятся. Триумфальная арка украшена изображениями, еще античного стиля, видений из Апокалипсиса. От этих изображений живопись часто заимствовала свои мотивы: Христос в виде агнца покоится на пышном троне, и перед ним лежит книга с семью печатями; по сторонам стоят семь светильников в виде стройных канделябров не вполне, однако, выдержанного стиля; два крылатых ангела поразительно грациозного вида и два евангелиста с присущими им атрибутами замыкают дугу с каждой стороны. Книзу от этой мозаики по приказанию Феликса были изображены 24 старейших праотцев, подносящих Христу венцы.

Большая картина, украшающая трибуну, особенно замечательна. На золотом фоне изображены превышающие рост человека фигуры в прекрасном облачении; стиль суровый. Колоссальная центральная фигура Христа – одно из превосходнейших изображений Его в Риме: Христос с бородой, в длинных локонах, окруженный сиянием, имеет царственный вид и полон силы; золотисто-желтое одеяние, перекинутое через руку, ниспадает величественными складками; в левой руке Христос держит рукописный свиток, правой благословляет. Первоначально было еще изображение руки, державшей венец над головой Христа и обозначавшей творящую силу Бога, который в то время обыкновенно изображался только таким символом, а не в образе старца. Справа и слева от Христа стоят Косьма и Дамиан, которых ведут к Искупителю Петр и Павел; последние изображены значительно больше первых. Лики святителей, в особенности того, который стоит справа, энергичны, серьезны, таинственны, с большими выразительными глазами, полны благоговейного трепета, вызванного в святителях приближением ко Христу, и проникнуты таким религиозным пылом, что по этим ликам можно судить о той власти которую церковь имела некогда над миром. В фигурах святителей очень живо выражено их неудержимое стремление ко Христу, смешанное с душевным трепетом; в общем получается впечатление непобедимых борцов во имя Христа. В сильных фигурах святителей видны энергические черты варварства, и кажется, что это эпические мужи кровавых геройских времен Одоакра, Дитриха из Берна и византийца Велизария. Никакой другой мозаики, которая принадлежала бы также к этому мощному, историческому стилю, не существует в Риме. В этой мозаике уже не вид. но грации античного искусства; точно так же в ней нет византийской прелести, которую можно видеть в знаменитых мозаиках Равенны времен Юстиниана. Как бы то ни было, описанная картина имеет самостоятельное римское происхождение; это – оригинальное создание VI века. С той поры мозаичное искусство в Риме было в упадке в течение многих веков.

На описанной выше картине видны, кроме того, еще изображения Феликса IV (это изображение вполне возобновлено) и св. воина Феодора. Феликс одет в верхнее золотисто-желтое облачение, нижнее голубое и епитрахиль; он подносит Христу изображение построенной им церкви – здания с притвором, но без колокольни. Ни одна из всех фигур, кроме фигуры Христа, не окружена сиянием; отсюда следует заключить, что в начале VI века не было еще в обычае на изображениях святителей окружать их головы сиянием в виде круга.

Стоящие по обеим сторонам две таинственные пальмы склоняют свои стройные ветви на головы изображенных на картине фигур; на одной ветви, справа от Христа, сидит сказочная птица феникс, и на ее голове сверкает звезда: прекрасное изображение бессмертия и один из лучших символов в искусстве; христиане заимствовали его у язычников, так как феникс со звездой изображался на монетах уже со времени Адриана. Затем, внизу, изображена река Иордан и еще ниже 12 ягнят, представляющих 12 апостолов, направляющихся из Иерусалима и Вифлеема к Христу, который здесь представлен опять в виде агнца, но уже стоящего на пышно убранном престоле; у агнца вокруг головы сияние. Сделанная большими буквами надпись и вызолоченные мозаичные арабески красиво окаймляют все это живописное украшение трибуны.

И вот эта-то церковь на Via Sacra создана была для прославления двух арабов с дальнего Востока, удостоенных таким образом той почести, которая до сих пор оказывалась исключительно только римским мученикам. Как мы видели, почитание первоначально распространялось только на местных святителей; но затем к римским святителям стали причисляться и те, которые принадлежали провинциям империи. Начало универсальности, на которую притязала римская церковь, сказалось и в этом причислении восточных святителей к тем, которым поклонялся город. Только возникшие позднее враждебные отношения между Римом и Византией и, наконец, отделение первого от последней положили пределы почитанию греческих святителей в Риме. Мотивы, которые могли побудить Феликса IV отличить двух восточных святителей, заслуживают некоторого внимания и обсуждения. Думал ли папа достигнуть этим путем сближения с Византией, видя в ней оплот против готов? Или это было дипломатическим актом, свидетельствовавшим о преданности тому ортодоксальному императору, с которым в то время римская церковь жила в дружеском единении? Братья-близнецы, одна молитва которых была действеннее лекарств и которые некогда спасли императора Карина от смертельной болезни, славились тогда как чудотворцы. Возможно также, что римляне находились в то время под страхом приближавшейся чумы; мозаичная надпись вполне ясно называет обоих мучеников «целителями, ниспосылающими народу спасение». Для церкви их имени было выбрано это место на форуме потому, что здесь уже в древности имели обыкновение собираться врачи. Знаменитый Гален жил, как предполагают, также здесь. При Юстиниане оба врача-чудотворца. как новые эскулапы, почитались в Кире на Евфрате и погребены там; им были воздвигнуты церкви также в Памфилии и Византии. Восток, родина чумы, дал много святых исцелителей. Это – Кир, Иоанн, Пантелеймон, Ермолай, Сампсон, Диомед, Фотий и другие, исцелявшие и воскрешавшие животных и людей, были взяты на небо, как Эмпедокл, живыми.

2 Бонифаций II, папа, 530 г. – Раскол между ним и Диоскором. – Иоанн II. – Осуждение сенатом Симонии. – Воспитание и смерть Аталариха. – Теодат делается соправителем. – Судьба королевы Амалазунты. – Планы и замыслы Юстиниана. – Прекращение западного консульства в 535 г.

Желая еще при жизни обеспечить себе преемника, Феликс IV заручился согласием части духовенства и назначил таковым архидиакона Бонифация, но римский сенат восстал против подобного, еще неслыханного избрания папы и издал декрет, в силу которого каждый, пытавшийся избрать преемника папе при жизни последнего, наказывался изгнанием. Когда в сентябре 530 г. Феликс умер, возник раскол: приверженцы умершего избрали 22 сентября и посвятили в папы в латеранской базилике Бонифация, многочисленные же противники Феликса в это же самое время, в латеранской ауле, называвшейся basilica Julii, избрали папой грека Диоскора, весьма уважаемого человека. Первый избранник принадлежал к готской партии, второй – к византийской. По счастью для римской церкви, Диоскор умер 14 октября 530 г., и таким образом был положен конец расколу. Пресвитеры, принадлежавшие к противной партии, признали теперь над собой власть Бонифация и вместе с тем осудили Диоскора.

Честолюбивый Бонифаций II был первым папой германского происхождения. Его отец назывался Зигибольдом, и это имя не было новым в Риме, так как уже в 437 г. вместе с Аэцием был консулом некий Зигибольд. Новый папа принадлежал к древнему роду могущественных германцев, служивших Риму во время его упадка. Бонифаций с самых юных лет воспитывался церковью, был затем произведен в архидиаконы и стал доверенным лицом Феликса IV Возможно, что готский двор покровительствовал ему; в сенате же он, вероятно, не находил поддержки. Однако, по-видимому, он не оправдал ожиданий правительства Амалазунты. Пререкания при выборе папы и желание устранить всякое влияние арианских королей на этот выбор побудили Бонифация повторить то, что сделал его предшественник: на первом своем соборе он сам назначил себе преемника, диакона Вигилия. Акт, удостоверяющий избрание, был легкомысленно подписан членами собора и положен у гробницы св. Петра, но ни Амалазунта, ни сенат не могли согласиться на такое самовластие, которым, раз оно стало бы законом, в существе изменялась вся церковная иерархия, и на втором соборе Бонифаций принужден был торжественно отменить свой декрет.

Бонифаций умер в 532 г., и затем папой был избран римлянин Иоанн II Меркурий, сын Проекта, с холма Целия. Уже издавна установился обычай, что претенденты на римское епископство получали сан папы симонией, т. е. приобретали его за деньги. Претенденты эти подкупали денежными подарками самых влиятельных сенаторов и придворных чиновников, для покрытия же таких расходов не стеснялись продавать даже принадлежавшие церквям имения и утварь. В виду такого рода злоупотреблений сенат еще при Феликсе IV издал закон, которым запрещалось давать деньги за получение папского сана. Это постановление римского сената – последнее, известное нам, – было подтверждено королем Аталарихом после избрания Иоанна II. Аталарих приказал префекту города Сальвантию высечь этот запретительный декрет на мрамор ной доске и доску эту повесить перед притвором церкви Св. Петра. Уже один этот достопамятный декрет показывает, каким большим влиянием обычно пользовался сенат при выборе папы, а также и то, что в то время сенат имел даже возможность издавать законы, которым церковь должна была следовать в своих дисциплинарных делах. Таким образом сенат все еще сохранял очень большую власть; короли готов считались с ней, римские же епископы старались быть в добрых отношениях с сенатом, так как он руководил выборами пап, и даже решения соборов подлежали его суждению. Как представитель мирян или римского народа, эта высшая светская власть предъявляла свои права на решающий голос в делах церкви наряду с духовенством. В таких-то актах проявлялась еще мнимая жизнь великих римских установлений, когда-то господствовавших над миром, пока, наконец, и эта жизнь не угасла совсем.

Сам римский народ уже не обнаруживал признаков жизни. Он был далек от глаз правителя; по-прежнему провинции кормили Рим, но уже более скудно. Только иногда, с вздорожанием жизни, народ в страхе пробуждался от своей летаргии; тогда он мог нашуметь и дать повод заподозрить его в склонности к возмущению. Такой случай был, по-видимому, однажды в правлении Аталариха, так как папа Иоанн жалуется, что римлян подолгу держат в тюрьме из-за одного только подозрения.

В недолгом времени городу, однако, предстояло перейти из этого спокойного, но бесславного благополучия под владычеством готов к тяжким испытаниям войны. Одна из самых тяжелых по своим последствиям катастроф должна была постигнуть город, и затем его история была надолго окутана мраком. Но прежде чем изложить все это, мы должны вкратце проследить судьбу дома Теодориха, с которой была связана и судьба Рима.

Дом великого короля пал жертвой столкновения готского национального чувства с римской цивилизацией; Амалазунта тщетно пыталась быть посредницей постепенного слияния того и другого начала. Воспитывая своего юного сына Аталариха, она включила в его образование знакомство с свободными римскими искусствами, и это возбудило против нее подозрение готских воинов, по мнению которых, отчасти справедливому, римская культура исключала всякую мужественность и была враждебна господству их племени. Едва ли когда-либо могли иметь столько значения задачи воспитания, как по отношению к германскому отроку Аталариху. Готские герои вырвали юношу из рук педагогов, которые, как говорили готы, держат его в позорном стеснении, и предоставили его всему простору природы. Они хотели иметь королем не человека, знающего грамматику, а одного из тех героев, какими были предки Аталариха из рода Амалов. С душевной болью мать должна была уступить; это была экзальтированная женщина, которая жила мечтой обо всем римском и была уже глубоко чужда своему собственному народу; среди же последнего все больше приобретала силы партия, которая относилась враждебно к абсолютизму правления Теодориха и к его стремлению привить готам римскую культуру. Готская аристократия чувствовала презрение к правлению женщины, не составлявшему в римской и византийской истории необыкновенного явления, но противоречащему германским нравам и установлениям, и стремилась свергнуть Амалазунту. Последняя ввиду такой угрозы втайне решила искать спасения при византийском дворе. Но когда по приказанию Амалазунты были коварно убиты трое из самых опасных для нее готов, к ней вернулась бодрость: Амалазунта отказалась от предательского плана бежать на Восток, осталась в Равенне и продолжала править государством. Тем не менее она понимала неизбежную гибель царства готов в Италии, в которой северный и к тому же некатолический народ мог бы пустить корни только с величайшим трудом. Собственный сын Амалазунты под влиянием излишеств, которым он был предоставлен, стал немощен. Все это заставило Амалазунту снова вступить в переговоры с императором Юстинианом, и, как сообщает Прокопий, она имела в виду уступить ему Италию, против чего должно было возмутиться сердце каждого гота. В 534 г. Аталарих умер в Равенне на 18-м году своей жизни, и трон Теодориха остался без наследника; государство готов шло к неудержимому распаду. Благородный Кассиодор скоро понял, что вместе с готами падет и римский мир которому он хотел создать опору в лице сынов рода Амалов. Ученый римлянин был для Амалазунты и Аталариха по-прежнему верным министром и не нашел недостойным для себя делом написать историю готов, чтоб оправдать род Амалов и возвысить его в глазах латинян.

Когда со смертью сына положение Амалазунты стало очень трудным, она избрала соправителем своего двоюродного брата. Она предоставила ему титул короля, самое же власть удержала за собой. Сын сестры Теодориха Амалафриды, Теодат, был непримиримым врагом Амалазунты; тем не менее она надеялась, что отныне он станет ее другом и она таким образом обеспечит себе трон и жизнь и успокоит готов.

На Теодате с поразительной очевидностью сказалось влияние Италии, которому уже должны были подпадать готы. В Теодате не было никакой воинственности. Это был человек нерешительный и корыстный; он основательно знал древнюю литературу и чувствовал себя как дома в философии Платона. Жизнь при дворе Теодат сменил на жизнь на вилле в своих обширных поместьях в Тусции, и люди могли бы только завидовать его существованию под тенью олив, если б им не владела страсть к захвату все большего количества земель. Вся Этрурия проклинала алчность Теодата, и Амалазунте приходилось заставлять своего двоюродного брата возвращать захваченную чужую собственность, чего Теодат никогда не мог простить Амалазунте. Прибыв в Равенну, Теодат принял корону, которую ему предоставлено было носить на позорных условиях.

Но как только он вступил в обладание ею, он совершил свою месть над принцессой, которой был обязан этой короной. Поддерживаемый врагами Амалазунты, он заставил ее удалиться на остров на озере Больсена и потребовал, чтобы она написала своему другу, императору Юстиниану, письмо, в котором сообщила бы, что совершенно довольна своим положением. В то же время Теодат сам отправил в Византию двух римский сенаторов, Либерия и Опилия, которые должны были успокоить императора. Однако прежде чем эти послы вернулись назад, дочь Теодориха была уже убита. Горевшие желанием кровавой мести родственники трех убитых по приказанию Амалазунты готов проникли к ней, не без ведома Теодата, и задушили ее. Большинство готов молча одобрило такую незаслуженную участь несчастной женщины, замышлявшей предать Византии свой собственный народ и государство своего знаменитого отца. Смерть Амалазунты последовала в 535 г., как раз тогда, когда Велизарий уже разрушил трон вандалов в Африке и таким образом был свободен, чтоб приступить к давно задуманному завоеванию Италии. Византийская империя вновь вернула себе силы, и Юстиниан решил снова соединить восточные и западные земли империи. Для этого надо было уничтожить германских пришельцев, сокрушить власть вандалов и готов и передать управление западных провинций наместникам, подчиненным ему самому. Для выполнения этого плана судьба даровала Юстиниану одного из самых великих полководцев. Легкость, с которой Велизарий разбил африканских вандалов, обещала такую же успешную побед над готами в Италии, где латинский народ и католическая церковь относились к грекам как к своим избавителям от ига варваров.

Получив известие, что Амалазунта убита, Юстиниан притворился негодующим, но втайне был рад такому благоприятному стечению обстоятельств, так как это открывало ему путь в Италию. Еще ведя переговоры с Теодатом через своего посла Петра, который должен был добиться уступки грекам некогда принадлежавшего вандалам Лилибеума на о. Сицилии и еще некоторых других выгод, Юстиниан возложил главное начальство над войском в Далматии на генерала Манда и велел ему здесь напасть на готов, а Велизарию приказал идти с флотом, чтобы завладеть Сицилией. Этот остров попал под власть греков уже в конце 535 г., когда Велизарий был единственным консулом. Год этот замечателен также и для Рима. С той именно поры вплоть до совершенного прекращения консульства частных лиц (541 г.) в фастах уже не отмечено ни одного западного консула. Последним консулом Рима, в 534 г., был Деций Феодор Павлин младший, сын Венантия, из рода Дециев, который только тем и известен, что им закончился длинный ряд римских консулов. Со времени Константина было в обычае назначать ежегодно одного консула для старого Рима и другого для нового Рима. Пока готские короли владели Римом, они сами назначали западного консула, который затем, по-видимому, утверждался императором. С 534 г. был уже один только консул на Востоке, а в 541 г., после консульства Флавия Василия младшего, император Юстиниан совсем упразднил консульство, так как, по сообщению Прокопия, он не пожелал больше производить обычную раздачу денег. При вступлении консула в должность раздавалось бедным и на зрелища более 2000 фунтов золота, и большую часть этой суммы оплачивал император. Таким образом, навсегда покончило свое существование это знаменитое установление, столько столетий бывшее властью для мира и мерой для времени. После этого, когда в 566 г. титул консула был принят императором Юстинианом, обозначение консульства уже совпадало со вступлением на трон императоров.

3. Переговоры Теодата с Византией. – Письмо сената к Юстиниану. – Волнения в Риме. – Римляне отказываются впустить готские войска. – Папа Агапит принимает на себя посольство в Византию. – Смерть Агапита. – Мирные переговоры прекращаются

Когда Теодат узнал о падении Сицилии, он утратил всякую бодрость и согласился на все те позорные условия, которые были поставлены ему Петром от имени императора: уступить Сицилию, уплачивать ежегодно дань в 300 фунтов золота и высылать каждый раз, когда явится в том надобность, вспомогательное войско готов в 3000 человек. Отныне король Италии не мог назначать ни сенаторов, ни патрициев без разрешения императора; точно так же король лишался права наказывать лишением жизни или имущества священников и сенаторов; при играх в цирке народ должен был приветствовать кликами сначала Юстиниана и уже затем Теодата. если последнему воздвигалась статуя, то справа от нее должна была быть поставлена и почетная статуя императору. Заключив этот договор, Петр поспешил в Византию; в Альбануме он, однако, был настигнут изнемогавшими от усталости гонцами короля, которые вернули его назад. «Если император, – спросил в страхе король, – отвергнет мир, что ж будет тогда?» «Тогда, достойный муж, – ответил хитрый посол, – тебе придется вести войну, но, – продолжал он с улыбкой, – ученику Платона не подобает проливать кровь народа; императору же надлежит охранять свои права над Италией». На этот раз Теодат заключил еще гораздо более позорный договор, по которому он обязывался уступить Юстиниану королевство готов и римлян за ежегодную пенсию в 1200 фунтов золота. Объятый страхом,

Теодат уже ничего не мог соображать и взял с Петра клятву в том, что он скажет императору о втором договоре только в том случае, если император отвергнет первый договор.

