Book: Прикосновение греха



Сюзан Джонсон

Прикосновение греха

Глава 1

Загородный дом в предместье Парижа

Март 1825 г.

— Одиль слишком молода и чересчур остро на все реагирует, особенно после смерти Гийома, — заметила Тео Дюра, подняв взгляд от письма, в котором их дочь объявила, что обрела новую любовь. В глазах Тео отразилась тревога. — Ланжелье старше ее на двадцать лет.

Муж Тео, созерцавший Сену за окном, повернулся к жене.

— Это еще полбеды, гораздо хуже, что он карточный шулер, — мрачно произнес он.

— Не знаю, стоит ли говорить об этом, но у Ланжелье есть любовница, которую он держит в Марэ, — добавил их сын Поль, которого все звали Паша. Перекинув свои длинные ноги через подлокотник кушетки, он продолжал: — Жаль, Дилли не замечает, что скрывается за его обходительным очарованием и драматической склонностью цитировать Гете.

— Ты же знаешь, как много значит для нее поэзия, — произнесла Тео, нахмурившись. — Этот человек вскружил ей голову.

— Будем надеяться, что дальше этого не пошло, — проворчал Андре Дюра. — Он типичный хищник и не вызывает у меня ни малейшего доверия.

— Особенно если дело касается молодой красивой вдовы, — подал голос Паша.

— Хочешь сказать: богатой молодой вдовы, — холодно уточнил Дюра. — Полагаю, следует нанести ему визит.

— Могу составить тебе компанию, — с готовностью предложил Паша и, сняв ноги с подлокотника, выпрямился. Взъерошив темные непокорные волосы, он лениво потянулся. — Говорят, Ланжелье отлично владеет рапирой, — изрек он, и в его глазах — блеснул молодецкий задор. — Я мог бы выступить твоим секундантом, отец, или ты моим, если угодно. Это положило бы конец его преследованию Дилли.

— Бога ради! — воскликнула Тео. — К чему такие крайности? Разве нельзя просто поговорить с ним? Уверена, Одиль для него всего лишь мимолетное увлечение.

Паша придерживался иного мнения. Он знал Филиппа Ланжелье. Они играли в одних и тех же клубах и время от времени встречались на сомнительных вечеринках вроде той, что состоялась прошлой ночью. Ланжелье испытывал острую нужду в деньгах.

— Думаю, отец, одним разговором тут не обойтись, — предположил он, не желая тревожить мать. — Можем пойти прямо сейчас, я знаю, где его можно найти.

— Не жди нас, ложись спать, — сказал Дюра жене, целуя ее на прощание.

— Я и не собираюсь ждать, — отозвалась она, вставая с кресла. — Но я спала бы спокойнее в Париже.

По ее тону Дюра догадался, что спорить с женой бесполезно.

— Но поехать с нами к Ланжелье ты не можешь, — твердо заявил он.

— Понимаю, — проворчала Тео. — Вы будете вести разговор на мужском языке, недостойном моих ушей.

Дюра перевел взгляд на сына.

— Мы собираемся хорошенько его припугнуть, мама. Это зрелище не для слабонервных.

— Надеюсь, вы не проявите чрезмерной жестокости. Хотя припугнуть его не мешает. — Она улыбнулась. — Возможно, это возымеет действие.

Однако поворот событий оказался совершенно неожиданным. Переступив порог незапертых апартаментов Ланжелье, отец и сын обнаружили его убитым. Видно, кому-то он досадил гораздо сильнее, чем им. Любовница, совершенно голая, стояла на кровати, глядя на лужу крови под еще не остывшим телом.

— Это сделал какой-то человек с топором… всего несколько мгновений назад, — спокойно заявила она, убирая со лба золотистый завиток волос. — И из-за этой крови я не могу сдвинуться с места. — Похоже, в этот момент ее не столько заботили собственная нагота и даже убийство любовника, сколько перспектива испачкать ноги. — Вы не перенесете меня на пол?

Паша сделал это не без удовольствия — женщина была просто великолепна.

— Благодарю вас, — тихо произнесла она, подняв на него фиалковые глаза, когда он опустил ее на ноги в соседней комнате. — Не знаю, что и делать.

— Возможно, я смогу вам помочь, — сказал Паша первое, что пришло на ум.

— Буду вам весьма признательна.

Намереваясь как можно скорее покинуть квартиру Ланжелье, Беатрикс Гросвенор широко улыбнулась красивому молодому человеку, с интересом разглядывавшему ее.

— Вероятно, есть смысл уйти отсюда до появления властей, — произнес Дюра, присоединившийся к ним после торопливого осмотра жилища.

— Не желаете ли накинуть мой сюртук? — вежливо спросил Паша, словно в комнате неожиданно похолодало.

— Я оденусь очень быстро. — Незнакомка вскинула руку, растопырив пальцы. — Пять минут. — И, повернувшись, исчезла в гардеробной Ланжелье.

Вытащив маленький чемоданчик, она нашарила в кармане сюртука Ланжелье ключ от платяного шкафа и начала собирать свои пожитки, не позволяя себе думать о быстрой, кровавой расправе, обрушившейся на ее тюремщика. Все еще находясь под воздействием шока, она гнала из памяти жуткую сцену убийства, крики Ланжелье, ледяное спокойствие его убийцы. Все ее помыслы в этот момент были подчинены инстинкту самосохранения. Одежда… деньги… личные вещи… Наконец-то она обретет свободу после долгих четырех недель заточения.

Упаковав чемодан, она торопливо оделась и начала поиски денег. Ланжелье наверняка имел какие-то наличные сбережения, хотя в последнее время немилосердно проигрывал в карты. Бормоча под нос ругательства, она методично обыскивала ящик за ящиком. Но по мере того как надежды на успех таяли, ею все сильнее овладевало отчаяние. Без денег она не сможет вернуться домой.

Она молча проклинала вероломство Ланжелье и собственную наивность, позволившую ему коварно лишить ее свободы. Но это послужит ей уроком, повторяла она про себя, переходя к другому бюро и выдвигая очередной ящик. Впредь она не будет столь легковерной. Прошло еще несколько длинных минут, прежде чем она обнаружила тайную кассу Ланжелье, спрятанную среди замусоленных галстуков. Ее лицо покрывала холодная испарина, а сердце колотилось так сильно, словно она пробежала не один десяток миль. Пять сотен франков. Беатрикс едва не разрыдалась. Этого не хватит на обратный путь в Англию.

Может, попросить незнакомцев дать взаймы? Нет, не стоит демонстрировать им свое бедственное положение. После печального опыта с Ланжелье, державшего ее фактически в плену, она на всех парижан смотрела с подозрением. Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, она разгладила складки юбки. Инстинктивный жест вызвал у нее легкую улыбку. Как будто внешний вид имеет какое-то значение, когда находишься в безвыходной ситуации и не знаешь, к кому обратиться за помощью. Хотя на самом деле, вдруг подумала Беатрикс с прагматичной решимостью, учитывая ее теперешнее положение, ее внешний вид, вероятно, все же имеет значение.

Быстрый взгляд в зеркало подтвердил, что придраться не к чему. Покусывая губы, чтобы придать им более яркий цвет, она искусно изобразила заискивающую улыбку и торопливо прикинула в уме, что будет лучше — рассказать правду или сочинить какую-нибудь небылицу. Заученно улыбнувшись, она подхватила чемодан и отворила двери гардеробной. Она сделает все, лишь бы скорее вернуться домой.

— Позвольте вам помочь.

Паша протянул руку за ее ношей и подумал, уж не связался ли Ланжелье с гувернанткой, оставшейся без работы. Столь старомодное платье из серого шелка не надела бы ни одна уважающая себя куртизанка.

— Давайте воспользуемся черной лестницей, — предложил Дюра. — Нам нельзя привлекать к себе внимание.

— У Ланжелье было достаточно врагов, — промолвила Беатрикс. — Он спал с заряженным пистолетом под подушкой. Так что список подозреваемых будет длинным, — сказала она деловито, не узнав собственный голос.

— Он многим задолжал деньги, — добавил Паша. — В основном всяким подлецам.

— Тот, кто его убил, выглядел настоящим головорезом.

— Вам повезло, что он вас не тронул.

— Раскроив череп Ланжелье, он сообщил, что приказа покончить с женщиной не получил. Я была ему весьма признательна.

«Я тоже», — подумал Паша не без корысти.

— Удивительно, что Ланжелье дожил до своих лет, — констатировал Дюра с бесстрастной обыденностью, открывая дверь, ведущую на черную лестницу. За многие годы войны, что вела Франция, вид смерти стал для него привычен. — Подай даме руку на лестнице, — велел он сыну. — »Я проверю, чтобы в квартире после нас не осталось никаких улик, и немедленно спущусь вниз.

Стоявший на обочине дороги экипаж ее спасителей поразил Беатрикс своей роскошью, равно как и возница в безупречной ливрее зеленого цвета. Эти люди недостатка в средствах явно не испытывали. Если бы ей удалось заполучить у них хотя бы крохотную толику их богатства, то она смогла бы купить билет до Кале, а оттуда — домой.

Усадив женщину в карету, Паша бросил ее чемодан кучеру и пригнулся к открытой дверце:

— Я велю возничему завернуть за угол, чтобы экипаж не бросался в глаза. Вы побудете несколько минут одна?

— Конечно, — откликнулась Беатрикс. Мысли ее лихорадочно работали. Нет ли денег где-нибудь в карете? Неужели после месяцев неудачи ей хотя бы чуточку не повезет? Как только коляска тронулась с места, она принялась обшаривать углы.

За этим занятием и застал ее Паша, когда вернулся. Стоя на коленях, она изучала содержимое одного из отделений под сиденьем.

— Не могу ли я вам помочь? — справился он вежливо, ничуть не удивившись поведению дамы. Содержанка Ланжелье не могла отличаться порядочностью по определению.

— Я озябла и искала какую-нибудь накидку, — не растерявшись, пояснила Беатрикс.

— Позвольте вам предложить. — Паша сбросил сюртук и протянул ей.

Усевшись на сиденье со всей грацией, на которую была способна в столь щекотливом положении, Беатрикс накинула на плечи подбитый шелком сюртук и мгновение спустя ощутила тепло, когда Паша сел рядом с ней. Когда его отец — сходство между ними не оставляло на сей счет сомнений — расположился напротив, в салоне стало тесно, а критическая масса мужской силы достигла предела.

— Надеюсь, Дилли не слишком расстроится, — обратился Паша к отцу едва слышно, когда экипаж тронулся.

— Я поговорю с Берри, чтобы опубликовали кое-что из ее работ. Ей нужно отвлечься.

— Она симпатизирует Берри.

— По крайней мере он куда больше подходит ей, чем… — Дюра осекся, брезгливо поджав губы. — Впрочем нас это больше не должно волновать. Ты направляешься…

— Домой. Мансель знает.

Возница уже получил соответствующее распоряжение. Мужчины вполголоса переговаривались, а Беатрикс разглядывала улицы, по которым они проезжали, стараясь запомнить дорогу. Если ей посчастливится раздобыть денег, она попытается немедленно уехать, а для этого ей следовало знать свое местонахождение.

После того как они пересекли Сену в районе Нотр-Дам, коляска двинулась по левому берегу в западном направлении и вскоре подкатила к воротам, за которыми виднелась терраса с видом на Сену.

Не успел экипаж остановиться, как Паша взялся за ручку дверцы.

— Здесь никто не будет докучать вам расспросами, — сказал он дружелюбно, распахнув перед Беатрикс дверцу.

Выпрыгнув из экипажа, он подал женщине руку и, попрощавшись с отцом, помог ей выйти.

Кучер отнес чемодан Беатрикс к парадному входу и поставил возле дверей. В воздухе повеяло сиренью, когда Паша повел ее через уютный садик, выходивший к реке. Ей захотелось выразить восхищение чудесным ароматом сирени, но это желание мгновенно исчезло, стоило ей вспомнить недавно пережитые драматические события, едва не стоившие ей жизни.

Паша мечтал о приятном развлечении, которое ему, по всей видимости, обеспечит грядущей ночью эта красотка. Он не прочь провести с ней еще пару ночей и щедро ее вознаградить, раз уж Ланжелье отошел в мир иной.

Ее молчаливость его заинтриговала. За всю дорогу женщина не проронила ни слова. В не меньшей степени возбуждала его любопытство и скромность ее простого наряда, скрывавшего роскошь ее зрелых форм. Он уже знал, сколь великолепное тело скрывает серый шелк ее строгого платья, нему не терпелось снова увидеть его волшебную красоту.

Едва они приблизились к парадному входу, как слуга отворил дверь, и во тьме весенней ночи затрепетало пламя свечей.

Изображая из себя великодушного хозяина, Паша повернулся к гостье:

— Не хотите ли чего-нибудь перекусить?

«Да. С десяток разных блюд и шампанское», — промелькнуло в голове Беатрикс. Жалкое состояние финансов и кладовой Ланжелье могло обеспечить ей в течение месяца заточения лишь весьма скудное пропитание, но задерживаться здесь в ее намерения не входило, так что она вежливо отказалась:

— Нет, спасибо, я Недавно поела.

— Нам ничего не понадобится, Ипполит, — бросил Паша прислуге. — Отнеси багаж дамы в мои покои.

Слуга с бесстрастным видом повиновался. «Вероятно, этот молодой человек и прежде приводил в дом женщин», — предположила Беатрикс, равнодушно разглядывая превосходное убранство холла. С момента сцены убийства, свидетельницей которой она стала, ее уже ничем нельзя было поразить.

— Как вам вкус Ришелье?

Она повернулась и увидела, что Паша смотрит на нее с полуулыбкой на губах.

— Необыкновенно величественный.

— Еще бы. Он потратил на этот дом целое состояние.

— И не напрасно. В отделочной лепнине чувствуется рука Вьяна, если не ошибаюсь, — эхом отозвался в ее ушах голос актрисы — ее второго, загадочного эго. И если бы не острая нужда в деньгах на билет до дома, отвлекавшая ее от других мыслей, она бы непременно расправилась с таинственной незнакомкой, обосновавшейся у нее внутри.

— Весьма проницательно, — констатировал Паша, разглядывая гостью с немалым любопытством. Много ли найдется куртизанок, знакомых с работами Вьяна? — Где Ланжелье вас нашел?

— В конторе адвоката.

Брови Паши взмыли вверх.

— И что вы там делали?

— Занималась делами, — ответила она с драматической простотой. Мольер мог бы ею гордиться.

— Ага, — понимающе улыбнулся Паша. Разубеждать его в ложности сделанных выводов она не потрудилась. Чем меньше он о ней знает, тем лучше. «Более важным и насущным являлся другой вопрос», — бесстрастно напомнило второе эго, руководившее с недавних пор ее действиями. У владельца столь великолепного дома наверняка есть деньги. И немало. Остается только побыстрее их найти.

— Не могу ли я где-нибудь привести себя в порядок? — осведомилась она вежливо. — И переодеться во что-нибудь более удобное.

— Безусловно. Ипполит отнес ваш чемодан в мои покои. Чувствуйте себя как дома, а я позабочусь о бутылочке-другой шампанского.

— Как это мило с вашей стороны, — отозвалась она, словно они за чашечкой чая обсуждали возможность свидания.

Они поднялись по мраморной лестнице, затем двинулись вдоль широкого, устланного обюссонским ковром коридора, где стены были задрапированы гобеленами, обсуждая по дороге достопримечательные детали декора интерьера. Одновременно Беатрикс лихорадочно обдумывала план дальнейших действий. Интересно, как далеко отсюда находится ближайшая станция, где она могла бы нанять дилижанс? Возьмут ли у нее в качестве оплаты за проезд произведения искусства? Станет ли этот богатый молодой человек препятствовать ее отъезду? Эта мысль особенно сильно ее беспокоила. Апартаменты находились в самом конце коридора. Их роскошному убранству мог позавидовать принц крови.

— Моя гардеробная располагается сразу за той дверью, — промолвил Паша, указав жестом на скрытую дверь в стене по другую сторону огромной комнаты. — Можете не торопиться.

— Премного вам благодарна… — Беатрикс сделала паузу, не зная, как обратиться к гостеприимному хозяину.

— Паша Дюра, — представился он с поклоном.

Несмотря на кратковременность своего пребывания в Париже, это имя она уже слышала. Его упоминал Ланжелье. Паша был очень богат и происходил из знатной семьи.

— Ау мадемуазель есть имя? — вежливо поинтересовался он. На мгновение она задумалась, избегая его взгляда, затем уверенно произнесла:

— Симона Круа.

Она говорила по-французски с легким английским акцентом и была такой же Симоной Круа, как Паша — цыганским королем.

— Рад с вами познакомиться, моя дорогая Симона, — произнес он с улыбкой.

Она направилась в его гардеробную, и он проводил ее рассеянным взглядом, невольно любуясь грациозной фигурой и задавая себе многочисленные вопросы. Налет утонченности явно выделял ее среди дам полусвета, однако что-то смущало Пашу. Конечно, этот легкий акцент, но, кроме него, было еще что-то неуловимое. Естественная сдержанность, возможно, столь несвойственная дамам ее круга. Или кратковременное замешательство перед тем, как назвать чужое имя. Большинство куртизанок были весьма искушенными в искусстве лжи.

Или на этом поприще она была пока еще дебютанткой?

И была от природы застенчивой?

Паша снова задал себе этот же вопрос, когда короткое время спустя она не вышла из гардеробной. Правда, ожидать робости от содержанки Ланжелье было, по его мнению, несколько странновато. Эта мысль вскоре нашла подтверждение, когда, открыв дверь комнаты, Паша увидел, что там никого нет. Обшарив комнату взглядом, он без труда догадался о роде занятий своей исчезнувшей гостьи.



Маленькая шкатулка из бюро, в которой он держал мелкую наличность, валялась пустая на стуле. А хорошенькая самозваная Симона пропала вместе со своим чемоданом.

Однако это обстоятельство Пашу ничуть не расстроило. В отличие от него она не знает расположения коридоров второго этажа, подумал он спокойно, пересекая диванную. К тому же она вряд ли найдет защелку, запиравшую входные ворота, довольно простое в обиходе устройство — памятное свидетельство увлечения Ришелье механическими изобретениями, которое Паша сохранил для соблюдения чистоты стиля. Выход с заднего двора практически недоступен, так что вряд ли беглянке удастся скрыться. Однако он бросился по коридору и, в несколько прыжков преодолев лестницу, выскочил из дома через дверь библиотеки, замаскированную кустарником. Сцена у центральных ворот вызвала на его лице улыбку.

— Это хитроумный замок, — произнес он спустя несколько мгновений.

Звук его голоса заставил женщину резко обернуться. Она застыла в напряженной позе, уронив руки и прижавшись спиной к металлическим створкам.

— Это совсем не то, что вы подумали.

— Ты умная маленькая плутовка, — протянул Паша. — Это Ланжелье научил тебя подобной уловке?

— Вы не понимаете. Я ненавидела его и все, что с ним связно.

Паша слегка приподнял брови:

— Уж не сама ли ты с ним расправилась… но ты стояла такая чистая и непорочная среди этой крови. Впрочем, ты могла нанять убийц.

— Нет и тысячу раз нет. — К Беатрикс вернулся ее собственный голос. Его обвинение столь сильно ее оскорбило, что хозяйничавшая в ней актриса вмиг испарилась.

Страстность ее возмущения не осталась не замеченной Пашей, и он подумал, что она превосходно разыграла сцену.

— И я должен тебе верить?

— Это правда, — сказала Беатрикс как отрезала, сверкая во тьме глазами.

— А как насчет десяти тысяч франков, что ты у меня украла?

Его сдержанность на мгновение ему изменила. У нее хватило такта, вернее, ума изобразить раскаяние.

— Я могу объяснить.

— Почему бы не сделать это в доме? — спокойно спросил он.

— Нет, я не могу… Мне надо уехать. Его темные глаза на миг округлились.

— Кто тебе сказал, что у тебя есть выбор?

— Если вы попытаетесь меня задержать, я позову на помощь.

Она не позволит заманить себя в новый капкан.

— И ты полагаешь, что кто-то услышит тебя среди ночи? — поинтересовался Паша. — Тогда я скажу, что ты украла у меня десять тысяч франков.

— Я не знала, что там так много, — быстро парировала Беатрикс, но не во искупление вины, а в свое оправдание. — Мне нужно всего две тысячи. Остальное можете забрать назад.

— Тебе следовало бы подождать. Утром я дал бы тебе пять тысяч.

— Нет… Я не могла. То есть я не могла остаться. Вы не понимаете.

— Объяснишь мне потом, — холодно произнес он.

Она, похоже, ничуть не раскаивалась в совершенной краже. Ее наглость слегка интриговала. Но еще сильнее ему хотелось затащить красотку в постель, и это желание возобладало над любопытством. Он наклонился, чтобы поднять ее чемодан.

Но, оттолкнув его руку, она грубо выхватила свои вещи. Потирая пальцы, Паша смерил ее холодным взглядом.

— А я мечтал о спокойном вечере в домашней обстановке, — пробормотал он с сардонической улыбкой.

— Не прикасайтесь ко мне.

Он оценил ее внезапную вспышку храбрости.

— Но я хочу.

— Вы не можете.

Насмерть перепуганная, Беатрикс почувствовала, как гулко бьется сердце.

— Давайте договоримся, — выпалила она, когда он приблизился к ней.

— Согласен.

Паша обхватил пальцами решетку по обе стороны от ее головы и прижался к ее телу.

— Нет, я не это имела в виду, — воскликнула она и, выронив чемодан, уперлась ладонями ему в грудь, стараясь его оттолкнуть, и сполна ощутила мощь его крепкого тела.

— А теперь скажи, чего ты хочешь, — пробормотал он, — а я скажу, чего хочу я.

— Нет… пожалуйста. Вы заблуждаетесь. — Она тщетно сопротивлялась. — Вы не можете себе представить, как заблуждаетесь.

— Напротив, я прав, — прошептал он.

Она чувствовала его невероятное возбуждение, обжигавшее тело. Следовало бы оскорбиться или выразить негодование от столь непочтительного отношения к себе, от того, что ее приняли за содержанку Ланжелье. Но вместо этого Беатрикс ощутила, как где-то внутри зарождается нежелательная, провокационная и независимая от нее физическая реакция. И когда он наклонился ниже, чтобы коснуться губами ее рта, ее пронзила неожиданная молния наслаждения. Не желая поддаваться сладостному чувству, она стала колотить его по груди кулаками и выкрикнула неистовое «нет» в теплоту его рта.

Нащупав ее кисти, Паша сжал их в своих ладонях, лишая ее возможности двигаться, но Беатрикс изо всех сил продолжала противиться пьянящим ощущениям, которых уже много лет не испытывала. Происходящее казалось невероятным. «Уж не сон ли это», — думала она с ужасом, ошеломленная предательством своего тела. Внезапный прилив чувства вины и жалости к себе заставил ее возобновить борьбу. Навалившись на Пашу, она начала яростно пинать его ногами.

От жгучей боли он отпрянул и отодвинулся от нее на безопасное расстояние.

— Ты оставишь на мне синяки, дорогая, — произнес он тихо.

— Я вам не дорогая. — Она задыхалась, лицо покрылось румянцем, ее била дрожь.

Много лет обхаживая парижских красоток, Паша с легкостью узнал эти признаки женского возбуждения и понял, что тело мадемуазель находится в его распоряжении, нравится это ей или нет. И примирительно вскинул руки.

— У меня нет намерений причинить тебе зло.

— Именно этого я и боюсь.

Ее детская беззащитность глубоко его тронула.

— Может, пройдем в дом, согреешься и что-нибудь поешь?

Когда она подняла на него взгляд, луна осветила нимб золотистых волос. В глубине огромных глаз в этот миг отразились все мучившие ее страхи и неуверенность в своей дальнейшей судьбе. Наконец Беатрикс тихо промолвила:

— Я очень проголодалась.

— Тогда идем, — предложил он. — Я тебя покормлю.

— Но не более того, — предупредила она.

— Никто не станет принуждать тебя делать то, что тебе не нравится.

В отличие от большинства мужчин своего класса он еще не потерял совесть.

— Мне очень нужны деньги. — Совершенно измученная, Беатрикс решила принять его слова на веру.

События последних часов окончательно выбили ее из колеи, и она не могла ни о чем думать, кроме обустройства будущего.

— Понимаю.

— Постараюсь вернуть их… со временем.

— Как пожелаешь. — Паша пожал плечами. — Пара тысяч франков — не такие уж большие деньги. Ты позволишь мне взять твой чемодан или предпочтешь нести его сама?

Он широко улыбнулся. — Если хочешь, оставим его здесь, чтобы не таскать туда-сюда лишний раз.

Он не видел прежде ее улыбки, и она его очаровала.

— Обычно владельцы таких домов, как этот, не столь самоотверженны.

— Я знаю. Они мои друзья. Хотя я не считаю себя святым, — уточнил он. — Ты, вероятно, заблуждаешься.

— Я поняла, месье Дюра.

— Паша.

Она погрузилась в молчание, но когда все же произнесла его имя, оно прозвучало так сладко, что ему пришлось напоминать себе, что у него все-таки есть совесть.

Ее чемодан он все же взял в дом, хотя отнести его в свои комнаты она не разрешила.

— Я предпочитаю столовую, — заметила она.

В доме, построенном Ришелье, имелся ряд обеденных залов, и Паша дал ей возможность выбрать любой, хотя ему самому хотелось немедленно увести ее в маленькую комнатку для завтрака, расположенную на задворках дома.

Вероятно, в прошлой жизни они были родственными душами, потому что его гостья тоже предпочла это укромное помещение. Из-за бабочек и птиц, которыми были расписаны стены, как пояснила она. «Из-за мягкого диванчика у окна и удаленности от других помещений дома», — подумал он.

Паша велел поднять с постели шеф-повара и прислугу, чтобы мадемуазель могла высказать свои пожелания относительно блюд. Она оказалась непривередливой. Тогда, чтобы ублажить шеф-повара, Паша заказал фирменное клубничное суфле.

— И шампанское, — добавил он, — если мадемуазель не возражает.

Уютно устроившаяся в низком кресле у жарко пылавшего камина, мадемуазель улыбнулась и согласно кивнула. Мерцание свечей сообщало изображенным на стенах птицам и бабочкам волшебное сходство с живыми.

Улыбка женщины обнадежила Пашу, и он придвинулся к ней поближе, усевшись в кресло напротив.

Слуги удалились. Отблески пламени придавали особую магию чарам прелестной мадемуазель, и покой снова овладел его душой. Вечер обещал принести радость и удовлетворение.

— Погода для мая несколько холодноватая, не так ли? — спросил Паша.

— Я хочу объяснить насчет денег, — произнесла она, пропустив мимо ушей его официальную вежливость. Решимость, прозвучавшая в ее голосе, свидетельствовала о том, что в спокойной обстановке Пашиного дома к ней вернулось чувство достоинства. — Я не та, за кого вы меня принимаете.

— Тебя зовут не Симона Круа, — ответил он с улыбкой.

— Нет.

— А как?

— Мне не хотелось бы называть вам свое настоящее имя.

— Если не хочешь, не называй.

— Вы мне все равно не поверите.

— Я уже сказал, что мадемуазель может говорить лишь то, что пожелает.

— Просто вас это не интересует, — возразила она мягко.

— Не стоит обижаться на пустяки. Не все такие, как Ланжелье.

— Он держал меня у себя насильно. Паша нахмурился:

— Ты была его пленницей?

— Заложницей, — ответила она с горечью.

— Но почему?

Ее история была довольно запутанной. Беатрикс задумалась, не зная, стоит ли посвящать случайного знакомого в подробности своей жизни.

— Зная Ланжелье, могу предположить, что из-за денег, — изрек Паша.

— Конечно, из-за денег. — В ее голосе прозвучало нескрываемое отвращение.

— Значит, он был еще подлее, чем я мог себе представить, — пробормотал Паша себе под нос. — Он что, пользовался услугами еще и других женщин?

— Нет! — У нее на лице отразилось неподдельное изумление. — Вы меня неправильно поняли. Я никогда не была его любовницей. Он просто хотел завладеть наследством моего сына.

— Он ваш родственник?

Интимная связь с племянницей даже для Ланжелье представлялась чем-то вроде извращения. Несмотря на ее клятвенные заверения, Паша не мог поверить, что женщина не была любовницей мужчины, в чьей постели ее обнаружили в костюме Евы.

Беатрикс вздохнула и на мгновение отвернулась.

— Это дело носит очень личный характер, — пролепетала она, подняв на него глаза.

— В таком случае у нас тоже произошла личная встреча. А меня трудно повергнуть в шок.

Под его испытующим взглядом Беатрикс густо покраснела.

— Он держал мою одежду под замком.

— Неужели? — пробормотал Паша. — Всегда?

— Нет, нет. Не совсем так, — торопливо ответила она, почувствовав в его голосе скрытый намек. — У меня оставался халат.

— Но не в тот момент, когда я тебя увидел, — заметил он спокойно, скорее констатируя факт, чем упрекая ее.

Но ради собственного спокойствия она сочла необходимым объяснить:

— Я собиралась ложиться спать, когда Ланжелье влетел в мою комнату, спасаясь от своего преследователя.

— Правда?

— Правда. Я ненавидела его. Как и все вокруг. — Беатрикс прикрыла глаза, чтобы прогнать кровавую картину. — Он сказал, что у него есть семья и что я могу остановиться у них, пока адвокат будет работать над моим делом, — продолжала она.

«Какая же она доверчивая, — подумал Паша, — как школьница, приехавшая в Париж на экскурсию. Воплощенная наивность».

— Я никогда не была его любовницей. — При этой мысли Беатрикс содрогнулась. — Чтобы сохранить достоинство, я уступила ему часть своего наследства.

— Ты девственница? — Он вопросительно посмотрел на нее из-под темных ресниц. Ее возбуждение, которое он уловил некоторое время назад, свидетельствовало об обратном.

Она еще больше смутилась, но тут же взяла себя в руки и спокойно произнесла:

— У меня есть сын.

Конечно. Она уже упоминала об этом.

— Выходит, Ланжелье хотел присвоить себе наследство твоего мужа?

— Нет.

Паша постарался скрыть свое изумление.

— Понятно.

— По поводу наследства ведется спор.

— Семья отца сопротивляется.

Обычная ситуация при рождении внебрачного ребенка. Она кивнула:

— Я вдова.

Значит, она была замужем, но не за отцом своего ребенка. Что ж, такое порой случается.

— Моя сестра тоже недавно овдовела, — вставил Паша вежливо, но это замечание осталось без внимания, и он добавил: — Весьма сожалею.

— Не стоит. Мой муж был горьким пьяницей.

«Дама полна сюрпризов, — подумал Паша, — и, судя по всему, пренебрегает условностями». Эта мысль его обрадовала.

— Я бы не стала вам все это рассказывать, но, учитывая сложившиеся обстоятельства…

— Это объяснение все ставит на свои места. И позвольте вас заверить, что ваши откровения не станут достоянием гласности. Я не могу представить…

— Я должна кое в чем признаться.

Ожидая услышать более правдивое повествование о ее отношениях с Ланжелье, он прищурился. Вряд ли Ланжелье не вынуждал ее делить с ним постель. Ведь эта женщина просто неотразима.

— Я рада, что Ланжелье мертв, — произнесла она не без смущения. — Ничего не могу с собой поделать. У меня такое чувство, будто это карающий ангел явился в образе убийцы, чтобы спасти меня. — В ее фиалковых глазах отразилась мольба. — Вы считаете меня сумасшедшей?

— Конечно, нет. Карающий ангел должен был явиться к Ланжелье гораздо раньше.

— Знаете, он никогда бы меня не отпустил. С каждым днем я все больше и больше в этом убеждалась. Я не склонна верить в мистику, но в данном случае уверена, что убийство Ланжелье и ваше внезапное появление — все это ниспослано мне свыше.

— Ничего сверхъестественного, — возразил Паша с легкой улыбкой. — Мы тоже прибыли с целью возмездия. Моя сестра попала под чары Ланжелье, и мы с отцом хотели предложить ему подыскать себе другую жертву.

— Я рада, что вы пришли, — просто сказала она. — И не важно, что привело вас туда. Я благодарна вам за все, что вы для меня сделали.

— Всегда к вашим услугам, — пробормотал Паша. — Едва ли мы могли оставить женщину в…

В этот момент вошел слуга с шампанским.

— Оставь его, Жюль. — Паша встал с кресла, чтобы забрать у него ведерко со льдом. — Мы сами справимся. Ага, еще бутылки, если нам не хватит. — Он благодарно кивнул мажордому и, поставив ведерко на стол, поднял на женщину глаза. Дверь за слугой с тихим щелчком притворилась. — Как все-таки вас зовут?

— Беатрикс.

Занятый пробкой, он на миг прервал свое занятие.

— Вы не похожи на Беатрикс.

— Как раз именно так и выглядит Беатрикс, — возразила она с улыбкой. — Но меня в семье зовут Трикси.

— Ясно. Я так и знал, что у вас должно быть другое имя Трикси вам идеально подходит.

— А Паша — вам.

Это было ее первое личное замечание в его адрес. Он почувствовал воодушевление.

— Мои дедушка и бабушка по материнской линии были русскими.

— Как экзотично! Моя семья родом из Кента. Была, — поправилась Трикси тихо. Она никак не могла свыкнуться с мыслью, что их больше нет на свете. Это случалось в такие моменты, когда ей приходилось решать множество проблем и когда она находилась вдали от дома, где все напоминало об их уходе.

— А мои родные живут в настоящее время в Париже. Сегодня вы видели моего отца. — Паша протянул ей бокал. — За дальнейший успех всех ваших предприятий, — провозгласил он тост.

— Я предпочла бы отказаться от своих предприятий, — заметила Трикси с печальной улыбкой. — Жду не дождусь возможности вернуться домой, к сыну.

Разговор постепенно перешел на детей. Паша сообщил, что у него четверо младших братьев и сестер, самому меньшему — пятнадцать лет. Трикси сказала, что ее сыну недавно исполнилось четыре года. Рассказывало нем, о его любимых занятиях, о его пони, она улыбалась. Потом они поделились воспоминаниями о тех пони, которые были в детстве у каждого из них, и он получил отдаленное представление о ее прошлом. Единственный ребенок в семье сельского дворянина, благородная Беатрикс Гросвенор провела идиллическое детство в Кенте. Однако ни мужа, ни отца ребенка она ни разу не упомянула, и расспрашивать ее о них он не собирался. Когда разговор коснулся денег, необходимых ей для возвращения в Англию, она извинилась, что обманула его.

— Оставьте деньги себе, — сказал он. — Купите что-нибудь для Криса.

— Вы слишком добры.

Тепло огня, вино и веселая благожелательность хозяина отогрели ее. Но главным оставалось счастливое избавление от Ланжелье. Что касается денег, то об этом она подумает позже.

Когда какая-то его фраза заставила Трикси рассмеяться, Паша был очарован. Откинувшись в кресле, она улыбалась теплой и щедрой улыбкой. Ее искрящиеся радостью глаза на секунду встретились с его глазами.

Ощутив внезапный прилив желания, Трикси подумала, что это вино оказало на нее столь возбуждающее действие.

«Сначала я расстегну на ее строгом воротничке перламутровые пуговки, — подумал Паша, глядя на ее разрумянившееся лицо. — Очень медленно, а потом…»

— Как чудесно сидеть у огня, — произнесла она вдруг, потрясенная неожиданными ощущениями, спровоцированными темным горячим взглядом Паши Дюра. — Холодным вечером. Мне это напоминает о доме… Не сама комната, конечно, — продолжала она нервно, — с печатью стиля Ришелье «не жалеть никаких средств», но тишина и тепло, и… Где, интересно, можно раздобыть в центре города яблоневые дрова?



— Затрудняюсь ответить. Не знаю. Хотите, я спрошу у Жюля.

— О нет… на самом деле это совсем не важно. Я только хотела… что… Зачем вы на меня так смотрите?

— Вы очень красивая, — улыбнулся он. — Я пленен.

Неужели она и впрямь столь целомудренна? Или шикарная затворница Ланжелье, как никто другой, умела играть роль юной невинности? Столь зрелая женственность и полная безыскусность казались несовместимыми.

— Вы сказали, что мы только поужинаем. Конечно же, он рассчитывал не только на это, однако постарался не проговориться.

— Еду скоро подадут. — Неужели она и вправду дрожит? — Позвольте подлить вам еще шампанского, — предложил Паша, стараясь придать голосу больше нежности.

— Нет. — Ее голос дрогнул.

Но когда он подался вперед, чтобы вновь наполнить ее бокал, Трикси не остановила его.

— Шампанское во всех случаях хорошо помогает, — обронил он.

Она стиснула пальцы, чтобы не поддаться соблазну прикоснуться к нему. Его близость ее волновала, мужское начало подавляло; ее повергали в трепет его широкие плечи под тонким шелком рубашки, гибкие мышцы его ног, когда он поднялся с кресла; ее пугала первобытная сила его рук, взявших бутылку, а затем ее бокал.

— Вам лучше сесть, — едва слышно произнесла Трикси. Паша скользнул по ней взглядом, поставил ее бокал на стол и опустился в кресло.

Вдруг ей почудилось, будто они остались вдвоем на всем белом свете. Воздух звенел безмолвным ожиданием. Откровенно сексуальный, смуглый, черноволосый, как дьявол, греховно красивый, он источал грубую силу и первобытную похоть. Его глаза из-под полуопущенных век горели неукротимым огнем желания. Все это пробудило в ней давно забытые воспоминания о чувственном наслаждении.

Его ноздри затрепетали, словно он уловил, что она готова.

— Сколько нам ждать? — спросила Трикси. — Когда принесут еду? — Голос ее вибрировал.

— Уже недолго, — пробормотал он.

Поддавшись неодолимому желанию бежать, Беатрикс резко выпрямилась и вскочила с кресла, задев бокал. Шампанское выплеснулось на ковер сверкающими искрами золотистого огня, окрашенного отблесками пламени, полыхавшего в камине.

Паша подобрал бокал и поставил на стол. Но его взгляд следовал за женщиной, мерившей шагами комнату. Наконец она вернулась к своему креслу и остановилась позади него, словно хотела отгородиться от соблазна. Ухватившись за спинку, она сжала зеленый гарус вышивки, украшавшей чехол, с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

— Вы мне не нужны, — проговорила она, с трудом сдерживая бушующую в ней страсть. — Надеюсь, вы поняли?

— Разумеется.

— Вот и хорошо.

«Очень хорошо», — подумал он, почти физически ощущая ее желание.

— Я позову Жюля, чтобы узнать, почему задерживается ужин.

Он дернул за шнур колокольчика. Ее мысли блуждали в смятении, вытесняемые всепоглощающим чувством стыда. Как могла она пожелать его с такой силой, потеряв всякий стыд, когда они едва знакомы и встретились при весьма странных обстоятельствах? Неужели она до такой степени порочна, что в состоянии думать о подобных вещах спустя всего несколько часов после жестокого убийства, свидетельницей которого стала?

Повернувшись к ней, Паша вежливо предложил:

— Пожалуйста… сядьте. Может, вы будете чувствовать себя комфортнее, если Жюль останется в комнате, когда возвратится?

«Какой же он любезный», — подумала Беатрикс. Видимо, не замечает ее смятения и тревоги.

— Меня устроит любое ваше решение, — продолжал Паша, так и не дождавшись ответа.

— Ланжелье сильно поколебал мое доверие к мужчинам, — произнесла она наконец, не в состоянии облечь в словесную форму нагромождение мыслей, роившихся в голове.

— Я понимаю. — Паша подлил себе еще шампанского. — Вот наискорейший способ забыть печальные воспоминания. — Он поднял бокал, и в этот момент негромко постучали. Быстро осушив бокал, Паша велел войти.

Пришел Жюль и принес еду. За ним проследовала целая процессия слуг, которые принялись накрывать на стол. Расстелили скатерть, разложили столовое серебро, хрусталь и цветы. Стоявший по соседству буфет вскоре был уставлен разнообразными ароматными закусками, заказанными дамой, а также набором соблазнительных деликатесов, без которых, как полагал шеф-повар Паши, не может обойтись поздний ужин вдвоем: устрицы, шоколадный крем, потрясающий пирог, омлет с измельченной спаржей, грушевый пудинг, взбитые сливки с вином и сахаром — для дамы и кюрасо со льдом — для Паши, а также десяток других закусок и деликатесов.

Беатрикс уже забыла, когда в последний раз видела такое великолепие яств, и у нее потекли слюнки. Как жаль, что Криса здесь нет. Уже много лет ей приходилось экономить буквально на всем, так что о подобных лакомствах они и мечтать не смели.

— Пожалуйста, мадам, — произнес Паша. Он стоял рядом, протягивая ей руку.

— Простите, — извинилась она, подавая ему свою. Этот неотразимый мужчина подверг ее еще одному искусу. — Еда просто превосходна.

— Мишель будет счастлив, — ответил Паша, провожая ее к столу. — Жюль, передай шеф-повару благодарность от дамы.

Усадив ее на стул, Паша кивком подал знак слугам и сам сел напротив.

Поочередно ей подносили каждое блюдо, и в зависимости от ее реакции Паша либо оставлял его на столе, либо велел вернуть на буфет. Лишенная столько длительное время элементарной радости, она вдруг оказалась в плену простых человеческих потребностей: пищи, дружбы, доброты. Но на двадцатом блюде, покоренная количеством и многообразием, сдалась:

— Прошу вас, хватит. Это уже слишком.

Паша бросил взгляд на Жюля. Тот понял хозяина без слов и тотчас выпроводил прислугу из столовой.

Воцарилась тишина. Беатрикс оторвала взгляд от поставленного перед ней омара, красиво разложенного на гарнире из сдобренного шафраном риса с трюфелями, и ее глаза наполнились страхом. Паше захотелось спросить даму, нуждается ли она по-прежнему в присутствии третьего лица, но это желание мгновенно исчезло. Он не был склонен к самопожертвованию.

Улыбаясь, Паша заметил:

— Омар — одно из фирменных блюд Мишеля. Он родом из Марселя. Вам нравится?

Простые слова помогли ей расслабиться, и страх исчез из ее глаз.

— Да, очень. Спасибо.

— Мишель гордится своими соусами. Отличительная особенность настоящего шеф-повара, должен заметить.

— Мой отец тоже так считал. — Беатрикс почувствовала, как спало напряжение. Паша был очаровательно дружелюбен. Не уставая дивиться его безграничному обаянию, она оставила свои последние страхи. — Отец сам занялся готовкой, когда из-за финансовых трудностей мы не могли держать много слуг. У меня сохранились восхитительные воспоминания о нашей кухне в Берли.

— А вы сами тоже готовите?

Ему никогда прежде не приходилось задавать дамам подобный вопрос.

— Изредка, когда у миссис Орд приступы артрита. Вы улыбаетесь. Неужели это так необычно?

Он попытался представить себе с черпаком в руках какую-нибудь из благородных дам, с которыми имел интимные отношения. Его воображение нарисовало ему графиню Дре с ее склонностью к театральности, и он с трудом сдержал улыбку.

— В моем холостяцком мире поле деятельности для этого весьма узкое, — промолвил он. — Вам, должно быть, нравится отсутствие церемоний в вашей жизни.

— А вы вообще чем-нибудь занимаетесь? — спросила Беатрикс, посерьезнев.

— У моей матери золотые прииски, а отец владеет судовой линией. Я тоже имею определенное отношение к этим предприятиям. — По правде говоря, он имел к этим делам самое непосредственное отношение, и их доходность в значительной степени зависела от его усилий. — Это вас больше устраивает? — пошутил он.

— Естественно. Мужчины без цели в жизни — сущий бич для общества, — добавила Трикси с налетом горечи, вспомнив о беспробудном пьянстве мужа.

— Вы знаете это по собственному опыту?

— Да. Не передадите ли мне картофельный пирог? «Тема, по-видимому, закрыта», — решил он, передавая ей блюдо с картофельным пирогом, покрытым золотистой корочкой.

— Приберегите место для клубничного суфле, — предупредил он, галантно меняя тему разговора на менее личную, — или Мишель несколько дней будет дуться.

— С радостью. Вижу, здесь есть еще крем Шантильи, — добавила она с улыбкой, прогнав печальные воспоминания о муже. — А вы тоже будете есть клубничное суфле, или оно только для дам?

— Я ем почти все.

— Но не сегодня, — произнесла она, взглянув на его пустую тарелку.

— Последние несколько дней я мало спал, из-за усталости пропал аппетит.

— В таком случае я бы не хотела вас задерживать.

Но в данный момент не она, а его либидо его не отпускало, разжигая голод другого свойства.

— Я обычно мало сплю. К тому же мне нравится ваше общество.

Она поставила свою тарелку на стол, и Паша спохватился, не сказал ли чего лишнего. Откинувшись на стуле, Трикси заметила:

— Хочу поблагодарить вас. Впервые за последний месяц я не чувствую ни страха, ни голода. Вы очень добры.

— Мне жаль, что никто не узнал о вашем бедственном положении раньше.

— А мне жаль, что я в силу своей наивности приняла предложение Ланжелье о помощи. — Она снова вооружилась ножом и вилкой. — Но ничего подобного больше не случится.

— Вам ужасно не повезло, что, приехав в Париж, вы встретили Ланжелье. Могу ли я предложить вам помощь моей семьи в вашем деле с наследством?

Трикси покачала головой:

— У меня было более чем достаточно времени для размышлений, пока я находилась в плену у Ланжелье. Я пришла к выводу, что совершила большую ошибку, когда решила ходатайствовать о наследстве сына. Кристофер вполне удовлетворен нашей жизнью в Кенте. Я в этом убеждена. Мы жили без этих денег в прошлом, проживем и в будущем. А Кло… — Она вовремя спохватилась. — А семейство отца Кристофера может успокоиться.

— Я мог бы проводить вас до побережья, — неожиданно предложил Паша и удивился собственной поспешности.

— Спасибо, но в этом нет нужды. — Она улыбнулась. Он испытал облегчение, смешанное с чувством вины, поскольку обрадовался ее отказу.

— Позвольте тогда хотя бы собрать для вас кое-какие денежные средства. — Она вопросительно посмотрела на него. — Чтобы загладить вину Ланжелье.

— Вы что, его родственник? Вам ни к чему за него расплачиваться. Двух тысяч франков вполне достаточно. По крайней мере я смогу вернуть эту сумму.

— Поскольку денег у меня в избытке, чего не скажешь о вас, почему бы вам не взять у меня взаймы небольшую сумму?

— Которую я никогда не смогу вернуть?

Все же в нем жива была совесть. Он знал превосходный способ, с помощью которого она могла бы с ним рассчитаться, но не посмел его упомянуть.

— Возможно, вы снова выйдете замуж. Пусть это будет долгосрочный заем.

— Налейте мне еще шампанского, Паша, и покончим с этим. Я не могу занять у вас деньги.

Ему понравилась волнующая теплота, прозвучавшая в ее голосе, когда она назвала его по имени. Ему было приятно, что шампанское пришлось ей по душе. И он чувствовал, что ее нежелание принять от него деньги вполне преодолимо. По опыту Паша знал, что женщины всегда принимают его подарки.

Сам он тоже немного перекусил. Трикси удалось уговорить его попробовать фаршированные грибы Мишеля. Еще она поделилась с ним своим суфле, предложив несколько полных ложек. Чтобы воспользоваться ее предложением, ему потребовалось пересесть, поскольку снять пробу через стол было невозможно. Он придвинул к ней стул, и в игриво-интимной манере они уничтожили воздушное творение Мишеля. Сначала она кормила его, а затем наоборот.

— Я насытилась, — промолвила она наконец и, непринужденно откинувшись на стуле, сделала длинный выдох. — Какое восхитительное ощущение…

«Какое восхитительное зрелище», — подумал он: В мерцании свечей ее волосы, собранные в высокую прическу с ниспадающими локонами, отливали золотом. Бледная кожа порозовела. Роскошная грудь высоко вздымалась, когда она выгнула спину и потянулась.

— Значит, вы больше ничего не хотите? Трикси улыбнулась пленительной улыбкой.

— Как я ни старалась прогнать за прошедший час это непростительное ощущение, — не могу отделаться от желания сказать, что… — ее голос упал до шепота, — осталась еще одна малость.

У него учащенно забилось сердце.

— Я был бы счастлив исполнить любое ваше желание, — тихо произнес он.

Их глаза на мгновение встретились. — Я знаю.

— Я все еще… — ее брови слегка приподнялись, — никак не могу решиться.

— Вижу.

— Может, все дело в шампанском.

— Возможно. Он улыбнулся.

— Вы совсем не хотите мне помочь, — упрекнула она его, не в силах справиться с охватившим ее возбуждением.

— Вы ищете предлог? — Он вытянулся на стуле, глядя на нее из-под длинных ресниц. — В таком случае обратились не по адресу.

Его собственное вожделение полыхало в его глазах.

Каким же он был пьянящим и соблазнительным. В его ленивой позе угадывалась напряженность мышц. Он напоминал сжатую пружину, готовую в любой момент распрямиться. И казался живым воплощением похоти. И она безумно хотела его, забыв всякий стыд. Она жаждала ощутить жар его мужской силы, коснуться его крепкой, мускулистой шеи, погладить торс и скользнуть ниже… туда, где возбуждение натянуло тонкую шерстяную ткань его брюк.

Он перехватил ее взгляд и прочел в нем нескрываемое желание.

— Позволь мне дать тебе то, что ты хочешь. — Голос его звучал глухо.

Беатрикс ощутила, как внизу живота быстро распространился жар, проступив горячей влагой между ног, и не раздумывая выпалила то единственное, что занимало ее мысли вопреки стыду и правилам приличия:

— Только раз, перед тем как я уйду. — Она отвела глаза в полной растерянности, но когда их взгляды снова встретились, уже увереннее добавила: — У меня такое чувство, что я умру, если не смогу к тебе прикоснуться, а ты не прикоснешься ко мне.

— Я буду счастлив трогать тебя всю, где скажешь, — прошептал он.

— Только в меня нельзя кончать, — твердо заявила она. Он вскинул брови, задержав на ней долгий взгляд:

— Это приказ?

Раскрасневшаяся и разгоряченная его откровенной чувственностью, она все же нашла в себе силы ответить:

— Да, приказ.

Он расплылся в широкой улыбке, мальчишеской и вызывающей.

— Меня это устраивает. — Он обвел комнату взглядом. — Предпочитаешь пойти в постель?

Она покачала головой.

— Тогда позволь предложить диванчик у окна. Уже зажглись звезды.

— Как романтично! — Ее голос дрогнул от нетерпения.

— Это действительно так. Вот увидишь. — Заметив ее смущение, он мягко добавил: — Не торопись.

В ее глазах блеснул огонек сомнения. «

— Возможно, мы совершаем ошибку.

Трикси вскочила из-за стола и отошла в сторону.

Он не пошевелился. Она напоминала норовистую кобылу, чувствительную и нервную. Она не сознавала всю силу своей страсти. И это еще больше возбуждало.

— Вообще-то я этим не занимаюсь, — промолвила Трикси, держась поодаль.

— Знаю.

— Я не проститутка.

— Знаю. Ты — Беатрикс Гросвенор из Кента.

— Не понимаю, что на меня нашло. После всего, что мне пришлось сегодня пережить, — сказала она с брезгливостью. Смерть Ланжелье Паша воспринял спокойно и деловито осведомился:

— Сколько времени прошло с тех пор, как ты в последний раз спала с мужчиной?

— Немало. — В ее голосе прозвучали нотки сарказма.

— Я так и подумал. И все же, как давно это было?

— Два года назад.

Зов плоти заставил его выпрямиться на стуле.

— Да, многовато, — ошеломленно проговорил он, не в силах себе представить, как можно прожить два года с неудовлетворенным желанием.

— Мне тоже так кажется.

— Ничего, это дело поправимое.

— Значит, мне не следует беспокоиться по поводу…

— Чего бы то ни было, — договорил он за нее. — Это всего лишь сладострастие.

— А если я не смогу не тревожиться?

— Не стоит. Это всего лишь физическое удовольствие.

— Как легко ты об этом говоришь!

— Все на самом деле легко, милая. Забудь о приличиях. Побалуй себя.

— Значит, я просто должна поддаться плотскому влечению? — Смущенная, она задумалась над возможностью совершить столь безнравственный поступок с этим совершенно посторонним для нее мужчиной. Безнаказанно ей это не пройдет.

— Почему бы и нет? Я предлагаю тебе удовлетворение, и не нужно ни о чем беспокоиться, — заметил он мягко. — Ничего дурного не случится. Уверяю тебя. — Человек трезвого ума, он знал, что глупо бояться мистического возмездия. Неприятностей можно ждать только от людей. Но даже с этим он мог с легкостью справиться.

— Но где гарантии, что я смогу оставаться спокойной? Не мучиться угрызениями совести?

«Неужели она не поняла, что, задав этот вопрос, сдала свои позиции?» — удивился он. Однако торопить события не собирался.

— Ты беспокоишься о сыне? — Да.

— Это всего лишь одна ночь. — Он сдвинул брови. — Или тот другой…

— Нет, нет, конечно, нет.

— В любом случае на меня можно положиться. Возникла короткая пауза, и в тишине стало слышно, как снаружи завывает ветер.

— Прошу прощения, — наконец произнесла она. Никогда еще она не оказывалась в столь щекотливой ситуации, слепо повинуясь плотскому желанию. Она искала и не находила никакого оправдания, никакого логического обоснования, никаких смягчающих обстоятельств. — Тебя, должно быть, это раздражает?

— Отнюдь. — Паша догадался, что она нуждается в поддержке, чтобы снять моральные ограничения, терзавшие ее совесть. — Позволь мне по крайней мере показать тебе звезды, — предложил он, вставая со стула. — В этом нет ничего опасного.

Он взял из ведерка со льдом бутылку шампанского.

— Все это довольно странно.

— Ничего. Не обращай внимания. — Его голос прозвучал тепло и искренне. — Идем! — Он протянул ей руку. — Посидим, посмотрим, виден ли сегодня Орион.

Она сознавала, что должна отказаться; этого требовали светские условности и правила приличия. Как-никак она порядочная женщина. Но близость Паши ее искушала, а незнакомая мощная пульсация внутри заставляла презреть привычные ограничения. Как женщина, познавшая в своей жизни всего двух мужчин — первый был чудовищем, а второй — другом, — она усомнилась в своем душевном здоровье, с новой силой ощутив желание, когда Паша протянул ей руку.

Ее рука взмыла вверх, ему навстречу. Их пальцы соприкоснулись, и его ладонь нежно сомкнулась вокруг ее ладони, согрев ее своим теплом. Волшебное, волнующее ощущение разлилось по ее телу.

— Какая маленькая у тебя ладошка.

Он наклонился и легонько провел губами по костяшкам ее пальцев. Потом заглянул в ее фиалковые глаза и он прочел в них всю силу ее желания.

— Я не причиню тебе боли, — ласково произнес он. — Моя страсть будет нежной.

От этих слов у нее подогнулись колени и закружилась голова. Паша на лету подхватил ее.

— Это невозможно.

Ее поразила необычность собственной реакции. Она чувствовала себя как пьяная. Он держал ее, крепко прижав к своему могучему телу, и его физическое возбуждение больше не было для нее тайной.

— Поцелуй меня, — прошептал он.

Ей стоило огромных усилий ответить «нет».

Но в глазах ее отразилась страсть, которую он уже видел бессчетное множество раз.

Он прильнул губами к ее губам. Сгорая от нетерпения, Паша начал обратный отсчет от сотни, потому что столь нерешительная дама вынуждала его соблюсти ритуал ухаживания. Это, в свою очередь, требовало от него невероятной выдержки и самоконтроля. Но он успел досчитать только до восьмидесяти восьми, когда Трикси ответила на его поцелуй. Он потянул ее к диванчику, опустился на него и усадил ее к себе на колени.

— Сегодня звезды светят для тебя. — Обведя небо взглядом, он поставил бутылку с шампанским на подоконник. — И Орион тоже вышел на вахту, — добавил он, обдав ее теплым дыханием.

— Он поможет мне утолить мои непристойные желания?

— Если захочешь, — ответил Паша ласково.

Она посмотрела в окно на мерцающее бриллиантовым блеском небо. Затем перевела взгляд на Пашу и улыбнулась:

— Наверное, я со своей неуверенностью кажусь тебе маленькой девочкой.

— Скорее добродетельной, только не маленькой, . — заметил он мягко.

Ее полная грудь и крутые бедра не имели ничего общего с незрелыми формами юной девочки, а жаркая реакция скорее была присуща пленительной женщине.

— Я даже не знаю, как вести себя в подобной ситуации, и очень боюсь тебя разочаровать, — произнесла она виноватым тоном.

Паша довольно хмыкнул.

— Не надо ничего передо мной разыгрывать. Я просто хочу получить удовольствие. Будь сама собой.

— Это хорошо, учитывая мою неопытность.

Паша недоумевал. Вдова с ребенком, прижитым в любви, едва ли может оказаться неопытной. Он провел пальцем по кружевной отделке ее платья.

— Давай снимем одежду. Я давно об этом мечтаю.

— А я давно нахожу тебя неотразимым, — вздохнула она. — Как тебе это удается?

— Что именно? — Его улыбка была ангельской, а в голосе звучало сладострастие.

— Вызывать у меня такие чувства, — прошептала она, когда он с трепетом принялся расстегивать пуговицы ее лифа.

— Сегодня светят звезды, — пошутил он. — Я здесь ни при чем.

— Значит, это звезды лишают меня покоя? А не это? — Сидя у него на коленях, она выпрямилась и пробежала пальцами по выпуклости его брюк. Ее ладонь обжег жар его возбуждения.

Паша снова начал считать и уже не знал, кто из них в данный момент более неопытен. Он потерял над собой контроль, словно зеленый юнец, чего с ним практически не случалось. Он затаил дыхание, как в тот первый раз, когда его, четырнадцатилетнего, заманила в свою постель горничная матери.

— Вероятно, звезды нас обоих лишают покоя. На твоем месте я не стал бы этого делать, — пробормотал он чуть дыша, в то время как ее ладонь легла поверх его восставшей плоти, отделенной тонким сукном.

— Делать это?

Ее пальцы плотно сомкнулись.

Оттолкнув ее руку, он судорожно вдохнул.

— Не надо.

Сексуальной игры без эмоций сегодня не получится. Подняв вверх юбку, сминая на бедрах шелк, она прошептала:

— Пожалуйста… — До этого момента она никогда не просила о сексе. — Пожалуйста…

Он уже расстегивал брюки, прогнав прочь мысли об ухаживании. Эта роскошная женщина разогрелась до такой степени, что готова была кончить и без его помощи.

Это открытие заставило его вспомнить о ее целомудрии с известной долей цинизма.

Скоро он получит возможность это проверить, подумал Паша, справляясь с последней пуговицей. Освободив своего взбудораженного зверя, он произнес:

— Можно приступать. — Внезапно ощутив раздражение, что попался на крючок искушенной актрисы, Паша выставил вперед свое оружие: — Он всецело в твоем распоряжении.

Даже в призрачном свете он заметил, как зарделись ее щеки. Прикусив нижнюю губу, она съежилась, и на глазах у нее блеснули слезы. Он вытер их манжетами рубашки.

— Господи, не плачь.

— Прости, — чуть слышно произнесла она. — Я не знаю, что делать.

— Посмотри на меня. — Он слегка коснулся ее подбородка и, когда их взгляды встретились, сказал: — Это я должен просить прощения. А тебе не нужно ничего делать. Вот… иди сюда, — прошептал он, похлопав себя по плечу. — Полежи со мной.

— Я не знаю, смогу ли.

— Хватит ли терпения? Ты это имеешь в виду.?

Она кивнула. Ее золотые кудри рассыпались по плечам. В просвете расстегнутого лифа виднелась ее пышная грудь, поднимавшаяся над краем глубокого выреза нижней сорочки. Ее обнаженные ноги жгли его огнем.

— Может, снимешь платье?

Она чувствовала, что его возбуждение достигло предела. Казалось, он взорвется, стоит ей пошевелиться.

— Давай спустим твою юбку.

Снимая с нее юбку, он чувствовал под пальцами шелк ее кожи, жар ее плоти, опалявший его ладони. Она вздрагивала от каждого его прикосновения.

Он погладил светлые волоски на ее лобке, его ладонь скользнула вниз, к увлажненной расселине, ион ввел палец в ее лоно, но в этот миг она судорожно всхлипнула в экстазе и разрыдалась. Слезы потоком заструились по ее щекам.

Он прижал ее к себе, дождался, когда она успокоится, а учащенное дыхание придет в норму, и со всей нежностью, на какую был способен, пробормотал:

— Два года — это очень большой срок.

С подобным проявлением мужской доброты она еще не сталкивалась.

Его слова погасили ее стыд, а терзания по поводу скромности и нравственности показались незначительными, поскольку речь шла лишь о физической стороне отношений.

Взглянув на него, она коснулась его щеки.

— Ты бесконечно добр.

— Удовольствие есть удовольствие, — заметил он ласково. — Это не обязанность, не долг.

— Что ты обо мне думаешь? — прошептала Беатрикс. — Ведь я тебя практически не знаю.

— В таком случае мне не терпится скорее с тобой познакомиться.

Ее тело, словно жившее собственной жизнью, инстинктивно ответило на намек, прозвучавший в его словах, возобновившейся пульсацией между ног.

— Не знаю, что на меня нашло. Но мне кажется, будто я вдруг отбросила прочь какие бы то ни было условности.

— Ты слишком болезненно на все реагируешь, — промолвил Паша, лениво поглаживая ей спину.

— В то время как мне следует просто получать удовольствие, — заметила она.

Лежа на его согнутой руке, она коснулась его возбужденной плоти, горячей и твердой.

— Вот об этом и думай, — промурлыкал он.

— Кто об этом узнает?

— Действительно, кто? В другой раз, когда получишь удовольствие, обещаю, тебе будет еще лучше.

— Ты это обещаешь?

— Конечно.

— Потому что переспал с половиной Парижа?

— Почему только с половиной? — возмутился Паша шутливо.

— В таком случае мне стоит сполна воспользоваться твоими талантами.

— Несомненно. Тебе понравится.

— Ты так самонадеян.

В ее глазах засверкали игривые огоньки. Паша улыбнулся и провел пальцем по увлажненному преддверию ее пещеры наслаждения.

— Не думаю, что у меня не получится довести тебя до состояния оргазма сегодня еще с десяток раз.

Она села в постели. В ее глазах застыло выражение наивного удивления.

— Десять раз? — переспросила она. Ее голос дрогнул.

— Может, начнем? — На его озаренном лунным светом лице появилась обольстительная, игривая улыбка. — Или займемся чем-нибудь другим, пока ты в Париже?

Она не ответила. Не могла ответить на столь дерзкий вопрос.

Паша лежал перед ней, искуситель в белой рубашке и расстегнутых брюках, положив под голову руки. Его могучее тело было всецело в ее распоряжении.

— Хочу, чтобы ты разделся, — сказала Трикси нетерпеливо. — Оказывается, я нахожусь в плену твоих сексуальных чар. — Она произнесла это таким тоном, словно выражала восхищение шляпкой или чайником.

Он едва сдержал улыбку.

— В таком случае ты знаешь, как я себя чувствую. Позволь, я помогу тебе. — Он отстранил ее руку от галстучного узла, который она затянула еще туже. — Смотри и учись… для другого раза.

Его замечание повергло Трикси в нервный трепет, хотя она знала, что будущее для них не существует. Но в тот момент доводы разума для нее ничего не значили. В тот момент ее вообще ничто не интересовало, кроме утоления низменного, ненасытного голода.

Он раздел ее, блеснув сноровкой, выдававшей многолетний опыт; она проделала с ним то же самое, но только без того совершенства, что дает опыт, заставив его немало удивиться неискушенности или эгоизму ее любовников, вселивших в нее такую неуверенность в себе.

Поскольку Трикси никак не могла преодолеть свои моральные запреты, он решил для начала заняться с ней любовью самым традиционным способом. Он боялся ее отпугнуть. Он хотел приложить максимум усилий, чтобы ее оргазм достиг заоблачных высот.

Уложив ее на кушетку, озаренную лунным и звездным светом, он раздвинул ей ноги и лег на нее. Потом начал ее целовать, сначала долго и страстно в губы, затем в нежное углубление за ушком, потом в теплую пульсирующую жилку на шее, покрыл поцелуями ее брови и ресницы, голые плечи, медленно опускаясь ниже, где начинается грудь. Когда ее томные вздохи переросли в тяжелое, прерывистое дыхание, он начал целовать ее затвердевшие соски.

Она закричала. Ее захлестнула волна изысканного наслаждения, горячим потоком расплавленной магмы прихлынувшая к пылающему ядру ее тела. Вцепившись в него, она молила о продолжении.

— Потерпи еще немного, — прошептал он, взяв в рот ее сосок.

Она приподнимала навстречу ему бедра, покачивала ими, стонала, делала все, чтобы он наконец овладел ею.

— Какая милая, сладкая киска, — прошептал Паша. Эти сладострастные слова довершили дело, и ее накрыл вал второго оргазма.

Несколько мгновений спустя, потрясенная, но ненасытившаяся, трепещущая и изнывающая от жгучего желания, она прошептала:

— Я тебя скоро возненавижу.

— Этого нельзя допустить. Придется дать тебе то, чего ты так жаждешь.

Она запустила руки в его мягкие длинные волосы и приблизила к себе его лицо.

— Не играйте со мной, месье Дюра. — В ее голосе, прозвучавшем у самого его уха, послышались нотки угрозы.

Он улыбнулся, довольный, что ее неуверенность исчезла, уступив место бурлящей страсти.

— К вашим услугам, леди Гросвенор.

— Паша, прошу тебя, — взмолилась она тихо.

Он повиновался и медленно проник в нее, раздвигая ее своими неимоверными размерами. Трикси вскрикнула и застонала, едва не лишившись от удовольствия чувств. Он замер. Затем начал осторожно двигаться. Вскоре она обвила его шею руками и, прильнув к нему всем телом, порывисто потребовала более смелого продолжения. Тогда он дал ей то, о чем она просила, — привел в состояние неописуемого восторга и неземной радости.

Ее возбуждение нарастало, и она сопротивлялась каждому его отступлению, исполненная решимости продлить состояние изысканной пытки. Ему понравилось ее внезапное преображение из скромного существа во властную женщину; покорные женщины его никогда не привлекали. Впрочем, он угадал в ней страстную натуру еще в той сцене, что произошла у ворот Ришелье.

— Ты восхитительно огромный.

— Тебе это нравится?

Риторический вопрос, произнесенный с улыбкой севшим от сладострастия голосом. Паша с юных лет знал, что женщинам это нравится.

— Я, должно быть, на небе, — вздохнула Трикси, отдаваясь его ленивому ритму.

— Очень близко.

Он преодолел еще один крохотный отрезок расстояния, где трепет ожидания переходит в блаженство. И она закричала, разрывая тишину озаренной мягким светом камина комнаты.

Решив, что к этому моменту она удовлетворила наконец свои потребности, он позволил себе кончить, выскользнув из нее в последнюю секунду, чтобы излить семя ей на живот.

— Спасибо, что не забыл, — промурлыкала она, наблюдая, как он стирает с ее кожи следы своего оргазма.

— Кто-то должен помнить об этом, — ответил Паша с полуулыбкой и бросил мокрую рубашку на пол.

Все еще не в состоянии пошевелиться после пережитых мгновений блаженства, она прошептала:

— Ты очаровал меня.

Плотские страсти Паши еще не улеглись, и он чувствовал, что сам находится в плену ее чар.

— Если ты готова перейти в постель, то я отнесу тебя.

— Прямо так? Без… одежды?

— Все спят.

— Не может быть.

— Закрой глаза.

— Позволь мне найти платье.

Она порывисто села и обвела взглядом комнату.

— Ты никого из прислуги не увидишь, — сказал он и взял ее на руки. — Положи голову мне на плечо.

— Но они увидят меня, — запротестовала она.

— Мои слуги хорошо воспитаны и не станут смотреть.

— Очень удобно. Для твоих оргий.

— Я не устраиваю оргий, — возразил Паша, направляясь к двери. «Во всяком случае, дома», — добавил он про себя и повернул дверную ручку.

Коридор заливал свет газовых ламп.

— О Боже, — тихо воскликнула Трикси и, вспомнив его совет, закрыла глаза.

Он торопливо прошел по коридору и, сделав два поворота, достиг главной лестницы.

Когда он начал спускаться по широким мраморным ступеням, она, не выдержав, приоткрыла глаза и с облегчением вздохнула, не увидев никого из слуг. Не заметив легкого кивка Паши, она не обнаружила лакея у подножия лестницы, мгновенно растворившегося в тени, равно как и других слуг на первом этаже, которые торопливо прятались по углам.

Через несколько секунд они уже были в его спальне. Притворив дверь, он легко коснулся губами ее лба.

— Можешь открыть глаза. Мы благополучно достигли безопасной гавани.

В спальне события развивались по тому же сценарию. Это была игра, искренняя и простая, пылкая и пьянящая. Незабываемая даже для мужчины, познавшего в этой жизни все.

Глава 2

— Я хочу, чтобы англичанку нашли во что бы то ни стало, — потребовал высокий мужчина с хмурым лицом и безжалостными глазами цвета льда, хлопая кулаком по ладони. Обведя взглядом людей, завтракавших с ним за одним столом, Жером Клуар хрипло добавил: — Мы не можем позволить ей обратиться к Клуэ.

— У нас есть свой наблюдатель в конторе адвоката и судьи, — вмешался в разговор мужчина более мелкой комплекции, но с ярко выраженными следами фамильного сходства. — Еще один — на станции дилижансов, следующих в Кале, трое других контролируют дороги, уходящие на север. Соседние полицейские префектуры тоже под наблюдением. — Он оторвал взгляд от печеного яйца. — К тому же человек Ланжелье мне сказал, что в городе у нее никого не было, так что…

— Похоже, от мадам Гросвенор ты отделался, — подал голос более молодой из двух похожих между собой мужчин. — Сядь, Жером, и расслабься. Она скорее всего уехала из города. Готов поставить на кон тысячу франков.

— Если у тебя есть эта тысяча, Виктор, — упрекнул его Жером.

— Сделай милость, поешь. Ломтик или два бекона наверняка сделают тебя добрее, — ответил Виктор. Он не впервые слышал оскорбительные замечания в свой адрес, поскольку был азартным игроком.

— Рекомендую выпить кофе, — вкрадчиво заметил Филипп. Его ложка застыла в сантиметре от рта. — А поджелудочная железа теленка, фаршированная грибами, им особенно удалась. Пока неизвестно, кто убил Ланжелье? — поинтересовался он.

