Book: Чистый грех



Сюзан Джонсон

Чистый грех

1

Виргиния, штат Монтана Апрель 1867 года

С Адамом Серром она познакомилась вечером того дня, когда от него сбежала жена.

Оказавшись одновременно в холле особняка судьи Паркмена — Адам входил с улицы, она отдавала лакею свое манто, — молодые люди приветливо кивнули друг другу и обменялись светскими равнодушными улыбками.

Затем они разом двинулись ко входу в бальную залу.

— Для апреля погода весьма и весьма недурна, — сказал Адам и улыбнулся все той же рассеянной и быстрой улыбкой.

— А что, обычно в это время холоднее? — отозвалась Флора, сосредоточенно поправляя длинные белые лайковые перчатки. Лишь из приличия девушка подняла взгляд на собеседника, да и то на кратчайшее мгновение.

Адам слегка пожал широкими плечами под отменно сшитым и прекрасно сидящим на нем сюртуком. Душой он уже находился с толпой гостей в бальной зале, стены которой были задрапированы красным, белым и голубым — цветами национального флага. Столь ярый патриотизм был следствием того, что судья Паркмен на днях получил назначение в Верховный суд Соединенных Штатов Америки.

Внимательно ища глазами хозяина дома, Адам рассеянно обронил:

— Весна в этом году ранняя. А впрочем, каприз тёплого ветра может оказаться недолговечным.

В столь полном взаимном равнодушии было даже нечто забавное. Адам попросту не успел прийти в себя после горестного сумбура последних часов. Что до Флоры, то девушка, проделав долгий путь из Лондона, едва добралась до Виргинии и прямо с дороги устремилась на праздник в дом судьи Паркмена, где уже находился ее любимый отец. Ни о чем другом, кроме предстоящей встречи с отцом, она и не думала.

К началу торжества в доме судьи и Адам, и Флора опоздали.

Однако не это было причиной того, что при их одновременном появлении на пороге бальной залы среди гостей вдруг воцарилась неловкая тишина, которую сменил шелест недоуменных или возмущенных перешептываний.

— Он таки явился!

— Боже, он с женщиной!

— И кто же эта особа?

Довольно скоро прерванные разговоры возобновились. Тем не менее, леди Флора, дочь и единственный ребенок лорда Халдейна, известного археолога графа Джорджа Бонхэма, успела пережить несколько малоприятных секунд.

Сперва она решила, что в ее туалете какой-то постыдный непорядок, — и запаниковала. Однако понемногу до девушки дошло, что все смотрят исключительно на ее случайного спутника. Пришлось и ей посмотреть на него внимательней, чтобы понять причину столь жадного интереса.

Первое, что бросилось в глаза: красив! невероятно красив! Правильные классические черты лица, темные чувственные глаза с соблазнительной «безуминкой». Но прежде чем девушка смогла полностью оценить обаяние молодого человека, незнакомец с плавной грацией поклонился ей, церемонно произнес «Прошу извинить» и оставил ее одну.

Почти тотчас же она заметила в толпе отца. Он шел по направлению к ней, ласково улыбаясь и раскинув руки. Флора расплылась в ответной улыбке и радостно устремилась в его объятия.

Вот и все, что можно сказать о ее первой встрече с Адамом. Тогда Флора провела в обществе черноглазого красавца от силы пару минут. И если бы она не заметила повышенный интерес присутствующих к этому человеку, так бы он и остался всего лишь смутным воспоминанием.

— Выглядишь чудесно! — воскликнул отец, отстраняясь от Флоры и вбирая восхищенным взглядом ее блистательную красоту. — Похоже, тяжелый путь от форта Бентона никак на тебе не сказался!

— Чему тут удивляться? — прощебетала она. — Нам с тобой случалось жить в таких медвежьих углах, по сравнению с которыми Монтана чуть ли не верх цивилизации! Если мне и пришлось из сочувствия к бедным лошадям выбираться из фургона и брести в гору по колени в жидкой холодной грязи, то это случалось раз десять, не больше. Через реки мы переправлялись практически без приключений, да и проводник был почти трезв. Так что жаловаться не на что. После горячей ванны в гостинице я как новенькая!

Отец довольно улыбнулся.

— Хорошо, что мы снова вместе!.. Позволь мне представить тебя местной публике. За несколько месяцев я перезнакомился едва ли не со всеми. А вон и хозяин бала, многоуважаемый господин судья. Идем! Я с радостью похвастаюсь дочкой!

Они подошли к ближайшей группе гостей. Посыпались обращенные к ее отцу шумные приветствия, завязался разговор, но все это время Флора краем сознания улавливала неутихающий всеобщий интерес к человеку, с которым она равнодушно обсуждала в холле апрельскую погоду. Казалось, едва ли не все гости следили за его перемещениями по вощеному итальянскому паркету просторной залы.

Никто не ожидал, что Адам сегодня вечером объявится на балу.

Вполголоса и с оглядкой, возбужденные пересуды вокруг его поступка продолжались все то время, пока виновник переполоха шествовал через залу к хозяину дома — перекидываясь случайной фразой здесь, здороваясь улыбкой там, по пути отвесив чинный поклон старенькой миссис Алворт, которая вытаращила на молодого человека глаза с прямо-таки неприличным изумлением.

— А ведь нынче жена его… как говорится, только пыль за каретой!

— И, видать, не без причины! Довел, голубчик!

— Поговаривают, что она удрала с бароном Лакретеллем.

— Стало быть, той же монетой. Адам-то своих любовниц дюжинами считает!

Мужчина в возрасте позволил себе заметить:

— А он не из робких, раз пришел сюда после того, как у него вся жизнь перевернулась. Глядите, ведет себя как ни в чем не бывало.

— Это все примесь индейской крови, — шепотом прокомментировала молодая женщина, стоящая в двух шагах от Флоры. Пожирая глазами статную фигуру Адама, дамочка прибавила с пикантной дрожью в голосе: — Они такие! Никогда не покажут своих чувств!

Однако именно в этот момент центр всеобщего внимания в разговоре с хозяином довольно явно выказывал свои эмоции: он смеялся! Поначалу на бронзовом от загара лице то и дело возникала широкая улыбка, а кончилось тем, что Адам внезапно расхохотался. Да так искренне, так заразительно, что Флора, и без того счастливая, вдруг ощутила накат безудержного веселья и желание расхохотаться на пару с этим человеком.

— Кто он такой? — обратилась она к блондинке, которая не отрывала взгляда от длинноволосого красавца.

И на мгновение не сводя глаз с предмета созерцания, та ответила:

— Адам Серр, граф де Шастеллюкс. Полукровка.

Похоже, экзотический элемент в происхождении графа как-то особенно волновал эту впечатлительную особу.

— А сегодня, когда он освободился от супруги, к нему еще легче подступиться.

— Подступиться? — недоуменно переспросила Флора.

Идет ли речь о возможности вступить с ним в брак? Обычно прямая в своих высказываниях, Флора не всегда разгадывала цепочки намеков, из которых состояла речь большинства женщин. И в данном случае ее вопрос был вежливым способом добиться уточнения.

— Да вы сами понимаете! — сказала собеседница, наконец соизволив повернуться. Подмигнув Флоре, она добавила: — Достаточно поглядеть на него…

И блондинка томно вздохнула — как и многие женщины, в тот вечер тайком наблюдавшие за Адамом, в то время как молодой человек беспечно переходил от одной группы гостей к другой.


Официально Флору познакомили с Адамом Серром только после ужина, когда для желающих потанцевать заиграл струнный квартет.

Его подвел судья Паркмен. Пока звучала обычная формула представления. Флора поймала себя на том, что она, обычно такая невозмутимая, сейчас взволнована. Кругом шла голова от одной лишь мысли, что Адам в двух шагах от нее.

— Как поживаете, мистер Серр? — каким-то чужим, почти дрожащим голосом произнесла девушка обязательную реплику, метнула робкий взгляд на его лицо, встретилась с ним глазами — и у нее перехватило дыхание. С близкого расстояния красота графа показалась такой совершенной, такой убийственной, что Флора вдруг почувствовала ее как страшную опасность, как занесенный нож.

— Спасибо, замечательно, — ответил Адам. Судя по искренней открытости улыбки молодого человека, пересуды общества по поводу бегства его супруги никак не портили ему настроение. — Вы впервые в Монтане?

— Да, — ответила уже взявшая себя в руки Флора. Казалось, Адам не осознавал, какое сильное впечатление производит на женщин его красота. — Монтана напоминает мне степную Маньчжурию. Простор, много неба, величавая рамка далеких гор.

Пока она говорила, Адам глазом знатока спокойно оценивал дочь лорда Халдейна. Недурна, воистину недурна. Копна золотисто-каштановых волос, темные, магнетически притягивающие громадные глаза, смугловатая нежная чистая кожа — похоже, девушка привыкла проводить много времени на открытом воздухе. Всем было известно, что лорд Халдейн на протяжении последних месяцев не раз посещал лагеря абсароков, местных индейцев, и подолгу там жил, и Адам краем уха слышал, что прежде в большинстве подобного рода путешествий дочь сопровождала отца.

— Очень верное сравнение, — сказал Адам. — К тому же, как и в азиатских степях, у нас здесь тоже лошадиный край. Случалось ли вам быть на берегу Байкала?

— А вы там бывали? — с живым интересом осведомилась Флора. Неожиданный поворот разговора покончил с ее досадной скованностью.

— Много лет назад.

— Когда именно?

Он на мгновение-другое задумался.

— Сразу после окончания университета — выходит, в 1859 году.

— О нет!

— Как? Вы тоже были там в пятьдесят девятом? А точнее? — Его несколько заинтриговало волнение, которое легко прочитывалось в ее глазах.

— В июне.

— Наш лагерь был на западном берегу, возле Крестовки. Только не говорите, что вы были как раз в этом поселке — и мы разминулись!

— Мы с отцом находились в нескольких милях от вас — в Листвянке.

Молодые люди улыбнулись друг другу как старые друзья, которые встретились после долгой разлуки.

— Немного шампанского? — спросил Адам, беря два высоких бокала с подноса степенно плывущего мимо лакея. — Давайте присядем… И что же вам в Листвянке пришлось по сердцу? Церковь? Или графиня Армешева? Или тамошние низкорослые лошадки?

Говоря о церкви, они сошлись на том, что это истинная жемчужина российской провинциальной архитектуры. Что до графини Армешевой, то увлеченная искусством миловидная россиянка пришлась больше по вкусу молоденькому и уязвимому для женских чар путешественнику, чем семнадцатилетней путешественнице, главной страстью которой на тот момент были лошади. Адаму вспомнился тонкий стан графини, а Флоре — необычная стать азиатских скакунов. Поскольку было бы неловко вдаваться в подробное обсуждение первого предмета, то у них завязалось долгое обсуждение второго. Из дальней-шего разговора выяснилось, что им обоим случалось бывать в Стамбуле и в Санкт-Петербурге, в Палестине и на севере Сахары, а также в только что открывшейся для иностранцев Японии.

— Как досадно, что наша встреча состоялась лишь сейчас, — сказал Адам с многозначительной и рассеянной улыбкой завзятого покорителя женских сердец. — Приятная беседа — слишком большая редкость.