Вместе с Петром в Византию отправился в качестве посла пресвитер Рустик; сенат также обратился к Юстиниану с посланием, в котором просил о мире. В этом послании, написанном Кассиодором и в высокой степени ценном, как одно из последних проявлении жизни сената, отцы города обращаются к императору от лица Вечного Рима: «Если наша собственная просьба недостаточна, то внемли нашему родному городу, который умоляет тебя такими словами: если я когда-либо был дорог тебе, полюби, о благочестивейший из государей, моих заступников. Те, кто владеет мной, должны жить в согласии с тобой, чтобы со мной не произошло того, что не соответствует твоим желаниям. Ты не можешь быть виновником моей жестокой гибели, так как ты всегда давал мне жизнь и радость. Взгляни: под защитой дарованного тобой мира я удвоил число своих детей; блеск моих граждан озаряет меня; если ты допустишь, чтоб меня постигло страдание, будешь ли ты тогда заслуживать имени благочестивого? Что другое можешь ты сделать для меня, когда моя (католическая) религия так процветает, а она есть и твоя религия? Мой сенат непрестанно обогащается и почестями, и имениями, и ты не должен раздором разрушать то, что тебе самому надлежит охранять оружием. У меня было много королей, но не было ни одного, который был бы столько просвещен в науках; было много мудрых, но ни одного, кто был бы ученее и благочестивее. Я люблю Амала, которого я вскормил своей грудью; он храбр, просвещен моим воспитанием, дорог римлянам своим умом, уважаем варварами за доблесть. Соединись с ним в своих желаниях и решениях, чтобы с ростом моего благополучия возросла и твоя слава. Нет, не ищи меня теми путями, которыми ты не можешь найти меня. Я принадлежу тебе своей любовью и не допускаю, чтобы кто-нибудь мог разрывать меня на части. Если ты нашел Ливию достойной того, чтоб вернуть ей свободу, то было бы жестоко, если б я утратил эту свободу, которой я всегда обладал. Славный победитель, повелевай влечениями твоего гнева; общий голос моления сильнее чувства огорчения, вызванного в твоем сердце чьей-нибудь неблагодарностью. Так говорит и молит Рим устами своих сенаторов. И если всего этого мало, то внемли святой молитве праведных апостолов Петра и Павла. Ты не можешь не признать их заслуг: они так часто оказались заступниками Рима перед врагами», В некоторых местах этого письма, написанного по приказанию Теодата, проглядывают угрозы последнего по отношению к сенату, хотя король, по примеру Аталариха, присягал в верности. Один из историков того времени не без основания сообщает, что король грозил сенаторам лишить жизни их, их жен и детей, если сенат своим влиянием не заставит императора отказаться от завоевания Италии. Письма Кассиодора ясно показывают, что с началом правления Теодата глубокое волнение овладело сенатом и народом. Чтение этих писем убеждает в том, что готов и римлян разделяла друг от друга целая бездна. О тайных переговорах Юстиниана с римлянами нам неизвестно; но сам Рим был охвачен тревожным предчувствием катастрофы. Предполагали, что король хочет истребить сенаторов, так как он потребовал, чтоб сенат явился в Равенну. На улицах народ собирался толпами, в которых шли разговоры о том, что король хочет разрушить город и перебить граждан и что готское войско уже идет на Рим.

Как бы то ни было, король приказал занять город отрядом войск, чтобы в случае возмущения не потерять власть и оберечь город от внезапного вторжения греков с моря. Из рескриптов Теодата к сенату и народу видно, что такое распоряжение короля вызвало живой протест среди римлян, который и был заявлен королю через избранных для этой цели епископов. Отсюда следует заключить, что уже со времени Теодориха по праву, установленному законом, Рим не мог быть занят чужестранными или готскими войсками. За это право город упорно стоял и позднее, в Средние века когда германские императоры располагали свои войска вне города, лагерем на поле Нерона. Узнав, что римский народ воспротивился его распоряжению и отказался впустить в город готский гарнизон, Теодат стал успокаивать римлян: он написал им письма, в которых старался «отогнать всякую тень страха и устранить нелепое возмущение». «Вы должны, – так писал король, – оказывать сопротивление вашим врагам, а не вашим защитникам, и призывать к себе вспомогательное войско, а не гнать его. Разве лица готов вам не знакомы, что в ужасе отворачиваетесь от них? Отчего боитесь вы тех, кого до сих пор считали себе близкими? Они покинули свои семьи, чтоб поспешить к вам, и думали только о вашей безопасности. И что сталось бы с добрым именем властителя, если бы мы допустили (да не случится этого), чтобы вы погибли? Так не придумывайте себе того, чего мы и в мыслях не имеем».

Одновременно Теодат отправил и к сенату успокоительное послание. Раньше он уже до некоторой степени успокоил сенат тем, что приказал явиться в Равенну только некоторым сенаторам, которые должны были послужить ему, конечно, не столько советниками, сколько заложниками. В своем послании к сенату король говорит, что у готов нет никаких других целей, как только защищать Рим – город, которому нет равного в мире, – что с этой защитой не связано никакое обременение, так как войско, назначенное для занятия Рима, будет продовольствовать само себя; и вместе с тем король делал уступку, объявляя, что войска расположатся лагерем вне города, в Кампанье.

Несогласия между готами и римлянами возникли уже тогда, когда король еще вел переговоры с Юстинианом, а Велизарий уже шел на парусах из Сицилии. Занятие Рима войсками могло произойти позднее и, как мы увидим, по приказанию Витигеса.

Посредником для заключения мира вынужден был отправиться в Византию папа. То был римлянин Агапит I, наследовавший Иоанну и занявший престол Петра в июне 535 г. по воле Теодата. С большой неохотой подчинился Агапит приказанию короля отправиться в Византию. Объяснив, что у него нет денег, чтоб покрыть расходы по путешествию, Агапит заложил ценные сосуды св. Петра чиновникам королевского казначейства. По прибытии в Византию Агапит, как очень наивно повествует о том книга пап, вступил прежде всего в споры с Юстинианом о религиозных вопросах, возложенное же на него королем поручение исполнил, по-видимому, в неблагоприятном для готов смысле. Постигшая в Византии 22 апреля 536 г. смерть спасла Агапита от участи Иоанна I.

Между тем Юстиниан принял послов Петра и Рустика. Статьи первого договора были отвергнуты, принят же был второй договор, лишавший недостойного гота Италии и короны. Известить Теодата о своем согласии на этот договор Юстиниан послал Петра и Афанасия. Когда послы прибыли к королю в Равенну, они были изумлены презрением, с каким король принял их. Весть о небольшом успехе готского оружия в Далматии быстро изменила направление мыслей бесхарактерного короля; он заключил послов в тюрьму и решился вести войну.

4. Велизарий вступает в Италию. – Падение Неаполя. – Готы избирают королем Витигеса. – Смерть Теодата. – Готы уходят в Равенну. – Велизарий вступает в Рим 9 декабря 536 г.

Летом 536 г. Велизарий вступил в Италию. Предательство Эбримута, зятя самого Теодата, неожиданно отдало в руки Велизария важный пункт – город Региум, и победитель вандалов, к своему полному удовольствию, мог убедиться, что народы и города Нижней Италии приветствуют его депутациями и спешат облегчить его задачу. Сухопутное войско Велизария направилось вверх вдоль морского берега в сопровождении флота. Это движение было, однако, вскоре же задержано геройским сопротивлением Неаполя. Древний любимый город Вергилия был в то время невелик но сильно укреплен, так же, как и соседний г. Кумы, и вел оживленную торговлю благодаря жившим в нем грекам и множеству евреев. Последние питали вражду к императору Юстиниану, преследовавшему их единоверцев, и относились дружественно к веротерпимым готам. Поэтому евреи сражались на стенах города с неменьшей отвагой, чем готы. Только на двадцатый день осады Велизарию удалось проникнуть в город через водопровод, после чего город был разграблен, а жители подверглись беспощадной резне. Овладев этим сильным приморским городом и вскоре затем крепостью в Кумах и оставив и здесь, и там гарнизоны, чтобы иметь на юге Италии базу для войны, Велизарий направился через Кампанью в Лациум, чтобы отнять у готов Рим.

Здесь или очень недалеко отсюда находился Теодат; готские войска стояли лагерем не в городе, а в его окрестностях, вероятно в гавани Тибра, у обоих мостов Аниена и на Аппиевой дороге. Число этих войск было невелико, так как большая часть готских войск вследствие войны с франками находилась далеко в Галлии или в Венетии. Убедившись в неспособности своего короля и его готовности не сегодня так завтра предложить Велизарию позорный для них мир, готы возмутились и удалились из лагеря вдоль Via Appia. Уже более девяти веков служила общению народов эта «царица великих путей», и тем не менее ее прочная, сложенная из многоугольных базальтовых плит мостовая не пострадала от происходившего по ней непрестанного движения; она еще приводит в изумление историка Прок опия, который измерил и описал ее. Начинаясь у Капенских ворот Рима, эта дорога подымалась по прямой линии на Альбанские горы, шла затем между Вольскими горами и морем понтинским и децемновийским болотам в виде высокой дамбы и, достигнув за Террачино благодатной Кампаньи, кончалась в Капуе. По обеим сторонам дороги еще стояли, хотя, конечно, уже полуразрушенные, многочисленные древние памятники – печальные провожатые всех тех, кто шел по Via Appia; на памятниках, на мраморных досках были высечены имена всех римлян, которые на протяжении многих столетии чем-либо прославили себя в истории, Продвигаясь этой дорогой, готы расположились лагерем в Регете, одном местечке в понтийских болотах, между Forum Appii и Террачиной, где были луга для лошадей, так как эта местность орошалась Децемновием. Так называет Прокопий проток (по его длине в 19 миль), изливавшийся в море у Террачины. В действительности это был канал, который шел с правой стороны Via Appia; во времена императоров у Forum Apii путешественники обыкновенно садились в лодки и ехали по каналу несколько миль. Поступали так потому, что местность здесь была болотистая и дорога оставалась непроездной; только уже при Теодорихе были осушены децемновийские болота. Здесь готы объявили Теодата низложенным. Среди пустынных и диких понтийских болот, в виду мыса Цирцеи, который, как остров, подымается из моря, готские воины, снова лишенные отчизны, подняли на щите своего предводителя Витигеса и по древнему народному обычаю громкими кликам провозгласили его королем готов и римлян. Готы чтили в этом человеке война, который отличился своими способностями еще при Теодорихе в войне с гепидами, и никогда не менял меча героя на указку педанта.

Новый король поспешил со своим войском обратно, в Рим; Теодат же, ища спасения в бегстве, направился по Фламиниевой дороге в Равенну. Один гот, по имени Оптарис, личный враг Теодата, настиг его во время этого бегства и задушил.

По возвращении в Рим Витигес обратился ко всему народу готскому с воззванием, в котором объявлял о своем избрании королем и говорил, что этому избранию приветом были не клики придворных, а звуки военных труб. Избрание Витигеса было революционным делом войска; им уничтожались наследственные права Амалов. Последние короли готов, как в древние времена в Паннонии, снова стали свободно избираться войском; отныне утрачивалась навсегда всякая связь с римской культурой, перед которой так преклонялись Амалы. Витигес собрал готских воинов и объявил им, что положение дел требует оставить Рим и идти в Равенну. Витигес предполагал сначала кончить войну с франками и затем уже, собрав разбросанные войска, быстро вернуться к Риму, чтобы дать сражение греку Велизарию. Готов, так говорил Витигес, не должна возмущать мысль о том, что Рим за это время может достаться византийцам, так как сами римляне с помощью отряда готов могут оказать мужественное сопротивление; если же римляне сдадутся, то они только станут из скрытых врагов явными, что гораздо лучше. Затем Витигес собрал сенат и высшее духовенство, напомнил как им, так и папе о всех тех благодеяниях, которые были оказаны Риму Теодорихом, убеждал не изменять готскому отряду и принял от них присягу в верности. Оставив 4000 готов под начальством Левдериса и взяв с собой в качестве заложников многих сенаторов, Витигес ушел в Равенну.

Там жила в королевском дворце глубоко опечаленная гибелью своего знаменитого рода дочь Амалазунты, Матазунта. Витигес принудил эту юную принцессу выйти за него замуж. Вступая в брак с наследницей рода Амалов, Витигес надеялся, что в силу этого его избрание королем будет признано всеми готами, императора же он думал тем самым скорее склонить к мирным предложениям, с которыми и не замедлил к нему обратиться. Одновременно Витигес привел в порядок свои отношения к королям франков: он уступил им прекрасные провинции в Южной Галлии, взамен которых ему были обещаны мир и помощь. Таким образом явилась возможность призвать готские войска из Прованса.

В то время как Витигес готовился в Равенне к войне, Велизарий приближался к Риму по Латинской дороге. Узнав о походе Велизария, римляне решили выслать ему навстречу послов с просьбой о мире и с ключами от города. За переход на сторону греческого полководца в особенности стояла фамилия Анициев, род которых так жестоко преследовал Теодорих. К тому же решению склонял римлян и папа, надеявшийся с помощью греков восстановить ортодоксальную веру. Папой был тогда Сильверий, сын папы Гормисдаса, занявший престол Петра по смерти Агапита и избранный римлянами по понуждению Теодата. Греческий полководец принял посла Фиделия и других представителей сената и духовенства с большой радостью и быстро двинулся к Риму через долину Трера или Сакко. С приближением Велизария Левдерис понял, что нет возможности защищать большой и враждебно настроенный город с помощью только 4000 человек; поэтому он отправил свои отряд в Равенну, не сделав римлянам никакого вреда, а сам из чувства долга остался на месте. Готы выступили из Рима через Фламиниевы ворота, а греки вступили в него через Porta Asinaria.

Римляне встретили греков с ликованием, как своих освободителей. Одни ликовали при мысли, что вмешательство византийцев приведет к искоренению арианской ереси; другие мечтали о восстановлении Римской империи; все желали перемены правления; никто, однако, не подозревал, что в очень недалеком будущем готовится страшное бедствие – на смену умеренной свободы и кроткого правления под готским скипетром быстро наступит унизительное рабство под игом Византии. Велизарий вступил в Рим 9 декабря 536 г. по прошествии всего шестидесяти лет с той поры, как германцы низвергли римское государство.

Глава IV


1. Велизарий готовится к обороне Рима. – Витигес с готскими войсками подходит к городу. – Первый приступ. – Приготовления к осаде города. – Готы устраивают шанцы. – Оборона города Велизарием. – Витигес разрушает водопроводы. – Плавучие мельницы на Тибре. – Отчаяние римлян. – Готы требуют сдачи города. – Приготовления к штурму города

В удостоверение победы Велизарий отправил в Византию ключи Рима и пленного Левдериса. Тем не менее Велизарий понимал, насколько трудно его положение в этом обширном городе, и предвидел, что городу предстоит в скором времени выдержать осаду. Стены Аврелиана, несмотря на поправки, сделанные Теодорихом, были во многих местах повреждены и разрушились. Велизарий приступил немедленно к исправлению стен, защитил их рвами и снабдил их крепкими зубцами, выступавшими в углах. Римляне дивились этим искусным сооружениям и вместе с тем трепетали от ужаса при мысли об осаде, к которой так заботливо готовился Велизарий. Последний, не обманываясь в своих ожиданиях, позаботился также, чтобы общественные амбары были наполнены зерном из Сицилии и Кампаньи.

Собрав в течение зимы в Равенне все отряды готских войск и вполне снабдив их оружием и лошадьми, Витигес выступил в поход на Рим; падение почти всех городов Тусции и Самниума заставляло Витигеса спешить с походом. На пути нетерпение начать войну разжигалось в Витигесе римлянами, уверявшими, что их уже тяготило пребывание греков в Риме. Не желая терять время на покорение Перуджии, Сполето и Нарни, Витигес спустился через Сабину по Via Casperia и Salara. Это было в начале марта 537 г. Витигес подошел к Риму с такими многочисленными толпами готов, что их трудно было окинуть одним взглядом (Прокопий несколько преувеличенно определяет численность готов в 150 000 человек); здесь была вся мужская сила готской нации; войско состояло из пеших и конных, причем лошади последних были покрыты железными панцирями. У Саларской дороги Тибр слегка огибает вулканический, каменистый холм и принимает в себя с левой стороны Аниен.

Завидя Рим, готы устремились к Аниену, который отделял их от города. Эта быстрая река в весеннее время многоводна, и перейти ее тогда трудно; кроме того, на мосту, ведшем через эту реку, стояла хорошо укрепленная башня, но с наступлением темноты малодушный отряд, охранявший мост, бежал, и готы проникли в ворота на мосту и перешли Аниен. На пути к Porta Salara готы, однако, встретили самого Велизария, который с тысячей всадников выехал навстречу неприятелю, чтобы следить за его движениями или помешать переходу через реку. Описывая с большой ясностью эту первую и ужасную стычку перед стенами Рима, Прокопий заимствует свои краски из Илиады. Он рассказывает, как Велизарий, сидя на своем коне с белым лбом, подобно гомеровскому герою, ринулся на врага в числе первых и был осыпан градом стрел и копий, так как неприятель целился именно в него и его издали заметного коня. Но собственный боевой меч Велизария и щиты его телохранителей спасли его, и вокруг полководца образовалась высокая стена из тел павших в бою готов и греков.

После жестокой битвы греки должны были уступить превосходившим их числом готам и отступили на холм, который перед Porta Pinciana отделяется глубоким рвом от Monte Pincio. Здесь готских всадников с изумительным геройством сдерживал Валентин, шталмейстер Фотия, сына жены Велизария, пока, наконец, от ступавшие греки не достигли городских стен. Одержав победу, готы продолжали преследовать греков до «ворот Велизария», или до Porta Pinciana. Стоявшая на стенах стража, опасаясь, что вместе с греками в город может проникнуть и враг, и полагая, что полководец уже погиб, не отворяла ворот, и пришедшие в отчаяние беглецы должны были тесниться между рвом и стеной. Тогда Велизарий призвал своих воинов к последнему усилию, и готы были отброшены назад в их лагерь у реки, а византийский герой и его утомленное войско спаслись в городе. С великим изумлением смотрели римляне на эту борьбу, достойную их предков, но сами они потомки героев, оставались праздными зрителями и только трепетали от страха. На следующее утро они с ужасом увидали со стен, сколько тысяч врагов и друзей было убито. Храбрость одного гота была почтена даже его врагами – то был могучий Визанд, знаменосец. Он был одним из тех передовых воинов, которые хотели захватить Велизария, и пал, когда получил тринадцать ран; на третий день после битвы он был найден готами еще живым и был отнесен в лагерь; народ видел в нем своего героя.

Обманувшись в своей надежде взять город первым же стремительным натиском, Витигес решил приступить к систематической осаде города. Эта осада принадлежит к числу самых замечательных в истории и напоминает героический эпос. Богатырская первобытная сила благородного германского племени вступила здесь в состязание с гигантами Рима, стенами Аврелиана, и с гениальным греком, защищавшим эти стены. Готы привыкли вести битву в открытом поле и не умели с должным упорством вести осаду городов; король готов упустил это из виду и у стен Рима поставил на карту готское государство; такой ставкой был погублен геройский воинственный народ. Обширная окружность города не давала возможности обложить его плотным кольцом, и Витигес ограничился тем, что расположил свои войска у менее защищенной части Рима – от Porta Flaminia до Porta Praenestina. Поэтому-то является весьма сомнительным показание Прокопия, что войско готов состояло из 150 000 человек. На протяжении между названными воротами историк насчитывает пять главных ворот, но не называет их всех по именам. В действительности ворота эти были следующие: Flaminia, Pinciana, Salara, Nomentana, Tiburtina, Clausa и Praenestina; следовательно, предпоследние ворота и, вероятно, Porta Pinciana не были включены историком в счет. Перед этими воротами готы расположились шестью окопанными лагерями, которые все находились по эту сторону реки, седьмой лагерь был разбит по другую сторону реки на Нероновом поле или на равнине, которая тянулась от Ватикана до Мильвийского моста у подошвы горы Мария. Надо было одновременно защитить этот мост и угрожать Адрианову мосту и входу через него и через внутренние Аврелиевы ворота в город. Эти ворота, уже тогда называвшиеся по имени св. Петра, находились перед Адриановым мостом в той части стены, которая подымалась вверх от Фламиниевых ворот, шла по внутренней стороне реки и огибала Марсово поле. Кроме того, готы направили свои силы еще на Транстеверинские ворота, под которыми следует разуметь P. Janiculensis S.-Pancratio.