— Известно только, что это какой-то оборванец с Балкан, — отозвался Жером, усаживаясь за стол. — Орудие убийства было найдено в канаве, — продолжал он, потянувшись за кофе. — Македонский топор, как сказал префект.

— Выходит, убийцу наняли, — заметил Филипп с набитым ртом.

Жером кивнул.

— Один из многочисленных врагов Ланжелье. Виктор Клуар играл с ним в одних и тех же клубах.

— Один из кредиторов, ты имеешь в виду, — поправил младшего брата мужчина постарше. — Ланжелье задолжал всем.

Виктор оторвал взгляд от булочки.

— Он выигрывал по случайности.

— Надеюсь, не у тебя.

— Стал бы я тебе докладывать в таком случае? — холодно парировал Виктор. — К тому же ты не слишком баловал его деньгами, чтобы он мог играть по-крупному.

— Напротив. Мы достаточно ему заплатили за то, что он держал в заточении любовницу Теодора.

— Я никогда этого не понимал, — с отвращением обронил Виктор. — Держать ее в плену вместо того, чтобы подкупить судью?

— Заявление женщины должно было попасть под надзор Клуэ. Риск был слишком велик.

— Мальчик — сын Тео, — констатировал Виктор.

— Возможно. — Щеки Филиппа затряслись от негодования, как и в тот раз, когда он впервые услышал о рождении Кристофера. — Но эта женщина не внушает доверия.

— Тео обожал ее и сынишку. Если бы она могла развестись, он бы женился на ней. Ты это знаешь не хуже меня.

Глаза Жерома сверкнули.

— Ты защищаешь ее?

— Защищать ее нет нужды, — ответил Виктор. — Завещание Тео было вполне конкретным.

— Наш племянник был развращенным, богемным художником без всяких моральных устоев, — раздраженно заявил Жером, разрезая на аккуратные кусочки бекон.

— Кое-кто с твоей точкой зрения не согласится. — Виктор никогда не понимал противоречия, существовавшего между праведной пристойностью Жерома и его беспринципной недоброжелательностью.

— Теодор умер в возрасте тридцати двух лет от пьянства и распутства. Любой порядочный человек понял бы, насколько нестабильным было состояние его ума.

— Он умер не от распутства, а погиб на скачках. Несчастный случай.

— Его беговые лошади были такими же дикими, .как он сам.

— Как жаль, что Клуэ не истолкует закон во благо твоей предвзятости, — заметил Виктор желчно. — Его непомерная прямота пугает.

— Вероятно, теперь, когда англичанка исчезла, Клуэ больше не представляет для нас проблемы. Впрочем, если она снова объявится…

— Возможные точки ее местопребывания находятся под контролем, — перебил его Филипп.. — Гросвенорам скорее всего тоже сообщили о ее бегстве, — продолжал он с самодовольной улыбкой. — Если она возвратится в Англию, нас непременно оповестят.

— Я удивлен, что ты не пожелал от нее избавиться так же, как от Ланжелье, — ехидно заметил Виктор.

— Мы всего лишь деловые люди, — ответил Жером, придвигая к себе блюдо из поджелудочной железы теленка, — а не убийцы.

— Значит, если бы она умерла с голоду, это было бы в порядке вещей.

— С каких это пор ты стал оплотом чувствительности, Виктор? Если мне не изменяет память, молодая женщина с ребенком, оставленная тобой в Руане, довольно сильно нуждалась в средствах.

— Я был тогда совсем зеленым, и я не прожил с ней два года. К тому же, да будет тебе известно, я высылаю ей довольно щедрое содержание.

— Выходит, ты не все просаживаешь за игорным столом. Весьма похвально! — съязвил Жером.

— Тео хотел, чтобы его сын получил причитающееся ему наследство, и ты не мог этого не знать.

— Как же нам повезло, что ты пока не достиг возраста получения своего наследства.

— Еще семьсот дней терпения, — откликнулся Виктор ледяным тоном.

— Слава Богу, отец знал о твоем пристрастии к азартным играм, иначе к этому моменту ты бы уже промотал все состояние.

— К счастью, мне нужно являться сюда только изредка, чтобы забирать положенное мне содержание. Желаю всего хорошего, братцы, — сухо распрощался Виктор, вставая со стула. — Пусть ваша алчность принесет вам счастье, которое вы заслуживаете.

— Пожалуйста, постарайся продержаться до следующего дня расчета, Виктор, — сказал Жером примирительным тоном. — Ненавижу, когда твои ростовщики ломятся в мою дверь.

— Оставляю право последнего слова за тобой. Виктор уже пересек комнату.

— Окажи любезность сдержать обещание, — отозвался Жером угрюмо.

Но младший Клуар уже вышел, даже не обернувшись.

— Он неисправим, — пробормотал Жером.

— Как Теодор.

— Не совсем. У Виктора нет никаких талантов.

— И гораздо меньше пороков.

— Верно, — сердито согласился Жером. — Значительно меньше. И если нам повезет избавиться от англичанки, мы искореним последний из пороков Теодора.

— Полиция ее тоже разыскивает.

— Мне сказали об этом. Но я не слишком надеюсь на способности Тюлара. До конца недели нам придется держать людей начеку.

— Пока не завершатся слушания.

— Да, именно так.

Глава 3

Солнце уже встало, когда Паша повернулся в постели и обнаружил, что лежит один.

Мгновенно стряхнув с себя остатки сна, он оглядел комнату. Неужели ей снова удалось удрать?

Последние дни он почти не спал, и усталость дала о себе знать. Тихо выругавшись, он свесил с кровати ноги и поднялся. Трикси Гросвенор не должна исчезнуть из его жизни. Во всяком случае, не сейчас. Прикидывая в уме маршрут, каким она могла отправиться в Кале, он торопливо пересек комнату и резко распахнул дверь гардеробной.

— Я собиралась тебя разбудить перед уходом.

Он замер на пороге, прищурившись от яркого солнца, светившего в окна.

— Уже уходишь? — пробормотал он, окинув взглядом ее упакованный чемодан и дорожное платье.

— Да, конечно. Я провела с тобой несколько восхитительных часов.

Паша растерялся. Она говорила вежливо и дружелюбно, как общительная собеседница за обеденным столом.

— Не смотри на меня с таким удивлением. Насколько я понимаю, ты не привык, чтобы тебя благодарили.

Он стоял голый в дверном проеме. Ее слова вызвали у него улыбку.

— Не совсем так. Ты весьма обходительна.

— Ты необыкновенный человек, потрясающий, я бы сказала. Я буду до конца дней вспоминать прошедшую ночь с благодарностью и восторгом.

— Так же, как и я, chouchou[1]. — Он потянулся с прирожденной грацией, отчего его мышцы приобрели скульптурную рельефность. — Но в твоей спешке нет никакой надобности, не так ли?

— Нет, я должна ехать, — возразила она, беря перчатки.

— Мне не хочется тебя отпускать.

— Не надо, Паша. — Испытав на себе его силу, она нервно подумала, насколько хорошо его все-таки знает. — Пожалуйста, не делай со мной этого. Даже не помышляй.

— Не кипятись, дорогая, — промолвил он, входя в комнату. — Я не собираюсь удерживать тебя против твоей воли. — Подойдя к платяному шкафу, он открыл зеркальную дверцу и вытащил зеленый с рисунком халат и надел.

— Я сразу предупредила тебя, что не намерена оставаться. — Трикси торопливо щелкнула замками чемодана. — Мне необходимо как можно быстрее вернуться домой.

— Почему бы тебе не показать мне Кент? Она обернулась к нему:

— Вот так запросто? Он пожал плечами:

— А что особенного? Англия весной имеет особое очарование. И я еще не сполна тобой насладился.

«Так же, как и я», — промелькнуло у нее в голове. Он стоял в своем великолепном халате из японского шелка, похожий на языческого принца, каким-то чудом занесенного в роскошную гардеробную Ришелье. Нежная ткань халата еще сильнее подчеркивала мужественность его облика. Утреннее солнце отбрасывало золотые блики на его длинные черные волосы, под экзотической бронзовой кожей, доставшейся в наследство от предков с — Зауралья, ходили тугие мышцы. Выразительные раскосые глаза ее гипнотизировали. От его пристального взгляда она почувствовала, как в ее жилах занялся пожар. Но она не могла легкомысленно удовлетворить его желание, когда ее жизнь была обозначена рамками, предписываемыми правилами приходской общины, присутствием могущественных и не слишком дружелюбных соседей. Трикси не имела преимуществ, которые давало человеку богатое состояние, и соответствующих богатству свобод.

— Прошу прощения, — мягко произнесла она, — но обстоятельства не позволяют мне пригласить тебя к себе домой.

— Мы могли бы остаться в Лондоне. Она укоризненно посмотрела на него.

— Ты всегда добиваешься своего?

— Почти всегда.

«По праву большого богатства, красоты и очарования», — подумала она.

— Я могу счесть это наглостью.

— Прошу прощения. Вероятно, мне следовало солгать, — сказал он без тени смущения. — Но я решил, что прошлой ночью тебе было хорошо со мной.

— Ты не ошибся. — Слово «хорошо» даже приблизительно не могло выразить степень ее восторга. — Но это недостаточно веская причина.

— Отчего же? — возразил он искренне.

— Для таких мужчин, как ты.

Однако он не имел намерений обсуждать с ней особенности половых отличий.

— Ты могла бы показать мне достопримечательности не только Берли-Хаус, — заметил он вежливо.

— А ты — продемонстрировать свои способности, — парировала Трикси сардонически.

Он усмехнулся:

— Как тебе будет угодно.

— Какая чопорность.

— Как гость в доме может тебе повредить?

— У меня опасные соседи. Гросвеноры не слишком меня жалуют. А еще слуги и деревенские жители, которые любят чесать языками, и мой сын.

— Это не проблема. На людях я буду вести себя в высшей степени осмотрительно. — Его голос понизился на регистр. — Я так хочу снова до тебя дотронуться!

Она покачала головой:

— Это невозможно, Паша.

— Сколько раз ты прошлой ночью кончала? — справился он бархатным тоном.

И ее тело отозвалось, словно его вопрос послужил паролем для освобождения ее потаенных мечтаний.

— Не все в этом мире должно иметь обоснование, — прошептал он. — Я могу доставлять тебе удовольствие на любых условиях, которые ты выберешь.

— Не говори так, — выдохнула она, краснея.

— Я буду заниматься с тобой любовью, где и когда ты захочешь. Во тьме ночи, за семью замками, лишь бы ты чувствовала себя в безопасности…

Ею овладело безумное желание удовольствия.

Жертва плотского соблазна, которому он ее подвергал с таким бесстыдством, она услышала, как ее язык произносит слова, противоречащие ее рассудку, как будто такой ответ не требовал продолжительного раздумья.

— Если ты поедешь со мной, то должен согласиться на мои условия. Безоговорочно.

— Безоговорочно, — повторил Паша без малейшего колебания.

— Ты не должен ко мне прикасаться в присутствии Кристофера и даже намекать на какую бы то ни было близость.

— Разумеется.

Ландо быстрее домчит их до побережья, подумал он рассеянно.

— И ты не можешь оставаться с нами долго.

Словно установленные ею границы могли защитить ее от распутных желаний.

— Ты устанавливаешь ограничение во времени, — отозвался Паша, уверенный в своем мастерстве любовника.

— И ты не должен смотреть на меня так, как сейчас, в присутствии посторонних, — заявила она, перехватив его взгляд.

— На людях я буду обращаться с тобой как монах. Она не удержалась от смеха.

— Ты на это способен?

— Дело в том, что монахи монахам рознь, — произнес он, лукаво блестя глазами.

— Мне нужны более весомые заверения, месье Дюра, — потребовала она игриво и твердо одновременно.

— При необходимости я буду до жестокости холодным. Никто ничего не заподозрит.

Трикси издала легкий вздох.

— Не стану отрицать, мне бы очень хотелось, чтобы ты поехал со мной. Очень, — повторила она тихо. — Хотя это будет неправильно.

— Соседи ничего не заподозрят. И слуги тоже. И Крис, — пообещал он. — Даю слово.

— Я не это имела в виду.

— А… правила приличия. Трикси кивнула.

Заметив ее внутреннюю борьбу, Паша подошел к ней и привлек к себе, обнял и прижал к груди. Он обнимал ее нежно, успокаивающе, по-братски, стараясь рассеять ее сомнения. «Какое счастье почувствовать это после стольких лет одиночества», — подумалось ей. Его сильное тело согревало ее своим теплом, а азартная душа была лучом солнца в ее жизни. Может ли она позволить себе еще немного насладиться теми удовольствиями, что он предлагает, и его обществом? Может ли она позволить себе ту цену, которую, возможно, ей придется заплатить за его визит в Кент?

— Мы непременно должны купить Крису подарки, — заметил Паша.

— Нет, пожалуйста, ничего не нужно.

Он обратил внимание, что она отвергала не его, а подарки.

— Несколько игрушек не помешает, — попытался он уговорить ее. — Дети любят подарки.

Эта простая истина задела ее за живое. Стесненность в средствах лишала Трикси возможности баловать сына, и это мучило ее.

— Не знаю, — едва слышно произнесла Беатрикс. Она и так была перед ним в долгу.

— Мы купим всего одну или две вещи, — настаивал Паша.

— Не нужно.

Уловив в ее тоне сомнение, Паша спросил:

— А у Криса есть любимые сказки?

— О, Паша. — Ее глаза наполнились слезами. — Я много лет бедствовала.

— Значит, есть более весомый повод, дорогая, — успокоил он ее. — У меня много денег. От тебя не убудет, если ты примешь подарок и тем самым доставишь мне удовольствие. — Удовольствие, которое она ему доставила прошлой ночью, было достойно королевского подарка. Если бы ее не терзали угрызения совести, он бы прямо сказал ей об этом. — Ну же, соглашайся. Сделай меня счастливым.

Беатрикс подумала, что доставить радость сыну не грешно, совсем даже наоборот, и осторожно улыбнулась, хотя в глазах еще стояли слезы.

— Крис придет в восторг. Спасибо.

— Отлично. А потом мы купим кое-что из одежды для тебя, — добавил он мягко, коснувшись ее щеки тыльной стороной ладони.

Она покачала головой:

— Нет, пожалуйста. Я ни в чем не нуждаюсь.

— Сначала Крис, — прошептал он и, наклонившись, чмокнул ее в кончик носа. — А потом ты, — упрямо произнес он. — Ты заслужила.

Паша с помощью слуг собрал чемоданы в считанные мгновения. Магазин игрушек в пригороде Сен-Оноре, куда они прибыли полчаса спустя, встретил их суетой. У входа стоял менеджер с гладкими, блестящими волосами и аккуратно повязанным галстуком.

— Это такая честь, месье, получить от вас записку, — проговорил менеджер. — Простите нашу некоторую несобранность в этот ранний час. Остальные сотрудники прибудут с минуты на минуту. Тем временем я с радостью помогу вам в выборе подарков для…

— Сына леди Гросвенор, — подсказал Паша.

— Польщен, мадам, оказать услугу. Сколько лет вашему мальчику? — Придав лицу бесстрастное выражение, спросил менеджер. Раз Паша Дюра проявил интерес к ребенку, вопрос отцовства даже не возникал.

— Кристоферу четыре года. — Она улыбнулась Паше. — Он будет в восторге.

— Возможно, дорогая, ты скажешь, какие именно нужны игрушки, чтобы господин Омон мог нам помочь.

— Оловянные солдатики, наверное. Они ему безумно нравятся. Всего несколько, Паша.

— Мы уже обсуждали это, — пробормотал он, — пока ехали сюда. — Всю дорогу он уговаривал Беатрикс позволить ему купить подарки Кристоферу.

— Тогда оловянные солдатики, господин Омон, — промолвила она с обаятельной улыбкой, предвкушая радость, которую доставит такой подарок ее сыну.

Паша купил две полные армии, заставив Трикси замолчать, пригрозив поцеловать ее прямо здесь, если она не перестанет ему перечить. Он также купил большую лошадь-качалку и заводного медведя. Крепко держа Трикси за руку, он шел по магазину, выбирая игры и музыкальные инструменты, мячи и обручи, нарядные костюмчики и мягкие игрушки. Остановился лишь, когда почти до отказа набил покупками еще одну карету, которую пришлось срочно вызвать из его конюшен.

Его щедрость, по мере того как рос покупательский азарт, вызывала со стороны Трикси яростные возражения.

Менеджер был вне себя от счастья.

И Паша, как ни странно, тоже вволю повеселился, оказавшись в игрушечном магазине после стольких лет.

— Ну вот, — обронил он радостно некоторое время спустя, когда помогал Трикси сесть в экипаж. — Думаю, из всего этого Крису придется что-нибудь по душе. — Усевшись, он улыбнулся, глядя на нахмуренное лицо своей спутницы. — И спасибо за помощь.

— Терпеть не могу, когда меня вынуждают делать что-то силой, — рассердилась она. — Ты поставил меня в неловкое положение.

— Не поднимай шума из-за нескольких франков. Трикси еще больше помрачнела.

— Из-за нескольких тысяч франков, ты хотел сказать, — уточнила она. — Я тебе никогда не смогу вернуть этот долг.

— Твое общество — самая лучшая для меня награда. Паша был поражен. Обычно женщины охотно принимали подарки.

— В качестве проститутки, ты имеешь в виду.

— Ничего подобного, — поспешно возразил он, поймав ее руки. — Послушай, я не хотел тебя обидеть. — Она попыталась вырвать руки, он лишь сильнее сжал их. — Одно твое слово — и я все игрушки верну в магазин. — Она округлила глаза. — Пойми, дорогая, я уважаю и обожаю тебя. Нас вместе никто не видел, кроме Омона, а он не станет болтать.

— Ты ставишь меня в положение куртизанки.

— Никто не примет тебя за куртизанку, chouchou. — Он лукаво улыбнулся. — Особенно в этом старомодном сером наряде с кружевным воротничком, как у школьницы. Куртизанки предпочитают более пышные туалеты. А Омон, уж поверь, в этом разбирается.

— Думаешь, он принял нас за друзей? И только?

— Именно так, — солгал Паша.

— Ты уверен?

Паша кивнул с улыбкой:

— Уверен. За друзей, которые дружат семьями, или за родственников. Женщина и мужчина могут вместе покупать игрушки, не имея сексуальной связи.

— Такое мне незнакомо, — отозвалась она со вздохом. — Я слишком долго жила вне светского круга. О Боже, — воскликнула она вдруг, вспомнив, как он отозвался о ее платье. — Надеюсь, мой убогий вид не скомпрометировал тебя.

Старомодные платья явно не вписывались в аристократический мир, в котором вращался Паша.

— Позволь тебя заверить, дорогая, что в любом наряде ты смотришься потрясающе. — Он слегка коснулся золотистого завитка на ее виске. — Я просто хотел объяснить тебе, что куртизанки одеваются совсем по-другому.

— Ты тоже водишь их по магазинам? — поинтересовалась она, уступив любопытству.

— Нет, — солгал он не моргнув глазом. — Но ты доставила бы мне удовольствие, если бы согласилась, чтобы мы купили тебе новый туалет.

— Я буду чувствовать себя неловко. Еще хуже, чем в магазине игрушек.

— Возможно, мы сумеем прийти к какому-нибудь соглашению, — предположил Паша, намереваясь осуществить задуманное.

— Все же хочешь добиться своего, — с укором заметила она. Он сделал невинные глаза.

— Я размышлял насчет компромисса.

Состроив недовольную гримасу, Трикси на минуту задумалась.

— Вряд ли из этого что-нибудь получится, — наконец вымолвила она, не в силах преодолеть моральные принципы.

— Тебе очень пошли бы ленты и кружева. — Он окинул взглядом ее фигуру.

— Пожалуйста, Паша… — прошептала она, отодвигаясь от него, насколько это позволяло тесное пространство кареты. Его горячий взгляд смущал ее покой.

— Фиолетовый шелк, пожалуй, очень пошел бы к твоим глазам.

В ее воображении возникло соблазнительное платье из фиолетового шелка. Интересно, подумала она печально, сколько прошло времени с тех пор, как она в последний раз покупала себе наряды? Не только модные, но даже самую простую одежду? Весь ее гардероб состоял из перешитых платьев матери. Как повлияет это на состояние ее души, если она все же примет от него такой подарок? Насколько сильно пострадает ее честь, если желание приобрести обновку одержит верх? Впрочем, после прошлой ночи добродетель отошла на задний план. В Париже ее никто не знает, рассуждала она, уступая искушению приобрести наконец что-то красивое и фривольное после того, как много лет ходила в обносках. А стоимость дамского платья для человека со средствами Паши была сущей безделицей. Пока она размышляла, платье из фиолетового шелка полностью завладело ее мыслями.

— Ты не сочтешь меня алчной, если я приму твое предложение? — спросила она. — Я бы смогла вернуть долг через год или чуть больше, как только мои конюшни начнут приносить стабильный доход.

— Ты самый бескорыстный человек из всех, кого я встречал, — ответил Паша с неподдельной искренностью. Из опыта он знал, что драгоценности — наилучший подарок для женщины. — Если хочешь, можешь отдать мне долг, когда твои конюшни станут более доходными. — Ее решение его обрадовало, но, уловив ее колебание, он тактично сменил тему разговора на менее опасную.

Он спросил ее о поездке в Париж, предпринятой в прошлом месяце, и с интересом слушал, как она рассказывала о штормовой погоде в проливе и о странной компании спутников, оказавшихся с ней в одном дилижансе на пути из Кале. Обсудив далее состояние дорог, Паша предложил отправиться на этот раз другим путем, минуя Амьен. Он обмолвился, что уже распорядился доставить его яхту из Гавра в другой порт. Это сообщение Трикси встретила с энтузиазмом и засыпала Пашу многочисленными вопросами. Оказывается, она ходила по морю с отцом, когда была еще маленькой.

— На небольших шлюпах в районе Дувра, — пояснила она. — Ничего такого грандиозного, как у тебя.

Тем временем экипаж остановился перед маленьким бутиком на тихой улочке, затененной деревьями.

— Я не уверена, что смогу пройти через это, каким бы соблазнительным ни представлялся фиолетовый шелк, — пробормотала Трикси, глядя в окошко на позолоченный фасад. — Вряд ли в такую рань они уже открыты.

Паша на этот счет не сомневался. Пока они укладывали покупки в магазине игрушек, он отправил записку мадам Орман.

— Уверен, кто-нибудь там уже есть. Сейчас почти девять тридцать. Мы просто подберем тебе платье и отправимся в путь.

— Магазин выглядит ужасно элегантным, — нервно заметила Трикси.

— Я слышал, мадам Орман обладает чувством стиля. Достаточно сдержанное высказывание для клиента номер один салона дамского платья.

— Мне нужна моральная поддержка, — испуганно пролепетала Трикси.

— Она всего лишь портниха, а не член королевской фамилии. Успокойся, дорогая.

Сделав глубокий вдох, Трикси поправила складки на юбке.

— Это платье смотрится старомодным, правда?

— Не особенно, дорогая, — утешил ее Паша. — Мадам Орман оценит его отменное качество. Лионский шелк, не так ли?

Его осведомленность поразила Трикси.

— Откуда ты знаешь?

— У меня есть сестры. Поневоле научишься. А теперь дай мне руку и пойдем посмотрим, какие туалеты смогут нам предложить без подготовки. — Видя, что Трикси все еще колеблется, он ободряюще ей улыбнулся. — Не бойся. Я сумею тебя защитить.

— Мне не нужна защита.

— Прости. Я не имел в виду ничего дискредитирующего. Предпочитаешь, чтобы я выдал тебя за гостью семьи из Англии?

Она улыбнулась:

— Да, подобная легенда меня вполне устраивает.

— Ты уже встречалась с моим отцом, — сказал Паша, — так что история звучит достаточно правдоподобно. Ты справишься, — прошептал он, обрадованный, что сумел ее уговорить, и, наклонившись, легко коснулся губами ее щеки. — А теперь идем и купим тебе что-нибудь красивое.

Мадам Орман поздоровалась с ними вежливо, но сдержанно. По ее поведению ни за что нельзя было догадаться, что они с Пашей были на ты.

— Добро пожаловать, месье и… — Она сделала дипломатичную паузу и вопросительно подняла на Пашу глаза.

— Мадам Дюра, — подсказал Паша. Получив идеальную возможность для импровизации, он дал волю фантазии. — Моей жене понадобилось новое платье, которое мы могли бы взять с собой. Мы уезжаем из Парижа.

— Конечно. Не сомневаюсь, что мы что-нибудь подберем, — ответила мадам Орман, подивившись старомодному наряду молодой женщины. Совершенно не в духе Паши. И мадам Дюра? Любопытно, если учесть, что речь идет о мужчине, для которого свобода превыше всего. Правда, его красивая спутница зарделась, как роза, когда он назвал ее своей женой. Что за прелестный маленький спектакль, при том, что в Париже никто не подозревал, что у Паши Дюра есть романтическая жилка. Владелица салона изобразила на губах улыбку. Этот визит она не скоро забудет. — Не желает ли мадам Дюра чашку чая? — вежливо осведомилась она.

Паша повернулся к Трикси и, когда та еле заметно кивнула, ответил:

— Да, пожалуйста.

Высокая статная женщина, одевавшая большую часть стильных дам общества и полусвета, с трудом сдержала удивление при виде такой почтительности со стороны мужчины, обычно относившегося к женщинам с небрежным безразличием. Нет, денег Паша не жалел. Вместе они промотали, должно быть, целое состояние. Но он никогда не демонстрировал такой заботливости. Вероятно, молодая особа как-то неординарно проявила себя в постели. Сделав грациозный жест рукой, мадам Орман сказала:

— Надеюсь, один из отдельных кабинетов устроит вашу супругу.

— Да, спасибо, — поблагодарил Паша и, подставив Трикси согнутую в локте руку, тихо шепнул ей на ухо: — Ты держишься великолепно.

Уловив эти слова Паши, мадам Орман взглянула на его роскошную белокурую спутницу другими глазами. Неужели она и вправду скромница? Но как Паша ее отыскал в своем мире распутства?

Обставленная с завидным вкусом и роскошью комната для личного пользования оказалась еще элегантнее, чем салон. Потолок задрапирован золотистой тканью, стены затянуты зеленовато-голубым шелком. Ковер на полу украшал узор из бледно-желтых роз. В воздухе стоял пьянящий запах жасмина. Изящная мебель в стиле рококо, казалось, предназначена исключительно для женщин, с ней контрастировала огромная софа, обитая парчой со складочками и бахромой цвета размытого заката. Трикси не составило труда представить, как на ее шикарных подушках нежатся райские девы.

В этот момент мадам Орман протянула ей небольшой журнал.

— У нас есть все эти платья в наличии. Мы держим их в качестве образцов для наших постоянных покупательниц. Осмелюсь предложить вам модель под номером шесть. Она подходит вам по цвету. Еще у нас имеются дополнительные эскизы, — продолжала она, указывая на кипу листов с акварелями на соседнем столике. — Вы пьете чай с молоком или с лимоном?

Когда Трикси ответила, владелица салона с поклоном удалилась, чтобы организовать показ.

— Потрясающе, — пробормотала Трикси, перебирая подборку рисунков, разложенных на столе. Всего несколько платьев годились для повседневной носки, остальные отличались богатой отделкой и изысканным покроем.

— Отбери те, которые тебе нравятся.

— Они все великолепны.

— Вот и отлично. Есть что-нибудь в фиолетовых тонах? — лениво поинтересовался Паша.

— Ничего такого не вижу. — Трикси снова полистала журнал и взглянула на Пашу. — Если даже я ничего не выберу, все равно получу удовольствие от самого процесса. Я никогда ничего подобного этой комнате не видела. Она напоминает мне гарем, или у меня чересчур богатое воображение?

— Она и мне напоминает гарем, — ответил Паша с едва уловимой улыбкой.

— На этой софе ты чувствуешь себя более чем комфортно, — заметила Трикси, окинув взглядом его крупную фигуру.

Это была чистая правда. Паша бывал здесь не раз. Софа вполне годилась для двоих, но об этом он умолчал, сказав только:

— Любая другая мебель просто развалится, если я рискну ею воспользоваться.

— Полагаю, мужчины сюда не часто заглядывают. Паша промолчал. Салон мадам Орман обслуживал женщин, нуждавшихся в протекции состоятельных мужчин, с которыми их могли связывать не обязательно брачные отношения.

— Эта комната и впрямь похожа на дамский будуар.

— Тебе это хорошо знакомо? — справилась Трикси с озорной улыбкой.

— Будучи холостяком, я наведывался в один или два.

— Наедине с тобой я чувствую себя здесь порочной.

— Как славно, — улыбнулся он. — Может, запереть дверь?

— Даже не думай, — возразила она поспешно. — Я пошутила.

— Это не займет много времени… насколько мне известно, — сказал он вкрадчиво. — Или при свете дня ты стесняешься?

— Тише, — снова запротестовала Трикси, краснея. — Нас могут услышать.

— Я запру дверь, и нам никто не помешает.

— Нет, Господи всемилостивый. — Она нервно провела рукой по пачке рисунков, разложенных перед ней на столе. — Не хватало только, чтобы на нас все таращились, когда мы будем уходить. Ты невероятно распутный и…

— Бесстыжий? — подсказал он, улыбаясь.

— Да, точно. Предупреждаю тебя, Паша, — затараторила Трикси, когда он сдвинулся с места. — Я закричу, если ты попытаешься закрыть дверь.

— Соберется толпа.

— Я уйду.

— В таком случае постараюсь вести себя прилично. Он хотел, чтобы она купила несколько платьев.

Паша и в самом деле держался обходительно. Его примерное поведение столь противоречило его характеру, что мадам Орман то и дело вскидывала на него удивленный взгляд. Зная его обычную игривость, молодые модистки, доставившие в кабинет платья, поглядывали на него с улыбками, но на их кокетливые взгляды он не реагировал. Его внимание целиком и полностью было сосредоточено на женщине, которую он привел в столь неурочный час. Девушкам ничего не оставалось, как гадать, чем сумела эта незнакомка завоевать его расположение.

Паша внимательно слушал, что говорила мадам Орман Трикси о каждом платье, порой вставляя собственные замечания, неизменно совпадавшие с ее мнением. Он даже пил чай, чего раньше никогда не делал, бывая в салоне. И при всем желании не смог бы объяснить причину своего столь странного поведения.

Ему доставляло удовольствие видеть блеск в глазах Трикси, радостное оживление, с которым она разглядывала красивые туалеты.

— Что ты думаешь по поводу этого платья из синего шелка? — спросила она, нежно погладив отороченный кружевом воротник.

— Мне оно нравится, — ответил Паша. — В нем можно наносить визиты или встречаться с викарием.

— У вас есть викарий? — лукаво спросила Беатрикс.

— Точно не знаю, поскольку не осведомлен в данном вопросе, — добродушно заметил Паша. — У нас есть викарии, мадам Орман?

— Они бывают только у англичан, сэр.

— Тебе придется познакомить меня с одним из них, дорогая, — игриво произнес он.

Трикси густо покраснела.

Все взгляды тотчас устремились на Пашу в ожидании его реакции.

— Прости меня, дорогая, — воскликнул он с искренним раскаянием. — Я не хотел поставить тебя в неловкое положение.

Как же сильно она отличается от фривольных, манерных дам, с которыми ему приходилось общаться.

Все присутствующие разинули от удивления рты. Паша Дюра не очень-то церемонился с женщинами.

— Я уже выбрала то, что мне нужно, — быстро проговорила Трикси, желая поскорее избавиться от устремленных на нее любопытных взглядов.

— В таком случае мы готовы, мадам Орман, — объявил Паша, проворно поднявшись с дивана.

— Возьму платье из синего шелка. — Голос ее звучал напряженно.

— А также желтый эпонж, зеленую амазонку, два утренних платья и еще три-четыре на ваш вкус, — распорядился Паша, глядя в упор на владелицу салона. Попытку Трикси возразить он пресек кивком. — И пожалуйста, побыстрее, — добавил он.

— Хорошо, сэр. Это займет всего несколько минут, — отозвалась мадам Орман. Жестом выпроводив из комнаты помощниц, она вышла за ними следом.

Как только дверь за хозяйкой салона закрылась, Трикси накинулась на Пашу:

— Ты не станешь покупать все эти платья.

— Почему бы нам не обсудить это позже? — пробурчал Паша, бросив взгляд в сторону молодой модистки, складывавшей наряды.

— Пусть позже, — согласилась Трикси, переходя на шепот. — Необязательно обсудим.

— Паша, помоги мне! — В комнате, задрапированной шелком, крик прозвучал подобно взрыву. Трикси повернулась к двери и застыла как вкопанная, уставившись на хорошенькую темноволосую модистку, метнувшуюся к Паше. Бросившись к нему на грудь, женщина пронзительно закричала: — Пожалуйста, Паша, я в отчаянии! — Она схватила его за руки. В ее глазах стояли слезы. — Ты говорил… что… что поможешь, если мне понадобится твоя помощь! Ты мне обещал, — всхлипывала она. Паша пытался успокоить девушку.

— Ты знаком с ней! — проронила Трикси. Теперь она поняла, что означали все эти взгляды, ужимки и шепот помощниц мадам Орман. — Ты знаешь их всех!

Паша вскинул голову:

— Могу объяснить!

— Не стоит, — выпалила она. — Я не настроена и впредь терпеть твое двуличие. Надеюсь, все вы получили большое удовольствие от этого маскарада. Я и не подозревала, что играю перед такой осведомленной публикой. А теперь извини, — произнесла она ледяным тоном. — Судя по всему, тебе есть чем заняться.

Паша нахмурился:

— Это не то, что ты думаешь.

— Мне все равно. Ведь до вчерашнего дня я и не подозревала о твоем существовании.

Оскорбленная, она в который уже раз убедилась в вероломстве мужчин.

— Паша, умоляю тебя, — взмолилась модистка. Слезы ручьем полились из ее глаз. Она бросилась к нему на шею. — Ты должен немедленно что-то сделать, или я умру!

Брошенная любовница, охваченная отчаянием, на грани катастрофы — вот какое будущее уготовано Трикси, если она останется с Пашей. Мужчины, подобные ему, не могут предложить ничего, кроме мимолетного удовольствия. Осознав это, Трикси бросилась вон из комнаты.

Обман и ложь, ложь и обман. Трикси бежала, не замечая испуганных взглядов служащих. Распахнув стеклянную дверь, она вылетела на улицу. Ей хотелось лишь одного — поскорее забыть безобразную сцену, рыдающую женщину и причастность Паши ко всему случившемуся.

Подбежав к экипажу, Трикси отбросила накидку, прикрывавшую багажное отделение, вытащила свой чемодан и, не обращая внимания на взволнованные расспросы возницы, помчалась прочь.

Предчувствие не обмануло ее. Такой, как Паша, — красивый, богатый, расточительный — не может иметь совесть, каким бы очаровательным ни казался. Трикси упрекала себя в беспечности. Ей следовало бы трижды подумать, прежде чем связываться с ним. «Бежать, бежать, пока еще не все потеряно», — твердил ей внутренний голос. Бежать, бежать… бежать.

Улочки богатого муниципального подразделения, окружавшие магазин мадам Орман, в этот утренний час были тихими и пустынными. Обитатели роскошных домов еще спали.

Трикси надеялась, что Паша вздохнет с облегчением, избавившись от еще одной докучливой женщины, и не бросится за ней вдогонку. Моля Бога, чтобы ее надежды оправдались, она торопливо шагала мимо оград и ворот частных владений, тянувшихся по обе стороны улицы.

Но вскоре услышала громкий голос Паши. Охваченная страхом, она обернулась. Он мчался за ней огромными прыжками, как хищный зверь, преследующий свою жертву. Его длинные темные волосы развевались на ветру подобно гриве.

Трикси охватило отчаяние.

Тяжелый чемодан при каждом шаге бил ее по ногам. Улице, казалось, не будет конца.

Сквозь густую листву деревьев проглядывало яркое утреннее солнце, ложась на тротуар танцующими круглыми пятнами света. Сверкающему весеннему утру не было до нее никакого дела. Еще немного, и силы покинут ее. Трикси прибавила шаг. К счастью, обнесенные изгородями особняки закончились, уступив место элегантным домам. Минутой позже Трикси увидела между домами узкий проход. Свернув влево, она оказалась в прохладной затененной аллее и огляделась в поисках укрытия. Может, постучать в какую-нибудь дверь и попросить о помощи? Но не подвергнет ли она себя еще большей опасности? Тут она заметила приоткрытую калитку и, поблагодарив Бога, юркнула в нее, оказавшись в крошечном Дворике. Ее лицо блестело от пота, сердце учащенно билось. В надежде, что одна из входных дверей окажется не заперта, она толкнула первую, затем вторую, но безуспешно. Третья, к счастью, была не заперта, и Трикси проскользнула в темный коридор. Поставила чемодан и в изнеможении прислонилась к стене. Но через несколько секунд устремила взгляд в конец коридора и прислушалась. Откуда-то, вероятно, со второго этажа, доносились едва уловимые звуки. Осмотревшись, Трикси поняла, что находится в части дома, отведенной для прислуги. На вбитых в стену крючках висела рабочая одежда, на полу стояла грубая обувь.

Почувствовав себя в безопасности, Трикси еще некоторое время не покидала свое тихое пристанище, ни на минуту, однако, не забывая, что сюда могут войти. Но ее никто не потревожил, и через некоторое время она рискнула выглянуть наружу.

Внутренний двор, выложенный истертыми плитами, был по-прежнему безлюден. Осмелев, она осторожно двинулась на выход, возле которого в нерешительности задержалась, затем, медленно приотворив крашеную калитку, опасливо высунула голову. Вокруг не было ни души. Трикси подхватила чемодан и шагнула через порог.

— Я уже подумал, что ты уснула, — лениво протянул знакомый голос.

Отделившись от стены, из тени вышел Паша.

— Как ты меня нашел? — с досадой воскликнула она.

— По запаху. — Блеснул он улыбкой. — Я никогда его не забуду.

Трикси тихо выругалась.

— А поскольку центральный вход надежно заперт, мне оставалось только подождать. Ты не могла убежать, — добавил он.

— Женщины, вероятно, никогда от тебя не убегали, — заметила она язвительно.

Он пожал плечами.

— Но я не такая, как все, Паша, — заявила она. Его спокойствие выводило ее из себя. — Ты зря теряешь время.

— Позволь мне самому судить. — Он двинулся к ней. — Дай мне свой чемодан.

Трикси торопливо отступила, отведя чемодан в сторону.

Паша вскинул в примирительном жесте руки и заговорил ласково и терпеливо, как будто она была упрямым ребенком:

— По крайней мере выслушай меня.

— Мне не нужны объяснения по поводу твоих брошенных любовниц. — Сердитая и уязвленная, она не могла забыть отвратительной сцены с рыдающей женщиной, повисшей у него на груди.

— Эта женщина у мадам Орман любит одного их моих приятелей, а не меня, — пояснил он. — Ее зовут Мари Сансер. Ей сообщили, что ее возлюбленный попал в плен к туркам. Так что ее отчаяние вполне обосновано. Гюстав находится в греческой тюрьме. Какие подробности тебя еще интересуют?

— Мне не нужны ни подробности, ни объяснения. Мы с тобой едва знакомы. — Если эта Мари не была его любовницей, наверняка найдется дюжина других. Она не имела ни малейшего желания пополнить список брошенных Пашей женщин.

Он вскинул брови.

— Других мужчин ты знаешь лучше? — язвительно осведомился он.

— Не старайся меня подловить, Паша. Ты знаешь, что я имею в виду. Нет смысла продолжать этот разговор. Я намерена уехать из Парижа одна. Мне нужно как можно скорее вернуться к сыну.

— Выслушай меня сначала.

— Придется. Ведь ты загородил мне дорогу.

— Пойми, Трикси, мои отношения с Мари носят платонический характер.

Как мог он прочитать ее мысли?

— Я никогда бы не оставил женщину плачущей или несчастной.

Явная переоценка своих возможностей.

— Я направил Мари к своему адвокату, чтобы он занялся вопросом освобождения Гюстава. При наличии достаточной суммы заключенного можно выкупить из турецкого плена. Мои средства — в ее распоряжении. Скажи, что еще нужно, чтобы ты поверила в правдивость моих слов. Если хочешь, я могу рассказать тебе об отношениях Мари и Гюстава. Семья Гюстава тяготеет к судьям и прелатам, они не одобряют жизнь, которую ведут Мари и Гюстав. Мы все дружим уже много лет.

— Ты такой добрый и заботливый, — ввернула Трикси, — только непохоже, что с той женщиной у тебя чисто дружеские отношения.

Сам факт, что она обсуждала с Пашей подобные вещи, вызывал у нее сомнения в собственном здравомыслии. Не все ли ей равно, друг ему Мари или любовница?

— Обратись к моему адвокату, — предложил Паша. — Поговори с самой Мари.

Если бы не страстное желание вернуть Трикси — импульс, возобладавший над остальными, — Паша, в свою очередь, удивился бы своему стремлению успокоить женщину.

— Еще этот спектакль в салоне мадам Орман, — напомнила ему Трикси, кипя от возмущения при одной мысли, что их отношения с Пашей ни для кого не были секретом.

— Я просто попытался избавить тебя от чувства неловкости. И согласись, «что до появления Мари тебя все устраивало.

Вероятно, с ним следовало согласиться, но она еще не настолько успокоилась, чтобы признать его правоту.

— Ты надеешься, что это тебя реабилитирует?

— Ты так нервничала из-за этой чертовой портнихи, что я посчитал необходимым придумать что-то, чтобы ты расслабилась. — Паша пожал плечами. — Но прошу прощения. Мне не следовало этого делать. — Его губы дрогнули в улыбке. — Ругай меня всю дорогу до побережья, только перестань сердиться.

Покорность Паши Дюра должна была бы смягчить ее гнев. Однако она с вызовом спросила:

— Предлагаешь мне сделать вид, будто ничего не произошло?

— Да, пожалуйста. Я был не прав… и прошу меня простить, — добавил он мягко. Он не в силах был ее отпустить, хотя не мог найти этому разумное объяснение.

Несмотря на его оправдания и раскаяние, она должна была бы ответить ему отказом. Так поступила бы на ее месте любая разумная женщина.

Возникла пауза.

В переулок вбежали двое детей. Их звонкий смех вспугнул тишину.

Воспользовавшись случаем, Паша подошел к Трикси и протянул руку за чемоданом.

— Никто из нас не понимает, зачем мы это делаем. Я не был в Англии уже много лет.

— А я никогда не вступала в разговор с человеком, с которым не была знакома, — призналась она, давая понять, насколько необъяснимы ее поступки.

— Значит, мне повезло.

Приободренный ее признанием, Паша забрал у нее чемодан, привлек к себе и отступил к стене, освобождая детишкам проход.

Ощутив тепло его сильного тела, Трикси подняла на него взгляд и улыбнулась:

— Наверное, мне тоже повезло.

— Значит, друзья? — прозвучал над самым ухом его бархатистый голос.

— Чуточку больше, я бы сказала.

— Значительно больше, моя дорогая, очаровательная Трикси. — Он наклонился, чтобы запечатлеть на ее щеке легкий поцелуй. — Позволь мне показать тебе Ла-Манш с палубы «Сокола».

Она тихонько вздохнула.

— Мне трудно ответить тебе отказом.

— Вот что я предлагаю. Ты скажешь, что тебе нужно, и я все доставлю.

— Неудивительно, что женщины виснут на тебе.

— Только не по этой причине, — усмехнулся он. — Но я постараюсь вести себя наилучшим образом, чтобы ты больше не убегала.

Трикси снова засомневалась в том, стоит ли везти его к себе домой.

— Напрасно я так поступила.

— Считай это отдыхом, — предложил он.

— От моей скучной и однообразной жизни.

— От наших жизней, — уточнил Паша.

Их внезапно завязавшиеся отношения казались ему не менее загадочными, чем ей. Быстро пресыщаясь женщинами, он часто их менял. Однако продолжительное путешествие в Кент наполняло его радостным ожиданием.

«Крису понравятся игрушки», — размышляла Трикси. Интересы сына были для нее превыше всего. И положа руку на сердце, если отбросить в сторону моральные и этические соображения, ей совсем не хотелось отказываться от очаровательного общества Паши.. После многих лет несчастливого существования ей предложили ни с чем не сравнимое удовольствие, и соблазн принять его был чересчур велик.

— Скажи «да», — прошептал он.

Все еще одолеваемая тысячами сомнений, она молчала.

— «Сокол» быстроходен, — уговаривал он. — Я доставлю тебя домой за три дня. — В его взгляде запрыгали озорные искорки. — И компания лучше, чем на пакетботах[2].

Трикси рассмеялась:

— Убедительный аргумент, месье Дюра. Ваша точка зрения не лишена достоинств.

— Благодарю вас. — Намек на согласие, прозвучавший в ее словах, его обрадовал. — Позвольте мне сопровождать вас домой, леди Гросвенор? — взмолился он, придав голосу максимум почтительности и вежливости.

— Будь я одна, не стала бы сомневаться, а так мне нужно подумать…

Он прильнул губами к ее губам, положив конец ее колебаниям. Его поцелуй воспламенял, дразнил, вселял надежду.

Но когда они подошли к карете и уже собирались в нее сесть, Трикси вдруг с пылкой прямотой объявила:

— Раз уж я позволила тебе сопровождать меня, хочу сначала увидеться с твоим адвокатом.

Паша опешил было, но тут же ответил как ни в чем не бывало:

— Никаких проблем.

— Пойми, я не хочу снова оказаться легковерной дурой, — сказала она и, взяв предложенную им руку, поднялась на ступеньку.

— Что ж, справедливо.

— Нам еще предстоит обсудить платья, — добавила она, блеснув глазами, когда он уселся рядом.

— Как угодно, — промолвил Паша с едва уловимой улыбкой на губах.

Платья уже лежали упакованные в экипаже.

— После визита к адвокату.

— Согласен.

Она вернулась. Паша добился своего.

Шарль Дудо был молод, красив и умен. В его облике — цвете волос и глаз, но главным образом в немалом росте — угадывалось его нормандское происхождение. В его жилах все еще текла кровь древнего викинга. Но после нескольких минут общения с ним его дипломатия и познания в области законодательства затмили великолепные внешние данные. Трикси не понадобилось много времени, чтобы понять, что Пашу с адвокатом связывали не только деловые, но и дружеские отношения.

Успокоившись после разговора с Шарлем, Мари принесла Трикси извинения.

— Паша рассказал мне о вашем ужасном несчастье. Не нужно извиняться, — заверила Трикси женщину с теплой улыбкой.

— Паша едва не задушил меня за то, что я невольно вас расстроила, — произнесла Мари, покосившись на Пашу.

Шарля эта история немало позабавила. Несмотря на смуглую кожу и легкомысленный вид, Паша обладал редкой способностью выглядеть ангелом во плоти.

— Не совсем так, — мягко возразил он. — Полагаю, Шарль, ты убедил Мари, что освобождение Гюстава не за горами, — сменил он тему разговора, не намереваясь публично обсуждать свои чувства к леди Гросвенор.

— Насколько это возможно при наличии той информации, что у нас имеется. Как я уже упоминал ранее, учитывая наши дипломатические отношения с Турцией, — подхватил Шарль, — мы не можем давать безусловные гарантии, хотя Гильемино на нашей стороне и все должно пройти более или менее гладко. Сегодня пополудни я отправлю послу депешу. — Он подал Паше карту. — Точное местонахождение Гюстава пока неизвестно, хотя последнее сообщение от него пришло из Патрога. Как ты знаешь, на каждом шагу придется давать взятки. Вероятно, это займет некоторое время, но, думаю, в две недели мы уложимся. Затем, устранив обвинения в предательстве и шпионаже, договоримся о цене выкупа за Гюстава. Обмены такого рода имеют широкое распространение. — Шарль ободряюще улыбнулся Мари. — Если все сложится хорошо, уже в этом месяце Гюстав вернется в Париж.

— А при каких обстоятельствах он попал в плен? — поинтересовался Паша, разглядывая карту.

Адвокат пожал плечами:

— Мари сообщили об этом ее римские друзья, но мы не знаем, насколько достоверна полученная информация. Их отряд находился под командованием Делижоржи, когда угодил к туркам в засаду.

— Когда это было?

— Три или четыре недели назад.

Паша нахмурился. Он дважды побывал в Греции с 1821 года, когда там началась война за независимость. В турецкой тюрьме заключенный мог умереть гораздо раньше. Три-четыре недели слишком большой срок.

— Ты можешь поторопиться? — Это был скорее приказ, чем вопрос.

— Все упирается в деньги, mon ami[3], — ответил Шарль, откинувшись на стуле.

— Время — главный фактор, — заметил Паша и сложил карту.

— Гильемино мне обязан. В течение десяти дней он получит наше сообщение.

— Используй один из наших кораблей.

— Уже использовал.

— Меня, вероятно, некоторое время не будет в городе, но я оставлю сведения о моем местонахождении, чтобы в случае крайней необходимости меня можно было найти.

— Думаю, что сам справлюсь.

— Не знаю, как тебя благодарить, Паша, — прочувствованно сказала Мари. — Я не знала, к кому обратиться. Его семья от него отвернулась, и мои собственные обстоятельства…

— Поблагодаришь меня, когда Гюстав вернется, — вежливо перебил ее Паша. — Тогда мы съездим на выходные в Аржантей и попируем на славу.

— Как прошлым летом. Воспоминания заставили ее улыбнуться.

— На этот раз непременно научим тебя управлять парусом.

— Не уверена, что это возможно. Паша широко улыбнулся.

— В таком случае мы останемся там до тех пор, пока не добьемся успеха. — Паша перегнулся через стол и пожал Шарлю руку. — Ты отправишь Мари домой? — После того как Шарль кивнул, Паша подал руку Трикси. — Нам предстоит длинный путь, — обратился он к Шарлю и Мари. — Так что мы с вами прощаемся. Леди Гросвенор спешит как можно быстрее возвратиться домой.

Попрощавшись со всеми должным образом, они покинули контору адвоката и в скором времени Париж.

Глава 4

На первой почтовой станции за городом Паша сказал:

— Если хочешь добраться до Кента за три дня, мы не будем останавливаться.

— А как ты, не возражаешь?

— Ничуть.

— Тогда я согласна, — обрадовалась Трикси. Она не могла дождаться, когда наконец достигнет Берли-Хаус.

Они мчались на предельной скорости, меняя лошадей на каждой почтовой станции в рекордное время. Грумы и возницы Паши, имея все необходимое снаряжение и расписанный маршрут, работали дружно и слаженно. Паша, чтобы чем-то занять себя в дороге, пил, но Трикси от такого времяпрепровождения отказалась и только дивилась его способности потреблять столько вина.

— Тебе что-то не нравится? — спросил он, перехватив ее пристальный взгляд, когда раскупорил третью бутылку.

— Нет, просто… я… нет, конечно же, нет, — ответила она с некоторым напряжением в голосе.

— Просто больше нечего делать, — заметил он непринужденно. — И не волнуйся. До восьмой бутылки со мной не будет никаких проблем.

При этих словах кровь отлила от ее лица.

— Значит, тебя это все же беспокоит, не так ли?

Паша покрутил бутылку в ладонях.

— Я тебя совсем не знаю, — произнесла она сдержанно.

— Алкоголь фактически на меня не действует, так что не беспокойся.

— Прости. Дело в том, что… видишь ли, у моего мужа были проблемы, когда он выпивал.

— Ты бы предпочла, чтобы я не пил? Неожиданная мысль для мужчины, привыкшего коротать время за всевозможными пирушками. Его друзья удивились бы, услышав, что он согласен отказаться от спиртного.

— В этом нет необходимости, — тихо пробормотала Трикси. — Я хочу сказать… я уверена, что мне не о чем беспокоиться. — Она виновато улыбнулась. — Немножко забыться не помешает.

— Забудемся вместе? — преложил он, протягивая ей бутылку.

— Не сейчас.

Паша Дюра ей не муж, так что сравнение было нелепым. Словно прочитав ее мысли, Паша сказал с улыбкой:

— Обещаю вести себя хорошо.

И он сдержал обещание, оставаясь истинным джентльменом, несмотря на количество опустошенных бутылок. С природным обаянием он вел с Трикси непринужденную беседу, развлекая ее рассказами о своей семье и скорректированными историями из собственной жизни. Он и ей задавал вопросы, но они не были сугубо личными или нескромными.

Когда, быстро пообедав на почтовой станции, они снова вернулись в экипаж, Трикси, удивленная его умением держать себя в руках и врожденной галантностью, заметила:

— Ты великолепно воспитан. Можно даже подумать, что женщины тебя не интересуют.

Их разговор за едой и в карете носил непринужденный светский характер, был вежливым и безупречно учтивым.

— Я просто считаю часы, дорогая. Знаю, что ты спешишь. А я могу подождать.

— Вот уж не думала, что распутные личности способны себя контролировать, — обронила она.

Раскинувшись перед ней на подушках, с небрежно повязанным галстуком, спутанными темными волосами и томным взглядом, Паша был просто неотразим.

— Этот распутник способен.

— Я заметила.

— Не хочешь ли где-нибудь остановиться? Я сгораю от желания. — Он посмотрел на нее в упор и увидел, что она колеблется.

— Не могу, — произнесла она наконец.

Паша знал, что ей не терпится поскорее оказаться дома.

— Мы могли бы устроиться здесь, — настаивал он, уловив в ее тоне нотки вожделения.

— Здесь? — повторила Трикси с изумлением.

— Да, здесь. До Кале еще десять часов езды.

— Десять часов… — Она осеклась, обдав его горячим дыханием.

— Никто нас не побеспокоит, если я опущу шторки.

Она ощутила зов похоти, словно осознанная ею восхитительная возможность мгновенно проникла и в охваченную волнением плоть.

— Никто?

— Ни одна душа. — Он протянул руку к шторке, и свет солнца исчез.

Трепет предвкушения разогревал ее чувства, отзываясь между ног пульсирующей дрожью, усиливающейся по мере того, как в экипаже становилось темнее.

— Нас не побеспокоят даже на следующей почтовой станции?

— Даже там.

— Ты в этом уверен?

— Абсолютно, — подтвердил Паша. Его слуги были хорошо вышколены. — Хочешь выпить немного вина?

— Думаю, не стоит.

По тому, как натянулись его брюки из тонкой шерстяной ткани, она безошибочно распознала признаки его возбуждения.

Перехватив ее взгляд, Паша спросил:

— Тогда, быть может, что-то другое?

— Если не возражаешь, — прошептала она, потрясенная силой охватившего ее вожделения.

— Господи, конечно, нет. Я мечтал об этом весь день. — Он отставил бутылку, обхватил Трикси за талию и усадил к себе на колени. — Я думал, ты и не вспомнишь об этом. — Разыгрывая джентльмена, он на самом деле едва сдерживал внутренний пожар. — В таком случае, — прошептал он у ее уха, обдав теплом своего дыхания, — давай расстегнем платье.

Он вынул из петельки первую перламутровую пуговку, и Трикси вздрогнула, не в силах сопротивляться могучему зову похоти. Она отчаянно попыталась обуздать свои желания. Занятие любовью в экипаже представлялось ей не только легкомысленным, но и извращенным.

— Может, не стоит, — попыталась она возразить, но в этот момент, расстегнув еще одну пуговичку, Пашины пальцы скользнули в ложбину на ее груди. Его собственнический жест живо напомнил ей о выданной ему прошлой ночью лицензии на право обладать ее телом.

— Тебе будет удобнее без платья. — Паша расстегнул все пуговицы. — И твое тело станет доступнее для совокупления.

Его слова отдавали вульгарностью, однако это не покоробило Трикси. Напротив, пульсирующее биение между ног усилилось. Неуемное плотское желание не укладывалось в рамки респектабельности. Истекая соком, она была готова на все.

— Мы оба знаем, как сильно тебе это нравится.

Он приподнял ее, чтобы сменить позу, и, повернув, усадил верхом себе на колени, сделав еще более доступной. Его возбужденная плоть уперлась ей в ягодицы. Она потерлась о его соблазнительную твердость.

— Как ты выдержала два года? — прошептал он, вытаскивая из рукавов ее руки и спустив платье с плеч.

Он поймал на себе знойный взгляд ее затуманенных фиалковых глаз.

— Я ждала тебя.

— Как мило. — Он приподнял на ней юбки, обнажил розовые бедра и пух на лобке. Погладив золотые волосы, он прошептал:

— Я позабочусь о тебе.

От сладкого обещания и нежного прикосновения его руки Трикси затрепетала, а когда его палец заскользил по влажным складкам, а затем проник внутрь ее словно пронзила молния.

Из-за неплотно прикрытых штор в салон экипажа просачивались нити света, наполняя его рассеянным сиянием заходящего солнца, зажигаясь в глазах Трикси сладострастным огнем. В закатных лучах ее белая кожа казалась золотистой.

— Мне нравится, что ты ждала меня, — задышал он ей в ухо, еще глубже погружая палец. Присоединив к нему второй, он ласкал ее гладкие стенки с таким искусством, что у нее захватило дух. Всхлипнув, она изогнулась под его рукой, желая, чтобы он вошел в нее и проделал с ней все то, на что только он один был способен. Она нащупала пуговицы на его брюках и расстегнула первую, за ней еще одну, потом еще. Накал ее страсти стремительно нарастал, как и скорость, с которой неслись лошади. Ритмичное покачивание коляски лишь увеличивало наслаждение.

— Что, игра окончена, приступим к делу? — Очень довольный, Паша убрал руку.

— А ты возражаешь?

Она смотрела на него без признаков кокетства, с неприкрытым сластолюбием в глазах.

— Возражаю ли я совокупиться с тобой? А ты как думаешь?

— Я думаю, что ты готов совокупляться с кем угодно и где угодно, но в данный момент тебе подвернулась я.

Собственная дерзость ее испугала. Вот к чему приводит столкновение с откровенной сексуальностью Паши Дюра. Рядом с ним женщина становится разнузданной. Но ее слова, похоже, его особенно не шокировали. Вероятно, он уже много раз слышал подобное. Незначительное замешательство тут же сменилось любопытством.

— Ты похожа на девственницу, вырвавшуюся из монастыря на свободу. — Его голос с бархатной хрипотцой был исполнен жаркой истомы.

— Я хочу получить то, что ты можешь мне дать. Трикси чувствовала себя неуверенной девственницей, осознав слишком сильно, что желает его.

— Тогда нам стоит проверить, сможем ли мы его определить, — он извлек свое мужское достоинство наружу, — по месту назначения.

Паша находился в состоянии сильного возбуждения, и Трикси подумала, что лишилась разума, раз жаждет поместить это устрашающее оружие в свои ножны.

Словно прочитав ее мысли, он понял, что ей нужна ласка, и скользнул рукой вниз по ее бедру. Возможно, он всегда поступал так, когда женщины видели его во всей неприкрытой внушительной красе.

От его прикосновения она вздрогнула. По спине поползли мурашки.

— Я не сделаю тебе больно.

Ее реакция ввела его в заблуждение. Нет, он не причинит ей боли. Паша Дюра знал, как сделать удовольствие максимальным и продлить его.

Воплощение сексуального совершенства, он обнял ее за талию и бережно приподнял, поставив на колени, затем осторожно опустил вниз. Точно выбрав направление, он позволил ей медленно оседлать своего вздыбившегося зверя. Яростная пульсация у нее между ног достигла апогея, затмив все остальные ощущения.

— Ты само совершенство, — прошептал он, погрузившись в нее до предела и ощущая ее каждой клеточкой своего существа. — Мы идеально подходим друг другу.

— Тогда оставайся, — вырвался ее едва уловимый вздох, растворившийся в золотистом свете.

Ее переполнило чувство невыразимого блаженства.

— Я останусь. — «По крайней мере до тех пор, пока не пройдет это испепеляющее сексуальное влечение», — подумал он, медленно приподнимая ее тело. Не совсем логическое умозаключение для настоящего момента. — Ты чертовски соблазнительна.

— Это ты виноват.

«Или какие-то магические чары», — решила она, опускаясь на его жезл.

— Мы оба, — уточнил он. Искушенный в любовных утехах, он чувствовал, что его пылкая страсть к этой блондинке с фиалковыми глазами нечто из ряда вон выходящее. Опустив ее бедра вниз, он удержал ее на месте и погрузился в нее, давая возможность сполна ощутить то, что находилось внутри. — Ты так и останешься сидеть со мной до самого Кале, — прошептал он.

Это будет райским блаженством, если только она не умрет от экстаза. Ее опустошительное желание обострилось до крайности, и ее тело в его руках дрожало от нетерпения. Качнувшись вверх, он заставил себя еще глубже проникнуть в ее пылающие огнем недра, где пульсировало алчущее ядро ее естества, затмевавшее разум, и в следующий миг довел до продолжительного экстаза. Тяжело дыша и всхлипывая, она едва не лишилась чувств.

— Ты любишь заниматься сексом, правда? — нежно прошептал Паша.

— Я… никогда… не подозревала… что мне это нравится. Она улыбнулась ему в плечо.

Пылкая и страстная, она могла бы стать непревзойденной любовницей, подумал он, и ждать его где-нибудь в любовном гнездышке. Может, попробовать себя в роли покровителя? Только вряд ли он на это решится.

Приподняв голову, она смотрела на него с безыскусной улыбкой.

— Спасибо за то, что дал мне возможность испытать блаженство.

— Я счастлив, что до Кале по-прежнему далеко.

— Я могу не дожить, — заметила она игриво.

— Внутренний голос мне подсказывает, что ты выживешь. «Уж он-то должен это знать», — подумала Трикси, пока он спускал с ее плеч бретельки сорочки, гадая, есть ли на свете тайная шкала измерения сексуальности, доступная лишь разуму избранного круга сластолюбцев.

Равнодушный к подобного рода философским рассуждениям, Паша намотал бретельки на пальцы и с праздным любопытством обозревал ее грудь, проступавшую под тонким нижним бельем. — Ты когда-нибудь надеваешь корсет?

— Я давным-давно выросла из него.

— Мы непременно купим тебе корсет, когда приедем в Англию. — Он опустил тонкое полотно вниз, обнажая роскошные формы. От толчков кареты груди ее вибрировали. Он взял их в ладони и приподнял. — В корсете твоя грудь будет еще великолепнее. Ты могла бы носить корсет по ночам, для меня, когда все спят. Или я уговорил бы тебя носить его также днем, — продолжал он спокойно, сжимая ее груди. — Все будут недоумевать, с чего вдруг твоя грудь стала заметнее, но никто не осмелится спросить. А я буду трогать тебя за соски, чтобы они торчали, а ты будешь прикрывать их руками, пряча от посторонних взглядов, чтобы люди не догадались, что ты готова для секса. Как сейчас, — добавил он. — Ты снова потекла… Приподнимись, покажи, как сильно меня хочешь.

Плененная его сексуальными чарами, она опустилась на колени, и ее грудь заколыхалась на уровне его губ.

— Давай проверим, смогу ли я вызвать у тебя еще больший прилив влаги, — прошептал он, — чтобы я мог беспрепятственно войти в тебя, не причинив ни малейшей боли. А теперь не шевелись, — приказал он и, захватив губами один из сосков, легонько зажал его зубами. Удерживая»ее в неподвижности, он посасывал и покусывал ее до тех пор, пока соски не налились кровью и не затвердели, сменив розовый цвет на пурпурный.

— Я могу продолжать в том же духе, пока ты не кончишь, — прошептал он, удерживая ее за талию.

— Не делай этого, если хочешь остаться в живых. Он притворился, что не понимает:

— Хочешь сказать, что изнасилуешь меня до смерти?

— Возможно, — призналась она. Его брови сошлись на переносице.

— Ты бросила мне вызов.

— Паша, пожалуйста, — произнесла она затаив дыхание. — У меня не такие стальные нервы, как у тебя.

— У тебя не было возможности их закалить, — уточнил он. — В то же время я впервые за много лет встретил такую страстную женщину. — Скорее он вообще ни с чем подобным не сталкивался, подумал Паша, вспоминая свои прежние любовные похождения. Однако щедрый от природы любовник, он внял ее мольбам, отпустил ее талию и снова нырнул в ее горячие скользкие недра. Он погрузился еще чуточку глубже, обжигая ее щеку горячим дыханием. — Идеальная киска.

Его слова всплыли в сладострастном тумане накалившейся атмосферы, и она подняла веки. Его глаза оказались удивительно близко, когда она вернулась к реальности. Его взгляд был бесстрастным. Ее потряс шок восторга. Было что-то порочное и позорное в том, что она испытывала к нему такую похоть, тем более что для него это не было секретом.

— Тебе нравится эта скачка? — прозвучал его приглушенный голос. — Ты сейчас снова кончишь, верно? — Ни один из вопросов не требовал ответа. К тому же она все равно утратила способность говорить, потому что он еще крепче сжал ее и с таким неистовством, с такой силой сделал рывок вверх, что Трикси показалось, будто ее тело сейчас разорвется.

Обессиленная и трепещущая, она услышала собственны!! крик. Крик оргазма.

Она упала на плечо Паши, ион нежно обнял ее, в то время как их тела колыхались в одном ритме с коляской. Некоторое время спустя она очнулась и прошептала:

— Хватит.

И начала подниматься.

— Ты уверена?

Паша погладил ее по спине и ласково вернул назад.

— М-м… теперь хорошо, — промычал он.

И сделал легкое движение вперед, чуть-чуть изменив свое положение. Но этого оказалось достаточно, чтобы Трикси ощутила блаженство и поняла, что близка к обмороку.

— Позволь мне кое-что тебе показать, — предложил Паша с улыбкой. — А ты скажешь, что думаешь по этому поводу.

Когда он снова пошевелился, пожар внутри ее вспыхнул с новой силой, грозя испепелить дотла. В этот миг ее ничто не интересовало, кроме утоления своей ненасытной низменной похоти.

— Не делай этого, — воспротивилась Трикси и попыталась освободиться, вняв голосу здравого смысла.

— Этого?

Он медленно погружался глубже, скользя вдоль обнаженных трепещущих нервов ее лона, исторгая из нее нечленораздельные звуки, похожие на рыдания. Нестерпимое желание заставило ее забыть обо всем на свете. Она млела в неге и таяла, не в силах противостоять всеобъемлющей, разгорающейся страсти.

Карета дернулась и покатилась медленнее. Трикси вскинула на него взгляд, полный тревоги и сомнения.

— Не беспокойся, — пробормотал он, сохраняя набранный ритм, и поцеловал ее в полуоткрытые губы.

Немного погодя громкие голоса предупредили о приближении к почтовой станции, и Трикси овладела паника. Но отступать было поздно: приближалась развязка. Ее возносила на гребень экстаза волна неописуемого восторга, которую она не могла ни остановить, ни задержать. Из ее груди вырвался крик, и в этот момент экипаж остановился.

— Все слышали, — прошептала Трикси несколько минут спустя, суетливо натягивая лиф, чтобы прикрыть обнаженную грудь, словно люди снаружи могли не только слышать, но и видеть ее.

— Не делай этого, — попросил Паша отрывисто и снова стянул платье с ее плеч. — Эту дивную красоту нельзя прятать.

— Паша, нет, — воспротивилась она. Ее испуганный взгляд метался от окошка к окошку.

— Шторки опущены, дорогая. Расслабься. — Он осторожно вынул из ее пальцев серый шелк. — Я еще не получил свое.

— Паша, не здесь! — воскликнула она в страхе, испытав в то же время извращенное чувство радостного предвкушения.

Он заметил вспыхнувший на ее щеках румянец и искры стыдливого страха в глазах.

— Опасность возбуждает тебя?

— Не говори так.

— Я уверен, станционные смотрители многое отдали бы за то, чтобы снова тебя услышать или увидеть. — Паша плотоядно улыбнулся. — Но я слишком эгоистичен. Это зрелище предназначено исключительно для моих глаз, — прошептал он, пощипывая ее набухшие соски. — Ты моя. Скажи, что ты моя. Потому что я собираюсь владеть тобой всю дорогу до побережья. Начиная от… давай определимся, где мы находимся.

Освободив одну руку, он слегка отодвинул занавеску и выглянул наружу. Мокрые пальцы оставили на ткани следы.

Горячий липкий отпечаток — памятная отметина ее вторжения в его жизнь, подумала Трикси, глядя на испачканную материю и гадая, сколько еще женщин питали к нему столь пламенную плотскую страсть, как она.

— Начиная от Кок-д'Ор, — произнес он, опуская шторку. Похоже, все почтовые станции до побережья были ему знакомы. — Как это славно, — промолвил он с едва уловимой улыбкой, — что ты обожаешь моего молодца.

Ей следовало бы сказать «нет», но она не сказала. Не смогла. Потому что его глаза говорили ей, что он хорошо знает, как ей нравятся те ощущения, которые дарит ей его молодец.

— Ты едва способна дождаться повторения, верно? — Он ласкал пальцами ее пышную грудь. — К счастью, у нас впереди еще много часов. Посмотри. — Он легонько провел пальцами по ее соскам. — Они, вероятно, услышали, потому что еще сильнее набухли.

Она возбуждала в нем ненасытный голод, и это не могло его не беспокоить, как человека быстро пресыщающегося.

— Давай избавимся от этого платья. — В его голосе прозвучали нотки нетерпения, окрашенные легким раздражением, спровоцированным нежелательными мыслями. — Я хочу видеть тебя обнаженной.

— Ты тоже разденься, — отозвалась она томно. — Если не боишься замерзнуть.

Его взгляд снова повеселел.

— Вряд ли мы замерзнем.

— Тебе жарко? — поинтересовалась она и чуть-чуть качнула бедрами.

— А ты чувствуешь себя невероятно желанной, — прошептал он, гоня прочь мрачные мысли.

Их дорога в Кале превратилась в сексуальный марафон, полный открытий и наслаждений, восторга и нетерпения, то нежный и невинный для них обоих, то горячий и неистовый. Он продолжался до восхода луны, когда Паша вдруг сказал:

— Мы должны остановиться. Мне нужно перекусить, иначе у тебя появятся причины для недовольства.

— С чего ты взял?

Он взглянул на нее с любопытством.

— Скажу по-другому: я просто не смогу тебя насытить в полной мере.

— Тогда давай остановимся, — согласилась она. — Ноты пойдешь без меня. В таком виде я не могу появиться на людях.

Озаренная лунным светом, пробивающимся сквозь шторки, она лежала нагая на противоположном сиденье с распущенными по плечам волосами. Ее одежда валялась на полу.

— Почему бы и нет? — удивился он. — Если ты устала, я отнесу тебя на руках.