«Большинство женщин ищут в вас отнюдь не хорошего собеседника», — подумалось Флоре, которая не прекращала исподтишка упиваться властной таинственной красотой Адама Серра. Даже сейчас, когда он сидел в раскованной позе, небрежно скрестив ноги, от молодого человека исходила мощная чувственная сила. К тому же из пересудов вокруг его имени, которые не стихали на протяжении всего вечера Флора успела понять, что и он в женщинах ищет отнюдь не хороших собеседниц… и верные своим мужьям жены у него не в чести.

— Да, — сказала Флора, — приятная беседа такая редкость, как, скажем, постоянство в браке.

Брови Адама слегка взлетели.

— До сих пор никто так открыто и дерзко не намекал на мой брак! Вы имеете в виду мои приключения или поведение Изольды? — Этот вопрос он заключил озорной улыбкой великовоз-растного шалопая.

— Папа говорит, что вы француз.

— По-вашему, этим все сказано? На самом деле, в отличие от супруги, я француз только наполовину; потому ко мне следует быть лишь вполовину снисходительнее. А Изольду, судя по всему, потянуло из нашей американской глуши в Париж и в Ниццу, где находятся владения ее папаши, барона Лакретелля.

— Насколько я понимаю, случившееся не вогнало вac в черную меланхолию. Ведь так?

Он рассмеялся.

— Вам бы раз увидеть Изольду — и вы бы не стали задавать подобный вопрос!

— Зачем же было жениться?

Адам поднес свой бокал почти к губам и чуть исподлобья, поверх его кромки, пару секунд смотрел прямо в глаза Флоре.

— Неужели вы так наивны? — мягко произнес он и резким движением осушил бокал.

— Я прошу прощения за свой вопрос. Это действительно не мое дело.

— Да, согласен.

Расположение улетучилось из голоса и взгляда Адама: одно воспоминание о причине, по которой он связал себя узами браками с Изольдой, вызвало приступ удушающей ярости.

— Более неловко, чем сейчас, я не чувствовала себя в продолжение многих лет, — почти шепотом произнесла вконец смешавшаяся Флора.

Он еще несколько мгновений прожигал ее бешеным взглядом, затем взял себя в руки, притушил ярость, потупил глаза и вернул на губы прежнюю дружелюбную улыбку.

— Вы не слишком виноваты, моя милая. Откуда вам знать, что я так болезненно отношусь к теме своего брака! Поделитесь лучше своими впечатлениями от храма святой Софии в Стамбуле.

Молодой человек изящно сгладил ее светский промах, и, ободренная, девушка приступила к рассказу:

— Было раннее утро. Солнце только-только поднялось над линией горизонта…

Адам внезапно интимно наклонился к ней.

— Пойдемте потанцуем. Это мой любимый вальс. — Он взял ее руки в свои и с живостью добавил: — Я так долго ждал возможности вас обня… — тут он осекся, будто испугавшись дерзости чуть было не вырвавшегося слова и спешно заменяя его другим, — то есть я так долго ждал возможности сделать с вами тур вальса… — Расплываясь в коварно-озорной улыбке, граф встал и протянул ей руку. — Как видите, со мной тоже случаются досадные оплошности. Но сегодня вечером, благо свежо воспоминание о скандале в моей жизни, я намерен быть паинькой и тщательно следить за своей речью.

— Ах, поверьте мне, я скандалами не интересуюсь и скандалов не боюсь.

Он все еще удерживал руку Флоры, и они стояли почти неприлично близко друг от друга. На восхитительного рисунка губах Адама, в считанных дюймах от ее лица, играла задорно-двусмысленная улыбка.

— Вы серьезно? — спросил он, нарочно задерживая девушку на такой дистанции от себя, что позволительна лишь во время вальса, который старшее поколение не без оснований считает в высшей степени непристойным изобретением.

— Когда столько путешествуешь, как я, — сказала Флора, — кожа дубеет, и становишься менее восприимчива к светским тонкостям. — Это была лишь фигура речи, потому что Адам видел маняще близко перед собой нежнейшую молочную белизну ее оголенных плеч и груди, быстро вздымающейся и соблазнительно круглящейся под морем кружев. — Если постоянно тревожиться о том, кто и что подумает или скажет о твоем поступке, лучше вовсе не пускаться в дальний путь. Волнуйся я о злых языках — я бы и шагу не сделала из Англии.

— Но вы его сделали…

— О да, — буквально прошептала Флора. Затем последовал короткий обмен стремительными репликами, причем каждый совершенно по-своему трактовал то, что подразумевал собеседник.

— Вы только сыплете соль на мои раны, — в тон ей тихим голосом произнес Адам. — Я поклялся напрочь исключить женщин из своей жизни… хотя бы на какое-то время.

— Даете время ранам затянуться?

— Слишком поэтично сказано. Просто мне предстоит трезвая переоценка ценностей.

— Выходит, я слишком поздно прибыла в Виргинию?

— Слишком поздно? — переспросил он, удивленно вскидывая густые черные брови.

— Да, опоздала снять сливки с вашего прежнего поведения.

Адам молча тяжело сглотнул. Столь долгая близость ее горячего тела, с его пьянящими ароматами, возбудила молодого человека.

— Однако смелости вам не занимать, мисс Бонхэм, — наконец произнес он.

— Мне двадцать шесть лет, мистер Серр, и я женщина во всех отношениях независимая.

— Не думаю, что после брака с Изольдой меня когда-либо потянет связать свою жизнь с еще одной своенравной аристократкой.

— Как знать, может, я смогла бы вас переубедить!

Некоторое время граф задумчиво изучал лицо девушки, после чего его губы дрогнули в улыбке — пусть и насмешливой, но такой чарующей!

— Что ж, как раз вам успех мог бы и сопутствовать.

— Крайне любезно с вашей стороны, спасибо за комплимент, — не менее лукавым тоном отозвалась Флора.

— Послушайте, быть любезным — это последнее, о чем я сейчас думаю… А впрочем, на нас уже обращают внимание. Мне бы не хотелось бросить тень на репутацию очаровательной девушки в первый же вечер ее пребывания в Виргинии. Но я по-прежнему намерен закружить вас в вальсе. Подарите мне свой первый танец в нашем городе.



Сейчас ему, похоже, было спокойнее вальсировать с ней, чем продолжать разговор, который нежданно-негаданно принял чересчур пикантный оборот.

Как он заблуждался!.. Кружение по зале с Флорой в объятиях лишь усугубило взволнованную растерянность Адама. Да и все вокруг не могли не заметить, какой почти ощутимый жар вожделения исходит от этой восхитительно красивой пары. Ошарашенно вертя головами, гости провожали молодых людей напряженными взглядами.

На Флоре было украшенное болотно-зелеными лентами лиловое тюлевое платье с кружевами цвета слоновой кости — оно выгодно оттеняло здоровую бледность её кожи и составляло резкий и восхити-тельный контраст с черным как ночь сюртуком партнера и с золотисто-каштановой копной ее замысло-вато уложенных волос, в которых посверкивали бриллиантовые заколки. Временами непокорный локон падал девушке на лоб, и тогда Адам легким дуновением отгонял его. И каждый раз от интимной наглости этого жеста у многочисленных наблюдателей мурашки по спине пробегали.

Самой же Флоре казалось, что по ее жилам течет не кровь, а жидкий металл из плавильной печи.

Стоило ей томно закрыть глаза, дабы полнее ощущать его дыхание у своего уха, как объятия Адама стали ещё крепче, будто он уловил степень ее взволнованности. И тут она поняла, благодаря чему он так неотразим для слабого пола. Красота красотой, но она ничто без вот этого умения последовательно и беспардонно взвинчивать чувства женщины неторопливой дерзостью. Соблюдая какой-то минимум внешних приличий, он поступал как хотел — то есть шел напролом. Бесстыжий, наглый, прямой. Вот и сейчас Флора ощущала плотно прижатый к ее животу огромный орган — но не таков был Адам, чтобы прийти в смущение или хотя бы деликатно отстраниться.

Впечатление от красоты его новой знакомой было так велико, что Адаму пришлось усилием воли возвращать себя к реальности. Думай, брат, головой, а не другим местом! Еще какой-то час назад он дал себе слово держаться подальше от избалованных аристократок. И вдруг… Но тут вступала в дело похоть и начинала услужливо нашептывать: где ты видишь капризную светскую даму? Эта девица годами кочевала с отцом и жила в палатках у черта на рогах. В разряд кисейных барышень ее никак не зачислишь!

Его решимость действовать возрастала в прямой пропорции с силой эрекции. Мало-помалу все мысли Адама сосредоточились на том, что им с Флорой следует немедленно и по возможности незаметно улизнуть из бальной залы. Он стал прикидывать в уме варианты.

— Вы можете прямо сейчас уйти со мной? — спросил граф с откровенной наглостью, намеренно опуская все привычные околичности опытного соблазнителя. В глубине души ему претило собственное возбуждение. Так скоро возникшее непреодолимое влечение к этой женщине смущало его своей неуместной силой. Дерзкая лаконичность непристойного предложения была призвана спровоцировать дочь лорда Халдейна на отказ — и положить конец вышедшей из-под контроля ситуации.

— Да, я могу уйти с вами, но ненадолго, — ответила Флора с такой же прямотой.

Мгновенное и недвусмысленное согласие девушки вызвало в нем не радость, а удивление и досаду: она отрезала ему путь к отступлению.

Очевидно, его истинное чувство отразилось на лице, потому что Флора, смело заглянув партнеру в глаза, поспешила сказать:

— Чтоб вас поменьше мучила совесть — извольте, я могу соблазнить вас.

— Привычное для вас дело? — холодным тоном осведомился Адам, хотя его рука еще сильнее сжала ее талию.

— Нет, это впервые.

Однако нарочитое прикосновение ее бедра к его бедру при очередном медленном туре вальса, казалось, говорило противоположное.

— Достоин ли я сего блаженства? — спросил он с саркастической усмешкой — опять-таки отлично понимая, что испытывает ее терпение.

— Если вы делаете это не из-под палки, то вполне достойны, — спокойно парировала Флора. — Хотя, смею добавить, я сторонница обоюдного наслаждения.

Последние два слова, как видно, тронули верную струну. Теперь Адам как с цепи сорвался.

— Я полагаю, — произнес молодой человек деревянным голосом, — мадемуазель будет интересно совершить экскурсию по новому саду нашего достопочтенного хозяина.

— Смотря что мсье намерен показать мне.

Губы Адама дернулись, ноздри дрогнули — и при первой же возможности он прекратил танец и повлек Флору к выходу в сад.

У двери граф растерянно остановился.

Подняв лицо ему навстречу и задорно улыбаясь, девушка промолвила:

— Не думайте, я вас не дурачу.

— А я и не думаю, — буркнул он. — Так мне что… взять вашу накидку? — Первое поползновение на вежливость за Бог весть сколько времени.

— Вы истинный рыцарь, — все с той же усмешкой ответила Флора. — Но, по-моему, вальс нас в достаточной степени разгорячил.

— Я бы сказал, даже чрезмерно, — процедил Адам. Его слова были в странном противоречии с огненным взором, которым он смотрел в глаза Флоры. — А впрочем, танец тут ни при чем…

И он почти вытолкнул спутницу из дома. В залитом лунным светом саду было пусто и голо: там и сям выбивались ранние цветы, на деревьях только-только лопнули .почки. Не отпуская Флориной руки.