В городе Велизарий работал неутомимо; он поставил себе задачей сделать возможной защиту Porta Flaminia, к которым очень близко примыкал один из неприятельских лагерей; они были завалены каменьями и поручены надзору испытанного Константина; Porta Praenestina охранялись Вессасом; сам Велизарий расположился между P. Pinciaua и P. Salara; эти ворота, находившиеся в наименее надежной части стен, служили в то же время местом вылазки. Все другие ворота были также поручены надзору военачальников, и им было приказано ни в каком случае не покидать своего поста, так как постоянно могло быть сделано нападение. Подходившие к воротам готы всегда находили стражу бодрствующей, но она сохраняла молчание даже тогда, когда готы кричали ей, что римляне изменники и глупцы, так как предпочли владычеству готов иго византийцев, которые, – так говорили готы, – ничего не дали итальянцам, кроме комедиантов, шутов и пиратов.

Когда осаждавшие оцепили Рим, они пересекли все четырнадцать водопроводов Вследствие этого Велизарий (он помнил о Неаполе, в который он проник ночью через водопровод) приказал заделать в городе отверстия их камнями. Таким образом великолепные водопроводы Рима, это изумительное сооружение стольких веков, были все повреждены; в первый раз с незапамятных времен город перестал получать из них воду. С той поры прекратилось также пользование последними термами Рима, и они начали приходить в разрушение; водопроводами же мало-помалу римляне стали пользоваться как строительным материалом.

Остановка мельниц также наносила римлянам очень чувствительный ущерб. Эти мельницы находились так же, как и теперь, в Транстеверине, на склоне Яникула к мосту, который ныне зовется Ponte Sisto; сюда направлялась вода из Траянова водопровода, приводившая мельницы в движение с такой же силой, как река. Остановка мельниц дала случай гению Велизария напасть на изобретение, которое и для современных римлян не утратило своего значения. Он приказал поставить у вышеназванного моста и укрепить канатами две барки и поместить на них мельницы; таким образом мельничные колеса могли приводиться в движение рекой. Готы пытались разрушить эти мельницы, бросая в реку стволы деревьев и трупы убитых, но с помощью цепи все это задерживалось и вылавливалось из реки.

В то же время осаждавшие продолжали опустошать Кампанью и препятствовали подвозу в город продуктов. Народ в Риме приходил в ужас, видя, что наступает время нужды; плебс громко жаловался на неравенство боевых сил и обвинял Велизария в безумии за то, что он хочет вести защиту слабо укрепленного города против такого многочисленного врага только с 5000 человек. Втайне роптал и сенат. Извещенный перебежчиками о таком настроении города, Витигес решил воспользоваться этим обстоятельством. Он отправил в Рим посла, который в присутствии сенаторов и самого Велизария убеждал римлян, о благополучии и свободе которых так много заботился Теодорих, не подвергать себя бедствиям безнадежной защиты города и обещал грекам свободный пропуск, а римлянам амнистию. Какие злодеяния, говорил посол, испытали римляне от готов, что изменили самим себе и готам, своим властителям, которые являются теперь перед стенами города снова как спасители римлян? Римляне хранили молчание; Велизарий же отослал посла обратно, объявив ему, что он, Велизарий, будет защищать Рим до последнего человека.

Узнав, что Велизарий не согласен капитулировать, Витигес стал готовиться к к окончательному штурму города. Были выстроены и поставлены на тяжелые колеса деревянные башни, превышавшие высотой стены города; на башнях были повешены на цепях железные тараны; такой таран должны были раскачивать и ударять им в стену 50 человек; были сделаны также длинные штурмовые лестницы, которые предполагалось приставить к стенным зубцам. Таким осадным мерам (они могут вызвать только улыбку с точки зрения современного осадного искусства) Велизарий противопоставил свои меры. Он поставил на стенах метательные луки или балистры и большие пращи, которые назывались дикими ослами (onagri); эти луки бросали стрелу с такой силой, что она могла пригвоздить к дереву человека, одетого в панцирь. Сами ворота были защищены так называемыми волками или подъемными мостами, которые были сделаны из тяжелых балок, усажены железными зубцами и должны были опускаться на осаждающих, совершенно раздавливая их своей тяжестью.

2. Общий штурм. – Нападение на Porta Praenestina. – Murus ruptus. – Штурм мавзолея Адриана. – Греки разрушают в нем статуи. – Повсеместная неудача штурма

На девятнадцатый день осады утром Витигес начал штурм. Общим натиском готы-герои надеялись одолеть стены Рима и одним разом положить конец всей войне. Густыми толпами двинулись они из всех семи лагерей, полные уверенности в победе. Сильные кампанские быки медленно подвигали к стенам гигантские башни, и вид их навел ужас на римлян; но Велизарию только смешно было смотреть на них. Собственной рукой пустил он стрелу с Саларских ворот и убил предводителя штурмовой колонны; вторым выстрелом Велизарий поверг на землю другого предводителя и затем приказал защищавшим стены направлять свои выстрелы в быков, тащивших башни. И вскоре готы убедились, что их надежды сокрушить крепкие стены таранами были тщетны; машины были брошены в поле, сами же готы, воспламененные гневом, кинулись на стены.

И в то время как готы напали на все осажденные ими ворота, самая сильная борьба произошла в двух местах: у Пренестинских ворот и у мавзолея Адриана. Стены были здесь плохи в том именно месте, в котором к ним примыкал древний вивариум для диких зверей. Этот вивариум помещался у ворот S.-Lorenzo, которые, по-видимому, соответствуют Пренестинским воротам того времени, и только маскировал такое состояние стен, нисколько не содействуя их крепости. Витигес руководил здесь приступом сам, и извещенный об этом Велизарий поспешил сюда от Саларских ворот. Готы уже проникли в вивариум, но затем они были сначала оттеснены в очень узкое место, а после того обращены в беспорядочное бегство и прогнаны в их отдаленный лагерь; машины готов погибли в пламени.

Точно так же смелой вылазкой был отбит приступ и у Саларских ворот. Фла-миниевы ворота не были осаждаемы вследствие самого положения их, a Muras ruplus между этими воротами и Porta Pinciana был под защитой самого апостола Петра, поражавшего готов слепотой. Прокопий с изумлением рассказывает об этой странной легенде из того времени, когда Петр уже стал признанным патроном Рима, а его тело заступило место древнего Палладиума. Murusruptus называлась та часть стены, которая идет у Monte Pincio; она представляла крепкое сооружение с контрфорсами; но в ней от середины кверху шла трещина, существовавшая с давних времен, и вся стена в этом месте имела наклонное положение, как бы угрожая рухнуть. Еще в древности, говорит Прокопий, римляне называли эту часть стены Murus ruptus, и поныне она зовется Muro Torto. Когда Велизарий перед началом осады хотел исправить это опасное место, римляне отсоветовали ему это делать уверив его, что это излишне, так как апостол дал им обещание лично охранять стену в этом месте. И в день приступа так же, как и позднее, готы пощадили Murus ruptus. Прокопий изумляется, почему враг, все время – днем силой, а ночью хитростью – старавшийся взобраться на стены, не воспользовался тем местом стены, которое было для этой цели особенно благоприятно.

На трастеверинской стороне, у ворот Яникула или св. Панкратия, усилия готов были также безуспешны. С большей силой и упорством готы напали на мавзолей Адриана. Прокопий рассказывает об этом выдающемся эпизоде готской осады этом дает первое и самое древнее описание знаменитого мавзолея; можно только пожалеть, что оно не заключает в себе еще больших подробностей. Предшествовавшие историки мало обращали внимания на этот памятник, и даже из описания самого Прокопия не вполне возможно восстановить ни форму, ни состояние памятника в то время. «Мавзолей римского императора Адриана, – говорит Прокопий, – находится за Аврелиевыми воротами, на таком расстоянии от стен, на которое падает брошенный камень; это замечательное и великолепное сооружение. Он построен из глыб паросского мрамора, положенных друг на друга и ничем не скрепленных между собой. Все его четыре стороны равных размеров; ширина каждой стороны равна полету брошенного камня, а вышина превосходит высоту городских стен. На верху памятника поставлены изумительные статуи людей и лошадей из того же мрамора». Вот все, что сумел сказать Прокопий; по его словам, памятник был высоким четырехугольным зданием, украшенным мраморными статуями; но делился ли он на ярусы, были ли ярусы окружены колоннадами и венчалось ли все здание острым конусом с бронзовой кедровой шишкой – обо всем этом Прокопий не говорит ни слова.

Прочность и большие размеры этого мавзолея, его непосредственная близость к городу, мост Адриана, который вел к памятнику от стен города, – все это еще задолго до Велизария навело римлян на мысль воспользоваться мавзолеем как цитаделью города у моста и включить этот мавзолей в укрепления города. «Древние, – замечает греческий писатель, – позаботились, чтобы эта могила (по-видимому, представляющая передовое укрепленное место города) служила к защите города, так как к ней были проведены две стены от городской стены». Под древними Прокопий не мог подразумевать Теодориха, хотя король готов отчасти реставрировал памятник и уже пользовался им, как крепостью и государственной тюрьмой, вследствие чего до десятого века народ называл памятник «тюрьмой Теодориха», и только уже затем заменил это название именем «башни Кресцентия». Скорее то мог быть Гонории, если уже не Аврелиан, при которых памятник как укрепленное место был связан со стенами города. Чтобы уяснить себе соединение памятника со стенами, надо представить себе, что Аврелианова стена от Фламиниевых ворот подымалась вдоль берега по сю сторону Тибра, прерывалась перед мостом Адриана Аврелиевыми воротами, шла затем до Porta Janiculensis и до моста, ведшего на остров, оканчивалась в том месте, где с противоположной стороны доходила до реки Аврелианова стена, соответствовавшая Яникулу. Отделенная от памятника Тибром городская стена могла быть связана с ним только мостом, а протянутые от памятника к мосту две стены и соединяли в одно целое памятник, мост, городскую стену, лежащую по сю сторону Тибра, и Аврелиевы ворота. Таким образом важный вход в город защищался цитаделью моста, и гарнизон последней находился в непрерывном сообщении с гарнизоном ворот. Но так как стены, проведенные от памятника к мосту, преграждали путь к Св. Петру, то в них должны были быть сделаны ворота; последние и были вторые porta Amelia, которые в VIII и IX веках получили название Porta Sancti Petri in Hadrianeo.

Защиту мавзолея Адриана Велизарий возложил на Константина, одного из лучших своих военачальников, и приказал ему охранять также и прилегающую часть городской стены, так как там, может быть, влево от Аврелиевых ворот, стоял и лишь незначительные сторожевые посты, потому что река сама по себе составляла прикрытие. Когда готы пытались переправиться на лодках через реку, Константин был вынужден, чтоб отразить их, сам направиться сюда; но большая часть войска была все-таки оставлена им у Аврелиевых ворот и у памятника. Тем временем готы придвигались к мавзолею; овладев им, они могли надеяться овладеть также мостом и воротами по другую сторону. На этот раз готы взяли с собой только лестницы и прикрывались своими широкими щитами. Защитой для готов служил также портик или крытая колоннада, которая стояла поблизости памятника и вела к ватиканской базилике; этот портик охранял готов от греческих балистр, поставленных на крепости. Узкими улицами, которые были на месте разрушенного цирка Адриана, готы подошли к мавзолею и оказались на таком близком расстоянии к крепости что метательные снаряды уже не могли быть употреблены в дело. Пустив тучу стрел в башни памятника, готы приставили свои лестницы и уже готовы были взобраться по ним, когда отчаяние, овладевшее греками, толкнуло их на мысль воспользоваться для своей защиты статуями, украшав ними памятник. И греки начали ломать статуи огромной величины, как выражается Прокопий, и сбрасывали их вниз на готов. Так мавзолей Адриана лишился навсегда своих ценных украшений. Тяжелые обломки образцовых произведений – статуй императоров, богов и героев – градом полетели вниз; осаждавшие готы погибали под тяжестью прекрасных статуй, которые могли быть и созданиями Поликлета и Праксителя, некогда украшавшими храмы Афин, и произведениями самого Рима, созданными 400 лет тому назад. Боги Греции и императоры Рима, превращенные в обломки, обратили в бегство храбрых варваров, и штурм был отбит. Этой дикой сценой у могилы императора, в которой как бы воскресает мифическая борьба гигантов, закончилась вообще битва у Аврелиевых ворот. Когда Константин, стоявший у городской стены и мешавший врагу переправиться через реку, вернулся к памятнику, он увидел, что готы уже отступают, а у подножия памятника лежат в крови раздавленные тела и разбитые статуи.

Приступ, окончившийся неудачей у всех ворот, стоил Витигесу цвета его войска, – быть может, не менее 30 000 храбрецов. Такое число убитых Прокопии определяет по счету самих готских военачальников; еще больше, говорит он, было число раненых, так как выстрелы метательных снарядов направлялись в густую толпу врага; при вылазках же в случае их удачи готы обращались в беспорядочное бегство и подвергались страшной резне.

Когда наступила ночь, в Риме раздались радостные победные гимны и хвалебные песни в честь Велизария, а в лагере готов слышны были другие, дикие песни, в которых готы оплакивали своих павших героев.

3. Продолжение осады. – Предсказания об исходе войны. – Языческие воспоминания. – Храм Януса. – Tria Fata. – Две латинские песни этой эпохи. – Заботы Велизария об учреждении караулов в Риме

С неудачей приступа положение вещей стало иным: эта неудача парализовала силы готов, дала римлянам бодрость и внушила Велизарию уверенность в том, что победа будет на его стороне. Готы стали опасаться выходить из своих лагерей, не отваживались приближаться к стенам, страшась вылазок, и не делали больше с той же беззаботностью, как прежде, своих набегов на Кампанью, так как легкие нумидийские всадники тревожили готов и днем и ночью. Римская Кампанья представляет лучшую в мире степь для верховой езды; обширные равнины, по которым можно носиться на лошади, бросив поводья, тянутся всюду; местами эта степь прорезана ручьями и прерывается вулканического происхождения холмами, покрытыми цветами; но лошадь легко и весело переносит всадника через ручьи и также легко, не замедляя бега, взлетает на холмы и спускается с них.

Стрелявшие из луков нумидиицы носились по этой классической степи, как в своих родных полях у подножия Атласа; гунны с Истера и сарматы с Танаиса нашли здесь также свои покрытые травою степи, и едва ли когда-либо в другое время происходили вокруг Нима более смелые стычки всадников, чем в эту вечно памятную осаду его.

Так как готы не имели возможности окружить весь город, то сообщения его с материком со стороны Неаполя и с моря оставались свободными. Витигес был настолько не предусмотрителен, что не овладел с самого начала ни Альбано, ни Порто Теперь римляне уже не обвиняли Велизария в безумной смелости, чувствовали безграничное доверие к его гению и несли сторожевую службу со всем усердием и пониманием ее ответственности. Предсказания поддерживали надежды римлян, которые, уверовав в апостолов и мучеников, все еще не могли расстаться с верой в языческие предзнаменования. Прокопий сохранил нам несколько анекдотов об этом. В Кампанье два мальчика, пастухи, играя, боролись; один из мальчиков изображал Велизария, другой – Витигеса. Велизарий-мальчик одолел Витигеса-мальчика, и последний был приговорен партией первого к наказанию – повешению на дереве; в то время как наказание было приведено в исполнение, появился волк, и дети в страхе разбежались, а покинутый товарищами несчастный Витигес найден был затем уже мертвым. Пастухи истолковали трагический исход игры как предзнаменование победы Велизария и не нашли нужным наказывать детей. Это происходило в горах Самниума, а в Неаполе было еще более очевидное предзнаменование. Там на форуме была мозаика, изображавшая Теодориха; еще при жизни короля готов голова изображения искрошилась, и вскоре после того Теодорих умер. Восемь лет спустя развалилась средняя часть изображения, и умер Аталарих; затем Разрушились бедра, и умерла Амалазунта; наконец, во время осады Рима вывалилась и остававшаяся часть ног; отсюда римляне заключили, что Велизарий выйдет из борьбы победителем. Нечто подобное уже было предсказано королю Теодату одним остроумным иудеем. Он запер в сарай и оставил в нем голодать тридцать свиней, разделив их на три группы, по 10 в каждой; одна группа должна была изображать готов, другая – греков, третья – римлян; оказалось, что свиньи-готы околели все, из свиней-греков околели только две, а из свиней-римлян одна половина околела, а другая потеряла свою щетину. В тоже время и между патрициями в Риме шли толки об одном древнем предсказании сивилловых книг, которое гласило так: в месяце квинктилии, т. е. в июле, Риму же нечего будет опасаться готов. Осада Рима вновь пробудила к жизни языческие воспоминания: как-то ночью неизвестно кем была сделана попытка растворить двери храма Януса; попытка эта была неудачна; тем не менее она свидетельствовала, что между римлянами еще есть приверженцы язычества, и это обстоятельство привело папу в ужас. Как известно, двери храма Януса в Древнем Риме растворялись при начале войны; с введением христианства этот обычай был оставлен римлянами, которые как замечает Прокопий, стали самыми ревностными христианами; с той поры храм Януса уже не открывался больше во время войн. Древний храм, однако, все еще стоял у подножия Капитолия, перед сенатом, на границе Foram Romanum. Это был, по словам Прокопия, небольшой храм из бронзы, четырехугольной формы и такой вышины, что в нем могла поместиться только статуя Януса. Последняя была сделана также из бронзы, имела в вышину пять локтей представляла человеческую фигуру; но у этой фигуры было, однако, два лица: одно| лицо было обращено к восходу солнца, другое – к заходу; соответственно двум лицам в храме были и две двери, также из бронзы.

Это упоминание Прокопия о храме Януса и его изображении, несомненно, доказывает, что к святыне этой не прикасались ни готы, ни вандалы. Из этого же замечательного описания мы узнаем, что уже в начале VI века одно место на форуме, вблизи древней курии, обозначалось именем Tria Fata. Прокопий говорит: «Храм Януса находится на форуме перед зданием сената, на несколько шагов дальше Tria Fata; так у римлян называются парки». Название Tria Fata должно было происходить от трех очень древних статуй сивилл, которые стояли тогда неподалеку от rostra; парки назывались этим именем еще в V веке. Мы увидим, что в VIII веке так обозначалась одна часть древнего форума, а храм Януса существовал еще в XII веке.

Последние взрывы язычества в Риме возбуждает особый интерес, и потому мы позволяем себе включить в наше изложение одну старинную латинскую песню, принадлежащую к числу последних проявлений языческого культа в Риме. Вот строфы этой, не поддающейся переводу, песни:

О admirabile Veneris idolum,

Cujus materiae nihil est frivolum;

Archos te protegat, qui Stellas et polu m

Fecit, et maria condidit et solum;

Furis ingenio non sentias dolum.

Clotho te diligat, quae bajulat colum.

Saluto puerum, поп per hypotesim,

Sed serio pectore deprecor Lachesim.

Soronim Atropos ne curet haeresim (?)

Neptunum comitem habeas (perpetim?).

Cum vectus mens per fluvium Athesim.

Quo fugis, amabo, cum te dilexerim!

Miser, quid faciam, cum te non viderim?

Dura materies ex matris ossibus

Creavit homines jactis lapidibus:

Ex quibus unus est iste puerulus,

Qui lacrimabiles non curat gemitus.

Cum tristis fuero, gaudebit aemulus.

Ut cerva fugio, cum fugit hinnulus.