— Господи, Паша, мне только этого не хватает! Как будто я и без того не буду выглядеть достаточно неприлично в мятом платье и с непричесанной головой.

— Ты выглядишь сказочно, — возразил он, смакуя зрелище. — Теперь, если нам удастся раздобыть недурную еду, жизнь будет чертовски прекрасна.

— Для полного счастья мне понадобятся парикмахер и горничная, чтобы привести в порядок мое платье.

— Хочешь, чтобы я нашел кого-нибудь, кто мог бы тебе помочь?

— Нет… нет, не стоит.

Он был готов для нее сделать все, однако это лишь усилило бы ее чувство неловкости. Трикси сожалела, что в отличие от него ей небезразлично чужое мнение.

В конце концов ему удалось убедить ее выйти с ним из экипажа. С завидным рвением, если не со сноровкой, он помог ей одеться и привести в порядок волосы. Но ей понадобилось немало усилий, чтобы не замечать любопытных взглядов, обращенных на них, когда, проходя по общим залам, они направились в отдельный кабинет, где могли поужинать вдвоем.

Там их ждали теплая вода, зеркало и избыток хорошей пищи. Некоторое время спустя, освежившись и утолив голод, они вернулись в экипаж.

Паша помог Трикси залезть в экипаж, а сам посмотрел в сторону возницы по имени Мансель. Тот сидел на козлах в ожидании дальнейших распоряжений хозяина.

— Больше остановок не будет, кроме смены лошадей. Ясно?

— Да, сэр.

— К утру мы должны прибыть в Кале.

— Мы будем там до рассвета.

Паша улыбнулся и нырнул в карету. Как только дверца за ним захлопнулась, Мансель стеганул лошадей, посылая их в легкий галоп.

Они прибыли в Кале ранним утром. «Сокол» как раз только что пришвартовался в порту. Капитану пришлось идти под полными парусами, чтобы доставить яхту в Кале в peкордное время, как приказал хозяин.

Паша отнес Трикси на борт. После многочасовой дороги в Кале, сытая и довольная, она не сопротивлялась и безропотно позволила ему уложить себя в постель в его каюте.

— Поспи, дорогая, — прошептал он, целуя ее в пылающую щеку. — Я приду к тебе, как только мы выйдем в воды пролива.

— Ты невероятно милый.

— А ты чертовски прелестная, — отвечал он тихо, сознавая, что мог бы владеть ею еще сотни раз и не утолить мучивший его голод.

Слегка озадаченный подобным зовом плоти, Паша быстро вышел из каюты, чтобы не поддаться сладостному соблазну.

Холодный морской воздух вернул ему способность здраво мыслить. На палубе он получил возможность более спокойно обдумать свою необъяснимую одержимость. Трикси была поразительно красивой женщиной с незнакомым ему налетом невинности, что особенно привлекало его. «Еще, — размышлял он со слабой улыбкой, — она обладает необычной сексуальностью, не знающей пределов, неистовой и поразительно целомудренной одновременно». Только болван не воспользовался бы возможностью провести с ней отпуск. Когда все кончится, он вернется в Париж. Нет смысла анализировать и объяснять каждый нюанс переживаний.

Несмотря на попытку рассуждать здраво, он поймал себя на том, что несколько минут спустя снова воспылал к ней страстью. Этот мучительный, ненасытный голод зародил в душе Паши неприятные предчувствия, но он заставил себя оставаться на палубе, пока «Сокол» не удалился от берега на почтительное расстояние. Тогда он спустился вниз, в свою каюту, где не долго думая юркнул в постель, чтобы найти убежище в ее податливом теле, способном утолить его непостижимое вожделение.

Трикси встретила его с пылким нетерпением, которое не только не контролировала, но и не понимала. Еще задолго до приезда в Кале она отказалась от каких бы то ни было попыток постичь свое пугающее сексуальное влечение к этому мужчине. Разум оказался бессильным. Никакие изощренные объяснения не могли измерить степень ее физического влечения к нему. Удовольствие, бесспорно, являлось главной движущей силой, и она позволила себе безоглядно отдаться этому простому чувству.

В тиши уединения маленькой Пашиной каюты они чувствовали, помимо страсти, некую глубокую полноту единения.

— Это потому, что я еду домой, — произнесла Трикси сладким голосом, с очаровательной улыбкой.

А мужчина, который всего два дня назад посмеялся бы над словом «чары», вдруг подумал о том, не околдовали ли его шаманы матери.

В ту ночь они бросили якорь недалеко от берегов Англии и ждали рассвета, чтобы войти в порт. На заре Паша и Трикси стояли на палубе и смотрели, как белые скалы Дувра превращаются под лучами солнца из розовых в золотистые, и чувство удовлетворения согревало их души.

Паша никогда еще не испытывал такого умиротворения Со времен юности ему были знакомы лишь острые ощущения.

А Трикси, подобно узнику, получившему наконец свободу, после многих лет эмоционального голода, с жадностью впитывала в себя радость.

Это редкостное блаженство, уникальное для каждого из них, принесло им упоительную близость, не имевшую ничего общего с похотью, преобладавшей над их чувствами.

На пристани Паша помог справиться со сложностями доставки на сушу его экипажа, ловко орудуя шкивом и снастями. Экипаж перенесли через борт и опустили на берег с максимальной осторожностью, так что пружинные рессоры едва качнулись. Четырехместная коляска с зеленым лакированным корпусом, поблескивавшим под лучами бледного солнца, выглядела довольно неуместно на пристани, плотно уставленной грузами, как ослепительное произведение искусства посреди хлева. Пока его слуги запрягали нанятых лошадей и укладывали на повозку багаж и игрушки Криса, Паша сделал все необходимое, чтобы устроить свою прислугу в местной гостинице.

Сидя в вестибюле с чашкой чая, Трикси получила возможность увидеть Пашу в совсем другом свете. Проворный и умелый, он заплатил возчику и конюху, договорился с начальником порта относительно места швартовки «Сокола» и отдал распоряжения насчет комнат и питания для всей команды. Держался он властно и одновременно дружелюбно. По-английски говорил безупречно и без акцента. Прощаясь, он со всеми без исключения обменялся рукопожатием, что было несвойственно высокородному дворянину. Местных жителей этот дружеский жест немало удивил. Сияя улыбками, они с радостью жали ему руку. Теперь его имя здесь надолго запомнят, и не только за щедрость — на чаевые он не скупился, — но и за невиданную учтивость.

— Команда устроена, — бросил он Трикси, присоединяясь к ней за столиком. — Сейчас хозяйка принесет нам завтрак. Всего понемножку, если не возражаешь?

— Я много лет уже так хорошо не ела, — ответила Трикси с улыбкой.

— А я много лет не получал такого удовольствия. Должно быть, это судьба, — добавил он с широкой улыбкой и плюхнулся рядом с ней на стул, приняв вольготную позу.

— Ты имеешь в виду пищу и сладострастие, — усмехнулась она.

Его брови изогнулись дугой, а в глазах блеснули веселые искорки.

— Беспроигрышное сочетание.

— На вкус парижского распутника, я полагаю.

— Ты так думаешь? А английские повесы, по-твоему, не едят?

— Надо будет спросить, когда один из них нам повстречается.

Он прищурился:

— Я бы предпочел, чтобы тебе они не повстречались.

— Неужели мы ревнуем?

— Как ни странно, да.

— Очень мило с твоей стороны!

Его сдержанный ответ согрел ей сердце.

— Мне это несвойственно, — заметил Паша с известной долей растерянности. — Вероятно, я проголодался, — пред положил он, подключая мужскую логику. — На самом деле я действительно голоден. — Тонкости переживаний редко занимали его сколько-нибудь продолжительное время. — А вот и мой кофе, — воскликнул Паша, когда в комнату вошла горничная с подносом в руках.

Насытившиеся и отдохнувшие, они сели в карету и веко ре выехали на дорогу, ведущую в Лондон. Спустя почти час свернули на деревенский тракт, который должен был привести их к Берли-Хаус.

— Ты, наверное, считаешь меня простушкой, которой не дают покоя сомнения и комплексы, — промолвила Трикси, когда за окнами кареты поплыл знакомый ландшафт, — но в моем приходе все друг друга знают, и твое появление в наших местах непременно вызовет вопросы.

— Я твой двоюродный брат со стороны матери, — повторил Паша сотни раз отрепетированную легенду. — Рипоны из Тиссайда отправили одну из своих дочерей во Францию, где она вышла замуж, и два поколения спустя вуаля — Паша Дюра. Я не поставлю тебя в неловкое положение, — заверил он ее. — Даю слово.

— Особенно осторожным нужно быть в присутствии Криса, — напомнила Трикси, словно они не обсуждали этот вопрос бессчетное число раз.

— Обещаю, — сказал он серьезно.

— Надеюсь, что смогу без запинки представить тебя слугам.

— Не отвечай, если не хочешь… но как ты обходилась, когда рядом с тобой был отец Кристофера?

Трикси так нервничала, что можно было подумать, будто до Паши ни один мужчина не посещал Берли-Хаус.

Трикси промолчала, и Паша не замедлил принести извинения.

— Не нужно извиняться, — произнесла она наконец. — Ты имеешь право знать. — Она говорила так тихо, что ему Пришлось напрячь слух. — Дело в том, что отец Кристофера гостил в семье моего мужа.

— А где был твой муж?

Паше потребовалось заметное усилие, чтобы не выдать эмоций.

— К этому времен и его уже поместили в психиатрическую лечебницу.

— Прости.

Она выглядела расстроенной и сконфуженной.

— Я никогда не испытывала сочувствия к человеку порочному, хотя, видит Бог, старалась.

— Как долго вы состояли в браке? — спросил он мягко. В его взгляде сквозило сострадание.

— Пять лет.

— Достаточно долго.

— Ужасно долго.

— Тебе не повезло, — заметил он.

— Да, — пробормотала она, гоня прочь тяжелые воспоминания. — Но Гросвеноры хотели получить мою землю, а все остальное для них не имело значения.

— И никто из членов твоей семьи не вмешался?

— Мои родители к тому времени уже умерли. Два моих дяди, являвшиеся доверительными собственниками имения моего отца, заставили меня выйти замуж за Джорджа. Гросвеноры — весьма влиятельное семейство в Кенте.

Боже праведный, — тихо воскликнул Паша. — Заставили? — Он знал, что традиция устраивать браки имела широкое распространение. Первое замужество его матери, к примеру, было ей навязано, но это случилось достаточно давно, еще до его рождения. Сам Паша не собирался жениться и этими вопросами не интересовался.

— Теперь все позади, — сказала Трикси, но по ее топ Паша догадался, что этот период ее жизни навсегда останется в ее памяти. — И слава Богу, я больше ничем не обязана Гросвенорам.

— А земля?

Она сдержанно улыбнулась:

— Брачный контракт был весьма своеобразным. Они за брали мою землю. Тогда мне было семнадцать, и дядя подписал его за меня.

— Очень удобно.

— Очень. А теперь я бы хотела сменить тему, потому что чудесный весенний день не располагает ворошить прошлое. Отныне ты знаешь все грязные факты из моей биографии, пробормотала она с горечью, — и если по-прежнему согласен проводить время в моем обществе, то скоро увидишь Берли Хаус.

— Конечно, согласен. — Паша нежно погладил ее по руке. — Что касается грязи, — добавил он с полуулыбкой, — то боюсь, что мои скандалы способны затмить все твои, вместе взятые. Так что правильнее было бы сказать — если ты согласна остаться со мной.

— Согласна, — ответила она. — Хотя затрудняюсь найти этому логическое объяснение.

— По собственному опыту знаю, — вставил Паша, — что значение здравого смысла сильно преувеличено. — Он наклонился и поцеловал ее в щеку.

Паша был для нее как живительный глоток воды. Милый, веселый, щедрый, с необузданной страстью, он являл собой полный контраст той мрачной реальности, в которой она жила столько лет.

— Я так рада, что ты поехал со мной. — Она ласково провела пальцем по его подбородку.

— Ты не смогла бы оставить меня одного.

Он перехватил ее палец и поднес ко рту, чтобы потеребить зубами.

От этой исполненной эротичности ласки в ее фиалковых глазах вспыхнул огонь. Она взяла его лицо в ладони и, мысленно возблагодарив небеса за то, что свели их вместе, сказала:

— Ты веришь в чудо?

— О да, — прошептал он.

И на короткий, мимолетный миг из их сознания исчезло весеннее солнце, растворился вдали ритмичный стук копыт, пропало покачивание кареты и прекратилась ритмичная пульсация вселенной.

Паша первым нарушил молчание. Его умение владеть собой взяло верх над эмоциями.

— Как ты думаешь, какая игрушка понравится Крису больше всего?

Трикси с трудом обрела душевное равновесие.

— Британская армия, — ответила она наконец и выдавила из себя жалкую улыбку. — Я никогда не смогу в полной мере отплатить тебе за то счастье, которое принесут ему эти игрушки.

— Уверен, что могу предложить тебе один или два способа. В богатой палитре его голоса прозвучала мелодия тайги, а от темных глаз повеяло благоуханием Востока.

— Ты должен вести себя прилично, — предупредила его Трикси.

— Конечно.

— Я серьезно.

Ее голос почему-то дрогнул.

— Никаких проблем.

— Ты дал мне слово, — напомнила она ему.

— При посторонних я не подойду к тебе ближе чем на фут. Обещание послужит испытанием его самообладанию.

— О Господи. — Она хотела его и в то же время противилась этому. Ее натянутые нервы звенели, как струны.

Его близость действовала на нее возбуждающе. — Не знаю, осмелюсь ли я смотреть на тебя, когда рядом будут другие люди.

— Конечно, сможешь. — Он взял в ладони ее руки. — Посмотри на меня.

Ее ресницы дрогнули, и она встретилась с ним взглядом.

— Все будет отлично, — заверил ее Паша. Его голос прозвучал спокойно. Он полностью контролировал свои эмоции. — Ты будешь восхитительной хозяйкой, а я — воспитанным гостем. Постараюсь не слишком демонстрировать свое французское происхождение. Англичанам претит французское жеманство. Кроме того, я помогу развлекать Кристофера. У меня есть младшие братья, и с ними я научился играть в их игры.

— Я думала, тебе знакомы только любовные игры, — обронила Трикси непринужденно.

— Я многое умею. — Он цинично улыбнулся.

— Насколько разносторонни твои способности? — промурлыкала она.

— Тебе представится шанс это узнать сегодня ночью, когда все уснут.

— Я, возможно, лягу пораньше. — В ее глазах вспыхнули озорные искорки.

— Почему бы не отдохнуть после обеда? — предложил он.

Когда коляска подъезжала к крыльцу, из парадных дверей Берли-Хаус пулей выскочил Кристофер. За ним, едва поспевая, бежала его няня.

— Мамочка, мамочка, мамочка! — кричал малыш, несясь с раскинутыми в сторону руками по гравиевой дорожке. Трикси выпрыгнула из кареты, когда та еще продолжала двигаться, и, упав на колени, заключила в объятия своего сынишку. По ее щекам покатились счастливые слезы. Его крепкое маленькое тельце, такое дорогое и знакомое, его запах наполнили ее сладостными воспоминаниями.

Она вернулась домой.

Но через секунду малыш закружился юлой.

— Что ты мне привезла? — воскликнул он, освобождаясь из материнских объятий, и, пританцовывая, от чего его темный кудряшки весело подпрыгивали, уставился на нее горящими от любопытства глазами. — Кейти увидела карету, и я понял, что это ты. Видишь, Кейти, это мама!

Выпрямившись, Трикси поздоровалась со своей немногочисленной челядью, выстроившейся на крыльце коттеджа, построенного в стиле короля Якова. Первой приветствовала ее миссис Орд, пухленькая и розовощекая, юная Джейн, помогавшая Кейти, присела перед ней в реверансе и покраснела.

— Мы очень рады, что вы вернулись, — произнесла Кейт Милхаус, и ее лицо засияло морщинками улыбки.

Старый Уилл, относившийся к поколению ее отца, снял кепку и грубовато сказал:

— Выходит, все хорошо, миледи, раз вы возвратились домой.

— Где и намерена остаться, — ответила Трикси. — Я отсутствовала так… — Но сын не дал ей договорить. Устав от церемоний взрослых, он схватил ее за руку и потянул за собой.

— Мама! У нашей Меррикет родились котята! А у Дейзи — щенки. Ты должна немедленно их увидеть! — Дергая мать за руку, он тащил ее за собой. — Котятки Меррикет — черненькие с белыми пятнышками, а щенята малюсенькие-премалюсенькие.

— Минуточку, дорогой, — пробормотала Трикси. — Я приехала не одна…

В этот момент пружины коляски скрипнули, и все взоры устремились к высокому смуглолицему незнакомцу, вышедшему из стильного ландо.

Он выглядел явно не по-английски, хотя покрой его костюма соответствовал последней английской моде, был простым и непритязательным. Черный сюртук, кремовый жилет, бежевые брюки для верховой езды и высокие сапоги. Длинные волосы рассыпались по белому вороту рубашки. Их черный цвет и блеск приковали взгляды собравшихся, пока он не поднял голову и не посмотрел на них своими загадочными раскосыми глазами.

— Здравствуйте, — произнес он, и когда улыбнулся, то все поняли, почему госпожа привезла его домой.

— Ты из Китая? — спросил Крис, глядя на гостя округлившимися от любопытства глазами.

— Не совсем, — ответил Паша, и его губы тронула легкая улыбка. — Ты слышал о Сибири?

Крис помотал головой.

Паша присел на корточки и протянул ему маленький амулет из слоновой кости.

— Это тебе сувенир из Сибири — кусочек бивня моржа. Крис взял маленький резной амулет, покрутил его и задумался.

— А что такое морж?

— Мы привезли тебе книжки, я их потом тебе покажу. Если твоя мама не будет очень занята.

— Покажи сейчас, — попросил мальчике детским нетерпением.

Паша посмотрел на Трикси, старательно выражая всем видом учтивость.

— Как только мы разгрузим коляску, милый, — объявила Трикси, уткнувшись взглядом Паше в плечо. — Позволь мне сначала показать мистеру Дюра дом.

— И Меррикет, — добавил Крис радостно.

— И конечно же, Меррикет, — согласился Паша, вставая.

Трикси представила Пашу слугам, особо не вдаваясь в детали его родственных отношений с семьей. Не потому, конечно, что кто-то из Рипонов старого поколения мог вдруг воскреснуть, чтобы опровергнуть ее историю. Она руководствовалась советом Паши: меньше скажешь — меньше пожалеешь.

Миссис Орд заметила необычное оживление Трикси, и ей было все равно, из какой заморской страны прибыл незнакомец, лишь бы он сделал счастливой ее хозяйку. Когда Паша обратился к Кейти и Джейн, обе покраснели и начали заикаться, в то время как Уилл, чей критерий в оценке мужчины был достаточно прост, лишь спросил:

— Вы ездите верхом?

— Мы разводим чистокровных лошадей близ Шантильи, так что держаться в седле умею, — скромно заметил Паша.

— Ее милость сумела спасти своих рысаков от этих подонков Гросвеноров, — проворчал Уилл. — Приходите на конюшни, я покажу вам многообещающего жеребенка от Мирабеллы.

— Ты выдержал экзамен, — сообщила ему Трикси, когда Уилл отошел.

Одобрение старого вассала было не так-то легко заслужить.

К ее радости, Паша ответил, незаметно подмигнув, и тут же предложил разгрузить багаж. Взяв из кареты несколько чемоданов, он внес их в холл. Возвратившись чуть позже с большой красной коробкой, он бросил на Трикси вопросительный взгляд.

— Можно? — Получив одобрительный кивок, он поставил коробку на большой дубовый стол в центре отделанного деревянными панелями зала. — Твоя мама сказала, что тебе это понравится, — сообщил он Крису, усаживая его на стол.

Округлив от восторга глаза, Крис сорвал с коробки крышку и радостно взвизгнул:

— Подарки! — Он вынул первого игрушечного солдатика. — Гренадер! — воскликнул он, высоко вскинув руку с маленьким, отлитым из металла солдатиком. — В настоящей меховой шапке! — закричал он. — Мама! Ты только посмотри! Уронив солдатика, он запустил руку в коробку в серебристой упаковке и достал второго.

Глядя на счастливое лицо сына, извлекавшего из коробки солдатиков, Трикси ощутила, как от невыразимой радости, светлой и чистой, у нее потеплело на сердце. «Как же хорошо вернуться домой», — подумала она и, взглянув на Пашу, счастливо улыбнулась. Поблагодарив его, она послала ему над головой сына воздушный поцелуй.

«Это тебе спасибо», — подумал он и улыбнулся очаровательной женщине, впервые открывшей ему новое и интимное значение слова «счастье». Потом, желая узнать, сколько времени остается до вечера, взглянул на часы. Подобное нетерпение поразило бы любого, кто его знал. Обычно женщины ждали Пашу, но никак не наоборот.

Когда наконец все оловянные солдатики стояли на дубовом столе и блестящая бумага волнами лежала на полу, а маленький сынишка Трикси впервые на памяти матери в немом восхищении глазел на игрушки, Паша сказал:

— Может, попозже вы с мамой проведете со мной сражение Сидя со скрещенными ногами на столе, Крис посмотрел на него, и тонкая морщинка пролегла у него между бровями.

— Тебе нужна армия.

— Я привез с собой еще и наполеоновскую армию, но он; с другими игрушками, — ответил Паша. — Их скоро внесут.

— Еще будут игрушки!

На его пронзительный крик прибежала миссис Орд, сервировавшая в гостиной стол для чая. Ее заверили, что ничего страшного не произошло, и, выразив восхищение солдатиками, миссис Орд вернулась в гостиную.

— Покажи мне остальные игрушки, мама! — немедленно потребовал Крис. — Я хочу их увидеть!

— Он не умеет ждать, — посетовала Трикси.

— Мы с Крисом можем поехать и встретить повозку, — предложил Паша.

Навострив ушки, Крис с любопытством таращил глаза и удивительного человека, привезшего ему игрушки, и с нетерпением ждал, что тот скажет.

— Я и сам могу поехать, у меня есть собственный пони, объявил Крис, слезая со стола, и повис на руках, болтая ножками.

— Покажешь его мне, — сказал Паша, подхватив малы ша на руки.

— Уилл научил меня ездить верхом, — продолжал Крис и, обняв Пашу за шею ручонками, уставился на него. Чувство робости, судя по всему, ему было неведомо. — Он говорит, что у меня получается очень и очень хорошо и что я смогу ездить на настоящих рысаках, правда, мама? Пойдем покажу тебе своего пони, Петунию, — тараторил он. — Тебя и вправду зовут Паша? — поинтересовался малыш. — А другое имя у тебя есть? Как у всех нормальных людей?

— Мое полное имя трудно произнести, — с улыбкой ответил Паша, направляясь к двери. — Поэтому все зовут меня просто Паша.

— Это по-китайски?

— Прошу прощения, — вмешалась Трикси и, поравнявшись с ними, взялась за ручку входной двери. — У Криса есть любимая книжка сказок о Китае.

— Я не обижаюсь, — заверил ее Паша. — Я знаю, что не совсем похож на других обитателей Кента. Возможно, твои соседи тоже это заметят.

— Уж в этом не сомневайся. — Трикси хорошо знала местечковый менталитет своих соседей. — И ничего не упустят, должна добавить.

— Я приучен к критическому обзору, — произнес он. — При моем появлении зачастую все умолкают.

«И неудивительно, — подумала Трикси. — Но не только из-за экзотической наружности. Людей завораживает его незаурядная красота».

— Петуния любит сахар, — сообщил Крис. — А лошадь у тебя есть? Ты привез ее с собой? Как ее зовут? — закончил он, захлебываясь от восторга. Не так уж часто в Берли-Хаус наведывались гости.

— Нет, моей лошади здесь нет, а зовут ее Якут.

— У тебя все имена такие смешные.

— Крис, не забывай о манерах, — краснея, предупредила Трикси.

— Но мне они нравятся. Крис улыбнулся Паше.

— Он может свободно высказывать свое мнение, дорогая, — заметил Паша. — Я не против.

— Вот и хорошо, — произнесла Трикси с облегчением, — потому что обуздать его невозможно.

— Как и его матушку, впрочем. — В его голосе звучало желание.

— Что такое «обуздать», мама? — осведомился Крис, уловив изменение в тоне Паши.

— Ничего, дорогой. — Трикси покраснела и с укоризной посмотрела на Пашу. В ее взгляде сквозила тревога. — Мистер Дюра, какую лошадь вы предпочтете, берберийской породы или чистокровного рысака?

— Пока никакую, — мягко ответил он, досадуя, что на небе светит солнце, а не луна и что он не в состоянии ускорить бег времени. До ночи еще долгих десять часов. Оставалось лишь надеяться, что обитатели Берли-Хаус рано отправляются в постель. — Но, поразмыслив, — продолжал Паша непринужденно, словно только что не раздевал ее глазами, — выбрал бы берберийского коня.

— Дай ему Джебара! Дай Паше Джебара, мама. Обуреваемая сладострастием, она не сразу смогла ответить.

— Джебар меня вполне устроит, — отозвался Паша, сдержанный и спокойный, хотя понимал, что чувствует сейчас Трикси. — Как и все остальное, что может предложить твоя матушка.

— Пусть Уилл решает, — сказала Трикси, не в силах произнести больше ни слова.

— Джебар тебе непременно понравится, — заявил Крис. — Уилл говорит, что он быстрый как ветер.

Трикси не отрывала глаз от конюшни, куда они направлялись. Она решила в присутствии Уилла держаться от Паши подальше. Старый слуга отличался большей проницательностью, чем четырехлетний ребенок. Характер ее отношений с Пашей вскоре перестанет быть для кого-либо секретом, если она позволит ему находиться рядом.

Уилл с гордостью показал Паше стойла и рассказал о достоинствах лошадей, в которых отлично разбирался, поскольку занимался их разведением.

— После того как Гросвеноры обобрали нас до нитки, из всех чистокровных рысаков у нас осталось только пять. И то потому, что я успел их спрятать. Простофили фермеры не в состоянии отличить чистокровного рысака от полукровки, так что мне не составило труда отобрать лучших для моей госпожи. Она сама отличная наездница, осмелюсь сказать, — продолжал он. — Я учил ее держаться в седле, когда она была совсем маленькой.

— Как я, — вмешался Крис, уже вскарабкавшийся на Петунию. — Я тоже хороший наездник.

Уилл улыбнулся своему юному воспитаннику.

— У него отличная посадка. Ну-ка, подними руки, — сказал ему старик. — И не забывай, что Петуния не любит долгие пробежки.

— Нам не придется далеко ехать, — успокоил его Паша, надевая на Джебара узду. — Повозка ушла раньше нас, и мы обогнали ее по пути незадолго до поворота с главной дороги на Лондон.

— Значит, миль десять, не больше, — прикинул Уилл, затягивая подпругу на седле Трикси. — Она готова, миледи. — Он похлопал гнедую по крупу. — Я помогу вам.

— Позвольте мне это сделать, — предложил Паша. Маленький жилистый старик не внушал ему доверия.

— Нет! — воскликнула Трикси с таким жаром в голосе, что даже Крис обратил на это внимание. — Я… дело в том, что Уилл всегда помогал мне, — добавила она быстро.

— Меня не касается, миледи, кого вы привезли домой погостить, — объявил Уилл без обиняков, сверля Пашу глазами, — по крайней мере до тех пор, пока джентльмен пристойно себя ведет.

— Будьте уверены, Уилл, — спокойно ответил Паша, — я буду относиться к леди Гросвенор с должным почтением.

— Ты забываешься, Уилл, — с укором сказала Трикси.

— Прошу прощения, миледи. — Уилл продолжал сверлить Пашу взглядом. — Виноват.

Паша понимал, что старик боится, как бы его госпоже не причинили вреда.

Несколько секунд, которые потребовались Паше, чтобы сесть на лошадь, прошли в неловком молчании. Даже Крис уловил в воздухе напряженность. Но как только они выехали со двора, мальчик ощутил перемену настроения и возобновил веселую болтовню.

— Петуния знает дорогу до самого поворота на Лондон, а однажды мы даже добрались до Джеддинга, — рассказывал он.

— Далековато, — ответил Паша. — Прошу прощения, — прошептал он, обращаясь к Трикси. — Постараюсь впредь быть осторожнее.

— Уилл иногда берет меня с собой, когда ездит в Дентон на ярмарку, где торгуют лошадьми, — тараторил малыш. — Может, как-нибудь поедешь с нами?

— Как будет угодно твоей матушке, — Ответил Паша.

— Я виновата не в меньшей степени. — Трикси не сводила глаз с Паши, скакавшего бок о бок с ней. — Я вся пылаю, когда смотрю на тебя. Уилл не мог этого не заметить.

— Я тоже теряю над собой контроль и то и дело поглядываю на часы.

— Не могу с собой совладать, — промолвила она, чувствуя себя на безлюдной сельской дороге свободной от любопытных взглядов.

— В таком случае мне придется быть вдвойне осторожным.

— Это было бы чудесно. Он сделал глубокий вдох.

— Впрочем, не уверен, что это возможно. Крис днем спит?

— Боюсь, что нет. Паша застонал.

Трикси хихикнула, но тут же зажала рот рукой. Такое легкомыслие было не к лицу ей, взрослой женщине.

Бросив на нее взгляд, Паша снова расплылся в улыбке:

— Нам будет трудно постоянно ходить на цыпочках.

— Возможно, я смогу хоть как-то вознаградить тебя за усилия, — произнесла она игриво.

— Не сомневаюсь. Вопрос в том — когда?

— В полдник у меня может слегка заболеть голова.

— Слышал, с тобой случается подобное от чая.

— Что до Криса, то его не оторвешь от новых игрушек.

— А длинные путешествия меня утомляют, — протянул он томно.

— В таком случае тебе необходим будет отдых, — пошутила она.

— Ода.


Благополучно встретив повозку с игрушками, всадники возвратились в Берли-Хаус. Крис, как и ожидалось, вцепился в подарки и больше ни о чем не желал и думать. Кейт, Джейн и миссис Орд пришли полюбоваться на красочное зрелище, в то время как Крис горделиво демонстрировал свои богатства и, захлебываясь от восторга, без умолку болтал.

Паша занес последнюю коробку и приступил к сбору сельскохозяйственной постройки, соединяя между собой детали. Когда крохотное строение стало принимать узнаваемую форму, Крис, подогреваемый любопытством, принял в строительстве непосредственное участие, а Паша с похвальным терпением помогал малышу укладывать миниатюрные кубики и брусочки. Лежа рядом с ним на вытертом ковре, Паша хвалил мальчика или деловито давал советы. Они трудились дружно и слаженно.

Крис самостоятельно водрузил кровлю и радостно захлопал в ладоши.

— Давай соорудим еще что-нибудь, — воскликнул он возбужденно. — А ты разворачивай животных, мама, — объявил он, только сейчас вспомнив о ее присутствии. — Конюшни и фермерский дом должны строить мужчины.

Трикси улыбнулась, находя забавным намек малыша на разницу между родом занятий мужчин и женщин.

— А я разве не могу помочь в строительстве? Сын перевел взгляд с нее на Пашу.

— Твоя матушка может делать все, что пожелает, — сказал Паша.

— Спасибо, — поблагодарила она.

. — Тогда построй ограду, мама, — предложил Крис, набрав полные пригоршни деталей.

Вскоре двор с хозяйственными постройками был готов, животные расставлены по местам, а члены многочисленного фермерского семейства выстроены перед домом. Маленькая строительная бригада расселась вокруг и восхищенно любовалась плодами своего труда. «

— Можно мне все это перенести вечером к себе в комнату, мама? — осведомился Крис. — Я уложу животных спать и…

В этот момент миссис Орд кашлянула.

Трикси никак не отреагировала. Экономка снова кашлянула. Заметив, какое у миссис Орд выражение лица, Трикси встрепенулась.

— О Боже, — воскликнула она, вскочив на ноги. — Мы заставили тебя ждать?

— Чай остынет, миледи, — заметила миссис Орд, коснувшись заварочного чайника.

— Конечно. Прости меня. Крис, мистер Дюра, пойдемте в гостиную. Спасибо, Орди, за столь восхитительную сервировку.

— Как вы любите, Мисси, — промолвила та, случайно назвав хозяйку детским именем. — Булочки с изюмом, клубничные пирожные и сандвичи с ветчиной на хлебцах из овсяной муки. Маковый рулет с апельсиновым вкусом для вас и лимонные творожники в форме сердечка. Но может быть, мистер Дюра предпочтет виски?

— В этом нет необходимости, — отказался Паша, вспомнив о недоверии Трикси к любителям спиртного, и поднялся с пола.

Миссис Орд посмотрела на Трикси поверх очков:

— Ваш батюшка всегда пил виски с чаем. Говорил, что так чаепитие более приятно.

— Не смотри на меня так, Орди, — сказала Трикси с улыбкой. — Я не запрещаю ему пить.

— Что же, если леди Гросвенор не возражает, выпью немножко. — Паша бросил на нее угодливый взгляд. — Я сяду с тобой.

Крис сунул руку в Пашину ладонь. Гость, столь щедрый на подарки и внимание, был для ребенка большой роскошью.

— Может, мы полетим к столу? — спросил Паша.

Взяв Криса за руки, он подкинул взвизгнувшего мальчика в воздух, подхватил и осторожно поставил на ноги.

— Сделай так еще раз! — в восторге закричал Крис. — Я летал! Мама! Ты видела? Я летал!

Под аккомпанемент одобрительных криков и радостных визгов Паша еще несколько раз подбросил малыша в воздух.

Когда Крис, раскрасневшийся и счастливый, снова оказался на ногах, он объявил:

— Ты лучше всех на свете! Правда, мама? Правда, Орди? Поставив перед Пашей стакан виски, миссис Орд, вскинула на мальчика взгляд.

— Это правда, Кристофер, — согласилась она. — Мистер Дюра очень добр.

«Пашины достоинства не ограничиваются только добротой», — промелькнула у Трикси мысль, но ее голос, когда она заговорила, прозвучал бесстрастно.

— Будешь сначала есть булочки с изюмом или клубничные пирожные? — спросила она сына.

— Пирожные, пирожные, пирожные!

Беседа за столом велась в основном на детские темы. Бьющая через край энергия и общительность мальчика были хорошо знакомы Паше, поскольку он еще не забыл свой опыт старшего брата. Трикси, со своей стороны, видела все в розовом свете. Она вернулась домой к своему любимому сыну, Паша очаровал всех домашних, и от этого она чувствовала себя еще более счастливой.

Вкусную снедь на столе быстро уничтожили, доставив немалую радость миссис Орд. Для нее отменный аппетит Мисси и Криса был самым лучшим вознаграждением.

— Ее милости нужно нарастить чуточку больше мяса на ее косточки, — шепнула она Кейт.

Находясь в соседней комнате, они обе подглядывали в щелочку между косяком и дверью.

— Она похудела, — пробормотала Кейт, стараясь говорить как можно тише. — Я так рада, что наша Мисси вернулась.

— И привезла с собой такого достойного джентльмена, — заявила миссис Орд, куда больше озабоченная счастьем хозяйки, нежели правилами приличия. — Он похож на воина Чингисхана.

— Побойтесь Бога, миссис Орд. — В свое время Кейт была гувернанткой Трикси и стояла на более высокой ступеньке социальной лестницы, чем ее деревенская собеседница. Поэтому она сочла своим долгом предупредить экономку, что подобная бестактность вызовет неодобрение со стороны хозяйки. — Мистер Дюра, бесспорно, многое значит для нашей госпожи и достаточно богат, насколько я могу судить по подаркам, которые он привез Кристоферу. И учитывая ее нынешнее финансовое положение, мы должны принять все меры, чтобы мистер Дюра остался доволен своим визитом в Берли-Хаус. Бедной Мисси не посчастливилось в этой жизни с ее злополучным браком, — чтоб ее муж сгорел в аду, — да и отец Кристофера скончался безвременно в таком молодом возрасте, упокой Господь его душу.

— Я не помышляла причинить кому-нибудь зло, Кейт. Мистер Дюра — замечательный человек. Спору нет, — проговорила миссис Орд, как бы оправдываясь.

— Думаю, его уникальную внешность можно назвать евроазиатской, Орди. Он необыкновенно изыскан. Как вы считаете, — продолжала она взволнованным тоном, — мы можем предложить им еще чаю, или это будет бестактно с нашей стороны?

— Боже праведный, Кейт, можно подумать, что у нас никогда не было гостей. Пойду спрошу у них. Мне кажется, этот красивый молодой человек не отказался бы пропустить еще стаканчик виски.

Когда миссис Орд решительно толкнула дверь, Кейт поспешила укрыться, боясь, как бы ее не уличили в подглядывании.

— Но гостей у нас и впрямь не было, — прошептала бывшая гувернантка, прижимаясь спиной к стене.

Сердце у нее в груди колотилось как бешеное. Возбуждение оказывало на нее столь же стимулирующее воздействие, как и на ее юного воспитанника.

Однако несколько минут спустя любопытство одержало верх над страхом быть обнаруженной, ведь гости у них в доме были большой редкостью. «К тому же такие…» — подумала она Ее представления о романтической любви основывались на романах миссис Берни. Осторожно приоткрыв дверь, она заняла на своем наблюдательном пункте прежнюю позицию.

Наполнив Пашин бокал, миссис Орд поставила графин на стол рядом с ним.

— Это любимый ирландский напиток покойного хозяина. Он берег его для особых случаев. Пейте когда захотите. — Экономка широко улыбнулась Паше. — Ваш батюшка наверняка предпочел бы в компании наслаждаться своим виски, — тараторила она, бросив в сторону Трикси многозначительный взгляд, словно ее подопечная не имела представления, как развлекать джентльмена.

— Не стану с тобой спорить, Орди.

Трикси поразилась почтительности, с которой экономка обращалась с Пашей. Тем более что от ее прежнего мужа ирландский виски. Орди скрывала. «И как ни странно, от Тео тоже», — вдруг вспомнила Трикси.

— Мне кажется, Крису стоит похвастаться своими новыми сельскохозяйственными животными перед Уиллом, — произнесла экономка с вежливой улыбкой. — Ты же знаешь, Кристофер, как будет рад Уилл увидеть у тебя пару першеронов, — добавила она, смахивая в передник крошки со стола. — И двух гнедых тоже. Он также оценит охотничьих собак вокруг хорошенькой новенькой конюшни, которую вы с мистером Дюра соорудили.

— Это мы с Пашей ее построили, — гордо объявил Крис, сидя на коленях у своего нового друга, но с места не сдвинулся.

— Пойдем найдем Кейт и Джейн, и все вместе отнесем Уиллу этих замечательных животных.

Не вполне уверенный, что хочет расстаться с Пашей, Крис вопросительно взглянул на него.

— Тебе самому решать, Крис, — ответил Паша великодушно, хотя сгорал от желания остаться наедине с Трикси.

— Еще ты можешь отнести Уиллу оставшееся клубничное пирожное, — подсказала миссис Орд, зная, как Уилл и Крис обожают этот десерт.

— Уилл и правда очень-очень любит пирожные, — согласился Крис, все еще колеблясь. Но в следующее мгновение он потянулся за сладким. — Я скоро вернусь. — Осторожно держа лакомство в маленькой ладошке, малыш проворно сполз с колен Паши. — Не играйте с моими игрушками, пока меня не будет.

— Обещаю, — произнес Паша с улыбкой, мечтая поиграть в совсем другие игры. — Скажи Уиллу, что у меня есть арапник из Обдорска, который я потом ему принесу.

— А где этот Об… дорк, — спросил Крис, с трудом выговорив незнакомое слово, — далеко?

— Чтобы добраться туда, понадобится месяц напряженной скачки.

— Месяц? — повторил мальчик завороженно.

— Дай мне пирожное, Кристофер, а сам возьми першеронов, — предложила экономка.

Сначала собрали в кучу всех лошадей вместе с собачьей сворой, туда же добавили и фермера с семьей — Ты уже дал им имена? — поинтересовалась миссис Орд у Криса, когда они выходили из комнаты.

— Ты, должно быть, ей очень понравился, — прозвучал голос Трикси в наступившей тишине. — Такое неприкрытое сводничество. Прости Орди ее хитрость, шитую белыми нитками.

— Я не жалуюсь, — ответил Паша с широкой улыбкой. Ненавистное слово «сводничество» в гостиной Берли-Хаус почему-то прозвучало вполне безобидно. — А миссис Орд — большая мастерица уговаривать Криса.

— Спасибо, что предоставил ему право выбора.

— В детстве я очень любил находиться в обществе взрослых.

— Комната, до отказа набитая игрушками, вызывает у него ничуть не меньший восторг, чем ты сам. Он просто обожает тебя. Надеюсь, он тебе не слишком досаждает.

— Он прелесть, как и его мама. Я очарован.

— Спасибо. Я навеки в долгу перед тобой.

— Перестань. Это скорее обоюдное чувство долга. Я никогда не получал столько удовольствия от чаепития… игры с Крисом… и милой тирании твоей экономки. Еще Уилл… Это какая-то волшебная сельская идиллия. Так что спасибо тебе. — Нерасположенный анализировать свои эмоции, Паша не подвергал сомнению чувства, что скрывались за этими общими наблюдениями. — Но больше всего я счастлив оттого, что нас наконец оставили одних.

— Специально, если не ошибаюсь.

— Может, уже настало время послеобеденного отдыха? Трикси ответила не сразу, обдумывая сложившуюся ситуацию. Ведь в доме полно слуг.

— Не уверена.

— Меня устроит любое место, — сказал Паша. С того момента, как миссис Орд покинула комнату, его либидо разрасталось как снежный ком. Он огляделся.

— Как тебе та софа?

Их взгляды скрестились над столом с остатками чаепития, и Трикси вздрогнула, как от удара, ощутив, как в ней вскипело плотское желание, жаркое и могучее.

— А что, если они скоро вернутся? — прошептала она, борясь с приливами сластолюбия.

— Тогда стоит поторопиться. Поднявшись со стула, он протянул ей руку.

— Нет, нет… не здесь, — в волнении пролепетала она, вскочив на ноги. — Следуй за мной.

Трикси вышла в прихожую и, оглянувшись на Пашу, обомлела, увидев его улыбку. Ее тело откликнулось так, словно он уже владел им. В его глубинах растекалась горячая лава. Трикси быстро пересекла мраморный зал, направляясь к лестнице. Она физически ощущала исходившую от него энергию, которая проникала в каждую клеточку ее существа.

Когда они прошли половину пути, он с легкостью подхватил ее на руки и зашагал быстрее, перепрыгивая через две ступеньки.

— Куда теперь? — спросил он, достигнув верхней лестничной площадки.

— Боже, Паша, — пролепетала Трикси, лихорадочно соображая, где менее опасно. — Здесь нет недоступных комнат.

Паша направился к первой попавшейся двери.

— Тогда сюда, — предложил он. — Нет!

Он остановился.

— Как насчет третьего этажа?

— Там комнаты Кейт и Джейн.

— А куда намеревалась пойти ты?

— В отцовскую комнату. Ею никто не пользуется, но… Даже в состоянии возбуждения Паша не мог не признать, что это было опрометчиво с ее стороны.

— А где ты собиралась поселить меня?

— Под комнатой Джейн.

— Покажи. как они вышли из затруднения.

Глава 5

Следуя указаниям Трикси, Паша понес ее по коридору в комнату, скрытую под лестницей, ведущей на третий этаж. Он повернул ручку и открыл дверь. Войдя, тут же захлопнул ее, толкнув ногой. Два широких окна выходили во фруктовый сад, разбитый за домом. Озаренные лучами солнца аккуратные ряды сучковатых деревьев поблескивали яркой зеленью. Свет, проникавший с улицы, заливал небольшое помещение золотистым сиянием. Когда-то эта комната, судя по всему, предназначалась для леди. С тех пор ее убранство, выдержанное в бледных тонах, с кружевами и оборками, потускнело. Скромная обстановка состояла из зачехленных в розовый канифас кресел, туалетного столика и маленькой кровати. «Слишком маленькой», — подумал Паша.

Впрочем, можно обойтись и без кровати.

— Закрой дверь, — прошептала Трикси.

Паша усадил Трикси на кровать и затем, вернувшись к двери, тихонько притворил ее. Он попытался повернуть ключ в проржавевшем замке, но не смог.

— Поставь к двери стул, — сказала Трикси, сгорая от страсти. — И поторопись.

Взявшись за стул возле туалетного столика, которым собирался воспользоваться, Паша посмотрел на Трикси и увидел, что она дрожит. Более эротичного зрелища он не мог себе представить. Пресыщенная распущенность, столь обычная и хорошо ему знакомая из прошлого опыта, бледнела перед столь непорочным томлением.

Подсунув стул под дверную ручку, он в мгновение ока очутился рядом с ней. Обняв ее, он нежно гладил ей плечи, спину, тонкий стебель шеи.

— Я здесь, — шептал он проникновенно, словно пытался успокоить испуганного ребенка. — Я здесь.

— У нас нет времени.

Приподняв голову, Паша посмотрел в окно, затем проверил, на месте ли стул, после чего опрокинул ее на кровать. Последовав за ней, он задрал ей юбки и устроился в колыбели ее ног.

Едва он наклонился, чтобы ее поцеловать, как его губ коснулось теплое дыхание ее тихого признания, прозвучавшего то ли как мольба, то ли как требование:

— Я эгоистична.

Ее рука потянулась к его гульфику.

— Я сделаю это быстрее, — сказал он хрипло, одолеваемый желанием.

Отстранив ее пальцы, он проворно расстегнул брюки, и мгновение спустя кончик его горячей плоти щекотал складки ее естества. Он мог бы продолжать игривую увертюру, но ее сдавленный крик заставил его овладеть ею без промедления.

Кровать громко заскрипела. Долго сдерживаемая страсть наконец вырвалась наружу.

— Паша… кровать, — встревоженно произнесла Трикси. Маленькая кровать явно не была рассчитана на человека его веса. Однако Паша мгновенно нашел выход и, обняв Трикси за талию, оторвал ее от постели. Вместе с ней он скатился на пол, стараясь смягчить падение.

Совершив еще один поворот, Паша поменялся с ней местами. Приподняв ее бедра над ковром, он сделал резкий рывок вниз. Из его горла вырывались сдавленные стоны, в то время как все мысли были направлены на поддержание нужного ритма. Разгоряченная и трепещущая, она с готовностью отвечала на его неистовые ласки, наслаждаясь чувством наполненности и тем потрясающим наслаждением, что он ей дарил. Прильнув к нему всем телом, она упивалась им, когда ощутила приливную волну оргазма, и удивилась, как вообще смогла дожить до этого волшебного момента.

Но острота переживаний затмила все остальные мысли, и она растворилась в вечности. Паша выскочил из нее, чтобы кончить на теплой поверхности ее живота.

Он завис над ней, опираясь на руки и тяжело дыша. Темные волосы шелковой завесой ниспадали ему на лоб. На лице поблескивали капли пота.

— Почему я никак не могу тобой насытиться?

От его вопроса у Трикси потеплело на сердце, хотя она понимала, что ожидать романтических отношений не стоит. Он имел в виду секс, а не любовь. Паша потянулся к подушке на кровати и рывком сорвал накидку, собираясь бросить ее Трикси на живот, но ее испуганный крик заставил его остановиться.

— Нет!

Его рука с кружевной накидкой замерла на полпути.

— Миссис Орд заметит. Паша сдвинул брови:

— Ты… это серьезно?

Он удивился. Ведь миссис Орд была всего лишь служанкой, о чем он не преминул напомнить.

— Какое это имеет значение, ?

— Они на самом деле не слуги. — Забрав у него накидку, Трикси стерла его семя краем нижней юбки, которую могла сама застирать. — Они почти члены семьи, — продолжала она. — Служат в Берли-Хаус много лет, хотя я уже давно не в состоянии оплачивать их труд.

— И миссис Орд с особой щепетильностью относится к накидкам на подушки?

Прислонившись к кровати, Паша сел и, достав носовой платок, насухо вытерся.

— Не совсем так. Просто она сама их крахмалит и гладит, и…

Словно зачарованная, Трикси уставилась на его возбужденный член.

Заметив это, Паша сказал:

— Я не думаю, что…

Она поспешно опустила юбки.

— Они могут в любую минуту вернуться.

— Ты уверена? — Он перевел взгляд на своего вздыбившегося зверя, потом на нее. — Ты могла бы снова оседлать его на некоторое время.

Намереваясь возразить, она было открыла рот, но, имея перед собой столь неотразимый искус, не смогла произнести ни слова.

— Дверь заперта. Мы услышим, что они вернулись, — прошептал он. — Они могут оставаться на конюшне очень долго. — Паша взял ее за руки и привлек к себе, заставив сесть, затем снял с нее туфли, наклонился вперед и поднял на руки. — Вскинь юбки, — попросил он, усаживая ее на колени.

— Паша, не надо.

Протест прозвучал скорее как согласие.

— Приподними юбки, — повторил он.

Она послушно подняла вверх голубой шелк платья, одного из купленных у мадам Орман, и после непродолжительного ласкового увещевания Паша осторожно опустил ее на себя. Ее сдержанный сладостный стон подтвердил, что она этого хотела.

Довольный и больше не мучимый испепеляющей страстью, Паша вдруг осознал, какой щедрый подарок преподнесла ему судьба. У него была женщина необычайной красоты, готовая удовлетворить его любые сластолюбивые желания, и избыток времени, чтобы их осуществить.

Пылкость Трикси превосходила все самые смелые фантазии. Он подозревал, что она ненасытна, и эта заманчивая перспектива заставила Пашу улыбнуться. Теперь, когда безудержный голод был утолен, он намеревался заниматься с ней более спокойным и изысканным сексом.

— Мне нравится твой дом, — прошептал Паша, нежно целуя ее в щеку. — И эта комната… — Он запечатлел на ее шее ещё один поцелуй. — Но больше всего мне нравится восхитительная леди, которая сидит на мне верхом. — Паша провел кончиком языка по ее ключице. — Тебе придется ночью позволить мне лечь спать с тобой в одну постель. — Он покусывал ей мочку уха, и это немедленно отозвалось в неуказанном месте. К чему бы он ни прикасался, пульсирующее тепло мгновенно устремлялось к ее трепещущему лону. С его стороны было несправедливо творить с ней такое. — Можем ли мы это каким-то образом устроить? — прошептал Паша. — Лечь вместе спать? — добавил он тихо, произведя для большей убедительности своих слов движение бедрами вверх. На нее обрушился горячий шквал восторга.

В эту минуту Трикси не могла ничего ответить. Она не могла произнести ни единого слова, когда неудержимое желание, замешенное на неге, воспламеняло каждый нерв ее тела. Она буквально изнывала от томления.

Обжора — вот кто она такая, нашла Трикси подходящее слово, хотя прежде ей не пришло бы в голову сравнивать секс с обжорством.

Но Паша Дюра многое сделал в плане ее просвещения.

Вскинув ресницы, она посмотрела на порочно красивого мужчину, легко придерживавшего ее за талию. Перехватив ее пылкий взгляд, он улыбнулся, изогнув полные губы. В его темных татарских глазах сверкали озорные, завораживающие искорки.

В следующий миг до них донесся звонкий голосок ее сына и приглушенный разговор взрослых. Хлопнула дверь.

— Они могут подняться наверх? — спокойно спросил Паша.

Застыв, Трикси молча кивнула.

Застонав, он подумал, что ее челяди не помешало бы знать свое место в господском доме. Его прислуга никогда не рискнула бы вторгаться на его территорию. Паша снял Трикси с колен и стал приводить в порядок свою одежду. Справившись с этим с рекордной скоростью, он повернулся к Трикси, которая никак не могла завязать ленту, и сделал это сам. Затем разгладил на ее юбке складки. Трикси тем временем стянула испачканную нижнюю юбку и сунула под матрас.

Протянув ей щетку и зеркало, Паша помог Трикси надеть туфли.

— Миссис Орд, как мне кажется, рассчитывала, что мы побудем некоторое время наедине, — заметил он, держа перед Трикси зеркало и подавая заколки.

Трикси надула губки.

— Не думаю, что она это имела в виду.

— Мы могли, к примеру, обсуждать план завтрашнего осмотра достопримечательностей. Вполне достойное занятие.

— В спальне?

— Она не станет спрашивать, дорогая. — Паша на расстоянии чуял свах, и миссис Орд, по его мнению, идеально подпадала под эту категорию. — Пойдем, — предложил он, дождавшись, когда Трикси воткнет в волосы последнюю заколку. — Ты выглядишь вполне респектабельно.

Крис заметил их, когда они спускались с лестницы, и, выскочив из гостиной, спросил:

— Где вы были? Я искал вас повсюду!

Последовав за ним, миссис Орд остановилась в дверном проеме.

Трикси покраснела, а Паша непринужденно ответил:

— Твоя мама показывала мне дом.

— Наверху нечего смотреть.

— Из окон открывается красивый вид, — возразил Паша. — Уиллу понравился твой фермерский набор игрушек? Готов биться об заклад, что першеронов в яблоках он никогда не видел.

Ловко направив беседу в нужное русло, Паша вместе с Крисом распростерся на полу гостиной, и они возобновили возведение фермерского двора.

— Хотите чего-нибудь прохладительного? — добродушно поинтересовалась миссис Орд.

Трикси несколько смутилась, уловив в вопросе экономки двусмысленный намек.

— Да, пожалуйста. Все, что сочтете нужным, — ответил вместо нее Паша.

— Как насчет ирландского виски? — справилась — миссис Орд, широко улыбаясь.

— Вы знаете путь к сердцу мужчины, — весело заметил Паша.

— Мисси нашла себе подходящего человека, — констатировала миссис Орд некоторое время спустя, когда вышла на кухню. — Наша дорогая девочка буквально преобразилась.

— Вы полагаете, это любовь? — мечтательно спросила Кейт, склонная к романтическим чувствам.

— Мне ничего насчет этого неизвестно, Кейт. — Миссис Орд более прозаично смотрела на жизнь. — Но он сделал ее счастливой, и для меня это главное. Девочка заслужила счастье.

Следующие дни были исполнены блаженства и протекали в праздной неге и развлечениях, особенно привлекательных для малыша, руководившего их планами. Они плавали в маленьком озерце, спроектированном Кейпебилити Брауном[4] еще в те времена, когда богатство позволяло Говардам удовлетворять свои взыскательные вкусы и совершать всевозможные дорогостоящие безрассудства. Они играли в теннис, устраивали пикники, ловили рыбу в речке, бегущей по лугу, собирали ягоды на ее лесистых берегах. По утрам или в сумерках, когда пение птиц и лавандовые небеса превращают день в вечер, объезжали верхом поля и тропинки значительно урезанного поместья Трикси. А ночами, когда Берли-Хаус погружался в тишину, любовники наконец оставались одни. Они занимались любовью во всем ее бесконечном многообразии — с нежностью, с нетерпеливой страстностью и томным легкомыслием, с дразнящим смехом, а однажды, когда луна залила все вокруг серебристым светом и они сжимали друг друга в объятиях, глаза их наполнились слезами.

И если в нашем несовершенном мире совершенство все же достижимо, то любовники в Берли-Хаус его обрели.

Дни, наполненные играми, отдыхом и детскими забавами, пролетали незаметно в этом кентском раю. Так прошла неделя, за ней вторая.

И вот однажды свежим росистым утром Уилл отправился с ними на ярмарку лошадей в Дентон, где местный люд наконец получил возможность лицезреть гостя Берли-Хаус, который, судя по разговорам, имел рост под два метра и был смуглолицым и черноволосым, как сам дьявол.

Их маленькая процессия медленно двигалась по деревенским улицам. На каждом углу их останавливали любопытные, желавшие раскланяться с высоким иностранцем, сопровождавшим леди Гросвенор.

Паша улыбался и отвечал на тонкие, каверзные или безыскусные вопросы с добродушием и галантностью. Нет, он француз. Да, восстановленная династия Бурбонов представляет определенный интерес. Вот все, что им удалось узнать от сына революционного генерала. При всей своей вежливости он был необычайно сдержан. Да, погода стоит превосходная. Нет, леди Гросвенор — дальняя родственница со стороны его матери. При этих словах Трикси улыбалась и кивала или делала небольшое уточнение относительно тиссайдских Рипонов со стороны своей матери. Раскланиваясь, они продолжали путь сквозь строй любопытных зевак, отвечая на бесконечные расспросы.

Лошади и в самом деле оказались отличные, Паша даже купил трех рысаков для своей конюшни. День выдался яркий, солнечный, благоуханный, и любовники наслаждались обществом друг друга. Даже бестактное и чересчур пристальное внимание местных жителей не испортило им радужного настроения.

По пути домой в открытом ландо, омываемом золотистым светом весеннего солнца, Трикси, держа на руках заснувшего Криса, принесла Паше извинения за все эти взгляды и докучливые вопросы.

— Не волнуйся, — ответил Паша, ловя себя на том, что восхищается, глядя на мать и ребёнка, столь же прекрасных, как весенний полдень. — Я к этому привык. А все эти сплетни и намеки дадут твоим соседям пищу для разговоров на целую неделю. — Он раскинулся на сиденье.

нисколько не смущаясь тем, что находится в центре внимания. — Если только ты сама не устала от жадного любопытства, возбуждаемого моим присутствием.

— Я здесь родилась и выросла, так что тоже к этому приучена, — печально произнесла Трикси.

— Мне кажется, жена дьякона в ближайшее время обязательно к нам наведается, — заметил Паша с веселым блеском в глазах. — Вместе с той круглолицей женщиной в голубом.

— Твое экзотическое очарование не может не привлечь множество гостей.

Трикси не оставила без внимания ни одного женского взгляда, устремленного на Пашу.

— Обещай, что велишь Орди гнать их всех. Я с трудом переношу докучливых людей.

— Орди будет счастлива тебе угодить. Она прониклась к тебе глубокой нежностью.

— А я — к ней. Приготовленная ею говядина тает во рту. Так что она может считать меня преданным другом.

И миссис Орд никого не пускала в дом, справлялась с этой своей обязанностью блестяще, хотя и не всегда тактично. Многие почтенные посетители покидали Берли-Хаус надутыми и разъяренными. Но однажды утром явились три визитера, которых миссис Орд не удалось спровадить.

— Она примет нас прямо сейчас, миссис Орд, потому что в следующий раз мы явимся с судебным исполнителем. Передайте это леди Гросвенор, — холодно заявил маленький сухопарый человечек.

Минуту спустя, когда миссис Орд вошла в малую столовую, Трикси тотчас догадалась, что стряслась беда. Поджатые губы Орди и пунцовые щеки красноречиво свидетельствовали о том, что она едва владеет собой.

— В чем дело? — осведомилась Трикси, отложив вилку.

— Гросвеноры, будь они неладны. — На шее миссис Орд вздулись вены, так была она разъярена.

Трикси побледнела как полотно.

— Снова угрожают вам судебным исполнителем.

— Я позабочусь, чтобы они удалились, — сказал Паша резким тоном и, отодвинув тарелку, быстро встал из-за стола.

— Нет, пожалуйста, не надо. — Комкая на коленях салфетку, Трикси старалась говорить ровным тоном. — Крис, дорогой, пойди с Орди поищи Кейт. — Она улыбнулась сыну. Тот смотрел на Пашу, округлив глаза. — Пришли люди, которых мама должна принять. Думаю, в зале для игр будет удобнее, Орди, — добавила она. — Можешь взять туда с собой котят, милый, — продолжала Трикси, уговаривая мальчика. — Паша, это какое-то недоразумение. Крис, дорогой, сейчас же следуй за Орди. Очень скоро мы тоже придем взглянуть на котят.

— Ты и сам, как эти котятки, — сказала Орди, поняв намек хозяйки, и улыбнулась Крису. — Давай отнесем им миску сливок с маслобойни.

— А вы с Пашей скоро придете? — спросил Крис, переводя взгляд с матери на Пашу.

— Через несколько минут, мой сладкий, — заверила его Трикси. — А теперь ступай с Орди.

Когда Крис и Орди удалились, в комнате воцарилась напряженная тишина.

— Что, черт подери, означает удобнее! — тихо спросил Паша, как только дверь за ними закрылась.

— Гросвеноры неоднократно грозились отобрать у меш Криса, поэтому я стараюсь держать сына от них подальше. — Она тяжело вздохнула. — Они знают, что Крис — не сын Джорджа. Мой муж был еще жив, когда родился Крис, так что…

— Вопрос касается наследства, — догадался Паша.

— Сколько раз я им говорила, что мне ничего от них не нужно.

— Но закон утверждает обратное.

— Они злые и жадные, вся семья, — с горечью констатировала Трикси. — После смерти Джорджа я в письменной форме отказалась от наследства. Думала, этого достаточно, но они никак не могут успокоиться. К тому же они обладают здесь значительной властью, — закончила она. — Извини. Я должна с ними встретиться.

— Позволь мне пойти с тобой.

— Господи, нет. Это только осложнит дело. Я буду чувствовать себя спокойнее, если вместе с Кейт и Орди ты позаботишься о безопасности Криса. — Поднявшись, Трикси добавила: — Это не займет много времени.

— Может, все же стоит припугнуть их? — спросил Паша. Трикси, несмотря на серьезность положения, улыбнулась.

— Гросвеноров не испугаешь. — Она пожала плечами. — Они состоят в родственных отношениях с могущественным герцогом Бекингемом.

Отец Паши несколько раз одерживал победу над объединенными силами русской и австрийской армий, так что слово «могущественный» в семье Дюра утратило свое значение. «А с герцогом Бекингемом, — подумал Паша, — всегда можно договориться».

— Я мог бы выступить в качестве твоего поверенного, — заявил он.

— Только не после вчерашнего, милый. Теперь все в округе о тебе знают. Я и сама справлюсь, — не без бравады заявила Трикси.

Однако Паша, убедившись, что Крис в безопасности, вернулся в дом, не желая оставлять Трикси одну. Он приблизился к малой гостиной и, передвигаясь с чрезвычайной осторожностью, подошел к двери, решив, что если его помощь Трикси не понадобится, то, когда Гросвеноры выйдут, он укроется за оконными шторами. Если же они попытаются причинить ей зло, то жестоко пожалеют об этом.

— Теперь, когда ты вернулась домой, Клуары хотят знать твои намерения, — ледяным тоном произнес Гарри Тросвенор. — Я здесь нахожусь в качестве их эмиссара.

— Они с вами связались?

В голосе Трикси прозвучало нескрываемое удивление. Брат Джорджа и его две злобные незамужние сестры сначала с пристрастием расспросили ее о Паше. На их вопросы она отвечала уклончиво. Но тот факт, что семья Клуар следует за ней по пятам, в значительной степени лишил ее присутствия духа.

— Твой ребенок не дает покоя ни им, ни нам, — объявила леди Лидия без обиняков. — Мы, естественно, заинтересованы быть в курсе событий.

— Клуары знали, что я еду в Париж?

— Мы сочли своим долгом сообщить им об этом, — сказала вторая сестра, сложив губы в отвратительную хищную улыбку.

«Выходит, Ланжелье не случайно появился в тот день в конторе адвоката», — подумала Трикси, и по спине у нее побежали мурашки. Он вел двойную игру, рассчитывая получить деньги от Клуаров и от нее, если бы ей удалось выиграть дело. Останься он жив, по сей день держал бы ее в заточении.

— Мое возвращение, похоже, вас огорчило, — тихо обронила она.

— Мы были удивлены, — холодно заметил Гарри. — И пришли довести до твоего сведения, что Клуары предприняли кое-какие действия против тебя во французских судах Если ты еще когда-нибудь объявишься во Франции, тебя арестуют.

— На каком основании? — воскликнула она ошеломленно.

— Не имею представления. — Лицо Гарри Гросвенора исказила улыбка, до невероятности похожая на улыбку его брата. — Их адвокат, по всей видимости, нашел нужное решение, чтобы отклонить твои требования.

— Вопреки завещанию Тео? — удивилась Трикси. Убедившись, что непосредственной угрозы для Криса нет, он; немного успокоилась. — Оно законно.

— Возможно. А твой сын — нет, — выпалила Сесили; Гросвенор.

— Слава Богу, что он не сын Джорджа, — в тон ей ответила Трикси. — Чему я бесконечно рада. А теперь, если не возражаете, давайте закончим обмен оскорблениями. — Она направилась к дверям.

— Имей в виду, мы можем забрать мальчишку, — холодно изрек Гарри.

Побледнев, Трикси повернулась к ним.

— Его следует поместить в приют, — вкрадчиво произнесла леди Лидия. — Мы должны были позаботиться об этом еще три года назад.

— Зачем вам это нужно? — едва слышно прошептала Трикси. — Я никогда не причиняла вам зла, никогда ни о чем не просила…

— Твой сын представляет для нас потенциальную проблему. А после твоей необдуманной поездки в Париж — двойную.

Гарри Гросвенор, похожий на гнома, сидел на диване рядом со своими сестрами. Облаченные во все черное, как будто пришли на похороны, все трое были слеплены словно по одному шаблону. В их глазах светилась нескрываемая ненависть.

Трикси знала, что они могут забрать у нее Криса, если объявят его сыном Джорджа. Закон на их стороне. Поэтому старалась держать себя в руках.

— Даю вам слово, — голос ее дрогнул, — я не стану вас беспокоить и Клуаров тоже.

— Как будто слову шлюхи можно доверять, — усмехнулась леди Лидия.

В этот момент дверь распахнулась, с силой ударившись о стену. На пол посыпалась штукатурка.

— Ваш визит закончен, — рявкнул Паша, заполнив своей рослой фигурой дверной проем. — Никто не посмеет отнять Кристофера у его матери. — Три пары округлившихся глаз изумленно уставились на него. — А теперь убирайтесь, — прорычал он, ворвавшись в комнату, — или я вышвырну вас вон.

Уверенный в собственной важности в этом уголке Кента, Гарри Гросвенор быстро оправился от шока.

— Как вы смеете? — выпалил он, вскочив на ноги. — Да вы знаете, кто мы такие?

— Гнусные подонки, вознамерившиеся запугать даму. Немедленно убирайтесь отсюда.

— Паша, пожалуйста, — вмешалась Трикси, встревожившись за безопасность сына.

— Твой новый ухажер совершает большую ошибку, — предупредила леди Лидия, переметнув холодный взгляд с Паши на Трикси, и поднялась с места. Прошуршав юбками, она встала рядом с братом. — У нас в этом мире обширные связи!

— Возможно, в Кенте, — сухо парировал Паша, — но уж никак не в мире, уверяю вас. Считаю необходимым предупредить вас, что я действительно обладаю в этом мире связями, так что вам вместе с вашими приспешниками лучше держаться от меня подальше.

— Скажи ему, Гарри, что он не смеет так обращаться с нами, — запальчиво обратилась Сесилия к брату. — Скажи ему, что мы — Гросвеноры!

— Да кем бы вы ни были, мне на вас наплевать! — проревел Паша. Сабля его отца заставляла трепетать императоров, а смелость передалась ему по наследству. — Я требую, чтобы вы оставили леди Гросвенор и ее сына в покое.

«Как может Паша спасти меня от них?» — подумала Трикси. Его рыцарское благородство ее очаровало, но она ясно сознавала, что у нее он надолго не задержится.

— Ты об этом пожалеешь, — пробурчал Гарри Гросвенор. сверля Трикси взглядом. — Помяни мое слово.

Паша угрожающе двинулся на непрошеных гостей и в считанные шаги преодолел разделявшее их расстояние. Схватив Гарри за грудки, он, как пушинку, оторвал его от пола, поднял до уровня своих глаз и чуть слышно прошептал:

— Сейчас же извинитесь перед леди.

Гарри Гросвенор мешкал, беспомощно водя глазами из стороны в сторону, словно искал подмогу.

— Никто тебя не спасет. Мне не составит труда свернут!

твою хлипкую шею, — вкрадчиво заметил Паша. — А теперь извиняйся, да с чувством.

Он повернул Гарри лицом к Трикси и повелительно кивнул.

— Прошу прощения, — промямлил тот. Паша резко его встряхнул:

— Громче. Леди тебя не слышит.

— Прошу прощения, — прохрипел Гарри, побагровев. Фрак и ворот рубашки плотной удавкой охватывали шею.

— Это все, на что ты способен? — справился Паша, склонив голову набок.

— Прости меня! — задыхаясь, выкрикнул Гарри.

— Вот так-то лучше, — обронил Паша, с брезгливостью выпустив Гарри из рук. — А теперь живо убирайтесь отсюда.

Хватая ртом воздух, Гарри поднялся с пола и, пошатываясь, двинулся к выходу. Колыхая юбками и полями шляп, сестры торопливо засеменили следом.

— Тебе не нужно было этого делать, но все равно спасибо, — сказала Трикси и широко улыбнулась, заново переживая в памяти восхитительную сцену мщения. Гросвеноров следовало проучить давным-давно. — Этот момент я никогда не забуду.

— Чтобы они к тебе больше не приставали, одних моих угроз мало.

Паша подошел к окну и молча наблюдал, как Гросвеноры садятся в экипаж.

— Вероятно, — согласилась она, подойдя к нему. — Но позволь мне насладиться хотя бы тем, что имею. Ты был неотразим.

— Что нужно, чтобы они оставили тебя в покое?

— От страха и правда пользы мало. — Трикси улыбнулась Паше, но ее улыбка тут же погасла, когда она вспомнила, что на самом деле стоит за всем этим. — Крис всегда будет для них головной болью.

— У них есть деньги? Это из-за них они так рьяно бьются?

Не слишком много. Они — представители младшей ветви семьи и по лондонским меркам обладают достаточно скромным богатством. Но боятся потерять даже малость. Хотя я давно заверила их, что мне от них ничего не нужно.

— Но ведь ты нуждаешься в средствах.

— Мои проблемы не должны тебя волновать, Паша, — спокойно сказала Трикси. — Со мной все в порядке. Мы можем прожить и на то содержание, что мне оставил отец. Пусть это тебя не заботит. Ты на отдыхе. По правде говоря, я тоже на отдыхе, если мне не изменяет память. Пусть Гросвеноры катятся ко всем чертям, — закончила Трикси с улыбкой. — Ты готов снова играть с котятами? Крис, должно быть, заждался.

— Конечно.

Сдвинув брови, Трикси задержала взгляд на его лице. — Что?

— Ничего.

— Мне знаком этот взгляд.

— Какой еще взгляд? — Паша с притворным удивлением уставился на нее.

— Взгляд из-под соблазнительно длинных ресниц, в котором светится неприкрытое желание. Знаешь, из-за таких ресниц женщины готовы на все.

Его роскошные ресницы дрогнули.

Трикси вскинула голову и широко улыбнулась:

— Значит, я не ошиблась?

— Тебе виднее.

— После котят, — прошептала она.