Адам с террасы быстрым взглядом окинул холодный апрельский пейзаж, принял решение и потащил безмолвную девушку за собой на задний двор, в сторону каретного сарая, зиявшего распахнутыми широкими воротами.

Как только они очутились внутри, молодой человек поспешил увлечь Флору дальше, прочь от прямоугольника лунного света. Но в поначалу непроглядной темноте он двигался вполне уверенно, с явным знанием конечной цели. Проворно лавируя между черными массами различных экипажей, граф подвел девушку к самому большому из них, затем схватил в охапку и могучими руками рывком поднял вверх. Флора вдруг оказалась в ландо, на атласном сиденье, похожем на широкий диван.

— Не поднять ли нам верх? — предложила она, деловито и проворно стаскивая длинную перчатку с левой руки.

— Не стоит, — сказал Адам, захлопывая за собой дверцу и усаживаясь рядом с Флорой. Потому он и выбрал именно ландо, что это вместительная четырехместная карета с открывающимся верхом: ему случалось заниматься любовью в закрытых крохотных экипажах, коих теснота — коварный враг удовольствия. — А отец вас случайно не хватится?

— Нет, он согласен с тем, что я сама себе хозяйка: во-первых, совершеннолетняя, а во-вторых, у меня есть свой независимый капитал, — с лукавой улыбкой отозвалась соблазнительница.

Ее глаза успели привыкнуть ко мраку, и поэтому она могла вдоволь позабавиться выражением растерянности на лице графа Серра.

— М-да… вы действительно необычайное существо, — выдохнул Адам.

— Но ведь и вы, согласитесь, не из неприметных, — сказала Флора, расстегивая кнопки второй перчатки.

— Да, и жизнь неустанно напоминает мне об этом, — сухо заметил Адам. — Нынешний губернатор Мигер и его волонтеры-пропойцы выбираются из салуна Кона Оуэна только для того, чтобы в алкогольном дурмане гоняться за абсароками… — С тех пор как они забрались в ландо, он не переставал ерзать на диванчике: то разваливался и закидывал руки на затылок, то садился прямо. Правильно ли он поступает, идя на поводу у собственной похоти? — Эта мысль не давала ему покоя. — Индейцы моего племени старательно избегают встреч с этой пьяной шантрапой.

— Похоже, у вас руки опустились.

— Если они и опустились, то оружие в них все-таки осталось. Мои соплеменники всегда начеку. Так оно безопасней.

— Вы часто бываете здесь, в городе?

Адам отрицательно мотнул головой.

— Предпочитаю собственное ранчо. Но судья Паркмен мой друг… — Тут он вздохнул и добавил: — Ну и конечно, Изольду постоянно тянуло в Виргинию — какое ни есть, а все-таки светское общество.

— Она на самом деле сбежала от вас с бароном?

Этот вопрос был задан нерешительным тоном в момент, когда Флора наконец справилась со второй перчаткой.

Добрый десяток секунд Адам хранил молчание, и Флора сделала вывод, что любопытство опять побудило ее выступить из границ вежливости. Но тут он рассмеялся — благодаря темноте его теплый смешок приобрел будоражащую интимность.

— Искренне надеюсь, что она удрала с бароном. Как говорится, туда ей и дорога…

Словно в трансе Адам легонько прикоснулся кончиками пальцев к щеке девушки.

— Послушайте, — сказал он другим, серьезным тоном, — зря вы сюда пришли. Да и я напрасно привел вас сюда. Вся эта прогулка в сад была неразумной затеей. Лучше нам вернуться.

— А мы и вернемся… потом.

Губы Флоры были едва ли в локте от него. Он уловил чувственные нотки в ее голосе. И можно было сойти с ума от одного того, как безразлично она уронила на пол свои длинные белые перчатки.

Адам весь напрягся и сделал глубокий вдох.

— Боже, как вы мучаете меня! Вы так желанны…

Голая кожа плеч и рук девушки будто светилась в темноте. От ее волос исходил дурманящий аромат жасмина.

— Поцелуйте меня, — прошептала она, всем телом подаваясь к Адаму и горя тем же желанием, что и он

— Нет.

Однако молодой человек не делал попытки отодвинуться.

— В таком случае я поцелую вас.

Он ощутил ее легкое дыхание на своих губах. В висках стучало от вожделения.

— Как много у нас времени? — тихо спросил Адам. Вопрос был равнозначен капитуляции.

— Вам виднее.

Отзываясь на игривую двусмысленность ее ответа, граф сказал:

— А впрочем, сколько бы времени у нас ни было — его меньше, чем нужно.

И он не лгал. Ему действительно хотелось быть с ней — возле нее, в ней, на ней — на протяжении бессчетных часов. Желание для него новое, странное… Однако его анализом Адам сознательно не желал сейчас заниматься!

— Как я понимаю, вам не шестнадцать…

Этой фразой он не просто намекал, что для опытной женщины короткое удовольствие — одна досада. Это был прежде всего скрытый вопрос, которым граф, не раз обжигавшийся на молоке, машинально, для формы и наспех проверял, не является ли он первым мужчиной в ее жизни. Однако, в сущности, от ее ответа уже ничего не зависело, ибо его слух сразу же отключился. Если она и сказала что-то — смысл сказанного все равно не дошел до Адама: ее руки уже притянули его голову, ее губы уже впились в его губы… а его сметливые пальцы уже скользнули к пуговицам штанов.

В следующее мгновение он подмял ее под себя и, не отнимая жадного рта от ее губ, торопливо задирал пышное платье и нижнюю юбку. Его нетерпение чудным образом совпадало с ее нетерпением. Но, когда неловкая рука Флоры хотела поучаствовать в процессе расстегивания его штанов, он высвободил край губ для едва внятного «нет». Сам он быстрее справился.

Как только искомое оказалось на свободе, молодой человек не стал терять время даром и тут же вошел в нее, гонимый адским нетерпением.

Флора вскрикнула — сперто, дико, торжествующе — и вся прижалась к Адаму, ощущая жгучую сладость в каждой клеточке своего существа.

Сперва бешеная сила его проникновения вскинула тело девушки, после чего он сам сдвинул ее еще дальше в том же направлении — вверх по спинке мягкого сиденья. Теперь он удобно полулежал на девушке.

В темноте каретного сарая элегантное рессорное ландо бесшумно заходило ходуном. Мощные движения Адама Серра, который торопливо утолял страсть Флоры Бонхэм и свою собственную, сопровождались лишь приглушенными стонами девушки и громкими вздохами графа. Порой Адам что-то шептал на родном языке своей матери — удивительные слова, которые он до сих пор не шептал ни единой женщине. А Флора снова и снова, не в силах оторваться, исступленно целовала его.

Адам не смог бы объяснить, почему и чем она возбудила в нем такую страсть. Никогда прежде им не владело настолько исступленное вожделение. Он едва ли не терял сознание от наслаждения — и вместе с тем хотел, чтобы это чувство, нестерпимое в своей остроте, длилось, и длилось, и длилось бесконечно. Контроль над собой куда-то исчез, словно в горячке. Ритмичные движения Адама имели характер чего-то непроизвольного, едва ли не судорог. Только не останавливайся! Только-не-оста-навливайся!.. Каждый мах нижней части его тела будто колоколом отдавался под гулкими сводами черепа: дьявольская музыка под стать литании наслаждения. Казалось, вдох отныне опережал выдох. Упоение почти болезненно стиснуло веки Адама, будто зубастые дуги капкана, в который попалось удовольствие…

Быстрей и мощней, быстрей и энергичней — выше и выше по ступеням обоюдного наслаждения, до самых небес. И тут оба разом низринулись в сладостную пропасть. На несколько упоительных мгновений Адам почти замер, потом медленно полностью вышел из нее, чтобы тут же снова войти… и снова войти, и снова войти — с какой-то оголтелой яростью.

Все это время Флора двигалась ему навстречу с такой же бешеной энергией несказанного возбуждения. О, та «безуминка», которую она сразу же заприметила в глазах Адама, о многом говорила — и не обманула! Он бесподобен в дикости своей страсти!

Она испустила долгий томный вздох и, нежно поцеловав Адама, мурлыкающими звуками подтвердила свое удовлетворение. Выразить счастье более членораздельно не было ни сил, ни желания.

Теперь, когда миновала лихорадка первоначальной спешки, он имел досуг высвободить больше голого тела из кокона сложного наряда. Закончив хлопотную работу с крючками, пуговицами, шнурками и лентами, Адам надолго припал к соскам пышной обнажившейся груди, серебристо-белой в полумраке.

— А сейчас моя очередь, — шепнула Флора и занялась его сорочкой, ворот которой был сколот бриллиантовой брошью.

Как только мускулистая грудь молодого человека оголилась, проворные руки девушки стали медлительно-ласковыми, и Адам закрыл глаза от наслаждения, когда нежные подушечки ее пальцев неспешно загуляли вокруг его сосков. А потом он ощутил легкое шаловливое прикосновение горячего языка, который медленно путешествовал от его шеи ниже, ниже и ниже…

С чисто детским самозабвением, напрочь позабыв о времени и обстоятельствах, они предались совсем недетской игре взаимного неспешного ублажения. Они проказничали от души, пробовали разные позы и способы. Войдя в раж, Адам не знал удержу. Флора даже испугалась его неутомимости.

— Послушайте, — шепнула она, — вам совсем не обязательно быть таким… самоотверженным! — В ответ раздался чувственный смешок.

— Поверьте, мне это приятно! — сказал Адам и так энергично в очередной раз вошел в нее, что она полувскрикнула от наслаждения.

Но в конце концов молодой человек опомнился. Их отлучка из бальной залы шокирующе затянулась. Надо было возвращаться, и побыстрее. Поэтому он дал себе волю и больше не сдерживался. Одновременный оргазм на какое-то время оставил их бездыханными.

Флора ласково, но как-то очень по-хозяйски провела рукой по его влажному от пота лбу. В этом пустячном жесте Адаму невольно почудилось некое посягательство на его свободу — а быть чьей бы то ни было собственностью он не хотел!

— Вы чудесный! — нежно пробормотала девушка. — Мне кажется, я очень полюблю Монтану. Она ощутила, как он весь напрягся от этих слов.

— О, не пугайтесь! Этой фразой я хотела выразить свою благодарность — и ничего больше.

Блеснув в полутьме зубами, граф отозвался с иронической галантностью:

— Не стоит благодарности, мэм. Рад был доставить вам удовольствие, мэм. Я всегда полагал англичан людьми в высшей степени дружелюбными.

— На самом деле я наполовину американка. Как и вы.

Прямодушная особа. И не жеманничает. С ней приятно. Но пора и честь знать.

Адам чувствовал, что это последние минуты их близости.

Отстранившись от Флоры, он чмокнул ее в щеку и с сокрушенным вздохом произнес:

— Увы и ах! Пора возвращаться. Затем он сел рядом и принялся застегивать свою сорочку.

— Ах да, вам, наверное, понадобится платок. Вот, возьмите.

— Очень мило, что вы об этом подумали. Но я не в силах даже рукой двинуть. Давайте не так сразу, давайте немного отдохнем…

— Ну же, биа, будьте умницей, — мягко возразил он. На языке абсароков «биа» означало «дорогая». Это словечко он не раз шептал сегодня в самом пылу страсти. — Некогда нежиться — время поджимает.