Этой загадочной песне, в которой образы Венеры и Амура являются в обществе трех парок или Tria Fata, могла бы служить ответом следующая песня в честь Петра и Павла, тоже не поддающаяся переводу:

О Roma nobilis, orbis et domina,

Cunctarum urbium excellentissima,

Roseo martyrum sanguine rubea,

Albis et virginum liliis Candida:

Salutem dicimus tibi per omnia.

Те benedicimus, salve per saecula.

Petre, tu praepotens caelorum claviger,

Vota praecantium exaudi jugiter!

Cum bis sex tribuum sederis arbiter,

Factus placabilis judica leniter,

Teque precantibus nunc temporaliter rerto suffragia misericorditer!

О Paule, suspice nostra peccaminal

Cujus philosophos vicit industria.

Factus oeconomus in domo regia

Divini muneris appone fercula;

Ut, quae repleverit te sapientia,

Ipsa nos repleat tua per dogmata.

Велизарий, однако, нуждался в более существенной помощи, чем та, которую могли ему оказать предзнаменования. Он послал императору Юстиниану письма, в которых извещая его о счастливо отбитом приступе, вместе с тем сообщал о своем опасном положении и настоятельно требовал присылки свежих войск. За вычетом гарнизонов, оставленных в Кампанье и Сицилии, все войско Велизария сводилось к 5000 человек, и из них за время осады часть погибла. О римской городской милиции, однако, в них не упоминается; по-видимому, Рим, некогда завоевавший мир, уже не мог дать граждан, способных владеть оружием. Прокопий сообщает только, что Велизарий включил в войска лишенных в это время работы ремесленников и поденщиков и возложил на них сторожевую службу, за что и платил им жалованье.

Разделенные на отряды, вероятно в 60 человек (симмории), они по очереди исполняли ночную сторожевую службу. Опасаясь измены, Велизарий должен был быть в высшей степени осторожен; поэтому два раза в месяц он менял сторожевые пункты на стенах и в те же сроки приказывал перековывать ключи от ворот. Военачальники должны были ночью делать обходы, окликать стражу по именам и об отсутствующих докладывать утром главнокомандующему. Для придания бодрости тем, кого одолевал сон, ночью должна была играть музыка; на постах же перед воротами, у рвов, ставились мавританские солдаты с их лохматыми собаками, помогавшими своим тонким чутьем острому слуху солдат.

4. Изгнание папы Сильверия. – Голод в Риме. – Человечность готов. – Витигес занимает римскую гавань. – Portus и Ostia. – Прибытие подкреплении в Рим. – Готы отбивают вылазку. – Нужда в Риме возрастает. – Окопы готов и гуннов

Велизарий имел основание заподозрить верность некоторых сенаторов, и потому никто не мог обвинить его в жестокости, когда он удалил из города и отправил в изгнание нескольких патрициев. Но отношение Велизария к Сильверию трудно объяснить существованием изменнических переговоров с готами, так как именно этот папа уговаривал римлян впустить Велизария в город. Прокопий касается этого печального события очень коротко и сдержанно: «Так как существовало подозрение, что Сильверий, верховный пастырь города, находится в заговоре с готами, то он немедленно был выслан в Элладу, и на его место был назначен другой епископ, по имени Вигилий». Но, согласно хронике пап, падение Сильверия было следствием интриг императрицы Феодоры, которая надеялась, что новый папа отменит постановления халкедонского собора и вернет сан осужденному константинопольскому патриарху Анфимию, на что Сильверий упорно не давал своего согласия. Достигнуть всего этого Феодора рассчитывала, пользуясь бедственным положением Рима; она вступила в переговоры с дьяконом Виталием, честолюбивым римлянином, принадлежавшим к одному из благороднейших родов и занимавшим в Константинополе место апокризиариуса, или наместника церкви, и послала к Велизарию письма, в которых требовала, чтобы Сильверий, под приличным предлогом был удален, а на престол Петра был возведен Вигилий.

Испытывая глубокий стыд, великий Велизарий повиновался велениям двух распутных женщин, всемогущей Феодоры и хитрой Антонины, своей собственной жены. Женщины эти, хотя и боялись и ненавидели друг друга, но были между собой в союзе, так как обе они были низкого происхождения и обе были одинаково необузданны. Подвергнуться гневу этих женщин у Велизария не хватило мужества и он, вопреки своему желанию, исполнил их волю. Антонина и Вигилий нашли ложных свидетелей, которые поклялись в том, что будто бы Сильверий писал Витигесу приди к Азинарским воротам, и я отдам в твои руки город и патриция. Хотя полководец не давал никакой веры этим обвинениям, тем не менее они возбудили в нем тревогу, как об этом, по наивности или из благоразумия, сообщает книга пап, и Велизарий приказал доставить к себе в дворец Пинчиев, где он жил во время осады, папу, который уже скрывался в церкви Св. Сабины на Авентине. Сопровождавшее папу духовенство было остановлено у первой и второй завесы, а Сильверий с Вигилием были введены во внутренний покой, где Велизарий сидел у ног Антонины, которая покоилась на ложе. Увидя Сильверия, Антонина, как искусная актриса, воскликнула; «Скажи, господин папа Сильверий, что сделали мы тебе и римлянам, что ты хочешь предать нас в руки готов?» И пока она осыпала папу упреками, к нему подошел Иоанн, субдьякон первого округа, снял паллиум с дрожавшего от страха папы и отвел его в спальню. Здесь с папы сняли его епископское облачение и надели на него монашескую одежду, после чего стоявшему в ожидании перед дворцом духовенству коротко было возвещено, что папа лишен своего сана и стал монахом. Перепуганное духовенство разбежалось. Затем, повинуясь велению греков, сенат и духовенство избрали папой Вигилия, Сильверий же еще ранее этого был сослан в Патару, в Ликии. Сильверий был насильственно удален Велизарием в марте 537 г., а Вигилий назначен папой, вероятно, 29 числа того же месяца. Это деспотическое вмешательство императорского генерала в дела церкви ясно показало римлянам, что владычество готов было легко, иго же византийцев тяжко и будет давить все тяжелее. Вигилий был римлянин благородного происхождения, сын консулара Иоанна и тот самый диакон-кардинал, которого назначил своим преемником папа Бонифаций II. Этот противоканонический акт был затем, конечно, отменен, но с того времени Вигилий не переставал домогаться папского сана. Будучи нунцием в Византии, Вигилий заручился там поддержкой могущественных друзей и теперь таким насильственным образом занял папский престол.

Страшный голод господствовал во всей Италии и уже начал чувствоваться в Риме. Ввиду этого Велизарий изгнал из города всех тех, кем нельзя было воспользоваться для защиты стен. И все эти несчастные уходили из Рима, чтобы разбрестись по Кампанье, или садились на корабли в тибрской гавани и оттуда направлялись искать гостеприимства в Неаполе. Готы не трогали этих странников. За все время осады человечность готов внушала уважение к ним даже врагу, который ставит в особую заслугу готам то, что они ни разу не прикоснулись ни к базилике Петра, ни к базилике Св. Павла, хотя обе эти церкви были в их руках. Но все другие святыни в пределах города потерпели бедствия, связанные с войной. Папа Вигилий обвинял готский народ в том, что им были повреждены катакомбы и многие кладбища и разбиты мраморные надписи у Дамаза; сам же Вигилий во время осады был, по-видимому, благодетелем для народа.

Лишь один акт кровавой мести позволил себе Витигес: он послал в Равенну посла с приказанием умертвить тех сенаторов, которые находились там в качестве заложников. Наконец, чтобы теснее окружить Рим и совершенно прекратить доставку в него провианта Витигес занял Порто. Тибр изливается здесь в море двумя рукавами, образующими священный остров. Гавань Остия на левом берегу была занесена песком и обмелела еще в древности; поэтому император Клавдий устроил на правом берегу гавань, канал и устроил мол по направлению к морю. Это и было началом знаменитого PartusRoiuaiuts, или UrbisRomae. Это искусное сооружение расширил Траян, устроивший внутреннюю гавань шестиугольной формы и окруживший эту гавань великолепными зданиями. Кроме того, Траян выкопал еще новый канал, Fossa Trajana, который можно видеть еще и в настоящее время в правом рукаве Тибра, Fiumicino. Таким образом создался Порто как огромный портовый город и уже в первые века христианства в нем было учреждено епископство. В последнее время язычества и даже еще в середине V века римляне имели обыкновение толпами, с городским префектом или консулом во главе, отправляться на остров между Порто и Остией, приносить здесь жертву Кастору и Поллуксу и затем отдаваться веселью на вечно зеленой траве. Ни солнечный зной, ни суровая зима не губили цветов на этом острове; весной же на нем цвели розы и другие пахучие кусты, и римляне называли этот остров садом Венеры.

К сохранению гавани в целости прилагал заботы позднее еще Теодорих, возложивший заведывание гаванью на особого начальника. Даже во время Прокопия Порто все еще был большим городом, обнесенным стенами, тогда как древняя Остия на левом берегу реки была уже покинута и не имела стен, и хотя судоходны были тогда оба рукава реки, но корабли шли, направляясь в Порто. Из Рима, через Porta portuensis, параллельно реке, вела в гавань превосходная дорога, и по ней ходили быки, тащившие на канатах вверх по реке суда с хлебом из Сицилии и с восточными товарами.

Не встретив никакого сопротивления, Витигес занял Порто и разместил в нем 1000 воинов; таким образом, сообщение с морем было отрезано для римлян, и в их распоряжении для подвоза провианта оставался только трудный и ненадежный путь от Анциума.

Нравственное впечатление утраты сообщения с морем было, однако, ослаблено, когда двадцать дней спустя прибыло подкрепление из 1600 гунских и славонских всадников, давшее возможность тревожить неприятеля небольшими стычками, в которых сарматские стрелки превосходили своей ловкостью готских наездников, вооруженных только копьями. Эти небольшие успехи подняли дух осажденных: они потребовали общей вылазки против окопов врага, и Велизарий уступил их бурным настояниям. Большая часть войска должна была сделать вылазку из Пинчиевых и Саларских ворот; меньшая часть войска должна была выступить из Аврелиевых ворот в поле Нерона, чтоб удерживать готов со стороны Мильвийского моста; вылазка третьей части должна была совершиться через ворота Св. Панкратия. Однако готы, извещенные о вылазке перебежчиками, встретили греков в сомкнутом боевом порядке, имея в середине пехоту и на обоих флангах конницу. После битвы, длившейся много часов, мужество готов одержало полную победу: грекам не удалось ни овладеть Мильвийским мостом, что дало бы им возможность отрезать лагерь готов, лежавший по ту сторону реки, ни захватить окопы, которые были по эту сторону. Греки были отбиты отовсюду и спаслись только благодаря успешному действию метательных снарядов на башнях.

После этой неудачной вылазки римляне стали ограничиваться уже только небольшими стычками; готы же старались усилить господствовавший в городе голод, все теснее окружая город. В 50 стадиях от города, между Латинской и Аппиевой дорогами, готы заняли одно место, в котором благодаря двум перекрещивавшимся водопроводам возможно было устроить крепость. Арки водопроводов были заложены камнями и здесь поместилось укрепленным лагерем 7000 воинов, которые задерживали все, что могло быть доставлено со стороны Неаполя. После этого нужда в Риме достигла крайней степени; травы, росшей на валах, не хватало корма лошадей, и хлеб, сжатый ночью всадниками (уже наступило время летнего солнечного поворота), мог удовлетворить голод только богатых, да и то на очень короткое время. В пищу стали употребляться всякого рода животные; отвратительную колбасу, которую солдаты готовили из мяса павших мулов, сенаторы покупали на вес золота. Затем к голоду присоединилась еще лихорадка, зависевшая от времени года, и на улицах Рима, раскаленных от зноя, стали валяться и заражать воздух непогребенные трупы людей.

Не имея сил переносить такие муки, народ стал требовать у Велизария, чтобы он дал последнее отчаянное сражение. Полководец, однако, смирил крикунов своим невозмутимым спокойствием и уверениями, что осада будет скоро снята и что суда с провиантом уже плывут к Риму. Велизарий послал в Неаполь Прокопия и Антонину и поручил им, нагрузив там хлебом возможно больше кораблей, отправить их в Рим. Наконец в Нижней Италии высадились и византийские войска. Ев-талий, везший деньги для уплаты жалованья, прибыл в Террачину и затем под охраной ста всадников счастливо пробрался в город, Тогда, чтобы обеспечить доставку хлеба, Велизарий занял Альбанум и Тибурскую крепость, на которые осаждавшие непонятным образом не обратили никакого внимания. Кроме того, чтоб тревожить неприятеля в его окопах на Аппиевой дороге, Велизарий выдвинул вперед гуннских всадников и приказал им расположиться лагерем у базилики Св. Павла. К этой базилике вел от остийских ворот вдоль Тибра портик, уже представлявший крепкую опору. И вот отсюда, из Тибура и из Альбанума, лагерь готов у Аппиевой дороги был постоянно тревожим набегами, а легкие всадники Велизария затрудняли готам фуражировку в Кампанье. Так как, однако, в низких местах свирепствовала лихорадка, то ни готы, ни греки не могли оставаться в лагерях. Гунны покинули свои окопы, а готы – свои сооружения у водопроводов.

5. Бедствия готов. – Посольство их к Велизарию. – Вступление войск и прибытие провианта в Рим. – Перемирие. – Нарушение его. – Отчаяние готов. – Отступление их от Рима в марте 538 г.

Господствующая в пустынной Кампанье малярия летом принимает смертельную форму, и готы, размещавшиеся в Кампанье, стали гибнуть от лихорадки. Не менее того редели толпы готов и от голода в этой спаленной солнечным зноем пустыне, казавшейся бесконечной могилой. Приближение византийских войск лишило готов бодрости и внушило им мысль о полной безнадежности их положения. 3000 исаврян под начальством Павла и Конона были уже в Неаполе; 1800 фракийских всадников с их жестоким генералом Иоанном высадились в Гидрунтуме, а третий отряд всадников под начальством Зенона приближался по латинской дороге. Молва шла, что вместе с Иоанном едет вдоль моря огромный транспорт провианта, влекомый калабрийскими быками, и что этот транспорт уже подходит к Остии, а флот с исаврянами стоит в виду устья Тибра. Теперь готы потеряли надежду на успех этой убийственной осады и стали думать о том, как бы снять ее. Один римлянин и два военачальника были посланы Витигесом к Велизарию просить его о заключении мира. Эти замечательные переговоры подробно описаны Прокопием, который отмечает, что они велись с соблюдением парламентских форм. Согласно рассказу Прокопия, речь готов, в которой они доказывали свое исторически сложившееся право владеть Италией, была такова: «Вы, римляне, поступили с нами несправедливо: вы подняли оружие против своих друзей и союзников, а этого не должно бы быть. Мы будем говорить вам только о том, истину чего каждый из вас должен признать. Готы не отымали Италии у римлян силой; государством овладел некогда Одоакр; он отверг власть императора и стал тираном. Зенон, бывший тогда императором хотел отомстить тирану за своего соправителя и освободить страну; но, не чувствуя в себе силы победить Одоакра, Зенон вступил в переговоры с Теодорихом нашим королем, который готовился идти войной на Византию. И Зенон уговорил Теодориха оставить свою вражду к Византии, помнить о принятых им почетных званиях римского патриция и консула, идти воздать наказание Одоакру за несправедливость, совершенную им над Августулом, и затем вместе с готами вступить в законное обладание страной. Когда мы таким образом взяли под свою власть империю Италии, мы не меньше, чем все прежние властители, соблюдали законы и форму правления, и ни Теодорих, ни кто-либо из его преемников за время владычества готов не издавали своего закона, ни писаного, ни неписаного. Что же касается до служения Богу и исповедания веры, то мы настолько обеспечили свободу их римлянам, что ни один итальянец не переменил своей религии ни волей, ни неволей, и ни один гот никогда не подвергался наказанию, когда случалось, что он менял свою веру. К святыням римлян мы также относились е величайшим благоговением, и к тому, кто прибегал под их защиту, никогда никто не прикасался. Первые высшие должности всегда были в руках римлян и никогда не занимались готами. Пусть встанет и изобличит нас тот, кто думает, что мы сказали неправду. Но, кроме всего, готы еще согласились, чтоб почетное звание консула ежегодно давалось самим восточным императором. Над вашей Италией Одоакр злодействовал не короткое время, а целых десять лет, и вы все-таки не могли освободить ее. А теперь вы несправедливо враждуете с ее законными властителями. Итак, оставьте наши владения и возьмите себе с миром то, что стало вашим достоянием или добычей». Велизарий ответил так, как можно было предвидеть: император Зенон поручил Теодориху вести войну с Одоакром, а не уступал империи Италии. Отнятая собственность принадлежит древнему властителю, и готы должны были бы вернуть ее.

После того готы предложили уступить императору Сицилию, на что Велизарий ответил насмешкой, что он также может сделать готам еще больший подарок, уступив им Британию. Об уступке готам Кампаньи или Неаполя Велизарий не хотел ничего слушать; он не соглашался также и на какую-нибудь ежегодную дань от готов; он требовал от них безусловного удаления из Италии. Соглашение, наконец, состоялось на том, что будет заключено перемирие на столько времени, сколько нужно, чтоб послы могли вступить в переговоры с самим императором. Во время заключения этого договора о перемирии Рим был взволнован радостным известием, что генерал Иоанн прибыл с транспортом в Остию, а исаврийский флот достиг Порто. И действительно, вслед затем и войска вступили в город, и провиант был доставлен, причем провиант этот был перегружен в лодки и провезен с большими трудностями вверх против течения по Тибру на глазах у готов. Во время переговоров готы не предвидели возможности всего этого и теперь уже не могли воспрепятствовать ни тому ни другому, так как иначе становились бы невозможными всякие переговоры о мире. Перемирие было заключено на три месяца и скреплено взаимной выдачей заложников, после чего были отправлены в Византию в сопровождении греческой свиты готские послы. Это произошло, когда наступил зимний солнечный поворот.

Изнуренные и отрезанные отовсюду и даже от моря, где теперь стоял флот готы уже нигде не могли иметь твердой опоры вокруг Рима. Едва успели оставив они Порто, как исавряне из Остии вступили в него; точно так же Велизарий немедленно занял покинутую ими важную гавань Центумцеллы (ныне Чивита Веккиа) То же самое произошло с Альбано. Велизария не смущали жалобы на то, что, занимая все эти места войсками, он нарушал перемирие; напротив того, он приказал Иоанну идти в Пиценум к Альбе и, проходя страну, брать в плен женщин и детей готов и грабить их имущество, как скоро окажется, что неприятель уже не в силах противодействовать намерению греков нарушить перемирие. Кроме того, такие действия греков еще должны были угрожать линии отступления готов и принудить их удалиться от Рима.

Доведенный до отчаяния Витигес горячо желал возобновления враждебных действий и мог считаться правым, нарушив договор. Одно знаменательное событие в городе могло, кроме того, поднять дух готов: лучшего из своих военачальников, Константина, Велизарий приказал казнить во дворце. Такому наказанию Константин был приговорен за то, что, считая себя оскорбленным строгим решением полководца в одном своем личном деле, бросился на Велизария с поднятым кинжалом. Казнь храброго Константина возбудила недовольство в воинах, служивших со славой под его начальством, и сделала для них Велизария ненавистным. Слух о таком недовольстве достиг лагеря готов в преувеличенном виде и дал им надежду на возможность изменнической помощи. Отряд смелых воинов пытался проникнуть в город через Aqua Vigro, который вел к подошве Пинчио и оканчивался под дворцом Велизария. Мерцавший через щели водопровода свет лампад, которыми воины освещали себе дорогу, по-видимому, не выдал их своевременно страже, но после долгого подземного путешествия они нашли отверстия водопровода заделанными камнями и должны были вернуться. После того Витигес перешел у же к открытым враждебным действиям и однажды утром пошел приступом на Porta Pinciana. Бряцание оружия разбудило город; защитники поспешили к своим постам, и спустя короткое время готы были отбиты. План проникнуть через Аврелиевы ворота с помощью подкупа был также раскрыт и остался невыполненным.