Паша обворожительно улыбнулся, лишь слегка изогнув уголки рта, опаляя ее жаром полыхавшего в нем скрытого огня.

— И тогда я получу собственную сладкую киску, — прошептал он.

Они еще находились в зале для игр, когда прибыл курьер от Пашиного адвоката, нарушив все их планы. Паша на некоторое время закрылся с ним в библиотеке. Выйдя оттуда, он нашел Трикси на кухне и сообщил, что получил последнюю информацию о состоянии Гюстава.

— Как он? — справилась она, пытливо глядя на Пашу, стоявшего в дверном проеме.

— Как и следовало ожидать, — сказал он осторожно, чтобы не выдать эмоций, но Трикси тотчас обо всем догадалась.

— Ты уезжаешь? — спросила она.

Паша покачал головой, но вид у него был расстроенный.

— Не можешь ли ты сказать Орди, чтобы она приготовила для курьера комнату, а потом принесла нам в библиотеку поесть. Можешь к нам присоединиться, — предложил Паша великодушно. — Я не думал, что это займет столько времени.

Отдав необходимые распоряжения экономке, Трикси с подносом направилась в библиотеку, где застала мужчин за оживленной беседой. Перед ними лежала развернутая карта.

— Жан-Поль просвещает меня насчет последних событий в Греции, — пояснил Паша, после того как представил Трикси молодого человека, оказавшегося помощником Шарля, что, в свою очередь, свидетельствовало о серьезности его миссии.

Пока Жан-Поль поглощал обед, Паша перевел разговор на более безобидную тему, а затем проводил молодого человека наверх, в отведенные ему покои. Гонец не спал два дня и нуждался в отдыхе.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — осведомилась Трикси, когда Паша снова спустился в библиотеку.

Он сел, вытянув ноги, и уставился на блестящие мысы отполированных сапог.

— Что ты хочешь узнать?

— Вряд ли этот человек проделал столь длинный путь, чтобы просветить тебя относительно последних событий.

Паша пожал плечами:

— Дело в том, что от нас в данном случае мало что зависит.

— Все равно расскажи.

— Густава перевели в» тюрьму в Превезе, — нехотя промолвил Паша.

— Значит ли это, что теперь будет сложнее его освободить?

Паша вздохнул и нервно пробежал пальцами по своим густым волосам.

— В тамошних казематах свирепствует лихорадка. Шарль пытается его перевести в другое место. Но наша информация к тому моменту, когда мы ее получили, уже была десятидневной давности. Черт, — выругался он. — Одному Господу известно, жив ли он.

— Шарлю понадобилась твоя помощь?

— Нет, — пробормотал Паша. — Он может сделать не меньше, чем я. Возможно, даже больше. С его-то дипломатическими связями. Он просто поставил меня в известность.

Остаток дня и вечер Паша провел в беспокойстве. В девять вечера, когда Жан-Поль проснулся, он снова заперся с ним в библиотеке. К Трикси в постель он пришел только в два часа ночи.

— Неужели все это только из-за Постава? — удивилась Трикси, отодвинувшись, когда Паша лег.

Паша нежно ее поцеловал и повернулся на спину, положив руки под голову. Он лежал, уставившись в потолок, думая о том, что услышал от Жан-Поля.

— Турки снова пошли в наступление, — взволнованно произнес он. — С февраля они высадили в Греции тридцать тысяч солдат. Две недели назад пал Модон. Теперь очередь Неокастрона.

— Ты считаешь, что должен вмешаться?

Трикси понимала его. Борьба Греции за освобождение занимала умы всей Европы.

— Там много моих друзей, — тихо ответил Паша.

— Ты ведь собирался туда вернуться до той ночи у Ланжелье.

— Да.

Вопрос был решен, оставалось лишь определиться со временем. Он давно бы уехал, если бы не прекрасная Трикси Гросвенор.

— А я тебя держу.

Он улыбнулся ей:

— Я сам себя держу.

— Ты знаешь, я хочу, чтобы ты остался со мной навсегда.

— Я тоже этого хочу.

— Если бы не реальность…

В знак согласия он слегка опустил ресницы.

— Если бы не эта досадная проблема.

— Я буду вспоминать об этих днях с большой радостью. Когда состарюсь, стану седой и…

— Замолчи.

Он приложил к ее губам палец, не желая думать о будущем, о завтрашнем дне и всех последующих, когда ее не будет рядом.

— Поцелуй меня, — тихо попросила она. — И обними. Она уговаривала его не думать о завтрашнем дне. Наслаждаться данным моментом.

— Ты самое лучшее, что есть у меня в жизни, — прошептал он.

— Я чертовски хороша собой, — с вызовом произнесла Трикси, покусывая ему губы.

Он хмыкнул.

— И невероятно скромная, — пошутил он.

Так был найден верный тон. Она не хотела ни слез, ни печали. Этого ей хватало в жизни. Пусть Паша сохранит о ней восхитительные, полные радости воспоминания. Они занимались любовью с особой нежностью, осознав неизбежность близкой разлуки. Она хотела запомнить все свои ощущения и эмоции, звук его голоса, его поцелуи, пронизанный истомой накал страстей.

Он никогда не думал, что расставание с женщиной способно вызвать у него такую грусть, пытаясь проанализировать чувства, которые питал к ней. Трикси, несомненно, красива, но женщины, которых он знал до нее, тоже были достаточно привлекательны. Но ни одна из них не вызывала у Паши такого восторга. И дело было вовсе не в ее физическом совершенстве. Он сам не знал, в чем. Но долг перед друзьями, сражавшимися в Греции, превыше всего. Он и без того пробыл здесь гораздо дольше, чем намеревался.

Однако эмоции с трудом поддаются логике. Трикси уснула, но он продолжал сжимать ее в объятиях. Той ночью, когда он лежал без сна, слово «женитьба» впервые вошло в его сознание. Исходивший от нее аромат щекотал ноздри, оп чувствовал тепло ее тела. Возможность сохранить ее для себя представлялась заманчивой. Однако неприязнь к брачным узам заставила его отбросить эту идею.

Он разбудил Трикси поцелуями, чтобы отвлечь себя от горести расставания и напомнить им обоим о восхитительном наслаждении, которое они дарили друг другу.

Глава 6

Жан-Поль уехал поутру с посланием для Шарля и еще одним для адвоката Паши в Лондоне, куда собирался завернуть по пути в Дувр. Курьер вовремя успел в город, чтобы поговорить с мистером Вулкоттом, пока тот не закрыл контору. Доставленное сообщение было кратким и весьма кстати.

— Так много? — удивился Томас Вулкотт, прочитав записку.

— В первых числах каждого месяца, — объявил Жан-Поль. — В мелких купюрах. Что касается Гросвеноров, мистер Дюра просит вас проследить, чтобы премьер-министр получил его послание. Вероятно, его отец и лорд Ливерпуль — друзья. Он хочет, чтобы меры, направленные на пресечение нападок Гросвеноров на леди Гросвенор, не вызвали шума и чтобы она не догадалась о его вмешательстве.

— Член парламента… — пробубнил Вулкотт, выпяти»

нижнюю губу. — Не уверен, что у меня будет возможность проникнуть к нему.

— Паша сказал, чтобы вы сослались на графиню Воллетски из Венского конгресса. Очаровательная женщина. Он полагает, что граф поймет.

— У леди Гросвенор могущественный покровитель, — задумчиво произнес адвокат.

— Очень опасный, — поправил его Жан-Поль. — Гросвенорам следует популярно растолковать этот факт.

Вулкотт вот уже десять лет занимался делами Дюра в Англии. Опытный и компетентный, он получал за это хорошие деньги.

— Популярно, — согласился он, кивая.

— В таком случае позвольте мне откланяться. — Жан-Поль поднялся и взял со стола свои перчатки. — События в Греции вынуждают торопиться. Я должен немедленно ехать в Дувр.

— Как долго Паша пробудет в Кенте? Жан-Поль покачал головой.

— День или два. От силы три. Ему тяжело покинуть леди. — Курьер пожал плечами в знак признания женских чар, и уголки его губ изогнулись в полуулыбке.

Она знала, что после отъезда Жан-Поля у них остается совсем мало времени. Паша переменился. За внешней легкостью природного обаяния чувствовалось напряжение. Теперь в разговоре он предпочитал использовать преимущественно настоящее время. Много внимания уделял Крису. Паша и Уилл о чем-то часто шептались.

Два дня спустя, когда Трикси стояла в пеньюаре у туалетного столика, Паша подошел к ней. Несмотря на ранний утренний час, он уже был одет.

— Сегодня я уезжаю, — сообщил он, обняв ее за талию. — Мне очень жаль.

Склонив темноволосую голову, он поцеловал ее в щеку. Она прильнула к нему, и он еще крепче прижал ее к себе. Никакие слова не могли выразить испытываемые ими чувства.

— Спасибо за все, — поблагодарила она и закрыла глаза, боясь расплакаться.

— Мне пора. Уилл некоторое время подержит моих лошадей, прежде чем отправить их в Париж. Не возражаешь?

— Разумеется, нет.

Паша повернул ее к себе и взял ее руки в свои.

— Я не знаю слов прощания и сейчас сожалею об этом.

— Я ненавижу эти слова, — прошептала Трикси.

— Тогда я скажу тебе аи revoir[5].

— Согласна. — Трикси подумала, что у него просто талант обходить острые углы.

Как же легко и галантно у него все получается, словно они расстаются после совместно проведенного вечера, чтобы завтра снова встретиться за чаем.

— Я оставил на твоем письменном столе адреса, где меня можно найти. Свой, родительский, Шарля. Если тебе что-либо понадобится, дай мне знать, — пробормотал он, не сводя с нее глаз.

— Спасибо.

Трикси на мгновение задумалась, были ли эти слова искренними или являлись неотъемлемой частью его безукоризненных манер.

Под влиянием чувств, которых не понимал, Паша боялся впасть в слезливую сентиментальность.

— Уилл и Крис собираются проводить меня до развилки, — сказал он с деланным спокойствием. — Не хочешь к ним присоединиться?

— Нет, не могу, — прошептала она. В ее глазах отразилось страдание.

— Боже! — Он с такой силой стиснул ее и привлек к себе, что Трикси стало больно. — Мне пора, — чуть слышно произнес он, охваченный грустью. В следующий миг он разомкнул объятия и отпустил ее. — Прощай, — бросил он по-французски и, повернувшись, вышел из комнаты.

Она слышала звук его торопливых шагов в коридоре за тем на лестнице. Хлопнула входная дверь. Подбежав к окну Трикси прижала лицо к стеклу и увидела его.

Несколько мгновений спустя он уже сидел верхом на своем новом длинноногом вороном скакуне. Конь нетерпеливо перебирал ногами. Крис провожал Пашу верхом на Петунии, и Трикси видела, что оба они весело смеются.

Паша и Крис скакали впереди, Уилл замыкал процессию. Трикси смотрела им вслед, пока они не скрылись из виду. Тогда она отошла от окна и дала волю слезам.

Она не испытывала такого чувства потери, даже когда рассталась с Тео, отцом Криса. Тео всегда отличался свободолюбием, неукротимостью. Трикси понимала, что ни одна женщина не сможет завоевать его сердце. Когда он приехал в Англию купить скаковых лошадей, которых собирался рисовать и писать маслом, он и сам был горячим и резвым, как его рысаки. И Трикси пала жертвой его обаяния. Он обожал ее и Криса с присущей ему страстью. Уезжая, он обещал вернуться через месяц.

О его смерти Трикси узнала из лондонских газет, объявивших об аукционе по распродаже вещей из его парижской студии. Он умер на одном из своих любимых рысаков.

Паша был совсем другим. Человеком из плоти и крови, порой сложным и непонятным, могучим и в то же время нежным. Хотя нежность, казалось, никак не вязалась с его натурой. Богатый и влиятельный, он предпочитал подчинять мир своей воле. Его отец воспитал в нем презрение к власти.

В то же время он был добрым, по-мальчишески открытым и бесшабашно веселым.

Ей будет его не хватать.

— Спасибо, Паша, — прошептала она. — И счастливого пути.

Паша прибыл в Париж вечером следующего дня.

— Я пригласил Шарля, maman, — сообщил он, входя в роскошную столовую. В черном вечернем наряде, с влажными после ванны волосами он выглядел строгим и подтянутым. — Полагаю, еще один гость не вызовет у твоего повара головной боли.

— У Жалю все вызывает головную боль, дорогой. Я к этому уже привыкла. Как провел отпуск?

— Замечательно, — ответил Паша, обведя взглядом сидевших за столом братьев, сестер и родителей. — Вижу, вся семья в сборе.

— Вечером Одиль поедет к графине Кроза читать свои произведения. Некоторое время назад она провела репетицию, а мы все были ее восторженными слушателями, — сказал отец, кивнув в сторону старшей дочери.

— Ты слышал ее поэму «Мост Дьявола»? — спросила его сестра Онор. В ее кошачьих глазах вспыхнул огонь. — Она изумительная. Берри собирается поручить мне сделать для нее иллюстрации.

— Поэму я слышал. Мои поздравления, Рори, — сказал Паша, усаживаясь. — У Берри глаз наметан на таланты.

Онор пять лет училась у Герена и завоевала медали на двух королевских салонах.

— А ты загорел и окреп, милый, — заметила мать. — Я слышала, ты купил себе несколько новых рысаков.

— От кого, если не секрет? — удивился Паша, вскинув брови. — Я провел в городе не больше трех часов.

— От Манзеля, конечно. Он знает все. — Тео улыбнулась сыну и озорно подмигнула. — Еще он ведет счет твоим billetsdoux[6].

Паша застонал:

— Не напоминай мне. Так было приятно скрыться на некоторое время от светских красавиц.

— Что английская леди? Благополучно доставлена домой? Заданный отцом вопрос прозвучал бесстрастно, но в его темных глазах светилось любопытство.

— Да, благополучно. Спасибо.

— Каких лошадей ты купил? — осведомился младший брат Джеймс с трепетом восторга в голосе.

— Гнедого, вороного и каурого. Все от первоклассных производителей. Их доставят в следующем месяце.

— Мне можно будет их опробовать?

— Если думаешь, что сможешь, почему бы и нет? — пошутил Паша.

— Я могу укротить кого угодно, — мягко парировал Эжен, единственный член семьи, знавший наперечет все племенные книги от Киева до Йоркшира. — Есть ли у тебя лошадь из породы Дарли?

— Каурый.

— Будешь участвовать в скачках в этом сезоне?

— Участвуй ты, если хочешь. К концу недели я уезжаю в Грецию.

Паша подробно рассказал о повороте событий, связанных с Гюставом.

— Возьми меня с собой, — взмолился Джеймс.

К просьбе младшего брата присоединился и средний, Эжен.

Тео переглянулась с мужем.

— Не раньше, чем тебе исполнится восемнадцать, — сказал Дюра, заметив во взгляде жены тревогу.

— Но ты сражался, когда тебе было шестнадцать, — возразил Эжен. — Почему мы не можем?

— Потому что я вам не позволю, — вмешалась Тео.

— Потому что ваша мать вам не позволит, — с улыбкой произнес Дюра.

— Но твое слово весомее, папа, — воскликнул Джеймс.

— Дождитесь восемнадцатилетия, — спокойно сказал Дюра, но, несмотря на мягкость тона, все поняли, — что этот вопрос закрыт.

Тут в разговор вступила Онор. Она поинтересовалась расписанием скачек, и вскоре темой обсуждения стали рысаки. Паша в силу своей крупной комплекции мог принимать участие только в любительских забегах, но шестнадцатилетний Эжен и пятнадцатилетний Джеймс вполне соответствовали весовым категориям соревнований.

Когда подали второе блюдо, прибыл Шарль и развлекал семью последними сплетнями. Разобрав по косточкам скучное светское общество, он заставил смеяться всех, даже Одиль, которая в последнее время была слишком серьезной. Собственно, к этому он и стремился.

Онор вызвала его на музыкальное состязание, и каждый из них старался победить другого, вспоминая слова новейших песенок. К ним присоединилась Тео, а Джеймс и Эжен подхватывали песни, связанные так или иначе со скачками и лошадьми, и песенные номера из мюзик-холла. Паша изредка подпевал такт или два, когда остальные не могли припомнить слова. Никто лучше его не знал репертуара мюзик-холла.

Ужин в семейном кругу прошел в веселой обстановке. В какой-то момент Паша пожалел, что с ними нет Трикси и Криса.

Вечер наверняка доставил бы им удовольствие.

После этого он с удвоенной силой налег на выпивку, стремясь прогнать нахлынувшие на него воспоминания. Мать и Одиль это заметили. У них с Пашей всегда были доверительные отношения. Отец Дюра тоже то и дело бросал на старшего сына внимательные взгляды. От его внимания не ускользнули признаки внутреннего напряжения, обнаружившиеся у Паши после возвращения из отпуска.

Здесь наверняка замешана женщина.

Он вспомнил молодую даму, которую они нашли той ночью в жилище Ланжелье. Она была необычайно красива.

Но чтобы Паша провел целых три недели в компании одной женщины, такого отец не мог припомнить.

Ужин закончился к девяти, когда Тео, Одиль и Онор распрощались с ними, чтобы ехать на литературный вечер к графине Кроза. Джеймс и Эжен отправились делать уроки, а Шарль, Паша и Дюра уединились в библиотеке.

Наполнив бокалы, мужчины сели к столу, где была разложена карта.

— Я сомневался, что ты вернешься, — обронил Шарль, глядя на красные флажки, покрывавшие развернутую перед ними карту Греции.

— Я и сам в этом сомневался, — отозвался Паша, откинувшись на стуле.

— Тебе понравилась леди. — Да.

От неожиданности Шарль расплескал спиртное. Он предполагал услышать циничный, по-мужски грубый комментарий, но никак не искренний ответ.

— Ты напрасно проливаешь хороший коньяк, — заметил Паша с веселыми искорками в глазах.

— Ты привел меня в состояние шока. Может, у тебя горячка?

— Нет. Она такая… — Паша замолчал, подыскивая подходящее слово для неописуемой Трикси Гросвенор. — Она необыкновенная, — сказал он наконец. — Неужели ты никогда не встречал женщину, которая показалась бы тебе непохожей на всех остальных?

— Нет. И ты тоже, насколько мне помнится, — язвительно произнес Шарль.

— Рекомендую испытать, — откликнулся Паша с легкой улыбкой.

— А у нее есть подруга? — полюбопытствовал Шарль.

— Нет. Сожалею. Она живет в маленькой деревушке, вдали от света.

— И твой визит в маленькую деревеньку не закончился скандалом?

Шарль, как никто другой, был знаком с условностями.

— Она вдова.

Шарль вскинул брови, и на его красивом лице сверкнула улыбка.

— Как это удобно.

— Ты не так понял, — возразил Паша. — У нее есть маленький сын, и живет она в относительной бедности.

— Но ты, конечно же, ей помог.

— Пока нет, но непременно сделаю это. Денег она не возьмет.

— Боже милостивый, какое редкостное воплощение добродетели.

— Никаких комментариев с твоей стороны, отец? Паша заметил удивление на лице отца.

— Если ты хорошо провел время и сумел оказать даме услугу, я считаю, что твой отдых прошел успешно. Что касается добродетелей или отсутствия таковых, то в этом я беспристрастен. Сколько лет мальчику?

Маленького ребенка в любовной связи нельзя списывать со счетов.

— Четыре. Он сын Теодора Жерико.

— Выходит, она не такое уж воплощение добродетели, — заметил Шарль холодно.

— Тогда она вряд ли меня заинтересовала бы, Шарль.

— Доля здравого смысла в этом есть. Но, умоляю, скажи, как Жерико угораздило с ней связаться?

Паша вкратце рассказал, опуская детали, о черных и белых полосах в жизни Трикси.

— А вот дядьям Клуар нужно помешать, — добавил он в заключение. — Возможно, ты придумаешь, как сделать им соответствующее предупреждение на легальной основе, Шарль. Я не хочу, чтобы Трикси преследовали Гросвеноры или Клуары. Если кому-нибудь угодно помериться со мной силами, я к их услугам.

— Был бы весьма рад. Жером Клуар пытался хитростью выманить у одного из моих клиентов частные владения близ Реймса. Он человек без совести и чести. А судья Клуэ — один из моих ближайших друзей. Хочешь их припугнуть или готов биться до победного конца?

— Скорее второе. Крис должен получить то, что ему причитается.

— А если легальные средства не принесут результатов, — спокойно добавил Дюра, — мы сможем нанести им визит и лично довести до их сведения то, чего, видимо, они не могут понять. Я давно обнаружил, что угроза смерти творит чудеса.

— На том и порешим, — объявил Шарль весело. — Если правоохранительная система не окажется бессильной, мы воспользуемся предложением твоего отца. Клуары никуда от нас не денутся.

— Когда? — тихо справился Паша. — Меня поджимает время.

— Я переговорю с Клуэ утром и за это время подготовлю бумаги. Часам к трем, полагаю, отправим к Клуарам курьера, он объявится у них завтра к ужину. От тебя, Паша, мне понадобятся кое-какие имена и даты, но если завещание зарегистрировано, то я непременно его отыщу. А нам обоим известно, какие «нежные» чувства питал Тео к своим дядьям. Уверен, что он зарегистрировал свою волю. Из чувства ненависти хотя бы.

— Мне кажется, он любил Трикси.

— Он был неукротимым и непредсказуемым. Менял женщин как перчатки.

Паша кивнул.

— Она этого не знала. Он не расставался с ней почти два года. Она явно значила для него больше, чем другие.

«Также, как и для тебя», — подумал Шарль. Ни одна женщина надолго не удостаивалась Пашиного внимания. Но для этой молодой женщины и ее ребенка он был настоящим спасителем. Шарль сожалел, что не может собственными глазами увидеть этого малыша. Ничего, завтра он обо всем расспросит Жан-Поля.

Готовясь к предстоящей беседе с Клуэ, Шарль уточнил у Паши некоторые детали, после чего разговор коснулся событий, имевших отношение к Гюставу. Они также запланировали ряд встреч с послом и его атташе и составили список того, что могло понадобиться Паше в его экспедиции в Грецию. Значительную помощь в этом оказал Дюра, прослуживший в армии несколько десятков лет.

Они договорились увидеться за ужином следующего дня, чтобы обсудить дальнейшие подробности судебного дела и поездки в Грецию.

Пополудни следующего дня Жером Клуар грохнул кулаком по крышке стола с такой силой, что чернильница подпрыгнула и расплескались чернила.

— Теперь у этой стервы адвокат — Шарль Дудо. Чтоб этой корыстной душе пусто было!

— Тогда ясно как божий день, кто ей нынче покровительствует, — пробормотал Филипп. Связь Дудо с семейством Дюра была широко известна. — Но они не могут заставить нас выплатить ей причитающуюся часть наследства. Во всяком случае, немедленно. Мы можем растянуть судебную процедуру на многие годы.

Имевший юридическое образование, Филипп представлял, какие ответные шаги они могут предпринять.

— К тому же в это дело снова втянули Клуэ, — сообщил Жером. — Будь он проклят со своим чувством справедливости и влиятельными связями.

— Надо попытаться добиться отсрочки.

— У Клуэ? — фыркнул Жером. — При заинтересованности в деле семейства Дюра? Сомневаюсь, что это возможно.

— Мы потребуем и другого обвинителя.

— Не прикидывайся таким наивным, Филипп.

— Каждая просьба требует ответа. Это тактика проволочки. Мы совершаем маневр. Они отвечают, и так до бесконечности. — Утопая в кожаном марокканском кресле, он изобразил на лице подобие улыбки. — К тому времени когда рассмотрение дела закончится, сын Теодора вырастет.

— Жаль, что я не разделяю твоего оптимизма, — проворчал его брат.

— Ты слишком импульсивен. Хочешь иметь результат немедленно, — вкрадчиво заметил Филипп. — Но ведь его можно добиться и путем проволочки, не применяя силы.

— Сила срабатывает быстрее.

— Терпение, братец.

— У меня его нет и никогда не было, а это слушание, позволь тебе напомнить, и так перенесли на три дня. От нас требуется немедленный ответ.

— И мы его дадим. Попросим отсрочки, — сдержанно предложил Филипп.

— Поступай как знаешь, — выпалил его брат, — но если твой метод не принесет нужного результата, я выкраду мальчишку. Без щенка не будет предмета тяжбы.


— Что означает эта просьба об отсрочке? — поинтересовался Паша на другое утро, меряя шагами контору Шарля.

— Ничего, кроме противодействия, — ответил Шарль. — Клуэ уже отказал им.

— Что дальше?

— Они снова найдут какую-нибудь причину для отсрочки. Так что переписка будет продолжаться еще день или больше, после чего ты встретишься с ними на слушании. Между прочим, Феликс нашел завещание Жерико в семейных документах в Эврё. Оно также зарегистрировано в Национальном архиве Парижа. — Шарль, очень довольный, откинулся на стуле. — Феликс весьма дотошный.

— Является ли Крис наследником?

— Судя по всему, в момент составления завещания Жерико был очень болен. Оно состоит из одного предложения, в котором говорится, что единственным наследником всего своего достояния он объявляет отца. Датировано оно 30 ноября 1823 года. 2 декабря его отец, в свою очередь, завещал их совместную собственность Крису. Возможно, все было обставлено таким образом из соблюдения предосторожности. Защитником интересов Криса был назначен де Вилънев.

— Тогда почему он его не защитил?

— Хороший вопрос. Следует спросить об этом его самого. Возможно, Клуары добрались до него первыми!.

На данном этапе это не имеет значения, — коротко обронил Паша. — Если в завещании Крис назван наследником, он должен получить то, что ему причитается.

— Безусловно.

Пока в Париже до слушания дела в суде обсуждались всевозможные легальные формальности, Трикси вернулась к знакомой рутине сельской жизни. Она помогала Уиллу с новорожденными жеребятами и скаковыми лошадьми. Переняв опыт у Уилла и покойного отца, она хорошо разбиралась в коневодстве и умела обращаться с животными. Погода стояла отменная, и виды на летний урожай были великолепные. На полях трудились сезонные работники из соседних деревень. Женщины Берли-Хаус кормили наемных работников обедом, а также занимались заготовкой клубники с огорода. С тех пор как Паша привез Крису кучу подарков, игровая комната стала для мальчика неиссякаемым источником развлечений.

Про Пашу Крис почти не спрашивал, приняв к сведению объяснения матери, что после отдыха с ними тот возвратился домой. Когда Крис интересовался, поедут ли они когда-нибудь в гости к Паше в Париж, Трикси, чтобы не разочаровать его, отвечала:

— Когда-нибудь, возможно, и поедем.

Она тоже скучала по Паше, хотя гнала прочь грустные мысли. Особенно ей его не хватало по ночам. Она часто заворачивалась в оставленную им полотняную рубашку, садилась у открытого окна и предавалась воспоминаниям, вдыхала его запах, все еще исходивший от мягкой ткани. Но в ее мыслях не было места ни тоске, ни печали. Он принес в ее жизнь ничем не омраченную радость.

Ночная жизнь Парижа, как заметил Паша, как-то потускнела. После трех дней, проведенных в его обществе, это наблюдение ничуть не удивило Шарля. Паша находил их обычные пьяные сборища скучными, так же как бал-маскарад у мадам Лафон. Даже актрисы из театра «Комеди-Франсез» утомляли его. Они с Шарлем сидели в одиночестве в тихом углу «Жокей-клуба» и пили. Было четыре часа утра.

— Город стал неинтересным и скучным, — посетовал Паша.

— Я бы не сказал. На маскараде было довольно весело. Паша вскинул на приятеля взгляд:

— Ты так думаешь?

— Там собралось чертовски много народу.

— Но что-то ни одна женщина не привлекла моего внимания.

— Вероятно, мы слишком многих обхаживали.

— Я совершенно с этим согласен. — Паша наполнил бокал. — Хотя актрисы «Комеди-Франсез» тоже не соответствовали своему стандарту. Все они будто слеплены по одному образцу. Маленькие, надушенные и вызывающие.

Шарль вскинул брови. Этих качеств прежде хватало, чтобы возбудить Пашин интерес.

— Не смотри на меня так. Ты же знаешь, что я прав.

— Они показались тебе недостаточно белокурыми? — удивился Шарль.

— По правде говоря, нет.

— Ты стал неравнодушен к блондинкам? — осведомился Шарль.

— Не слишком тонкий намек наледи Гросвенор, я полагаю?

— Сегодня ты, похоже, недоволен обычным контингентом. Это как-то не вяжется со свойственной тебе тактикой выжженной земли, которой ты придерживаешься с женщинами. Я что-то не припомню, чтобы ты воротил нос, вместо того чтобы воспользоваться тем, что тебе предлагают.

— Ты явно перегибаешь палку, Шарль, — бросил Паша, прищурившись. — У меня нет романтических пристрастий. И покончим с этим.

— Но твоя Трикси не казалась тебе банальной. Притяжательное местоимение, употребленное Шарлем, заставило Пашу сильнее стиснуть бокал, но он спокойно ответил:

— Нет, она не была банальной.

— Скучать по ней не возбраняется. Это совершенно нормально.

Сделав глубокий вдох, Паша разжал пальцы.

— Но не для меня, — пробормотал он, опрокинув содержимое бокала в рот.

— Напиши ей.

Паша впился в Шарля пронзительным взглядом:

— О чем?

— О том, что скучаешь по ней, что Париж без нее утратил свое очарование. Что тебе понравилось у нее гостить. Ну и все в таком духе.

— Очень смешно, — язвительно буркнул Паша и поставил бокал. — Мне ей нечего предложить. И ты это знаешь.

— Возможно, ей ничего от тебя и не нужно.

— Им всем что-то нужно, — тихо произнес Паша.

— Это цинично.

— Скорее правда.

— Рано или поздно тебе все равно придется кого-нибудь себе найти.

Паша наморщил лоб.

— Рано или поздно — растяжимое понятие, мой друг. Я что-то не заметил, чтобы ты подыскивал женщин для брачного ложа.

— Да, но я не чувствую себя несчастным жаркой парижской ночью.

— Я тоже, — возразил Паша.

— Но ты был более веселым, когда проиграл на скачках двадцать тысяч.

— У меня забот полон рот.

— Раньше это не мешало тебе заниматься любовью. Паша улыбнулся:

— Хочешь сказать, что, если сегодня я заманю какую-нибудь красотку в постель, ты перестанешь меня пилить?

Шарль усмехнулся:

— Возможно. Но сначала расскажи о ней. К сожалению, Жан-Поль не сумел ее описать. Ему показалось, что она вроде блондинка.

— У нее золотистые волосы, как цветок подсолнуха под яркими лучами полуденного солнца, — тихо промолвил Паша. — Это точнее.

— А почему ты пробыл у нее так долго?

— Она заставляла меня смеяться. И даже однажды плакать. Можешь себе представить? Смотри не поперхнись, — сказал Паша, расплывшись в улыбке. — Я сам был ошеломлен.

— Не могу поверить. Обкурился гашиша, наверное?

— Только не в Кенте, Шарль. С заходом солнца там все отправляются спать.

— Не то что в Париже.

— О да, — подтвердил он тихо. — Но ее отец приберег сказочный сорт ирландского виски, который добавил очарования моим вечерам. Ради этого одного стоит вернуться.

— Захвати меня с собой, когда поедешь, — попросил Шарль.

Паша замер.

— Я не говорил, что собираюсь туда вернуться.

— Я только высказал идею, — уточнил Шарль. — На дерби Эпсома, например?

— Если не уеду в Грецию.

— Тебе нет нужды туда соваться. Гильемо всех поставил на уши.

— Я поеду, Шарль. Не останусь ради Трикси Гросвенор. Да и ради любой женщины. В свои двадцать пять.

— В таком случае баронесса Ласель просила передать, что сегодня она дома.

— Сейчас четыре часа утра, — напомнил ему Паша.

— Она сказала своим соблазнительным контральто, что для тебя ее дом всегда открыт. Я ответил, что мы подумаем на эту тему.

— Мы? — Паша улыбнулся.

— Она получила большое удовольствие в тот последний раз, когда мы были у нее. — Шарль устремил взгляд к зашторенному окну, выходившему на улицу. — Здесь недалеко, можно дойти пешком.

Паша посмотрел на настенные часы, пытаясь сосредоточиться.

— Во сколько нам нужно быть на слушании?

— В десять.

— И для встречи с Клуарами ты полностью готов?

— А чего там готовиться? Феликс нашел завещание. Клуэ достаточно на них взглянуть, чтобы заставить расплатиться.

— В таком случае до девяти у нас есть время.

— Пять часов бесконечного очарования Каролин.

— Возможно, я только посмотрю, — сказал Паша.

— Возможно, сегодня утром не взойдет солнце.

— Ты настаиваешь?

— Хочу, чтобы ты перестал хандрить.

— Я не хандрю.

— Ну, что тогда? — вкрадчиво поинтересовался Шарль. Положив ладони на подлокотники, Паша после минутного колебания поднялся.

— Ей придется как следует постараться, чтобы меня развеселить.

В будуар баронессы их проводил высокий, крупного телосложения лакей. Страсть баронессы к рослым мужчинам, включая слуг, была хорошо известна.

— Шарль! Паша! Проходите, — помахала она им с кушетки. В кружевах и оборках розового муслинового пеньюара она выглядела восхитительно женственной. — Клод, принесите нам шампанского. — Переведя взгляд с лакея на гостей, она спросила: — Может, хотите перекусить?

Шарль отказался за них обоих.

— Тогда идемте, я вам покажу свою новую книгу для постели. — Баронесса была маленькой, надушенной и вызывающей, полностью соответствуя типу женщин, пользовавшихся большой популярностью в высшем обществе. И к тому же бледной, как изморозь, блондинкой. — Пуша только сегодня мне ее доставил. Иллюстрации просто замечательные. — Теперь, когда ее престарелый муж наконец отошел в мир иной, бездетная вдова Каролин Лассель наверстывала упущенное. — Вы вечером не приехали, и я подумала, что вас переманила герцогиня Каталания.

— Паша хотел выпить. Мы были в «Жокей-клубе», — отозвался Шарль, направляясь к баронессе по розовому ковру.

— Весьма удобное оправдание, — ответила она весело. — Но ты выглядишь очень мрачным, милый Паша, — заметила она лукаво. Ее брови слегка приподнялись, и она надула розовые губки. — Говорят, ты влюбился.

Паша застыл на полпути, будто его ударили, и смерил баронессу ледяным взглядом.

— Ну и стерва же ты, Каролин. — Его голос, скорее шепот, прозвучал бесстрастно.

— Перестань, Паша. Это не смертный грех, — промурлыкала она. — Влюбляться не возбраняется.

— Если ты ищешь кого-то, кто мог бы тебя сегодня высечь, — вкрадчиво сказал Паша, взяв себя в руки, — то я готов оказать тебе эту услугу.

Он двинулся к большому креслу, специально сделанному для него по ее заказу.

— Если не хочешь говорить о прелестной англичанке, которую ты спас, — проворковала она, — так и скажи.

— Не хочу. Так же как ты не хочешь вспоминать о своем муже.

Ее веселость испарилась.

— Один ноль, дорогой, — спокойно произнесла она. — Поговорим о более приятных вещах.

Выйдя замуж в возрасте шестнадцати лет за престарелого развратника и повесу, пережившего двух жен и имевшего внуков старше ее по возрасту, последние восемь лет жизни Каролин практически не видела радости.

— Паша отправляется на короткий срок в Грецию, чтобы позаботиться об освобождении Гюстава, — вставил Шарль, меняя тему беседы.

— Бедный Гюстав, — отозвалась Каролин сочувственно. — Ты можешь его спасти?

— Я — нет, а вот Шарль может, — ответил Паша, опускаясь в мягкое кресло, обитое розовой кожей.

— А ты тем временем перестреляешь турков и освободишь Грецию, — заметила она с улыбкой.

— Твои бы слова да Богу в уши. Сколько турок ни перестреляешь, султан пришлет им на смену новых. У тебя коньяка, похоже, нет.

Разочарованный, Паша недовольно вытянулся. Но его угрюмость только усиливала его чувственную притягательность. В своем вечернем облачении он выглядел невероятно элегантным. Его бриллиантовые запонки завораживающе поблескивали, когда, сменив положение, он с крестил ноги.

— Клод принесет коньяк. Хочешь, я тебе почитаю? — Каролин взяла в руки маленький, обитый бархатом томик. — Нам всем нужно отвлечься.

Паша не ответил, сосредоточив взгляд на мысках вечерних туфель, но Шарль противиться не стал, и Каролин начала историю о молодом человеке, которого обучала искусству любви наложница его отца.

Когда вошел лакей с шампанским, она на минуту прервалась и велела ему принести для Паши коньяк. Как только бокалы были наполнены и слуга удалился, она продолжила чтение.

Шарль, сидевший ближе к баронессе, видел непристойные иллюстрации и делал время от времени соответствующие комментарии, привлекавшие внимание Паши. Но когда принесли бутылку коньяка, Паша замкнулся в себе. К концу первого приключения в постельной книге Каролин сбросила с себя пеньюар, оставшись в соблазнительно облегающем корсете из розового атласа с кружевной оторочкой, простой черной сорочке и черных шелковых чулках. В ее голосе появилась сладострастная хрипотца.

Дойдя до эпизода, где молодому человеку делали фелляцию, она закрыла книгу.

— Пока достаточно, — проворковала Каролин. — Я предпочитаю реальность этим цветным картинкам. Можно ли мне взглянуть, что в моих силах сделать, чтобы заинтересовать ваших восхитительных молодцов?

Ее пламенеющий взгляд блуждал по чреслам мужчин.

— Можно ли отказаться от столь соблазнительного предложения, — тихо ответил Шарль.

— Ты не заснул, Паша? Или нам с Шарлем продолжать без тебя?

Паша вскинул голову:

— Я подожду.

Шарль и баронесса обменялись взглядами, но Паша уже закрыл глаза. Его мысли были далеко от затянутого в шелк будуара.

Вскоре он отставил свой бокал и поднялся. Он не мог не заметить, что пара переместилась на кровать и занялась любовью. Эта сцена не вызвала у Паши никакой реакции. Его темные глаза остались бесстрастными. Не произнеся ни слова, он повернулся и вышел из комнаты.

Когда он покидал дом, взошло солнце. Равнодушный покой рассвета перекликался с пустотой, которую он ощущал внутри. Он вспомнил рассветы в Берли-Хаус. Солнечный свет, проникавший в окна второго этажа, золотил маленькую комнатку Трикси, покрывая ее мерцающими бликами. Но величественная краса солнца меркла в сиянии ее утренней улыбки.

Он скучал по ней.

Хоть не должен был скучать.

Потому что никогда не скучал ни по одной женщине.

Только ее улыбка и ее голос могли излечить его от изнуряющего чувства утраты. Но это лекарство повлечет за собой брак. А он не может пожертвовать своей независимостью.

Слава Богу, он скоро отправится в Грецию.

Глава 7

Слушание прошло быстро, слишком быстро. Клуэ рассвирепел, когда открылись обстоятельства сокрытия завещания.

— Господа Клуары, либо ваш юный племянник получит свое наследство, либо вы сядете в тюрьму. — Бросив гневный взгляд в сторону адвоката Клуаров, который попытался что-то сказать, Клуэ продолжил: — И если эти условия не будут немедленно выполнены, я наложу на все весьма ощутимый штраф. Суд выносит решение в пользу истца. Дело закончено. Всего хорошего, джентльмены.

Жером Клуар выскочил из зала заседаний как ошпаренный. Филипп бежал сзади, едва поспевая за братом.

— Мы сегодня же уезжаем в Англию, — прорычал рослый мужчина. — Мальчишка исчезнет, а этот Клуэ может удавиться.

— Не уверен, что это разумно, — возразил Филипп.

— А я твоего совета не спрашивал, — проворчал Жером. — Оставайся здесь. Если у тебя поджилки трясутся, я предпочту, чтобы ты не ехал.

— Это всего лишь деньги. Они не стоят жизни.

— Это очень большие деньги. Мальчишка просто исчезнет. И если некоторое время спустя он отдаст концы в одном из приютов, нас никто не заподозрит.

— Детский приют — это уже лучше, — вздохнул Филипп с некоторым облегчением. Детей в приютах было не счесть, и в обществе на это смотрели сквозь пальцы. Произвести на свет незаконнорожденного ребенка представлялось куда более страшным грехом, чем безжалостно бросить его на произвол судьбы и обречь на верную смерть. — А как же мать? Наверняка Дюра за нее заступятся.

— Гросвеноры о ней позаботятся. Мне все равно, что они с ней сделают. Главное — выкрасть мальчишку.


Два дня спустя, в то самое утро, когда Паша отплыл из Марселя в греческий порт Навплион, в дом Трикси пришли несколько мужчин. Гарри Гросвенор привел с собой судебного пристава и еще двух человек. Один из незнакомцев был высокий, устрашающего вида, второй — пухлый и бесформенный, как пудинг, с бегающими глазками.

— Скажи своей хозяйке, что мы хотим ее видеть, — сказал Орди извиняющимся тоном судебный пристав Прайн.

— Да поторопись! — грубо добавил Гарри Гросвенор, протискиваясь мимо миссис Орд в коридор.

Следом за Гарри в прихожую ввалился высокий мужчина.

— Я получил приказ, миссис Орд, — пробормотал пристав и показал экономке какой-то документ. — От судьи Бенсона. — От смущения лицо его покрылось краской. — Вам лучше найти леди Гросвенор.

У миссис Орд екнуло сердце, и она отступила назад. Судья Бенсон был хорошо известен своей жестокостью. В прошлом году он отправил на виселицу двух браконьеров, несмотря на то что те охотились, чтобы спасти от голодной смерти свои семьи. Он также выступал в защиту использования дворянами капканов, хотя борьба против этих устройств принимала в парламенте все более широкий размах.

Оставив визитеров в холле, миссис Орд поспешила предупредить Трикси. Войдя в детскую, где Трикси и Крис вместе читали, она объявила:

— Это лорд Гросвенор, с Арчи на этот раз. Я почитаю Крису, пока вы с ними поговорите.

Но, несмотря на попытки экономки скрыть от Криса страх, по выражению ее лица можно было догадаться, что она испугана.

— Их только двое? — справилась Трикси, стараясь не выдать своего волнения.

— Четверо. Как жаль, что мистер Паша уехал.

Он не может здесь вечно находиться, чтобы ограждать меня всю жизнь от нежданных гостей, — промолвила Трикси сдержанно, не желая пугать сына. — Я скоро вернусь, Крис. Покажи Орди, как хорошо умеешь читать рассказ о средневековых рыцарях из твоей новой книжки.

— К двенадцати годам они уже умели драться, Орди, — сообщил мальчик экономке. — Ты посмотри на эти мечи! Такой меч можно было поднять только двумя руками!

Обрадовавшись, что Крис не заметил встревоженного состояния Орди, Трикси оставила их в детской. Призвав на помощь все свое мужество, она расправила плечи, придала лицу бесстрастное выражение и спустилась в холл, где ее ждали четверо визитеров.

— Мы пришли за мальчиком, — объявил Гарри Гросвенор.

В его глазах полыхала звериная злоба, как и в глазах Жерома и Филиппа Клуаров, стоявших рядом с ним.

Трикси остановилась на ступеньках и с такой силой сжала перила, что у нее побелели костяшки пальцев.

— Он мой. Вы не можете его забрать.

Громкий стук сердца гулким эхом отзывался у нее в ушах.

— Клуары приехали, чтобы заявить на мальчика свои права, — возразил Гарри с нескрываемым триумфом в голосе.

— У меня есть адвокат. Я буду бороться.

— Судья Бенсон подписал распоряжение. Приведи мальчишку, — сказал Гарри свирепо, — или мы пойдем за ним сами.

На секунду Трикси показалось, что она вот-вот упадет в обморок. Разве закон может быть таким жестоким?

— Ему всего четыре года.

— Приведи его, — приказал Жером.

Холодность его тона шокировала Трикси, вызвав свежий прилив адреналина в крови. Мысль ее лихорадочно работала. Она обдумывала различные варианты развития ситуации.

— Как, скажите на милость, вы можете увести его из его же дома? Не могу поверить, что это возможно.

— Объясните ей, Прайн, — велел Гарри Гросвенор.

— Прошу прощения, мэм, — промолвил Арчи с притворным сожалением, — но я должен проследить за исполнением распоряжения судьи.

Чтобы снова обрести способность говорить, Трикси пришлось сделать несколько глубоких вдохов. При мысли о том, что может случиться с ее сыном, ее переполнил ужас.

— Куда вы собираетесь его везти, Арчи?

— В Дувр, мэм, чтобы доставить во Францию.

— Я поеду с вами.

Ей требовалось время подумать, время, чтобы найти выход из этого страшного кошмара.

— Об этом не может быть и речи, — рявкнул Жером Клуар.

— Тогда позвольте мне проводить Кристофера хотя бы до Дувра, — взмолилась она. — В противном случае он не будет вести себя спокойно. Вы же не захотите стать объектом внимания и осуждающих взглядов, когда потащите за собой на пассажирское судно кричащего маленького мальчика, — сказала она. — Если же я буду рядом, все пройдет без шума.

— Пожалуй, это хорошая идея, — заметил Филипп. — А на борту мы позаботимся о том, чтобы у нас была отдельная каюта.

Пока Жером Клуар раздумывал, Трикси истово молилась, чтобы тот согласился. Ей требовалось время. Даже за час пути до Дувра она что-нибудь придумает, найдет способ сбежать.

— Плачущий мальчик привлечет внимание, — согласился Гарри Гросвенор, больше всего заинтересованный в том, чтобы вывезти Кристофера из Англии. Для этого все средства хороши. — Позвольте женщине поехать со своим отродьем.

За многие годы службы Арчи Прайну не раз доводилось выполнять неприятные поручения; бейлиф обязан следовать букве закона, даже если закон кажется несправедливым. Но видеть разрывающее душу горе маленького мальчика, разлученного с матерью столь жестокосердными людьми, как эти, было выше его сил. Все это заставило его подвергнуть сомнению законность совершаемых действий.

— Очень хорошо, — пробурчал Жером. — Если ты сумеешь заставить щенка молчать. Даю тебе десять минут на сборы.

— Спасибо, — пролепетала Трикси. Каждая отпущенная ей минута могла стать решающей в спасении сына. — Мы быстро соберемся.

— Ступай с ней, Арчи, — велел Гарри. — Только не вздумай нас провести, — предупредил он Трикси.

— Не волнуйтесь, сэр, — ответила она с наигранной покорностью, мысленно прослеживая маршрут из Берли-Хаус в Дувр: две почтовые станции, спуск по крутому склону, многочисленные доки и конторы, улицы, ведущие из гавани в город.

Увидев, что Арчи поднимется по ступенькам, она повернулась, чтобы идти за сыном. В коридоре второго этажа она остановилась, поджидая бейлифа. Трикси надеялась, что он ей чем-нибудь поможет.

— Очень сожалею, — пробормотал Арчи, понизив голос. — Это банда головорезов.

— А судья Бенсон понимает, что Крису всего четыре года? — спросила она. При мысли о том, как испугается Крис, у нее разрывалось сердце.

— Его это не касается, мэм, — ответил Арчи, поравнявшись с ней в коридоре. — У него сердце из камня.

— У вас есть дети, Арчи. Что бы вы сделали?

— Я бы хотел вам помочь, леди Гросвенор, но он тут же найдет способ со мной расправиться.

— А если бы вы при этом не присутствовали, — не унималась Трикси, наблюдая за сменой эмоций на лице пристава. — Станут ли они и тогда вас обвинять?

— Полагаю, нет, хотя с ними лучше не связываться. Они настоящие подонки, жестокие и опасные. А тот высокий — сущий дьявол.

— У кого-нибудь из них есть оружие?

— Только у меня, мэм.

Трикси улыбнулась. Впервые с того момента, как узнала об их визите.

— Я сама очень хорошо стреляю.

— Я знал вашего батюшку. И уверен, что он научил вас отлично владеть оружием. Но не стоит никого убивать, мэм. В противном случае у вас появятся еще большие проблемы. И я ничего не хочу знать, ваша милость, потому что мне придется клясться в суде на Библии.

— Мне только нужно, Арчи, чтобы вы, когда я буду упаковывать вещи, смотрели в другую сторону.

— Насколько мне помнится, они попросили меня пойти с вами. Других распоряжений, если не ошибаюсь, не было.

— Сомневаюсь, чтобы кому-нибудь из них могло прийти в голову, что леди возьмет с собой в дорогу целый арсенал.

— Трудно сказать, чего ждать от таких мерзавцев, но смею предположить, что вряд ли.

— Если вы побудете немного в детской с Крисом, я велю Орди собрать его вещи, а Джейн тем временем выполнит некоторые мои поручения. Сама я буду в соседней комнате. Если им вдруг вздумается последовать за нами, дайте мне знать.

— В вашем распоряжении всего десять минут, мэм. Желаю вам удачи. Эти господа и впрямь жестокие и опасные.

Как только Крису представили Арчи, мальчик не преминул заметить у нового знакомого оружие, и все остальное утратило для него всякий интерес. Он даже не обратил внимания, что Орди и мать торопливо выскользнули из комнаты.

Орди пошла распорядиться, чтобы Кейт срочно упаковала вещи ребенка, Джейн отправили на конюшню за Уиллом, в то время как Трикси, охваченная паникой, бросилась в кабинет отца. После его смерти эту комнату не использовали, и в ней еще чувствовалось его незримое присутствие. В какое-то мгновение Трикси ощутила тоску по своей ушедшей семье. Теперь ей предстояло самостоятельно решать свои проблемы и в одиночку сражаться с Гросвенорами и Клуарами. Но она тут же напомнила себе, что не имеет права расслабляться. Спасти их с сыном могла только ее решительность. Быстро достав со дна сундука чемодан, она подбежала к шкафу, где отец хранил пистолеты. Он коллекционировал оружие и держал коллекцию у себя в комнате, где мог ею любоваться. Вытащив из футляра три пистолета, она зарядила их порохом и пулями, после чего уложила в чемодан. Вслед за ними туда же последовала горсть патронов и два охотничьих ножа. Потом она попыталась запихнуть в чемодан небольшое ружье, но эта попытка не увенчалась успехом.

Трикси бросилась к себе в комнату и добавила к содержимому багажа кое-что из своей одежды: платье, смену нижнего белья, две пары чулок. В чемодане еще оставалось место для вещей Криса на тот случай, если его откроют. Не имея пока конкретного плана, Трикси понимала, что Берли-Хаус придется на некоторое время покинуть.

Когда Трикси открыла ящик письменного стола, чтобы взять жалкие остатки денег, ее взгляд наткнулся на адреса, оставленные Пашей. Ее занесенная рука застыла в воздухе над листком бумаги со списком имен и номеров, приковавших ее внимание. Импульсивно выхватив из ящика список, она сложила его пополам и тоже сунула в чемодан. Франция в данный момент не занимала ее мысли, а Паша был скорее случайным знакомым, чем другом, на которого можно рассчитывать. Нависшая над ней опасность затмевала все остальное, и ни о чем другом, кроме бегства, она не могла думать.

Было важно уйти от врагов прежде, чем они достигнут Дувра. Тогда ей с Крисом удалось бы затеряться где-нибудь на задворках Англии и выждать, пока ее возвращение домой не станет безопасным. Она могла бы наняться на работу в качестве гувернантки. «Или в качестве инструктора по дрессировке лошадей», — промелькнула у нее шальная мысль. Столь радостная перспектива вызвала на губах Трикси широкую улыбку, прогнав все ее страхи. Но страх тотчас вернулся. Навалившись на нее с новой силой, он вмиг оттеснил мимолетную радость. Ожидавшие внизу люди были ее реальностью, от которой некуда было скрыться. Захлопнув чемодан, она выскочила из комнаты и опрометью бросилась в детскую. Уилл вместе с другими слугами ждал ее в коридоре. Она быстро отдала последние распоряжения. Они не могли сбежать по черной лестнице, поскольку Арчи пришлось бы за это отвечать. Поэтому Трикси велела Уиллу незаметно следовать за каретой с двумя лучшими рысаками, прихватив с собой все драгоценности и деньги, какие он найдет.

— И римские монеты вашего батюшки? — справился Уилл.

Трикси на секунду задумалась.

— Он продал бы за вас, ваша милость, и вашего ребенка душу, — добавил Уилл поспешно, желая развеять ее сомнения. — Он был бы рад, если бы вы смогли ими воспользоваться.

— Очень хорошо, — согласилась наконец Трикси. — Принеси их.

— Я бы мог поехать напрямик, — предложил Уилл, — и снять несколько досок на мосту перед долиной Клостера.

— И когда все пойдут посмотреть, что можно сделать…

— Вы и Крис останетесь возле кареты.

— Куда ты доставишь лошадей? Может, нам с тобой стать разбойниками с большой дороги, Уилл? — пошутила Трикси. — Похоже, у нас мысли работают в одном направлении.

— Ваш батюшка тоже всегда на ходу соображал. Вероятно, это и помогло ему выжить во время путешествий в дальние страны.

— Возьми с собой несколько пистолетов, — хладнокровно велела Трикси.

— Уже взял.

— Арчи помочь не сможет, но мешать не станет.

— Лучше ему даже не пытаться. Мы были друзьями пятьдесят лет. А теперь ступайте, — приказал Уилл. — Орди сказала, что у вас всего десять минут.

Трикси кивнула.

— Мы вернемся, как только сможем, — объявила она, с трудом сдерживая слезы.

Кейт старалась продемонстрировать такое же мужество, но ее подбородок дрожал. Джейн плакала, не скрывая слез. Она была слишком молода, чтобы справиться с подобной душевной травмой.

— Мы позаботимся о Берли-Хаус, Мисси. Да пребудет с вами Господь.

Трикси обняла всех по очереди и, отослав прислугу прочь, вошла в детскую. Объявив Крису, что они едут в Дувр на экскурсию, она взяла его за руку и повела вниз по лестнице, развлекая по пути рассказом о достопримечательностях, которые они увидят. Свой чемодан Трикси предусмотрительно несла сама. В то время как вещи Криса нес следовавший за ними Арчи.

Оказавшись в компании мужчин, Крис старался держаться возле матери, прячась за ее юбкой. Жером велел Трикси и Крису покинуть дом, мужчины в молчании вышли за ними. Минуту спустя они стояли между домом и каретой, маленькая группка доведенных до отчаяния людей, связанных единой целью: спасти жизнь маленького мальчика. Перекинувшись несколькими словами с Жеромом Клуаром, Гарри Гросвенор ускакал прочь, даже не удостоив взгляда четырехлетнего малыша, которого собирался обречь на жалкое прозябание.

В карете никто не разговаривал. Клуары сидели напротив Трикси и ее сына и, казалось, не замечали их. Филипп дремал. Жером глазел в окно. Трикси смотрела, как за окном быстро проплывает знакомый пейзаж, и считала минуты, остававшиеся до моста. Поместив их багаж в сетке за каретой, Арчи вскарабкался на козлы рядом с возницей. Трикси не осмелилась просить внести ее чемодан в салон. Оценив на глаз расстояние с ее места до чемодана, она молча считала секунды и количество шагов, обдумывая, что скажет Крису, чтобы он не испугался.

Ей стоило огромных усилий сохранять самообладание.

«Кто мог предположить, — думала она, — что из-за Тео мне придется сражаться за собственную жизнь?» В тяжелое время глубокой депрессии, когда на протяжении трех долгих лет она ничего другого, кроме грубости, не знала, Тео стал для нее истинным утешением. Он воплощал в себе веселье и радость, когда она уже полностью отчаялась. И теперь эти люди, что сидели напротив, из-за денег Тео готовы были покуситься на жизнь Криса.

Она знала, что такое приют, в прессу время от времени просачивались скандалы, и всплывали на поверхность грязные подробности злодеяний, имевших место в том или ином приюте. Но справедливое возмущение быстро затихало, и бизнес по избавлению от нежеланных детей по-прежнему процветал.

«Нужно найти способ добраться до оружия», — подумала Трикси.

За окнами кареты проплыли две маленькие деревушки, раскинувшиеся на пути от Берли-Хаус к дороге на Лондон. Когда дорога пошла под уклон и они приблизились к долине Клостера, у Трикси участился пульс. Еще полмили, и они достигнут спуска в долину.

Вскоре она почувствовала, что возница затормозил. Колеса жалобно заскрипели. Карета несколько раз дернулась, дремавший человек проснулся и поднял сверкающую плешью голову. Он недоуменно заморгал глазами, щурясь от яркого солнца.

— Где мы? — пробормотал он сонно.

— Все еще у черта на куличках, — отозвался его брат и выглянул в окно. При виде крутого склона и резкого обрыва по левую сторону дороги он еще больше помрачнел. — Кучеру надо бы постараться удержать эту штуковину на дороге.

Его тон окончательно вывел Филиппа из заторможенного состояния. Распрямившись, он выглянул в оконце.

— Может, нам лучше пойти пешком? — пробормотал он со скрытой тревогой в голосе.

— Бога ради, прояви мужество!

От грубого замечания румянец на щеках Филиппа стал еще ярче.

— Мне следовало остаться дома, — заявил он обиженно, — а ты продемонстрировал бы свое мужество в одиночку.

— Мог бы и не ездить, все равно толку от тебя никакого.

— Кстати, я что-то не заметил, чтобы ты сделал что-нибудь полезное. Мы с таким же успехом могли отправить за мальчишкой кого-нибудь другого.

— Не могли. Кто-нибудь другой не справился бы. Я должен был сделать это сам, как, впрочем, делаю и все остальное, в то время как ты хнычешь, скулишь и жалуешься. Заткнись, черт тебя подери.

Эта перебранка братьев позволила Трикси прийти к выводу, что Клуары между собой не ладят. Стан ее врагов не отличался сплоченностью. Возможно, ей удастся обернуть это обстоятельство в свою пользу.

Пока коляска продолжала медленный спуск в долину, время, казалось, остановилось. Когда наконец они достигли низшей точки, у Трикси вспотели ладони и Сердце забилось как бешеное. Она сознавала, что другого шанса на спасение ей может не представиться.

Надо во что бы то ни стало осуществить задуманное.

Ругательства возницы свидетельствовали о том, что возникла какая-то непредвиденная проблема. Именно на это Трикси и надеялась. Мгновение спустя карета остановилась. «Уилл сделал свою работу», — решила Трикси. Ее тревога немного улеглась. Теперь оставалось уповать, что и дальше все пойдет по плану.

Открыв окошко, Жером Клуар выглянул наружу.

— Какого черта стоим? — заорал он.

— Часть моста разобрана, — донесся крик кучера. Выругавшись, Жером отворил дверцу и выпрыгнул наружу.

Затаив дыхание, Трикси ждала, что Филипп последует за братом, но тот даже не пошевелился. И Трикси не могла придумать, как заставить его выйти. От волнения все мысли вылетели У нее из головы. Младший Клуар сидел в углу, презрительно поджав губы и скрестив на круглом животике руки. Трикси охватила паника.

— Вы не станете возражать, если я пойду взглянуть, что произошло? — спросила она наконец, не желая сидеть в бездействии и молча наблюдать, как тает ее шанс на спасение. Она взялась за ручку дверцы. — Идем, Крис, — добавила она спокойно, стараясь не выдать своего страха, словно находилась с друзьями на прогулке. — Пойдем посмотрим, что случилось с мостом.

— Лучше никуда не ходить, — пробурчал Филипп.

— Вы хотите сказать, что ваш брат не позволил бы мне сделать это? — поинтересовалась она любезно, но не без насмешки.

— Я не позволю, — заявил он грубо и выпрямился. Держась за ручку дверцы, Трикси замешкалась. Решится ли она выпрыгнуть с Крисом из коляски, сможет ли Филипп ее остановить, и как далеко находится второй брат, который может воспрепятствовать ее побегу.

— Пригляди за женщиной, — донесся резкий голос Жерома, находившегося у моста.

— Сам за ней приглядывай, — проворчал Филипп и, откинувшись на сиденье, закрыл глаза.

Трикси облегченно вздохнула и распахнула дверцу. Взглянув на мост, она оценила расстояние, отделявшее ее от Клуара. Он стоял от нее ярдах в пятидесяти, повернувшись лицом к речке. Подхватив Криса на руки, она спрыгнула на землю и бросилась за карету. Она видела, как Арчи, укладывая багаж, положил ее чемодан сверху, и мысленно поблагодарила его.

— Сейчас за нами приедет Уилл, — шепнула она сыну, беря чемодан. Крис прильнул к ее шее, и Трикси еще крепче прижала его к себе. — А теперь молчи. Представь, что мы солдаты, выполняющие задание.

— Шпионское? — спросил он шепотом.

— И очень важное. Когда мы справимся, король нас наградит.

— Я буду молчать, — пообещал он, крепко обняв мать за шею.

Оставаясь вне пределов видимости тех, кто стоял у реки, Трикси открыла чемодан и достала заряженный пистолет.

— На вашем месте я не стал бы этого делать.

Она резко повернулась, и душа у нее ушла в пятки. Перед ней стоял Филипп.

— Ни с места, или я выстрелю, — предупредила она.

— Ты этого не сделаешь. Угрозы не получилось.

— Женщины не умеют стрелять, — заметил он.

До чего же он глуп! Любой, у кого есть мозги, должен с опаской относиться к пистолету независимо от того, в чьих руках он находится. Правда, в данный момент она и впрямь не могла стрелять, но не потому, что это противоречило логике Филиппа, а потому что, выстрелив в него, предупредила бы второго брата. С другой стороны, если она не выстрелит, то они с Крисом снова окажутся в плену.

Проклятие! И Уилла, как назло, нигде не видно.

— Я не шучу, — заверила она, надеясь выиграть время. — Если вы подойдете ближе, клянусь, я выстрелю.

— Ты даже не знаешь, как обращаться с этой большой и тяжелой штуковиной. — Филипп сделал шаг в ее сторону. — Будь благоразумной. Опусти оружие.

Вспомнив совет Арчи, она сместила мушку, чтобы не убить его, а только ранить, и нажала на спуск. Грохот выстрела заглушил истошный вопль Филиппа. Его эхо разнеслось по всей долине, взмыло в небо и заглохло где-то на полпути до Лондона. Но ничего этого Трикси не слышала, потому что со всех ног мчалась к поросли деревьев.

Жером обернулся на крик и, оценив ситуацию, побежал вдогонку. Но зацепился за ногу Арчи и вытянулся на берегу во весь свой рост.

— Прошу прощения, сэр, — извинился Арчи и подал руку, чтобы помочь упавшему подняться. Однако на этот раз сам споткнулся и тяжело рухнул на Жерома Клуара.

— Неуклюжий урод! — воскликнул Жером, побагровев. Арчи даже испугался, как бы того не хватил удар. — Немедленно слезь с меня!

Взглянув в сторону холма, Арчи увидел Уилла, скачущего во весь опор к карете, и всей своей тяжестью навалился на Жерома.

— Будь ты проклят! — простонал тот, хватая ртом воздух. Пытаясь подняться, Арчи вонзил локоть в грудь Жерома и подался вперед.

От пронзительного вопля Жерома лошади запрядали ушами, Арчи на мгновение оглох, а возница незаметно улыбнулся. С момента, как его наняли в Дувре, он уже неоднократно испытал на собственной шкуре гнев Жерома.

— Слава Богу, — выдохнула Трикси, стоя на краю дороги. Глядя, как Уилл с отчаянием погоняет лошадей, она испытывала такое чувство благодарности, что была готова в эту минуту уверовать в чудо. — Потерпи, миленький, — прошептала она Крису. — Уилл уже совсем рядом.

Мгновение спустя она передала мальчика конюху, осадившему своего рысака, и вскочила на второго коня, которого Уилл вел за собой на свободном поводке.

В молодости Уилл был лучшим из жокеев, и Трикси к десяти годам научилась у него управляться с лошадьми. Лучшие лошади, выращенные в конюшнях Берли-Хаус, уносили их прочь от Клуаров. Остановившись на следующем перекрестке, чтобы решить, в каком направлении ехать, Трикси сказала:

— Я буду спокойнее себя чувствовать на юге, и от дома это не слишком далеко.

— Хотя никому не придет в голову, что вы отправились на север.

Уилл говорил таким же спокойным голосом, как и хозяйка, чтобы не испугать мальчика, находившегося у него на руках и смотревшего на скачку как на еще одно радостное развлечение столь богатого на приключения дня.

После короткого обсуждения возможных вариантов они приняли решение двигаться на север, и несколько часов спустя маленькая группа въехала в Рамсгейт. В прибрежной гостинице они сняли жилье под вымышленными именами, и, пока Уилл играл с маленьким корабликом ручной работы, оставленным прежними постояльцами, Трикси и Уилл занялись подсчетами средств, которые Трикси могла потратить на свое проживание. Денег оказалось до ужаса мало, а следующий платеж, положенный ей отцом в качестве содержания, должен был прийти не раньше чем через два месяца.

— Монеты могут позволить вам продержаться до той поры, — сказал Уилл. — Нам в Берли-Хаус ничего не нужно.

Небольшая ферма Трикси была самодостаточным хозяйством. Но даже продав монеты, она вынуждена будет зарабатывать на жизнь до тех пор, пока не появится возможность вернуться домой, не подвергаясь опасности. Хотя при соседстве Гросвеноров такая перспектива представлялась маловероятной.

— Я должна найти работу, — решила она.

— Не слишком простая задача для женщины с ребенком, — сказал Уилл.

В эту секунду все как будто остановилось: биение ее сердца, шум волн за окном.

— Я как-то не подумала об этом, — прошептала Трикси. Она была уверена, что молодая женщина благородного воспитания и хорошо образованная с легкостью найдет работу, доступную для представительниц ее класса: гувернантки, компаньонки, няни, экономки. Но теперь с грустью осознала, что вряд ли кто-нибудь возьмет ее в услужение с довеском в виде ребенка.

— Я тоже остаюсь и ищу работу, — твердо заявил Уилл.

— Нет, ты не можешь. Тогда некому будет ухаживать за нашими лошадьми.

Разведение лошадей Трикси рассматривала как основной источник средств существования. Когда они продали одного из рысаков, Берли-Хаус не испытывал недостатка в деньгах на протяжении шести месяцев.

— Вы могли бы обратиться за помощью к Паше, — тихо предложил Уилл.

— Нет, Уилл. Это унизительно для меня. Мы слишком мало с ним знакомы.

— Он говорил, что хочет вам помочь.

— Не знаю, что бы он сказал теперь. А что еще он говорил? — спросила Трикси, вспомнив, что Паша и Уилл часто шептались по углам.

— Он переживал по поводу всего этого… из-за Гросвеноров и Клуаров. И он не ошибся, — угрюмо произнес Уилл. — Он просил послать за ним, если с вами приключится беда. Он не прикидывался, Мисси.

— Нисколько не сомневаюсь, что у него были самые лучшие намерения, но мне бы не хотелось идти к Паше Дюра с протянутой рукой. Тебе этого не понять. — Женщины вились вокруг Паши роем, и все чего-то от него хотели: секса или других милостей. Визит в салон модного платья на многое раскрыл ей глаза. — Я как-нибудь выкручусь.

— Гросвеноры не отстанут.

Напоминать об этом было ни к чему. Эта мысль засела у нее в голове как заноза. Даже если Клуары уедут из Англии, даже если она умудрится содержать себя и Криса вдали от Берли-Хаус, перспектива возвращения домой представлялась маловероятной.

— Почему бы нам не попытаться продать монеты? — предложила она. — А потом я буду думать, что делать дальше. — Трикси вдруг поняла, что больше не в состоянии все это выносить: неизвестность будущего, Клуаров и Гросвеноров, смертельную угрозу жизни ее сына, невозможность существования без денег вдали от дома. — У меня был ужасно тяжелый день, Уилл, — прошептала она в полном изнеможении. — Я больше не в силах говорит о делах.

— Пойду скажу, чтобы нам принесли ужин, — быстро проговорил Уилл. — А утром попробую найти покупателя на монеты. Ни о чем не беспокойтесь, Мисси. Все как-нибудь образуется.

Утром Уилл не только нашел покупателя на монеты. Он взял на себя смелость отправить письмо по адресу, который ему оставил Паша, описал все их беды и попросил о помощи. Капитан одного из кораблей пообещал позаботиться, чтобы письмо достигло Кале уже на другой день.

Уилл убедил Трикси повременить с поиском места хотя бы до его возвращения в Берли-Хаус и выяснения намерений Гросвеноров. Он надеялся, что за это время Паша ответит на его письмо. Посоветовав Трикси не привлекать к себе внимания на тот случай, если Гросвеноры и Клуары предпримут поиски, Уилл уехал, пообещав вернуться через неделю.

Последующие дни проходили в тиши и размышлениях. Единственной заботой Трикси было развлекать Криса в стенах маленького гостиничного номера. Аккуратно расходуя имевшуюся у нее небольшую сумму денег, она купила себе и сыну простую одежду, игрушки и несколько книжек, понравившихся мальчику. Когда сидеть взаперти становилось невмоготу, они совершали прогулки по морскому берегу. Дважды покупали у пирожника яблочные пироги и лакомились ими, сидя на причале и глядя на прибой.

Но их спокойному существованию вскоре наступил конец. Пополудни третьего дня, когда они вернулись в гостиницу, ее хозяин отозвал Трикси в сторонку и сказал, что о ней приходил справляться сыщик полицейского суда. Он разыскивал женщину с четырехлетним мальчиком, похожими на них по описанию.

— По обвинению в похищении ребенка, — уточнил хозяин гостиницы, понизив голос. — Но вы, мэм, на мой взгляд, на похитительницу совсем не похожи, — продолжал он дружелюбно. — Все же я подумал, что вам не помешает знать об этом. — Он подмигнул. — У нас с хозяйкой глаз наметанный. Двадцать с лишним лет содержим это заведение. Мальчонка совсем вас не боится. Но в городе найдутся люди, которые польстятся на вознаграждение. Трикси побледнела:

— Давно сыщик находится в Рамсгейте?

Она прикинула, сколько времени у нее осталось, прежде чем ее личность будет установлена.

— Недавно. Он сказал, что сперва наводил справки в гостиницах города. Если хотите, мэм, перебраться на континент, я знаю человека, который может вам помочь.

Подобное предложение Трикси поначалу шокировало. Неужели она похожа на преступницу, которой нужно бежать из Англии? Но разумный совет все же взял верх над эмоциями, и Трикси со всей ясностью осознала серьезность грозившей ей опасности. Сыщики полицейского суда славились своим умением отлавливать беглецов. И кто навел их на ее след — Гросвеноры или Клуары, — значения не имело.