Адам мигом привел в порядок свой вечерний костюм. Благо за годы молниеносных побед над женскими сердцами и тайных свиданий на скорую руку изрядно понаторел в искусстве проворно заметать следы. Более того, он и Флоре помог обрести подобающий вид: одернул подол платья, разгладил ленту и с терпеливой нежностью любящего отца поправил выбившийся локон.

Выйдя из глубины каретного сарая, молодые люди еще раз внимательно оглядели друг друга в свете полной луны. Вроде бы все в порядке. Но если по совести, то въедливый взгляд постороннего без труда определит, чем они занимались вдали от бальной залы…

К счастью, прохладная погода не располагала к прогулкам — сад был пуст, и грешники добрались до террасы никем не замеченные.

— А теперь, дорогая, — сказал Адам, — ни на шаг не отходите от меня — и, поверьте мне, никто из гостей и вякнуть не посмеет.



— Вы так страшны?

— Не для вас, — отозвался Адам с галантным поклоном. — Что касается остальных — в открытую никто мне слова против не скажет.

— Почему? — машинально спросила она, хотя тут же самостоятельно сообразила почему. Достаточно было одного взгляда на его мощную фигуру. И вдобавок эти мечущие огонь черные глаза!..

Что до Адама, то он замешкался с ответом. Тут кратко не объяснишь — тем более едва знакомой женщине, чужой в здешних краях. К тому же он и сам толком не знал, что держало в узде недобро-желателей. Среди прочего и то, что в его жилах текла горячая кровь мстительных абсароков.

Поскольку граф продолжал молчать. Флора несколько нахмурилась и спросила:

— Вам случалось убивать людей?

— Давайте-ка отложим этот разговор, — произнес Адам, улыбкой смягчая свою невежливость. Не время анализировать разницу миров, в которых они живут. — Сейчас важно одно: войти с деревянными лицами в бальную залу, мужественно проигнорировать десятки обращенных на нас взглядов и постараться утишить гнев вашего батюшки.

— Папа будет молодцом, — уверенно заявила Флора. Она знала, что отец останется на ее стороне при любых обстоятельствах.

— Он полагает, что ни на что дурное вы не способны?

— Да, примерно так.

— Однако в плохом он может заподозрить меня.

— Не волнуйтесь. Отец снисходителен к моим друзьям.


Вскоре стало ясно, что Адам Серр не заблуждался относительно своего авторитета.

Как и следовало ожидать, измятое платье дочери лорда Халдейна и живописный беспорядок на ее голове приковали внимание изрядного количества гостей. Но лишь на секунду-другую. И никто — никто! — не посмел вслух откомментировать этот пикантный факт. Все предпочитали благоразумно отводить глаза. Флора и Адам бок о бок прошли через бальную залу беспрепятственно — ни единой ядовитой реплики со стороны многочисленных гостей судьи Паркмена, ни единого косого взгляда.

— Я впечатлена, — шепнула Флора своему кавалеру после того, как очередной джентльмен без промедления ответил улыбкой на приветливый кивок Адама. Озорным тоном она добавила: — И это при том, что у вас нет с собой оружия!

— Это при том, что у меня сегодня нет с собой оружия, — с предельно серьезным лицом спокойно уточнил Адам. — И все присутствующие отлично сознают данную тонкость.

Флора поневоле задумалась: широкие плечи вкупе с бешеным взглядом — одно ли это с такой легкостью затыкает рот общественному мнению? В зале более чем достаточно широкоплечих молодцов с глазами сущих головорезов. И тем не менее, даже они тише воды ниже травы. Нет ли тут еще чего-то?

— Выходит, вы можете взять любую женщину в этой зале — и выйти сухим из воды?

— Разве я похож на насильника?

— Я о другом.

— Если вы имеете в виду по обоюдному согласию — то отвечу твердым «да».

То, что это заявление было сделано вполголоса, никак не смягчало его дерзость.

Резко меняя тему, Адам спросил:

— Так вы действительно уверены, что лорд Халдейн не будет в претензии?

Похоже, его искренне беспокоила реакция ее отца. Что ж, подобная участливость делает графу честь и наводит на мысль о сложной неоднозначности его натуры.

— А вам-то что за печаль? — шаловливо спросила Флора. — Вы и его в два счета усмирите!

На красивом лице молодого человека обозначилась слабая улыбка.

— Это я предоставляю вам, биа, — в тон ей шутливо сказал он. — Инициативы у вас хватает на двоих. Девушка невольно покраснела. Заметив ее смущение, Адам поспешил заметить:

— Поверьте, это сказано не в осуждение. Уж как раз-то мне жаловаться не на что!

— Равно как и мне, ваше графское высочество, — с самым бесшабашным видом заявила Флора.

— Вообще-то здесь я не пользуюсь своим титулом, — счел нужным заметить Адам. Затем, ласково коснувшись ее руки, добавил: — И все же спасибо… Спасибо за все!

Отца Флоры, графа Джорджа Бонхэма, молодые люди нашли в бильярдной. Их совместное исчезновение из бальной залы ни разу упомянуто не было. Сразу завязавшийся оживленный разговор между графом английским и графом французским касался исключительно лошадей: первый хотел купить их у второго. В итоге договорились, что сделка будет совершена через две недели, когда лорд Халдейн лично посетит ранчо Адама Серра.

Почти сразу после этой беседы Адам покинул особняк судьи Паркмена. Во время более-менее заурядного приключения в каретном сарае он испытал до такой степени неожиданные и острые ощущения, что светская болтовня с гостями показалась ему еще более пресной и утомительной, чем обычно. А о танцах и думать не хотелось! Поэтому Адам при первой же возможности откланялся и поспешил домой.

Но если не кривить душой, то он бежал прежде всего от Флоры Бонхэм. Вызванная этой девушкой буря чувств неприятно озадачила молодого человека. Покидая город, Адам успокаивал себя тем, что всему виной скандальный отъезд Изольды: новая знакомая удачно поймала его в период смятенных чувств. А впрочем, зачем преувеличивать? Быть может, он просто вдруг соскучился по своему ранчо, по дочке — и Флора Бонхэм тут вообще ни при чем. Одно лишь ясно недвусмысленно: надо уносить ноги из города, где ему так тошно. И выкинуть из памяти эту предприимчивую девицу. С тех пор как его угораздило вляпаться в глупый брак с постылой французской аристократкой, Адам испытывал к женщинам исключительно плотский интерес. Ослепительная Флора Бонхэм, даром что редкая собеседница и вдобавок тигрица в постели, никак не попадала в категорию мимолетных услад. Как правило, незамужние девицы типа Флоры так и норовят превратить постельную интрижку в законный брак. А если не они сами, то их отцы.

У Адама и в мыслях не было стать чьим бы то ни было официальным ухажером!

Несмотря на эту решимость выбросить Флору из памяти, во время долгого пути домой он снова и снова возвращался к той ее фразе, что гвоздем засела в голове.

«Отец снисходителен к моим друзьям».

Это как же прикажете понимать?

И насколько велика толпа бывших до него мужчин?

Можно ли предположить, что со всеми своими «друзьями» она дружила очень тесно, в том числе и по каретным сараям в промежутках между турами вальса?

Лишь усилием воли Адам обуздал ярость, которую возбуждала эта мысль. Столь же трудно было справиться с томлением по роскошному телу Флоры. «Она тебе не нужна, ты ее не хочешь», — снова и снова напоминал он себе. А впрочем, он зарекся насчет всех женщин и отныне ни одну и на пушечный выстрел к свой душе не подпустит! Даст себе отдышаться от несчастного супружества. Он столько всего натерпелся от высокородной жены, что его не скоро потянет на новые приключения, из-за которых можно угодить в те же проклятые тенета! А Флора — это так, это скоро забудется, это не более чем минутное наваждение — последняя виньетка в захлопнутой книге прошлого.

2

В ближайшие дни мысли Флоры то и дело возвращались к Адаму Серру.

Тем временем полным ходом шли сборы к долгому путешествию по деревушкам абсароков.

Обычно Флора настолько хорошо справлялась с организационной работой, что лорд Халдейн с некоторых пор доверял ей хлопотное дело подготовки к очередной экспедиции. Однако на сей раз сладостные и волнующие воспоминания о приключении на званом вечере у судьи Паркмена до такой степени отвлекали Флору, что она по два раза составляла один и тот же список, забывала сделать простейшие вещи, а при найме проводников и слуг проявляла такую рассеянность, что могла бы взять носильщиком даже горбатого карлика. И все потому, что в самый неподходящий момент ей вдруг вспоминалась улыбка Адама, или тепло его губ, или что-нибудь еще более возбуждающее. В таких случаях она надолго теряла нить предыдущих мыслей.

Отец только диву давался и не раз упрекал ее за невнимательность.

— Ах, папа, столько хлопот сразу! Разве за всем уследишь! — всякий раз уклончиво отвечала Флора, силой заставляя себя вернуться к реальности. Сама-то она отлично знала причину своей беспримерной рассеянности.

Столь пылкое увлечение мужчиной было внове для нее. Будучи красавицей, Флора привыкла к толпе изнывающих от любви поклонников. Периодически она уступала одному из них — с таким ленивым равнодушием, что в высшем английском свете ее прозвали Хладной Венерой. Ее романам была свойственна игривая небрежность, можно даже сказать, что сердце Флоры почти не участвовало в сердечных делах. Не то в случае с темпераментным графом де Шастеллюксом. Тут ее захватил внезапный ураган непреодолимого желания. Колдовство какое-то!.. Но было так естественно поддаться чарам мужчины, который способен заняться любовью в ста шагах от толпы чинных гостей, — столько в нем жизненной силы!

Флора с улыбкой подумала об этом, сидя за письменным столиком и корпя над повторным списком забытого. Ах, Адам, Адам!.. Грядущее лето в Монтане обещает доставить много-много удовольствия!

Надо ли удивляться, что и в повторный список вкрались ошибки.

Со времени своего возвращения на ранчо Адам без помех наслаждался спокойной жизнью без Изольды. Он и прежде был образцовым отцом, а теперь они с трехлетней Люси стали и вовсе неразлучны. Дочурка была при нем, когда граф инспектировал лошадей на летних пастбищах или наблюдал, как его парни объезжают чистокровных коней. У отца на плечах или на коленях малышка ежедневно слушала, как он распоряжается обширным хозяйством, держит совет с работниками или наставляет домашних слуг. Балованный ребенок частенько вмешивался в разговоры взрослых. Граф терпеливо выслушивал замечания и советы дочурки и делал вид, что соглашается. Он прилежно заботился о том, чтобы с личика Люси не сходила счастливая улыбка.

В первый же день по приезде из Виргинии Адам велел повару подстраиваться под вкус девочки. Отныне вечерняя трапеза происходила много раньше обычного, дабы Люси и ужинала в обществе отца. В последние недели перед бегством Изольды день заканчивался неизменным чаем в гостиной, созерцанием злой мины на лице супруги — и неотвратимой ссорой на сон грядущий. Теперь сразу после ужина Адам и Люси поднимались в детскую, где играли и болтали, пока нянюшка не укладывала девочку спать.