Наконец, дух короля был сломлен приходившими к нему вестями, все более и более мрачными. Генерал Иоанн, «кровавая собака», как называют его историки, скоро привел в исполнение возложенное на него поручение проникнуть в Пиценум, разбил войско дяди Витигеса, Улитея, убил его самого, овладел Римини и уже приблизился к стенам Равенны; а здесь мстительная Матазунта, не могшая простить Витигесу своего вынужденного с ним брака, давала надежду грекам, что Равенна будет предана ею в их руки. Получив эти вести, король готов уступил желаниям своего роптавшего войска, которое оказывалось теперь само осажденным и которому грозили гибелью голод, болезни и вражеский меч. Солнце шло уже к весне, трехмесячное перемирие подходило к концу, а о послах в Византию ничего не было слышно. Поднявшееся в равнине Рима большое движение говорило римлянам, что готовится что-то важное, и как-то ночью они увидели лагери готов объятыми пламенем, а на следующее утро готы уже уходили по Фламиниевой дороге. Половина готского войска уже успела перейти через Мильвийский мост, когда отворились Пинчиниевы ворота и из них показались пешие и конные воины. После отчаянной борьбы и страшных потерь отставшие бросились к мосту и достигли противоположного берега. Здесь готы восстановили порядок в своих рядах и продолжали свой путь, лишенные бодрости, предчувствуя гибель своего геройского народа, цвет воинской силы которого уже погиб у стен Рима. Так расплатились готы за неспособность Теодата, допустившего Велизария приблизиться к Риму вместо того, чтобы вести войну в неаполитанской области, и за непредусмотрительность Витигеса, который все свое огромное войско сосредоточил в нездоровой Кампанье, не вел одновременно военных операций на юге и на севере и не построил флота. Отсутствие же военного флота и должно было главным образом решить судьбу готского государства в Италии.

Целый год и девять дней продолжалась эта ставшая бессмертной осада Рима, за время которой готы имели 69 сражений. Готы ушли от Рима в начале марта 538 г.

Глава V


1. Велизарий в Равенне. – Нечестный поступок его с готами. – Тотила провозглашается королем в 541 г. – Его быстрые успехи. – Поход его на юг. – Он овладевает Неаполем. – Письмо к римлянам. – Он идет на Рим. – Он овладевает Тибуром. – Вторая осада Рима готами летом 545 г. – Велизарий возвращается в Италию. – Гавань Порто. – Лагерь готов

В нашем изложении, охватывающем историю города, мы не можем, конечно, ни следовать за готами, отступавшими по Фламиниевой дороге, ни останавливаться на той упорной борьбе в Тоскане, Эмилии и Венетии, которую пришлось вести Велизарию, с одной стороны, с врагом, доведенным до отчаяния, с другой – с императорскими генералами, интриговавшими против него. Только через двадцать два месяца великий полководец добился возможности вступить в неприступную Равенну – это было в конце 539 г.

Согласившись на словах принять корону Италии, которую побежденные предложили ему, Велизарий с византийским лукавством обманул готов и предоставил корону в распоряжение императора. Уезжая морем в Константинополь, Велизарий взял с собой сокровища дворца Теодориха, а также и попавшего в плен смелому Иоанну короля готов. Рассказ о том, что Витигес из Равенны бежал в Рим, проник в базилику Юлия, в Транстеверине, обнял там алтарь и сдался врагам только после того, как ему было дано клятвенное обещание, что его жизнь будет сохранена, – этот рассказ, по-видимому, – вымысел.

Но государство великого Теодориха, однако, еще не было уничтожено. Если быстрая гибель вандалов в Африке поражает нас, то тем больше должен казаться нами изумительным блестящий подъем готов после такого глубокого падения. В своем смятении этот геройский народ сложил оружие к ногам своего победителя-героя, чистосердечно надеясь, что отныне победитель как король будет властвовать и им, и Италией. И обманутый в своих ожиданиях народ этот, в котором из 200 000 способных к войне мужей оставалось разве только 2000, поднялся и победоносно восстановил и свою национальную честь, и свое государство. Погибнув окончательно в этой почти беспримерной борьбе, готы покрыли себя неувядаемой славой.

Не успел еще Велизарий отплыть в Византию, как стоявшие в Павии готы предложили корону племяннику Витигеса, Урайе, а он возложил ее на голову храброго Ильдибада, призванного им из Вероны. Новый король готов отправил послов в Равенну сказать Велизарию, что он, Ильдибад, явится сам и сложит к ногам Beлизария пурпур, если Велизарий исполнит данное им обещание объявить себя королем Италии. Менее дальновидный или более честолюбивый полководец едва ли устоял бы против искушения стать королем Италии. Геройство и гений Велизария могли бы сиять со славой на троне Равенны в течение нескольких лет, но не упрочили бы этого трона. Если уже королям готов не удалось вдохнуть жизнь в свое королевство, обосновав его силой своей народности или силой многочисленной военной касты, как могло это удасться Велизарию, которому приходилось бы бороться в одно и то же время с враждебностью и готов, и итальянцев, а византийцев? Не желая восставать против императора, увенчанный славой герой спокойно направился в Византию, чтобы принять на себя верховное начальство в персидской войне, а заботы об Италии возложил на генералов Вессаса и Иоанна. Но едва Велизарий вышел в море, как оба этих генерала стали действовать в ущерб грекам, а еще немного времени спустя император Юстиниан и сам Велизарий были приведены в ужас появлением нового героя – гота, напоминавшего страшного Аннибала.

Юный племянник Ильдибада, Тотила, начальствовал готским отрядом в Тревизо, когда узнал о смерти своего дяди, убитого из мести одним гепидом. Потрясенный этим событием юноша счел все потерянным и решил уступить город Тревизо начальствовавшему в Равенне Константиану. Для переговоров об этой сдаче уже были приняты Тотилой греческие послы, как вдруг явились вестники из лагеря готов в Павии и предложили Тагиле занять трон. Смущенный юноша согласился принять корону, и готы одновременно узнали и о смерти узурпатора Эрариха, и об избрании королем Тотилы – это было в конце 541 г. Воинственный народ снова был охвачен энтузиазмом, и все изменилось как бы волшебством.

Одного года было достаточно для Тотилы, чтоб покорить многие города как по эту, так и по ту сторону По и распространить всюду ужас, и уже весной 542 г. (Прокопий, считающий по веснам, начинает ею восьмой год готской войны) Тотила мог спуститься в Тусцию. Он перешел через Тибр, но отложил до другого времени месть за смерть тех своих соплеменников, которые погибли у стен Рима, и с мудрой предусмотрительностью поспешил в Самниум и Кампанью, чтобы упрочить свое положение покорением более важных городов. Ему уже предшествовала молва, наполнявшая всех страхом. В этот именно свой поход юный герой посетил святого монаха Бенедикта в монастыре на Monte Cassino и выслушал и его укоры, и его прорицания: «Ты делаешь и сделал много зла; перестань быть несправедливым. Ты перейдешь моря, вступишь в Рим, будешь властвовать девять лет, а на десятом ты умрешь».

Беневент был взят первым же приступом, и стены его были разрушены. Спеша дальше, Тотила достиг Неаполя и разбил здесь свой лагерь. Осаждая Неаполь, Тотила в то же время посылал летучие отряды всадников в Луканию, Апулию и Калабрию. Все эти прекрасные провинции сдались готам и с большой охотой отдали в их распоряжение подати, собиравшиеся с провинций по приказанию императора, так как юный король готов щадил земледельцев, греческие же чиновники высасывали из городов и земель, начиная от Равенны и до Гидрунтума, все, что могли, со всей алчностью. Итальянцы уже успели убедиться, как легкомысленны были они, сменив справедливое владычество готов на ненасытный деспотизм византийцев. Финансами Италии заведовал тогда в Равенне Александрос, вампир, лишенный совести; остроумные греки за его находчивость, так как он надумал обрезать золотые монеты, называли его псалидион, т. е. ножницы; а другие лица, начальствовавшие в главных городах (корыстный Вессас был начальником в Риме), не уступали ему в алчности. Прокопий совершенно ясно указывает, что установленная Теодорихом раздача хлеба гражданам Рима была совсем прекращена Александром, и Юстиниан одобрил это распоряжение. Так как византийских наемных солдат также обманывали и не платили им жалованья, то и они стали толпами переходить к готам, у которых они получали и обильную пищу, и жалованье. Доведенный до крайности голодом Неаполь весной 543 г. отворил свои ворота, и это было событием, при котором Тотила еще больше изумляет нас своей доблестью, чем военными подвигами. С такой же заботливостью, как отец или врач, отнесся он к неаполитанцам: умиравшим от голода он приказывал давать пищу с осторожностью, чтобы неумеренное употребление ее не убило больного вместо того, чтоб вернуть ему силы. И имущество неаполитанцев, и честь их женщин Тотила взял под свою охрану; греку же Конону и его войскам, которые, согласно капитуляции должны были отправиться на кораблях, но были задержаны противным ветром, Тотила дал повозки, лошадей и провиант и отправил их в Рим под охраной готов. Затем так же, как и во всех других городах, которые были покорены им, Тотила разрушил стены Неаполя. По-видимому, Тотила дал клятву разрушать укрепления в городах, помня о Риме, у стен которого готский народ нашел себе смерть. Разрушая стены городов, Тотила говорил готам, что он делает это для того, чтобы города никогда больше не служили оплотом врагу, а гражданам городов объяснял, что он хочет навсегда избавить их от мук осады.

Из Неаполя Тотила отправил послание римскому сенату; сенат был уже обязан Тотиле признательностью, так как взятых в плен в Кумах патрицианских жен он бережно отослал в Рим.

«Тот, кто обижает своего ближнего по неведению или по забывчивости, – писал король готов, – имеет право на снисхождение со стороны обиженного, потому что в этом неведении или забывчивости такой проступок находит себе оправдание; но заведомый оскорбитель ничем не может быть оправдан, так как он по справедливости должен отвечать не только за свое преступное деяние, но и за свою преступную волю. Посмотрите же, можете ли вы найти извинение тому, что вы сделали готам? Что из двух говорит в вашу пользу: то ли, что вы ничего не знали о благодеяниях Теодориха и Амалазунты, или то, что с течением времени вы забыли об этих благодеяниях? Ни того, ни другого вы не можете сказать о себе. Не в малых вещах и не в давно минувшие времена, а величайшими милостями и совсем недавно Теодорих и Амалазунта доказали свое к вам расположение. Как обходятся с своими подданными греки, вы могли знать или по слухам, или видя сами; но вы на себе испытали, как поступают с итальянцами готы. И тем не менее вы, по-видимому, с особою радостью, как своих желанных гостей, встретили греков. Каких гостей вы нашли в греках, вы, конечно, знаете, так как вам известно, как искусно умеет считать Александрос. Я не хочу говорить ни о войсках, ни о военачальниках; их доброжелательство и великодушие дали вам то, чем вы обладаете; но это же привело к печальному положению их самих. Пусть никто из вас не думает, что я, как честолюбивый юноша, хочу их таким образом унизить или говорю так из одного хвастовства, как король варваров. Ведь я не говорю, что одержать верх над этими людьми было делом только нашей храбрости; я утверждаю, что их постигло наказание за то зло, которое они совершали над вами. И не есть ли это полное безумие, что в то время, как Бог карает их ради вас, вы сами упорствуете в своих дурных делах и не хотите отрешиться от них? Загладьте вашу вину в том зле, которое вы сделали готам, и дайте нам возможность простить вам. Не дожидаясь того, чтобы война дошла до крайности, и не утешая себя жалкими надеждами, изберите лучшую долю и перестаньте быть к нам несправедливыми». Это письмо Тотила приказал пленным римлянам доставить сенаторам. Генерал Иоанн, однако, запретил им отвечать на это письмо; тогда король послал в Рим еще несколько писем миролюбивого характера. С большим волнением читал народ эти воззвания, развешанные в самых многолюдных частях города. Греческие правите заподозрили арианских священников Рима в тайном соглашении с готами и изгнали из города всех этих священников; немного позднее был изгнан в Центумцеллы патриций Цетег, имевший звание главы сената – звание, значение которого тогда уже было сомнительно.

Покорив всю Кампанью, Тотила в конце зимы между 543 и 544 гг. пошел на Рим. Весть о том, что император Юстиниан призвал с персидской войны самого Велизария и снова поручил ему верховное начальство в Италии, не пугала Тотилу так как он достаточно упрочил свое положение и на севере, и на юге Италии, и, кроме того, он знал, что боевые силы великого полководца были ничтожны.

Велизарий прибыл в Италию, но, пока он терял время на берегах Адриатического моря, набирая себе войска, готский король уже подходил к Риму. Укрепленным и важным городом Тибуром Тотила овладел благодаря измене. Стоявший здесь исаврийский гарнизон был во вражде с горожанами, и последние ночью впустили неприятеля в город. Готы поступили с Тибуром беспощадно. Граждане были перебиты; даже епископ и другие духовные лица были умерщвлены, и Прокопий сокрушается о смерти некоего Кателла из Тиволи, который пользовался большим уважением среди итальянцев. В числе жителей Тиволи были также и готы. Из самых ранних сведений, которые существуют об епископстве в Тиволи и принадлежат вообще к древнейшим, известно, что готский граф Валила 17 апреля 471 г. сделал приношение устроенной им церкви S. – Maria in Cornuta в Тиволи. Оставив свой гарнизон в Тибуре, Тотила овладел верховьем Тибра и отрезал тем сообщение римлянам с Тусцией.

Так приступал Тотила к осаде Рима; но и в этот раз он отсрочил ее, решив сначала овладеть несколькими городами Этрурии, Пиценума и Эмилии, на что и были употреблены им 544 г. и часть следующего года. И только уже летом 545 г. Тотила разбил свой лагерь перед Римом.

Рим занимал Вессас с 3000 солдат. В подкрепление ему Велизарий прислал двух искусных начальников, перса Артасира и фракийца Барбатиона, причем строго наказал им ни в каком случае не делать вылазок из города. Между тем едва готы показались перед стенами Рима, как эти два военачальника напали на них. Оба они были разбиты и успели спастись в городе лишь с немногими из своих солдат. После того уже не было ни одной вылазки.

Вторая осада Рима готами замечательным образом отличается от первой, напоминая собой осаду Рима при Аларихе. Тогда как Витигес разместил все свое войско в семи укрепленных лагерях и безостановочно водил его на приступы к стенам, которые защищал один из величайших полководцев всех времен, Тотила вел осаду Рима с таким спокойствием и осмотрительностью, что находил даже возможность, оставаясь в своем лагере, вести одновременно еще и другие военные операции в Эмилии. На первое время он удовольствовался тем, что затруднил доставку провианта в Рим; верховье реки было уже во власти Тотилы, а возможность сообщения Рима с морем становилась сомнительной благодаря флоту готов, который был построен Тотилой в водах Неаполя. Правители Рима не могли представить для Тотилы ничего опасного; их неспособность и беспечность, как оказалось впоследствии, были так велики, что Тотила мог бы взять город штурмом, если бы захотел рисковать для этого своими силами. Но воспоминание об участи, постигшей Витигеса, внушало готам ужас к стенам города; при небольшом же числе готов каждая потеря в людях должна была быть для них гораздо более чувствительной.

Между тем Велизарий, оставаясь в Равенне, ничего не предпринимал. Он настойчиво требовал у императора присылки вспомогательных войск; но пока эти войска медленно набирались, герой должен был проклинать свой жребий и быть невольным свидетелем тому, как меркнет его слава именно там, где она была приобретена. Велизарий обвинял себя в ошибке, которую он сделал, оставшись в Равенне вместо того, чтобы с небольшим числом войск, которые были в его распоряжении, двинуться прямо к Риму, и Прокопий, разделяющий, по-видимому, эту точку зрения, смягчает ошибку Велизария тем философским рассуждением о судьбе, что они, преследуя свои, неизвестные нам цели, приводят людей, воодушевленных самыми лучшими намерениями, к совершенно противоположным результатам. Затем

Велизарий поспешил в Эпидамн, чтобы взять там под свое начальство войска Иоанна и Исаака, и после того послал Валентина и Фоку к устьям Тибра, чтобы усилить гарнизон Порто. Римская гавань была еще во власти греков, и Тотила пока еще не мог сделать попытку отнять у них эту важную крепость, что и затягивало осаду Рима. Когда названные военачальники прибыли в Порто (начальствовал в нем генерал Иннокентий), они нашли, что река и в нижнем ее течении находится во власти готов, так как Тотила разбил свой лагерь между городом и гаванью в восьми милях от Рима, на Campus Meruli или на Дроздовом поле. Выбор этого места для лагеря был сделан предусмотрительно, так как здесь могли быть задержаны все транспорты, приходившие с моря; греки же могли рассчитывать на освобождение Рима только с моря, потому что дороги Аппиева, Латинская и Фламиниева были в руках готов.

Валентин и Фока, известив генерала Вессаса о своем прибытии, потребовали, чтобы он сделал вылазку на лагерь готов в то время, как они сами нападут на лагерь из Порто с тыла. Вессас, однако, не пожелал ничего предпринимать; тогда Валентин и Фока напали на готов одни, и это нападение кончилось полным поражением и бегством греков.

2. Папа Вигилии отзывается в Византию. – Готы захватывают сицилийский флот с хлебом. – Нужда в Риме. – Дьякон Пелагий идет послом в лагерь готов. – Римляне в нужде и отчаянии обращаются к Вессасу. – Ужасное состояние города. – Велизарий вступает в Порто. – Неудачная попытка освободить Рим. – Тотила вступает в Рим 17 декабря 546 г. – Вид опустевшего города. – Разграбление. – Рустициана. – Милосердие Тотилы

В это время папа Вигилий не находился в городе. Когда предшественник Вигилия, Сильверий, смещению и изгнанию которого Вигилий так много содействовал, был в 538 или 540 г. уморен голодом или задушен на острове Пальмарии, церковь признала папой Вигилия. Вскоре между ним и императрицей Феодорой возникло несогласие, так как Вигилий отказался отменить решение папы Агапита относительно Анфина и секты акефалов. Кроме того, осуждение, высказанное Юстинианом некоторым положениям в учении Оригена, уже дало повод к спору о Трех Главах. В 545 или 546 г. Вигилий был силой взят в церкви Св. Цецилии, посажен на корабль и, сопровождаемый проклятиями римлян, отправлен в Константинополь, куда ему было предписано явиться императором. Вигилий долго оставался в Сицилии и находился еще там, когда Тотила обложил Рим. На этом острове римская церковь владела обширными имениями (patrimonia); Вигилий собрал в них хлеб и отправил его в гавань Тибра. Готы узнали об этом и у устья реки устроили засаду. Греки с крепости следили за готами и, увидав, что флот с провиантом направлялся к Порто, стали махать матросам плащами, давая им знать, что корабли должны повернуть обратно; между тем матросы поняли это махание как призыв подходить, и корабли приблизились; таким образом, весь сицилийский флот попал в руки готов. Попали в плен также и многие римляне, и в их числе Валентин, которого папа назначил в Сицилии епископом Сильвы Кандиды и отправил в Рим как своего викария. На допросе у Тотилы Валентин был обвинен готами во лжи, и в наказание за это несчастному отрубили обе руки. По счислению Прокопия, флот был захвачен в конце одиннадцатого года войны, т. е. весной 546 г.