Трикси поразилась тому хладнокровию, с которым сумела оценить ситуацию, словно наблюдала за собой со стороны. Взвесив свои возможности, она подумала, что, должно быть, миновала фазу истерии и теперь неуклонно приближается к летаргии. До возвращения Уилла оставалось несколько дней, так что принимать решение ей придется самостоятельно. Сможет ли она незамеченной перебраться в другую часть Англии? Не будет ли Клуарам легче ее выследить, если она сбежит в Европу?

— Куда плывет ваш друг? — спросила она.

— В Кале, мэм. Через два часа.

Это было недалеко от Парижа. И от Клуаров тоже. Но довольно близко и от Паши. Она не предполагала, что станет уповать на помощь мужчины его репутации. Как он отреагирует, если она вдруг появится на пороге его дома? Возникшее перед ее мысленным взором недоуменное выражение его лица отбило у нее желание бежать. Она не могла просить его позаботиться о ней. Она попытается найти убежище в Англии.

— А вот и он, мэм, — тихо произнес хозяин, указав в окно на высокого загорелого мужчину, направлявшегося в сторону гостиницы.

— Скажите, где найти вашего приятеля.

На принятие решения требуются секунды, когда обстоятельства не оставляют выбора.

— Моя жена вас проводит. — Он оттащил Трикси от окна. — Поторопитесь. — Он двинулся к двери в дальней стене приемной.

Было решено, что хозяин займет полицейского сыщика разговором, а его жена тем временем проводит Трикси и Криса задними дворами к кораблю.

— Потом, как только смогу, принесу ваши вещи, — пообещал хозяин гостиницы.

— Скажите моему человеку, Уиллу, когда он вернется, что я уехала к Паше.

В следующую минуту обе женщины и Крис выбежали в узкий проулок за гостиницей и помчались в сторону моря.

Глава 8

В тот момент, когда Трикси и Крис отчаливали из Рамсгейта, Паша сходил на берег в Навплионе. Стремительный корвет из флотилии Дюра в Марселе установил рекордное время. Новость о поражении греков в Кроммиди Паша услышал еще до своего отплытия. Он вез с собой две орудийные установки, шесть пушек, шесть сотен ружей, штыки и боеприпасы; а также медикаменты и двух хирургов для небольшого лазарета, устроенного Пашей в греческой столице. Но самым важным грузом, бесспорно, являлись деньги. Шестьдесят тысяч долларов в испанском золоте.

Крепость Навплион кишела солдатами. Начиная с прошлого года, когда в Грецию потекли рекой английские займы, в военных командирах не ощущалось недостатка. Любой человек независимо от своего положения и звания мог возглавить отряд вооруженных людей, и согни гражданских лиц маршировали по улицам, сопровождаемые гурьбой последователей в килтах, как у шотландских вождей. По улицам дефилировали толпы галантных молодых людей в живописных костюмах, с богато разукрашенным оружием, — тех, кто предположительно собирался сражаться с Ибрагимом.

Об обстановке в городе во всех подробностях доложил Паше встретивший его в порту доверенный человек.

— У нас тут полный набор фанариотов, аптекарей, клерков и брадобреев, возомнивших себя солдатами, — заметил он с явным презрением, махнув рукой на парад за окном пакгауза Дюра. — В надежде быстро разбогатеть сюда слетелись портные из Янины и Салоников.

— Интересно, готовы ли эти разряженные самодовольные хлыщи покинуть город и выступить в поход? — язвительно полюбопытствовал Паша.

— Нет, до тех пор, пока получают жалованье и паек, предназначенный для воображаемых войск, и могут фланировать тут со своими лакеями и трубконосцами. Базары Триполицы, Навплиона, Миссолунги и Афин ломятся от расшитой золотом одежды, позолоченных ятаганов и отделанных серебром пистолетов для этих опереточных солдат.

— Приятно видеть, что лондонские брокеры не одиноки в своем стремлении нагреть руки на английских займах, — проворчал Паша. — Как жаль, что Ибрагим на этот раз обзавелся дисциплинированными войсками.

— Обученными вашими французскими офицерами, эфенди, — вставил молодой киприот. — К ним не стоит относиться с презрением, как к арабам, которых в прошлый раз обратил в бегство один только вид арматоли, греческих солдат. Президент Кондуриоттис и его гидриоты с этим фактом еще не сталкивались. Месяц назад его водрузили на арабскую кобылу в богатой попоне, которую вели под уздцы шесть грумов. Сопровождаемый свитой секретарей, охранников, трубконосцев и советников, он восседал в седле, словно генералиссимус-завоеватель. Его приветствовали салютом из пушек, установленных на крепостном валу, и с кораблей в гавани. Неимоверно жирный, он свисал с седла, как мешок с сеном, и двое грумов были вынуждены его поддерживать, чтобы не свалился. Это упражнение оказалось для него слишком утомительным. Поездка в Триполицу заняла у правителя три дня.

Паша вскинул брови. Город находился всего в сорока милях.

— А что его лейтенанты?

— Вы имеете в виду доктора Маврокордатоса или Скоурти, старого моряка, которому он присвоил звание генерал-лейтенанта греческой армии?

— Господи! Кто же бьется с врагом?

— Кто угодно, только не наш президент. Выехав две недели назад из Навплиона, он до вражеского стана так и не добрался и, сокрушаясь по поводу собственной смелости, повернул назад в Навплион.

— А что с Наварином и Неокастроном?

Паша знал, что Ибрагим высадился к югу от этих двух крепостей в конце февраля.

— Они все еще держатся. Там Макрияннис с Бей-заде и Ятракосом.

Паша улыбнулся:

— Похоже, что мне придется преодолеть блокаду кораблей египетского флота, чтобы доставить сражающимся наши ружья. Макрияннис, должно быть, давно нуждается в подкреплении.

Он был с молодым воином одного возраста и дружил с ним со времен первой кампании 1821 года.

— Поскольку состояние турецкой артиллерии оставляет желать лучшего, флот Ибрагима не будет представлять большую проблему. К тому же у входа в пролив стоит Миаулис со своими тридцатью кораблями.

— Хоть какая-то поддержка. Выйдем в море сегодня же, если позволит ветер. А теперь, Никое, отведи меня на встречу с Гюставом. — В Занте они получили сведения, что Гюстава освободили из тюрьмы. — Я слышал, что он чудом избежал смерти.

— Месяц в темнице — большой срок, эфенди. Его спас сам Господь. Остальных, кто с ним сидел, повесили на базаре в Превезе.

— Ты был с Одиссеем, когда он забирал Гюстава?

— В этом принимали участие десять человек, чтобы без труда переправить его через турецкие линии. Одиссей сообщил, что от пыток Гюстав весь опух. Вонь в подвалах была невыносимой. Узникам приходилось прижиматься носами к замочной скважине, чтобы вдохнуть чистого воздуха».

Паша знал, что такое турецкие пытки, и нахмурился:

— Он выживет? Никое кивнул.

— Кризис миновал. Он поправляется. Благодаря вам. Дипломаты мялись и медлили. Консул боялся, что Измаил-бей подвесит его за яйца, если он вызволит Гюстава. Но в делах с турками и албанцами деньги всегда играли решающую роль. Мы доставили Измаил-бею пять тысяч грошей, чтобы он закрыл глаза на исчезновение одного пленника.

— Как скоро Гюстав сможет уехать домой?

— Возможно, недели через две. Врачи в лазарете его не отпускают. У него на ноге от оков образовалась глубокая рана.

Когда Паша навестил Гюстава, тот даже сумел изобразить подобие улыбки.

— Мари будет счастлива видеть тебя целым и практически невредимым, — сказал Паша улыбаясь. — Это она позаботилась о твоем спасении.

— Вместе с твоими людьми и деньгами. Спасибо, — поблагодарил Гюстав.

Теперь, когда водянка прошла, было видно, как сильно он похудел. В глубоко запавших газах появилась настороженность.

— Никое сделает все необходимые приготовления, чтобы отправить тебя домой, как только врачи позволят тебе покинуть госпиталь, — сообщил Паша, присаживаясь возле кровати. — Мари будет счастлива.

Настороженность во взгляде Гюстава тотчас уступила место теплому расположению.

— Только воспоминания о ней помогли мне выжить в этом аду, — прошептал он.

Паша подумал, что это целиком и полностью заслуга самого Гюстава, он не сломался под пытками, не сдался.

— Я сказал ей, что мы обязательно научим ее ходить под парусом, когда ты вернешься. Как ты считаешь, это выполнимо?

Гюстав издал хриплый смешок.

Только не в этой жизни. Она нас скорее потопит.

— Скажи ей, когда увидишь, что я не забыл о своем обещании. Я скоро уезжаю в Наварин. Передам Макрияннису от тебя поклон.

— Полагаю, ты слышал, что войска Ибрагима совсем не похожи на армию султана. Они могут представлять реальную угрозу, — предупредил Гюстав друга.

— Благодаря французским офицерам Ибрагима. Что ж, будет нелегко целиться в соотечественников.

Гюстав покачал головой.

— Не будет, если они сражаются за турок. Нужно просто нажимать на спуск. Береги себя, Паша, — произнес Гюстав. — Не дай им сделать то же самое с тобой. — Его глаза затуманились слезами.

— Я буду крайне осторожен, — заверил его Паша, готовый в скором времени подставить себя под пули и клинки армии Ибрагима. — Не беспокойся обо мне. Никое получил приказ неустанно следить, чтобы ты исправно выполнял все распоряжения врачей, — продолжал он с улыбкой. — Мари ждет не дождется твоего возвращения.

— Как только вернусь в Париж, женюсь на ней, несмотря на то что моя семья против.

— Она того стоит. А теперь пожелай мне удачи. Я отправляюсь к Макрияннису, может, смогу ему хоть как-то помочь.

— Попроси его убить за меня несколько турок, — прошептал Гюстав.

— Уверен, он сделает это с радостью. Хочешь получить их уши?

В глазах Гюстава на мгновение зажглись искры.

— Нет, в любой ситуации надо оставаться цивилизованным человеком.

Паша пожал плечами:

— Если вдруг передумаешь, у Макриянниса всегда найдется для тебя парочка-другая. — Он коснулся иссохшей руки друга, лежащей поверх одеяла. — Поправляйся, mon ami, и счастливого тебе пути.

С ресниц Гюстава сорвалась слеза и потекла по щеке, исчезнув в густой заросли темной бороды.

— Я обязан тебе жизнью.

— Нет, — тихо возразил Паша. — Ты был сильным и мужественным, потому и выжил. Не многие на это способны. — Погладив приятеля по руке, он поднялся. — Не забудь пригласить меня на свадьбу, — сказал он с улыбкой.

— Будь осторожен.

— Непременно.

Отдав приятелю честь, Паша вышел.

В заливе Наварин находилось с полсотни египетских военных кораблей, когда утром следующего дня Пашино судно приблизилось к порту на расстояние видимости. Оружие и боеприпасы тотчас перегрузили на более легкий греческий парусник. Под непрестанным огнем египетского флота барк, подгоняемый бризом, на всех парусах милю или ..-., больше ловко маневрировал среди огромных фрегатов, стоявших на якоре. Кораблик достиг греческих укреплений без особого ущерба, что лишний раз подтвердило, сколь плачевно состояние турецкой морской артиллерии.

Навстречу Паше из окопов вышел Макрияннис, широко ему улыбнулся и крепко обнял.

— Если турки когда-нибудь научатся правильно наводить пушки, нам придется вернуться в свои поместья. Прошел почти год, Паша-бей, с тех пор как ты уехал, а мы оба до сих пор живы. Господь милостив к своим грешникам.

— Даже Колетис и Гоурас не увидели тебя вздернутым на виселице во время гражданской войны, — пошутил Паша.

— Будь они прокляты, — выругался Макрияннис. — Но пока они сражаются друг с другом, кто-то должен бить арабов.

— Я привез тебе оружие, чтобы уравнять ваши силы. Молодой воин улыбнулся:

— Оглянись вокруг, Паша-бей. Чтобы выиграть это сражение, одних ружей явно недостаточно. Стены разрушены, у нас нет воды. Ибрагим почти сомкнул кольцо и собирается в скором времени предпринять новый штурм. У него десять тысяч солдат.

— А здесь сколько?

— Тысяча шестьсот. Они не смогут отсюда уйти, даже при желании. Я потопил их каяки.

— И они не убили тебя? — удивился Паша.

— Вокруг меня сплотились мои румелиоты, и недовольным пришлось отступиться. — Он усмехнулся.

Единственной боеспособной силой в Греции были военные отряды, во главе которых стояли командиры, выбранные самими воинами. На протяжении предшествующих четырех лет успешно применялся партизанский стиль ведения войны против некомпетентных военачальников и солдат, присланных из Константинополя.

Но Ибрагим со своими воинами из Египта значительно отличался от армии султана. Египтян обучали воинскому искусству дисциплинированные французские офицеры. Свое мастерство они оттачивали в войске Наполеона, где научились стрелять залпом по команде и бросаться в атаку со штыками наперевес. В то время как кавалерия поджидала удобного момента, чтобы начать наступление и обратить противника в бегство.

С момента высадки Ибрагима в феврале он дважды встречался с греками на поле брани и каждый раз одерживал победу.

В последующие дни и ночи дела в Наварине обстояли ничуть не лучше. Пушки, бомбарды и мортиры Ибрагима не давали защитникам крепости покоя. Артиллеристы и инженеры Ибрагима, тоже французы, оставили от оборонительных укреплений сплошные руины. Находившиеся в крепости трудились не покладая рук, заделывая бреши в стенах, отвечая на огонь огнем. Выдача воды была ограничена семьюдесятью глотками в день. Изнуренные жаждой и усталостью, защитники цитадели с нетерпением ждали прихода им на подмогу шестнадцатитысячной греческой армии, стоявшей в Коре.

Однако военачальники, не ладившие между собой, смотрели на крепость в подзорные трубы и по-прежнему бездействовали. В лагуне плавали мертвецы, остров и форт были завалены трупами. Но помощь не приходила.

Когда Ибрагим взял подступы к крепости, он собрал все пушки с кораблей и орудия из арсеналов, намереваясь установить их вокруг форта на расстоянии пистолетного выстрела. И на рассвете пошел в наступление. Защитники не сдали своих позиций, и бой продолжался весь день и вечер. К полуночи турки устали, и стрельба прекратилась.

Ибрагим отправил в крепость парламентеров, чтобы обсудить условия капитуляции, но греки его предложение отвергли, решив сражаться до последнего.

В последующие дни он еще дважды предпринимал попытки провести переговоры о сдаче, но они не увенчались успехом. Он хотел подчинить себе греков, но решил обращаться с ними с уважением, рассчитывая тем самым обеспечить свои дальнейшие победы. Именно поэтому он и стремился договориться о капитуляции. И если бы английский доктор Джулиус Миллинген, пытаясь спасти собственную жизнь, не совершил предательства, сказав Ибрагиму, что в форте не хватает воды и провианта, его защитники смогли бы ввести Ибрагима в заблуждение относительно состояния своих резервов.

Узнав об их бедственном положении, Ибрагим еще теснее сжал кольцо блокады, установив вокруг крепости дополнительные орудия, в то время как люди Макриянниса пытались подлатать изрешеченные стены укрепления, готовясь к новому штурму. С наступлением дня в крепость был отправлен последний парламентер с предложением о проведении переговоров.

После предательства Миллингена многие потеряли надежду. У них почти не оставалось воды и еды, боеприпасы тоже были на исходе. Провели голосование и решили послать Макриянниса и Пашу на переговоры о капитуляции.

Когда они появились в роскошном шатре Ибрагима, их провели во внутренние покои. Два офицера церемонно поддерживали Ибрагима под руки, чтобы парламентеры могли проникнуться его величием. К сожалению, он был жирным, как морская свинья, и отмечен оспинами, что значительно уменьшало степень его достоинства.

— Откуда вы родом? — осведомился он.

— Из Румели, — отозвался Макрияннис.

— Из Навплиона, — ответил Паша по-гречески.

— Мои агенты сказали, что ты француз, — возразил Ибрагим, — хотя с виду не отличаешься от остальных разбойников. Переходи служить ко мне от этих бездарей, обреченных на поражение. Я буду платить тебе сто пиастров в месяц. В моей армии две сотни французских офицеров.

— Ваша милость слишком добры, — вежливо ответил Паша, — но мне больше нравится Макрияннис со своими забавами.

— И много ты забавлялся последнюю неделю, гяур? — спросил Ибрагим не без иронии, пристально разглядывая Пашину одежду, грязные от пороха и пыли волосы и небритое, осунувшееся от голода лицо.

— Во всем этом есть доля радости, — заметил Паша с усмешкой.

— Может, ты уже вволю повеселился, раз пришел побеседовать со мной?

— Нас к этому вынудили, — вставил Макрияннис. — Не все еще готовы сложить головы. Хотя мы с Пашей-беем с удовольствием предпочли бы запалить порох, чтобы взлететь на воздух вместе с вашим турецким воинством.

— Чего вы хотите? — осведомился Ибрагим, ничуть не сомневаясь, что такие одержимые люди вроде тех, что стояли перед ним, в состоянии доставить ему массу хлопот.

— Нам нужны европейские корабли, чтобы мы могли уехать отсюда.

Лишь через два дня изнурительных переговоров были достигнуты приемлемые условия. Ибрагим предлагал использовать его собственные суда, однако греки не соглашались, зная, что обещаниям турок нельзя доверять.

«Кто заплатит за фрахт кораблей? — упорствовал Ибрагим. — И как быть с оружием?» Еще он слышал, что в форту есть две красивые женщины, и хотел их получить.

Макрияннис и Паша подолгу обсуждали каждый пункт, и когда все противоречия были устранены, Ибрагим в последний момент едва все не испортил, пытаясь задержать на берегу два греческих отряда, вместо того чтобы, согласно договоренности, позволить им погрузиться на корабль.

Макрияннис немедленно предпринял ответные действия и взял в плен турок, пришедших принимать крепость. Он запер ворота и объявил их заложниками, поклявшись, что скорее съест их, чем сдастся.

Ибрагим самолично подъехал к воротам крепости и пообещал выполнить данное слово.

Погрузка на корабль возобновилась.

Как только английские корабли с защитниками Наварина прибыли в Навплион, Макрияннис со своим отрядом получил приказ занять Лерну и укрепить там свои позиции. Расправившись с Наварином, Ибрагим времени зря не терял и начал кампанию по захвату Пелопоннеса.

Командующий Колокотронис получил приказ остановить продвижение армии Ибрагима. В ущелье Леондари он должен был навязать Ибрагиму бой, в связи с чем с Пелопоннеса ушли все войска, а вместе с ними и сельское население, подвозившее провиант и амуницию.

— Колокотронис, как обычно, покинул свои позиции и ушел в горы, как только увидел арабов, — проговорил Макрияннис с презрением, тяжело опускаясь на стул у Паши в спальне, когда вернулся с совещания у военного министра. — Ибрагим вошел в ущелье без боя. Колокотронис — большой мастак в разжигании гражданской распри и недовольства среди своих, но собственную задницу к туркам не приблизит. Что ты пьешь?

Паша лежал на кровати с высоким запотевшим бокалом в руке.

— Лимонад с водкой. На этой неделе Никосу поставили крепкие напитки из Одессы. Угощайся. — Он жестом указал на кувшин с лимонадом и бутылку водки на своем ночном столике. — Сумеешь вовремя добраться до Лерны? — осведомился Паша, когда Макрияннис направился к его тумбочке. Нико имел разветвленную сеть хорошо оплачиваемых информаторов, и Паша кое с кем из них только что побеседовал. — Говорят, что Ибрагим скоро будет там.

— Мы выступим в поход в течение ближайшего часа. Так что время на несколько порций спиртного у меня есть.

На улице было жарко, и оба мужчины чувствовали крайнюю усталость.

— И на еду, полагаю, тоже, — добавил Паша.

— Не помешало бы ради разнообразия после месяца в Наварине. Не уверен, что мои родственники узнают меня сейчас. Твои подружки, наверное, тебя испугались?

Оба воина были похожи на изголодавшихся волков.

— У меня нет времени на подруг, — ответил Паша, лениво поднося бокал ко рту.

Макрияннис, наливавший лимонад, удивленно вскинул голову.

— Мы находимся в Навплионе уже…сколько… часов двадцать? — Он удивленно вскинул брови. — Паша-бей, которого я знаю, не стал бы так долго терпеть.

— Ты тоже, — парировал Паша. Возвратившись из Кента, он потерял к женщинам всякий интерес, но старался не думать об этом.

— Я ослабел от голода, — пояснил Макрияннис. — Мне нужна неделя, чтобы отъесться, а потом я подумаю на эту тему.

— Возможно, через неделю нас в живых не будет, если никто не остановит продвижение Ибрагима.

— В таком случае я отправлюсь на небеса, так и не согрешив, — насмешливо заметил Макрияннис.

— Очень удобное время для свидания с Господом — в перерывах между занятиями распутством.

— У кого, черт возьми, есть время для распутства? Мы едва успели отдохнуть. Может, заглянешь вместе с нами в Лерне на мукомольный завод?

— После ужина. Я бы хотел перед встречей с ангелом смерти съесть еще один фантастический обед, приготовленный Тьюлой.

— Вряд ли тебе это удастся, Паша-бей. Макрияннис подставил к изножью кровати стул.

— Я реально смотрю на вещи. Сколько людей ты можешь собрать по первому зову?

Греческий воин пожал плечами:

— Две сотни, наверное. Паша рассмеялся:

— Боже, орды Ибрагима растопчут нас в пыль.

— Но ничего другого не остается. У нас никого больше нет, — мягко заметил Макрияннис и, усевшись, положил ноги на кровать.

Паша печально улыбнулся:

— Правда. Мы — последняя надежда. Думаю, нужно позаботиться, чтобы ятаган для этого пикника был хорошо заточен.

Когда Трикси с Крисом приехала в Париж и нашла дорогу к дому Паши, двери им открыл Ипполит и, узнав гостей, улыбнулся:

— Господина Паши нет дома, но, пожалуйста, проходите. Обернувшись через плечо, что с момента отбытия из Рамсгейта стало у нее привычкой, Трикси никого на улице не обнаружила и, облегченно вздохнув, шагнула через порог.

— Господин велел вас принять, если вы вдруг приедете в Париж.

— Он скоро вернется?

— Боюсь, что нет, миледи, — ответил Ипполит, забирая у Трикси чемодан.

— Он уехал в Грецию?

— О нет.

Ее захлестнула волна отчаяния. В пути она обдумала всевозможные варианты спасения, и в каждом из них Паше отводилось центральное место.

— Он велел вас разместить у него, миледи, — быстро пояснил Ипполит, увидев, что она расстроена. — Позвольте проводить вас в гостиную Ватто, и я пошлю за Жюлем. Он выступает главным распорядителем в доме, когда хозяин в отъезде.

— Паша далеко уехал? — справился Крис.

— Боюсь, что да, дорогой.

Трикси старалась сохранить самообладание, хотя почва уходила у нее из-под ног.

— Давай пойдем к нему, мама. Мне нравится Паша, он всегда дарит мне игрушки.

Спокойная реакция сына помогла ей пережить удар и по-новому взглянуть на еще не исчерпанные возможности.

— Паша далеко, и мы не сможем к нему поехать. — Во всяком случае, не с ее жалкими средствами, промелькнуло у Трикси. Поспешное бегство в Париж почти опустошило ее кошелек. — Идем, дорогой, — предложила она сыну и направилась к Ипполиту, стоявшему у открытой двери гостиной. — Сейчас послушаем, что расскажет нам Жюль.

Жюль вошел в комнату, приветливо поздоровался и сказал:

— Добро пожаловать. Пожалуйста, чувствуйте себя как дома. Приготовить вам с сыном что-нибудь поесть?

— Спасибо. Да. Крис голоден. С тех пор как мы покинули Англию, мы по-настоящему не ели. Как долго Паша будет отсутствовать? — осведомилась Трикси.

— Никто не знает, миледи. Но можно предположить, что участие в восстании займет у него по меньшей мере несколько месяцев. Но вы можете дождаться его возвращения. Мы будем рады.

Как может она остаться? Ее здесь никто не знает.

— Я, право, не уверена, — пробормотала Трикси. — То есть я не знаю, если…

— Давайте отложим разговор на потом. Вам нужно сначала поесть. Возможно, вашего сына заинтересует коллекция парусников хозяина, — сказал мажордом. — Чтобы мы могли спокойно обо всем поговорить.

— Спасибо… большое спасибо, — поблагодарила она и улыбнулась маленькому седоволосому человечку в очках. — Крис очень любит парусники.

После того как они поели и Крис увлекся игрой с коллекционными корабликами в библиотеке Паши, Жюль принес Трикси чай, затем с учтивостью хорошо воспитанного человека, болезненно осознающего свое социальное положение, попросил у нее разрешения сесть. Получив его, он, заикаясь, пробормотал слова благодарности и опустился на стул. Но от предложения выпить вместе с ней чай вежливо отказался. Подобная фамильярность являлась слишком серьезным нарушением этикета.

— Господин Паша был бы рад оказывать вам гостеприимство столько времени, сколько вам нужно, — начал он, наливая в чашку чай, куда бросил два кусочка сахара, словно и на этот счет имел от Паши указания. — И если мы можем еще чем-нибудь вам помочь, не стесняйтесь, скажите.

Бесконечно вежливый, он не сразу коснулся вопроса ее бегства из Англии или письма Уилла, полученного только накануне. Однако с Дудо он уже проконсультировался.

— Я… то есть… я не знаю, что именно… рассказал вам Паша.

— Являясь мажордомом, миледи, я в первую очередь блюду интересы своего господина. И в соответствии с его распоряжением обязан предложить вам услуги. Мы всецело и полностью в вашем распоряжении.

— Он очень добр, — произнесла Трикси. Надменная важность и педантичная благожелательность Жюля произвели на нее должное впечатление. — В настоящий момент… как вам это объяснить… в общем… я опасаюсь за жизнь своего сына. Но поскольку Паша в отъезде, возможно… может быть, вы пригласите Шарля Дудо.

— Я взял на себя смелость связаться с его конторой, как только вы прибыли. — Жюль не сказал, что Уилл написал ему об этом в письме. — К сожалению, в настоящий момент месье Дудо находится в отпуске в Копенгагене.

— В Копенгагене? — изумленно воскликнула Трикси.

— Разделяю ваши чувства, миледи. Весьма необычное место для отпуска. По всей видимости, знакомая месье Дудо захотела провести весенний праздник в его компании. Нам сообщили, что он вернется не позднее чем через две недели.

— Я не могу ждать так долго, — взволнованно произнесла Трикси. — Не сочтет ли Паша дерзостью с моей стороны, если я свяжусь с его родителями? Он оставил мне их адрес на тот случай, если я буду нуждаться в их помощи.

— Весьма сожалею, миледи, что вынужден сообщать вам неприятные новости. Но чета Дюра находится в настоящий момент на пути в свой летний дом в Сибири.

— О Господи!

Она почувствовала себя несчастной и одинокой. Ее надежды на то, что опасность миновала, рухнули.

— Позвольте мне сказать, миледи. Наш персонал в состоянии обеспечить безопасность вашему сыну. В этом доме вам нечего бояться.

— Я не все вам сказала, Жюль, — произнесла Трикси, нервно теребя скатерть. — Возможно, люди, желающие отнять у меня сына, попытаются сделать это легальным путем.

Она сжала руки, чтобы унять дрожь в пальцах. Смогут ли ее арестовать в доме Паши? Станут ли слуги Паши противодействовать полиции? Что тогда будет с Крисом? Голова у Трикси шла кругом.

— Уверен, в конторе Дудо вам смогут оказать необходимые адвокатские услуги, — спокойно заметил Жюль. — Я приглашу одного из его помощников. А пока позвольте вам предложить принять ванну, переодеться и отдохнуть. Вы, должно быть, устали.

Трикси потеряла над собой контроль и едва сдерживала слезы. Клуары и Гросвеноры, словно притаившиеся в засаде хищники, только и ждали, когда она совершит какую-нибудь ошибку, чтобы броситься на нее, растерзать и отнять у нее сына.

— Я так устала, — призналась она тихо.

— На свежую голову лучше думается, — успокоил ее Жюль. — А я позабочусь, чтобы к тому времени, как вы проснетесь, Пришел кто-нибудь из конторы Дудо. Как вы думаете, ваш сын захочет взять с собой в постель кораблик?

Трикси проводили в просторную и солнечную комнату, с мебелью и убранством светлых тонов в стиле рококо. Из широких окон открывался вид на Сену. Как только Криса уложили спать в соседней комнате, а Жюль и служанки удалились, Трикси свернулась калачиком на расписной кровати и, уставившись на веселых танцующих нимф в сплетении розовых гирлянд, дала волю отчаянию.

«Почему я?» — думала она, и по щекам у нее струились слезы. Почему несколько месяцев счастья, подаренного ей Тео, обернулись смертельной угрозой для ее сына? Разве она не заслужила нормальную спокойную жизнь? Неужели Гросвеноры никогда не оставят ее в покое? Она не сама продала себя по цене нескольких тысяч акров земли и не по собственной воле стала женой чудовища, которым оказался ее муж.

Но вскоре отчаяние сменил гнев. С какой стати должна она отдавать им или кому бы то ни было свою жизнь и жизнь сына? Трикси вытерла слезы, встала с кровати, подошла к умывальнику и ополоснула лицо. Она должна пережить эту беду, как и все предыдущие. Разве не стремилась она жить самостоятельно, отвергнув навязанную ей роль бедной родственницы на содержании Гросвеноров, на доход с разведения лошадей, нестабильный и весьма скромный? Но как добиться успеха в борьбе с объединенными силами неприятеля? Клуары и Гросвеноры делали ее существование в Англии или во Франции практически невозможным.

Тогда ее впервые посетила мысль отправиться в Грецию. Там она будет вне пределов досягаемости Клуаров. Уже много лет лучшие представители романтической молодежи Европы совершали паломничество к тем далеким берегам. Но она тут же отвергла эту идею. Путешествие в Грецию представлялось дорогостоящим, а соответствующих средств она, естественно, не имела. Извечная проблема. Жюль предложил ей безопасную гавань, и она должна с благодарностью принять столь щедрое предложение. Когда Шарль вернется, она переговорит с ним насчет Клуаров, как держать их от нее подальше, пока она в Париже. Эти рассуждения помогли Трикси обрести некоторое спокойствие, снять напряжение. Дилемма частично будет решена. Она и Крис воспользуются Пашиным гостеприимством. Она не позволит гордости помешать благополучию сына.

— Эврика, — тихо пробормотал человек, нанятый Жеромом Клуаром, пробежав взглядом список пассажиров, прибывших во Францию. Пограничный пост под Кале был наиболее вероятным местом пересечения границы, и он был рад, что сам обнаружил этот факт, а не его коллеги, отправленные в Гавр и Дьепп. Тому, кто найдет доказательства приезда Беатрикс Гросвенор во Францию, была обещана дополнительная награда в пять тысяч франков.

Получив эту новость, Жером Клуар остался доволен. Не менее довольный, Поль Шеффлер положил награду в карман. Далее Клуару предстояло определить точное местонахождение леди Гросвенор в Париже, в связи с чем он обсудил с частным сыщиком возможные места ее пребывания.

В конце Жером спросил напрямую:

— Как только мы ее обнаружим, как вы посмотрите на то… чтобы выкрасть ребенка? Не обязательно делать это самому. Возможно, вы знаете кого-то, кто взялся бы за эту работу.

Поль Шеффлер смерил взглядом нанявшего его хозяина:

— Сколько вы собираетесь заплатить?

Цена определяла степень его заинтересованности.

— Пятьдесят тысяч франков.

Времени для принятия решения парижанину не потребовалось.

— Половину сейчас, — заметил он, — вторую половину, когда передам вам ребенка.

— Нет, — резко возразил Жером. — Ребенок мне не нужен. Я хочу, чтобы его вывезли за город. Я заплачу одну треть сейчас, треть, когда ребенок будет у вас, и оставшуюся сумму — после того как вы увезете ребенка из города. Время играет решающую роль. Все следует выполнить в кратчайший срок.

Судья Клуэ потребовал гарантии, чтобы вся причитающаяся сыну Жерико сумма была выплачена в течение месяца.

— В таком случае забираю свою треть и немедленно отправляюсь на поиски.

Шеффлер поднялся со стула. Костюм на его рослой фигуре сидел безукоризненно. В таком виде он мог бы легко сойти за биржевого маклера.

— Предварительную оплату вы получите только после того, как установите местонахождение ребенка.

— Достаточно справедливо. Я вернусь завтра к вечеру, самое позднее. — Головорез подал руку. — Приятно с вами иметь дело, месье Клуар.

Жером на прощальный жест ответил не сразу, но после короткого раздумья решил, что с человеком такой профессии лучше не ссориться, и ответил на рукопожатие.

— Удовольствие будет обоюдным, когда вы похитите мальчишку, господин Шеффлер, — ворчливо заметил он.

Когда Трикси проснулась, Жан-Поль уже ждал ее в гостиной Ватто.

— Вот мы снова встретились с вами, миледи, — сказал он с сердечной улыбкой. — Я слышал, Клуары подпортили вам жизнь.

— И очень серьезно, должна заметить. Они пытались похитить моего сына. Я надеялась найти Пашу… или Шарля.

— Мы будем в состоянии справиться с Клуарами и без Шарля. Паша разговаривал с ним перед отъездом. — С этими словами Жан-Поль подробно описал легальную процедуру, с помощью которой рассчитывал остановить происки Клуаров. — Я бы не советовал вам выходить из дома, пока мы не убедимся, что Клуары сидят за решеткой или обезврежены каким-то иным способом. Не тревожьтесь, — добавил он поспешно, увидев выражение ее лица. — В доме полно прислуги, и все они внушают доверие.

— Я постоянно твержу себе, что невозможно, чтобы люди намеренно хотели причинить зло моему мальчику. Я пытаюсь не волноваться, но воспоминания о той попытке еще слишком свежи в моей памяти, и полицейский сыщик, которого они наняли, лишний раз свидетельствует, что от своих замыслов они не отказались. Я даже подумывала о том, чтобы вооружиться пистолетом.

— В этом нет необходимости, миледи. Но на всякий случай я велю Жюлю не впускать на территорию незнакомых коммивояжеров.

— Как вы думаете, их можно остановить? — спросила Трикси со страхом в голосе.

— Да, конечно. Я собираюсь навестить судью Клуэ сразу, как только расстанусь с вами. Мы их остановим, мадам, уверяю вас.

— Большое спасибо. Надеюсь, что в один прекрасный день смогу отплатить вам за вашу доброту.

— Полноте. Мы все хотим вам помочь. Не стоит беспокоиться об оплате. Паша — мой друг, а вы — друг Паши. — Он улыбнулся. — Предоставьте это мне.

Как замечательно, подумала Трикси, когда Жан-Поль ушел, что он считает ее другом Паши. Если в глазах людей она была его любовницей, так тому и быть. Теперь он обеспечит ей необходимую защиту, даже если его нет рядом.

Вечер прошел в спокойной домашней обстановке, если подобное определение подходит для городской резиденции в сорок комнат с персоналом в шестьдесят человек. Но маленькая столовая с нарисованными птицами и бабочками, с разведенным в небольшом очаге огнем была достаточно уютным творением рук архитектора Ришелье. За ужином Крис подробно описал все комнаты и слуг, почти со всеми он уже успел подружиться. Экономка тотчас взяла Криса под свое крыло, и во время еды он без умолку болтал, рассказывая матери о жизни цокольного этажа.

В ту ночь впервые за много дней Трикси спала крепко и безмятежно, и, когда проснулась, страх не вполз в ее сознание. Жюль позаботился о ее спокойствии, а вместе с ним и Жан-Поль. И Паша. Хотя был далеко.

— Я разговаривал сегодня утром с молоденькой служанкой из дома Дюра. Она покупала в лавке зеленщика клубнику для их гостей. К счастью, молодые служанки наивны, — сообщил Поль Шеффлер Жерому Клуару. — Судя по всему, их гости прибыли вчера. Мальчишку зовут Кристофер?

— Отличная работа, — похвалил Жером и тотчас пожалел, что должен заплатить столь большие деньги за легкую работу. Ему следовало бы договориться о почасовой оплате. — Полагаю, что мог бы и сам их обнаружить.

— Но не обнаружили, не так ли? И вы, насколько мне помнится, торопились.

— Да, да, а вы, как я понимаю, желаете получить причитающуюся с меня сумму.

— А вы хотите избавиться от мальчишки. По этой причине мы и заключили с вами соглашение, месье, — вкрадчиво произнес Шеффлер. — Шестнадцать тысяч шестьсот шестьдесят шесть франков, если не возражаете.

— Вы можете сделать это сейчас? — Нахмурившись, Жером подался всем телом вперед.

— Лучше вас, полагаю, иначе вы не стали бы искать сообщника в столь грязном деле, — ответил Шеффлер непринужденно, уверенный в своих возможностях. — Куда я должен отвезти мальчишку?

— Возле Арля живет одна дама. Я дам вам ее адрес.

— Далековато.

— Она осторожна.

— Придется усыпить парнишку, чтобы перевезти на такое большое расстояние, иначе его крики привлекут внимание жандармов.

— Поступайте, как сочтете нужным, — отрезал Жером. — Только все нужно сделать как можно быстрее. Предпочтительно сегодня.

С утра ему пришло уведомление от Клуэ, и этот факт его сильно беспокоил. Жером предполагал, что оперативность судьи могла быть вызвана появлением леди Гросвенор в Париже. Клуэ распорядился представить ему бумаги, подтверждающие перечисление средств на имя Кристофера, до обеда пятницы.

Шеффлер уловил в его словах тревогу. Человек его профессии хорошо разбирался в проявлении эмоций, связанных с паникой. И хотя Жером Клуар был в высшей степени черствым и жестоким, он и сам был подвержен страху, причиной которого, по предположению Шеффлера, скорее всего служили деньги. Тогда, воспользовавшись ситуацией, что также являлось отличительной чертой его специализации, он сказал:

— Если хотите, чтобы мальчишку похитили уже сегодня, вам придется заплатить больше.

— Невозможно.

— Прошу прощения.

— Я найду кого-нибудь другого.

— Как вам угодно.

Вряд ли он в этом преуспеет в столь короткий срок.

— Чтоб вам подавиться вашими деньгами!

— Раз уж дело дошло до взаимных оскорблений, — заметил Шеффлер спокойно, — мне не составит труда найти соответствующие слова для человека, занимающегося похищением и продажей ребятишек.

— Это всего лишь деловое решение вопроса.

— Как и у меня.

— Сколько, черт тебя подери?

— Сто тысяч франков. Половину сейчас. Я не уверен, что вам можно доверять. Вторую половину я хочу получить перед отъездом из Парижа. Я пришлю за деньгами приятеля на тот случай, если вам вздумается играть со мной в игры. Не забывайте, что мальчишка, будучи у меня в руках, может с таким же успехом вернуться к своей мамочке.

Когда Жером нехотя отсчитал деньги и швырнул их через стол Шеффлеру, тот тихо буркнул:

— Мальчишка, должно быть, стоит целое состояние. Вы уверены, что его матушка вам не нужна? Я бы мог предложить вам обоих по сходной цене.

— Благодарю. Меня вполне устроит только мальчишка, — прорычал Жером, дыша злобой. — А теперь убирайся отсюда и выполни свою работу.

После утра, проведенного в стенах особняка, Трикси и Крис вышли подышать свежим воздухом в залитый солнечным светом сад, обнесенный изгородью, куда можно было попасть прямо из гостиной. Вскоре Крис помогал старому садовнику сажать бегонию в тени каменной стены. Трикси любовалась творением рук сынишки и каждый раз, когда он втыкал в землю очередной цветок, хвалила его и подбадривала. «Какие же отзывчивые и добрые люди здесь работают», — размышляла она, наблюдая, как старик руководит неловкими попытками мальчика попробовать себя на поприще цветоводства. А экономка позволила Крису позавтракать в столовой цокольного этажа. Крис пришел в восторг и вспоминал об этом все утро. В огромном доме с большим количеством слуг границы его мира значительно расширились, и мальчик, судя по всему, был, как никогда, оживлен и счастлив.

— Мама, мама, мы собираемся сажать там розы, — закричал он некоторое время спустя, указав испачканной землей ладошкой в сторону маленького сарая для инструментов, приютившегося в углу садовой изгороди.

Трикси сидела под цветущей яблоней с книгой. Оторвавшись от чтения, она улыбнулась и помахала ему рукой. Она никогда не думала, что ей будет так легко и приятно отдаться на попечение Пашиной челяди. Вымуштрованные слуги не оставляли без внимания ни одного ее желания, предупреждая каждый шаг. Ей даже дверь не позволяли открыть самостоятельно.

Утром к ним снова заезжал Жан-Поль, сообщил, что судья Клуэ отправил Клуарам уведомление. Жюль, в свою очередь, предоставил ей полную свободу действий в ведении домашнего хозяйства. Это великодушное предложение привело Трикси в замешательство. Неужели со всеми любовницами Паши здесь обращались так же, как с ней? Однако предложение Жюля она отвергла, вызвав у него улыбку. Мажордом испытал явное облегчение, а Трикси стало любопытно, какие еще распоряжения на этот счет оставил Паша.

Мысли о Паше пробудили в ней воспоминания о восхитительном времени, которое они провели вместе. Погруженная в грезы, она не сразу заметила, что больше не слышит голоса Криса. И в следующее мгновение не на шутку встревожилась и огляделась по сторонам.

Над садом повисла зловещая тишина; даже птичьи трели умолкли.

На нее волной нахлынула паника, и перед мысленным взором предстали лица ее врагов.

— Крис! — закричала Трикси, отшвырнув книгу.

Вскочив на ноги, она побежала к сараю. Ее крики о помощи, призывы к Ипполиту и Жюлю эхом разнеслись по замкнутому анклаву сада и, отразившись от каменных стен, нарушили послеобеденный покой. Леденящий страх наполнил ее душу. Истово молясь, она свернула за угол сарайчика и у садовой ограды увидела крупного мужчину в халате садовника, который перебросил через плечо Криса.

Он не успел похитить ее сына, с облегчением подумала Трикси.

Мужчина стоял на бочке для дождевой воды, ухватившись за край изгороди, норовя подтянуться. Трикси бросилась на злодея с яростью львицы, стараясь стащить его вниз, понимая, что если позволит ему перебраться через стену, то он скроется. Вцепившись ему в ногу, она изо всех сил дернула его и пронзительно закричала, зовя на помощь.

Покачнувшись, похититель едва не потерял равновесия, но не упал и со всего размаха второй ногой лягнул Трикси в грудь.

Острая боль на какой-то момент затуманила ее сознание. Однако она не отпустила его ногу. Материнский инстинкт придал ей силы. Она понимала, что если ослабит хватку, то потеряет сына.

К горлу подступила тошнота. В глазах плясали искры, костяшки пальцев побелели. «Тебе придется убить меня, чтобы забрать сына, или лезть через стену вместе со мной».

Острая боль мешала дышать, но она продолжала отчаянную борьбу. Кричать у нее не было сил. Трикси не знала, сколько времени прошло с тех пор, как она звала на помощь в последний раз.

Секунда, минута, пять? Проникли ли ее крики сквозь толщу каменных стен, услышал ли их кто-нибудь в огромном доме?

— Будь оно все проклято. Пусти меня!

Она подняла глаза и встретилась с холодным взглядом похитителя.

— Возьмите его, леди, — пробормотал он хрипло и, сняв Криса с плеча, опустил на землю. — И прислушайтесь к моему совету. Подыщите себе место понадежнее. У вас есть враги.

Она не ослабила хватку до тех пор, пока Крис не оказался на свободе. Тогда, повалившись на землю, она взяла его на руки и прижала к груди, даже не заметив, как похититель исчез, перемахнув через ограду. Крис не шевелился. Мертвенная бледность покрыла его лицо.

— Он не дышит, — прошептала она, когда рядом вдруг неожиданно вырос Жюль.

Она погладила личико сына, с отчаянием всматриваясь в него в поисках хоть каких-то признаков жизни.

— Он жив, — заверил ее Жюль, проверив пульс ребенка. Осторожно ощупав его голову, он обнаружил шишку, след от удара. — Его оглушили. — Склонившись над Крисом, мажордом приподнял ему веки. — Надо отнести его в дом и вызвать врачей.

Трикси не спускала с Криса глаз, оставаясь рядом, пока его несли в дом, а затем в спальню наверху. Все трое медиков подтвердили диагноз Жюля. Отказавшись от помощи по поводу собственной травмы, Трикси сидела рядом с Крисом, следя за его состоянием и благодаря Бога за то, что спас ее сына. Когда веки мальчика дрогнули, она склонилась над ним и прошептала на ушко имя его пони. Уголки его губ дрогнули в слабом подобии улыбки. Но глаза оставались закрытыми. У Трикси отлегло от сердца. Малыш узнал имя пони.

Вскоре Крис открыл глаза и сказал:

— У меня болит голова.

— Мы приложим к ней лед, милый, — пообещала Трикси, едва касаясь пальцами его щеки.

— Почему здесь столько людей? — спросил он, увидев собравшихся у кровати слуг и врачей.

— Мы опасались, что ты серьезно ранен.

— Этот новый садовник мне не понравился. Луи лучше.

— С Луи поговоришь завтра, — пообещала Трикси. Старик тоже пострадал от похитителя. Его нашли в сарае связанным по рукам и ногам и с кляпом во рту.

— Можно мне съесть шоколадное пирожное?

Слуги засуетились. Трикси почувствовала облегчение и улыбнулась. Ее сын поправляется.

В тот вечер она проконсультировалась с Жан-Полем и Жюлем. Точнее, проинформировала их о принятом решении.

— Я решила попытаться разыскать Пашу. И собираюсь отправиться в Навплион — столица уже три года находится в руках греков. Там Трикси будет в большей безопасности, чем в Париже.

В ответ на ожидаемые протесты она твердо заявила:

— Клуары на все готовы, лишь бы спасти свое имущество. Даже похититель посоветовал мне найти более надежное место. — Она сделала паузу, чтобы набраться смелости, потому что то, что собиралась сказать, поставит ее на одну доску с женщинами определенной категории. — Паша предлагал мне свое покровительство, если возникнет такая необходимость. И я пойду на все ради безопасности Криса.

Ей было непросто воспользоваться преимуществом своего короткого знакомства с Пашей, но он сам предложил ей защиту. Если бы его семья находилась в Париже, она бы обратилась за помощью к ним, но связаться с ними в настоящий момент было еще труднее, чем с Пашей. Она не верила, что Клуаров можно остановить легальными средствами. Они действовали вне рамок закона. Если ради спасения сына ей потребуется бежать в Грецию, она пустится в столь дальнее странствие.

— Мы организуем охрану дома, — предложил Жан-Поль.

— Клуары могут подкупить стражу.

— Греция оккупирована войсками Ибрагима. Обстановка в стране непредсказуема, — предупредил Жан-Поль.

— Так же, как и моя жизнь в цивилизованном Париже или тихом Кенте, — возразила Трикси. — Меня ничто не остановит, господа, так что, если вы сумеете устроить мне сопровождение до Марселя, буду вам благодарна. Я бы не хотела злоупотреблять Пашиной добротой, поэтому скажите, на что я могу рассчитывать, — проговорила она и тут же спохватилась. Ей следовало быть более обходительной. Слуги Паши относились к ней с чрезвычайной учтивостью. Но она чувствовала, что Клуары обложили ее со всех сторон. — Если есть какие-то ограничения, — продолжала Трикси, — возможно, вы согласитесь одолжить мне деньги, которые я смогу вернуть, продав своих лошадей. Я готова отправиться в путь без сопровождения.

Инструкции, оставленные Пашей, не вызывали сомнений: леди Гросвенор надлежало устроить должным образом и выполнять все ее пожелания. Поэтому было решено, что с ней поедет Жюль. Намереваясь выполнить приказ хозяина наилучшим образом, Жюль немедленно приступил к организации путешествия. Дворецкий понимал, что распоряжения Паши достаточно серьезны, хотя, отдавая их, он старался не проявлять своих эмоций. До сих пор Паша никогда не изменял своим привычкам ради какой бы то ни было женщины. Жюль подозревал, что за беспрецедентным великодушием хозяина скрывается нечто большее, чем дружба.

Теперь, когда леди Гросвенор высказала свое пожелание, ему следовало сделать все возможное, чтобы безотлагательно выполнить его.

Первым делом он отправил Паше депешу, в которой сообщил о намерениях леди Гросвенор, приказав одному из грумов скакать в Марсель во весь опор. Жюль надеялся, что письмо опередит их приезд в Грецию.

Ведь они могут застать Пашу в обществе какой-нибудь женщины, а мажордом предпочитал не попадать в неловкое положение.

Глава 9

Однако единственная неловкая ситуация, подстерегавшая их в тот момент в Греции, заключалась в противостоянии двухсот двадцати семи греческих партизан двенадцатитысячной армии Ибрагима, обученной французскими офицерами, с четырьмя сотнями кавалеристов и десятью крупнокалиберными орудиями, закупленными в Англии.

— Я, как человек неверующий, — с иронией заметил Паша, глядя из разоренного сада мукомольного завода в Лерне на выстроившуюся перед ними силу, — всерьез подумываю, не пригласить ли вашего священника, чтобы отпустил мне грехи.

— У тебя уйма времени, приятель, — лениво ответил Макрияннис, прислонившись спиной к стене. — Под таким жарким солнцем турки не сдвинутся с места. Но все равно воспользоваться услугами священника не помешает. Пусть помолится о нашей удаче. И если от его молитв будет мало проку, то меткая стрельба, напротив, нам поможет. Он отлично владеет оружием и бьет без промаха.

Маленькая армия два дня трудилась не покладая рук, чтобы подготовить позиции к турецкой атаке. Мельница была до отказа забита провиантом и амуницией, захваченными у турков и доставленными греческими кораблями. Теперь Ибрагим намеревался вернуть назад отнятое. Он не подозревал, что основные запасы греческого зерна хранятся на мельничных складах, что превращает их в оплот обороны.

Вокруг мукомольного завода греки соорудили кольцо редутов и возвели стену, выдающуюся в море. Сторожевую башню надстроили, проделав бойницы на втором и цокольном этажах. Воду от мельничных лотков отрезали, пустив ее под землей в башню, чтобы не испытывать в ней недостатка, как в Наварине. На черепичной кровле башни были устроены снайперские гнезда. Прилегающую к мукомольному заводу территорию укрепили так, что теперь могли защищать ее до последней капли крови. Именно такое решение и принял военный совет этого небольшого партизанского подразделения. В случае падения этой цитадели Навплион долго не продержится. В городе не было ни капли воды и ни единого орудия.

— Ибрагим ни разу не вышел из-под возведенного для него тента, — пробормотал Паша, разглядывая склон холма. — Удобный способ ведения войны.

— Он не пошевельнется, даже если сядет солнце, — заметил Макрияннис. — Трус воюет чужими руками.

— Я был бы рад, если бы с нами в одних окопах бились части армии Колокотрониса.

— Его армия изодрала в дыры кожаные сапоги, унося ноги в горы. Нам придется защищать страну без них.

Паша обвел взглядом мельничный пруд, сад и лазурное море за ними.

— Полагаю, что умереть здесь ничем не хуже, чем в другом месте.

— Кто настроен сражаться до последнего вдоха, — сказал Макрияннис, — тот редко проигрывает.

— Приятная мысль. — Паша удобно устроился в тени стены. — Надеюсь, ты прав. Разбуди меня, когда начнется наступление.

Солнце уже клонилось к закату, когда раздался крик: «Турки, турки!» Защитники Заняли позиции, нацелив ружья на атакующую колонну, бегущую вверх по склону холма. Первый залп, выпущенный греками по неприятелю, смял турецкие ряды, разорвав сплошную линию. Воспользовавшись минутным замешательством, партизаны посыпались со стены, как дьяволы, вырвавшиеся из преисподней, и обрушились на дрогнувший авангард, орудуя саблями и кинжалами до тех пор, пока не оттеснили турков. Атака захлебнулась и отхлынула.

Стремительность и ярость контратаки греков обескуражили турецкие войска. Они сомкнули ряды, но на новый приступ не отважились, ожидая Ибрагима.

После продолжительной паузы он наконец появился в сопровождении еще шести или семи колонн, разместив конных воинов с каждого фланга и установив дополнительные орудия. Кавалерия ждала сигнала к атаке.

В маленьком отряде греческих защитников все знали, сколь ничтожны их шансы сдержать превосходящие силы противника, однако заняли исходные позиции.

Только с наступлением сумерек турецкие колонны всколыхнулись и в безупречном порядке двинулись в наступление. Ибрагим велел выкатить вперед тяжелую пушку и укрепить ряды еще двумя дополнительными шеренгами. Первая атака турок захлестнула позиции защитников и башню с прилегающими к ней территориями, оттеснив жалкие силы греков к стенам, выступавшим в море.

Здесь они окопались, выбрали мишени и, прицелившись, приготовились к смерти.

Вторая атака закончилась тяжелым рукопашным боем. Жара стояла невыносимая. Воздух не шевелился. Дым из мушкетов и ружей висел густым туманом. Турки подавляли греков простым численным превосходством.

— Стреляйте по офицерам! — вдруг выкрикнул Паша, прицелившись в капитана с золотыми галунами.

Сквозь дым и звон клинков приказ передавался от воина к воину. К этому моменту сотни турок были ранены или убиты. Греческие стрелки били без промаха, и офицеры теперь силой гнали турецкие колонны вверх по склону. Вскоре греки уже вели отстрел неприятельских офицеров, с катастрофической методичностью уменьшая их ряды. В короткий срок боевой дух наступающих остыл. Вражеские ряды стали терять скорость и стройность. Тогда Макрияннис выхватил ятаган и приказал:

— Вперед, за мной!

С леденящим душу криком он спрыгнул со стены. Остальные защитники греческого оплота последовали его примеру, обрушившись на неровную линию неприятеля с неистовостью мстителей.

Турки дрогнули и побежали.

Но Ибрагим заставил офицеров остановить отступающих, и те снова понеслись на приступ и, разбив хрупкий фронт греческих патриотов, вынудили их повернуть. Отступив к прежним позициям, греки яростно отражали новую атаку.

Внезапно над полем сражения воцарилась тишина. Турки взялись уносить своих раненых и убитых. Воспользовавшись передышкой, Паша и Макрияннис раздали остатки боеприпасов. Рассовывая по карманам оставшиеся два десятка патронов, каждый из защитников знал, что их очередное наступление станет последним.

— А теперь проверим свою удачу в борьбе с турецким игом, — сказал Макрияннис своим солдатам. За их спинами плескалось море. — Если нам суждено умереть, то мы умрем за свою страну и веру.

Наступление на этот раз предприняли греки, застав турок врасплох. Попрыгав со стены, они пошли в атаку, осыпая неприятеля ружейными залпами до тех пор, пока не кончились патроны. Затем, не имея времени перезарядить оружие, схватились за ятаганы. Неожиданный неистовый натиск испугал оккупантов. Каждый выстрел, произведенный греками, попадал точно в цель. Не выдержав яростного напора атакующих, отряды Ибрагима струсили и побежали.

Когда турки оставили свои позиции и обратились в бегство, над хлипкими рядами греков разнесся крик ликования. Малочисленные силы греческих героев праздновали победу. Враг дрогнул. Легкий бриз подхватывал клубы дыма и уносил в темнеющее небо. Паша нашел глазами Макриянниса. Вскинув саблю, он отдал салют капитану клефтов.

— За независимость, — произнес он улыбаясь.

— За отличных стрелков, — ответил Макрияннис, и на его черном от пороха лице сверкнули белые зубы. — И за хороших друзей.

Трикси отправилась в путь на другой день. На каждой станции они меняли лошадей и достигли Марселя в рекордный срок. Дотошный Жюль предусмотрел все до мельчайших деталей, поскольку маршрут из Парижа в Марсель, где находилась судовая компания Дюра, был ему хорошо известен.

Когда они прибыли в порт, их уже ждала небольшая скороходная шхуна, готовая к отплытию. «Наконец в безопасности», — промелькнуло у Трикси, как только береговая линия растворилась в сером туманном небе. Она с облегчением вздохнула. Что бы ни ждало ее впереди, от Клуаров она наконец избавилась.

— Отпусти ее с миром, — настойчиво повторял Филипп в тот момент, когда, подняв паруса, шхуна Дюра набирала скорость. — Если мы передадим деньги, как того требует судья, а она их не востребует, они все равно вернутся в семью. Ты и без того натворил много глупостей, стремление отомстить затмило твой разум.

После двух напряженных дней работы нанятых Жеромом агентов информация по Трикси и Крису наконец прояснилась.

— Речь идет о трех миллионах франков, болван, которые могут с таким же успехом к нам не возвратиться. Она не невинная девственница из Кента, раз спит с Пашей Дюра. Ему до целомудрия так же далеко, как до луны. Говорят тебе, мальчишку нужно найти и обезвредить. В противном случае я потеряю три миллиона.

— Ты чокнулся. Неужели ты думаешь, что кто-нибудь согласится отправиться в Грецию ради того, чтобы ее найти? Самое большее, на что способны твои платные информаторы, — это собирать сплетни с парижских улиц. Брось это дело, дурак. Она сбежала, и слава Богу.

— Не волнуйся, я кого-нибудь найду, — проворчал Жером.

— Вроде того паршивца, что забрал деньги и смылся. Жером обратил гнев на брата:

— Сиди и цеди свой мусс или пудинг, что там у тебя в тарелке. А думать за двоих — моя забота.

— На этот раз ты собрался бодаться с семьей Дюра, — предупредил его Филипп, поднося ко рту ложку крем-брюле, — а не с робким деловым партнером, запуганным твоими угрозами. Генерал Дюра бил целые армии. Если верить слухам, его сын имеет солидный послужной список убитых на дуэлях, не говоря уже о его развлечении — сражаться с турками. Ты что, спятил, бросать вызов такой семье? Они растопчут тебя, и деньги не принесут тебя счастья.

— Я поступлю так, как считаю нужным.

— И проиграешь.

— Я никогда не проигрываю.

Море было спокойным. Время зимних штормов давно миновало. Одиннадцатидневное плавание в Навплион проходило для Трикси в обстановке безмятежности и одиночества. Дни и ночи текли без забот, ритм моря убаюкивал. Как только они вошли в греческие воды, море приобрело ярко-бирюзовый цвет, местами переходящий в кобальтовую синеву. В чистой прозрачной воде на глубине сорока футов можно было увидеть дно. С суши доносился характерный запах Средиземноморья. Холмы были покрыты зарослями колючего кустарника с благоухающими цветами, оливковыми рощами, посадками апельсинов и лимонов. Ослепительно белые домишки и козы с бубенчиками на шеях привели Трикси в восторг. Когда они вошли в заполоненный судами порт Навплион, у нее возникло чувство, будто ее ждет необычайное приключение.

Казалось, целая вечность минула с тех пор, как она выехала из Кента, думала Трикси, глядя на фелюги и каики, шхуны и военные корабли, французские фрегаты и английские бриги, австрийские корветы и немецкие торговые суда.

В порту был представлен весь мир.

Нанятый Жюлем проводник провел их по многолюдным докам к пакгаузу Паши, где их встретил с распростертыми объятиями Никое.

— Паша-бей уехал воевать, — доложил он. — Но я немедленно позабочусь, чтобы ему дали знать о вашем приезде.

— Мы отправимся в дом, — объявил Жюль, — и будем ждать его там.

Но в хаосе разоренной войной страны Паша не получил адресованного ему послания с известием о приезде Трикси, как и того, что было отправлено ему Жюлем из Франции. Два дня спустя, когда после удачной вылазки в Аргосе они вернулись с Макрияннисом в Навплион, настроение у них было радужным и приподнятым. Хуссейн Джеритл, свояк Ибрагима, потерпел поражение, и войско Макриянниса захватило его обоз. По клефтской традиции половину военных трофеев отдали солдатам. Еще более богатую добычу собрали на поле боя: пистолеты с серебряной отделкой, позолоченные ятаганы; изысканно украшенные ружья; вышитые золотом куртки и огромные суммы денег — английские соверены, венецианские цехины, австрийские гроши. Но самой ценной добычей стал, несомненно, гарем Хуссейна, пятьдесят красивых женщин, бесконечно благодарных своим спасителям за освобождение. Макрияннис, в свою очередь, обещал всех их отправить домой с оплатой проезда, дав дополнительный повод для благодарности. В связи с этим женщины из гарема Хуссейна выразили пожелание проявить признательность лично. Они въехали в Навплион с отрядом Макриянниса, и некоторые из них вместе с Пашей отправились к нему домой.

Небо сияло звездами, и залив за Пашиным домом мерцал в лунном свете серебром. В воздухе стоял густой запах гелиотропов, росших в саду, окружавшем дом. Беспечная компания с шумом ввалилась во двор Пашиного особняка, наполнив его оживленной какофонией гомона, в котором вперемешку с басовыми нотами хриплых мужских голосов и грубого хохота, с веселыми шутками и звоном сбруи сладостно звучали мелодичные переливы женского смеха.

Веселый гам ворвался в окна главного этажа, распахнутые навстречу вечернему воздуху и сверкающим огням порта. Время от времени из всеобщего гула выделялся Пашин голос, он отдавал распоряжения.

Вскоре топот ног, разнесшийся по лестнице и коридору, достиг столовой, где за поздним ужином сидела Трикси в компании Жюля, после того как уложила Криса спать.

Знакомый с образом жизни хозяина, Жюль первым уловил звуки приближения удалой компании и, встав из-за стола, направился на шум, чтобы предупредить Пашу.

Комнаты в доме, следуя одна за другой, образовывали анфиладу, и столовая находилась где-то посередине.

Голос Паши выделялся среди других, но говорил он на незнакомом языке. Он вдруг рассмеялся, затем послышались женское хихиканье и кокетливые смешки. После чего мужчины хором запели песню — громко, заразительно, ликующе.

Трикси, казалось, вросла в стул. Какой же наивной она была, забыв, что Паша не может жить без женского общества. Ей стало не по себе. Он наверняка удивится, что она примчалась за ним в Грецию, и задастся вопросом: зачем?

— Господи, прошу тебя, — взмолилась она. — Пусть разверзнется пол и я провалюсь.

Топот сапоги звон шпор быстро приближались. Мгновение спустя Паша уже стоял под сводами дверного проема. Внешне он мало чем отличался от других клефтских офицеров, встречавшихся на улицах Навплиона. Темные волосы свободными прядями ниспадали на плечи. И без того смуглая кожа стала бронзовой от загара. Одет он был в гибрид греческой и европейской униформы. Ворот белой рубахи расстегнут. Жилет с двумя рядами серебряных пуговиц вкупе с богато расшитой курткой придавал ему сходство с восточным правителем. Из-за красного плетеного шнура, несколько раз обвязанного вокруг талии, торчали пистолеты с серебряными рукоятками и кинжал с истершимся эфесом. Ничто в нем не напоминало модного парижанина.

— Прошу прощения, что побеспокоила тебя, , — прошептала Трикси, горько сожалея о своем приезде. В эту минуту Паша показался ей совершенно чужим.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы преодолеть шок.

— Очень рад видеть тебя снова, — произнес он вежливо, перекинувшись с мажордомом парой слов. — Надеюсь, Жюль позаботился, чтобы твое путешествие было комфортным. Расскажи, что привело тебя в Грецию.

В его глазах сверкнули искры любопытства, когда он перевел взгляд на стоявшего чуть позади него Жюля.

— У тебя гости, — промолвила Трикси, густо краснея и чувствуя себя лишней. — Я расскажу обо всем утром.

— Мы рано уезжаем. — Тут Паша вспомнил о товарищах. — Если позволишь, я через минуту вернусь. Приготовь все для меня, Жюль.

В соседней комнате, судя по тону, велась оживленная дискуссия, но, после того как Паша сказал несколько фраз, шум стих. Снова послышался топот ног и удаляющиеся голоса, но вскоре все стихло. Паша вернулся в столовую.

— Прости мой внешний вид. Я грязный с дороги, — произнес он, вытаскивая из-за пояса кривой ятаган. — Мы почти две недели участвовали в боевых действиях, а возможность помыться выпадала редко. Расскажи лучше, что привело тебя сюда, — попросил он, вынимая из-за пояса оружие и складывая его на столе. — Должен признаться, что очень рад видеть тебя снова.

Паша сел за стол напротив нее и улыбнулся своей неповторимой улыбкой, о которой она частенько вспоминала.

— Нужда заставила меня сюда приехать. Ты уж прости меня.

— Просить прощения не нужно, какой бы ни была причина. Расскажи, что за нужда, и мы подумаем, как от нее избавиться. — Вытянув ноги, он откинулся на стуле, и Трикси увидела на его лице признаки усталости. Веки припухли, вокруг глаз легли темные тени. Слуга принес ему чашечку кофе, словно знал, что хозяин нуждается в поддержке. Паша с улыбкой спросил: — Надеюсь, ложка может в нем стоять.

— С сахаром, Паша-бей, как вам нравится.

— Как славно возвращаться, — бросил Паша непринужденно. — В других местах так не обслуживают.

Молодой человек расплылся в улыбке.

— Но военные трофеи еще лучше.

— Они здесь временно, Христос. Едут домой, — пояснил Паша притворно равнодушным тоном. — Вели стряпухе приготовить мне что-нибудь поесть, а потом я хочу, чтобы ты и Жюль позаботились о моих гостях внизу.

— Конечно, господин. С удовольствием, господин, — жизнерадостно ответил юноша.

— И еще чашечку кофе, пожалуйста. Я не спал несколько дней. — Когда Христос ушел, Трикси снова завладела вниманием Паши. — Ну а теперь я готов услышать твою историю со всеми подробностями.

Вкратце она рассказала ему о том, что предшествовало ее бегству в Париж. Слушая ее, Паша забыл о кофе.

— Господи всемилостивый, — пробормотал он, когда Трикси закончила свой рассказ. — Этот человек сошел с ума.

— Мне не нужны их деньги, о чем я и сказала Гросвенорам.

— Может, мне их просто пристрелить, — равнодушно предложил Паша. После недель кровавой бойни существование одного-двух Клуаров представлялось ему случайностью. Заметив, что его заявление ошеломило Трикси, Паша извинился: — Прости. Когда турки каждую неделю шлют в Константинополь мешки с ушами, поневоле забудешься. Гуманность здесь дорогого стоит.

— Я просто надеялась скрыться от них и по возможности обезопасить Криса. Греция показалась мне достаточно удаленным местом… и ты предлагал свое покровительство, — добавила она в свое оправдание.

— Это были не пустые слова. Нам придется подыскать тебе надежное убежище. — Паша чуть слышно вздохнул. — Хотя здесь и безопасность дорогого стоит. Двадцати восьмитысячная армия Ибрагима истоптала Пелопоннес вдоль и поперек, сжигая все на своем пути. Детей и женщин забирают в рабство, пленных мужчин убивают.

— А насколько безопасно в Навплионе?

— Пока безопасно. Рашид-паша начал осаду Афин. Если город падет, он двинется на юг и объединит силы с войском Ибрагима. К тому же я не уверен, что Жером Клуар не объявится здесь под личиной другого человека. Ему неведомы угрызения совести, и он явно не в себе, раз пытался убить ребенка. Как ты смотришь на то, чтобы укрыться в горах?

— Я полностью полагаюсь на твое мнение и бесконечно рада, что уехала из Англии и Парижа.

Хорошо. Обсудим это позже. Вот и еда, — пробормотал он, когда двое слуг внесли подносы со снедью. — Ты уже поела? Может, составишь мне компанию? Тьюла — самая превосходная стряпуха. Я похитил ее у Али-паши несколько лет назад, еще до того как султан послал армию, чтобы доставить его голову в Оттоманскую Порту[7]. — Увидев на лице Трикси выражение испуга, Паша рассмеялся. — Понимаю, тебе странно это слышать, а я, похоже, привык к извращенному чувству прекрасного у турок — война научила. Давай лучше поговорим о чем-нибудь радостном, приятном, вспомним дни, проведенные в Кенте. — Их взгляды встретились, и он долго смотрел на нее в молчании, после чего добавил: — Боже, как же приятно видеть тебя снова.

Его слова, что он рад ее видеть, доставили Трикси невероятное удовольствие. Но тут она вспомнила, что Паша только что вернулся с войны, где убивал людей, и подумала, неужели она стала до такой степени порочной и испорченной, что забыла о кровавом деле, которым он занимался. А может, борьба за независимость Греции того стоила?

— Если бы ты только знала, как часто я вспоминал маленькую спальню в Берли-Хаус, — прошептал Паша и, положив локти на стол, наклонился вперед, чтобы быть ближе к ней, чтобы хоть ненадолго забыть о кровопролитии.

Трикси кивнула. Та комната тоже навсегда останется у нее в памяти.

— До утра я никуда не уеду, — заметил он, взяв ее руки в свои.

— Тебе нужно поесть, — пробормотала она. Паша улыбнулся и покачал головой:

— Позже.

— Мы можем взять еду с собой.

Она не была скромницей. Она никогда не была скромницей, и ему это нравилось.

— Я возьму медовое печенье, — обронил он и, обойдя стол, потянул ее за руку. — Сначала я тебя буду кормить, — сказал он, беря со стола тарелку, наклонился и скользнул губами по ее губам. — А потом ты покормишь меня.

Она уже забыла, как умел он воспламенить ее одним словом или прикосновением, как, стоя рядом, заставлял трепетать, как стремилась она к нему всем своим существом и как в глубинах ее лона начинал пылать пожар. Она забыла об этом, потому что не хотела помнить, как страстно и самозабвенно она его желала.

— Сюда, пожалуйста. — Он слегка подтолкнул ее в сторону темной комнаты за их спинами. — После тебя у меня еще не было женщины.

Трикси округлила глаза. Паша усмехнулся:

— Как тебе это нравится?

Трикси подумала, что все же есть на свете волшебницы, раз ее тайные мечты были услышаны.

— В самом деле? — удивилась она, потому что в душе сомневалась в существовании фей.

— В самом деле.

— Большей радости ты не мог мне доставить, — прошептала Трикси.

— Я еще даже не начал доставлять тебе радость, — шепнул он в ответ.

Трикси обдало жаром. По спине побежали мурашки.

— Я сейчас кончу, — пролепетала она, сжимая ладони, чтобы унять в них дрожь.

— Не спеши, подожди меня. — Он склонил к ней голову и легонько потеребил зубами мочку ее уха. — Со мной тебе будет еще лучше.

— Не уверена, что дождусь, — прошелестел тихий, как выдох, ответ.

Либо прошло слишком много времени, подумала она, либо она слишком сильно его хотела.