Давненько не видели обитатели ранчо своего хозяина таким умиротворенным и счастливым!

Этаким веселым живчиком он был разве что до свадьбы, говаривали те, что знали его не первый год.

Однако счастье казалось незамутненным только для постороннего глаза.

Среди полной приятных хлопот, безбедной и сытой размеренной жизни Адама Серра преследовали навязчивые воспоминания о Флоре Бонхэм. Он томился по ее телу. Каждую ночь молодой человек такое творил с ней во сне, что просыпался по утрам разбитым и пристыженным. В итоге он с некоторых пор приохотился к ночным прогулкам верхом, убегая в степь от череды ночных видений. Холодный ночной воздух и освещенные луной просторы помогали размыкать тоску, навевали надмирный покой. Созерцая эту ширь, Адам сливался с ней и высвобождался из морока плотского томления.

Ночные вылазки венчало посещение холма на северной границе ранчо. Осадив коня, Адам оглядывал с высоты свои владения. Мили и мили колышимой ветром зеленой травы. Тут достанет корма не только его табуну, но и лошадям соплеменников-абсароков — отныне будущая зима не страшна. К процветанию привели годы неустанного труда, нынешнее благополучие и высокий доход не с неба свалились. Мало-помалу его скакуны входят в славу на беговых дорожках и здесь, и в Европе. Если напор алчных скотоводов, обсевших границы его владений, не перерастет в открытую войну, Адам со временем так округлит свои капиталы, что им с Люси останется только наслаждаться мирными радостями прочно обеспеченной жизни.

Долгая верховая прогулка в должной степени утомляла молодого человека и выветривала беспокойное томление по дочери английского лорда: навязчивые сладостные кошмары начинали казаться забавным и никчемным вздором. Спору нет, Флора Бонхэм — сущий дьявол в делах любви, да и вообще роскошная и во всех отношениях желанная особа, но… Но лучше поскорее выкинуть ее из памяти. Осложнять чем бы то ни было жизнь, только-только вошедшую в размеренную и счастливую колею… Нет, нет, только не это!


Поскольку разлившиеся по весне реки вынуждали отложить экспедицию, у Джорджа Бонхэма оказалось более чем достаточно времени, чтобы выполнить свое обещание и посетить ранчо Адама Серра на севере штата. Погода благоприятствовала путешествию, и они были на месте днем раньше, чем намеревались. За что и были наказаны — хозяин отсутствовал. По словам вышедшего к ним дворецкого, конокрады недавно едва не ополовинили восточный табун, и его милость изволил пуститься в погоню за негодяями. Впрочем, экономка миссис 0'Брайен с густым ирландским акцентом заверила посетителей, что хозяин скоро вернется, а пока дорогие гости могут устраиваться как дома.

Усадьба Адама живописно располагалась в бору на не слишком высоком, но довольно крутобоком холме. Перед домом струила свои воды небольшая речушка, один из многочисленных притоков Масселшелла. К западу был разбит обширный сад, радующий взгляд первой зеленью. Большая зимняя оранжерея соединялась с комнатами теплым ходом. Сам особняк, сложенный из местных валунов, весь в башенках, впечатлял размерами. Затененная высокими соснами замшелая черепичная кровля, многочисленные террасы и веранды, по бокам две основательные башни с винтовыми лестницами и бойницами… Словом, типичное французское дворянское гнездо в стиле средневекового замка с характерными легкомысленными прибавками в духе последних блистательных Людовиков. И все это каким-то чудом перенесено в монтанскую глухомань.

Гостям немедленно сервировали чай в большой гостиной, способной вместить до полусотни гостей. Не прошло и пяти минут, как в дверях появилась миловидная кроха, вся в желтом муслине. За собой она тянула упиравшуюся молоденькую няню. Девчушка с откровенным детским любопытством вытаращила темные глазищи на новых людей, затем одарила их в высшей степени светской улыбкой.

— Меня зовут Люси, — сказала она. Потом, вьгсоко подняв за золотые кудри большую тряпичную куклу с фарфоровым личиком, Люси представила и ее: — Малышка Ди-Ди. А нашего папы нет дома.

Девочка говорила по-английски с едва заметным французским акцентом.

Няня, явно смущенная самовольством подопечной, пыталась увести ее прочь. Однако девочка вырвалась, пробежала по ковру к центру просторной комнаты и остановилась возле чайного столика.

— Вы мне позволите взять вот это? — сказала она, указывая пухлым пальчиком на кремовое пирожное с клубникой.

Флора сразу выполнила ее просьбу, тем самым мгновенно заслужив дружбу девочки. В ответ на приглашение присоединиться к чаепитию Люси расцвела довольной проказливой улыбкой.

Сходство с отцом бросалось в глаза — тот же лукавый излом улыбки, те же чарующе прекрасные темные глаза в рамке длинных густых ресниц, та же простодушная интонация речи.

Люси проворно взобралась на кресло в стиле Людовика Пятнадцатого, обтянутое кораллового цвета атласом, и села в нем словно карликовая дама — спина прямая, головка с достоинством вздернута. Разве что торчащие из-под длинного платьица ножки в мягких туфельках свешивались совсем не по-взрослому: до пола им еще расти и расти!

Глазами девочка поедала гостей с тем же аппетитом, с каким она принялась уписывать сладости. Оно и понятно: на отдаленном ранчо всякое новое лицо — великое событие.

Когда Люси принялась болтать, Флора удивилась обширности ее словарного запаса. Впрочем, не составило труда догадаться, откуда малышка нахваталась недетских слов: тесное общение с прислугой и работниками нет-нет да и выдавало себя — или неправильным произношением, или просторечным оборотом. Вот и сейчас в дверях гостиной то и дело показывались обеспокоенные лица любящих нянек и мамок: как бы их милашка чем-либо не осрамилась перед высокородными гостями!

— Мне почти четыре года, — заявила Люси в ответ на вопрос о возрасте и показала соответству-ющее число перепачканных кремом пальчиков. После этого она огорошила собеседников встречным вопросом: — А вам сколько лет?

Узнав их возраст, девочка занялась философией вслух:

— По-моему, бабушке и маман примерно столько же. Только маман здесь нет. Она уехала к бабушке, во Францию. Это потому, что она терпеть не может грязи. Так папа сказал. У нас на улицах нет этих… ну, дродуаров. А я грязи не боюсь. У меня есть любимая лошадка. Ее зовут Птичка. А дродуаров я никогда не видела. А вы?

— В городе, где я жила, — сказала Флора, — было много-много тротуаров. Но я и сельскую местность люблю. А какого цвета твоя лошадка?

— Пегая. Кузен Ворон научил меня ездить верхом. Показать вам Птичку? Идемте! Она хорошая. Как печенье.

Прихватив полную горсть упомянутого печенья, Люси заторопилась с кресла вниз.

Джордж Бонхэм любезно отклонил приглашение — после долгого путешествия он предпочитал неторопливый бокал бренди и сигару. За маленьким вожатым последовала только Флора. Однако сперва они поднялись в детскую, ибо Люси заявила с серьезностью бывалой наездницы из высшего общества, что ей следует надеть сапожки для верховой езды. Но разве можно было побывать в детской, не перезнакомившись со всеми няньками и мамками, а также со всем игрушками лично? Затем Флора вместе с Люси совершила исчерпывающую экскурсию по ранчо: она увидела и пегого пони по имени Птичка, и службы, и сад, и бор, и окрестные луга, не говоря уже обо всех уголках просторного особняка. Маленькая хозяйка ранчо имела ту же колдовскую власть над людьми, что и ее отец. Девчушка с легкостью пленяла всякого, кого хотела очаровать.

В какой-то момент этой затяжной и более чем неформальной экскурсии, уже на второй день своего пребывания на ранчо, Флора оказалась в дверях спальни Адама.

И тут ее окатила горячая волна исступленного плотского желания, неуместного, неподконтрольного. Это было странно, даже нелепо. Пустая прибранная комната. Оформлена с суровой простотой. Никаких явных примет того, что здесь обитает мужчина. Смешно так бурно реагировать при виде кровати!.. Но вопреки монашеской атмосфере этой спальни, в жилах Флоры возникло такое кипение, будто обнаженный Адам страстно звал ее в объятия.

Люси стояла рядом, о чем-то весело лопотала и дергала гостью за руку: мол, зайдем внутрь. Флора покорилась. Возле постели чувствительные ноздри девушки вдруг уловили знакомое сочетание ароматов: сосна и горный шалфей, с легкой подмесью бергамота. Так пахла его кожа, так пахли его волосы.

Ее так и повело из стороны в сторону.

— Смотри, это я! — звонко прокричала девочка, указывая на ночной столик у изголовья кровати, где на миниатюрном золотом пюпитре стояла небольшая пастель. На картине, выполненной талантливой рукой, Люси улыбалась почти той же озорной и чарующей улыбкой, что и сейчас. На полированной столешнице только портрет — ничего больше. Равно как и на столешнице такого же столика с другой стороны исполинского ложа из красного дерева. Взгляд Флоры на мгновение-другое задержался на тонком белом накрахмаленном покрывале — оно было подоткнуто вокруг подушек с почти армейской аккуратностью.

Не без укола ревности девушка попыталась представить Изольду в аскетической атмосфере этой спальни, где царит едва ли не хирургическая чистота. Флора уже побывала в покоях мадам Серр, где над каминной доской висел портрет хозяйки кисти знаменитого Уинтерхальтера: русоволосая женщина с тонким станом, достойное королевы бриллиантовое колье на высокой декольтированной груди. Следует отдать должное Адаму — если верить художнику, граф женился отнюдь не на дурнушке. Зато вкус мадам Серр был куда менее бесспорен, чем ее красота. Скажем, Флора не пришла в восторг от украшающих кровать золоченых лебедей — собственно, Люси для того и затащила новую подругу в спальню матери, чтобы показать сияющие изумруды в глазницах деревянных птиц. Спальня беглой супруги била в глаза вызывающей роскошью: кругом подушки и подушечки, бахрома и кисти, дорогой фарфор, шелк, атлас и позолота. Столики и мраморная каминная доска ломятся от дорогих никчемных безделушек. На обитых розовым дамастом стенах пошлые буколики в золоченых рамочках. Словом, декорация в духе рококо на сцене оперного театра. Или будуар в дорогом борделе.

В отличие от покоев Изольды, где глаз уставал от приключений, в спальне Адама было только необходимое. Туалетный столик с зеркалом, рабочая конторка, кожаный диванчик перед камином, ковер приглушенных сине-красных тонов и, наконец, массивная широкая кровать. Строго функциональная комната, о хозяине не говорящая ничего — или очень много.

Если совместимость супругов измерять сходством декоративных пристрастий, то следует удивляться, что эти двое прожили так долго!

— Пойдемте, посмотрим на папины ножики, — поманила Люси.

Они перешли в длинную и узкую гардеробную и оказались между шпалерой высоченных встроенных шкафов. Девочка распахнула один из них… и Флоре почудилось, что ей вдруг открылось тайное тайных души графа Адама Серра. На полках и на бронзовых крючьях на внутренней стороне каждой открытой створки она увидела десятки ножей. У одних лезвия обычной формы, у других — причудливой. А разнообразию рукояток не было конца: короткие и длинные, костяные и бронзовые, богато украшенные и совсем простенькие. Великолепная коллекция смертоносного индейского холодного оружия!