К этому времени голод в Риме стал уже невыносим. Доведенные до полного отчаяния римляне обратились за помощью к дьякону Пелагию, человеку, пользовавшемуся большим уважением. Пелагий незадолго до этого вернулся из Византии, где был нунцием римской церкви, и роздал народу свое огромное состояние В отсутствие папы он заступил его место и охотно согласился идти послом в лагерь Тотилы, чтобы просить у него отсрочки осады, обещая, что город сдастся если до истечения отсрочки он не будет освобожден. Пелагий мог вспомнить о папе Льве, который некогда шел по той же самой дороге в Порто молить о милосердии короля вандалов Гензериха. Король готов принял достойного посла с почтением, но сделал излишними длинные объяснения, объявив ему вперед, что он на все согласен, за исключением трех условий: он не согласен внимать ничему, что будет говориться в защиту сицилийцев, в защиту стен Рима и о возврате перебежавших к готам рабов. Сицилия первая изменнически впустила к себе греков; стены Рима лишали возможности вступить в открытый бой в поле и заставляют готов тратить свои силы, а римлян терпеть лишения, вызываемые осадой, наконец, обещание, данное рабам, бежавшим из города, не должно быть нарушено. Тяжело вздохнув, Пелагий вернулся в Рим.

С воплями собрались тогда римляне и избрали депутатов, которые должны были пойти во дворец правителей. Речь этих депутатов дышит ужасом голодной смерти: «Римляне умоляют вас поступить с ними не как с друзьями, которые равны вам по своему происхождению, не как с согражданами, которые живут под теми же, как и вы, законами, а как с побежденным врагом и с пленными, обращенными в рабство. Дайте же вашим пленным кусок хлеба! Мы не просим вас, чтобы вы хорошо кормили нас; нет, мы просим только куска хлеба, чтобы мы могли поддержать нашу жизнь, работая на вас, как подобает рабам. Если вам наша просьба кажется чрезмерной, дайте нам возможность свободно уйти и избавьте себя от труда зарывать в землю ваших рабов; наконец, если и это наше желание вам покажется неумеренным, сжальтесь над нами и предайте нас всех смерти!» Вессас отвечал: пищи для них у него нет; отпустить их опасно, а убить – безбожно; Велизарий должен скоро освободить Рим, – и отпустил несчастных, бессильных депутатов, которых с нетерпением в тупом отчаянии ждал изнуренный голодом народ.

Ни одна рука не поднялась, чтобы убить этого негодяя! Вессас и Конон, одолеваемые низкой корыстью, затягивали осаду и пользовались голодом народа, чтоб накопить побольше золота. Они бесстыдно торговали хлебом, который хранился в амбарах, и даже греческие солдаты лишали себя части своей порции, чтобы обратить ее в золото. Богатые римляне платили за медимн хлебного зерна семь золотых монет; тот же, кому это было не по средствам, считал себя счастливым, если ему удавалось купить за 1 3/4 золотых монеты ту же меру муки из отрубей. За быка, если только случалось его раздобыть, охотно платили 50 золотых динариев. В городе были только ростовщики, которые покупали хлеб, и голодные, покупавшие и пожиравшие его. Когда все золотые монеты были израсходованы, благородные римляне понесли на рынок свою ценную посуду и меняли ее на хлеб; бедные же бродили у стен и на развалинах портиков, – там, где некогда императоры устраивали пышные угощения их предкам, – рвали траву и ею наполняли свои желудки. Наконец, весь хлеб был съеден и остался лишь небольшой запас его, который Вессас хранил для самого себя; тогда и богатые, и бедные одинаково набросились на траву и крапиву, варили их и глотали. Не редкость было видеть тогда римлян, блуждающих, как привидения, по пустынному городу, с глубоко ввалившимися глазами, с крапивой во рту и вдруг падающих мертвыми. Но, наконец, стало не хватать и травы; тогда многие освобождали себя от мук добровольной смертью. В числе ужасных событий тех дней Прокопий упоминает об одном случае, который не менее потрясает читателя, чем сцена умирающего в башне от голода Уголино; этот случай относится к одному отцу, у которого было пятеро детей. Приведенный в отчаяние плачем детей хватавшихся за его платье и просивших хлеба, несчастный отец, ничем не обнаруживая своего отчаяния, спокойно велел им следовать за собой. Придя с ними к Тибру и взойдя на мост, этот отец, как истинный римлянин, закрыл себе лицо одеждой и бросился в реку на глазах у окаменевших от ужаса детей и отупевших от мук римлян.

Наконец, правители стали разрешать населению уходить из города, но и на этот раз лишь при условии уплаты некоторой суммы денег, и Рим начал пустеть. Несчастные беглецы, уходившие искать хлеба вне города, погибали, однако, от лишений в дороге, а по сообщению греков, также и от меча неприятеля; но мы имеем основания считать готов невиновными в такой жестокости. Вот к чему привела судьба сенат и римский народ! – с волнением восклицает Прокопий.

С прибытием Велизария в гавань Тибра обстоятельства, казалось, неожиданно изменились в другую сторону. Отплывая из Гидрунтума, Велизарий взял с собой только войско Исаака и приказал генералу Иоанну пройти через Калабрию и овладеть Аппиевой дорогой; сам же он решил выждать Иоанна в Порто и посмотреть, нет ли возможности освободить Рим с небольшим числом войска. Прибыв в гавань Тибра, Велизарий убедился, что готы преградили сообщение с Римом и что эту преграду, хотя и трудно, но необходимо сокрушить. В девяносто стадиях ниже города Тотила они перегородили реку мостом из громадных древесных стволов и по обоим концам этого моста поставили две деревянные башни. Никакой корабль не мог разбить такого бастиона, да, кроме того, чтобы приблизиться к нему, необходимо было еще прорвать железную цепь.

Чтобы ввести в город войска и доставить в него провиант, Велизарию необходимо было сначала разрушить этот мост. Еще некоторое время Велизарий ждал Иоанна; но готы преградили этому смелому генералу путь к Капуе. Тогда Велизарий потребовал, чтобы Вессас сделал одновременно с ним вылазку и напал на лагерь готов однако, не трогался с места, и гарнизон стоял у стен неподвижно и праздно. После того Велизарий решил довериться одному своему гению, Во что бы то ни стало он хотел попытаться провести в город корабли с провиантом и составил настолько же смелый, насколько искусный план. Двести дромонов, или ластовых судов были нагружены провиантом; каждое такое судно представляло собой в то же время плавучую крепость; борта судна были обшиты щитами с прорезанными в них бойницами. Судна были поставлены на реке рядами, но им должна была предшествовать плавучая исполинская зажигательная машина. Последняя представляла деревянную башню, поставленную на двух связанных между собою плотах; эта башня была выше башен, стоявших на мосту, и на ней помещена была подвижная барка с горючими веществами.

В день выполнения своего плана Велизарий поручил охранять Порто Исааку и на его же попечение оставил свою жену, причем приказал ему ни в как случае не покидать гавани, хотя до него дошел слух, что Велизарию совсем плохо или что он даже убит. Кроме того, у обоих устьев реки были размещены окопах войска, по берегу же со стороны Порто за судами должна была следовать пехота.

Сам Велизарий поместился на первом дромоне и дал знак к движению. С большим напряжением работали гребцы двадцати судов, и машина медленно подвигалась вперед. Готская стража у железной цепи была убита, а сама цепь прорвана; это удвоило силы гребцов, и суда приблизились к мосту. Зажигательная машина направилась к одной из башен, именно к той, которая стояла со стороны Порто, выбросила на нее сверху лодку с горючими материалами и воспламенила башню; вместе с нею погибли двести готов и их начальник Осдас. Тогда завязалась отчаянная борьба у моста; с реки надвигались на мост дромоны; с берега старалась взять его приступом пехота, но готы все прибывали из лагеря на защиту моста. Участь Рима могла быть решена в немногие минуты и, может быть, была бы решена, если бы Вессас сделал вылазку из города.

В то время как борьба у моста склонялась то на ту, то на другую сторону, один вестник принес в Порто известие, что цепь прорвана и мост занят греками. Также горя желанием пожать лавры победы, Исаак забыл наказ Велизария, переправился в Остию и с толпой всадников бросился на лагерь неприятеля на другой стороне реки. В первый момент он опрокинул неприятеля, овладел его окопами и занялся грабежом. Но готы, вернувшись, вытеснили греков и взяли в плен действовавшего с безумной смелостью генерала. К несчастью, слух о том, что Исаак взят в плен, скоро достиг до Велизария и притом тогда, когда исход борьбы у моста еще не был решен. Смущенный такой вестью, Велизарий не мог дать себе отчета в действительном положении дела и решил, что готы овладели Порто, кассой, его женой и всеми средствами к дальнейшей войне. Он тотчас же приказал трубить отбой, чтобы идти с войсками и судами назад к Порто и снова овладеть им. Придя туда, Велизарий был поражен: врага он не встретил, а на башнях замка стояла его бдительная стража. Эта ошибка до такой степени огорчила Велизария, что он тяжко заболел, так что одно время была потеряна надежда на его выздоровление.

Так не удалась попытка освободить Рим, и Велизарию не довелось во второй раз прославить себя защитой Рима. Наступило глубокое затишье; Велизарий лежал больной в Порто; в лагере готов все было спокойно, а беззащитный город выглядел могилой. Казалось, только одни стены стоят на страже в этом городе, обратившемся в огромную пустыню, так как население бежало из него. Сторожевые посты большей частью оставлялись незанятыми: дозор производился беспорядочно; каждый спал, когда и сколько хотел, и это не заботило военачальников. На улицах лишь изредка встречались одни голодные; во дворце Вессас продолжал копить свое золото, а Тотила оставался в окопах и не решался идти на приступ, который должен был внушать ему ужас, воздвигая перед ним кровавую тень погибших во время приступа готов.

Наконец сторожевой пост исаврян у Азинарских ворот изменил Риму. Несколько раз спускались исавряне ночью со стен по веревкам, приходили в лагерь готов и убеждали короля занять ворота. Разведки, сделанные собственными воинами, победили недоверие Тотилы. Четыре сильных гота влезли ночью на башню, спустились в город и взломали Азинарские ворота; когда они были раскрыты, готское войско в полном спокойствии вступило через них в Рим. Это было 17 декабря 546 г.

Из предосторожности, так как было еще темно, Тотила расположил свое войско на Латеранском поле. Но в городе уже поднялся шум, и великодушный король приказал всю ночь трубить в трубы, чтобы римляне имели возможность бежать из города через ворота или искать спасения в церквах. Греческий гарнизон вместе со своими начальниками Вессасом и Кононом бежал при первом же звуке труб; за ними последовали и те сенаторы, у которых еще оставались лошади; в числи их был Деций и, может быть, также Василий, последний консул империи, тогда как Максим, Олибрий, Орест и другие патриции искали защиты у Св. Петра. Все кто только имел силы дотащиться до церквей, спасались там. Когда с наступлением утра готы двинулись по улицам, их встретила могильная тишина совершенно опустевшего города. Прокопий вполне определенно говорит, что во всем городе оставалось только 500 человек, все же остальное население или бежало из города еще рань не, или погибло от голода. Цифра эта маловероятна; скорее ее следует увеличить в 10 раз; но показание названного современника, хотя бы даже оно было преувеличено, все-таки свидетельствует, какая страшная убыль произошла в населении Рима.

Готы, проникнув наконец в город, вокруг которого их народ лежал еще в свежих могилах, имели основания отдаться беспощадной мести; но совершенно опустелый Рим уже не мог дать пищи для их ненависти, а бедствия его были так велики, что он должен был вызвать сострадание к себе даже в бесчеловечных варварах. И желание мести у готов было удовлетворено тем, что они изрубили 26 греческих солдат и 60 римлян из народа, а Тотила, скорее подавленный тяжелым зрелищем, чем счастливый, поспешил принести свою первую благодарственную молитву у гроба апостола. На ступенях базилики победителя встретил дьякон Пелагий, с Евангелием в руках, и сказал: «Государь, пощади нас, твоих людей!» Тотила заметил пастырю: «Так ты обращаешься ко мне с мольбою, Пелагий?» Пелагий ответил: «Бог сделал меня твоим слугой, и ты, государь, пощади твоих слуг». Юный герой утешил павшего духом Пелагия, поручившись ему, что готы не будут убивать римлян; но несчастный город был отдан в добычу воинам, которые этого требовали.

Разграбление Рима было произведено без кровопролития: дома были покинуты, и никто не мешал грабить их. Город уже не был теперь так богат, как во времена Алариха, Гензериха или даже Рицимера; старинные дворцы древних родов большей частью стояли уже давно пустые, и только в немногих из них сохранялись еще произведения искусств и ценные библиотеки. В домах патрициев, однако, можно было найти кое-какую добычу, а во дворце цезарей в руки короля готов достались все те кучи золота, которые копил там Вессас. Те патриции, которые были найдены во дворцах, были все пощажены; они возбуждали к себе глубокое сострадание: одетые в изодранные платья рабов, они бродили от дома к дому и молили своего врага именем Бога дать им кусок хлеба. В таком же жалком виде готы нашли женщину, которая принадлежала к высокому роду и более, чем кто-нибудь, заслуживала сожаления; то была Рустициана, дочь Симмаха и вдова Боэтия. Во время осады она раздала свое имущество, чтобы сколько-нибудь смягчить общую нужду, и теперь, на склоне своей жизни, полной лишений, благородной матроне не приходилось краснеть, когда она, как нищая, должна была просить о куске хлеба и вызывала слезы участия к себе. Готы указывали друг другу на эту женщину, с горечью вспоминая, что она из мести за смерть отца и мужа приказала свергнуть статуи Теодориха, и требовали, чтоб она была предана смерти. Но Тотила отнесся с глубоким почтением к дочери и жене граждан, прославивших себя доблестью, и охранил от оскорблений и ее, и всех других римлянок. Его милосердие ко всем без различия было так велико, что он возбудил к себе изумление и любовь даже у врагов, и о нем говорили, что он поступал с римлянами, как отец со своими детьми.

3. Речь Тотилы к готам. – Он собирает сенат. – Он грозит разрушить Рим. – Письмо Велизария к Тотиле. – Нелепость рассказов, что Тотила разрушил Рим. – Прорицание Бенедикта. – Тотила уходит из Рима. – Город покинут всеми

На следующий день король собрал своих готов и обратился к ним с речью; он сравнил их теперешнее число с тем, сколько их было прежде, и убеждал их не терять бодрости. Он указывал им, что их великолепное войско в 200 000 человек предводительствуемое Витигесом, было побеждено только 7000 греков и от этого войска осталась одна беспорядочная толпа безоружных и беспомощных воинов, и тем не менее теперь готам удалось уничтожить у врага 2000 человек и вернуть себе утраченное государство. Он говорил им, что есть таинственная сила, которая карает вероломство королей и народов, и убеждал готов быть справедливыми к тем, кто им подвластен, чтобы спасти себя от кары этой силы.

Затем Тотила произнес свою гневную речь остававшимся в Риме сенаторам. Это собрание сенаторов, происходившее в здании сената или во дворце цезарей, было, скорее всего может, уже последним. Подавленные судьбой патриции возлагали свои надежды на заступничество дьякона Пелагия и, молча, в трепете, слушали грозную речь готского героя, обвинявшего их в неблагодарности к Теодориху и Амалазунте за их благодеяния, в клятвопреступлении, в измене и, наконец, в глупости и обещавшего римлянам отныне поступать с ними как с рабами. Ни одним словом не отвечали сенаторы Тотиле, и только Пелагий молил Тотилу за «несчастных грешников», пока король не согласился сменить справедливость на милосердие.

К римлянам Тотила не питал ненависти, и вся его ярость обрушилась на стены Рима, у которых погибли готы. Случилось, что именно в это время готы потерпели небольшой урон в Лукании. Известие об этом привело короля в сильнейший гнев, и он поклялся сровнять Рим с землей. Он хотел, оставив большую часть своего войска, поспешить в Луканию и разделаться с «дикой кровавой собакой» Иоанном. Немедленно Тотила приказал разрушать стены; это было сделано в нескольких местах, так что третья часть этого исполинского сооружения была действительно уничтожена. Разгневанный король клялся предать огню самые лучшие памятники города. Я обращу, восклицал король, весь Рим в пастбище для скота!

Так говорил во всеуслышанье Тотила в гневе; но мог ли этот великодушный человек действительно запятнать свое геройское имя таким беспримерным позором?

Когда распространились слухи о том, что готы готовятся разрушить Рим, Велизарий послал королю готов письмо, в котором убеждал Тотилу пощадить Рим. Вынужденный оставаться в Порто в бездействии, больной Велизарий легко мог представить себе, что враг делает в Риме все, что хочет, и предает все грабежу и огню в городе, с которым была связана слава Велизария. Послание Велизария носит на себе печать величия души, и римлянам следовало бы вырезать это послание на меди и выставить его в своем городе, чтобы оно служило уликой не варварам, а тем средневековым баронам и папам, которые так бесстыдно уничтожили множество памятников. Вот что писал Велизарий своему благородному врагу:

«Долг людей разумных и понимающих, что такое гражданская жизнь, состоит в том, чтобы украшать прекрасными сооружениями города, когда в них нет этих сооружений; поступки же неразумных сводятся к тому, что они лишают города их украшений, оставляя потомству в наследие только такое свидетельство их дикой природы. Из всех городов, которые только освещаются солнцем, Рим самый великий и самый знаменитый город. Он построен могуществом не одного какого-нибудь человека, и не в короткое время этот город достиг своего величия и красоты. Чтобы создать и собрать все, что есть в Риме, нужны были заботы многих императоров, общие усилия выдающихся людей и художников всей земли, целые столетия и неисчислимые богатства. Только мало-помалу, как ты видишь, создавали люди этот город, и оставили его потомству, как памятник доблестей мира; а потому разрушение такого памятника величия мира будет поистине неслыханным оскорблением человечества всех времен. У предков будет отнят памятник их доблестей; потомство будет лишено возможности созерцать то, что создано доблестями предков. Если все это справедливо, то знай, что тебя в будущем ждет одно из двух. В этой войне или император победит тебя, или, если это возможно, ты одержишь верх над ним. Если окажешься победителем ты, достойный муж, то, разрушив Рим, ты лишишь себя только своего собственного города; сохранив же Рим и обладая им во всем его великолепии, как легко ты обогащаешь себя! Но, если в будущем ждет тебя худший жребий, то сохранением Рима ты можешь возбудить в победителе милость к себе, тогда как разрушение Рима лишит тебя всякого права на пощаду и не принесет тебе никакой выгоды. Приговора мира ты не можешь миновать, и этот приговор будет произнесен, сообразно тому, как ты поступишь. Королям создают имя только их деяния».

Тотила послал своему великому противнику ответ, который, к сожалению, история не сохранила нам.

Дивные сооружения Рима были пощажены, и только некоторые дома стали жертвой пламени во время разграбления; эта участь постигла именно транстеверинский округ, где, по счастью, было мало прекрасных зданий. Возможно, что сам Тотила велел зажечь здесь некоторые дома, как бы желая действительно привести свою угрозу в исполнение, и этот пожар, отблеск которого на горизонте был виден в Порто, мог сделать для Велизария правдоподобными слухи о злодейских замыслах Тотилы.