Ее тон заставил Пашу поставить поднос на стол и подхватить Трикси на руки. Размашистым шагом он направился в темную комнату.

Ударом ноги открыл дверь в спальню и, даже не затворив ее, положил Трикси на залитую лунным светом кровать. Торопливо расстегнув брюки, он задрал ее юбки и, как был в сапогах и одежде, опустился сверху.

Они набросились друг на друга с неистовством одержимых. Накал страстей грозил обоих свести с ума, когда слились воедино их души и тела.

В одно мгновение они достигли апогея.

Тяжело и прерывисто дыша, они пребывали в мерцающем забвении, и их тела все еще сотрясали последствия пережитой бури, а мысли витали в блаженстве экстаза.

Его волосы щекотали ей лицо. Паша лежал на ней, опираясь на локти, и думал, что теперь, когда горячка животной охоты прошла, ему не следовало бы прикасаться к ней одеждой, в которой он сражался на полях войны.

Он попытался встать, но руки Трикси его удержали.

— Моя одежда, — обронил он. — Она грязная…

— Мне все равно.

— Позволь мне раздеться, — прошептал см и, наклонившись, поцеловал ее. — Это займет секунду, не больше.

— Секунду? Паша улыбнулся:

— Смотри. Она хмыкнула:

— Тогда другое дело.

— Мне нужно помыться.

Он осторожно слез, стараясь не испачкать сапогами одеяла.

— Ты можешь помыться, если я смогу ждать.

— Ты можешь искупаться со мной.

Он быстро снял куртку и бросил ее на пол.

— Потом.

— Совсем забыл, что ты нетерпеливая.

— Ну так поторопись.

Она стягивала с себя платье.

Он расстегивал жилет, и вдруг его пальцы застыли.

— И многих мужчин ты просила поторопиться?

— Ни одного, если угодно.

— Женщина с твоими аппетитами? — Паша недоверчиво взглянул на нее.

— Если ты при твоем образе жизни соблюдал целибат, — возразила она, стягивая сорочку, — почему же я не могла?

— Что-то не верится.

— В таком случае мы оба друг другу не доверяем, — заметила Трикси. — Трудно представить, чтобы такой мужчина, как ты, воздерживался от секса. Особенно если вспомнить женский гарем, с которым ты сегодня явился. Сомневаюсь, что ты собирался обсуждать с дамами Платона.

Трикси сбросила туфли.

— Их привез Макрияннис, — ответил Паша. Он флиртовал с женщинами из гарема в силу привычки, интереса они у него не вызывали. — Я поймал себя на том, что ты владеешь всеми моими помыслами.

— А я очень рада, что ты не развлекался с женщинами из гарема.

— Я счастлив, что ты проделала такой путь, желая меня увидеть.

— В таком случае возвращайся в постель.

В воздух взвились шелковые змеи ее чулок.

— Не прикидывайся скромницей, — сказал он с широкой улыбкой и снял рубашку.

— Тебе не нравятся скромницы?

— Мне нравишься ты.

Его признание тронуло ее до глубины души. И она подумала, что если у них с Пашей есть будущее, то она могла бы позволить себе его полюбить. Но Трикси прогнала прочь мечты, лишь сказала:

— Я тоже люблю заниматься с тобой любовью. Тебе нужна помощь?

— Потерпи еще немного, дорогая. — Он взял с умывальника кувшин с водой и вышел на балкон, чтобы облиться, затем насухо вытерся полотенцем и вернулся в кровать.

— Так чуточку лучше, — обронил он, вытянувшись рядом на спине.

— Ты само совершенство, — прошептала Трикси, повернувшись на бок, и провела ладонью по его гладкому торсу.

— Я, наверное, в раю, — произнес он нежно. — Почему ты не приехала раньше? — На его губах заиграла улыбка.

— Потому что не знала, что ты этого хочешь.

— Мне следовало написать.

Паше вдруг показалось странным, что он этого не сделал. Он привлек Трикси к себе.

— Теперь нет нужды писать, — с наигранной беспечностью сказала она, предпочитая не выдавать всей глубины владевших ею чувств.

— Так и вправду лучше, — согласился он.

— Для нас обоих, — прошептала она, прильнув к нему. — Не сочтешь ли ты меня чересчур нахальной, если я…

— Хочешь испытать еще один оргазм? — протянул он с ленивой улыбкой.

— Была бы счастлива. — Трикси потерлась бедром о его мужское достоинство. — По-моему, он тоже не против.

— Почему бы нам не найти ему должное применение? — спросил Паша, когда она оседлала его.

Той ночью они занимались любовью с особым чувством, ощутив в полной мере существовавшую между ними физическую гармонию, испытывая потребность утолить неукротимую, первобытную страсть. За долгое время воздержания их эмоции обострились до предела.

Война и жестокая резня заставили Пашу задуматься о том, что он смертен, и о возникшей между ними духовной близости.

Трикси раньше не представляла, как многое он значит для нее, как трепетны ее чувства, какую радость вносит он в ее жизнь. Она испытывала блаженство и в то же время страх.

Но в ту ночь радость и наслаждение взяли верх над остальными эмоциями.

И Трикси призналась, что любит его.

Позднее, очарованный, околдованный, бесшабашный и безрассудный от обуревавших его чувств, Паша вдруг спросил:

— А ты хотела бы родить еще одного ребенка?

Его слова пробудили давно дремавшее в ней желание, и ее тело тотчас распахнулось ему навстречу.

— Да, — прошептала она, все еще пребывая в истоме после многих часов, проведенных в любовной утехе. — Да, да… — повторила она с такой страстью, что ее признание ранило ему сердце.

Но Паша мешкал. Поставленный им вопрос противоречил всем его принципам и ценностям, и в голове прозвучал набат тревоги.

Но она лежала под ним теплая, жаркая, податливая, и призрак смерти, постоянно являвшийся ему, напомнил, что завтра его могут убить. «Сегодня», — поправил он себя, взглянув на убывающую луну. Скоро они выступят в поход.

— Ты уверена? — спросил он с сомнением.

Трикси приподняла голову, чтобы поцеловать его, и ее теплое дыхание коснулось его губ.

— Уверена.

— Но это может и не произойти.

Спасительная соломинка для сознания, нерешительности и колебания.

— Или, наоборот, произойти.

Она вдруг испугалась, что никогда больше не увидит его.

— Я скоро уеду.

Время бежало, как песок сквозь пальцы, поставив на чашу весов его жизнь.

— Возвращайся ко мне, — прошептала Трикси и, погладив его лицо, отвела за ухо непослушную прядь его волос.

— Все в руках Господних, — тихо отозвался он. Лунный свет заливал комнату серебристым сиянием, прохладный ночной воздух приносил запахи моря. — Если будет ребенок, а я не вернусь… — сказал Паша, понимая, что должен это сказать, какими бы призрачными ни были взятые им на себя обязательства.

— Молчи! — Она не дала ему договорить, ее глаза тревожно блеснули.

— Каждому отмерен свой срок, — возразил Паша мягко. — Я хочу, чтобы моя семья знала об этом. Я оставлю записку, но ты непременно им скажи…

— Пожалуйста, прошу тебя… не говори так.

— Больше не буду. — Он улыбнулся. — Лучше поцелуй меня, а утром придумаем для ребенка имя.

Глава 10

Проснувшись еще затемно, Паша осторожно, чтобы не разбудить Трикси, вылез из постели. Перед отъездом он должен был принять меры по ее безопасности. Их отряд получил приказ охранять обоз с провиантом, следовавший из Триполицы в Навплион, в котором перевозили зерно нового урожая в другое, более безопасное место, что было жизненно важно для боеспособности армии. До отъезда оставалось всего несколько часов.

Едва Паша вышел в гостиную, как тут же появился Жюль с чашкой кофе в руке.

— Ты спас мне жизнь, — поблагодарил Паша, принимая чашку.

— Я приготовил вам одежду, месье, — спокойно заявил Жюль. — И ваша ванна готова.

— Ты стоишь целого состояния, Жюль, — улыбнулся ему Паша. — Почему не просишь добавки?

— Вы достаточно платите мне, месье. — Банковский счет Жюля позволял ему безбедно содержать всю свою семью, проживавшую в Нормандии. — Я взял на себя смелость упаковать ваши седельные мешки.

— А бренди не нашел?

— Я принес ящик из вашего подвала, месье. В седельные сумки положил три серебряные фляги с бренди.

— Достаточно, чтобы перенести тяготы трудного пути. Сегодня поутру нам нужно нестись во весь опор в Триполицу. — Выпив кофе, Паша поставил чашку на стол. — Леди Гросвенор должна уехать в монастырь Святого Ильи еще до моего отъезда. Позаботься, чтобы ее вещи были упакованы, — распорядился Паша, входя в белую мраморную ванну. Взяв поданное Жюлем мыло, он с наслаждением погрузился в теплую воду. — Проклятые турки не дают нам покоя. Я бы не отказался от пары дней отдыха.

— Никое рассказал мне о ваших успехах в Лерне. Возможно, теперь армия Колокотрониса даст вам короткую передышку.

— Может, он и деньги вернет, которые украл из греческой казны, когда имел к ней доступ, — заметил Паша язвительно.

— Выходит, фракции по-прежнему разъедает коррупция?

— Я бы сказал, в еще большей степени, с тех пор как английские деньги дали им возможность требовать более высокого вознаграждения. Верность отныне продается и покупается. Правда, это не касается Макриянниса. Его армия этим летом демонстрировала чудеса храбрости. Если мы вовремя вывезем из Триполицы провиант, Ибрагиму не удастся довести Навплион зимой до голода.

— Вы надолго уедете?

— Дня на три-четыре, — сказал Паша и добавил: — Я бы хотел, чтобы в мое отсутствие ты присмотрел за леди Тросвенор. — Паша поднялся на ноги. — И всегда носи при себе оружие, — предупредил он Жюля, беря у него полотенце. — Я ненадолго отлучусь. Если Трикси проснется, скажи, что я скоро буду.

— Позавтракать успеете?

— Нет.

Паша быстро облачился в приготовленную Жюлем одежду и заткнул за пояс оружие. Даже в Навплионе никто не появлялся на улицах невооруженным. Минутой позже он уже выезжал из ворот дома.

Час спустя он вошел в спальню и. тихо приблизившись к кровати, на секунду застыл, очарованный пленительным зрелищем. Ему по-прежнему казалось нереальным, что она в Навплионе и спит в его постели. Трикси лежала раскрытая, воплощение женственности или, может быть, материнства. Он снова подумал о ребенке. Но в этот момент Трикси сама напоминала усталого спящего ребенка, и Паша невольно почувствовал укор совести. Ведь это он не давал ей ночью покоя. Но она оставалась податливой, игривой, отзывчивой, неистовой и требовательной. Однако потом ее одолели мысли об эфемерности жизни в военное время, и глаза ее увлажнились слезами. Город кишел шпионами и разбойниками, головорезами и работорговцами. Заприметив златокудрую красавицу, последние наверняка польстятся на высокую цену, которую смогли бы за нее выручить. Красивой женщине опасно оставаться в этом гнезде интриг и раздора, в городе, над которым нависла мрачная тень войны. Но он нашел для нее безопасное надежное убежище.

Паша сел на край кровати. Под тяжестью его тела матрас слегка прогнулся, и Трикси проснулась. Ее ресницы дрогнули. Веки приподнялись и тут же опустились.

Он осторожно коснулся изгиба ее щиколотки и провел пальцем по шелковистой коже.

— Где ты был? — пробормотала она.

— Ты скучала по мне?

— Мне не хватало твоего теплого тела, — тихо прошептала она и, потянувшись, вскинула ресницы. — Твоих неповторимых талантов…

— Тебе придется на несколько дней с этим смириться, — ответил он игриво. — Долг зовет.

Она капризно надула губки.

— И когда ты вернешься?

— Через три или четыре дня. — Он пробежал пальцами по ее телу, оставляя раскаленный след, и, достигнув подбородка, легонько приподнял его. Склонившись, он поцеловал ее в надутые губки. — А пока я увожу тебя в горы.

— Отдохнуть? — пошутила она.

При свете дня никто из них не упомянул о ребенке и выборе имени. Их жизнью управляла война.

— От турок, — уточнил Паша, взглянув на часы на прикроватном столике, и выпрямился. — Они обычно с главных дорог не сворачивают.

— Ты опаздываешь?

— Пока нет, но должен торопиться. А сейчас я отвезу вас с Крисом в монастырь. Отец Грегориос и его хорошо вооруженное братство будут вас оберегать.

— Навплион кажется таким красивым и многолюдным, что близость опасности совсем не ощущается.

Восходящее солнце озарило комнату. Сквозь открытые окна доносилось свежее дыхание душистого утра. Природа пробуждалась к жизни.

— К сожалению, у турок повсюду шпионы. Здесь чувствуешь себя в безопасности, если за твоей спиной стоит армия. А теперь вставай, дорогая. — Паша протянул к ней руки. — Жюль уже укладывает твои вещи.


Вскоре маленький отряд достиг стен живописного монастыря на холме, откуда открывался вид на залив. Вооруженные монахи у ворот устроили им проверку, после чего тяжелые дубовые двери, окованные железом, открылись, и они въехали в выложенный каменными плитами двор. Пока Жюль показывал Крису в водоеме двора рыбок, к ним вышел поздороваться архиепископ Грегориос. С длинной бородой, в широкой рясе и сандалиях, он был похож на персонаж из Ветхого Завета. Только кинжал и пистолет, засунутые за веревочный кушак, обвязанный вокруг пояса, портили это впечатление.

— Милости просим, — с нескрываемым радушием произнес он. — Мы рады предложить вам убежище, Паша-бей. Наступит ли когда-нибудь то счастливое время, когда турок прогонят с нашей земли и мы сможем жить в мире?

— Ибрагим пока не одержал победу, отче, — ответил Паша, спешиваясь и подавая узду монаху.

„ — Ему никогда не взять этот участок земли, пока мы вооружены. — Прелат похлопал пистолет на поясе. — Ваша дама будет в полной безопасности.

Паша направился к лошади, на которой сидела Трикси, и, протянув к ней руки, помог соскользнуть с седла, после чего подвел к архиепископу.

— Отец Грегориос, позвольте представить вам леди Гросвенор. Леди Гросвенор, это наш воинственный отче, первый священник в Греции, взявший в руки оружие.

— Со мной говорил наш Господь, леди Гросвенор, и я не мог отказать Ему. Добро пожаловать в нашу обитель.

— Спасибо, что приняли нас. Паша говорит, что, несмотря на идиллическое очарование Навплиона, нас со всех сторон подстерегает опасность.

— Полагаю, что это так, миледи. — В голосе священника прозвучали печальные нотки. — К сожалению, нам нужно остерегаться не только турок. Нашу страну раздирают противоречия, десятки военачальников никак не могут поделить между собой власть. Никогда не знаешь, кому можно доверять, а кому нет. Но мы верим в Бога и в это, — добавил он, положив руку на рукоятку сабли.

— Не забывая при этом ежедневно упражняться в стрельбе, — заметил Паша с широкой усмешкой. — Практика и боеприпасы, спрятанные в монастырских подвалах, никому еще не помешали.

— Господь помогает тем, кто не сидит сложа руки, Паша-бей.

— Если Он сохранит леди Гросвенор целой и невредимой, я возведу после войны новую часовню.

— Ваша щедрость к нашему ордену всегда находила благосклонность в Его глазах, мой друг, — сердечно произнес архиепископ. — Он с добротой отнесется к вашей измученной душе, когда вы предстанете перед Ним. Я поставлю за вас свечи.

— Буду премного благодарен, отче. Особенно сейчас, когда Ибрагим перебрасывает с Крита новые войска. Вы должны усилить ночной дозор, — предупредил Паша. — Ходят слухи, что Хуссейн Джеритл намерен вернуть свой гарем.

— Мои шпионы утверждают, что он взялся за это дело лично. Берегитесь незнакомцев среди своих, мой друг. Награда за вашу голову достигла соблазнительных размеров.

— Я сплю с открытыми глазами, отче, с тех пор как началась война. Грошем больше, грошем меньше — не все ли равно.

— Возьмите с собой брата Займеса. Он чует предателя на расстоянии.

Трикси прислушивалась к беседе с нарастающей тревогой. Слово «награда» занозой засело у нее в голове.

— Паша, пожалуйста, — взмолилась Трикси. — Возьми монаха с собой.

— Не волнуйся, дорогая, — успокоил ее Паша, ничуть не переживая из-за нюансов риска на поле брани, где вел извечную борьбу за свое существование. — Я до сих пор жив, как бы Хуссейн ни исходил злобой. — Несколько лет назад на одном из аукционов в Константинополе Паша из добрых побуждений помешал Хуссейну купить себе новую рабыню, предложив за нее более высокую цену, после чего отправил женщину на родину в Грузию. Так что их вражда имела более глубокие корни.

— А я сказал, что у брата Займеса есть два новых ружья Беренжера? — справился святой отец.

Паша улыбнулся:

— Нет, не говорили. Ладно, ваша взяла. Давайте его мне. Эти Беренжеры стоят лишнего солдата. — Паша повернулся к Трикси, потому что время было на вес золота и он должен был выехать из Навплиона еще полчаса назад. — Теперь слушайся святого отца и делай, что он говорит, даже если тебе это покажется нелепостью. — Он взял ее руки в свои и нежно пожал. — Я вернусь, как только смогу.

— Будь осторожен, умоляю… пожалуйста. Как же тяжело было с ним расставаться.

— Я и тебя прошу о том же, — сказал он с печалью.

— Не хочешь поцеловать меня в последний раз, — прошептала она. — Я имею в виду на прощание…

Трикси бросила взгляд на его преподобие.

— Я поцелую тебя перед самим папой римским, если захочешь.

Он привлек ее к себе, склонил голову и легко коснулся губами ее губ. Оторвавшись от нее, Паша заглянул Трикси в глаза, не представляя, как сможет рисковать жизнью, зная, что она его ждет. И что, возможно, у нее будет ребенок. С прошлой ночи его мир изменился. Он снова привлек Трикси к себе и поцеловал, но на этот раз по-другому, горячо и жадно, с налетом отчаяния. Она прильнула к нему, словно надеялась удержать. По ее щекам заструились слезы.

Паша тыльной стороной ладоней вытер ей слезы:

— Не плачь, дорогая. Я вернусь.

— Береги себя… ради меня, — прошептала она с болью во взгляде.

— Непременно, — ответил он с наигранной веселостью. — Брат Займес будет меня охранять.

— А у меня есть святой отец, — ответила Трикси в тон ему, стараясь скрыть одолевший ее страх.

— С нами Бог, — пробормотал он с задорным блеском в глазах. — Теперь слушайся Жюля, святого отца и понапрасну не рискуй, — велел он отрывисто, с новой отрешенностью в голосе. — Я вернусь дня через три-четыре.

— Тебе пора ехать? — В ее голосе прозвучала мольба.

— Ты знаешь это не хуже меня, — ответил он спокойно и, кивнув его преподобию, добавил: — Отведите леди Гросвенор внутрь.

С этими словами Паша направился к Жюлю с Крисом, попрощался с ними, вскочил на коня и через несколько мгновений исчез за воротами.


Жером Клуар окончательно потерял покой и способность рассуждать здраво. Желание сохранить за собой миллионы Жерико превратилось в манию. И он не желал признать поражение, готовый на все. Алчность двигала его помыслами и поступками. Он должен победить во что бы то ни стало.

Он привел в порядок свои дела, оставив Филиппу длинный список распоряжений на несколько недель вперед, в течение которых рассчитывал отсутствовать. Потеряв надежду переубедить брата, Филипп спокойно выслушал его приказы и с нетерпением ждал, когда тот оставит его в покое.

Отправляясь на юг, Жером прихватил с собой целый арсенал. В Марселе, доки которого служили прибежищем для всякого рода преступников, он нанял убийцу, говорившего на всех языках Средиземноморья, что было особенно ценным для человека его специализации. Требуемая сумма быстро перекочевала из одного кармана в другой. Неделю спустя после отъезда Трикси Жером взошел на борт корабля и пустился в плавание в том же направлении, что и она. Невосприимчивый к красоте летнего моря, он всю дорогу ворчал, выражая недовольство скукой и медлительностью путешествия. Подгоняемый нетерпением, он мечтал ступить на берег Греции и начать преследование своей жертвы. о Второй человек, одержимый аналогичным желанием, сидел мрачнее тучи в своем шелковом шатре под жарким солнцем на холме близ Наварина. Трепеща перед разгневанным командиром, его лейтенанты ходили на цыпочках. Потерпев поражение от рук Макриянниса и Паши-бея, Хуссейн Джеритл распекал своих офицеров. Мало того что ему предстояло держать ответ перед Портой о причинах позорного поражения при грандиозном перевесе в военной силе, еще больше он скорбел о потере гарема. Но хуже всего было то, что этот удар Хуссейн получил от своего давнишнего врага — Паши-бея.

— У вас всего два дня, чтобы смыть позор нанесенного мне оскорбления, — неистовствовал он, сжимая подлокотники походного кресла, инкрустированного слоновой костью. — Я хочу, чтобы вы вернули мне гарем, а голова Паши-бея торчала на копье перед входом в мой шатер. — Его глаза холодно сверкнули, и он всем телом подался вперед. В отличие от свояка Ибрагима, дородного и рыхлого сибарита, получившего высокий пост в силу своего происхождения, Хуссейн добился занимаемого положения путем военных успехов, позволивших ему жениться на дочери Мехмета-Али. — Если, — произнес он вкрадчиво, от избытка переполнявших его чувств его голос вибрировал, — вы не справитесь с этим заданием, я вас закую в кандалы и отправлю в Порту.

Все без исключения поняли, что стоит за этой угрозой. В Порте их признают виновными в трусости и казнят, посадив на кол. Жертвы столь изощренной формы казни умирали мученической смертью. Услышав подобную угрозу, офицеры Хуссейна заметно побледнели.

— Полагаю, мы поняли друг друга.

Еще больше наклонившись вперед, он обвел под-, .„ чиненных свирепым взглядом.

Повисла гнетущая тишина. Наконец один из офицеров набрался смелости и ответил, что да, все понятно.

— Очень хорошо, — прорычал Хуссейн. — Надеюсь, что акт возмездия будет осуществлен в течение двух дней.

Глава 11

Опасаясь шпионов и информаторов Хуссейна, его офицеры собрались обсудить план дальнейших действий в оливковой роще, находившейся вне поля зрения лагеря и открытой со всех сторон, чтобы никто не мог приблизиться незамеченным. Даже в их рядах существовала вероятность предательства, но в сложившихся обстоятельствах они должны были действовать вместе или вместе умереть.

Это общее жизненно важное дело вышло на первый план, затмив на время личные амбиции.

— Гарем, вероятно, переправили в Навплион, — сказал один из них.

— Вопрос в том, куда именно? — откликнулся другой.

— У меня в Навплионе есть дядя, — вступил в разговор третий офицер. — Позвольте мне поехать и поговорить с ним.

Семья Хаджи бежала в Константинополь, когда вспыхнул мятеж, хотя большую часть жизни он прожил в Навплионе. Но даже среди греческого населения были люди, все еще преданные Порте. Греческие примасы[8] и фанариоты нажили состояния, собирая налоги для султана. Сложившийся союз выдержал проверку временем. Восстание значительно подорвало эффективность данного партнерства, но полностью его не уничтожило. Так что грек по происхождению не всегда был греком по убеждениям.

То же касалось и турок. Турок не всегда был тем, кем казался, в стране, где начиная с пятнадцатого века две нации жили бок о бок то в мире, то в раздорах.

— Нам понадобится транспорт для женщин, как только мы их обнаружим, — заметил Хаджи.

— И люди, которым можно доверять, чтобы доставить их в лагерь, — добавил его коллега.

— Пашу-бея будет…

— Трудно взять в плен, — хмурясь, заявил молодой офицер. — Он сражается в армии Макриянниса, а у него лучшие стрелки, и ему сопутствует удача.

— Сначала нужно его найти, — бросил Хаджи. — Потом мы отправим ему сообщение, что захватили гарем. Он сам попадется в капкан.

— Если нам удастся обнаружить его местонахождение, — возразил другой офицер.

— Придется постараться. В противном случае нас ждет медленная и мучительная смерть.

— А клюнет ли он на нашу наживку?

— Конечно. Он и Макрияннис — люди чести, — не без иронии ответил говоривший.

Трикси провела в монастыре беспокойную ночь. Смена караулов происходила в полночь и на рассвете. Она слышала приглушенную перекличку голосов, шаги обходившего территорию патруля. В Божьей обители такая предосторожность казалась зловещей. Трикси окончательно проснулась, когда бриллиантовый блеск звездного неба померк в первом свете зари. Быстро одевшись, Трикси вышла наружу. Она хотела обследовать свое убежище, стены, дворы, постройки и огороженные сады, чтобы убедиться, что находится в полной безопасности.

После недель преследования и угроз она не могла всецело полагаться на других. Трикси решила попросить у отца Грегориоса пистолет. Следует также осмотреть стойла на тот случай, если ей с Крисом срочно понадобится лошадь. Предостережения Паши глубоко запали ей в душу. Иначе и быть не могло в условиях боевой готовности, демонстрируемой монахами в стенах монастыря.

Придется предупредить Криса о возможности внезапного отъезда. К счастью, он еще находился в том возрасте, когда подобные события воспринимаются как увлекательная игра. Она поговорит с Жюлем, и они придумают какую-нибудь подходящую историю.

Блеснул лучик солнечного света, отразившись от ружейного ствола монаха, несшего караул на высокой башне часовни. Трикси подумала, что местоположение монастыря дает возможность отразить неожиданное нападение. Позже она попросит разрешения подняться на башню и осмотреть подступы к монастырским стенам.

Это первый день из трех, которые ей предстоит провести здесь в ожидании Паши, размышляла Трикси, пересекая двор. Ей показалось странным, что она ходит и изучает систему оборонных мероприятий на укрепленном склоне холма в Греции. И все потому, что была вынуждена вступить в брак с отвратительным чудовищем, а спасти ее от чудовища явился Жерико.

Что касается Паши, думала Трикси с благодарностью, он дал ей волю и силы взять ответственность за свое будущее на себя, и после событий прошедшего дня она поняла, что не только любит его за это, но и обязана ему своей жизнью.

Эта мысль была достаточно тревожной для женщины, совсем недавно ощутившей вкус независимости. Может быть, она обязана ему не всей жизнью, а только ее частью, подумала Трикси с улыбкой.

И эту часть она отдаст без колебаний, продолжала она размышлять, поднимаясь по ступенькам, ведущим к покоям святого отца. Однако в сложившейся ситуации эти рассуждения показались ей неуместными. Она отогнала воспоминания о часах, проведенных в обществе Паши, поскольку сейчас были дела поважнее.

Постучав в дверь, она ждала разрешения войти внутрь. В спокойное, безмятежное утро трудно было себе представить, что вскоре она станет объектом охоты тех, кто желал причинить ей зло.

Что касается Паши, то он на этот счет не питал иллюзий. Он знал, что все, кто с ним связан, подвергаются опасности. В Греции у него было множество врагов, готовых на все, чтобы расставить ему сети — одержать победу над Макрияннисом и его армией и таким образом покончить с наиболее серьезной силой, участвовавшей в войне против султана.

Вместе с Макрияннисом он скакал во главе войска. Необходимо было как можно скорее достичь Триполицы, и они не щадили лошадей, которые мчались во весь опор. Обладая природной выносливостью, их скакуны могли проходить галопом большие расстояния. Если не произойдет ничего непредвиденного, то они будут в Триполице до наступления полдня. Но когда обоз с провиантом направится в Навплион, то станет удобной мишенью для турецких атак, поскольку передвигаться будет с черепашьей скоростью.

— Ты полагаешь, Хуссейн даст о себе знать? — поинтересовался Макрияннис, бросив на Пашу вопросительный взгляд.

— Непременно, как только у его солдат появится хоть немного храбрости, — ответил Паша, глядя на напарника из-под полуопущенных ресниц.

— Думаешь, он захочет вернуть своих женщин? Темные брови Паши сардонически изогнулись.

— Это все равно что спросить, хочет ли рыба плавать.

— Какая жалость, что его наложницы сегодня отплывают по домам.

— Чудовищная неприятность! — Губы Паши дрогнули в легкой улыбке. — Будь у нас время, я бы воспользовался темнотой, пробрался в его огромный шелковый шатер и, пока он спит, перерезал ему горло.

— И покончил бы с местью.

— Мир после этого стал бы куда более приятным местом.

— Возможно, такой шанс тебе представится после нашего возвращения в Навплион.

Паша пожал плечами:

— Сомневаюсь. Ибрагим снова выступает на север, и Афины все еще находятся в осаде. Хуссейну придется подождать.


Ближе к вечеру того же дня Хаджи вошел в Навплион, переодетый в греческое платье, ничем не отличаясь от других ополченцев, которыми кишел город. Остановившись на площади напротив табачной лавки дяди, он ждал, когда в магазинчике не станет покупателей, затем осторожно приблизился ко входу, открыл дверь и тихо проскользнул внутрь.

Взглянув на него, дядя не мог скрыть своего изумления. Торопливо обойдя прилавок, он молча приложил палец к губам и жестом поманил племянника в коридор, в конце которого находилась маленькая комнатка без окон, служившая ему конторой.

— Оставайся здесь. Мне нужно найти Али, чтобы присмотрел за магазином.

Спустя несколько минут он вернулся и сел за стол, заваленный бумагами и тарой для табака, затем взял с ближайшей полки бутылку ракии[9], откупорил и, плеснув немного себе в стакан, залпом осушил. Толкнув бутылку по столу к племяннику, он вопросительно посмотрел на него:

— Надеюсь, ты пришел только за информацией, потому что я не намерен подвергать свою жизнь опасности из-за глупого албанца Ибрагима.

— Я с тобой полностью согласен, дядя, но сейчас на карту поставлена моя жизнь. — И он рассказал о приказе Хуссейна Джеритла. — Если ты можешь разузнать, куда подевались женщины из его гарема, а также о местонахождении Паши-бея, моя мать, твоя сестра, будет тебе не менее благодарна, чем я. В противном случае меня и моих товарищей отправят в Порту и там казнят.

Дядя поморщился и, с беспокойством заерзав на стуле, снова потянулся за бутылкой.

— Пойми, если меня уличат в предательстве, моя участь и участь моей семьи будет предрешена.

— Найми информатора.

— Это невозможно. Здесь никому нельзя доверять.

— Тогда хотя бы назови возможные места их пребывания.

— Резиденция Паши-бея ни для кого не секрет. Я провожу тебя туда. И ради сестры поинтересуюсь у двух надежных людей, что им известно о судьбе женщин из гарема. Это все, что я могу сделать.

Хаджи согласно кивнул. Мужчины выпили по стаканчику и, пожав друг другу руки, договорились встретиться после того, как лавка закроется на ночь. Хаджи отправился наблюдать за домом и пакгаузом Паши, а его дядя пошел искать людей, которые могли располагать хоть какими-то сведениями о местонахождении гарема Хуссейна.

Поздно вечером дядя сообщил Хаджи, что гарем отбыл из Навплиона на английских кораблях в неизвестном направлении.

Офицер выслушал информацию с некоторым облегчением. Реакция Хуссейна непредсказуема, а его гарем, судя по всему, безвозвратно пропал. С другой стороны, вернуть гарем невозможно, если наложниц погрузили на английские корабли. Женщины теперь вне досягаемости.

Хаджи между тем узнал, как можно компенсировать Хуссейну потерю гарема. После нескольких стаканов горячительных напитков, которыми Хаджи угостил в таверне одного из работников пакгауза Паши-бея, тот рассказал Хаджи о новой возлюбленной хозяина, которую тот ради безопасности поместил в охраняемый монастырь Святого Ильи. Возможно, Хуссейна устроит такой трофей взамен утраченного гарема. Узнав, что его английская любовница находится в плену Хуссейна, Паша-бей непременно объявится.

Вот тогда-то им и представится возможность без особого труда заполучить его голову и воткнуть на копье перед входом в шатер Хуссейна.

Хаджи улыбнулся и протянул дяде руку:

— Спасибо. Я покину Навплион до рассвета. Ты и твоя семья могу спать спокойно.

— Я тебя не видел, если меня спросят об этом. Я публично отрекусь от тебя. Ты меня понимаешь?

— Конечно. — Хаджи встал и поклонился. — Ты меня больше не увидишь.

Минуту спустя, оставшись один в кабинете, дядя налил себе большой стакан ракии. Его руки заметно дрожали. Все кончилось, и он остался в живых. Об этом визите он никогда никому не расскажет, если, конечно, его не заставят под пытками.

Хаджи вернулся в свой маленький лагерь, разбитый на севере города, товарищи ждали его с нетерпением. Сообщенную им новость они встретили с улыбками. Англия и Турция — союзники. Попытка захватить гарем могла вызвать международный скандал.

— Слава Аллаху, что женщины уже вышли в море, — порадовался кто-то из офицеров.

— Одной угрозой для наших жизней меньше, — согласился с ним другой.

— Но нам все еще нужен Паша-бей, — напомнил им Хаджи, — а он сильный противник. Я предлагаю захватить его женщину и… — Он поделился с коллегами своим планом.

В тот день Хаджи потратил немало времени, изучая окрестности монастыря, и начертил схему его укреплений.

— Мы отправимся туда сегодня ночью, чтобы вовремя возвратиться к Хуссейну. Крутой подъем к монастырю послужит идеальным местом для проникновения.

Каждый мужчина получил задание вести наблюдение за двенадцатью дозорными, несшими ночной караул. Важно было, чтобы их ритуал оставался неизменным, ибо они обходили охраняемый периметр последовательно с десятиминутными интервалами. Двоим людям Хаджи предстояло прошмыгнуть в промежутке между проходами стражи, пройти через северные сады и проникнуть в здание, где спала англичанка.

— Сегодня днем я разговаривал с караульным на главных воротах. Сказал ему, что принес сообщение правительству от осажденных в Афинах и что до возвращения у меня полдня свободных. К счастью, у него оказались родственники вблизи Афин, и он вручил мне для них письмо. Англичанка имеет для Паши-бея первостепенное значение. Он приказал никого не пропускать в монастырь. Ворота опечатаны до его возвращения.

— Хуссейн будет счастлив заполучить ее», раз она так дорога Паше-бею.

— Но еще больше он обрадуется голове Паши-бея, — заметил Хаджи.

Они проверили оружие, особенно ятаганы и кинжалы, которые им понадобятся грядущей ночью. Палить из пистолетов без крайней нужды они не собирались. Лазутчики надеялись захватить женщину без шума и находиться на пути в Наварин, когда обнаружится ее исчезновение.

Ночь была безлунная, и появление посторонних в окрестностях монастыря прошло незамеченным. Наблюдая, как вооруженные монахи обходят дозором внутренний периметр стены, офицеры Хуссейна затаив дыхание считали секунды, зная, что скоро смена караула.

— Пошли, — скомандовал Хаджи, когда стража скрылась из виду. Двое мужчин спрыгнули в сад. В монашеском облачении и босые, Хаджи и его напарник крались по рыхлой земле, стараясь не производить шума. Держась в тени стены они подобрались ко входу в крыло, куда поселили англичанку. Когда окрыли дверь, петли заскрипели, и мужчины замерли, схватившись за рукоятки кинжалов. В напряженном ожидании прошло несколько томительных секунд. Убедившись, что все спокойно, они продолжили вторжение и проникли в здание. Прислушиваясь к малейшим шорохам, мужчины устремились по темному коридору к лестнице. Как выяснил Хаджи из разговора со стражником на воротах, женщину разместили на втором этаже. Ей дали комнату с лучшим видом на залив.

Лазутчики поднялись по узким ступенькам наверх, пересекли лестничную площадку и очутились на пороге просторной комнаты, где стояла большая кровать и изящная скамья для молений. В затемненном помещении выделялась белая ночная рубашка неподвижно лежавшей женщины. Она спала, разметав по подушкам золотистые кудри. В темноте ее кожа казалась алебастровой.

На мгновение мужчины застыли, зачарованные волшебной прелестью красавицы, заключенной в монастырских стенах. Их хозяин, несомненно, оценит ее совершенство по достоинству.

По знаку Хаджи они быстро двинулись вперед. Смуглая рука зажала ей рот, и повязка легла на глаза, прежде чем она успела их открыть. Мгновение спустя ее связали по рукам и ногам, Хаджи воткнул ей в рот кляп и взвалил ее себе на плечи.

Кто ее похитители? — гадала Трикси, поражаясь собственному хладнокровию. Она сознавала, что нервничать в ее положении смысла не имеет. Неужели это Гросвеноры забрались так далеко? Или Клуары? А где были монахи, несущие караул? И тут ее пронзил холод ужаса. Неужели и Криса тоже взяли? Господи, нет, взмолилась она. Он слишком мал, чтобы испытать столь грубое ночное вторжение. Слишком мал, чтобы быть оторванным от матери. Охваченная внезапным приступом безумия, она начала извиваться и молотить похитителя руками и ногами, стремясь освободиться. Паника придала ей силы.

Резко остановившись, Хаджи шепнул что-то своему компаньону и зажал ей нос и рот рукой, перекрыв доступ воздуха.

В считанные секунды Трикси потеряла сознание, и Хаджи быстро выбежал из здания. Промчавшись по саду, он подал безжизненное тело мужчинам на стене. Подтянув Трикси вверх, офицеры завернули ее в простой темный плащ и вручили всаднику, ожидавшему их по другую сторону монастырской стены. Перекинув ношу перед собой, седок спокойно направил лошадь прочь от монастыря.

Было три часа тридцать минут. До рассвета оставалось два часа.

Два часа до очередной смены монастырского караула.


Когда Паша заметил скачущего во весь опор навстречу им монаха, всадник и лошадь были едва различимыми точками на горизонте. Но черные развевающиеся одежды тотчас послужили ему сигналом тревоги. Стеганув плетью коня, он отделился от обоза, следовавшего дорогой в Навплион, и ринулся к маячившей впереди цели, моля Бога, чтобы его дурные предчувствия не оправдались.

Трикси и Криса хорошо охраняли. Об их присутствии в Навплионе практически никто не знал. Он отсутствовал всего один день. Но монах нещадно гнал лошадь, и Паша ощутил приступ страха.

Когда отделявшее их расстояние позволило ему увидеть выражение лица человека, Паша подумал самое худшее. Поравнявшись, мужчины натянули поводья и остановились. Сердце Паши отзывалось гулкими ударами, а страх за судьбу Трикси парализовал способность думать.

— Она жива? — воскликнул он нетерпеливо, желая узнать самое главное.

— Ее похитили люди Хуссейна Джеритла. Вам оставили сообщение, — выпалил всадник и вытащил из патронташа смятую записку.

Развернув ее, Паша прочитал несколько слов, написанных по-арабски.

«Если тебе нужна англичанка, приезжай и забери ее». Он взглянул на солнце, оценивая время.

— Когда это случилось?

— Незадолго до рассвета.

— А мальчик?

— С ним все в порядке.

Даже в том состоянии шока, в котором он пребывал, Паша испытал мимолетное облегчение. Крис, слава Богу, не пострадал. Ему следовало взять мальчика и мать с собой, подумал он, или, еще лучше, отправить их назад, как только увидел их в Навплионе. Но он понимал, что любое решение чревато опасностью. Защитить их было непросто. Проклятие!

Он должен убить Хуссейна.

— Я не могу сопровождать обоз в Навплион, — объявил он Макрияннису, подъехав к отряду. Принятое решение вернуло ему хладнокровие. — Хуссейн похитил Трикси. Я должен ее освободить.

— Генерал в Наварине находится в гуще армии. Тебе понадобится помощь.

Паша покачал головой:

— Лучше я поеду один.

— Это самоубийство.

— Раз у нас нет сил противостоять его армии, мне придется рисковать.

Паша проверил свои запасы воды, прикидывая в уме, какое количество ему понадобится, чтобы проделать столь дальний путь.

— Тогда поедем вдвоем. Только возьмем еще кого-нибудь, кто присмотрит за лошадьми, пока мы совершим вылазку в лагерь, — предложил Макрияннис. — Мы перережем Хуссейну горло, пока он будет спать.

— Тебе не нужно в этом участвовать, — возразил Паша.

— А тебе не нужно сражаться на моей войне. Черт, если повезет, — продолжал он, — мы сможем проникнуть в лагерь и убраться оттуда незамеченными.

Но оба хорошо понимали, сколь велик риск и сколь ничтожны их шансы. Хуссейна охраняли так же, как любимую жену султана.

— Я не останусь перед тобой в долгу, — обронил Паша.

— Не надо об этом говорить. Ты трижды спасал мне жизнь, мой друг. Ты готов?

— На этот раз я убью его, — холодно заявил Паша, проверив остроту кинжального клинка, прежде чем снова засунуть его за пояс.

— Поскольку ты не собираешь военные трофеи, я возьму его уши.

— Милости прошу, — мрачно отозвался Паша. Опасаясь соглядатаев, они оставили обоз, сославшись на то, что должны выполнить еще одно правительственное поручение, и поскакали в направлении Навплиона и, только оказавшись вне поля зрения обоза, сменили направление и помчались на запад.

Как только похитители выехали за пределы Навплиона, Трикси развязали и пересадили на отдельную лошадь. В окружении офицеров Хуссейна она не могла сбежать, тем более что поводья ее скакуна тоже находились в руках одного из них. Охваченная страхом, она все же была счастлива, что Криса не тронули. Обращались с ней почтительно. Один офицер даже пробовал говорить по-английски. Используя смесь английских и арабских слов, а также язык жестов, он пояснил ей, что ее везут в Наварин, к их господину Хуссейну Джеритлу.

Она знала, кто такой Хуссейн, но виду не подала. Из осторожности. Теперь она поняла, что ее похищение связано с Пашей и доставленным им в Навплион гаремом. Если Хуссейн захватил ее из-за Паши, то ее жизни в настоящий момент ничто не грозит. Ее должны доставить к нему в целости и сохранности.

Трикси овладело странное чувство умиротворения, словно все происходящее ее не касалось. Возможно, добираясь из Кента в Грецию и преодолев за последнее время столько невзгод, она закалилась и научилась противостоять бедам. Страх больше не владел ее душой, и она могла спокойно обдумывать планы своего возможного спасения. Оглядываясь, Трикси старалась запомнить достопримечательности ландшафта на случай, если ей придется возвращаться. Турки не собирались ее убивать, рассчитывая скорее всего получить за нее хороший выкуп. Малоутешительная мысль. Но смерть ей не грозила.

К тому же вера Трикси в Пашу не знала границ.

Она была уверена, что он придет ей на выручку.

Турки скакали ровным галопом, сделав только одну остановку в деревне, где пополнили запасы воды и покормили лошадей. Ей тоже предложили горсть фиников и воду, но слезть с лошади не разрешили. У Трикси сложилось впечатление, что они должны прибыть в Наварин не позднее назначенного срока.

Отставая от похитителей на четыре часа, Паша и Макрияннис мчались во весь опор. Экономя драгоценное время, они неслись не по дороге, а напрямик, по пересеченной местности. В какой-то момент свернули на опасную горную тропу, рассчитывая сократить путь вдвое. Ехали молча. Ни ситуация, ни бешеная скачка к беседе не располагали. Обученные убивать и хорошо поднаторевшие в этом за годы войны с турками, они понимали, что должны сделать.

Исполнение их миссии зависело от конкретных обстоятельств, с которыми они столкнутся, въехав в Наварин.


Как только они въехали в военный лагерь, раскинувшийся вокруг Наварина, тревога Трикси значительно возросла. За ней следили сотни пар мужских глаз. Что ее ждет впереди? Станет ли турецкий генерал встречаться с женщиной, или ей предстоит иметь дело с его секретарями? Как с ней будут обращаться? Усталость многочасового пути в седле начинала сказываться, притупляя эмоции.

Перед элегантным павильоном всадники наконец остановились. Двое из них спешились и вошли внутрь. Вскоре до нее донеслись гневные крики мужчины на незнакомом ей языке.

После длительной паузы в шатре раздался взрыв смеха.

Холодного и злорадного.

Несколько минут спустя оттуда вышел мужчина и быстро заговорил. Один из ее похитителей спрыгнул на землю и, подойдя к лошади Трикси, стащил ее с седла.

Оказавшись на земле, она покачнулась. Похититель был с ней груб и довольно бесцеремонно подтолкнул ее ко входу в шатер.

Прижимая к себе черный плащ, она двинулась вперед. Все происходящее казалось ей дурным сном. Как нужно себя вести в плену у турецкого генерала? Чего он хочет? Впрочем, догадаться нетрудно. Трикси вздернула подбородок и распрямила спину, чтобы не выдать своего страха. Но решимость ее поколебалась, как только она вошла в шатер и увидела устремленные на нее взгляды десятков мужчин.

— Кто-нибудь говорит по-английски? — спросила она.

Мужчина, сидевший в кресле, установленном на небольшом возвышении, смотрел на нее из-под полуопущенных век. Щелкнув пальцами, он бросил несколько команд, и один из присутствующих вышел из шатра.

«Паша-бей не утратил вкуса к красивым женщинам», — подумал Хуссейн. Златокудрая красавица даже в скромном черном плаще выглядела ослепительной. Она вполне могла заменить целый гарем. Он сообщил об этом гостям, явившимся на ужин, и все с облегчением рассмеялись.

Трикси догадалась, что улучшение настроения имело к ней непосредственное отношение. Она уже сообразила, что человек на позолоченном походном кресле, вызвавший дружное веселье, и был Хуссейн Джеритл. Как ни странно, на нем была европейская униформа, напоминавшая форму кавалерийского офицера из наполеоновской армии.

— Вы говорите по-французски? — спросила Трикси. Его сдержанный ответ имел ярко выраженный парижский акцент, после чего он снова заговорил с подчиненными на своем языке, судя по тону, что-то им приказал.

И действительно, все как один поднялись и покинули шатер.

— Подойди сюда, — велел генерал и поманил Трикси к себе. — Паша-бей привез тебя издалека для собственного развлечения. Хочу посмотреть поближе, что он нашел в Англии.

«Благообразный французский парижанина имел легкий налет марсельского говора», — промелькнуло у Трикси, когда, подчинившись приказу, он подошла к турку. Значительность его личности сразу как-то померкла, ведь и он учил этот иностранный язык, как и другие простые смертные. Выходит, он не всегда был высшим военачальником, вершившим людские судьбы. Еще, размышляла она на более личном уровне, он не очень-то хотел делить с ней общество. «Чисто мужской феномен», — заключила она.

— Он не привозил, я сама приехала.

На его лице появилось подобие улыбки.

— Английская искательница приключений. Сними плащ. У нас с Пашей-беем одинаковый вкус на женщин. Я хочу получше тебя разглядеть.

— А если я откажусь?

— При данных обстоятельствах это будет глупо, — ответил он мягко. — Мои люди привезли тебя мне на утеху.

— Я предпочла бы здесь не задерживаться.

— Женщины в моем мире не вправе собой распоряжаться. А сейчас ты находишься в моем мире. Будь добра снять плащ.

Подчинившись, Трикси попыталась оценить границы ситуации, в которую попала, взвесить шансы на побег и насколько ей необходимо демонстрировать послушание, чтобы сохранить надежду на освобождение. Она сбросила плащ и осталась в ночной сорочке.

Человек, никогда не отказывающий себе в удовольствии, Хуссейн искренне поразился невинности стоявшей перед ним женщины. С белой кожей, золотом волос и пышными женственными формами.

— Сними и это тоже. — Он жестом указал на ночную сорочку.

— Мне бы не хотелось.

— В таком случае я приглашу двух офицеров, чтобы помогли тебе раздеться. Они с радостью выполнят приказ. Когда я вдоволь натешусь тобой, отдам тебя им, если не будешь послушной.

— Может, мне самой их позвать? — Трикси вопросительно вскинула брови, приняв брошенный ей вызов.

Генерал улыбнулся, и его глаза потеплели.

— Как тебя зовут?

— Беатрикс.

— И вправду благословенная. А теперь будь благоразумной. Разденься, или я сам тебя раздену. Это может быть приятным или неприятным. Тебе решать. — Его взгляд похолодел, а в голосе появились пугающие нотки безразличия. Он пошевелился, словно собирался встать.

— Смогу ли я принять ванну?

Трикси хотела отсрочить неизбежное, выиграть время.

— Нет ничего невозможного, когда распоряжаешься целой армией. Пелопоннес под моим контролем, и военная добыча в моих руках, — хвастливо заявил он. — Но я не наивен, Беатрикс. Сними рубашку, чтобы я мог полюбоваться тем подарком, что преподнесли мне мои офицеры в качестве части выкупа за свою жизнь. Теперь они должны доставить мне еще и твоего любовника.

— Я здесь в качестве приманки?

Цель ее похищения стала более чем ясной.

— И самой обольстительной. Если я не заблуждаюсь относительно благородства Паши-бея, он появится с минуты на минуту. А тебе известно, что он отнял у меня женщину, которую я приобрел на невольничьем рынке в Константинополе, и отправил ее домой в Грузию, чтобы она мне не досталась? Чрезвычайно неприятные воспоминания. Как и его противостояние в этой войне. Давай же, доставь мне удовольствие и можешь принимать свою ванну, — продолжал он уговаривать свою пленницу. — Тогда, возможно, я не сразу убью твоего возлюбленного.

Ее испуг вызвал у него сардоническую улыбку. Необычайно хитрый, он выжил в борьбе за власть в султанской армии благодаря умению лучше других понимать слабости человеческой натуры.

— Если будешь послушной, возможно, я позволю ему жить… еще какое-то время.

Она поднесла руки к шее, чтобы расстегнуть маленькие пуговки ворота. Только легкое дрожание пальцев выдавало ее отвращение. Взгляд ее оставался спокойным, а осанка прямой и гордой. Эта женщина была гораздо сильнее тех, кого он до этого брал в плен или покупал. Хуссейн был заинтригован. Именно с нее он и начнет строить новый гарем. Она родит ему кучу великолепных сыновей. Придется поблагодарить Пашу-бея, прежде чем лишить его жизни.

В абсолютной тишине она расстегнула крохотные перламутровые пуговки на воротнике и манжетах и стащила с себя сорочку, которая упала на застеленный коврами пол. Перешагнув через нее, Трикси, отбросила ее ногой в сторону, глядя на Хуссейна в упор, и сказала:

— А теперь я хотела бы принять ванну.

Он ухмыльнулся.

— Что за женщина! — восхитился он. — Мне не терпится ответить на твой вызов. Можешь искупаться, а потом встретимся в моей постели и посмотрим, кто в конце концов победит. — Его взгляд медленно скользил по ее телу и остановился на пышной груди. — Все мужчины будут мне завидовать, моя английская Беатрикс. Если ты и в постели доставишь мне столько же удовольствия, я, возможно, сделаю тебя своей женой.

— Я убила своего первого мужа.

— Меня ты не убьешь, — ответил он, оставшись равнодушным к ее словам. Воюя всю свою сознательную жизнь, Хуссейн Джеритл не боялся смерти. Он произнес что-то по-турецки, и откуда-то из глубины шатра материализовался слуга. — Увидимся после того, как ты примешь ванну, — произнес он любезно. — Если тебе что-нибудь понадобится, обратись к Джамилю, он говорит по-французски.

Хуссейн сошел с возвышения и направился к ней. Трикси напряглась.

— Все-таки ты меня боишься. — Он провел пальцем по одному из ее сосков, и она отшатнулась. Тогда он сдавил сосок так, что она вскрикнула. — Ну вот, — прошептал он, отпустив сосок. — Теперь ты поняла, кто здесь главный. — Кивком он велел слуге подойти и заговорил с ним низким, сдержанным тоном, затем снова обратился к Трикси: — Ступай за Джамилем, он позаботится, чтобы ты ни в чем не нуждалась, — промолвил он ласково и направился к выходу.

Трикси подняла с пола плащ и, накинув его, последовала за слугой. Ее сердце учащенно билось. Она понимала, что Хуссейну нельзя отказать, равно как и отговорить или убедить в чем-то. Так что придется ей лечь с ним в постель.

Но страшнее всего была его угроза в адрес Паши. Может ли она сделать что-нибудь, чтобы спасти его? Похолодев от ужаса, Трикси прошла за слугой в соседнюю комнату, оказавшуюся не менее роскошной, чем предыдущая.

— Прошу, мадам, — пригласил Джамиль, указав на покрытую шелком кушетку. — Сейчас принесут ванну. Хотите чего-нибудь перекусить или выпить?

Человек в стрессовом состоянии обычно не испытывает голода. Однако Трикси за весь день съела лишь горстку фиников и выпила несколько глотков воды.

— Да, с удовольствием перекусила бы, — ответила она.

— Продовольственные припасы генерала весьма разнообразны. Скажите, чего желаете.

— Кусок говядины с картофелем. И чашку шоколада.

Джамиль с трудом скрыл свое изумление. Дама имела отнюдь не дамский аппетит. Женщины из гарема Хуссейна в основном ограничивались цукатами и шербетом. Он с поклоном удалился, чтобы распорядиться насчет ванны и необычного меню.

Оставшись в одиночестве, Трикси принялась разглядывать убранство покоев, затем поднялась с кушетки. Помещение, в котором она находилась, было крохотным, но роскошным и, судя по всему, служило чем-то вроде приемной. Вся мебель состояла из кушетки, стула и низенького столика, на котором стоял отделанный золотом кальян. Она узнала его, потому что видела в книге о путешествиях по Востоку. В помещении имелось три выхода, задрапированных красными шелковыми шторами. Она попала сюда через первый, через второй вышел Джамиль. Трикси приблизилась к третьему и осторожно заглянула за шелковую занавеску.

Ее взгляд уперся в спину вооруженного стражника. За ним виднелась широкая тахта с многочисленными подушками. «Должно быть, это спальня Хуссейна», — решила она, опуская полог. Интересно, останется ли охранник в комнате, когда она будет ублажать Хуссейна?

Она не вынесет этого. Трикси в отчаянии упала на кушетку. Как справиться с этой ужасной, свалившейся на нее бедой? Но еще больше мучило ее то, что она не представляла, как предупредить Пашу о грозящей опасности, как помочь избежать силков, расставленных ему Хуссейном.

О том, чтобы убить Хуссейна, пройти мимо вооруженной стражи, выбраться из лабиринта палаточного города и найти дорогу в Навплион, нечего и думать.

Но Трикси тут же напомнила себе, что все еще жива. Паша тоже жив. Ужасно, что придется лечь в постель с Хуссейном. Но пережить это можно. И если существует хоть малейшая возможность предупредить Пашу об опасности, она не должна ее упустить.

Итак… сначала ванна. Или еда? Конечно же, еда. Ей надо набраться сил, чтобы провести ночь с турецким генералом.

Трикси распрямила спину и, разгладив складки плаща, обвела взглядом комнату. Ей придется принять ванну и перекусить. Сможет ли она потянуть время? Как бы то ни было, стоит попробовать.

Слуга принес поднос со сладостями и миской шербета.

— Говядину уже готовят, придется подождать, — пояснил он вежливо. — А пока можете полакомиться сладостями. Ванну принесут с минуты на минуту.

— Но я предпочитаю сначала поесть. Принесете ванну после ужина. — Трикси сожалела, что у нее нет часов, но отсрочка в любом случае была отсрочкой, даже если она не имела возможности следить за ходом времени. Сладости выглядели заманчиво: маленькие пирожные, конфеты, засахаренные финики и фиги, небольшой кувшин с ликером в центре живописной композиции. Оправленная в золото чаша для напитка цвета шафрана. В центре на груде колотого льда возвышалось разноцветное мороженое на тарелках из тонкого белого фарфора. Лед в летнюю жару, посреди военного лагеря. В комфорте Хуссейн себе явно не отказывал.

Даже гарем возил с собой, во всяком случае, до недавнего времени. Любовные услады на фронте. В эту ночь ей самой предстояло сыграть роль одной из его наложниц. Эта мысль обескураживала, и ее рука потянулась к кувшину с алкоголем. Возможно, спиртное смягчит горечь предстоящего испытания. Ароматный ликер, приправленный какой-то цветочной эссенцией, имел вкус персиков. Сладкий и холодный, он подействовал успокаивающе. По жилам разлилось приятное тепло. Мороженое выглядело соблазнительно, и она придвинула к себе блюдечко с розовым льдом.

Джамиль опустил полог, он выполнил свою миссию. Женщина попробовала нектар. Генерал останется доволен. Вскоре ей понадобится одежда полегче.

Когда Джамиль принес ярко-красный шелковый халат, Трикси поблагодарила, но отказалась его надеть. Ей и так хорошо. Плащ ее вполне устраивает. Он не стал спорить. Ни один слуга Хуссейна не осмелился бы нарушить этикет.

Но шелковый халат все же оставил.

Мороженое было превосходным и имело вкус граната. Она распахнула шерстяной плащ и потянулась за мармеладом, обсыпанным сахаром. Вполне естественно, что она проголодалась, ведь она целый день ничего не ела, рассуждала Трикси, поддев ложечкой кусочек глазированного пирожного с миндальной начинкой, ее любимой. Не устояв перед искушением, она съела и два других и, почувствовав жажду, сделала несколько глотков охлажденного ликера.

Спустя некоторое время она бросила взгляд на шелковый халат. Воздушный, светящийся, со свободными рукавами и тонкими, инкрустированными драгоценными камнями застежками, он лежал перед ней на кушетке.

Ничего дурного не случится, если она его потрогает. Его богатая ткань манила своей почти осязаемой чувственностью. И Трикси в сердцах сердито отшвырнула его.

Поскольку аппетит и жажда все усиливались, она принялась с жадностью поглощать выставленные перед ней яства. Беспокойство рассеялось как дым.

Трикси восприняла это как должное и больше не испытывала страха перед встречей с генералом. С каждой проглоченной конфетой образы реального мира все больше тускнели, память о прошлом отходила на второй план.

Когда Джамиль принес ей ужин, она проглотила его без остатка, но голод так и не утолила. Шоколад был волшебным. Трикси запила его чашечкой охлажденного персикового нектара.

Трикси бросило в жар, по телу ручьями струился пот. Слуги внесли ванну из перегородчатой эмали, установили посреди комнаты и удалились.

Убедившись, что осталась одна, Трикси с облегчением сбросила плащ. Вода была чуть теплой. Словно кто-то догадался, что она вся горит. Желание освежиться при столь мрачных обстоятельствах заставляло Трикси чувствовать себя развращенной и вызывало легкие укоры совести. Но она словно под гипнозом шагнула в ванну и погрузила тело в воду. В нос ударил дурманящий аромат роз. На водной поверхности расходились маслянистые круги благовония. Заметив каплю благовония на предплечье, она с наслаждением втерла кончиками пальцев скользкую жидкость в кожу.

Возникло легкое пощипывание, вслед за чем она ощутила блаженное тепло. Как восхитительно чувствовать одновременно тепло и прохладу, умиротворенность и восторг. Шумы, проникавшие извне, исчезли, и теперь ее окружали покой и благоуханная тишина шелкового шатра.

Откинувшись на борт ванны, расписанной сценами охоты в пустыне, Трикси закрыла глаза.

Хуссейн Джеритл, стоявший на коленях возле ванны, улыбнулся. Не поворачивая головы, он тихо обратился к Джамилю. Тот, в свою очередь, отдал распоряжение слугам, вошедшим вместе с Хуссейном. Разложив на низком столике принесенные предметы, слуги тихо удалились.

— Останься, — велел Хуссейн стройному молодому человеку, больше похожему на адъютанта, чем на слугу. — Мне понадобится твоя помощь.

— Она придется вам по душе, хозяин. Эту женщину отличает непомерный аппетит.

— Она отведала персикового нектара?

— Как видите, хозяин, — ответил Джамиль с легкой улыбкой. — Она изнывает от жара.

Темный взгляд Хуссейна, прикованный к Трикси, подернулся задумчивостью.

— И много она выпила?

— Весь кувшин, хозяин. Хуссейн опешил:

— Весь?

Джамиль снова улыбнулся:

— Несмотря на тяжелый, шерстяной плащ. Опиум и мандрагора сделали свое дело. И будут действовать всю ночь.

— В таком случае нужно использовать ее с максимальной отдачей. — Хуссейн поднялся на ноги, распираемый похотью, о чем свидетельствовали плотно натянувшиеся в паху кавалерийские брюки. — Отмени все мои встречи на два дня.

— А если в это время явится француз?

— Пусть посидит за решеткой, пока я не закончу. Я выведу ее к нему, перед тем как он умрет.

— Приятного времяпрепровождения, эфенди.

— Принеси мне халат, — приказал Хуссейн, расстегивая брюки.

Когда несколько секунд спустя Джамиль вернулся, отдав распоряжения слугам Хуссейна, тот уже снял униформу и облачился в шелковый кафтан, принесенный Джамилем.

— Прикури мне кальян, — велел он, направляясь к дивану. — Сегодня нам спешить некуда. Никаких военных действий не намечается, пока не получим поставки провианта и амуниции с Крита. Вытри ее полотенцем и принеси сюда.

Заняв на шелковом диване удобную позу, Хуссейн потянулся за кальяном и, взяв в рот золотой мундштук, сделал глубокую затяжку.

Джамиль вытащил Трикси из воды и поставил на пушистый ковер. Пока он вытирал ее, она стояла покорная и разгоряченная. Ее разум пребывал в теплом опаловом тумане, в то время как тактильные ощущения приобрели невероятную остроту, разжигая внутри пожар желания и наполняя воображение образами Паши.

— Она, похоже, готова, — констатировал Хуссейн.

— Мак расслабляет и навевает сон, в то время как мандрагора вызывает видения. Она испытывает блаженство.

— Вскоре она почувствует кое-что другое, — произнес Хуссейн со сладострастным блеском в глазах. — Интересно, англичанки испытывают оргазм или они слишком холодны?

— С учетом того количества мандрагоры, что она употребила, для нее нет ничего невозможного.

Джамиль взял с подноса банку. Когда он открыл ее, воздух наполнил густой, терпкий аромат серой амбры и мускуса.

Ноздри Трикси затрепетали. Ароматические испарения источали запах знойной страсти. Она сделала глубокий вдох, и ее память наводнили пленительные воспоминания о неистовом, огнедышащем, безумном и упоительном сексе с Пашей.

Ей раздвинули ноги и нанесли на лобок небольшое количество благовонной мази. Легчайшее касание напомнило ей воздушный трепет бабочкиного крыла. От этих легких прикосновений зарождавшаяся внутри ее пульсация тотчас взмыла на новый, пленительный уровень. Но когда мягкие, шелковистые поглаживания переместились ниже, ее охватила свирепая, необузданная страсть, и она издала глубокий грудной стон. Желая продолжения, она сделала шаг вперед в поиске желанного удовлетворения, но покачнулась.

Джамиль ловко подхватил Трикси, подставив плечо под изгиб ее бедра.

— Ее возбуждение достигло пика, эфенди, — пробормотал Джамиль.

— В таком случае нам стоит ее развлечь, не правда ли? — ответил Хуссейн вкрадчиво. — Помоги ее разгоряченному нутру. Дай ей что-нибудь из того. — Он указал на игрушки для сексуальных игр, разложенные на подносе, и сделал еще одну затяжку гашиша. — Ты когда-нибудь обладал англичанкой? — осведомился Хуссейн.

— Однажды, в парижском борделе, — ответил Джамиль, выбирая предмет на подносе.

Шокирующие слова «парижский бордель» проникли в замутненное сознание Трикси. Она попыталась открыть глаза, но ресницы показались ей невероятно тяжелыми, и мимолетный импульс исчез в золотистом мареве. Ее обостренные чувства кипели и пузырились, внутри клокотало, пенясь, расплавленное ядро ее естества. Ее обуздало дикое, неукротимое желание довести любовную игру до логического завершения.

— Паша, — прошептала она сладострастно. Его имя было для нее созвучно бушевавшей в ней животной страсти.

Джамиль перевел взгляд на хозяина:

— Она упомянула его имя. Хуссейн пожал плечами.

— Она примет кого угодно. Давай ее сюда, — велел он, жестом указав на стол перед ним.

Взяв Трикси на руки, Джамиль поднес ее к столу и усадил на его полированную поверхность.

— Она в состоянии меня слышать после такого количества выпитого?

— Если будете говорить очень медленно.

— Раздвинь… ноги… моя дорогая.

Хуссейн нежно дотронулся до ее бедер, и Трикси повиновалась. Лихорадочная пульсация крови в промежности заставила ее содрогнуться. В поисках удовлетворения она подняла бедра, расплавленная амбра затекла внутрь, еще сильнее дразня и подстегивая ее неуемное желание. Она издала сладострастный стон.

— Она становится нетерпеливой, Джамиль. Давай проверим, сумеет ли эта новая машинка временно утолить ее похоть.

Устройство цвета бирюзы было изготовлено из блестящей флорентийской кожи. Когда Джамиль взял приспособление, золотые детали упряжи мелодично звякнули. Устройство следовало вводить очень медленно. Даже в состоянии крайнего возбуждения и при обильной смазке Трикси дернулась, ощутив проникновение. Когда огромный стержень частично погрузился внутрь, она всхлипнула. Ее ткани растянулись до предела.

Осторожно двигая устройство вперед, Джамиль производил поглаживающие, вращательные движения, преодолевая каждый раз небольшое расстояние. Так продолжалось до тех пор, пока в ней не скрылся последний участок бирюзовой кожи. Заполненная до отказа и трепещущая, она сотрясалась, как в ознобе, бесчувственная ко всему, кроме образов Паши, наводнявших ее воображение, и ненасытного сексуального томления. В преддверии оргазма Трикси едва могла дышать.

— Давай, — скомандовал Хуссейн, не сводя с нее глаз. Джамиль слегка нажал, и Трикси закричала. По мере того как острота ощущений нарастала, ее крик становился все пронзительнее. Экстаз, казалось, не имел предела. Наркотики раздвинули до бесконечности границы ее восхитительного наслаждения. Хуссейн потянулся за бутылочкой с испанскими мушками и проглотил двойную дозу.

— Она, несомненно, женщина ненасытного сексуального аппетита, — пробормотал он. — Но мне следовало раньше догадаться об этом. Ведь она обслуживала Пашу-бея… — Хуссейн снова взялся за трубку, чтобы вдохнуть очередную порцию гашиша, и вообразил на миг, какие наслаждения сулит ему его новое приобретение. Выпустив кольцо дыма, он приказал: — Пусть она пройдется передо мной, чтобы я мог полюбоваться ее бледной английской красотой.

— Она, вероятно, не сможет передвигаться с этой огромной штуковиной внутри, хозяин.

На губах генерала заиграла сластолюбивая улыбка.

— Давай проверим.

Пока, лежа на столе, Трикси плавилась в белом пламени беспамятства животной похоти, Джамиль застегнул на ее талии бирюзовый кожаный пояс. Под воздействием веществ, вызывающих усиление либидо, ее тело распирало одно неукротимое желание. Когда Джамиль застегнул пряжки двух ремней спереди и сзади, она ощутила в себе незначительное движение. Но мгновение спустя, когда он туже подтянул первый ремень и искусственный орган еще глубже погрузился в нее, Трикси с шумом втянула в себя воздух. Простеганный у основания ошейник сжал ее воспаленную вульву. После того как был затянут второй ремень и давление возросло, трение о нежные ткани спровоцировало прилив нового, умопомрачительного оргазма.

Хуссейн вытряхнул на ладонь еще одну порцию насекомых. Возможно, чтобы удовлетворить эту англичанку, ему потребуется сделать три тысячи движений.

Джамиль отер разгоряченное тело Трикси смоченной душистой водой тряпицей и предложил питье, чтобы остудить внутренний жар, после чего положил ее на подушки.

— Когда она немного успокоится, — сказал Хуссейн, — поставь ее на ноги. Я хочу посмотреть, как она прогуливается в этой прелестной сбруе.

После короткого промежутка времени Хуссейн заставил Джамиля поднять Трикси на ноги. Но при малейшем изменении положения ее тела устройство внутри ее приходило в движение, стимулируя и без того чувствительную плоть. Ее сознание затуманил очередной прилив невиданного наслаждения, и Трикси замерла. Ее глаза закатились, а тело сотрясли накаты лихорадочной дрожи.

Но Хуссейн велел, чтобы она прошлась, и Джамиль осторожно потянул ее за руки. Послушная под воздействием наркотических веществ, она сделала шаг и снова испытала сокрушительное удовольствие от крепко привязанного к ней приспособления. Подхватив ее за талию, чтобы не упала, Джамиль отнес ее на диван и положил рядом с генералом.

— Нам придется дать ей больше времени для отдыха, заметил Хуссейн, лаская пышную грудь Трикси, обрадованный ее ненасытным аппетитом. — Через час степень ее возбуждения снизится. Налей нам немного вина, Джамиль, пока мы будем ждать. Как ты думаешь, сколько времени понадобится, чтобы захватить в плен Пашу-бея?

Глава 12

Онемевший и ошеломленный, Паша стоял в дверном проеме спальных покоев шатра Хуссейна с кровью Джамиля на клинке кинжала. Ему вдруг стало тяжело дышать. «Почему нельзя убить одного и того же человека много раз?» — спрашивал он себя, глядя на мужчину и женщину на диване. Из-за обуревавшей его жажды мести он забыл, что для осуществления цели, ради которой сюда явился, у него есть всего несколько секунд. Он предостерегающе поднял руку, чтобы остановить Макриянниса, рванувшегося вперед.

Одержимый жаждой крови, он даже ощутил на губах ее солоноватый вкус.

Его ладонь с растопыренными пальцами взмыла вверх.

Но Макрияннис заставил его опустить руку и покачал головой, показав один палец.

Тишину в шатре нарушали только утробные звуки животного возбуждения: чуть слышные стоны женщины и тяжелое пыхтение мужчины.

Будь она проклята!

Будь проклят он!

Будь проклят весь мир развратных шлюх!

Сначала он отрежет Хуссейну яйца и, если позволит время, не откажет себе в удовольствии посмотреть, как тот изойдет кровью. Но Макрияннис в отличие от друга не потерял способности рассуждать здраво, и его кинжал, полоснув воздух из-за спины Паши, с быстротой молнии поразил мишень. Хуссейн повалился вперед. Клинок кинжала пронзил ему шею.

— Я не собираюсь из-за него умирать, — прошептал Макрияннис, бросаясь к жертве, чтобы ударом ятагана добить Хуссейна.

Паша метнулся к Трикси и зажал ей рот рукой. Ее широко распахнутые глаза были дикими, испуганными и затуманенными.