— Какая жуть, прямо мороз по коже, — восхищенно выдохнула Флора.

Да здесь припрятано не меньше потенциальной смерти, чем в ящике с динамитом! И эти предметы так странно не похожи на безобидные, словно спящие вечным сном музейные экспонаты. Казалось, собранная Адамом сила только дремлет в ожидании безжалостных рук.

— Дальше еще интереснее! — щебетала Люси, открывая следующий шкаф. — Маман говорит, что все это варварство. А нам с папой нравится.

Пораженному взгляду Флоры открылся настоящий склад индейской одежды и обуви, своего рода маленький музей. На нижней полке — десятки пар мокасин с причудливыми резными выкладками всяких цветов. На вешалках — мужские и женские наряды из тончайшей кожи цвета сливочного масла. Опушка — из хвостов горностая и волка. Рукава украшают прорезные узоры, бахрома и вшитые бусы. Какое наглядное свидетельство богатого воображения и мастерства абсароков! Было ясно, что Адам Серр не только не стесняется своих индейских корней, но и гордится ими.

— Просто чудо! — приглушенно воскликнула Флора. Она понимала, сколько труда и времени вложено в создание этих прекрасных вещей.

— А это папин дух, — объявила Люси, указывая на стилизованное изображение волка на груди одной из кожаных рубах. — В племени его называют Тседит-сира-тси. — Последнее слово малышка произнесла в гортанной манере индейцев. — Это значит «Грозный Волк». Но папа никакой не грозный. Он хороший. Хотя маман думает иначе.

Пауза и протяжный горестный вздох, какого никак не ожидаешь услышать от трехлетнего ребенка.

— Маман всегда кричала на папу. Мне говорила, что настоящая леди никогда не повышает голос. А сама кричала. Папа сказал, что у, нее анти… анти… — Люси споткнулась на сложном слове, но мужественно кое-как одолела его и продолжала: — Антипандия к жизни на природе. А я рада, что она не взяла меня в Париж. Я люблю Монтану.

Флора на пару секунд онемела. Простодушные откровения девочки ставили гостью в неловкое положение: пусть и не по своей воле, но она подглядывала в святая святых чужой семейной жизни. И все же, как это ни стыдно, ей было приятно лишний раз убедиться в том, что между Адамом и его женой не было особой любви.

В итоге Флора предпочла нейтральное продолжение разговора.

— Я рада, что ты любишь родную Монтану, — промолвила девушка. — Нам с отцом ваш край очень нравится. А теперь давай-ка поищем твой арапник. Ведь ты еще не прочь покататься верхом на Птичке?

В начале вечера в гостиную, где Флора и ее отец играли с Люси в простенькую карточную игру, зашла миссис 0'Брайен. Распахивая двери в столовую, она сказала:

— Коль скоро мистер Серр, увы, еще не вернулся, то ужин откладывать негоже. Извольте к столу. Хотя хозяин вот-вот будет. Раз он сказал во вторник, а сегодня вторник — значит, непременно объявится. Люси, у нас на десерт черничный пирог. Только прежде ты должна скушать немного овощей. Вкусный свежий зеленый горошек. И еще кулебяка с мясом и капустой — господин повар приготовил специально для тебя.

— Я всегда исправно кушаю овощи, — весело заявила Люси, сущий ангелочек в розовом шелковом платьице.

— «Всегда», — ворчливо передразнила ее экономка. — Боюсь, что тут без папиной помощи не обходится!

— Ничего подобного, миссис О! — возразила девочка. — Цезарь любит только мясо.

Речь шла о тонконогой охотничьей собаке, что мирно лежала возле кресла Люси.

— Эта тварь жрет все, что на зуб попадет: сырое и вареное, постное и скоромное. Так ты, лапочка, уважь меня, хотя бы горошка скушай перед десертом.

— Не беспокойтесь, миссис О, — вмешалась Флора. С экономкой она была уже на дружеской ноге, потому что в эти два дня Люси не раз затаскивала ее на кухню, где всем распоряжалась миссис 0'Брайен. — Я лично прослежу, чтобы овощи попали в животик Люси, а не в глотку собаки.

— Спасибо, мисс Флора, — с благодарной улыбкой отозвалась ирландка. — Приятно иметь гостьей истинную леди. Люси, будь добра во всем слушаться мисс Флору. А для вас, милорд, — добавила она, поворачиваясь к лорду Халдейну, — мы приготовили бутылочку отменного кларета. Из особых запасов мистера Серра. Милости просим к столу. Нынче у нас просто, без церемоний. И хорошо. С тех пор как сгинула… — Тут миссис 0'Брайен осеклась, пристыженно кашлянула и скороговоркой продолжила: — К столу, все к столу. Не то ужин остынет!

Все так же хлопотливо кудахтая, она препроводила всю троицу в столовую. Что до Цезаря, то пес юркнул в дверь самостоятельно, без приглашения.

Язык не повернулся бы назвать неформальным обильный ужин из множества блюд в присутствии чуть ли не дюжины вышколенных слуг.

Однако раскованное поведение Люси несколько смягчало чинную атмосферу. На протяжении трапезы малышка непрестанно щебетала с лакеями и горничными. Было заметно, что домашняя челядь ее обожает, хотя все подчеркнуто обращались с девочкой как со взрослой — тоже своего рода проявление любви. Будучи единственным ребенком в доме, Люси поневоле тесно дружила со слугами и видела в них товарищей по играм. За время ужина из непринужденной малышкиной болтовни с лакеями и горничными Флора узнала ворох занимательных подробностей о хозяине ранчо.

Оказывается, он при случае отлично готовил. У него получались и торты, и джемы, и воздушные бисквиты. Граф играл на рояле, о чем свидетельствовал и потертый вид стоящего в гостиной «Бозендорфера» с россыпью нот на черной крышке. А в округе Адам славился умением объезжать лошадей по индейской методе, согласно которой наездник не пытался запугать дикого скакуна, а смирял его норов лаской и дружелюбием. Вдобавок молодой человек ловко играл в крокет, со вкусом одевал кукол Люси и с расстояния в пятьдесят ярдов мог отстрелить мухе лапку. Словом, к концу трапезы Флоре стало ясно, что в доме поголовно обожают не только Люси, но и ее отца. Это девушку не удивило. Она и сама знала, насколько притягательна его личность.

Когда Люси отправилась спать, Флора и лорд Халдейн остались на веранде. Они медленно покачивались в глубоких плетеных креслах, попивали отменный коньяк из хозяйских запасов и любовались первыми звездами на вечереющем небе. Хотя солнце уже провалилось за горизонт, на востоке, на дальних лугах еще лежал теплый золотистый отсвет. Мирный пейзаж навевал возвышенные думы.

— Ты счастлива? — тихо спросил лорд Халдейн. — Очень, — отозвалась Флора. Ее голова покоилась на спинке кресла-качалки, глаза были полуприкрыты.

— Видишь ли, я волнуюсь…

Флора открыла глаза и повернула голову в сторону отца.

— Не стоит! Я действительно очень и очень счастлива.

— Тебе было бы лучше в Лондоне, с друзьями, а не в здешней глухомани и со мной.

— Ты мой самый лучший друг, да и глухомань я люблю. Только не заводи старый разговор об условностях и приличиях. По мне, светское общество куда скучней твоих исследований. Какая разница, что обо мне подумает госпожа такая-то или господин такой-то. Я равнодушна к мнению общества. Ты, папа, жизнь посвятил тому, чтобы наглядными примерами подтвердить блюменбаховскую теорию равенства всех рас. Это дало мне возможность побывать в отдаленных уголках мира, изучить культуру самых разных народов. Воистину полезный и увлекательный опыт! Папочка, неужели ты думаешь, что мне было бы интересней, маясь от скуки, высматривать себе мужа на лондонских светских сборищах? А согласно общепринятой точке зрения именно этим и следует заниматься!

— Наука наукой, а замуж выйти — дело обязательное, — возразил Джордж Бонхэм. — Для этого же надо вращаться в обществе.

— Как я могу вступить в брак с английским аристократом, для которого венец удовольствия и смысл существования — травить лисиц и зайцев? Ведь жизнь сего господина идет по избитой колее: скачки — охота — скачки, а осенью опять непременно охота, но только уже в Шотландии. Такого мужа с нами в путешествие не возьмешь! Я, конечно, и сама люблю поохотиться, но изредка, в меру. Нет уж, я свою свободу ценю и на глупые приличия ее не променяю.

— Будь жива твоя мать, она бы… она бы доступней объяснила тебе всю необходимость…

— Необходимость чего, папа? Соблюдения глупых условностей нудного света? — Тут Флора усмехнулась и лукаво добавила: — Ты же сам рассказывал мне, что мама удрала с тобой в первый же день вашего знакомства! Подобает ли такое благовоспитанной девице? Мне кажется, матушка одобрила бы мой образ жизни. Да разве она сама не сопровождала тебя во всех путешествиях? А где она родила меня? На грузовой шхуне у берегов Китая!.. Думается, я пренебрегаю светскими законами в том числе и потому, что и моя мать не слишком-то с ними считалась.

— Она была замечательной, — мечтательно произнес граф, сумерками и коньяком настроенный на сентиментальный лад.

— Сколько лет прошло после ее кончины, а ты так и не вступил в новый брак — при всем обилии домогавшихся тебя красавиц.

Невзирая на свои пятьдесят шесть лет, граф оставался мужчиной весьма располагающей наружности. Высок и строен. Приятно смугл благодаря вечной работе вне помещения. Да и светлые волосы еще не поредели — лишь виски тронуты сединой. Женщины до сих пор увлекались им.

— Твоя мать была особенной, — сказал лорд Халдейн. — Ее никем не заменить.

В последние годы такого рода беседа повторялась неоднократно, пусть и с малыми вариациями. Отец продолжал беспокоиться о будущем Флоры, а дочь неизменно заверяла его в том, что ей милее бродячая жизнь, а не шаблонное существование светской дамы.

— Случись найти человека, который стал бы мне дорог в той же степени, как тебе мама, я непременно вышла бы замуж. Но связывать себе узами брака просто так, традиции ради… нет, это не по мне. Тем более у меня не может быть детей. Выходит, ничто меня не подгоняет.

— Возможно, доктора ошибаются.

— Ошибаться может один-другой. А меня консультировало больше дюжины врачей в разных уголках мира. Даже в Греции и в Турции. Всему виной та лихорадка, которой я переболела летом в Александрии. Слава Богу, выжила — и на том спасибо.

— Воистину слава Богу! — подхватил граф. Его по сей день бросало в дрожь при одном воспоминании о том, как в душном александрийском июле он едва не потерял свою шестнадцати-летнюю дочь. Неделю она была на грани смерти. Ее спасло лишь искусство греческих и арабских докторов.

— Ты только вспомни череду моих поклонников, папа. Прекрасно воспитанные и обаятельные молодые люди… вялые и бесцветные ничтожества. Как таким тронуть мое сердце?

— А граф Шастеллюкс в том же ряду вялых и бесцветных? — спросил лорд Халдейн с чуть приметной улыбкой. — Ваша долгая совместная прогулка по саду вызвала немало комментариев в доме судьи Паркмена.

Флора невольно покраснела. Они впервые затронули эту тему.