Письмо Велизария к королю готов и некоторые непонятные или намеренно извращенные места у Прокопия и Иордана дали повод к утверждению, будто бы Тотила действительно разрушил Рим. Историки Средних веков и даже Новейших времен торжественно и серьезно доказывают это и утверждают, что виновником превращения Рима в развалины был именно Тотила; Аларих же, Гензерих и Рицимер не виновны в этом чудовищном преступлении. Леонард Аретинский сочинил даже, в стиле Виргилия, полное всяких ужасов описание пожара, которому будто бы предан был Рим по приказанию Тотилы. Прежде всего, говорит автор, Тотила срыл стены; затем он поджог Капитолий; на Форуме, Субурре и Via Sacre все было предано пламени; Квиринальский холм был в дыму; Авентин извергал пламя; всюду слышались треск и шум рушившихся зданий. Другие итальянские писатели, следуя примеру Леонарда Аретинского, с таким же успехом следовали полету своей фантазии. Им было известно не только то, что готы, как «рой разъяренных ос», набросились на Колизей и обезобразили его, наделав в нем бреши сверху донизу, но еще и то, что готы особенно занялись разрушением обелисков. У готов в их отечестве будто бы также были поставлены каменные столбы, но высотой только в 20 и 30 футов; поэтому прекрасные обелиски Рима не могли не возбудить в готах зависти, и вот они принялись разрушать обелиски огнем и валить их на землю с помощью ломов и канатов; оставлен же был нетронутым только один обелиск, стоявший у Св. Петра. Такие нелепые басни писались еще в XVIII веке.

Между тем сбылось то предсказание св. Бенедикта, о котором только 47 лет спустя сообщил в своих диалогах великий папа Григорий. Когда Тотила вступил в Рим, по-видимому, всеми овладела боязнь, что готы из мести за гибель своих братьев разрушат до основания великий город, и эти опасения доказывают, что Рим не переставал быть для людей предметом благоговения. Епископ Канузиума в Апулии пришел раз в Монте-Касино к Бенедикту и стал говорить ему о своих опасениях относительно участи Рима. Но божий человек успокоил епископа следующим заверением: «Рим не будет уничтожен варварами; он истлеет сам после того, как на него обрушатся бури и молнии, вихри и землетрясения».

Разрушив третью часть стен в Риме, Тотила покинул город и направился в Ауканию. Совершенно непонятно, почему он поступил так. Он не оставил в городе никакого гарнизона и только переместил свой лагерь, отстоявший от Рима в 120 стадиях, к Алгиду, чтоб отрезать Велизарию выход из Порто.

Тотила мог по справедливости думать, что Рим не имеет ни стратегического, ни политического значения, но удивительным является то, что Тотила не направил все свои силы на Порто, чтоб совершенно покончить здесь с войной. Как заложников он взял с собой всех сенаторов и затем, движимый непостижимым, каким-то демоническим гневом, приказал всему населению, без исключения, покинуть Рим и уходить в Кампанью.

С представлением такого факта, совершенно нам чуждого и не повторявшегося в истории, наше воображение не мирится; мы не можем ни на одно мгновение представить себе каким-то проклятым местом, в котором нет ни одной человеческой души, какой-то зияющей немой могилой, эту огромную столицу мира, которую мы привыкли всегда представлять себе населенной народами. Но слова Прокопия вполне определенны и ясны, и они подтверждаются другим историком, который говорит: Тотила увел римлян пленными в Кампанью, и после того в течение более чем 40 дней в Риме можно было встретить только одних животных, человеческой же души в нем не было ни одной.

Глава VI


1. Велизарий вступает в Рим. – Он восстанавливает городские стены. – Вторая защита Рима, 547 г. – Тотила идет к Тибуру. – Иоанн захватывает римских сенаторов в Капуе. – Быстрый поход Тотилы в Южную Италию. – Велизарий покидает Рим. – Его памятники в городе

Как только Тотила удалился в Апулию, Велизарий не замедлил сделать попытку проникнуть в не занятый никем город. Взяв с собой только тысячу воинов, Велизарий вышел из Порто; но поспешившие из Альзиума готские всадники встретили Велизария, и после жаркого боя он принужден был вернуться назад. Тогда Велизарий, выждав более благоприятного времени, оставил в замке лишь небольшое число солдат, ловко обманул этим готов и, выступив со всеми остальными своими войсками, проник в город через Остийские ворота. Это было весной 547 г. Едва великий полководец вступил на место, в котором он стяжал себе славу, как гений и счастье вернулись к нему с удвоенной силой.

Первой заботой Велизария было восстановить стены. Так как у него не было ни достаточного числа рабочих, ни материала, ни времени, чтоб вполне основательно исправить произведенные разрушения, то он помог горю как мог. Стены были восстановлены в виде груд наваленных друг на друга камней, причем работавшие не стеснялись пользоваться ни благородным мрамором, ни травертином стоявших поблизости памятников. Никакого цемента при этом не употреблялось, и только снаружи камни удерживались сваями; проведенный еще раньше ров был вычищен и углублен, так как он представлял более надежную защиту. Через двадцать пять дней спешной работы стены были готовы, и, обходя их, Велизарий мог убедиться, что они могут послужить хотя бы как театральные декорации. Бежавшие в Кампанью римляне стали возвращаться в город, и он снова принял вид населенного места.

Услыхав, что неприятель вступил в Рим, Тотила немедленно, с такой же стремительностью, как Аннибал, повернул из Апулии назад и поспешил к Риму. Это движение, окончившееся неудачей, может казаться необдуманным, и его, по-видимому следует поставить в вину королю готов, который сам покинул Рим, не вытеснив сначала Велизария из Порто. Конечно, Тотила мог думать, что Велизарий не будет в силах удержать город, если займет его, так как большая часть стен была разрушена. Подойдя к Риму, Тотила увидел, что греки еще работают у ворот, которые были раскрыты, так как по приказанию самого Тотилы ворота также были унесены или разрушены, плотники же Велизария еще не успели сделать новые. Вход заграждали на этот раз уже сами воины с их щитами и копьями. Ночь готы простояли в своем лагере у Тибра, а наутро они с яростью бросились на стены, которые теперь не выдержали бы и самого легкого удара таранов Витигеса. Однако после сражения, продолжавшегося целый день, к ночи готы были отброшены в свой лагерь у Тибра и должны были, к стыду своему, признать, что они потерпели поражение перед открытым Римом. Когда на следующий день они пошли снова на приступ, они увидели, что стены находятся под крепкой защитой, а перед воротами поставлено множество деревянных машин; эти машины состояли из четырех соединенных под прямым углом кольев и могли вращаться, не меняя своей формы.

Гений Велизария, казалось, был создан для защиты Рима и оставался здесь неодолимым; и готы, малоопытные в искусстве брать города осадой и точно гонимые судьбой, снова понесли урон в своих силах перед стенами Рима. Конец второму приступу положила ночь. Столько же неудачен был и третий приступ, который был предпринят Тотилой несколько дней спустя, причем его королевское знамя лишь с большими усилиями было спасено от рук врага.

В лагере на голову короля посыпались упреки. Все те, кто до сих пор находил мудрым правило Тотилы разрушать укрепления взятых городов, теперь упрекали его за то, что он не удержал за собой Рима или же, если это казалось ненужным, не сровнял Рим с землей. Даже в отдаленных местах всех поражала глубочайшим изумлением неудача, испытанная готами у Рима, наполовину открытого, и успешное сопротивление, оказанное готам Велизарием. Несколько времени позднее Тотиле пришлось выслушать колкий ответ короля франков: Тотила просил у короля франков руки его дочери, и Теодеберт ответил, что не может поверить, чтобы королем Италии мог быть не только теперь, но и когда-нибудь со временем человек, который не сумел удержать за собой покоренного им Рима, а вынужден был снова уступить полуразрушенный город врагу. Таким образом у роковых стен Рима военная слава Тотилы отчасти померкла, а счастье почти совсем изменило ему. Сняв мосты через Аниен, он ушел со всем своим войском в Тибур и укрепился в нем. Вследствие этого Велизарий получил возможность не спеша навесить в Риме ворота, окованные медью, и во второй раз, но еще с большей славой отослал в Константинополь, как трофеи, ключи от города. Этим заканчивает Прокопий зиму и двенадцатый год готской войны. Следовательно, Тотила должен был снять осаду Рима весной 548 г.; по-видимому, летописец слишком быстро двинул вперед время. Осада продолжалась, вероятно, только один месяц.

В это же время король готов понес еще другую чувствительную потерю, которая усилила нравственное значение постигшего его у стен Рима несчастья. Генерал Иоанн неутомимо вел партизанскую войну в Нижней Италии и, между прочим, совершил смелый кавалерийский набег в Кампанью. Там, может быть в Капуе, содержались в плену у готов римские сенаторы с их женами и детьми, и с помощью вынужденных силой у пленных сенаторов писем Тотила держал в повиновении население провинций. Иоанн напал на Капую, изрубил готскую стражу, освободил сенаторов и благополучно увел их в Калабрию. Конечно, лишь небольшое число патрициев могло попасть в руки Иоанну, так как большинство их уже бежало, когда Тотила овладел Римом; но пленных жен сенаторов было много, и все они были отправлены в Сицилию, где могли служить императору заложницами.

Узнав об этом, Тотила поспешил от Перуджии, которую он осаждал, в Южную Италию. Он перешел через горы Лукании, напал на лагерь генерала Иоанна и рассеял греков по лесам и горам. Затем он двинулся к Брундизиуму и здесь уничтожил только что высадившиеся греческие войска. Перенеся таким образом театр волны в Нижнюю Италию, Тотила принудил Велизария снова покинуть Рим и лично идти в Калабрию. Сам император повелел Велизарию принять на себя верховное начальство в Нижней Италии. Велизарий, взяв с собой на корабли только 700 всадников и 200 человек пехоты, передал защиту города генералу Конону и навсегда покинул Рим. С той поры он уже бесславно, не имея никакого успеха, только блуждал по берегам Южной Италии.

Стены Рима являются памятником Велизария; они обессмертили имя Велизария не потому, что он восстановил их, а потому, что он дважды защищал их с такой изумительной гениальностью. Полагают, что Велизарий восстановил также и водопроводы в Риме и дал возможность римлянам снова пользоваться термами; но, по-видимому, один только водопровод Траяна был реставрирован, так как он был необходим для приведения в действие мельниц. Для восстановления всех других водопроводов требовались огромные средства, которых уже не было больше; таким образом, за исключением водопровода Траяна и некоторых других неважных исправлений, сделанных позднее, Рим уже не снабжался водой через водопроводы стой поры, как они в 537 г. были разрушены готами, и город, когда-то самый богатый в мире водой, должен был в течение веков довольствоваться цистернами и немногими источниками точно так же, как и во времена своего младенчества.

Хроника пап отмечает, что Велизарий учредил на Via Lata дом для бедных и принес в дар апостолу Петру, кроме двух больших канделябров, еще золотой, украшенный благородными камнями крест в 100 фунтов весом с надписями об одержанных им победах. По всей вероятности, это произведение искусства было украшено выгравированными изображениями, и потому нельзя не жалеть, что оно утрачено. Так как в книге пап сказано, что Велизарий вручил этот дар папе Вигилию, то следует заключить, что эти приношения были сделаны вслед за победой, одержанной над Витигесом. Богатства, добытые Велизарием войной с вандалами и готами, должны были быть громадны и, может быть, Велизарий сделал бы много доброго для Рима и украсил бы его новыми памятниками, если бы этому не помешали кратковременное пребывание Велизария в Риме и связанная с военным временем смута.

2. Велизарий блуждает в Южной Италии и наконец возвращается в Константинополь. – Тотила в третий раз подходит к Риму в 549 г. – Состояние города. – Вступление готов. – Греки в мавзолее Адриана. – Рим снова заселяется. – Последние игры в цирке. – Тотила покидает город. – Готы на море. – Нарзес-главнокомандующий. – Предзнаменование в Риме. – Указания того времени на некоторые памятники. – Площадь мира. – Корова Мирона. – Статуя Домициана. – Корабль Энея. – Нарзес у подошвы Апеннин. – Гибель Тотилы при Тагине в 552 г.

Покинув гавань Тибра, Велизарий направился к древнему Таренту, но был отброшен бурей к Кротону. Здесь, в городе, не защищенном стенами, Велизарий остался со своей пехотой, конница же направилась к знаменитому берегу роскошного залива; находившиеся здесь греческие колонии уже были в упадке. У древней якорной стоянки Туриер, у Русции (ныне Россано), Тотила напал на конницу и уничтожил ее. Это заставило Велизария снова пуститься в море и уйти в Мессину. По словам Прокопия, это было в конце тринадцатого года готской войны, т. е. весной 548 г.

Весь следующий год прошел в сражениях в Нижней Италии, которые всегда оканчивались поражением греков. Несчастному Велизарию приходилось быть только пассивным свидетелем всех этих прискорбных для него событий. Войска присылались из Византии в ничтожном числе и не приносили никакой пользы делу; наконец, Велизарий получил весть о том, что он отзывается обратно на Восток. Появление Велизария в Византии не сопровождалось никакими триумфами; вИ талии он провел пять тяжелых лет, и все-таки страна осталась под властью победоносного врага; это было самым тяжким горем в жизни Велизария. Совершив деяния, которые приравнивали его к древним героям, великий полководец умер в немилости и в таком забвении, что предание сделало его личность символом непостоянства человеческого счастья. Удаление Велизария облегчило задачу Тотиле; этот неутомимый воин, поистине второй Аннибал, покорил многие города Калабрии и, когда Перуджия, которую готы не переставали осаждать, наконец пала, пошел в третий раз к Риму в один из первых месяцев 549 г. В Риме уже не был больше правителем Конон; возмущенные его алчностью солдаты убили его, и когда их послы, римские священники, явились к Юстиниану, последний должен был снисходительно отнестись к убийству, совершенному солдатами над их начальниками, так как иначе они выдали бы Рим готам. Теперь правителем Рима был Диоген, имевший в своем распоряжении 3000 солдат; это был храбрый и опытный правитель, и можно было надеяться, что он поведет удачно защиту Рима. Диоген позаботился, чтоб амбары были наполнены хлебом, и даже приказал засеять хлебом обширные и пустые пространства внутри стен. Для римлян было тяжелым испытанием видеть, как на развалинах их величия, может быть, в самом цирке, начинал расти хлеб, как на каком-нибудь поле. Уже Тотила стоял у Рима и много раз ходили готы приступом на стены из своего лагеря (по всей вероятности, это был прежний лагерь, по реке книзу от Св. Павла), но нападения их были постоянно мужественно отражаемы; даже взятие важного Порто нисколько не подвинуло осады вперед. И в этот раз только измена открыла Тотиле ворота города. Ворота Св. Павла были заняты исаврянами; раздраженные задержкой их жалованья и соблазняемые примером своих соотечественников, которые некогда впустили в Рим «короля готов, исавряне предложили Тотиле свои услуги. Одной ночью Тотила поставил свое войско невдалеке от названных ворот; затем, посадив в две лодки музыкантов, он велел им подняться по Тибру и, отъехав подальше, начать громко трубить. В то время как встревоженное неожиданным военным призывом войско Рима устремилось к месту, которому, казалось, грозила опасность, ворота Св. Павла отворились, и готы проникли в город. Все, что попадалось им навстречу, было убиваемо, греки бежали по Аврелиевой дороге в Центумцеллы, но и там попали в устроенную раньше засаду. Могли спастись только немногие и в их числе раненый гене рал Диоген.

Во второй раз Рим оказывался во власти Тотилы, однако на этот раз мавзолей Адриана не был взят готами. В этом замке, ища спасения, заперся один храбрый военачальник, киликиец Павел, с четырьмястами всадников. На утро готы напали на мавзолей, но были отбиты с большим уроном. Тогда они предпочли заставить Павла сдаться голодом. В течение двух дней осажденные мужественно выдерживали осаду, считая для себя позорным воспользоваться мясом своих лошадей как пищей, и затем решили умереть геройской смертью. Обняв друг друга в последний раз, они взялись за оружие, чтоб продать свою жизнь дорогой ценой. Однако Тотила, узнав о таком решении, из боязни или из уважения к отчаянной решимости этих людей умереть, объявил им, что они могут уйти свободно. Признательные всадники предпочли стать с оружием в руках под знамя великодушного победителя и не возвращаться в Византию, где их ждали нищета и насмешки, и перешли все на сторону готов, за исключением обоих военачальников.

Овладев Римом, Тотила теперь уже не думал покидать его, а тем более разрушать. При этом именно случае Прокопий и рассказывает, что на такое решение Тотилу натолкнули насмешки короля франков, о которых было упомянуто выше. Тотила нашел Рим в диком запустении с ничтожным и бедствовавшим населением. Рим был беден, как самый жалкий провинциальный город. Чтоб населить опять Рим, Тотила призвал готов и римлян, и даже сенаторов из Кампаньи, позаботился о доставке провианта и приказал восстановить все, что было разрушено при первом взятии Рима. Затем Тотила призвал народ в Circus Maximus. Последние состязания в беге, виденные римлянами, были устроены королем готов на прощанье. И когда граждане с немногими сенаторами расположились редкими рядами на ступенях древнего цирка, это собрание теней и, быть может, сами игры, как жалкий призрак былого, должны были наполнить римлян ужасом.

Война не позволила Тотиле долго оставаться в Риме. Напрасно король готов надеялся, что падение столицы и постоянно одерживаемые в провинциях победы произведут на Юстиниана должное впечатление. Римский посол, который должен был от имени Тотилы предложить императору мирное устройство Италии, ни разу не был допущен в Византию. Напротив, папа Вигилий, находившийся в Константинополе, и патриций Цетег (а оба они, один как епископ, другой как глава сената, и были представителями римской национальности убеждали императора не останавливаться перед новыми затратами, чтобы покорить Италию.

Неутомимый и неистощимый в гениальных замыслах Тотила покинул Рим еще в 549 г., но в то же время послал отряд своего войска обложить недалеко отстоявшие от Рима Центумцеллы. Имея в своем распоряжении 400 судов, добытых отчасти войной, Тотила вдруг оказался властителем на море. От берегов Лациума он направился на юг, к ненавистной Сицилии, чтоб наказать ее и истребить в водах южного моря прибывших врагов. В таком новом и страшном облике явился этот удивительный человек! Но мы лишены возможности следить за блестящими подвигами Тотилы, мы удалились бы слишком далеко от города Рима, если бы стали говорить о покорении Сицилии, Корсики и Сардинии и о смелом плавании готов. В этих плаваньях они доходили даже до греческой земли и, оказавшись моряками, явились вместе с тем предшественниками норманнов.

На семнадцатом году войны, к концу 551 г. или в начале 552 г., на театре войны является Нарзес, и все дело сразу принимает иной оборот. Борьба героя с евнухом представляет редкое зрелище; счастье, однако, изменило Тотиле, и он пал, а евнух оказался победителем. Впрочем, высокие качества Нарзеса заслуживали победы.

Последняя была давно предсказана одним предзнаменованием в Риме. Какой-то сенатор рассказал историку Прокопию следующее: когда королем был еще Аталарих, однажды гнали через площадь Мира стадо волов, и вдруг одно из этих животных поднялось и накрыло бронзовое изображение быка, стоявшее у фонтана на этой площади. Увидя это, один случайно проходивший мимо крестьянин из Этрурии объяснил, что это есть предзнаменование и что оно обозначает, что некогда евнух победит властителя Рима. Мы не упоминали бы об этом предзнаменовании, как не заслуживающем само по себе внимания, но оно дает нам случай остановиться на беглых указаниях историка на те памятники искусства, которые еще существовали тогда в Риме.