Проворно завернув ее в простыню, Паша углом ткани заткнул ей рот. Судя по всему, Трикси находилась в состоянии наркотического опьянения: не держалась на ногах, а ее глаза не фокусировали объекты, попадавшие в ее поле зрения. Чтобы кляп не вывалился, Паша примотал его ко рту Трикси вынутым из кармана шнуром. Им предстояло преодолеть пять сотен ярдов вражеского лагеря в абсолютном молчании. Он не имел права рисковать. К нему уже вернулось хладнокровие и способность рассуждать здраво.

Макрияннис завернул голову Хуссейна в алый халат и перекинул через плечо, указав ятаганом на выход». Паша кивнул. Зажав кинжал в зубах, он взял Трикси на руки. Оба имели при себе заряженные пистолеты.

Все стражники снаружи и внутри лежали с перерезанными глотками. Одетые в форму турецких унтер-офицеров, реквизированную у двух телохранителей Хуссейна, Паша и Макрияннис надеялись выйти незамеченными из ночного палаточного городка.

Двигаясь неторопливо, чтобы не привлекать внимания, затененными проходами между шатрами, они благополучно преодолели первые двести метров. В это время суток почти все воины спали. Обойдя солдата, вышедшего из палатки облегчиться, они свернули в сторону от другого, пьяной походкой возвращавшегося на покой. Но оказавшись в последнем секторе, лежавшем на их пути к отступлению, попали в поле зрения группы выпивавших у костра турок.

Справа от беглецов раскинулось море, слева расстилала вражеский лагерь. Им ничего другого не оставалось, как следовать прежней дорогой. Макрияннис, желая закрыть Трикси от посторонних взглядов, встал между Пашей и костром Оба они держали оружие на изготовку.

Когда до освещенного костром участка оставалось не более двадцати футов, к ним обратился, еле ворочая языком один из солдат.

— Уж не дамочку ли я с вами вижу? — выкрикнул он, отпустив нелестное замечание в адрес женщин, шляющихся в ночи.

— Мы ведем ее в караульную, — ответил Макрияннис не александрийском наречии.

— Я тоже родился в Александрии, — приветствовал его резво вскочивший на ноги египтянин и, с неожиданной прытью бросившись к Макрияннису, радушно обнял, как брата, с которым не виделся целую вечность. — Идите посидите с нами… давайте сюда вашу дамочку. У нас тут рома — залейся Говорят, Хуссейн в ближайшие дни выступать не собирается, так что торопиться нам некуда.

Говоривший не догадывался, насколько соответствовали действительности его слова, и, хотя Макрияннис попытался отделаться от приглашения, каждая его отговорка натыкалась на непреодолимое упрямство порядком захмелевшего человека. Вскоре к увещеваниям египтянина присоединился хор голосов его товарищей. Паше и Макрияннису ничего другого не оставалось, как уступить напору и подсесть к костру.

Еще при первом приближении к ним воина Паша убрал с глаз оружие, но держал его наготове, прикрыв краем простыни, в которую была завернута Трикси. Мужчины с опаской подошли к освещенной пламенем костра группе.

— Только по глотку, — объявил Макрияннис и, взяв предложенную ему бутылку, присел. — Нам утром заступать на первый дозор.

— Оставьте тогда нам вашу бабенку, — попросил лениво растянувшийся на земле солдат, пожирая Трикси масляными глазами. — Мы постараемся ей угодить.

— Прошу прощения, мы заплатили за нее непомерно большую цену, — искренне признался Макрияннис. — Это все, что нам досталось за Коуру, так что она пойдет с нами».

— Но вас всего двое, а нас — четверо, — угрожающе констатировал еще один подвыпивший солдат и многозначительно похлопал себя по тому месту на бедре, где должна была висеть сабля.

Паша и Макрияннис уже давно заметили отсутствие оружия у собравшихся. Ни один из воинов у костра не имел при себе холодного оружия, а их мушкеты лежали около палатки. У других шатров ни костров, ни движения не наблюдалось.

— Давайте не будем ссориться из-за женщины, — примирительно сказал Макрияннис, — коль ром льется рекой. Как вы думаете, когда закончится эта проклятая война? — продолжал он, передавая бутылку человеку рядом с ним.

Трюк сработал, темой беседы стало скорое покорение Греции.

Примостившись в тени, чтобы на него не падали отблески огня, Паша посадил Трикси к себе на колени, прислонив ее лицо к своей груди. Кляп у нее во рту ни у кого не вызвал интереса; женщины в их обществе были предметом потребления и потому продавались и покупались.

Бутылка рома несколько раз обошла круг. Вскоре из палаточного лабиринта вышел еще один воин и присоединился к пьяной компании, увеличив перевес сил в пользу врага.

Зная, что кровавое побоище в шатре Хуссейна, могут с минуты на минуту обнаружить, Паша пристально следил за движением луны в небе. Выждав еще какое-то время, показавшееся ему вечностью, он резко поднялся и сказал по-турецки:

— Я должен отвести женщину к себе.

— Это не совсем по-дружески, — ответил ему наломано» турецком один из присутствующих.

— Значит, я не настроен на дружественный лад, — грубо выпалил Паша.

— Если мы вовремя не выйдем на дежурство, — поддержал приятеля Макрияннис, вскочив на ноги, — нас высекут Спасибо за выпивку.

— А я сейчас хочу поразвлечься с бабенкой, — пробормотал, вставая, с пьяной угрозой в голосе крепкий солдат.

— Я не склонен делиться, — возразил Паша спокойно отступив на шаг.

— Может, у тебя нет выбора, — прорычал его собеседник, не желая сдаваться. Он поднялся и стоял, покачиваясь.

— У меня всегда есть выбор, — заметил Паша, опуская палец на спуск пистолета.

Возникла напряженная пауза.

— Мы все хотим бабенку, правда?

— Почему бы и нет? — поддержал его один из дружков. Мы тоже заслуживаем вознаграждения.

— Приходите за женщиной завтра, когда мы ею попользуемся, — предложил Макрияннис. — Наш караульный пост за тем холмом. — Он указал на ближайший склон.

— Я не собираюсь ждать, — взвился все тот же крепыш. — Сегодня мы оставим ее у себя, а вы приходите за ней утром. — Он вынул из сапога кинжал. — Что скажет: насчет этого? — с вызовом спросил он, проверяя пальцем остроту лезвия.

— Ничего, — вкрадчиво ответил Паша. — Даю тебе две секунды одуматься.

Мужчина сделал в сторону Паши резкий рывок.

Прогремел выстрел. Из простыни, скрывавшей пистолет, вырвалось пламя. Во лбу задиры чернело аккуратное отверстие с обуглившимися краями. Египтянин широко раскинул руки и на секунду завис в воздухе. От шока у него округлились глаза.

Макрияннис уже разрядил свой пистолет в соседа справа и, ловко повернув пистолет, выпалил в соседа слева. Истратив заряд, он схватился за ятаган. Паша снова открыл огонь, свалив четвертого солдата, метнувшегося за мушкетом. Пятый воин, решив, что ни одна женщина не стоит его жизни, бросился наутек. Паша и Макрияннис обменялись взглядами, но принять решение относительно судьбы убегавшего не успели. Над холмами, сбегавшими к морю, взвился пронзительный звук трубы, всколыхнув тишину над спящим лагерем. Это был сигнал тревоги, призывавший к ружью.

Мужчины без труда догадались, что значит эта побудка, и тотчас пустились бежать. Хуссейна обнаружили. Макрияннис на бегу перезарядил пистолет, проворным движением сунув в каждую камеру по ударному капсюлю.

— Если меня ранят, выведи отсюда Трикси, — выкрикнул Паша, что есть духу несясь вперед. Из палаток высыпали солдаты, полуодетые и сонные, с оружием в руках.

— Мы все выберемся отсюда, — буркнул Макрияннис, засовывая пистолет за пояс. — Еще две сотни ярдов — и мы спасены.

Он протянул руку за пистолетом Паши.

— Я не хочу, чтобы ее снова захватили в плен, — произнес Паша, задыхаясь. Вес Трикси сказывался на скорости его бега. Им нужно было достичь вершины холма, где в укрытии их поджидал Деметриус с лошадьми.

— Не волнуйся. Один из нас непременно выведет ее отсюда, — сказал Макрияннис, отдуваясь, и, быстро перезарядив Пашин пистолет, бросил его другу. — О черт, — выругался он мгновение спустя. — Будь осторожен.

Из тени им навстречу шагнул турецкий офицер.

— Остановитесь! — крикнул он, вскинув руку. Скользнув взглядом по мужчинам, он не смог скрыть изумления, когда увидел разметавшиеся по плечам светлые волосы Трикси. — В лагере объявлена тревога, — рявкнул он. — Никто не может покинуть его пределов. — Приблизившись достаточно, чтобы разглядеть во рту Трикси кляп, он заметил на обернутой вокруг нее простыне вышитую эмблему Хуссей на с обозначением его ранга, и опустил руку на эфес сабли. — Ни с места, — приказал он, обнажив оружие, и на долю секунды отвел взгляд в сторону в поисках подмоги.

Но его крик застрял в горле, когда Макрияннис всадил в него ятаган, перерезав шею.

— Бежим, — крикнул Макрияннис, выдернув саблю из горла убитого.

Переместив Трикси на другую руку, Паша выхватил зажатый в зубах кинжал и точным броском метнул в человека, выскочившего из тени палатки. Клинок вошел жертве в грудь по самую рукоятку. Первым побуждением Паши было броситься за кинжалом. Оружие до сих пор служило ему верой и правдой, но здравый смысл возобладал. Он с радостью переживет потерю, если им удастся благополучно унести из лагеря ноги.

На всех парах они неслись к вершине холма. Когда до заветной цели оставалось ярдов пятьдесят, за их спинами взвился в небо пронзительный крик:

— Греки! Греки! Держи их! Огонь!

Секундой позже прогремел выстрел, за ним еще один и еще. Преследователи бросились за ними в погоню. Луну наполовину скрывали облака, и Паша с Макрияннисом бежали достаточно быстро, хотя поднимались по склону холма. К их счастью, турецкие солдаты не отличались меткостью, однако следовали за ними по пятам. Паша на ходу обдумывал дальнейший план действий, гадая, смогут ли они найти укрытие, вместо того чтобы спасаться от погони бегством. Тут над их головами грянул ружейный выстрел и раздался вопль. Затем прогрохотали еще два ружейных разрыва, через секунду еще несколько. Каждый сопровождался криком агонии, свидетельствуя о поразительной меткости Деметриуса.

Осталось двадцать ярдов… Десять… Оба сознавали решающее значение последних дюймов. Сотрясая воздух над их головами, прогремела очередная канонада из шести выстрелов, положив на землю соответствующее число неприятельских солдат. За их спинами слышались беспорядочная пальба и противоречивые команды. Воины Хуссейна не желали подставлять себя под смертельный огонь противника.

Губы Паши искривила легкая улыбка. Трусливость турецких солдат была им на руку.

— Пока они спорят, — произнес он, задыхаясь, — мы отсюда уберемся.

Секундой позже беглецы взлетели на вершину холма, где Деметриус торопливо перезаряжал три ружья, лежавшие перед ним на известняковом уступе.

— Я останусь и задержу их еще на несколько выстрелов, — предложил Деметриус, целясь в ближайшего солдата, подбиравшегося к вершине.

— Я останусь с тобой, — отозвался Макрияннис, переведя дух. — Пока не увижу, что Паша со своей женщиной вне опасности.

— Их слишком много, чтобы сдерживать преследование, — предупредил Паша.

— Всего несколько выстрелов, чтобы они прекратили погоню, и мы свободны, — ответил Макрияннис, беря поводья Пашиной лошади.

Мгновение спустя Паша сидел в седле верхом, держа Трикси перед собой.

Он вынул у нее изо рта кляп — вокруг гремели выстрелы и в нем не было необходимости — и взял у Макриянниса поводья.

— Пошел! — крикнул Макрияннис, хлопнув вороного по крупу.

Но бербер Паши, послушный только командам хозяина, не тронулся с места.

— Я вас здесь не оставлю, — крикнул Паша и вынул из седельной сумки ружье.

Макрияннис хорошо понимал Пашу. Они с Деметриусом слишком долго сражались бок о бок.

В следующую минуту маленькая группа мчалась прочь по. шквалом огня, стегая что есть сил лошадей, и вскоре их поглотил мрак ночи. Короткую остановку они сделали только на следующем подъеме. К счастью, никто серьезно не пострадал. Хорошо знакомые с местностью, они продолжили пуп, и вскоре мчались по заброшенной дороге, ведущей на Леондари и к свободе.

Они скакали без передышки почти два часа, желая как можно дальше очутиться от Наварина. Известие о смерти Хуссейна вскоре разлетится по всей округе, и погоня станет неминуемой. Трикси все еще пребывала в состоянии глубокого сна и не подозревала о бешеной скачке. И лишь когда до Леондари оставалось всего несколько миль, ее ресницы дрогнули и она медленно открыла глаза. Воздух холодил ей лицо и. взглянув верх, она увидела усеянное сверкающими звездами небо.

— Мы в горах, — пробормотала она, улыбаясь Паше. — Ты нашел меня.

— Не так быстро, как хотелось бы, — ответил он тихо и неласково.

— Мы в безопасности? А что с Крисом?

Еще не окончательно придя в себя, она не уловила неприязни в его голосе.

— Скоро будем в безопасности. Через несколько миль въедем в Леондари. С Крисом все в порядке. Они с Жюлем в Навплионе.

Высвободив из-под простыни, в которую была завернута, руки, Трикси обняла Пашу за шею.

— Как приятно слышать, что все живы и здоровы. Как хорошо, что ты вернулся.

Подтянув простыню, Паша прикрыл ее голые плечи и обнажившуюся грудь.

— Ты замерзнешь, — буркнул он.

— Почему я в таком странном облачении? — Она провела ладонью по расшитому шелку.

— Что подвернулось под руки. Нам пришлось торопиться.

— Нам?

— Меня сопровождал Макрияннис.

— Я была в Наварине? — осведомилась она.

— С Хуссейном Джеритлом, — обронил Паша с неприязнью.

— Да, да, припоминаю. — Она сделала паузу. — На нем была форма французского кавалериста.

— Но не тогда, когда я его увидел. Трикси вопросительно посмотрела на него.

— Он возомнил себя вторым Наполеоном, — заметил Паша, с трудом сдерживая гнев. — Мы почти приехали в Леондари, где и заночуем. — Паша повернулся к Макрияннису, скакавшему с ним рядом: — Встретимся завтра в Навплионе. Мы остановимся у Гриваса.

— Ты уверен, что тебе не нужна компания? — справился его друг, уловив в голосе Паши скрытое раздражение.

— Уверен.

— Мы везем его голову, если это может послужить тебе утешением, — тихо напомнил Макрияннис, понимая, в чем причина Пашиного негодования.

Паша пожал плечами.

— Возможно, через тысячу лет.

Добавить к сказанному было нечего. Ни соболезнование, ни сочувствие не могло изменить того, что они видели. Слова были бессильны смыть пятно бесчестья.

Трикси снова уснула. Усталость и нервное истощение усиливали действие наркотиков, которыми ее опоили. Мужчины молча скакали в ночи. На окраине Леондари, где дорога на Навплион уходила на восток, они распрощались.

За последние четыре года Паша многократно навещал этот город, и, когда въехал во двор гостиницы Гриваса, помощники конюха тотчас узнали богатого француза и его великолепного вороного рысака. Окружив его, они взяли под уздцы коня, и Паша, не выпуская из рук Трикси, спешился. Не успел он пройти и нескольких шагов, как навстречу ему вышел хозяин гостиницы.

— Добро пожаловать, Паша-бей! Я слышал, вы захватили на войне дорогой трофей. — Он взглянул на Трикси, задержав взгляд на шелковой простыне с вышитой эмблемой. — Вижу, Хуссейн Джеритл одарил вас еще одной наложницей из своего гарема, — заметил он игриво. — Я думал, в прошлый раз вы обобрали его до нитки.

— г Одну я ему оставил.

— Ради такой женщины стоило вернуться. Вам наверняка понадобится для нее самая лучшая комната.

— Да, и ванна для нас обоих. И побыстрее, — отрывисто добавил Паша с бесстрастным выражением лица.

— Что-нибудь из еды? — спросил хозяин изменившимся тоном. Богатый француз, сражавшийся бок о бок с Макрияннисом, не был похож на человека, ликовавшего по поводу удачи. Мрачный и молчаливый, он не скрывал своего нетерпения. — Сюда, пожалуйста, — торопливо пригласил Гривас. — Я провожу вас в ваши покои.

Позже хозяин расскажет своей жене, что Паша-бей почти не разговаривал, а женщина, которую он нес, была опоена наркотиками. Слишком крепко она спала. Не Паша-бей ли ее опоил? Или, может, Хуссейн Джеритл? На простыне, продолжал он, понизив голос, он заметил капли крови. Впрочем, в дела их постояльца лучше не вникать. Осторожность в военное время никогда не помешает.

В номер принесли две ванны и много горячей воды. На маленьком столике слуги расставили тарелки со снедью. Паша молча наблюдал за ними. Трикси лежала на кровати.

— Спасибо, — поблагодарил он хозяина, щедро расплатился с ним, проводил до двери. — Прошу сегодня меня не беспокоить. Ни при каких обстоятельствах. — На последней фразе он сделал ударение.

— Конечно, господин. — Гривас бросил взгляд на Трикси.

— Я понимаю.

— Отлично, — ледяным тоном произнес Паша.

Хозяин невольно содрогнулся, передавая жене распоряжения постояльца. Возможно, будет лучше, если сами они лягут спать в комнатах над конюшней.

Как только дверь за Гривасом закрылась, Паша подошел к столу, уставленному едой и питьем. Взяв бутылку с крепким узо, он откупорил ее и вылил в горло половину содержимого. После столь внушительной дозы успокоительного он вытащил на середину комнаты стул, откуда мог хорошо видеть кровать, и, тяжело рухнув на него, снова взялся за бутылку. С каждым глотком его гнев и неистовство разрастались. Мучительные воспоминания, возмутительная сцена предательства и бесчестья отравляли сознание. Вскоре на полу рядом со стулом лежали две опустошенные бутылки.

Пока он приканчивал третью, Трикси пришла в себя. Резко сев на кровати, она испуганно огляделась. Но, увидев Пашу, со вздохом облегчения упала на постель и смежила веки.

Прошло еще несколько минут. Тишину нарушало только раздававшееся время от времени бульканье, когда жидкость из бутылки перетекала Паше в рот. Когда Трикси снова открыла глаза, то, узнав комнату, уставилась в потолок. Ее ум пребывал в покое: обстановка не изменилась, Паша был рядом. Приподнявшись на локте, она сонно спросила:

— Я долго спала?

— Трудно сказать, — буркнул он, метнув в нее полный негодования взгляд.

— Что-то не так?

— Многое не так, я бы сказал. — Глядя на ее спутанные золотистые волосы, розовые щеки и пышную наготу, едва скрытую простыней, он прищурился. — Очень многое.

Проследив за его недобрым взглядом, Трикси обнаружила, что лежит под простыней совершенно голая. Округлив глаза, она уставилась на него в недоумении.

— Где ты меня нашел в таком виде?

— В постели Хуссейна Джеритла.

— Нет! — в ярости воскликнула она.

— Да. Ты отлично с ним забавлялась, — добавил он грубо.

У Трикси по спине пробежал холодок.

— Ты уверен?

Паша долго молчал, стиснув челюсти. На скулах играли желваки, а глаза казались замерзшими льдинками.

— Уверен, как ни в чем другом, — подтвердил он, изо всех сил сжав горлышко бутылки.

— У меня сложилось впечатление, — начала она медленно, — что ты винишь во всем случившемся меня.

Его темные брови насмешливо изогнулись.

— Должен сказать, что ты не жаловалась и не возмущалась.

Он говорил с такой уверенностью, с таким ядовитым сарказмом, что Трикси не знала, как сможет это опровергнуть.

— Я ничего не помню, — промолвила она. — Совсем ничего. Разве такое возможно?

— Я бы сказал, что это чертовски удобно для прикрытия. — Паша поднес бутылку ко рту. Его глаза жгли ее беспощадным огнем. — К несчастью, я отчетливо помню, как от наслаждения ты стонала.

— Невозможно! — Трикси резко села, натянув простыню до самой шеи. Ее била дрожь. — Ты лжешь. Он ко мне не при касался!

— Еще как прикасался, моя маленькая стерва, — прорычал Паша. Каждое брошенное им слово обжигало ненавистью. — Он не оставил на тебе нетронутым ни одного места, облапал тебя всю: сверху донизу.

Трикси застыла.

— Может, ты ошибся? — спросила она, избегая его взгляда.

— Никаких ошибок, леди Гросвенор, — возразил Паша безжалостно и с презрительной усмешкой поднял бутылку.

— Наверное, они что-то подмешали мне в еду. — Трикси покачала головой, словно хотела прояснить мысли. — Персиковый нектар… у него был странный вкус. Какой-то экзотический аромат…

— Но ты его пила, — произнес он с укором.

— Я не знала. Я целый день не ела и не пила. Откуда мне было знать?

Она чувствовала себя запятнанной, опозоренной, пристыженной.

— Отлично. Ты не знала, — повторил он с отвращением. — Давай вообразим, что все это был мерзкий сон. Теперь, если ты смоешь с себя его семя, мы прекратим эту дискуссию. Полезай в ванну.

— Как ты смеешь на меня злиться? — Сдвинув брови, Трикси смотрела на него с вызовом во взгляде. — Уж не хочешь ли ты обвинить меня в потворстве?

— Может, ты просто проявила дружелюбие. Мы оба знаем, какой общительной ты бываешь, — закончил он язвительно. — Но о тонких моментах гостеприимства мы поговорим позднее. Я устал. Давай на том и порешим. Я хочу, чтобы ты смыла с себя его семя, — прошипел он тихо и угрожающе. — Сделай это сама, или я сделаю это за тебя.

Трикси вспыхнула.

— Нечего мне приказывать, я не твоя собственность. Он зло ухмыльнулся.

— Если Хуссейн тебе приказывал, — бархатным тоном произнес он, — почему я не могу?

— Я не собираюсь обсуждать эту тему. — Она выпрямилась, вздернула подбородок. Она прошла слишком большой путь в буквальном и в переносном смысле, чтобы позволить мужчине помыкать собой. Кем бы он ни был. — И не намерена выслушивать от тебя циничные упреки.

Паша покачал головой, отказываясь верить услышанному.

— Невероятно. Сначала удобная потеря памяти, а теперь что? Праведный гнев? — Его голос дрогнул. — Немедленно отправляйся в ванну.

— Раз уж ты меня спас, спасибо, — произнесла она, кипя от гнева, — но я тебе не принадлежу. Я никому не принадлежу.

— Хуссейн Джеритл обладал каждым дюймом вашего тела, леди Гросвенор, — прорычал он. — У тебя, случайно, не образовались мозоли от этого огромного золотого члена, которым он тебя таранил?

— Замолчи! — воскликнула она испуганно, залившись краской стыда при виде картины, возникшей в ее воображении. Сделав глубокий вдох, чтобы взять себя в руки, она заговорила. Голос ее слегка дрожал. — Мне неведомо, что делал или не делал Хуссейн. — Ей потребовалось сделать еще один глубокий вдох, чтобы больше не думать о тех мерзостных вещах, которые могли над ней учинять. — Но я счастлива, что осталась в живых, и весьма сожалею, если задета твоя мужская честь. Я не принимала участия в том, что происходило. Видимо, отключилась. — Костяшки на пальцах, сжимавших у горла простыню, побелели. — Я вообще ничего не помню. И если речь идет о каком-то золотом приспособлении или еще о чем-то, что вызывает твое неудовольствие, то вот что я тебе скажу, — произнесла она, наклонившись вперед и понизив голос до шепота: — Засунь себе свое негодование в одно место. Плевать я на него хотела!

— Но мне не все равно, — простонал Паша.

— Твои проблемы, — отчеканила она ледяным тоном.

— Скорее твои, — буркнул он.

— Ты мне угрожаешь?

— Просто хочу объяснить свои чувства.

— В таком случае позволь мне объяснить, что я чувствую. Можешь пойти и удавиться.

— У меня есть альтернатива, — зло произнес он.

— Надеюсь, меня она не касается.

— Прошу прощения.

Паша аккуратно поставил порожнюю бутылку вниз, после чего проделал то же самое с остальными.

— Что ты делаешь? — Трикси гневно уставилась на него. Он вскинул взгляд.

— Убираю бутылки под стул.

— Зачем? — Она подозрительно смотрела на него, готовая в любую минуту ринуться в атаку.

— Люблю порядок. — Паша поднялся. Слабая улыбка на его губах свидетельствовала о том, что он задумал недоброе. — И опять же я не хочу, чтобы ты порезала о стекло ноги. — Он стоял посреди комнаты, все еще в сапогах и в одежде, запятнанной кровью в результате устроенной в шатре Хуссейна резни. Его глаза горели яростью. — Твоя ванна остывает.

— Высокомерный ублюдок. Я не собираюсь мыться. Она предусмотрительно перебралась в дальний угол кровати.

— Я тебе помогу, — сказал он, пропустив мимо ушей ее слова.

— Лучше не приближайся.

— Это всего лишь ванна, а не гильотина.

— Тогда отстань.

— Я бы с радостью, но не могу преодолеть отвращения и трахнуть женщину, если она не смыла с себя следы связи с предыдущим мужчиной.

— А после ванны я стану чистой? — осведомилась она надменно.

— Физически чистой. Давай не будем строить иллюзий.

— Ты лицемер, — выпалила Трикси. — Как будто за тобой нет моральной вины.

— Мы уходим от темы, дорогая, — бархатным тоном произнес он. — Я прошу тебя принять ванну, чтобы потом трахнуть.

— Как романтично. Интересно, многого ли ты добиваешься, когда ведешь себя подобным образом?

— Лучше расскажи, как обольщаешь турецких генералов, — парировал он язвительно и двинулся к ней.

— Не смей ко мне прикасаться.

Трикси не следовало этого говорить после того, что он видел в шатре Хуссейна Джеритла.

— Прикасаться, наверное, не совсем точное слово. Я буду тебя лапать, где захочу и сколько захочу, — прошипел он с угрозой в голосе.

Прижавшись спиной к изголовью, Трикси прикинула расстояние до двери и, как только он приблизился к ней и протянул руку, спрыгнула с кровати. Она почти достигла двери, когда его пальцы клещами впились ей в предплечье.

— Не будь дурой, не пытайся снова сбежать, — вкрадчиво произнес он. — Я просто хочу тебя трахнуть.

— Ты ничем не лучше Хуссейна.

— Хуссейна больше нет. — Он до боли стиснул ее руку. — У Макриянниса в седельной сумке лежит его голова.

— Голова? — Трикси в шоке округлила глаза. Паша навис над ней.

— Выбора не было.

— Боже мой, — прошептала она.

— Если тебе жалко Хуссейна, представь себе, что он умер счастливым — лежа на тебе.

— Ты злой, — с горечью бросила Трикси.

— Я спас тебе жизнь.

Она закрыла глаза. Реальность жестоко вторглась в ее сознание. В свете таких глобальных понятий, как жизнь и смерть, ее придирки и упреки казались смехотворными. Чтобы спасти ее, Паша проник в самое сердце вражеской армии, рискуя собственной головой.

— Что я должна сделать? — спросила она с легким вздохом, не в силах отличать добро от зла, хорошее от плохого, спасение от мести.

— Помыться.

— Отлично.

Стряхнув с себя его руку, Трикси направилась к ванне. В наступившей тишине комната наполнилась звуками летней ночи и ароматом олеандра, проникавшим снаружи. У видавшей виды медной ванны Трикси остановилась, сбросила с себя простыню и, переступив через нее, шагнула в воду.

Паша на мгновение забыл, что находится в горах Морей[10], всего в нескольких минутах, точнее, секундах от войны. Представшие перед ним роскошные формы женщины словно остановили бег времени, и он затаил дыхание. Глядя на нее, он почувствовал, как к горлу подступила черная желчь ненависти к Хуссейну Джеритлу.

Паша сжал кулаки, задыхаясь от ревности. Воображение снова и снова рисовало ему сцену на диване, а мысль, что Трикси могла забеременеть, и вовсе сводила его с ума.

— Скажи, когда я стану для тебя достаточно чистой, — проронила она с прежней язвительностью в голосе.

— Когда перестану чувствовать его запах, — холодно ответил он и стал расстегивать куртку. — Я дам тебе знать.

Она не могла на него смотреть и всецело сконцентрировалась на мытье, не замечая ничего вокруг. Все остальное представлялось слишком сложным и отвратительным и отдавало злом и бесчестьем. Кошмар, который она предпочла бы забыть.

Голый по пояс, Паша сидел с бутылкой и наблюдал за ней, с трудом сдерживая бушевавшую в нем ярость. Эта прекрасная женщина совсем недавно принадлежала Хуссейну. Воспоминания, словно проклятие, тяготили его сердце, и он не знал, сумеет ли обуздать клокочущую в нем жажду мести.

Он даже не пошевелился, чтобы помочь ей выбраться из ванны. Она метнула в него взгляд, полный ярости, и, взяв полотенце, насухо вытерлась.

— Будешь нюхать? — грубо осведомилась она, стоя перед ним.

Трикси сомневалась, что сможет и дальше питать к нему благодарность за то, что он спас ей жизнь.

— Потом. Отправляйся в кровать, — приказал он ледяным тоном, словно отдал команду солдатам.

— А если не отправлюсь?

— Оттрахаю тебя на полу.

— Я уже забыла всю силу твоего очарования.

— В то время как твое действует безотказно на мужчин в боевой готовности.

— Я не стану извиняться за то, что осталась в живых, если ты этого от меня добиваешься, — бросила она с вызовом в голосе. — Что мне следовало сделать? Убить себя, чтобы спасти твою честь?

Паша промолчал, лишь сильнее нахмурился.

— Вот что я подумала, — промолвила Трикси, отбросив прочь полотенце. — Пока ты дуешься и ведешь себя, как праведный святоша, что, несомненно, тебе несвойственно, я собираюсь немного перекусить. И была бы тебе бесконечно признательна, если бы и ты ополоснулся. У тебя руки в крови, — заметила она холодно, направляясь к столу.

Опустив взгляд, Паша увидел кровавые»пятна на своих ладонях и вспомнил, как брызнула кровь из отрубленной головы Хуссейна, и тут же в памяти всплыла другая сцена, где турок оседлал Трикси. Неимоверным усилием воли он прогнал ее прочь. Но ярость с новой силой вскипела в его жилах, и он вскочил на ноги, опрокинув стул.

Услышав грохот и следом звон разлетевшихся в стороны бутылок, Трикси обернулась и увидела, что Паша стремительно надвигается на нее.

Попятившись, она схватила со стола одну из полных бутылок и занесла над головой, словно дубинку.

— Не приближайся! — крикнула она. Паша остановился.

— Неужели ты вообразила, что это может мне помешать? — усмехнулся Паша, небрежно указав на занесенную бутылку.

— Не надейся, ты от меня ничего не добьешься, — заявила Трикси заносчиво.

— В этом наши мнения расходятся.

— Что ты собираешься делать? Заставить меня во что бы то ни стало заплатить за твою обиду?

— Похоже, тебе очень понравилось развлекаться в постели с Хуссейном, — ответил он, полыхая ненавистью. — Я хочу трахать тебя до тех. пор, пока ты не сможешь шевелиться. А потом еще столько же.

— Потому что считаешь меня кругом виноватой, — произнесла она, выплеснув наружу всю свою горечь.

— Пожалуй.

— А ты мой Бог и судья.

— Угадала. — Все было зыбким и непонятным, кроме душившей его злобы. — Что, если он сделал тебе ребенка? Ты об этом подумала?

Трикси побледнела. Эта мысль не приходила ей в голову. Но она не могла изменить того, что случилось. Не могла воспрепятствовать ни своему похищению, ни последующим событиям. Что ему, черт побери, нужно от нее? Чтобы она ползала перед ним на коленях, вымаливая прощение?

— Я могла и от тебя забеременеть, — холодно возразила она.

— Ах ты, стерва, — прошипел он так тихо, что она скорее угадала, чем услышала адресованное ей оскорбление.

— Похоже, мы зашли в тупик? — Она вскинула на него взгляд, дерзкий и вызывающий.

— Отправляйся в постель.

Отрывистые, жесткие, бескомпромиссные слова. Трикси в бешенстве стукнула бутылкой о край стола, осколки разлетелись по всей комнате.

— Иди и возьми меня, — прорычала она злобно, наставив на него зазубренный обломок бутылочного горлышка. Ее глаза метали молнии.

— Господи Иисусе, — выдохнул Паша, шокированный столь невероятным зрелищем. Ее взрывная реакция несколько остудила его ярость, и он в примирительном жесте поднял руки. — Расслабься, — пробормотал он как можно спокойнее. — Просто расслабься и отдохни.

— Я не могу расслабиться, — заметила она. — У меня такое ощущение, будто я опять оказалась в плену. — Она вложила в слово «опять» всю силу своего презрения. — Угроза мужчины, пожелавшего обладать мною силой, не может не беспокоить меня. Более того, я намерена заставить тебя заплатить мне за нанесенные оскорбления. Для разнообразия.

Пока она говорила, на его губах играла слабая улыбка, а когда она закончила, он уже улыбался во весь рот. Злые огоньки в глазах погасли.

— Я что-то не так сказал?

— Как ты проницателен, — прошептала Трикси, прищурившись.

— Ты полагаешь, я не должен злиться?

— Во всяком случае, не на меня. Свое оружие она еще не опустила.

— А что, если я сдамся, — промолвил Паша мягко, опасаясь, как бы она не поранилась бутылкой, — ты это положишь?

— Прежде извинись, — сказала она тихо, но решительно.

— За что? — не без досады спросил Паша.

— За то, что оскорбил меня.

— Ты была с ним в одной постели.

Паша упрямо стиснул челюсти, сверля ее взглядом.

— Извинись. — Она гневно сверкнула глазами.

— А если извинюсь?

— Мне не придется тебя убивать, — ответила она с сарказмом.

Паша неожиданно расхохотался, сотрясаясь от смеха, побрел к кровати и рухнул на нее.

— Не вижу в этом ничего смешного, — обиженно заметила Трикси, осторожно отложив бутылку.

Лежа на спине, Паша широко раскинул руки и улыбнулся ей:

— Иди ко мне.

— Ты должен извиниться. — Она не собиралась сдаваться.

— В самом деле? Трикси кивнула. Паша нахмурился:

— Это что, так важно?

Ее ноздри затрепетали, и она кивнула.

— Тогда прошу прощения, — сказал он спокойно. — За ошибочность суждения и за грубость. — «Хуссейн все равно мертв», — подумал он удовлетворенно. — Теперь ты довольна? — Он пожирал взглядом обольстительную женщину, стоявшую в своей прекрасной наготе среди сверкающих осколков стекла.

— Да, спасибо. Принимай меня такой, как я есть. А не хочешь — скатертью дорога.

— Предпочту принять! — Эта женщина непредсказуема, даже грозилась убить его. С другой стороны, расставаться с ней в его намерения не входило. Ни при каких обстоятельствах. — Весь пол в осколках, — сказал он, сев на постели. — Позволь перенести тебя.

Окинув пол взглядом, Трикси вдруг осознала, что стоит голая посреди гостиничного номера, усыпанного стеклянными осколками, в Богом забытом греческом городке. Но чувствовала она себя скорее счастливой, чем грустной, скорее удовлетворенной, чем сердитой, и все потому, что сидевший напротив мужчина улыбался ей своей редкостной, обольстительной улыбкой.

— Ты тоже босой, — промолвила она.

— Не беспокойся обо мне. — Он сполз с кровати.

— Ты можешь ходить по битому стеклу?

От былой язвительности не осталось и следа.

— Я могу до тебя дотянуться и взять на руки, — ответил он.

Трикси не нашлась что сказать.

— У меня нет плана действий, — пробормотал он, раскинув руки с поднятыми вверх, как у сдающегося пленника, ладонями. Она остановила на нем взгляд. Его сила ей больше не угрожала, его гнев прошел, а огонь, горевший в глазах, был не враждебным, а соблазнительным.

— Я не поблагодарила тебя должным образом за спасение.

— Ты вообще меня не поблагодарила.

Говорил он тихо и вкрадчиво, лишь намекнув, что она уже давно могла бы отблагодарить его, если бы хотела.

— Ты слишком далеко от меня.

— Так лучше? — спросил он, когда, подхватив на руки, перенес через стеклянные осколки.

Держа ее в объятиях, он ласково и в то же время лукаво смотрел на нее. В этот момент он напоминал Трикси неукротимого, ненасытного Пашу, которого она ублажала у себя в спальне в Берли-Хаус.

— Черт, до чего же ты неотразим, — прошептала она. Паша расплылся в улыбке:

— Значит ли это, что я должен поторопиться с мытьем? — Ода.

— Heт, не помогай мне. В этом нет смысла, — ответил он на ее предложение помочь и быстро ополоснулся в уже остывшей воде.

Она стояла и смотрела, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, как ребенок в ожидании вознаграждения, пока он не позвал ее с улыбкой:

— Иди сюда. — Но в ванну он ее не пустил. — В этой воде тонны грязи, в то время как ты такая чистая, что скрипишь.

Намыливая одной рукой волосы, он протянул вторую к ней, чтобы привлечь к краю ванны, затем, запустив ладонь ей между ног, ввел внутрь два пальца.

От места проникновения вверх взвился фонтан трепетной радости, и у Трикси перехватило дыхание. Концентрация наркотических веществ в ее крови значительно уменьшилась, но и то, что еще оставалось, содержало изрядную долю стимулирующего начала, делая ее особо чувствительной к интимным ласкам. Она остро воспринимала любое прикосновение, а желание получить немедленное удовлетворение буквально сжигало ее.

— Еще, — прошептала она, опираясь на его ладонь.

Он повиновался, продолжая ласкать ее в прежнем ритме, даже когда на секунду погрузился в воду, чтобы смыть с волос мыльную пену.

— Для начала достаточно, — пробормотал он, вынырнув из воды и встав на колени. — Этот уровень чистоты меня вполне устраивает. — Он наклонился вперед и осторожно развел ей ноги, после чего прильнул ртом к пульсирующей точке ее наиболее чувствительного места.

Ощутив нежное прикосновение его волшебного языка, она прошептала:

— О Господи…

Возбуждение было настолько сильным, что она боялась потерять рассудок, и, почувствовав приближение оргазма, закричала:

— Нет, нет, не надо! — И открыла глаза.

— Со счастливым возвращением. Улыбнувшись, Паша вылез из ванны.

— Я забыла… — выдохнула она, не шевелясь и все еще ощущая разливавшееся по телу тепло.

Взявшись за полотенце, он бросил на нее недоверчивый взгляд. Она-то уж знала толк в оргазмах.

— …как хорошо с тобой.

— Благодарю вас, мадам, — промурлыкал он удовлетворенно. — Позвольте мне освежить вашу память.

— Да, Паша, пожалуйста, доставь мне эту радость.

Она находилась во власти чувств, воплощавших всю поэзию, остроту и страстность любви и нежной привязанности. Она не могла налюбоваться его улыбкой, такой щедрой, искренней и обольстительной, предназначенной ей одной.

— Я готов отправиться хоть на край света ради того, что ты мне даешь, — признался он, отбросив полотенце и направляясь к ней.

— Я бесконечно благодарна тебе за то, что ты меня спас. Нет слов, чтобы выразить всю глубину моих чувств.

— Я знаю.

С тем же чувством благодарности он заключил ее в объятия. Он был готов убить сотню человек, только бы вернуть ее, но не стал говорить об этом вслух, сказав лишь:

— Я не хочу терять время на разговоры.

Обвив его стан руками, она подняла на него взгляд.

— Просто обними меня и люби, — попросила она тихо.

— С удовольствием, — ответил он непринужденно, но в душу закралось беспокойство. Неужели он встретил женщину, похожую на себя, для которой главное в жизни — преходящие радости? Трикси, бесспорно, не принимала в расчет условности, когда отправилась в Грецию искать его. Она была обворожительна, и мысль о гареме больше не вызывала у него отвращения.

— Я не хочу ни о чем сегодня думать, — прошептала Трикси, еще не забыв недавнюю обиду. — Хочу лишь ощущать.

Произнеся эти слова, она словно заглянула ему в душу, и это открытие его поразило.

— Поцелуй меня, — прошептала Трикси, встав на цыпочки. Обеспокоенный ее искренностью, он едва не ответил отказом. Но не хватало духу. Давало о себе знать его либидо.

Паша поцеловал ее. Она ответила на поцелуй.

— У тебя вкус лимона, — произнесла она мгновение спустя, целуя его живот.

— Это мыло.

— У тебя все пахнет лимоном? — промурлыкала она игриво, касаясь губами головки, реющей почти на уровне пупка.

— Тебе виднее, — ответил Паша с придыханием.

Взяв в руку его плоть, она облизала ее, а потом взяла в рот. Боль между ног усилилась, пульсация участилась.

Впервые в жизни он обладал женщиной с таким неукротимым желанием. В следующее мгновение он отстранил ее от себя.

— Достаточно.

Уложив ее рядом с собой, он повернулся, оказавшись сверху, и, раздвинув ей ноги, рывком вошел в нее.

Он чувствовал непреодолимое желание обладать ею самым примитивным образом. Никаких игр, никакого обольщения, ничего, кроме животной похоти.

— Прости, — прошептал он, все глубже и глубже проникая в ее лоно.

— Мне этого мало, — услышал он ее голос, когда она прильнула к нему всем телом. — Дай мне ощутить тебя…

Он был как вода для ее иссохшей души, радостью в ее нелегкой жизни, квинтэссенцией ее желаний.

Той ночью они предавались любви с неистовством людей, едва не потерявших друг друга, которым грозила смертельная опасность.

Но они выжили.

Под утро, когда животная страсть была утолена и на смену желанию пришла истома, они лежали умиротворенные в объятиях друг друга.

— Оставайся со мной, — попросил Паша, нежно поглаживая ее спину, — чтобы я всегда мог тебя ощущать.

— Я не в силах отказаться, — ответила она, полусонная в его руках.

— Хорошо.

Он закрыл глаза и еще крепче обнял ее. Рай был совсем близко.

Глава 13

Они отправились в Навплион ранним утром, когда еще не сошла роса, и в блеске ее свежести день только начинался. Они скакали бок о бок и обсуждали планы совместной жизни «на долговременной основе», как заметил Паша. Своего рода уловка для мужчины, боявшегося постоянства не меньше, чем женитьбы.

Но Трикси устраивали любые варианты. Лишь бы вместе. Она чувствовала себя невероятно счастливой и не переставала улыбаться.

Он тоже улыбался ей в ответ, переполненный воспоминаниями о прошедшей ночи, и тоже чувствовал себя счастливым и полным энергии. В немалой степени этому способствовало сознание того, что Хуссейн Джеритл мертв.

На подъезде к Триполице они остановились пообедать в доме друга, поэта, сражавшегося за независимость Греции. Когда Паша и Трикси уезжали, он преподнес им поэму. В качестве свадебного подарка, пояснил он весело.

Отъехав от дома гостеприимного хозяина, Паша взглянул на Трикси и поинтересовался с улыбкой:

— Ну и что ты об этом думаешь?

— О цене на коринку, или ты имеешь в в.иду нечто более личное?

— Более личное.

— Ты не в силах выговорить это слово вслух? — шутливо спросила она, угадав его мысли.

— А ты?

Возникла пауза. Тишину нарушал лишь цокот лошадиных копыт.

— Мне нетрудно произнести слово «брак», — ответила Трикси задумчиво, — но само понятие пробуждает во мне демонов; и я не знаю, смогу ли с ними справиться.

— Нам не обязательно сочетаться браком, — заметил Паша беспечно, но вместо облегчения испытал досаду.

Видимо, потому, что женщины обычно отвечали ему согласием, а с Трикси все получилось наоборот. Или же он вдруг почувствовал, что не может жить без Трикси Гросвенор.

— Не обязательно жениться сегодня, — поддакнула она.

— А если я хочу именно сегодня?

В нем с новой силой вспыхнула ревность к Хуссейну, к тому же мучил оставшийся без ответа вопрос о беременности. Трикси, казалось, не трогало ни то и ни другое. Или же она предпочитала свободу?

— Ты шутишь.

— Ответь на вопрос.

— Это так неожиданно.

— Ты любишь меня или нет? Это достаточно просто. — В его тоне появилась легкая агрессивность.

— Люблю.

Она давно его любила.

— Тогда стань моей женой.

— Мой Бог, мы уже три часа в пути. Ты, верно, перегрелся на солнце. К чему такая спешка?

Паша наклонился к ней, перехватил поводья ее рысака, и они остановились у оливковой рощи. Спрыгнув на землю, он привязал лошадей и, обойдя ее коня, протянул к Трикси руки.

— Слезай.

— По-моему, еще прошлой ночью мы обсудили чьи-то деспотичные замашки.

— Прошу вас спешиться, леди Гросвенор, — промолвил он с подчеркнутой вежливостью. — Я должен обсудить с вами вопрос безотлагательной важности.

— Повторяю, ты перегрелся на солнце, — игриво ответила она, соскользнув в его руки, хотя сердце ее, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Опустив Трикси на землю, Паша взял ее за руку и повел в тень оливкового дерева.

— Возможно, ты близка к истине, и я действительно могу лишиться рассудка, — заметил он с мимолетной улыбкой, чувствуя, что навсегда освободился от Хуссейна и своих душевных страданий. — Но могу однозначно утверждать; что членство в Клубе вольных холостяков определенно потерял, за что должен буду поплатиться изрядной суммой денег, чтобы устроить им очередную пирушку, если ты скажешь «да», — закончил он едва слышно.

— Ты не шутишь?

— Не шучу, — подтвердил Паша торжествен но, и его лицо приняло серьезное выражение. — Мне пришлось проделать большой путь, чтобы найти свою любовь.

— А в Кенте ты ее не видел?

— Нет, как и ты. Разве я неправ? — спросил он мягко, не отрывая от Трикси взгляда.

Трикси кивнула.

— Надеюсь, тебе не нужны все эти подобающие случаю фразы, — продолжал он, слегка склонив голову в знак извинения. — Я на это не способен. Но хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

— Зачем?

Ей следовало бы проявить благоразумие и ответить согласием, но все случилось так неожиданно, и Паша демонстрировал скорее настойчивость, чем романтичность.

— Черт, если бы я знал! Тебе придется показать мне это в ближайшую сотню лет.

«Как много значат для нас жаркие признания и цветы», — думала Трикси, пытаясь понять его грубую прямолинейность.

— Ты уверен?

— Пожалуйста, скажи «да».

— Ладно, да, — сдалась она наконец. — Если тебя сейчас не хватит солнечный удар.

— Мне не нужно «ладно, да», я хочу просто «да».

— Да. Доволен? Паша улыбнулся:

— Вижу, ты явно не знакома с книжками по этикету, где сказано, что на предложения о замужестве положено отвечать с вежливостью и благодарностью.

— Я могу передумать.

— Не можешь.

— А ты не командуй.

— Ты тоже.

— Значит, мы партнеры.

— На паруснике любви в море жизни, пока все моря не пересохнут, — продолжал он с улыбкой. — Мы обвенчаемся в монастыре.

— Должна ли я что-либо сказать по этому поводу?

— Скажи, какое время тебя устраивает завтра.

— Завтра!

— Утро или вечер? — В его глазах плясали веселые искорки. — Решай.

— Мы обсудим это ночью.

— Отлично.

Он, как никто другой, умел убеждать в постели.

Пока свежеиспеченные жених с невестой продолжали путь в Навплион, двое мужчин переносили багаж в арендованные комнаты неподалеку от монастыря Святого Ильи. Устроившись и сложив вещи, мужчина помоложе подошел к окну. Осмотрев узкую улочку внизу, он устремил взгляд к монастырским воротам.

— Лучшего и не надо, — изрек он и, раскрыв шире ставни, высунулся наружу. — Южная сторона под хорошим обзором. — Он снова повертел головой в разные стороны, чтобы хорошенько осмотреться, после чего добавил лаконично: — Даже ночью. — И повернулся к собеседнику: — Мы сможем видеть всех, кто входит или выходит из монастыря. Капитан судна готов? — поинтересовался он у напарника.

— Корабль готов к отплытию и ждет нас у побережья, — ответил Жером. Сидя за небольшим столиком, он заряжал оружие.

— Раз Макрияннис вернулся и голова Хуссейна выставлена на площади на всеобщее обозрение, значит, дамочка и Дюра должны появиться здесь в самое ближайшее время. Как только она воссоединится со своим отпрыском, мальчишку уже не будет охранять усиленная монастырская стража. — С хорошими деньгами любая информация доступна, и сообщник Жерома скрупулезно проводил расследование.

— Я не тороплюсь, — обронил Жером, вставляя в ствол еще один патрон. — Теперь, заняв исходную позицию, мы будем ждать, когда они покинут стены монастыря, сколько угодно.

Поздно вечером того же дня, когда Паша и Трикси проезжали мимо дома, человек из Марселя, ведший наблюдение у окна, позвал Жерома.

— Взгляните, — произнес он, кивком указав на двух всадников, передвигавшихся по узкой улочке.

— Леди Гросвенор собственной персоной, — прошептал Жером, и злобная улыбка исказила его угловатое лицо.

— Ее стоит поберечь, — прошипел мужчина, отзывавшийся на имя Марсель.

Даже в мужском облачении леди Гросвенор сорвала бы на невольничьем рынке изрядный куш. Ее пышная грудь едва умещалась под плотно облегающей тканью военной форменной куртки, в которую она была одета; полотняные брюки скорее подчеркивали, чем скрывали стройные ноги. Пистолет на поясе выгодно подчеркивал узость ее талии, туго перехваченной ремнем с кобурой, чтобы полы куртки не распахивались. Светлые волосы завершали совершенство ее роскошной красоты. «Такой женщиной не грех и самому попользоваться некоторое время», — подумал наемник. Но эта мысль несколько усложняла его планы. Застрелить троих и скрыться не представляло особого труда, но оставить женщину в живых — это уже риск.

. — Никакой самодеятельности, — предупредил его Жером, отходя от окна. — Она нужна мне мертвой.

— Вы могли бы возместить свои расходы, если бы мы продали ее в Константинополе. Султан питает слабость к златокудрым красоткам, — подчеркнул Марсель спокойно и, поигрывая мускулами, закрыл .ставни.

Он выбрал верную тактику, ведь деньги в жизни Жерома имели главенствующее значение. Марсель знал тех, кто подобно Жерому кичился своими деньгами, поэтому неплохо разбирался в природе человеческой алчности.

— Сколько?

Молодой человек пожал плечами:

— Если ее экстравагантная красота привлечет внимание султанского министра, возможно, сотни две франков.

— А насколько реально ее похитить? — сдержанно осведомился Жером. — Ее наверняка хорошо охраняют.

— Нет ничего невозможного, — равнодушно ответил Марсель, снимая со спинки стула свою куртку. — Пойду потолкаюсь среди людей, может, услышу что-нибудь новенькое.

— А вдруг они в это время выедут?

— Исключено. Она захочет побыть с сыном. Но если такое все же случится, — добавил он с полуулыбкой, — стреляйте в них сами. Сэкономите на моем денежном вознаграждении.

— Ты вернулась! — воскликнул Крис, когда Трикси вошла в маленькую трапезную, где он ужинал в компании монаха и двух маленьких мальчиков, привезенных из Навплиона, чтобы ему было с кем играть. — Ты нашла Пашу! — удивился Крис, увидев высокого мужчину, вошедшего в комнату вместе с матерью. Ему сказали, что Трикси ездила на несколько дней к Паше погостить. Спрыгнув со стула, мальчик бросился к ним.

Поймав сына, Трикси подхватила его на руки и крепко прижала к груди, счастливая, что они снова вместе, что он жив, здоров и весел.

— Ты не скучал, пока меня не было? — спросила она, не выпуская его из объятий.

— Я играл в войну с Майклом и Джорджем. Святой отец показывал нам карты. Чтобы мы знали, где ты находишься, — прошептал он и взглянул на друзей. — Опусти меня на пол, мама, а то они подумают, что я маленький.

Паша улыбнулся Трикси.

— Хочешь показать друзьям ятаганы, собранные нами во время последней кампании? — спросил он Криса.

— Конечно! — воскликнул мальчик, высвобождаясь из материнских рук.

Уступив желанию сына, Трикси поставила его на пол.

— Сабли у меня в комнате, — сказал Паша. — У Жюля. В следующую минуту мальчиков и след простыл.

— Вот и все. Соскучился называется, — пробормотала Трикси с грустной улыбкой.

— Жюль сказал, что святой отец специально позаботился, чтобы Крису было с кем играть в твое отсутствие. Он не хотел, чтобы мальчик грустил.

Мужчины имели возможность поговорить немного во дворе, и Жюль вкратце поведал хозяину обо всем, что посчитал важным. Паша, в свою очередь, дал Жюлю небольшое поручение.

— Я признательна архиепископу за его участие, — произнесла Трикси. — Но Крис быстро растет. Я теряю своего малыша.

Паша рассмеялся:

— Ты потеряла своего малыша уже давно, но раньше не придавала этому значения. Но, — он понизил голос, чтобы монах за столом не мог его слышать, — я с радостью готов подарить тебе еще одного, если пожелаешь.

Трикси залилась краской.

— Поговорим об этом позже, — продолжал Паша как ни в чем ни бывало.

— Очень разумно, господин Дюра, — ответила она громко. — Тем более что мы собирались поесть.

Стол был уставлен разнообразными блюдами.

— Ты проголодалась? — В его тоне прозвучал двусмысленный намек, а темные глаза были красноречивее любых слов. — Потому что мы можем поесть и позже…

— Возможно, от нас ждут…

— Я об этом позабочусь. Брат Константинос, — обратился Паша к молодому монаху за столом. — Леди устала с дороги. Нельзя ли доставить ужин к ней в комнату?

— Конечно, — произнес молодой человек, заикаясь от смущения. Ведь перед ним был сам Паша-бей, обезглавивший немало врагов. — Надо было сразу сказать.

— Спасибо вам за то, что присмотрели за Кристофером. Он, похоже, в хорошем расположении духа.

— Он веселый парень и очень здорово разбирается в военных картах, — ответил монах. Братья Святого Ильи одними из первых восстали против турецкого ига с оружием в руках. — Макрияннис держал нас в курсе ваших передвижений, ежедневно присылая доклады. Хуссейн Джеритл стал самой крупной добычей. Когда новость достигла наших ушей, святой отец отслужил благодарственную обедню.

— Хуссейн заслужил смерть, — заметил Паша, гневно сверкая глазами.

— За тысячи жизней, что он отнял у греков.

— С него и одного проступка хватило с избытком, — пробурчал Паша себе под нос.

— Он совершил большую ошибку, выкрав вашу леди, — согласился монах, уловив намек.

— Да, ему не стоило этого делать. — Понадобилось несколько секунд, чтобы Паша оправился от потрясения, и, когда он снова заговорил, его голос прозвучал нарочито мягко: — Мы будем весьма признательны, если вы пришлете мальчиков, когда они вернутся, в комнату леди Гросвенор. Она соскучилась по сыну.

— Хорошо, господин, — ответил монах почтительно. Его Бог был воинствующим Богом, и таких, как Паша-бей, с их отвагой и храбростью, он считал Божьими посланниками на земле. — Предпримет ли Ибрагим наступление на Навплион? — вдруг спросил он, желая узнать мнение Паши..

— Порта отправила его в Миссолунги, так что в этом году он, к счастью, не вернется. И очень скоро отправится на зимние квартиры.

— А вы останетесь здесь на зиму?

— Все зависит от дамы, — ответил Паша.

— Вы нужны Греции.

Смуглые щеки Паши заметно порозовели.

Он перевел взгляд на Трикси, ожидавшую его у двери.

— Именно это я и собирался с ней обсудить, — оброни он с тихим вздохом.

Но остаток вечера был заполнен мальчишечьими раз говорами и играми. Крис с друзьями носился по комнатам, осуществляя смелые вылазки и атаки на воображаемых ту рок. Спать их отправили только глубокой ночью, продли и время бодрствования ввиду исключительных обстоятельств.

Наконец Крис и его друзья угомонились и уснули.

— Ты устала? — спросил Паша Трикси, легко касаясь ее пальцев, когда они выходили из детской комнаты.

— Как ни странно, нет. — Она улыбнулась Паше. — Слишком много впечатлений.

— Ты не сказала Крису о наших планах пожениться.

— Не было подходящего момента. Его больше интересовали оружие и сражения.

— А тебе не нравятся все эти разговоры о войне? — справился он вкрадчиво, увлекая ее по коридору.

— Конечно, я бы хотела, чтобы война закончилась. Но она продолжается, и ничего нельзя с этим поделать.

— Пока не прогоним турок. Трикси кивнула.

— У меня есть серьезный вопрос. Паша остановился.

— Пожалуйста, не сейчас, — взмолилась она. — Когда все как будто пришло в норму. Если собрался сказать, что передумал жениться, я тебя пойму. Ты всю жизнь провел совершенно в других…

Он заставил ее замолчать, приложив палец к ее губам.

— Я не об этом, — прошептал Паша, глядя на нее с улыбкой. — Я хочу на тебе жениться. Мои чувства к тебе незыблемы.

— Любовь, ты хочешь сказать? — Рот Трикси изогнула озорная улыбка.

— Моя любовь к тебе незыблема, — уточнил он. — Так лучше?

— Мне следовало бы заставить тебя стать на колени и просить моей руки, — шутливо заметила она.

— Не стоит, тем более что ты уже согласилась. Так что от подобного унижения я избавлен. — Выражение его лица снова стало серьезным. — Если хочешь, чтобы я подождал со своим вопросом, я подожду… Если ты…

— Нет, спрашивай. — Она смотрела ему в глаза. Мир таков, что ничего не надо откладывать.

— Пожалуй, ты права. Скажи, согласишься ли ты, — начал он осторожно, — после того как мы поженимся, остаться в Греции на зиму или чуточку дольше, если возникнет необходимость? Мне следовало бы отослать тебя домой. Любой уважающий себя мужчина поступил бы именно так. Но я в состоянии позаботиться здесь о твоей безопасности. — Он пренебрежительно вскинул брови. — По крайней мере попытаюсь. Настоящее положение дел свидетельствует, что в течение нескольких месяцев боевые действия закончатся. Поскольку я не могу уехать, то, будучи эгоистом, хочу, чтобы ты осталась со мной.

— И это все? — удивилась Трикси, вздохнув с облегчением. — Боже, Паша, я бы ни за что не уехала. Неужели ты думаешь, что я смогла бы сесть на корабль и спокойно уехать, не зная, где ты, жив или убит? Боюсь, как бы тебе не пришлось брать меня на войну. Я тоже эгоистична, и мне не хватает твоего общества.

Его улыбка могла бы растопить ледники на полюсах.

— Именно поэтому я тебя и люблю. Твоя кровожадная натура меня интригует.

— К тому же я чертовски метко стреляю.

— Что для меня особенно важно, — заметил Паша, озорно блестя глазами.

— А для меня настоящее счастье, что ты способен дарит! мне целую ночь.

— Откровенная женщина, — отозвался он с усмешкой.

— Если не ошибаюсь, — промурлыкала Трикси, — ночь уже наступила.

— Мы успеем добраться до твоей комнаты, или ты пред почтешь… — он оглядел темный коридор, — начать здесь?

— Я не тороплюсь, — возразила она, потянув его за руку. Это как-никак монастырь. Вдруг кто-нибудь войдет…

Паша улыбнулся:

— Если ты в силах подождать, то я тем более.

— У тебя куда больше опыта. А для меня все это новое и волнующее.

Волнующее. Слово его насторожило.

— Ты говоришь о поездке в Грецию?

— Нет, я имею в виду секс с тобой. Он невероятный, безумный, восхитительный и волнующий, Цаша-бей.

Паша усмехнулся:

— Постараюсь оправдать твои ожидания.

— Уверена, что не подведешь.

— Может, я придумаю что-нибудь запоминающееся в ночь нашей помолвки.

— Она и без того запомнится, — заметила Трикси весело. Ты осознал, что отныне должен хранить мне верность?

Конечно, он не осознавал этого. Мужчины его привычек редко хранили верность своим женщинам..

— В самом деле, — произнес он растерянно.

— Окончательно и бесповоротно. Ты побледнел, милый, — констатировала она шаловливо.

Но у Паши не было намерений обсуждать вопросы верности.

— У меня есть для тебя сюрприз, — перевел он разговор на другую тему, поднимаясь по лестнице в ее комнату с видом на залив. — Не знаю, понравится ли тебе.

Минуту спустя он открыл дверь и отошел в сторону, чтобы Трикси могла войти первой. Она застыла на пороге и затаив дыхание смотрела на яркое великолепие сотен горящих свечей. Они стояли повсюду, занимая подоконник, стол и бюро, освещая волшебным мерцанием тумбочки у кровати и великолепные иконы на стенах. По углам огромной кровати высились четыре торшера. А на скамейке для молений лежал роскошный букет белых лилий, наполнивший комнату сладким благоуханием.

— Проходи в комнату, — проговорил Паша, слегка подталкивая ее. — И прими подарки по случаю обручения.

Войдя в комнату, Трикси обнаружила среди цветных подставок и подсвечников военные трофеи султана — драгоценные камни, в большинстве своем неоправленные. Бриллианты, рубины, изумруды, сапфиры переливались на каменной и деревянной поверхности искрами горящих угольков. Ее взгляд привлекло изобилие жемчужных нитей. Они каскадами ниспадали с бархата молельной скамьи, обвивали серебряную вазу, мерцающими ожерельями украшали икону Святого Георгия, возвышавшуюся над лилиями.

— А теперь посмотри на бриллианты, — тихо произнес Паша, поворачивая Трикси к кровати.

Трикси невольно ахнула. На кровати стоял серебряный поднос. Украшенный бриллиантами, он сиял в мерцании свечей, играя всеми цветами радуги.

— Отбери все, что тебе нравится, если хочешь, возьми все. Я не знаю, какие драгоценности и украшения ты предпочитаешь.

— Как… где…

— Это все Жюль сделал, — пояснил Паша с улыбкой. — Я только попросил его принести свечи. Он очень изобретательный.

— Здесь так много всего, — прошептала она ошеломленно.

— Часть моих трофеев от гарема Хуссейна и свиты. Они путешествуют с комфортом и роскошью. С этой доли я содержу лазарет, но здесь гораздо больше средств, чем нужно. Возьми все, что пожелаешь.

— Я бы не хотела показаться тебе жадной.

— Но я хочу, чтобы ты взяла то, что тебе по душе, — повторил он. — Примерь что-нибудь.

— Ты серьезно?

Горы сверкающих драгоценных камней казались сказочными, Трикси не могла отвести от них глаз.

— Примерь же! На кровати есть зеркало. Еще на столах много побрякушек. А я тем временем чего-нибудь выпью.

Паша растянулся на кровати, и пока потягивал бренди Трикси надевала украшения.

— Это похоже на игру в наряды, — весело сообщила она. нанизывая на запястье очередной браслет. — Я тебе нравлюсь в изумрудах? — спросила она лукаво, протянув Паше руку, чтобы он мог полюбоваться.

— Ты мне нравишься в чем угодно, а еще больше безо всего. Но я могу подождать.

Она радовалась как ребенок, а он был Счастлив, глядя на нее.

— Может, мне раздеться? — Она взялась за шелковую юбку пеньюара, в который облачилась после ужина. — Почему ты раньше не сказал?

— Я старался быть учтивым, тактичным, услужливым. Трикси перевела взгляд на россыпи драгоценностей на кровати.

— О да, куда уж услужливее. — Произнесла она уже совсем другим тоном и, глядя ему в глаза, спросила: — А ты…

— Нет. Можешь даже не спрашивать. Он знал этот ее подозрительный взгляд.

— Никогда?

— Ты первая.

— Я невероятно ревнивая.

Паша вспомнил о Хуссейне; он никогда не сможет его забыть, даже если проживет тысячу лет.

— Я знаю, что ты имеешь в виду.

— Я так сильно тебя люблю, что мне страшно.

Он смотрел на нее, увешанную разноцветными ожерельями и браслетами, брошами и кольцами, двумя комплектами сережек, продетых одна в другую. В своем белом муаровом наряде, даже несмотря на избыток драгоценной мишуры, она выглядела удивительно юной, трогательной и красивой.

— Меня это тоже пугает, — тихо признался Паша. — Страшно думать о любви в разгар войны, но я верю в удачу. Иначе как бы я тебя нашел? Не надо о грустном. Лучше выбери себе обручальное кольцо. Боже праведный, — продолжал он с улыбкой, — мы и впрямь собираемся пожениться.

— Вижу, мне придется что-то придумать, чтобы отвлечь тебя от этих тревожных мыслей.

— У меня есть идея.

— Иначе и быть не может. Но сначала тебе придется меня удовлетворить.

— Конечно.

Эта черта его характера особенно привлекала женщин. Он никогда им не отказывал.

— Откуда ты знаешь, что мне нужно?

— Это не имеет значения. — Он уже давно научился различать нюансы женских желаний. В гостинице в Занте одна монашка как-то его спросила, верит ли он в Бога, когда ее на самом деле интересовало совсем другое. — Мы займемся этим в одежде или без?

Трикси задумалась.

— Ты такая славная, детка, в этом блеске мишуры.

— Но я не хочу быть деткой, — возразила она, надув губки. — В этих сверкающих камнях я чувствую себя скорее куртизанкой.

— Настоящие куртизанки очень стильные и модные.

— В таком случае я могла бы сойти за портовую шлюху. Паша рассмеялся:

— А кто тогда я?

— Человек с невероятным мужским достоинством. В широкой улыбке ослепительно сверкнули его белые зубы.

— От такой роли трудно отказаться. Что я должен делать?

— Должен выдержать экзамен.

— Экзамен?

— Да, я весьма взыскательная шлюха.

— Ясно.

Он сбросил куртку.

— У тебя нет вопросов?

— Роль говорит сама за себя. Мне придется играть вместе с тобой?

Жилет следующим присоединился к куртке на полу.

— Конечно. Все экзамены я провожу лично.

— И сейчас тоже? — Его пальцы застыли на пуговицах манжет рубашки, а в его голосе послышались едва уловимые нотки недовольства.

— Это имеет какое-то значение?

— В зависимости от обстоятельств.

Он расстегнул манжету..

— Что за обстоятельства?

— Степень фантазии.

Он расстегнул вторую манжету.

— Тогда нам придется позаботиться об этом.

— Несомненно. — Он снял рубашку. — Ты раздеваешься?

— Обычно нет, — ответила она высокомерно. — Хочешь, чтобы я разделась?

Его взгляд переместился вниз и снова скользнул вверх.

— Как тебе будет угодно, — ответил он отрывисто и отшвырнул рубашку, затем поднялся с кровати и скинул сапоги и брюки с проворством, вызвавшим у нее одновременно раздражение и восторг. «Уж слишком быстро он умеет раздеваться», — подумала она с досадой.

И уже возбудился.

Восхитительно возбудился. Как всегда.

— А что, если твоя роль требует воздержания? Ты согласишься?

Он на секунду замер.

— Зачем мне это нужно?

— Это неправильный ответ для мужчины, решившего жениться.

— Так же как и твой интерес к личному участию в тестировании, — ответил он резко.

— Ты должен хранить мне верность.

— Я буду держать тебя под замком, — прорычал он.

— О Боже, — обронила она совсем тихо, вспомнив все ужасы своего первого брака. — Я не могу на это пойти.

— На что? — пробурчал Паша, бросив на нее настороженный взгляд.

— Я не могу выйти замуж за человека жестокого, — прошептала она. — Прости. — Она стала снимать украшения. — Это ужасная ошибка.

Он молча наблюдал за ней. В нем вспыхнуло чувство обиды. Но под холодным блеском камней билось сердце Трикси Гросвенор, многое испытавшей за свою короткую жизнь.

По ее щеке поползла слеза, и она отвернулась. Дрожащие пальцы никак не могли справиться с застежкой браслета.

— Мне невыносимо видеть, как ты плачешь, — пробормотал он.

Трикси вытерла слезы и повернулась к нему:

— Я не плачу.

— Прости меня за все, — произнес Паша, не уверенный, что сможет помочь ей забыть кошмары прошлого. — Стань моей женой. — Он шагнул к кровати и улыбнулся. — Не бросай меня у алтаря.

— Это не смешно, Паша.

— Я знаю.

Он склонился, приблизив к ней лицо. Трикси посмотрела на него сквозь полуопущенные ресницы:

— Это страшно.

— Позволь доказать тебе, что все будет не так уж плохо. Ее подбородок слегка дернулся вверх.

— Ты собираешься измениться? — Да.

Он сел рядом.

— Ты не сможешь.

— Смогу. Это так же просто, как отдернуть руку от горячей плиты.

— И надолго?

— Навсегда.

В комнате повисла напряженная тишина. Их отделяли друг от друга всего несколько дюймов.

— У меня к тому же есть сын. Паша сделал глубокий вдох.

— Я знаю. Он хорошо ко мне относится.

— Очень трудно снова научиться доверять человеку. Она нервно перебирала складки халата.

— Позволь переубедить тебя.

— С помощью этого?

Она жестом указала на драгоценности.

— Нет, с помощью этого. — Паша склонился над ней и, сжав в объятиях, посадил к себе на колени. — Я люблю тебя, — прошептал он.

— А ты знаешь, что значит любить?

— Мы оба будем учиться.

— Мне мало что об этом известно. Паша улыбнулся:

— Я пытался быть вежливым. Ее губы сложились в улыбку.

— Так-то лучше, — произнес он и поцеловал ее в уголок рта. — Ты уже выбрала обручальное кольцо? Я хочу сделать все как положено: встать на колени и просить тебя выйти за меня замуж.

— На колени?

Лицо Трикси прояснилось.

— Не смотри на меня так. Что скажешь насчет этого руэина?

Он протянул ей кольцо с рубином в форме сердечка, обрамленного бриллиантами.

— Мне нравится.

Камни были восхитительными.

— В таком случае… — Паша снял Трикси с колен и посадил на кровать. В своем воздушном белом одеянии она была похожа на ангела. Опустившись на одно колено, он поднял на нее глаза и торжественно произнес: — Я всем сердцем люблю тебя. Полюбил с первого взгляда. Но не сразу догадался об этом. — Теперь пришло время исправить ошибку , и он тихо спросил: — Не окажешь ли мне честь стать моей женой?

Глаза Трикси наполнились слезами.

— Ты должна сказать «да».

У Трикси ком подступил к горлу, и она лишь кивнула, не в силах произнести ни слова.

Этого оказалось достаточно. Он не собирался испытывать судьбу. Надев на палец Трикси кольцо, Паша поднялся и подхватил ее на руки.