— Я не маленькая, — почти сердито заявила девушка, — и мне наплевать на чьи бы то ни было «комментарии» и косые взгляды!

— Дорогая, я не в укор, — примирительно сказал отец. — Я уважаю твою независимость и горжусь ею не меньше, чем ты сама. Твоя мать, будь она жива, поддержала бы тебя дюжиной цитат из произведений ее любимых писательниц, которые выступали за равноправие женщин. Я просто интересуюсь тем, не тронул ли Адам Серр твое сердце в большей степени, нежели лондонские пресные светские львы.

Флора задержалась с ответом не потому, что стеснялась сказать правду. Она просто в сотый раз силилась понять, чем же привлек ее этот мужчина из монтанской глуши. Не одна же похоть влекла ее к нему!

— Похоже, он задел какие-то струны в моей душе, — медленно произнесла девушка. — А впрочем, я еще не уверена, что за струны и чем он их задел. — Застенчиво усмехнувшись, она прибавила: — Ты ведь, папа, не станешь оспаривать тот факт, что он дьявольски, несказанно красив.

— Ну, все твои ухажеры отличались красотой, — сдержанно заметил отец.

— Он за мной не ухаживал.

— Быть может, этим-то он тебя и взял, — осторожно предположил лорд Халдейн. — У него ого-го какая репутация! Дикарь!

— Не тебе бы, папочка, бросать камень в его огород! По словам тетушки Сары, маму привлекла в тебе именно бесшабашная дерзость.

Отец задорно ухмыльнулся, в шутку укоризненно помычал и произнес:

— Выходит, я запоздал с призывами к осторожности?

— Лет этак на несколько! — в тон ему отозвалась Флора, расплываясь в озорной улыбке. — Но ты же знаешь, что с состоятельной женщины взятки гладки.

— Той же философии придерживалась и твоя достойная мать. Вот почему она позаботилась оставить тебе изрядный капитал.

— Мама отлично сознавала, что от людской молвы нет щита надежней, чем звание богатой наследницы. А потому городок Виргиния волен говорить обо мне до самого Судного дня — я же буду поступать, как мне захочется.

— Если при этом ты будешь счастлива, я согласен.

— Спасибо, папа. Обещай больше не переживать обо мне и не укорять насчет брака. Своей жизнью я пока довольна. Лучшей мне и не нужно.

Вслед за этим разговор перешел к куда более приземленным материям. Они стали обсуждать, сколько лошадей купить у хозяина ранчо и не следует ли часть из них сразу же переслать в Англию, где такие отменные скакуны могут пригодиться в сезон охоты, не говоря уже о скачках.

— Здешняя порода, улучшением которой так успешно занимается мистер Серр, — сказал лорд Халдейн, — живо напоминает мне шлезвиг-гольштейнских охотничьих лошадей. Как препятствия берут!

— Всего больше мне нравится та рослая гнедая кобыла, — кивнула Флора. — По словам Люси, перескочит через шестифутовый поваленный ствол — и дыхание не собьется. Кстати, дочурке Адама всего три года, а уже такая лошадница, да притом и знаний понабралась! С каким милым апломбом она толкует о статях и о тонких бабках. Один конь у нее передом сечет, другой задом волочет!

— Дивиться тут нечему. Как говорят, яблоко от яблони. Ведь ее отец коневодством занимается уже десятый год, и всерьез. — Лорд Халдейн повел рукой с бокалом в сторону горизонта — там виднелось едва различимое продолговатое облако пыли у самой земли. — Похоже, кто-то скачет в направлении ранчо.

Флора взглянула наметанным молодым глазом и объявила, что это должен быть целый табун — судя по количеству пыли.

И действительно, через некоторое время они сперва услышали перестук множества копыт, а затем различили вдали до полусотни лошадей. Их гнали две дюжины по пояс голых индейцев в боевой раскраске.

Работники ранчо высыпали навстречу табуну, который не снизил скорость даже на крутом подъеме к загону справа от особняка. Предводитель верховых, не придерживая коня, направился к группе слуг.

— Э-э, да он их потопчет! — сдавленным голосом испуганно воскликнула Флора.

Однако в нужный момент конь под грозного вида мужчиной остановился как вкопанный. Так же лихо, опытной рукой, разом осадили своих коней и прочие наездники.

Сердце у Флоры вдруг екнуло, и в предводителе индейцев она с удивлением узнала Адама.

Его лицо и обнаженный торс были раскрашены черной и зеленой красками. На лбу и на переносице виднелись красные полосы. Того же цвета были и симметричные яркие узоры на груди и на предплечьях. Длинные темные кудри обметали голые плечи. Адам быстро водил головой из стороны в сторону, приветствуя своих домашних веселой улыбкой, особенно белозубой на фоне зачерненного лица. За спиной у него болталось ружье, грудь обвивал патронташ — лишнее свидетельство того, что погоня за конокрадами не была увеселительной прогулкой. Да, этот человек мало напоминал изысканно одетого обворожительного графа Шастеллюкса, с которым она познакомилась на вечере у судьи Паркмена!

Незаметно для себя Флора вышла на порог веранды и оставалась там в состоянии, близком к столбняку.

Прошло какое-то время, прежде чем на нее обратили внимание — уже изрядно стемнело. Сперва белолицее видение в светлом платье заметил один из полуголых воинов. Он так и вытаращился на незнакомку. Его примеру последовали и остальные всадники.

Адам оживленно беседовал с кем-то из садовых работников и не сразу заметил, что его товарищи притихли и уставились в сторону веранды. Когда же молодой человек наконец увидел Флору, улыбка мгновенно сошла с его губ. Он мрачно насупился.

Чего ради приехала эта женщина? Он ждал одного лорда!

Но, пока граф исподлобья оглядывал статную фигуру, воображение услужливо нарисовало такие откровенные и соблазнительные картины того, чем они могут заняться на широкой кровати в его спальне, что Адаму пришлось тряхнуть головой, дабы отогнать бесстыжие образы. Он человек рассудительный и практический, и голову терять ему не пристало. Однако погоня, стычка с конокра-дами и бешеная скачка домой — все это так разгорячило его кровь, создало такую потребность в разрядке, что следовать советам разума было весьма затруднительно.

Она здесь. Она приехала. Она рядом.

Столько ночей она являлась ему во снах, столько ночей он подавлял в себе желание и охлаждал свой пыл одинокими верховыми прогулками! И вот — она тут. Протяни только руку — и она твоя.

Адам бросил поводья слуге, проворно спрыгнул с лошади и двинулся в сторону гостей.

— Извините за шумное вторжение, — сказал он, обращаясь прежде всего к лорду Халдейну, который стоял чуть позади своей дочери.

С Флорой молодой человек старался не встречаться глазами. Он за себя не отвечал. Абсарокский обычай позволял воину сразу же после успешного боя уединиться с женщиной. Но было бы странно вдруг схватить в охапку гостью, графскую дочь, и утащить ее в свою спальню!

— Возвращение к родным пенатам всегда рождает такую бурю чувств! — скороговоркой продолжил Адам. — Извините и за то, что меня не оказалось дома. Пришлось скакать едва ли не до канадской границы, чтобы вернуть украденных коней.

— За такими красавцами не грех и до самой тундры гнаться! — усмехнулся лорд Халдейн. — Не утруждайте себя извинениями. На ранчо нас приняли по-царски, так что жаловаться не на что. Ваша дочь оказалась в высшей степени любезной и гостеприимной хозяйкой.

За годы путешествий лорд навидался всякого. Он и бровью не повел от того, в каком виде предстал перед ним его знакомый по светскому обществу.

— А, так вы познакомились с Люси, — сказал Адам с довольной улыбкой любящего отца. — Хорошо, хорошо.

— Она просто прелесть, — наконец вступила в разговор и Флора. Девушка слегка осипла от волнения. Адам был так близко. И так недавно она целовала эти соски, сейчас закрытые зеленой краской! Ей тоже случалось видеть всякое за время странствий с отцом, и смущал Флору не вид полуголого мужчины в боевой раскраске, а то, что это был ее пылкий возлюбленный из каретного сарая — только нынче с пятнами чужой запекшейся крови на штанах и с наполовину пустым патронташем. Наверное, там, у самой канадской границы, было жаркое дело.

Адам на мгновение скосил на гостью обведенные черным глаза.

— Спасибо, — спокойно произнес он, обращаясь к ней. — Дочь — самая большая радость моей жизни. А теперь и вы, Флора, и вы, граф, простите меня. Я должен отдать кое-какие распоряжения, разместить на ночь людей и заглянуть к Люси. Давайте встретимся в гостиной… через полчаса. Не оставайтесь под открытым небом. После заката все еще холодно.

— О, не беспокойтесь о нас, — поспешил сказать лорд Халдейн. — Мы найдем чем заняться. Если вам не с руки, то разговор подождет до утра. Ей-же-ей, мы не обидимся.

— Нет, мне удобно, — отозвался Адам. — Я очень скоро буду в вашем распоряжении. — И после короткой паузы с улыбкой прибавил: — Конечно, если меня не задержит капризуха Люси.

На самом деле ему не следует и на милю приближаться к Флоре Бонхэм. Сесть бы снова на коня, да и удрать в степь. Но в делах любовных когда он действовал по велению разума, а не по прихоти?

Двумя руками Адам энергичным жестом сгреб волосы со лба и завел их назад. Только тут Флора заметила в его ушах розовые серьги из ракушек. На фоне подчеркнутой мужественности, боевой раскраски и оружия эти розовые колечки смотрелись и мило, и смешно.

Так бы и потрогала их!

Но, когда Адам появился в гостиной, серег уже не было. От прежнего воинственного и дикого облика остались лишь не до конца смытые черные обводы вокруг глаз. На хозяине была карминного цвета шерстяная рубаха с открытой шеей и плотно облегающие штаны из грубой замши. Длинные волосы, еще мокрые после мытья, он перехватил у затылка ленточкой. Теперь у него был вид чистенького хорошенького школьника. Однако стоило ему подойти ближе и опуститься в вычурное кресло в стиле рококо, как мужское в нем проступило до того ясно, что прежнее сравнение с невинным пай-мальчиком показалось глупым романтизмом.

— Люси от вас в восторге, — с улыбкой сообщил Адам. — Спасибо, что уделяли ей так много времени.

— Нам это было только приятно, — сказал граф, легким кивком отвечая на благодарность. — Она напомнила мне Флору в том же возрасте. Однажды, когда мы были в Венеции…

— Папочка, воздержись от анекдотов о моем детстве, — мягко остановила его Флора. — Уверена, они никого не интересуют.

— Полагаю, вы были несносным ребенком, — сказал Адам.

— Если что и было во мне несносного — так это любопытство. Здесь я мало отличалась от Люси. Кстати, сегодня мы с вашей дочкой провели добрый час в библиотеке — прикидывали на карте Монтаны ваши возможные маршруты. С утра она была как на иголках — вас ждала.

— Да мы и сами не знали, что все так затянется, — произнес Адам, медленно потер лоб тыльной стороной ладони и потянулся к графинчику с виски.

— У вас усталый вид, — сказала Флора, ловя себя на неподобающей, супружеской интонации.

Адам взглянул на нее поверх только что наполненного хрустального стакана. В голосе девушки он услышал не чинный интерес супруги, а живую озабоченность страстной любовницы.