Прокопий видел еще площадь Мира и храм, в который ударила молния и который оставался невосстановленным; с той поры все следы храма совершенно исчезли. Историк видел также фонтаны и бронзового быка, которого считает за работу Фидия или Лизиппа, и замечает при этом, что в то время в Риме существовало много статуй работы обоих мастеров. Не называя этих произведений по именам, он отмечает, однако, одну статую работы Фидия, на которой была надпись его имени. Там же, говорит дальше Прокопий, стояла корова Мирона. Возможно, что это знаменитое произведение искусства было перенесено в Рим Августом; но возможно также, что византийский историк смешал корову Мирона, которую некогда Цицерон видел в Афинах, с одной из тех бронзовых фигур, которые изображали быков и которых было много в Риме. Римляне любили изображения животных, и самым дорогим произведением в Риме было бронзовое изображение собаки, вылизывавшей свои раны; оно стояло в Капитолийском храме. Forum Boarium носило свое название потому, что на нем стояло изображение быка, а некогда Август украсил преддверие храма Аполлона Палатинского четырьмя фигурами быков, сделанными Мироном. Изображения животных стояли на Forum Romanum и окружали его; так, Elephantus Herbarius стоял у Капитолия против Тибра, а бронзовые слоны на Via Sacra. Прокопий их также еще видел, так как они незадолго до того были снова поставлены по приказанию Теодата.

Далее Прокопий упоминает еще о бронзовой статуе Домициана, которую, по словам Прокопия, можно было видеть у склона Капитолия, идя с площади вправо. Так как Прокопий замечает, что это была единственная статуя Домициана, то очевидно, что под ней нельзя разуметь той знаменитой конной фигуры названного императора, которую с такой точностью описал Стаций в первом стихе своих «Лесов». Это великое, выдающееся произведение искусства стояло, по описанию Стация, на самом форуме; следовательно, во времена Прокопия конная статуя уже не существовала. Упоминаемая же Прокопием бронзовая статуя была та, которая стояла перед сенатом, построенным Домицианом.

Историк готской войны мог бы оказать нам великую услугу, если б он описал некоторые редкостные произведения искусств в Риме того времени. Римляне уже стали тогда превращаться в варваров и без разбора называли многие статуи именами великих греческих мастеров. Возможно, что и пьедесталы обоих колоссов перед термами Константина также уже носили имена Фидия и Праксителя. Одно будто бы древнее произведение в Риме Прокопий описал с большой подробностью, причем он изумляется тому, как сильно римляне любят свои памятники и как ревниво охраняли их все время, несмотря на столь долгое владычество варваров. Прокопия поразил именно вид легендарного корабля Энея, еще хранившегося в арсенале на берегу Тибра. По описанию Прокопия, это было гребное судно в 120 футов длины и 25 футов ширины; его щитки были искусно соединены между собой без скобок; киль был сделан из огромного, слегка изогнутого древесного ствола; ребра были также из цельного дерева, нераздельны и, изгибаясь, переходили с одного бока корабля на другой. Легковерный грек описывает в весьма живых выражениях свое изумление перед этим «произведением, превосходящим всякое понятие», и при этом счел нужным в особенности удостоверить, что легендарный корабль выглядел так, как будто он только что был сделан и в нем не было заметно никакого следа гниения.

После этого беглого обзора состояния, в котором находились произведения искусства в Риме во время его упадка, мы вернемся к Тотиле и Нарзесу. Новый греческий полководец, получивший от императора широкие полномочия, щедрый, ловкий и красноречивый, собрал в Далматии огромное войско, пестрая смесь которого представляла зрелище какого-то крестового похода. Тут были гунны, лангобарды, герулы, греки, гепиды и даже персы; все они различались своим видом, языком, оружием и нравами, но все одинаково горели желанием завладеть сокровищами готов или Италии. Сделав всему этому войску смотр в Салоне, Нарзес искусно повел его болотистыми берегами Адриатического моря к Равенне. Весть о том, что Нарзес уже достиг Апеннин, явилась для Тотилы неожиданной и встревожила его.

Король готов был в Риме. Сюда он вернулся вскоре после того, как покинул Сицилию, и выжидал здесь прибытия Нарзеса. Будучи в Риме, Тотила вновь призвал некоторых сенаторов и поручил им озаботиться восстановлением города, других же сенаторов оставил под надзором в Кампанье. Явившиеся в Рим патриции не обладали, однако, никакими средствами, чтоб помочь общественным нуждам, да и сами недоверчивые готы относились к патрициям как к своим военнопленным рабам. По-видимому, Тотила более или менее долго оставался в Риме и, вероятно, именно отсюда раньше пускался в плаванье к греческим берегам. По крайней мере, когда Нарзес двинулся из Равенны, Тотила был в Риме и ждал здесь тех готов, которые под начальством храброго Тейаса стояли у Вероны, чтобы воспрепятствовать врагу перейти через По. Когда они, за исключением 2000 всадников, прибыли, Тотила выступил из Рима, прошел Тоскану и разбил лагерь у Апеннин на месте, которое называлось Тагины. Вскоре после того прибыл сюда и Нарзес, который также стал здесь лагерем на расстоянии лишь ста стадиев от лагеря готов на могилах галлов (Busta Gallorum), где, по преданию, этот народ некогда был побежден Камиллом. Это была равнина Cualdo Tadino.

Здесь геройский образ Тотилы является в последний раз. В описании Прокопия мы видим Тотилу между двумя рядами войск, стоявших в боевом порядке друг против друга, и нам кажется, что перед нами явился образ средневекового рыцаря. С оружием, сверкавшим золотом, в шлеме и с копьем с развевающимися конскими хвостами, в королевском пурпуре, Тотила сидел на своем великолепном боевом коне и показывал обоим войскам свое воинское искусство. Он скакал на своем коне по полю, описывая круги, и с юношеской ловкостью то проделывал всевозможные движения, то бросал в воздух копье и ловил его на всем скаку. На следующую ночь Тотила уже был мертв. Его войско было разбито и обращено в бегство; сам он, раненный стрелой, бежал; какой-то гепид поразил его копьем в спину. Спутники Тотилы лишь с большим трудом могли довести его до Орте Капрас, где он умер, и спешно, на ходу, зарыли его в землю. Это было летом 552 г.

Описывая эту жестокую участь, постигшую столь славного врага, греческий историк поедается скорби и тем делает себе самому честь; Муратори полон изумления к личности Тотилы и причисляет его к героям древности. Если величие героя измеряется множеством препятствии, которые герою приходится преодолеть, или неблагоприятностью судьбы, с которой он должен бороться, то Тотила еще более заслуживает бессмертия, чем Теодорих. Тотила, будучи еще юношей, своей энергией и гением не только восстановил разрушенное государство, но и отстаивал это государство в течение одиннадцати лет, ведя борьбу с Велизарием и войсками Юстиниана. Наконец, если достоинство человека определяется доблестями облагораживающими душу, то между героями и древности, и последующих времен найдется немного таких, которые были бы равны этому готу великодушием, справедливостью и самообладанием.

3. Тейас – последний король готов. – Нарзес берет Рим приступом. – Мавзолей Адриана капитулирует. – Гибель римского сената. – Укрепления готов в стране взяты. – Нарзес идет в Кампанью. – Геройская смерть Тейаса весной 553 г. – Капитуляция готов на поле битвы у Везувия. – Удаление тысячи готов под начальством Индульфа. – Взгляд на владычество готов в Италии. – Незнакомство римлян с готами и с историей развалин Рима

Шесть тысяч готов остались на поле Тагины, а остальные были разогнаны. Большинство беглецов направилось к По, и в Павии был избран королем самый храбрый из воинов Тейас. Богато одарив и отпустив необузданных, диких лангобардов, Нарзес тем временем с поля битвы направился в Тоскану, взял штурмом Перуджию, Сполето и Нарни и подошел к Риму.

Остававшийся здесь небольшой готский гарнизон решился оказать отчаянное сопротивление. С самого начала он решил не защищать стен на всем их протяжении, а ограничиться защитой мавзолея Адриана. Этот замок Тотила сделал ядром нового укрепления: он обнес прилегавшую к замку местность небольшой стеной и соединил ее с городской стеной Адриановым мостом. Сюда готы снесли все свои ценные вещи. Нарзес, точно так же понимая невозможность оцепить весь Рим, поставил свои войска в разных местах и приказывал ходить приступом на стены там, где это ему казалось более удобным; готы, собираясь в том месте, где, по их мнению, грозила опасность, принуждены были оставлять другие места без защиты. После нескольких отбитых штурмов, которыми руководили Иоанн, Нарзес и герул Филемут, греки под начальством Дагистея взобрались, наконец, на стены в одном незащищенном месте и спустились в город. Удержать проникшего в город врага было уже поздно, и готы бежали; одни поспешили укрыться в Порто, другие – в мавзолее Адриана. Но и здесь недолго позволили им оставаться Нарзес, и они сдались под условием сохранения им жизни и свободы.

Так попал Рим под власть византийцев в 552 г. и в двадцать шестой год царствовования Юстиниана, при котором, как замечает с изумлением Прокопий, Рим завоевывался не менее пяти раз. Победитель отослал ключи от Рима императору в Византию, который принял их с такой же радостью, с какой незадолго до этого получил окровавленную одежду и шлем Тотилы.

Описывая эти события, историк отмечает капризы судьбы, которая приводит к тяжким бедствиям через обстоятельства, казалось бы, самые счастливые; но о гибли знаменитейшего и древнейшего учреждения Рима Прокопий говорит холодно; великое прошлое этого учреждения не будит в историке горячих воспоминаний и не вызывает участливого отношения к себе. «Римскому народу так же, как и сенату, – повествует Прокопий, – эта победа должна была принести еще большие бедствия. Потерпев поражение и потеряв всякую надежду на дальнейшее обладание Италией, готы отдались чувствам ненависти и мести; они стали убивать каждого римлянина, который только попадался им на дороге, а их примеру следовали и варвары, служившие под знаменами Нарзеса. Движимые страстной любовью к Риму, многие римляне спешили вернуться в город, когда узнали, что он освобожден. Большая часть сенаторов, которых некогда Тотила изгнал в Кампанью, еще оставались в ней, так как генерал Иоанн отослал в Сицилию лишь немногих. Эти остававшиеся в Кампанье сенаторы теперь также стремились в Рим; раньше, однако, чем такое стремление могло осуществиться, все те сенаторы, которые содержались в плену в замках Кампаньи, были убиты готами. В числе убитых Прокопий называет по имени только одного Максима; в это же самое время были еще убиты триста благородных итальянских юношей. Прежде чем пойти навстречу Нарзесу, Тотила взял заложниками из различных городов триста юношей, принадлежавших к наиболее уважаемым патрицианским семьям, и отправил их на ту сторону По. Этих-то юношей Тейас и приказал предать смерти.

Таким образом, семьи сенаторов, за немногими исключениями, были истреблены все; уцелели только те семьи, которым удалось бежать в Константинополь или Сицилию, и те, которые находились в Риме. Некоторые из беглецов могли с окончанием войны вернуться в город, и эти жалкие остатки римских патрициев продолжали еще некоторое время изображать собой тень сената; но в начале VII века и эта тень исчезла окончательно, и славное некогда звание сенатора и консула стало просто титулом богатых и знатных людей.

Порто был точно так же отнят у готов Нарзесом; когда же пали Непи и Петра Пертуза, у готов уже более не оставалось замков в тусцийской Кампанье, за исключением Центумцелл, которые Нарзес приказал обложить. Сам Нарзес некоторое время оставался еще в Риме, чтобы установить порядок в городских делах. Затем часть греческого войска была отправлена на кораблях в Кумы, в Кампанье, где мужественный Алигерн, брат Тейаса, охранял готские сокровища; другую же часть войска Нарзес послал под начальством Иоанна в Этрурию, чтобы преградить путь Тейасу. Обманутый в своей надежде найти помощь у франков, последний король готов направился в Кампанью к Куме, чтобы удержать за собой этот важный пункт. Смело спустившись по трудным и дальним дорогам у Адриатического моря, Тейас неожиданно явился в Кампанье. Получив об этом известие, Нарзес собрал все свои войска и пошел из Рима к Неаполю по Аппиевой или Латинской дороге.

В течение двух месяцев стояли друг против друга в роскошных полях у подошвы Везувия греки и готы, разделенные рекой Драконом, или Сарном, там, где она впадает в море у Ноцеры, и только когда весь флот изменнически передался на сторону врага, Тейас был принужден снять свой лагерь. Теснимые врагом готы поднялись на склон Лактарской горы, но голод заставил их снова спуститься, и тогда они решили погибнуть, как герои. Знаменитой битвой, которая происходила в красивейшей местности в мире, у подошвы Везувия, на могиле погибших городов и в виду Неаполитанского залива, – битвой, в которой бились последние готы, окончилась их история. Геройский народ нашел здесь свою смерть; еще и теперь нам кажется ужасной эта гибель готов, и только истинно трагическое величие ее примеряет нас с нею. Готы бились с беспримерным мужеством; сам Прокопий восклицает, что ни один герой древности не превосходит Тейаса в храбрости. Будучи в небольшом числе, готы бились с утра до ночи сомкнутыми рядами, имея во главе своего короля, которого окружали лучшие воины. Тейас, Гектор готов, стоял, теснимый отовсюду, укрывался своим широким щитом от града сыпавшихся на него стрел и копий и жестоко разил врагов. Когда его щит оказывался полон вонзившихся в него стрел, Тейас брал у своего оруженосца другой щит и продолжал неутомимо биться. Так бился он до вечера; к этому времени его щит стал настолько тяжел от двенадцати торчавших в нем копий, что держать его было уже не под силу Тейасу. Ни на шаг не отступая, не переставая биться, Тейас громким голосом позвал оруженосца и в ту минуту, когда менял свой щит, пал, сраженный неприятельским копьем.

С торжеством понесли греки на копье окровавленную голову последнего короля готов среди рядов войск, а храбрые готы в ужасе смотрели на голову своего короля; но не смутились они и продолжали биться, пока наступившая ночь не скрыла и их, и врагов в темноте. Восстановив несколько свои силы за ночь, полную скорби, готы поднялись с рассветом дня, вступили снова в бой и бились опять все с тем же мужеством, пока не наступила вторая ночь. Подложив под себя щиты и отдыхая на них, готы сосчитали свои поредевшие ряды и стали совещаться о том, что следует им предпринять дальше. Ночью несколько готских военачальников явились к Нарзесу и сказали ему: готские мужи признают, что бесполезно противиться воле Бога, считают недостойным себя искать спасения в бегстве, требуют свободного пропуска и обещают покинуть Италию, так как не желают быть рабами императора, а ютят остаться свободными людьми и поселиться где-нибудь в чужой земле; им должно быть также дозволено взять с собой свое имущество, оставленное ими в различных городах. Нарзес не знал, на что следует решиться, но генерал Иоанн, которому хорошо было известно, насколько готы мужественны вообще и что они действительно готовы биться теперь на смерть, убедил Нарзеса принять предложение готов. В то время как заключался этот договор, тысяча готов, признавших всякий договор с врагом бесчестным для себя, покинули лагерь, и греки, движимые сочувствием к отчаянной решимости этих людей, дали им дорогу. Эту тысячу людей повел храбрый Индульф, и они благополучно достигли Лавии. Остальные готы дали торжественное обещание, что они исполнят договор и покинут Италию. Это было в марте 553 г., в конце восемнадцатого года ужасной готской войны. Нам неизвестно, куда направились с поля битвы у Везувия последние готы, и их удаление из этой прекрасной страны, которую завоевали их отцы, в которой множество мест полно воспоминаний о славных их подвигах, покрыто полной неизвестностью.

Шестьдесят лет существовало государство Теодориха; в эпоху окончательного распадения римского мира на пороге возникавшего из него новороманского мира готы, как герои, превосходили доблестями выродившихся латинян и выполнили великою задачу: они спасли и оберегли древнюю культуру римлян от варваров. Готы относились с благоговением к политическим традициям империи, и за время владычества готов другого государственного порядка не было, кроме того, который вытекал из римских установлений. Сами готы находились в непримиримом противоречии с отжившими формами государственного устройства, с национальностью и релитией итальянцев; внести новые, живые силы в древние формы готы не могли и потому должны были погибнуть. Но вместе с ними исчезло на все последующее время также и единство Италии, так как объединение ее под скипетром готов было последним. Из всех чужестранцев, владевших Италией (этот рай Европы долго нес на себе иго чужеземного владычества, частью вследствие природных условий, частью исторических), готы были самые великодушные и наиболее достойные похвалы. Включая в себе все естественные природные свойства, обычные у первобытных племен, готы по своему виду, нравам и языку были тем народом Цамолксиса или Улфилы, о котором, по словам Иорнанда, некогда Дио в своей утраченной истории гетов сказал, что он мудрее всех варваров и гением своим подобен грекам. С очень большими способностями к культуре, которые не могли развиться только потому что готы были в Италии недолго, они соединяли мягкость германского характера, и стоит только сравнить вообще готский период в Италии со временем позднейших чужеземных владычеств, как всякие доказательства превосходства владычества готов становятся излишними.

Но будет все-таки кстати привести суждение величайшего исследователя истории итальянцев, чтоб не могла явиться мысль, что все итальянцы ослеплены невежеством. «В Италии имя готов, – говорит Муратори, – внушает в настоящее время ужас людям из народа и даже лицам, получившим некоторое образование, как будто это имя принадлежит бесчеловечным варварам, которые были лишены знания законов и понимания красоты. Например, называют готической архитектурой древние плохие сооружения и готическим письмом неуклюжие буквы многих печатных произведений конца XV века или начала XVI. Все эти рассуждения свидетельствуют только о невежестве. Теодорих и Тотила, оба короля готов, были, конечно, не свободны от многих недостатков; но в то же время любовь к справедливости, скромность, мудрость в выборе своих помощников, верность договорам и другие доблести были так велики в этих королях, что они и поныне могли бы служить образцами хороших народных правителей. Достаточно прочесть письма Кассиодора и даже историю Прокопия, который был, однако, врагом готов. Названные властители также ни в чем не изменяли установленные должности, законы и обычаи римлян, и то, что иными рассказывается о непонимании готами истинной красоты, есть просто детская болтовня. Императору Юстиниану посчастливилось больше, чем готским королям, но если справедлива хоть половина того, что сообщает нам в своих писаниях Прокопий, надо признать, что эти готы далеко превосходили императора в доблестях». «Римляне, – говорит далее Муратори, – добивались смены своего властителя; они действительно достигли этого; но они заплатили за исполнение своего желания теми неизмеримыми потерями, которые принесла с собой эта продолжительная война, и, что было еще хуже, эта перемена властителя ввергла Италию в бездну бедствий и немного лет спустя привела страну к полной гибели».

В течение всех Средних веков и до Новейших времен, когда наука уже давно была вновь призвана к жизни, в Риме держалось бессмысленное поверье, что готы разрушили город. Какие изумительные басни ходили об этом, свидетельствуют рисунки римского скульптора Фламиния Вакка, относящиеся еще к 1594 г.; в истории города должны быть отмечены некоторые из них как удостоверение незнания римлянами судьбы их памятников. Взирая на развалины древнего города и не зная того, что памятники древности разрушены не столько временем, сколько дикими баронами Средних веков и некоторыми папами, римляне помнили, по преданию, только одно, что готы долго владычествовали над Римом, много раз ходили на него приступом, брали его и грабили. Видя в большей части древних сооружений, в триумфальных арках и в особенности в громадных стенах Колизея бесчисленное множество дыр и не имея возможности объяснить их происхождение, римляне полагали, что эти дыры были сделаны готами, когда они выламывали камни или, что казалось римлянам еще правдоподобнее, когда готы вытаскивали бронзовые скобы. Во времена Вакка в Риме даже показывали так называемые готские топоры, которыми будто бы готы разбивали статуи; наивный художник рассказывает, что однажды в местности, где находится храм Кайя и Люция, прозванный народом Галлуци, были найдены два топора: «На одном конце у них было утолщение, на другом – лезвие алебарды; я думаю, что это было оружие готов; лезвие служило готам в сражении, чтобы разрубать щиты у врага, а утолщенным концом они разрушали древние памятники».

Фантазии римлян в то же самое время удалось открыть даже мог