— Я сделаю тебя счастливой, обещаю, — прошептал он и направился к окну, откуда открывался вид на залив. Белая пена ее юбки, ниспадая с его рук, ласкала его ноги. — Посмотри, Орион дает нам свое благословение.

— Как в ту первую ночь, когда я встретила тебя. — Ее огромные глаза сияли надеждой. — Ты был неотразим.

— А ты была такой же обольстительницей, как и сейчас.

— Наверное, все дело в драгоценностях, — пошутила Трикси.

— Не думаю. Они слишком вызывающие.

— Тогда сними их с меня, — промурлыкала она.

— С превеликим удовольствием, — прошептал Паша. К тому времени когда на невесте осталось только обручальное кольцо, все разногласия были забыты.

Мерцание свечей залило комнату магическим сиянием, золотя их нагие тела, согревая чувства. В колеблющемся пламени бронзовая кожа Паши приобрела оттенок сепии. Длинные темные волосы отливали синим блеском Густые и душистые, они щекотали ей лицо. Она упивалась его силой и неотразимостью. Его пылающие страстью глаза опаляли ее.

Но в ответ она могла только урчать от удовольствия. Он заполнял ее до отказа, даря ни с чем не сравнимое удовольствие своей необузданной жизненной энергией и совершенством. Когда, вскинув на него взгляд, она призналась ему в этом и блаженно вздохнула, он легонько сжал зубами мочку ее уха.

— Я готов удовлетворять тебя в любое время дня и ночи, моя ненасытная нимфа, — прошептал он. — Уж не на лугу ли я нашел тебя, разрумяненную лучами солнца? Взгляни, как ты порозовела. — Он потянулся за зеркалом, в которое она недавно смотрелась, когда примеряла драгоценности. — Посмотри, какая у тебя белая кожа, — прошептал он, подсовывая зеркало под расшитое покрывало, чтобы она могла полюбоваться, что там происходит.

Трикси качнула головой, зажав зубами нижнюю губу. Его слова разожгли в ней неприличный восторг.

— Ты все еще краснеешь, моя прелестная нимфа, хотя я владел тобой уже сотни раз. Можешь посмотреть, милая. Это не возбраняется. Здесь нет никого, кто мог бы возмутиться твоим бесстыдством. Посмотри, какой он у меня темный и длинный. — Он подтянул вниз подушку, чтобы установить зеркало на нужном уровне. — Как только он в тебе умещается? Тебе бывает больно?

Пока он говорил, его торс продолжал завораживающие движения в медленном ритме, скорее дразнящие и искушающие, чем насыщающие.

Она всхлипнула, умоляя его прекратить эту сладкую пытку.

— Тебе не может быть больно, я только наполовину там, — прошептал он, притворившись, будто не понял ее призыва.

Вцепившись ему в ягодицы, Трикси попыталась заставить его погрузиться глубже.

— Я хочу, чтобы ты посмотрела.

Он слегка наклонил ее голову. Его мужское достоинство, отраженное в зеркале, впечатляло, и Трикси ощутила сладостный трепет.

Это не ускользнуло от Паши.

— Ты, похоже, готова, — произнес он и, подсунув ладони ей под бедра, начал медленное проникновение вглубь.

Наблюдая, как он скрывается в ней, Трикси почувствовала, как ее захлестнула волна наслаждения, и закрыла глаза.

— Открой глаза, или я остановлюсь.

Его голос донесся до нее словно издалека, но смысл сказанного проник в сознание. Ее ресницы дрогнули, глаза приоткрылись.

— Теперь хорошо, — промолвил Паша. — Скажи, когда я достигну предела.

Зрелище в зеркале завораживало и ужасало. Его тугая плоть все еще оставалась видимой.

— Может ли нимфа целиком принять то, что предлагает сатир? — спросил он.

В ответ ее естество завибрировало, и она кивнула.

— Я тебя не слышу.

— Да, — прошептала она, дрожа от вожделения.

— Ты в состоянии принять его целиком?

Она видела и чувствовала — или ей только, казалось, — как он становится все толще и тверже в упоительном слиянии тактильных и визуальных ощущений. Она что-то едва слышно прошептала.

— Ответь мне.

— Я хочу его весь, — выдохнула она, дрожа от сладостного предвкушения экстаза.

— Смотри, — приказал он вкрадчиво, и мышцы его бедер напряглись.

И когда она подчинилась, то увидела, как он сделал движение и темнокожий таран медленно скрылся, проглоченный ее тканями, нехотя уступившими невероятному давлению снаружи. Она приняла его в свое расплавленное лоно, и он почувствовал ее лоснящийся, огненный жар, плотно стянувший его со всех сторон. Тело Трикси сотрясалось от конвульсий.

— Скажи, что ты моя!

— Лишь после того, как услышу от тебя то же самое, — прошептала она, даже в экстатическом упоении не в силах отринуть мысль о независимости.

— Я — твой, — открыл он ей свое сердце.

— Я принадлежу тебе телом и душой, — прошептала она, продолжая вращать бедрами. Умопомрачительное наслаждение достигло невиданных высот и пронзило ее раскаленной молнией, рассыпавшейся мерцающими искрами.

— Ты восхитительна, — простонал он.

— Ты неподражаем.

Она просияла обворожительной, кокетливой, исполненной любви улыбкой.

Глава 14

На другое утро их обвенчал архиепископ Грегориос. На немноголюдной церемонии присутствовал Макрияннис со своим отрядом, братья монастыря Святого Ильи, а также французский и английский консулы.

В часовне, озаренной сотнями свечей и пронизанной ароматом цветов из монастырского сада, юный Крис с мальчишеской гордостью исполнил роль посаженого отца своей матери.

Трикси медленно шла по нефу, сжимая маленькую ладошку сына, Паша ждал ее у алтаря. Его взгляд светился любовью и гордостью, а душа была исполнена искренней благодарности. На Трикси было простое платье из розового щелка, подпоясанное белыми лентами, купленное Макрияннисом в Навплионе. В руке она держала скромный букетик белых. роз. Венок из таких же роз украшал ее голову. Она была похожа на златокудрого ангела.

Из-за четырехлетнего мальчика и, возможно, из-за Паши питавшего неприязнь к подобным мероприятиям, греческую церемонию бракосочетания значительно сократили. Когда их объявили мужем и женой, Паша с галантным поклоном и широкой улыбкой представил Трикси небольшой аудитории..

— Моя жена, леди и джентльмены. Я самый счастливый человек на свете, — объявил он радостно.

Трикси не сдержала слез, а Паша прильнул к ней в поцелуе, потому что не знал другого способа осушить женские слезы. Собравшиеся огласили часовню радостными криками и захлопали в ладоши. Трикси успокоилась, а отец Грегориас, выждав длительную паузу, громко кашлянул, чтобы напомнить Паше-бею, что они находятся в церкви.

Прием проходил в монастырском саду, заросшем лилиями. Все от души веселились, забыв на время о войне. Молодожены строили планы провести два дня из положенного им медового месяца на вилле в окрестностях Навплиона. Но не в полном уединении. Они собирались взять с собой Крис и его друзей, а Макрияннис со своими солдатами вызвался их охранять. Несмотря на краткосрочность и сопровождающую свиту, это все же будет нечто вроде медового месяца. Паша решил непременно подарить Трикси эти два дня перед отъездом на войну.

До последнего момента он ей не скажет, что не берет ее с собой.

Он не хотел омрачать блаженство отведенных им вместе дней, возможно, последних в их жизни, когда война вспыхнула с новой силой. Макрияннис со своим отрядом получил приказ прорваться сквозь турецкую осаду, обложившую Миссолунги.

Вино весь день лилось рекой, и поздним вечером воины покидали монастырь веселые и шумные. Тем не менее в силу привычки, выработавшейся в этой разоренной войной стране, они образовали вокруг Трикси и мальчиков плотное кольцо. Колонна во главе с Пашей и Макрияннисом двигалась, построившись в военном порядке, с оружием наготове.

Новость о Пашиной свадьбе не могла оставаться тайной в городке, где информатор сидел на информаторе и десятки стран имели своих шпионов: от точной дислокации такого воинского формирования, каким командовал Макрияннис, зависела жизнь целого турецкого батальона.

Марсель и Жером сидели в ожидании с самого утра. Войти в монастырь и выйти из него можно было только одним путем.

Расположившись у открытого окна снимаемой ими квартиры, Жером держал в руках свое лучшее ружье, а на столике рядом с ним лежало еще шесть заряженных стволов. При первых звуках мужских голосов, донесшихся со стороны спускающейся с холма дороги, он ощутил легкую дрожь.

Они приближались.

Но с тех пор как Марсель увидел леди Гросвенор, она завладела всеми его помыслами, и личные интересы пришли в противоречие с поставленной перед ним задачей. Он почти чувствовал шелк ее светлых волос, видел ее глаза, глядящие на него со смиренной покорностью, ощущал себя в ее роскошном теле. «Теперь ждать недолго», — сказал он себе, сидя на дереве, нависшем над дорогой. Отлично тренированный, он планировал спрыгнуть сверху на ее коня, когда она будет проезжать, и вместе с ней дать стрекача.

Жером собирался застрелить мальчишку. Нет ничего легче. Марсель снимет Пашу-бея, который, по его пред положению, будет сопровождать свою молодую жену.

Профессиональный убийца, Марсель ничуть не сомневался в своих способностях. Тут он услышал мужские голоса. Уровень адреналина у него в крови резко подскочил.

Когда отряд перемещался по дороге на подступах к городу, вдоль обочины толпились люди. Они дарили Паше цветы и желали счастья в семейной жизни. Известие о его женитьбе было у всех на устах; о его солдатских подвигах ходили легенды, и в этой маленькой стране, отстаивавшей свою свободу, он был настоящим героем. Свешиваясь с седла, он приветствовал своих благожелателей, принимал цветы, пожимал руки и просто улыбался, слушая поздравления.

— Вот и сохрани что-либо в тайне, — бросил он Макрияннису, скакавшему рядом, засовывая под седло бербера маленький букетик цветов.

Но настроение в свадебный день у него было радостным, и с его лица не сходила широкая улыбка.

— Новость скоро достигнет ворот Константинополя, — заметил Макрияннис весело. — В городе, наводненном шпионами, секреты надолго не задерживаются.

Вперед выбежала женщина с цветами, и Паша склонился, чтобы взять протянутый букет.

— Желаю вам долгих лет жизни, Паша-бей, — пропела она, — и много детей.

Паша рассмеялся:

— Буду стараться.

— Дети, Паша-бей? — удивился Макрияннис не без сарказма. — Это что-то новенькое для известного повесы западного мира.

— Я люблю детей, — ответил Паша безмятежна, добавив цветы к другим букетам в седельной сумке. Ощущение счастья заставило его начисто забыть о Хуссейне.

— Вот как? Помнится, совсем недавно ты хвастался своей осторожностью в этом вопросе.

— Трикси тоже любит детей.

— Ага… и ты готов ей угодить.

— Более чем готов, — ответил Паша, сияя, — поэтому больше не нуждаюсь в твоих… — В этот момент его глаз зафиксировал блеск металла, и он, насторожившись, поискал взглядом предмет, возбудивший его внимание. Он осознал потенциальную угрозу прежде, чем в мозгу отразился образ ружейного ствола. — Снайпер! — выкрикнул он. Мгновенно вскинув ружье, покоившееся у него на коленях, он выстрелил с бедра в фигуру, маячившую в окне. Проклиная себя за то, что не счел нужным проверить дорогу, он резко натянул поводья, вынудив коня повернуть влево, и помчался по склону вверх навстречу Трикси и Крису. — Назад! — закричал он. — Возвращайтесь назад! — В этот момент прогремел выстрел. Паша поднял глаза к окну. Человек, стоявший там, был ранен, но вел огонь по солдатам. Несясь галопом, Паша прижал ружейный ствол к плечу и тщательно прицелился в живую мишень, , потом нажал на спусковой крючок.

Голова Жерома Клуара разлетелась вдребезги.

Воцарилась неестественная тишина, и когда он огляделся, его рука моментально натянула поводья, заставив вороного остановиться.

На лошади позади Трикси сидел мужчина, обхватив мускулистой рукой ее за талию, в то время как в другой поблескивал пистолет, приставленный к ее виску.

Ледяная холодность твердого взгляда незнакомца свидетельствовала, что он хорошо знает, как обращаться с подобным оружием.

Крис, сидевший возле матери, был бледен и неподвижен от парализовавшего его страха. Солдаты, окружавшие Трикси и ее сына, хранили абсолютное молчание.

— Я заплачу любую цену, — выкрикнул Паша. — Только отпусти ее.

— Если бы я мог доверять тебе, Паша-бей, — возразил Марсель язвительно. — Я хочу, чтобы вы все освободили мне путь… медленно, очень медленно, иначе эта хорошенькая дамочка схлопочет пулю в лоб. А вы, насколько мне известно, этого не хотите.

— Заберите Кристофера, — взмолилась Трикси. — Делайте, как он просит.

— Бросьте сначала оружие, не то я и мальчишку пристрелю.

— Нет! — закричала Трикси.

— Вы слышали, что сказала дама. Она не хочет видеть, как убьют ее сына. Бросайте оружие.

Паша первым швырнул ружье. Остальные последовали его примеру. Вскоре все оружие валялось на земле.

— Мне нравится видеть такое сотрудничество, — похвалил их Марсель вкрадчивым, бесстрастным голосом. — Теперь, если все вернутся в монастырь, леди и ее сын останутся в живых… пока, во всяком случае, — добавил он злобно.

Макрияннис взглянул на Пашу, и тот согласно кивнул. Ударив лошадь в бока, он пустил ее шагом, велев и остальным подчиниться приказу незнакомца. Он не имел права рисковать ни Трикси, ни Крисом. Быстро, как было валено, вернувшись в монастырь, Паша въехал во двор и, как только ворота захлопнулись, спрыгнул с коня и позвал Жюля.

— Клуары взяли Трикси и Криса, — сообщил он. — Избавься от этих цветов и найди нам менее заметное платье. — Повернувшись к спешившемуся Макрияннису, он продолжал: — Что лучше — одежда рабочих или крестьян? — Жюль уже отдавал распоряжения двум монахам. — Я хочу пуститься по его следу через пять минут, — пробормотал Паша. — Мы выедем через задние ворота. Похититель немедленно покинет Навплион. Он знает, что в противном случае мы его отыщем.

— Значит, гавань, — подытожил Макрияннис, снимая куртку.

Паша кивнул.

— Наше первое место для проведения поисков. — Пока они ждали, когда им принесут одежду, Паша быстро наметил план преследования, указав солдатам прямые дороги к докам, вероятным убежищам и всяким обходным путям, где можно остаться незамеченным. — Порасспрашивайте людей. Возможно, кто-нибудь их видел. Обследуйте переулки, тупики и боковые улочки на тот случай, если он где-то затаился. Я с двумя солдатами отправлюсь в порт. До наступления темноты три часа, господа. — Паша замолчал и в напряженном молчании мерил шагами двор в ожидании, когда принесут одежду. Натянув поверх рубашки рабочую блузу из грубого полотна, он вскочил в седло, ударил рысака пятками и помчался к задним воротам.

Все понимали, что время — решающий фактор. С наступлением темноты похититель мог с легкостью ускользнуть от них и уплыть к дальним берегам. В гавани стояли на якоре корабли со всего света, и до невольничьих рынков в Константинополе было всего несколько часов ходу. „


— Все оказалось легче легкого, — пробормотал Марсель, обдавая щеку Трикси теплым дыханием. Прикрытый сверху ее волосами, ствол его пистолета упирался ей в шею под ухом. В другой руке, крепко прижатой к ее животу, похититель держал поводья ее лошади и пони Криса, понукая их свернуть в очередную боковую улочку, чтобы в скором времени очутиться в гавани. Крис сидел в седле, храня молчание, и в страхе смотрел на мать, сознавая, что человек, наставивший на нее пистолет, может причинить ей зло. — Твой молодой муж оказался не таким храбрым, как я ожидал, — съязвил Марсель, — хотя он дьявольски метко умеет стрелять. Он буквально снес Клуару башку.

— Клуару? — повторила Трикси, не в состоянии скрыть свое изумление.

— Он был одержим стремлением убить твоего сына. — Марсель говорил спокойно, без эмоций, словно вопрос шел не о жизни и смерти, а о погоде. — Это довольно глупо. ведь на невольничьем рынке за мальчишку дадут кругленькую сумму. Маленькие мальчики там пользуются особым спросом.

Его слова вселили в душу Трикси ужас. Она знала о повышенном интересе к маленьким мальчикам в Левантии. Сама мысль, что ее сына могут продать на невольничьем рынке, была невыносимой. Ей хотелось плакать и кричать, посылая проклятия на головы тех, по чьей вине на нее обрушились все эти беды. И все из-за наследства Тео. Она чувствовала себя загнанным зверем, обложенным осадой, где за каждым поворотом ее поджидали Клуары, Гросвеноры, Хуссейн Джеритл и теперь этот незнакомец, чей пистолет мог в любую минуту разнести ей голову.

Время для ярости было не самым подходящим, но она чувствовала, как в ней закипает ненависть ко всем этим негодяям, алчным и хищным.

Ее собственный пистолет был засунут в кобуру, притороченную к седлу, и она чувствовала ее бедром. А управляться с оружием она умела. Подогреваемая праведным гневом и страхом, Трикси стремительным ударом правой руки отвела пистолет от своей головы и одновременно всадила в живот мужчине левый локоть с такой силой, что ей показалось, будто она вывихнула плечо. Другой рукой она ухватилась за рукоятку пистолета и, выдернув его из кобуры, выстрелила назад из-под левой руки — раз, два, опустошив оба ствола.

От грохота ее лошадь встала на дыбы. Вцепившись пальцами в переднюю луку седла, Трикси закричала:

— Скачи, Крис! Скачи прочь!

Но рука, державшая ее за талию, обхватила ее еще крепче и поводья не выпустила.

— Мне следовало бы убить тебя, — прорычал Марсель. Кровь окрасила его куртку, но раны оказались несмертельными. — Немедленно прикажи мальчишке вернуться, — взревел он и резко осадил лошадь, — или я пристрелю гаденыша.

Хотя Крис ускакал на несколько десятков ярдов вперед, он остановил пони и замер в ожидании, боясь оставить мать. По просьбе матери он медленно вернулся. Его юное лицо выражало растерянность и страх.

— А теперь возьми у него поводья, — приказал Марсель, угрожая Трикси пистолетом, — и позаботься, чтобы мы приехали в гавань без дальнейших инцидентов, или я прикончу вас обоих.

Позвать на помощь людей, мимо которых они проезжали, Трикси не решалась, не желая подвергать Криса риску. Когда они прибыли в порт, лодка с гребцами их уже ждала. Ее и Криса усадили рядом с их похитителем, и ствол его пистолета уперся ей под ребро. Пока команда гребла к судну под флагом Кипра, никто не проронил ни слова. Трикси не сомневалась в том, что корабль арендован. Роль киприотов в этой войне за свободу менялась в зависимости от того, какая сторона больше платила. Пленников доставили на борт, препроводили в маленькую каюту и заперли.

Звук удаляющихся шагов наполнил Трикси чувством подавленности. На неизвестном судне среди множества других пришвартованных кораблей, их с Крисом ни за что не отыщут. И как только корабль поднимет паруса и выйдет в море, они могу навсегда проститься с надеждой на освобождение.

Крис молчал. Свернувшись у матери на коленях, он, обычно болтливый и непоседливый, был тих, словно понимал всю безысходность их положения.

Она качала его, напевая колыбельную, стремясь рассеять его страхи. Но ее собственное сердце стучало в груди как бешеное, а леденящий страх растекался по жилам.

— Паша их перебьет.

От неожиданности она оборвала песню.

— Я уверен, — спокойно продолжал мальчик, — что Паша их всех перестреляет, так что можешь не волноваться, мамочка.

Его торжественное заявление вызвало у Трикси слезы Но его уверенность не имела под собой никаких оснований и она не знала, что сказать ему в ответ. Он не понимал, что их продадут в рабство.

— Мы будем усердно молиться, чтобы он спас нас, — тихо промолвила она, обнимая сына.

— Он обязательно придет, мама. Он сильный.

Как все просто получалось у Криса, как легко! Как будто сила и храбрость всегда побеждают, а негодяев ждет возмездие.

— Может, стоит посмотреть, не сможем ли мы чем-то помочь Паше, когда он придет нас спасать, — предложила она, желая отвлечь сына от грустных мыслей. Да и самой ей не помешает напрячь силы и поискать путь к спасению.

В каюте находились две койки, стол и стул. Из маленького иллюминатора в помещение проникал свет и открывался вид на море. Крис подставил к иллюминатору стул и, встав на цыпочки, выглянул наружу.

— Он не открывается, мама, — объявил он, ударив по стеклу ладошкой. — Нам нужно его выбить и выпрыгнуть в море. — Резко повернувшись к ней, он смерил мать оценивающим взглядом. — Но ты вряд ли пролезешь в него. — Он снова перевел взгляд на иллюминатор. — Я останусь с тобой, пока Паша не придет, — добавил он решительно, взяв на себя роль ее защитника с такой серьезностью, что у Трикси к горлу подступил ком. — Он скоро будет здесь. Я знаю.

— Тогда мы подождем, — тихо заметила она, всем сердцем надеясь, что ее сынишка прав.

— Я повторяю снова, что даже если бы за нами гнались черти из преисподней, мы не смогли бы выйти в море, пока не поднимется ветер, — твердил кипрский капитан на ломаном французском. — Смотрите сами. — Он указал на главную мачту. — Паруса висят как тряпки.

— Проклятие! — Марсель злобно ткнул оружием в грудь капитана. — Когда это произойдет? Тебе платят кучу денег, чтобы мы могли отчалить!

Старый седой капитан с недоверием посмотрел на раненого мужчину, грозившего ему пистолетом. Несмотря на ощутимое вознаграждение, которое он получил, и не от этого типа — оно не стоило его жизни. — Трудно сказать, — ответил он осторожно, — но на горизонте клубятся грозовые тучи. Возможно, в ближайшие часы.

— Часы! — взорвался Марсель — У меня нет этих часов!

— Вам нужно перевязать рану, — сказал капитан, меняя тему. Он не мог приказать ветру, как бы громко ни кричал его пассажир.

— Рана подождет, — рявкнул Марсель. — Пошли другого наблюдателя на мачту, черт побери. Я хочу, чтобы мне незамедлительно сообщили о появлении ветра.

— Женщине и ребенку что-нибудь нужно? — справился капитан. Ему заплатили за путь до Константинополя, и он понимал, что женщину с мальчиком везут на невольничий рынок. — Они, вероятно, должны иметь здоровый вид.

— Дайте им что-нибудь поесть, — огрызнулся Марсель, озабоченный исключительно состоянием парусов, — а мне пусть принесут бутылку рома.


Тем временем люди Паши и Макриянниса, рассредоточившись по территории порта, опрашивали рабочих и обыскивали каждое помещение на своем пути, пока наконец один парень не рассказал им, что некоторое время назад от причала пустующего пакгауза отчалила небольшая корабельная шлюпка с женщиной и ребенком на борту. Однако парень не заметил, в каком направлении двинулась лодка, потому что спешил по своим делам. Вознаградив молодого человека, Паша обвел взглядом бухту со множеством стоявших на якорной стоянке судов. Трикси и Кристофер могли находиться на любом из них.

— Придется наведаться на все до единого корабли, — чертыхнулся он.

— У нас достаточно людей, — заметил Макрияннис с сочувствием в голосе, сознавая, сколь малы их шансы на успех.

— Я хочу отправить на каждый корабль по человеку, — объявил Паша, — с сообщением, что предлагаю за возвращение Трикси и Кристофера миллион грошей.

— Этого должно хватить, чтобы среди сообщников Жерома нашелся Иуда.

— Будем надеяться, — ответил Паша. — Скоро стемнеет, но если поднимется ветер… — Его голос оборвался, а челюсти сжались. Резко отвернувшись от моря, Паша махнул Макрияннису, и мужчины быстро зашагали в портовый трактир, где оставили своих солдат. Получив короткий, но четкий приказ и достаточное количество лодок, воины отправились выполнять задание к кораблям на рейде, чтобы передать экстраординарное предложение Паши. Нужды в крестьянском платье больше не было, а военная униформа придавала их миссии больше весомости.

Когда гонец явился на кипрское судно и попросил о приватной встрече с капитаном, Марсель насторожился и наблюдал за происходящим с почтительного расстояния. Но грек почти тотчас вышел из капитанской каюты и вернулся на шлюпку, взявшую курс на берег.

Марсель без стука вошел к капитану и с подозрением уставился на киприота, сидевшего за столом.

— Что было нужно этому греческому солдату?

— Хозяин порта установил новые тарифы, — спокойно ответил капитан и положил бумаги, которые держал в руке, в ящик стола. — Они ставят всех в известность.

— Мне показалось, что это был солдат. — Брови — Марселя сошлись на переносице. — Что это за бумаги?

— Правительство нанимает людей, не занятых в военных действиях, для несения берегового дежурства. А это счета за погрузку части моего карго, — продолжал он, предпочитая обсуждать груз, чем визит посланника.

— Покажи.

Когда капитан протянул ему несколько листов, Марсель взял их, но ничего не понял, не разобрав ни языка, ни мелкого, корявого почерка.

— Смотри у меня, если соврал.

За миллион грошей кипрский капитан был готов солгать, глядя в глаза самому Господу Богу.

— Здесь можно видеть колонки с перечнем грузов и расценок. Мы везем вяленую коринку и вино, это все.

Марсель впился в него сверлящим взглядом.

— Сегодня же ночью мы должны выйти в море. Облегченно вздохнув, что объяснение насчет расценок за перевозки сработало, капитан немного расслабился.

— Ветер скоро поднимется. Посмотрите туда. — Он указал на легкую тень на горизонте. — Эта туча должна принести бриз. Хотите еще рома?

Марсель, похоже, снова усомнился в его честности и теперь тщательно взвешивал каждое его слово.

Капитан старался сохранять невозмутимость. Его загорелое, морщинистое лицо было неподвижной маской.

В безмолвии прошло еще несколько секунд.

— Почему бы и нет? — пробурчал Марсель.

На морщинистом лице капитана появилась улыбка. С миллионом грошей в кармане у него не будет нужды заниматься перевозкой грузов.

— Можете расположиться в моей каюте, если хотите, — предложил он, поднимаясь из-за стола. — Я собираюсь побыть на палубе, чтобы не пропустить приближение шторма.

В него снова впился внимательный взгляд, за которым последовал кивок.

Понадобится еще полчаса или чуть больше, чтобы солдаты вернулись, размышлял капитан. Прикрыв за собой дверь, он вышел на палубу и, стоя у поручня левого борта, с нетерпением оглядывал скорее берег, чем горизонт. Окуляр его подзорной трубы застыл на причале, где собралась масса солдат. Солнце клонилось к закату, когда лодки, до отказа забитые солдатами, отошли от берега. Направление их движения поначалу было неясным, но через четверть часа, когда длинные вечерние тени прочертили гавань, стало очевидным, что лодки движутся к кипрскому судну.

— Странно, — тихо произнес голос за спиной капитана, — что мы ждем поздних гостей.

Капитан круто развернулся и почувствовал, как ему в грудь уткнулся ствол пистолета Марселя.

— Может, они снова собираются обсуждать портовые таксы, — язвительно заметил марсельский головорез. — Отправь их назад, — резко заявил он. — Или умрешь, не сходя с места.

— Они не станут слушать. Им все равно, убьешь ты меня или нет. — Капитан три десятилетия занимался каперством и выжил только благодаря тому, что всегда верно оценивал силы противника. — Они атакуют судно и высадятся на палубе.

— В таком случае ты мне не нужен.

Марсель выстрелил капитану в грудь и, когда старик, покачнувшись, повалился назад, бросился к каюте, в которой запер Трикси с сыном.

Услышав выстрел, Паша велел гребцам поднажать. И вскоре его солдаты, пользуясь абордажными крюками, начали карабкаться вверх по борту. Команда киприотов оказывать сопротивление не стала.

Выстрела Трикси не слышала, но беготня на палубе ее насторожила. Она и Крис стояли, когда двери каюты распахнулись настежь.

— Выметайтесь отсюда! — скомандовал Марсель, махнув пистолетом.

Неужели Паша рядом? Их похититель явно нервничал. Трикси не пошевелилась.

— Выходите, или я пристрелю этого бесполезного щенка!

Он наставил оружие на Криса. Трикси метнулась к сыну, чтобы прикрыть его своим телом, и прижала к себе.

— Быстро пошли на палубу! — приказал Марсель и, вытолкнув их из дверей, погнал по узкому коридору. Со стороны трапа до них доносились мужские голоса, выкрики и приказы. До выхода на палубу Марсель держал Трикси за плечо.

Внезапно шум и движение прекратились. В лучах заходящего солнца мужчины застыли, как каменные изваяния, немые и неподвижные.

Приставив к виску Трикси пистолет, Марсель прикрывался ею и Крисом, как щитом.

— Капитан, к сожалению, приказал долго жить, — объявил он в полной тишине. — Уверен, что мы придем к обоюдовыгодному соглашению, пока я окончательно не потеряю к этим двоим интерес. Я хочу, чтобы все, кроме членов команды, покинули судно.

— Ветра все равно нет, — сказал Паша как можно ласковее. — Давай я найму тебе гребную фелюгу, чтобы ты мог немедленно отчалить.

— Поэтому ты так богат, Паша-бей, — усмехнулся Марсель. — Ты сметлив.

— Как и ты, я уверен, — парировал Паша, делая шаг к захватчику. — Я заплачу тебе столько, сколько пожелаешь, сделаю все, что скажешь, лишь бы мы нашли взаимовыгодное решение.

— Мы поговорим о взаимной выгоде, как только у меня будет фелюга, — бесцеремонно отрезал Марсель. — И держись от меня на расстоянии.

Он еще крепче обхватил Трикси за талию.

Паша повернулся к Макрияннису, чтобы отдать распоряжение. Тот вместе с двумя солдатами тотчас отправился выполнять приказ.

— Это не займет много времени, — заметил Паша с нарочитой вежливостью. — В порту много кораблей. А пока почему бы вам не отпустить мальчика? Он еще слишком мал.

— Почему бы вам не отправиться на берег и не оставить меня в покое? — в тон ему ответил Марсель.

— Я бы так и сделал, если бы ты не захватил мою жену и сына.

Неподвижный и невозмутимый, Паша казался островом благоразумия в этом океане смятения и ужаса.

— Как только достанешь гребное судно, — отрывисто бросил Марсель, — тогда и поговорим.

— Достаточно справедливо.

Паша остался стоять где стоял; футах в двадцати от него вдоль обоих бортов стояли две шеренги воинов Макриянниса с оружием наперевес. Моряки попрятались, чтобы не оказаться жертвой шальной пули.

Все ждали.

— Здравствуй, Паша, — произнес Крис в звенящей тишине.

Паша улыбнулся мальчику.

Трикси испуганно сжала сыну руку и привлекла к себе. Взглянув на мать, Крис произнес чистым, высоким голосом:

— Я же говорил, что Паша придет.

— Заткни свое отродье, — прорычал Марсель.

— Помолчи, дорогой, — тихо произнесла Трикси.

— Как долго, мама?

Четырехлетние малыши не в состоянии стоять спокойно или молчать по доброй воле.

— Не очень долго, милый, — пробормотала Трикси, еще сильнее сжав его ладошку.

— Но я не хочу.

Крис попытался освободиться.

— Дорогой, пожалуйста. Трикси пыталась удержать его.

— Ты делаешь мне больно! — закричал он и, вырвавшись, отскочил в сторону.

Не думая, что подвергает себя опасности, одержимая только мыслью спасти сына, она рванулась вперед, но скользнула лишь кончиками пальцев по его рубашке.

Ее отчаянный бросок сделал нанятого Клуаром убийцу открытой мишенью.

— Ложись! — крикнул Паша.

Как только она упала на палубу, у нее над головой грянули выстрелы. Сотня клефтов разрядила ружья в ее похитителя. Согнувшись в три погибели, Паша бросился вперед, подхватил Криса и устремился к Трикси. Секундой позже он поднял ее с палубы и, взяв мать и сына на руки, зашагал прочь. Клефты были отменными стрелками и, чтобы не задеть Трикси и мальчика, целились в верхнюю часть своей мишени. От головы Марселя осталось только кровавое месиво.

Желая увести семью подальше от жестокого зрелища, Паша пошел на другой конец палубы. Спрятав лицо у него на плече, Трикси прижалась к нему. Усадив Криса на свернутую канатную бухту, Паша осторожно поставил жену на ноги, но от себя не отпустил.

— Ты очень храбрый, — похвалил он Криса, потрепав его по плечику. — Из тебя получится, когда вырастешь, бесстрашный воин.

— Маме нужно, чтобы мы, мужчины, были сильными, чтобы могли ее защитить, — объявил он с гордостью, просияв улыбкой. — Из него сделали настоящую отбивную. Научи меня так же метко стрелять! Смотрите! Приближается гребная лодка.

Трикси смотрела на чересчур оживленного сына с удивлением, смешанным со страхом.

— Не волнуйся, дорогая, — прошептал Паша, устремив взгляд на Макриянниса, стоявшего на носу приближающегося судна.

Она взглянула на Пашу.

— Я уже начинаю думать, что это и есть нормальная жизнь.

Он покачал головой:

— Только не для тебя. Это слишком опасно.

— Для тебя тоже.

— Я — другое дело, — возразил он поспешно.

— Неужели?

— Не спорь со мной, милая, — спокойно попросил он. — Ты не можешь оставаться в зоне военных действий.

— А в Париже или Кенте мне будет безопаснее?

— Да, после того как я припугну или перестреляю всех Клуаров и Гросвеноров до единого. Ты не можешь здесь оставаться, и баста!

— Это приказ?

Они говорили на пониженных тонах, в то время как внимание Криса было сосредоточено на приближающейся фелюге.

— В этом вопросе я непоколебим, — упрямо заметил Паша. — Тебя сегодня чуть не убили.

Она метнула на него полный решимости взгляд.

— Я не собираюсь жить в страхе. Просто мне придется носить оружие получше и калибром побольше.

— Нельзя контролировать ход событий с помощью одного оружия.

— Но у тебя это получается.

— Когда за спиной стоит армия.

— В таком случае эта схема сработает и для меня, — произнесла Трикси ласково.

Спрыгнув на палубу, Крис помчался к людям, бросавшим концы матросам фелюги, вплотную подошедшей к борту их судна.

— Он не боится, как видишь, — заметила Трикси, имея в виду сына. — И я смогу справиться со своими страхами. Если ты остаешься, то и мы останемся.

Паша вскинул брови:

— Даже если я не соглашусь?

— Даже тогда, — подтвердила она с готовностью. — Разве я тебе не говорила, что хочу завести второго ребенка?

Нет. — Его губы вытянулись в суровую, твердую линию. — Нет, — повторил он решительно. — Это последнее, чего мне в данный момент не хватает, — беременной жены. И не говоря уже о том, что тебе, возможно, придется в случае опасности скакать, бегать, отстреливаться. И если ты будешь беременна или с младенцем на руках… нет, — прорычал он. — Об этом не может быть и речи.

— Тебе просто нечего сказать, — возразила она, не желая расставаться с человеком, которого любила.

— Напротив, черт возьми.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что перестанешь спать со мной?

— До этого я еще не дошел, но постараюсь позаботиться, чтобы ты не забеременела.

— Может, уже поздно. Ты об этом не подумал? — Она улыбнулась.

— Это что, вызов? — осведомился Паша вкрадчиво.

— Возможно.

— У тебя нет шансов, — промолвил он.


Однако ночью, лежа в постели на вилле на севере Навплиона, Трикси взмолилась:

— Ну пожалуйста. Пожалуйста.

Оставаться принципиальным было невозможно. Ее лицо озарял лунный свет, а в глазах читалась безмолвная мольба, и блестели слезы.

— Вдруг я тебя больше не увижу? — прошептала она, и ее голос дрогнул. — Паша, пожалуйста, я так тебя люблю. Не говори «нет».

Он на мгновение закрыл глаза. Если он уступит ее мольбам, то может потерять ее в этой войне. Или все уже решено и не подлежит обсуждению? Как сможет он жить, если с ней что-то случится?

— Я буду осторожной, Паша, я постараюсь обходить опасности стороной, — прошептала она, словно прочла его мысли.

Он взял ее руку и нежно поцеловал пальцы. Его ум находился в смятении.

— Если я соглашусь, — начал он медленно, размышляя, стоит ли вообще говорить на эту тему, может, она уже носит во чреве ребенка, его или Хуссейна, — тебе придется остаться здесь под охраной.

— Хорошо. Но ведь ты будешь меня навещать?

Он сжал ее ладонь, и она всей душой пожелала, чтобы война не принесла им зла, чтобы они могли дожить вместе до глубокой старости.

Он сделал медленный выдох, все еще взвешивая в уме все «за» и «против», прикидывая возможные варианты развития событий. Трехлетняя осада Миссолунги близилась к кровавой развязке.

— Я буду приезжать к тебе, когда смогу, — мягко заверил он Трикси.

Она не могла просить о большем, понимая, что нет смысла настаивать, чтобы он взял ее с собой.

— Спасибо, — произнесла она чуть слышно. — Очень надеюсь, что сегодня мы зачнем ребенка, если не зачали его раньше. Нашего ребенка.

Ее слова снова заставили его задуматься. Отцовство налагало на него ответственность, которой он всячески избегал все эти годы. Он не забыл о Хуссейне. Но ее слова «нашего ребенка» наполнили его сердце радостной надеждой. Он осознал, что любовь великодушно прощает все. Он любил ее безоглядно, всем сердцем и душой.

— Я тоже на это надеюсь, — признался он и, обхватив ладонями ее лицо, наклонился, чтобы поцеловать женщину, превратившую его жизнь в бесценный дар.

Эпилог

Девять месяцев спустя

Паша Дюра держал жену за руку, в то время как она ругала его и собственную глупость, забыв, что дети рождаются в муках. Глядя на нее, Паша бледнел и болезненно морщился от каждого ее крика во время схваток, решив, что ни за что не позволит ей иметь еще одного ребенка.

Но когда родилась их дочь и воспоминания о родовых муках потускнели — так природа заботится о сохранении видов, — они оба пришли к выводу, что их розовощекая и золотоволосая девочка — само совершенство.

По очевидным причинам Паша и Трикси окрестили дочь Венерой. За ее красоту, за их трепетные чувства к Греции, за то, что она была плодом их любви.

Война завершилась, когда в боевые действия вступили Британия, Франция и Россия и нанесли поражение турецкому флоту в Наварине. Их собственные интересы наконец оказали грекам услугу, хотя их решение не имело ничего общего со свободой и демократией или избавлением греческой культуры от султанского ига. Их решение скорее было обусловлено желанием сохранить равновесие сил.

Но в мирном договоре Греция все же добилась определенных свобод. Кровопролитие прекратилось, и Паша с семьей отправился домой, чтобы продемонстрировать младшего отпрыска всем Дюра, а также близким Трикси в Берли-Хаус.

Андре и Тео встретили их в Занте, где провели вместе две недели, чтобы поближе познакомиться с семьей сына. Андре быстро завоевал расположение Криса. Настоящий генерал, командовавший армиями, как восторженно отзывался о нем Крис, был для него воплощением средневекового рыцаря. Они вскоре стали друзьями.

Держа на руках свою первую внучку, Тео испытывала ни с чем не сравнимое чувство. Годы почти не испортили ее экзотическую красоту, и в свои пятьдесят четыре она по-прежнему привлекала взгляды, как и пухлая златокудрая малышка у нее на руках. Тео и Трикси тоже подружились. Независимые по характеру, они нашли друг в друге родственные души. К тому же обе пережили в прошлом печальный опыт первого неудачного замужества. Что заставило их, как сказала однажды Тео невестке, особо чтить столь доблестных мужчин.

Трикси улыбнулась:

— Вряд ли они нуждаются в почитании, учитывая, что легионы женщин ходят за ними по пятам.

— Об этом не беспокойся, — ответила Тео с улыбкой. — Они понимают, как им повезло.

Отец и сын не стали тратить слова на споры, обойдя стороной эмоциональную сторону вопроса.

— Мне нравится Трикси, — признался Андре вскоре после знакомства с ней.

Мужчины вместе выпивали перед ужином, ожидая, когда к ним присоединятся жены.

— Я не могу без нее жить, — признался Паша.

— Хорошо понимаю твои чувства.

Отец и сын обменялись улыбками, и Паша поднял бокал.

— За счастье, — провозгласил он.

— И семью, — добавил Андре Дюра. — Все остальное приложится.

Примечания

Об участии Байрона в войне Греции за независимость хорошо известно. Поэт умер в Миссолунги в возрасте 37 лет. Благодаря Байрону греческая романтика приобрела особую популярность. Не только в Британии и Америке, но и повсюду в Европе его поэмы имели огромный успех. И знаменитые стансы «Гяур» вдохновляли тех, кто сочувствовал угнетенным.


О, край героев вдохновенных,

Досель веками незабвенных,

Страна, где всюду, от долин

До гротов и крутых вершин,

Приют свобода находила!

О, славы пышная могила!

Геройства храм!

Иль от него уж не осталось ничего?

Рабы с позорными цепями!

Ведь Фермопилы[11] перед вами!

Потомки доблестных отцов!

Иль вы забыли очертанья

Вольнолюбивых берегов

И вод лазоревых названье?

Ведь это славный Саламин[12]!

Воспоминанья тех картин

Пускай пред вами вновь восстанут

И вновь душе родными станут.

(Перев. С. Ильина)


История путешествия Байрона в Грецию вдохновила и меня, и я занялась изучением его участия в этой войне. Он ненавидел так называемый энтузиазм во имя развлечения.

Всплеск его нового интереса к Греции (в молодые годы он провел в Греции семь месяцев) был вызван тем, что Лондонский греческий комитет обратился к нему в Генуе с просьбой представлять комитет в качестве одного из трех специальных уполномоченных, на кого они собирались возложить миссию по доставке в Грецию денежного займа. Из писем Байрона ясно, что он испытывал чувство неловкости оттого, что ему навязывали роль, смысл которой он не вполне понимал. Бесспорно, он хотел принести пользу, но все еще не представлял как. В своем письме Августе Ли[13] в октябре 1823 года он пишет:

«Ты спрашиваешь, почему я появился среди греков? Мне было сказано, что мое участие — как личности и как члена комитета, учрежденного теперь в Англии, — может в какой-то степени послужить их делу на данном этапе борьбы за независимость. Насколько это осуществимо, я, признаться, пока не представляю, но я готов сделать то, что в моих силах».

Байрон прибыл в Миссолунги после авантюрного путешествия, предпринятого 4 января 1824 года, и последние три

с половиной месяца жизни поэта — волнующая история трагедии и разочарования, отваги и славы. «Я с самого начала подозревал, что выполняю какую-то бессмысленную миссию», — писал Байрон из Миссолунги, но писал он и другое: «Я должен довести до конца это греческое дело (или оно меня)».

Несмотря на боль и разочарования, Байрон старался приносить пользу. «Я приехал сюда не в поисках приключений, — сказал он романтику Стенхопу, — но чтобы помочь возрождению нации». Своему банкиру в Занте он писал: «Я все еще верю в лучшее и буду защищать начатое дело до тех пор, пока мое здоровье и обстоятельства позволят мне быть полезным». Еще он писал: «Я не могу оставить Грецию, пока есть хоть какой-то шанс, что я приношу (или могу приносить) пользу; цена того, что поставлено на карту, стоит миллионов таких, как я; и пока я в состоянии держаться на ногах, я буду биться за правое дело. Говоря это, я сполна сознаю все трудности и разногласия, и недостатки самих греков; но все здравомыслящие люди должны относиться к ним снисходительно.

Мои будущие намерения, касающиеся Греции, могут быть объяснены в нескольких словах: я останусь здесь, пока эта страна не получит свободу от турок или пока не падет под натиском их могущества. Я с радостью сделаю все, что в состоянии исполнить в силу своих материальных и физических возможностей. Когда Греция будет свободна от своих внешних врагов, греки сами решат, какое правительство они хотят у себя видеть».

Байрон был настроен сделать что-то полезное после многих лет беспутной жизни и опустошенности. «Если я проживу еще десять лет, — признался он тремя годами раньше своему старому другу Томасу Муру[14], — ты увидишь, что я не такой уж никчемный. Я не литературу имею в виду, она ничто; и, как это ни покажется странным, я не думаю, что она и есть мое призвание. Но ты увидишь, что я сделаю что-то… если время и судьба позволят…»

Ничто так хорошо не отражает характер Байрона, как его благородное решение участвовать в войне за независимость Греции.

1 См. с. 17. Антонин Карим, родившийся в 1783 году, был, наверное, самым выдающимся поваром всех времен. Его кулинарные шедевры появились во Франции после революции. Подобно Наполеону Карим сочетал в себе классическое чувство порядка с романтическими амбициями и склонностью к драме. В возрасте девятнадцати лет он привлек внимание самого знаменитого государственного деятеля своего времени — герцога де Тайлерана„имевшего лучший стол в Париже. Уйдя от Тайлерана в 1815 году, Карим работал у принца-регента в Англии, русского царя Александра и британского посла в Вене, после чего в 1823 году вернулся в Париж, где достиг славы.

Одним из его многочисленных изобретений было классическое суфле. Как указывает Анн Виллан в своей книге «Великие повара и их рецепты», пудинги, взбитые с помощью меренги, были известны много лет. Но только благодаря новым плитам, обогреваемым за счет горячего воздушного потока в отличие от старого метода применения горячих углей, можно было достичь постоянного тепла, необходимого для приготовления настоящего суфле. Крустад, коробочка из теста, в пищу не употреблялась; ее делали с такими же прямыми стенками, как и наши блюда для суфле, прототипом которых она на самом деле послужила.

2 См. с. 45. Много лет назад я впервые прочитала, что Жерико был влюблен в свою молодую тетю, от которой у него был ребенок. Но этому факту, основанному на сплетне, в монографии, посвященной его жизни, были отведены строчки две, не больше. Невероятно красивый, талантливый, подверженный страхам, импульсам и меланхолии, он ушел из жизни в тридцать два года. Яркая фигура Жерико являлась воплощением драмы и пафоса романтического движения во Франции. Я решила отвести роль его возлюбленной Трикси.

Проводя подготовительные исследования для этой книги, я обнаружила, что многие новые факты из этого романа Жерико стали известны только в самое последнее время. Летом 1815 года Жерико вступил в порочную связь с тетей по материнской линии Александриной-Модестой Карюель, женой Жан-Батиста Карюеля, возглавлявшего семейное дело. Едва достигнув в 1815 году тридцати лет (Жерико было в ту пору 24), она была женой человека пятидесяти восьми лет, которому родила двух сыновей. Мальчикам на тот момент было шесть и семь лет. Жерико был крестным отцом ее младшего сына Поля, родившегося в 1809 году. Молодость, общие вкусы и любовь к искусству способствовали сближению тети и племянника, которое вскоре переросло в пылкую страсть.

После рождения ребенка обесчещенная Александрина Модеста была сослана в свое имение в Шезне, близ Версаля, где она и умерла в 1875 году в возрасте 90 лет, пережив своего возлюбленного на пятьдесят один год. Но память о нем она сохранила на всю жизнь и скорбела о его смерти до конца своих дней. Биограф Жерико, Клеман, упоминает в письме другу: «Она собрала в своей спальне все реликвии, наброски и акварели, оставшиеся у нее от него, и никогда не показывала их незнакомцам. Как я ни старался, мне не удалось увидеть эти работы».

Хотя Александрина-Модеста согласилась отправиться в ссылку, не все женщины ее эпохи были готовы к безмолвному повиновению. Трикси — собирательный образ тех представительниц прекрасного пола начала девятнадцатого века, кому довелось не только пережить любовную связь, но и добиться жизненного успеха.

30 ноября 1823 года, лежа на смертном одре, Жерико подписал завещание, в котором сделал единственным наследником всего своего состояния отца. 2 декабря его отец, в свою очередь, завещал их общее состояние Жоржу-Ипполиту, сыну Жерико. Мальчику в ту пору было пять лет, и он жил с приемными родителями. По мере того как здоровье художника ухудшалось, мысль о ребенке навещала его все чаще и чаще. Он знал, что быстро дряхлеющий отец, достигший восьмидесятилетнего возраста, не сможет позаботиться о его сыне и что остальная семья, так и не простившая ему связи с теткой, не примет его мальчика.

3 См. с. 141. Секрет любовной связи Жерико тщательно оберегался его семьей и друзьями. В биографии художника 1867 года Клеман лишь намекнул на существование этой связи, хотя знал, кто была возлюбленная Жерико. Скульптор Этекс (см. прим. 5) в 1885 году был первым, кто обнародовал тот факт, что у Жерико был сын. Только случайно найденные семейные документы в Эврё в 1976 году и последующие поиски в Центральном архиве Парижа позволили Мишелю Ле Пезану из Национального архива Парижа пролить свет на страстную, несчастную любовь Жерико.

4 См. с. 141. Я написала довольно изрядный кусок «Прикосновения греха», когда решила проверить факты из жизни Жерико. Поскольку у меня в книге появились злобные дядюшки, я сказала дочери: «Возможно, я излишне драматизирую события. Эти люди хотят не только лишить Криса наследства, но и подвергнуть его жизнь опасности». Тогда я прочитала подробную биографию Жерико, написанную Эйтнером, включая сорок одну страницу примечаний, всегда представляющих самую интересную часть любой книги и на сороковой странице наткнулась на эти строчки со ссылкой на исследования Мишеля Ле Пезана 1976 года: «После смерти художника Жерико-отца, выжившего из ума, убедили подписать фальшивое завещание (датированное 24 июля 1824 года), согласно которому почти все наследство сына Жерико доставалось родственникам Клуаров и Боннсеров. Авторы нового завещания, не лишенные злого юмора, не обделили крестника Жерико, Поля Карюеля, одного из законных сыновей Александрины-Модесты, завещав ему золотую медаль „Медузы“ (выставочную награду, которой был удостоен художник за одноименную картину)». Так что я напрасно переживала за чрезмерную драматизацию событий. Правда оказалась куда страшнее вымысла.

5 См. с. 150. Единственное упоминание, сделанное Эйтнером о сыне Жерико, кроме того, что тот не получил имени отца и находился после его смерти на попечении приемных родителей, прозвучало в истории, рассказанной Антуаном Этексом. Этекс был молодым скульптором, создавшим монумент для могилы Жерико, модель которого была выставлена в Салоне в 1841 году. В том же году, некоторое время спустя к нему в студию пришел робкий молодой человек непримечательной наружности. Это был двадцатитрехлетний Жорж-Ипполит, сын Жерико, пришедший поблагодарить скульптора от имени отца. Больше Этекс его никогда не видел.

Прожив несколько лет в Париже, изучая курс архитектуры, Жорж-Ипполит обосновался в Байе, где провел остаток жизни — почти сорок лет, — снимая самую дешевую комнату в маленьком отеле на берегу моря. После смерти Жоржа-Ипполита в 1882 году было обнаружено его завещание, датированное 1841 годом. В нем, кроме различных даров друзьям отца, он оставил 2000 франков Этексу и 50 000 франков на завершение монумента, рядом с которым он хотел быть погребенным. Этекс, постаревший на сорок лет, высек памятник Жерико, который до сих пор стоит на его могиле на кладбище Пер-Лашез.

6 См . с. 168. Сотни богатых поклонников греческой культуры субсидировали собственные путешествия в Грецию. Количество денег и грузы для экспедиции Паши Дюра я позаимствовала из факта перевозки того и другого Байроном, когда 16 июля 1823 года он отправился из Генуи в Грецию. Байрон также вез с собой ящики с медикаментами, которых хватило бы на тысячу раненых, десять тысяч испанских долларов и счета на обмен еще сорока тысяч. Еще когда Томас Гордон из Кернесса отправился во время войны в Грецию, он нанял корабль и загрузил его в Марселе и Генуе шестью пушками, шестью сотнями мушкетов, штыков и другой амуницией — все это было куплено им на собственные средства.

7 См. с. 169. Поскольку только сабля обеспечивала уважение и политическое влияние в Оттоманской империи, неуклонно росла роль албанцев, в то время как сила турок слабела. Каждый паша нанимал гвардию из албанских наемников, и поразительным знаком высокого положения, которого добились албанцы, было всеобщее заимствование их костюма. Турки и молодые греки из знати надевали такую одежду в дороге, поскольку она позволяла им носить оружие. Все, кто имел хоть какое-то отношение к военным, старательно имитировали албанские килты и вычурную, театральную роскошь стиля в целом; расшитые золотом куртки и жилеты, украшенные рядами золотых или серебряных пуговиц, позолоченные сабли, отделанные серебром пистолеты. Оружие и платье обычного pallikar (воина) повторяло стиль тосков из южной Албании, и стоимость их часто доходила до пятидесяти фунтов (двести пятьдесят долларов). Офицерское обмундирование с нарядной сбруей для лошади обычно стоило более трех сотен фунтов (полторы тысячи долларов). Вооружение воина было его главной гордостью, так что все деньги до копейки он старался потратить на его украшение. Считалось, что рукоятки пистолета и ятагана и ножны должны быть вы полнены из серебра и иметь золотое покрытие. Ради этого солдаты месяцами, а то и годами, терпели лишения, отказывая себе во всем.

8 См. с. 169. Испытывая нехватку средств для продолжения войны, Греция обратилась к организациям, заинтересованным в финансовом альянсе: к мальтийским рыцарям, Французскому дому Лафитта, отставному русскому офицеру, выступавшему от лица Ост-Индской компании. Однако Лондонский греческий комитет убедил греческих депутатов Орландоса и Лоуриотиса отказаться от помощи других организаций и принять их заем. В это время Англия имела огромный избыток капитала. Несметные суммы уже вкладывались в бедные государства в виде правительственных акций и займов. Если бы члены Лондонского греческого комитета смогли взять ссуду на Лондонской бирже, чтобы профинансировать войну греков за независимость и поставить страну на ноги, они и их друзья также получили бы за это немалую прибыль. Эти бизнесмены, также заинтересованные в развитии торговли, были убеждены, что смогли бы использовать ценные рынки в Левантии. В январе 1824 года, когда Орландос и Лоуриотис прибыли в Англию в сопровождении Гамильтона Брауна, Лондонский греческий комитет устроил им грандиозный прием в здании ратуши. Банкет почтил своим присутствием Канинг, британский министр иностранных дел, неоспоримый знак правительственного одобрения. Греки приняли заем номинальной стоимостью 800 000 фунтов под 5% годовых, что равнялось 40 000 фунтов в год. Прибыль за два года вычли и преобразовали в амортизационный фонд, составивший 8000 фунтов, контроль над которым был возложен на Джозефа Хьюма, Эдварда Эллиса и Эндрю Лоумена. Свободное колебание займа составило 59 фунтов, а чистая сумма сборов равнялась 472 000 фунтам . После вычета всевозможных расходов общая сумма, надлежащая выдаче Греции, не превышала 315 000 фунтов . (В греческих бухгалтерских отчетах проходит сумма 280 000 фунтов, и заем классифицируется как чрезвычайно невыгодный.)

Разница, составившая 157 000 фунтов (или 192 000, по греческим отчетам), предназначалась для лондонских брокеров. Известный журналист «Уикли реджистер», Уильям Коббетт, сделал бездарное финансовое руководство Лондонского греческого комитета своей главной мишенью. Ни один из ведущих членов комитета не проявил бескорыстия в этой истории; большинство из них получили от займа большие личные прибыли.

Год спустя в Лондоне организовали второй заем на сумму 2 000 000 фунтов . После вычета средств на погашение текущих расходов и на создание амортизационного фонда и фонда для выкупа документов предыдущего займа для его обновления он составил 1 100 000 фунтов . Таким образом, лондонские брокеры и с этой денежной сделки снова получили очень хорошие барыши.

9 См. с. 169. Во время греческой войны за независимость, разразившейся вскоре после окончания Наполеоновских войн, Европа была наводнена оставшимися не у дел армейскими офицерами — людьми, в силу образования или характера не способными подыскать себе другое занятие. Многие из них кочевали по континенту в качестве наемников, принимая участие в каждом революционном мятеже, где им платили деньги; при этом многие из них в собственных странах слыли политически неблагонадежными или находились в полицейском розыске и поэтому не могли вернуться домой. Их привлекал запах войны, а слухи о событиях в Греции возбуждали страстные надежды прославиться. Пользуясь услугами этого перенасыщенного рынка наемников, Мехмет-Али, султанский наместник в Египте, сознававший, что европейские методы ведения войны более эффективны, чем в исламском мире, создал армию и флот, солдат и матросов для которых готовили европейские специалисты. А тем, кто был готов поступиться собственной верой, он даже доверял командование. Его инструкторы были в своем большинстве французами, а самым старшим был полковник по прозвищу Seve[15]. Он был одним из немногих воинов, кто утверждал, что сражался в битве при Трафальгаре и Ватерлоо; человек талантливый и без особых моральных устоев, он принял ислам и получил высокий пост под именем Сулейманбея. Когда приемный сын Мехмет-Али, Ибрагим, отправился из Александрии на завоевание Греции, вместе с ним в плавание пустились и многочисленные европейские офицеры, обучавшие до этого его войска. Медицинский персонал был в основном укомплектован молодыми хирургами, преимущественно выходцами из Италии, которых привлекали щедрые обещания Мехмета-Али. Многие французские солдаты служили и на стороне греков, надеясь, что их успех в Греции способен доказать, что бонапартисты — все еще жизнеспособная сила, а французскому народу следует свергнуть Бурбонов и восстановить славу Империи. А другие бонапартисты, поклонники эллинской культуры вроде Перса, Фабье и Журдена, стремились смыть позор Ватерлоо, и Греция давала им эту надежду на победу.

10 См. с. 171. В «Истории Греции» Финлея лорд Байрон, ставший свидетелем стрельбы двух турецких крейсеров, пытавшихся помешать грекам взять севший на мель бриг, не без юмора заметил: «Эти турки окажутся опасными врагами, раз палят не прицеливаясь».

11 См. с. 171. Я пользовалась «Мемуарами генерала Макриянниса», поскольку его описание событий в меньшей степени грешит восхвалением собственных подвигов в отличие от большинства военных мемуаров того времени. К тому же он родился в 1797 году, что делало его сверстником Паши. Переживший ужасы тюремного заточения, он дает картину событий марта 1821 года:

«В ночь на Святой день Пасхального воскресенья я отправился в Арту, где повстречался со своими конфедератами и сообщил им новости. Туда же были доставлены головы лидеров Патрога, чтобы далее переслать Хурситу-паше. Тогда и меня тоже арестовали, как неблагонадежного подданного султана, поскольку я был из Морей. Они надели мне на ноги кандалы и мучили меня всячески, чтобы заставить выдать тайну. Семьдесят пять дней пришлось мне терпеть лишения.

Они собирались двадцать шесть из нас повесить, и только я один, Божьей милостью, избежал виселицы. Пленники были родом из Воницы и других частей страны. Всех их повесили на базаре. Они снова хотели допросить меня. Меня увезли с места казни и доставили к паше, который провел дознание относительно источников моего существования, а также заработков моих земляков. Они вернули меня в крепость, чтобы вторично подвергнуть пыткам, после чего бросили в темницу.

Там нас собралось сто восемьдесят человек. В подвале было полно гнилых буханок хлеба, и мы были вынуждены справлять на него нужду, потому что больше было некуда. Грязь и вонь стояла невообразимая, ничего подобного больше я нигде в мире не видел. Мы прижимались носами к замочной скважине, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Меня били и истязали всевозможными способами, так что я едва не отдал концы. От побоев мое тело опухло и воспалилось. Я находился на пороге смерти. Тогда я предложил изрядную сумму денег одному албанцу, чтобы он меня выпустил. Мне нужны были медицинская помощь и лекарства, а также чтобы я мог принести ему обещанную сумму. Он поручил одному турку проводить меня до дома. Пока мы шли, я с трудом передвигал ноги и стонал. Турок оказался полным болваном. Он решил, что жить мне осталось недолго. Он не догадывался, какой я на самом деле крепкий и выносливый. Когда мы добрались до дома, я лег и прикинулся умирающим. Когда явился врач, я начал думать, как мне избавиться от турка. Я 328 достал деньги и отдал турку и сказал ему: «Возьми это.

Албанец сказал, что ты должен передать это ему». Еще я обмолвился о сотне грошей для него. Когда он взял деньги, я сказал: «Отнеси деньги в лагерь и возвращайся за мной, когда врач приготовит снадобье, чтобы мы вместе могли вернуться в крепость, потому что один я никуда не пойду. Я очень боюсь живущих здесь турок». Он забрал деньги, но, как только он вышел за дверь, я тоже бросился бежать».

12 См. с. 176. В своих мемуарах Макрияннис рассказывает, что доктор Джулиус Миллинген сдал крепость французу Сулейман-бею (полковнику Севу), когда Ибрагим послал Сулеймана вместе с двумя другими парламентерами вести переговоры о сдаче. «С нами был английский врач; вместе с Бей-заде мы платили пятьсот грошей в месяц. Правительство заключило с ним договор, но жалованье ему не платили, так что платили мы вдвоем. Этот человек должен ответить за смерть наших товарищей. Он сообщил врачам, что мы страдаем в крепости от нехватки провизии; он рассказал обо всем этом французу на его собственном языке, когда тот пришел с Хаджихристосом. Я бы убил негодяя, но они мне не дали бы».

Миллинген перешел на службу к Ибрагиму, после чего поселился в Константинополе, где прожил пятьдесят лет и имел четырех жен. За это время он служил лекарем у пяти султанов.

Кроме того, Миллинген был одним из многочисленных врачей в окружении Байрона в дни, предшествовавшие его смерти в апреле 1824 года, и немало способствовал ухудшению его состояния. Миллинген оставил собственный отчет о лечении, проводимом Байрону. Оно включало кровопускание, ляпис, слабительные и раствор крема винного камня, известного под названием «имперский лимонад». Миллинген и итальянский доктор Байрона обсуждали вопрос о целесообразности применения пиявок на виски, за ушами и вдоль яремной вены, возражая против противосудорожных отваров валерианы, эфира и пр., но оба согласились, что дополнительное кровопускание не повредит. Когда все было кончено, Миллинген прислал счет на две сотни гиней, сопроводив комментарием, что «лорды каждый день не умирают».

13 См. с. 177. Когда началась посадка на корабли, Ибрагим отступил от соглашения, и Макрияннис узнал, что Ибрагим силой удерживает ряд людей. Английские, французские и австрийские суда, забиравшие защитников Наварина, могли остановить Ибрагима, и шестьдесят три грека были похищены по дороге к кораблям. Имелись свидетели, видевшие, как их уводят солдаты Ибрагима. Позже их зарезали в крепости, принеся в жертву Аллаху.

14 См. с. 185. Считалось бесспорным, что Жерико провел около двух лет (1820 — 1821) в Англии, пока не выяснилось благодаря исследованиям Дональда Розенталя в 1980 году, что лето и осень 1820 года он проживал в Париже. Дальнейшее подтверждение было обнаружено Кристофером Селлзом в архивном источнике «Хронологическая регистрация корреспонденции, получаемой министерством иностранных дел», где содержатся записи о выдаче паспортов и виз в годы Реставрации. Велась ежедневная запись информации, поступавшей из контор, занимавшихся выдачей паспортов, и пограничных пунктов, проверявших или собиравших паспорта въезжавших путешественников. Это ценный источник, но не всеобъемлющий. Журналы регистрации не включают отъезжающих из портов и пограничных пунктов, а также, вероятно, не всех въезжающих. Типичный регистрационный список дня содержит перечень паспортов, собранных на пограничном пункте (регистрацию осуществляли несколько дней спустя после составления рапорта в зависимости от расстояния до Парижа), список паспортов, забранных в префектуре полиции путешественниками — иностранцами и 330 французскими гражданами — по прибытии в Париж, перечень заявлений на паспорта в префектуре полиции, перечень паспортов, выданных министерством внутренних дел иностранцам, покидающим страну, и перечень паспортов, выданных дипломатическому персоналу министерством иностранных дел. Имена внесены в указатель в конце каждого регистрационного списка.

При изучении регистрации было установлено, что в указанный период Жерико довольно часто переезжал из Франции в Англию и обратно. Таким образом, Клуарам не составило труда установить факт приезда Трикси во Францию.

15 См. с. 205. На востоке существовала традиция выставлять головы особо опасных преступников или врагов на всеобщее обозрение у внешних ворот императорского дворца в Константинополе. То же самое касалось ушей или носов менее знаменитых мятежников, особенно когда их убивали в больших количествах в удаленных провинциях. Трофеи пересыпали солью и отправляли в Константинополь. Греки тоже коллекционировали головы своих врагов, и зачастую на полях боев возводились пирамиды из голов.

16 См. с. 225. Албанцы, которых с детства обучали военному делу, сражались на стороне турок по всей Левантии. Мехмет-Али, вице-король Египта, был в свое время отправлен в Египет с тремя сотнями албанцев под командованием сына турецкого губернатора для ведения боевых действий против французов в Наполеоновских войнах. Отличавшийся личной храбростью, хитрый от природы, уверенный в преданности своих албанцев, он вскоре стал самым могущественным из всех командиров султана, хотя оставался неграмотным. Не умея ни читать, ни писать, он только в преклонном возрасте начал учиться изъясняться по-арабски. В 1824 году, когда египетская армия готовилась к нападению на Грецию, президент Греции Крндуриоттис и паша Египта были оба албанцами. Президент Греции не говорил по-гречески, а паша Египта — по-арабски.

Власть албанцев в Греции значительно усилилась в 1770 году, когда для подавления восстания, спровоцированного русскими, были привлечены большие силы со стороны. Во время Русско-турецкой войны 1787 года султан ввел в Морею свежие отряды албанцев на случай мятежей. Эти воинственные горцы вселяли в греков куда больше ужаса, чем турецкие солдаты. Примерно в это время все паши европейской части Турции значительно увеличили число албанских наемников. Воинская слава албанцев быстро распространилась по всей империи.

17 См. с. 249. Как греки, так и турки отрубали головы своим врагам. Кроме того, когда греческий воин получал в бою серьезное ранение и его не могли унести, товарищи на прощание целовали его и затем отсекали голову, чтобы доставить в родную деревню. Считалось большим позором, когда голова доставалась туркам.

18 См. с. 249. Планируя эту сцену, я решила ввести в нее пистолет, который позволил бы произвести два выстрела подряд и мог быть перезаряжен на бегу. К счастью, в 1825 году появились новые варианты ударных капсюлей. Многоствольные пистолеты, стрелявшие одиночными выстрелами, не были новым изобретением, но порох, воспламеняющийся от удара, был новинкой. В 1805 году шотландский священник Александр Форсайт изготовил замок, использовавший детонационную силу фульмината или перкуссионного пороха для воспламенения заряда в ружейном стволе. В 1807 году он запатентовал его. Это изобретение значительно превосходило кремневые замки, которые отсыревали и ломались, не говоря уже о дыме, застилавшем мишени. Успешное появление ударных замков вдохновило оружейников всей Европы на изобретение новых замков и затворных механизмов. Швейцарский изобретатель Самюэль Йоханнес Паули запатентовал в Париже в 1812 году революционную систему зарядки оружия с казенной части с применением патрона на металлической основе с центральным ударным капсюлем. Он приехал в Лондон и в 1814 году запатентовал другой тип замка для своей затворной системы, в котором использовалась высокая температура сжатого воздуха, воспламенявшего заряд. Производство антикоррозионных ударных капсюлей было усовершенствовано лондонским химиком Фредериком Джойсом, и вскоре они получили широкое распространение в своих характерных мешочках и жестянках.

19 См. с. 251. Во время войны шла бойкая торговля женщинами. Рабы из Греции вывозились на невольничьи рынки в Константинополь, в то время как в Греции единственная покупка, которую могли позволить себе большинство мужчин, была одна или несколько турчанок. Их продавали по цене от тридцати до сорока пиастров, в зависимости от возраста и внешних данных. Тридцать пиастров равнялись одному английскому фунту или пяти американским долларам, то есть женщина практически ничего не стоила. Но в то время и в том месте в подобном товарообмене ничего аморального не усматривали, потому что благодаря этому женщины оставались в живых, хотя, как потом признавались мужчины, они неплохо на этом наживались.

Как ни странно, но именно за счет торговли женщинами греческое правительство получало единственную официально зарегистрированную прибыль. По какой-то случайности из всех трофеев, захваченных в Триполице, правительству достался лишь гарем паши, включавший сорок женщин. Паша отсутствовал, командуя наступлением на Янину. Когда город был разграблен, в его порт вошел британский корабль, с которого сделали запрос о цене выкупа за всех сорок женщин. Предполагается, что корабль прибыл с Ионических островов, но нет никаких свидетельств, от кого исходил запрос: от самого ли паши, или от какого-то предприимчивого торговца, желавшего сорвать куш. Маврокордатос или его представитель назвал крупную сумму, и корабль отчалил, но вскоре вернулся с деньгами. После того как деньги были вручены военному министру, женщин погрузили на борт.

Среди них была главная жена паши — по слухам, сестра султана. Она подчинилась распоряжению с неохотой, поскольку не хотела снова встретиться со своим мужем. За месяцы пленения она влюбилась в одного из красивых сыновей Петробея (греческого военного командира). Теперь бедная женщина боялась, что муж узнает об измене и ее посадят в мешок и сбросят в море. После посадки на корабль в Коринфе ее следы затерялись. Как можно видеть, в зависимости от обстоятельств цена на женщин варьировалась от самой низкой до огромных сумм.

Примечания

1

душенька, любимчик (фр.).

2

Почтово-пассажирское судно.

3

мой друг (фр.).

4

Известный садовый архитектор, пользовавшийся популярностью у английской аристократии.

5

до свидания (фр.).

6

любовные письма (фр.).

7

Официальное название султанской Турции.

8

Почетный титул главнейших епископов.

9

водка.

10

Пелопоннес.

11

Горный проход, соединяющий северный и южный районы Греции, где в 480 г . до н.э. 300 спартанцев во главе с царем Леонидом пытались задержать персидские войска и все погибли в неравном

12

Остров в заливе Сараникос Эгейского моря, где во время грекоперсидской войны 480 г . до н.э. греческий флот разгромил персидский.

13

Сестра поэта.

14

Поэт-романтик и первый биограф Байрона.

15

Сила, крепость (фр.).


home | my bookshelf | | Прикосновение греха |     цвет текста   цвет фона