— Во время погони особенно не разоспишься, — ответил молодой человек, стараясь говорить предельно официальным тоном. Только так он мог отвлечь свои мысли от неприличных картин интимной близости с Флорой Бонхэм. — Три дня в пути…

Адам сделал большой глоток виски. Надо было подкрепиться, дабы достойно противостоять соблазну.

— Это опять племя Черноногов похитило ваших лошадей? — спросил лорд Халдейн.

— Ну да, покоя от них нет. Но трусы. Когда мы их настигли и чуток прижали, они побросали лошадей и дали деру. — Тридцать миль по пересеченной местности и несколько ожесточенных кровавых стычек его нарочито небрежный рассказ превратил в немного утомительное, однако забавное приключение.

— Как вам мои лошадки? Всех успели разглядеть? — обратился хозяин к лорду Халдейну. Ему явно не хотелось вдаваться в подробности рейда против конокрадов. При подобных разговорах белые женщины вечно задают вопросы, на которые скучно и тошно отвечать.

— Да, мы времени не теряли, — ответил Джордж Бонхэм. — И не скрою от вас — впечатление сильное. Вы тут чудесно поработали. Вопрос лишь в том, о цене какой из ваших красавиц мы сумеем сговориться. Флоре особенно нравится ваша гнедая — та, крупная, которая отлично берет препятствия — смело и с ходу.

Адам про себя заметил: раз понравилась самая прыгучая кобыла — стало быть, Флора любит охоту и знает в ней толк. Еще одна неожиданная деталь к интригующему портрету мисс Бонхэм.

— А папе приглянулся ваш вороной. Он считает, что на скачках в Аскоте жеребец запросто обойдет хваленых коней графа Хантли.

— Мой воронок пробегает милю за минуту сорок шесть, — сказал Адам. — Дьявольская резвость!

— Люси уже похвасталась, — усмехнулся лорд Халдейн. — Она у вас такая умница. Знает время каждой скаковой лошади.

— И немудрено, ведь на пробных пробегах секундомер у нее в руках, — спокойно заметил Адам, словно умение работать с секундомером — в порядке вещей для трехлетних девочек. — Вы хотите выставить воронка в Аскоте уже в этом году? В таком случае с переправой через океан придется здорово поторопиться.

— Нет, это терпит. Отложим до будущего сезона. Я надеюсь пробыть в бассейне реки Иеллоустон до самой осени. Впрочем, индейцы могут вытурить меня прочь гораздо раньше, если им надоест, что я путаюсь под ногами и лезу с расспросами.

Адам неопределенно пожал плечами.

— Ну, что касается моего племени, — сказал он, — то тут вы можете быть спокойны. Большинство абсароков настроены дружелюбно по отношению к бледнолицым — есть давняя традиция мирного общения. Мы доверяем местным властям… покуда речь не заходит о земле. Тут их порядочность кончается. Мой отец понимал, что договор со здешним начальством может оказаться ничего не значащей бумажкой. Поэтому он позаботился о том, чтобы исконные земли абсароков были закреплены за нами специальным актом Конгресса. И, невзирая на это, я вынужден с оружием в руках доказывать всякой сволочи, что долина целиком принадлежит мне.

— Насколько я понимаю, вы имеете в виду скотоводов? — сказал лорд Халдейн.

— Да, — со вздохом подтвердил Адам. — В последнее время их тут развелось больше чем нужно. Индейские территории для негодяев вроде как ничейная земля — им плевать даже на постановление Конгресса.

— Неужели они и вас воспринимают как заурядного индейца, с которым, по их мнению, можно не очень-то и считаться? — спросила Флора. — Не сочтите этот вопрос бестактным — я ведь знаю, что вы никоим образом не открещиваетесь от своего происхождения и от культуры своих предков. И тем не менее…

— Разумеется, у богатых в этом мире меньше проблем, — ответил Адам. Похоже, он не закрывал глаза на сложности жизни и подобные расспросы нисколько не задевали его. — Да и звонкий титул кое-что значит в здешнем «высшем обществе». На сборище у судьи Паркмена вы могли убедиться, как пыжится местная публика, как она силится выглядеть респектабельной. — Широко улыбнувшись, Адам заключил: — Словом, цвет моей кожи и длина волос значат в наших краях куда меньше, нежели мое богатство и графский семейный герб.

— Да, здесь все не так, как в других землях, — иронически заметила Флора. Воспитанная в широких взглядах, девушка взирала на нестерпимую претенциозность света не без обоснованного цинизма. К тому же в глубине души она предполагала, что случай с Адамом Серром усугублен еще и вульгарной трусостью монтанского белого сообщества — едва ли не раболепное отношение к графу-полуиндейцу по меньшей мере наполовину дань тому, что он испытанный храбрец и великолепный стрелок.

— Следует ли сделать вывод, что вы предпочитаете простую жизнь вне обременительных условностей света? — с несколько дерзкой улыбкой осведомился Адам, окинув быстрым взглядом сторонницу неприхотливой жизни, которая полувозлежала на диванчике в расслабленной позе светской львицы — в дорогом вечернем платье, с бриллиантовым колье на шее и бокалом шампанского в руке.

— Да, мне частенько случается выбирать именно простую жизнь, — ответила Флора, решительно парируя желчный выпад хозяина ранчо. — Я полагаю, вы тоже с детства умеете пользоваться вилкой для рыбы и носовым платком, и это не побудило вас отречься от древних традиций своего народа. Хорошие манеры никак не ставят меня на одну доску с расфуфыренными дурами, у которых на уме одни танцы и женихи.

— Друзья мои, время ли затевать спор о демократии в Америке? — шутливо перебил дочь лорд Халдейн. — У вас обоих матери-американки, так что вы имеете право судить, а я, как чистый англичанин, вынужден помалкивать.

— А мы не спорим, папа, — улыбнулась Флора. — Только слегка пикируемся. Глупо тратить столь прекрасный вечер на препирательство по общим вопросам. Подлить тебе коньяку?

— Нет, спасибо. Мне еще над дневником работать. — Поставив пустой бокал на стол, он встал, обозначил легкий поклон в сторону хозяина дома и произнес: — Надеюсь, вы извините меня. Я удаляюсь к себе наверх. — Затем, с многолетней привычкой заботливого отца, машинально добавил: — Флора, не засиживайся допоздна.

— Хорошо, папа.

После того как лорд Халдейн поднялся в свою комнату, Адам спросил:

— А что, обычно вы склонны засиживаться допоздна?

— Случается.

— И потом, конечно, просыпаетесь после полудня. — Про себя Адам закончил: совсем как моя жена и все прочие аристократки.

— Нет, я не люблю спать до полудня. А вы?

— Упаси Господи! Столько дел! Да и Люси имеет привычку очень рано вставать.

— Я заметила. Сегодня утром мы совершили прогулку верхом. Она отличная наездница.

— Это потому, что учитель хороший — ее двоюродный брат.

— Она рассказывала.

— Большое благо иметь поблизости столько родственников.

— Мы с Люси ездили к реке и видели вигвамы.

— Да, она говорила.

Засим повисла напряженная тишина. Светская болтовня давалась трудно — оба слишком отчетливо помнили ту ночь в каретном сарае.

— Я…

— Я оч…

— Говорите вы первой, — спокойно произнес Адам. Флора робко сглотнула. В последний раз такую жуткую застенчивость она испытывала еще подростком!

— Я очень сожалею, — выдавила девушка, — что своим приездом поставила вас в неловкое положение.

— Да, я вас не ожидал.

— Понимаю.

— Извините меня за прямоту.

— У вас есть другая? Навязываться и быть третьей лишней не в моих привычках.

— Другая?

— Я имею в виду близкие отношения с другой женщиной.

Он медлил с ответом. Небольшая ложь избавила бы его от хлопот. Однако он предпочел правду:

— Нет.

— Стало быть, я сама по себе вызываю у вас чувство неловкости.

— Нет, — мягко возразил граф, — это не совсем так. И вы прекрасно знаете, что на самом деле все гораздо сложнее.

Флора несколько мгновений молча созерцала золотистую влагу в своем бокале, затем набралась мужества и снова подняла глаза на Адама.

— Вы утомлены. А я еще больше утомляю вас.

— Да нет же, я не… — Тяжелый вздох. — И вы меня не…

— Что ж, это отсутствие красноречия весьма красноречиво.

— Вы меня неправильно поняли.

Она откинулась на диванные подушки и секунду-другую не спускала с него глаз.

— Так, значит, вы измотаны — в самом широком смысле слова. Да?

Вопрос отчасти поставил Адама в тупик — в чем признались недоуменно взлетевшие брови.

— Возможно, возможно, — осторожно проронил он.

— Значит, мне следует ждать, когда вы сами попросите? Но ждать мне будет так мучительно…

— Боже, Флора… — Он даже закрыл на мгновение глаза. — Не произносите подобных вещей!

— Прощу прощения. В другой раз буду щадить вашу стыдливость.

— Послушайте, — вдруг взорвался молодой человек, — вы снились мне всякую ночь с тех пор, как я вернулся из Виргинии! И я ворочался в постели, словно последний дурак!

— О, как романтично!

Адам в ярости уставился на Флору. Насмешливую улыбку на ее губах он считал в высшей степени неуместной.

— Послушайте, это никак не изменит вашу жизнь, — сказала она.

— «Это»? Что вы имеете в виду, говоря «это»?

— Постель со мной. Теперь я, надеюсь, ясно выразилась? Я не мечтаю стать вашей женой.

— О, подобные разговоры мне не внове.

— Хотите сказать, вы слышали их слишком часто?

— По крайней мере на один раз больше, чем хотелось бы.

— Ну, я не она.

— Знаю. И проблема именно в этом.

— Вы сами делаете из этого проблему. Совершенно напрасно.

Адам вздохнул, расслабил напряженные мускулы, свободней вытянул ноги в кожаных штанах, но так и не опорожнил свой стакан с виски, продолжая бессмысленно греть его в руке.

— Сколько вы здесь пробудете?

— У вас на ранчо — совсем недолго. А вообще в Монтане проведу все лето и осенью отправлюсь на полуостров Юкатан.

— Чего ради?

— Там меня будут ждать друзья. Мы совершим экспедицию в Тикаль, древний город индейцев-майя. Так что я не повисну камнем у вас на шее.

— Извините за грубую прямоту, но мне сейчас не с руки заводить какие-либо отношения с женщиной, которая имеет силу вторгаться в мои сны. Мы с Люси только-только начали жить спокойно, без нервотрепки. И я не хочу возвращаться в знакомый хаос!

— Речь идет только о постели, Адам. Смешно так пугаться.

Молодой человек пристально посмотрел на дерзкую собеседницу. Она восседала на позолоченном диванчике тициановой Венерой — роскошнотелая, нежнокожая, пышноволосая…

— Как будто вы предлагаете мне чашку чаю, — пробормотал он.

— Но я предлагаю отнюдь не чашку чаю, — сказала девушка и резко встала. Поставив свой бокал на стол, она сделала несколько шагов к Адаму.

Молодой человек не шевельнулся, не изменил позы, не подобрал ноги. Он смотрел на носки ее туфель. Затем медленно прошелся взглядом по фигуре Флоры — вверх, вверх, вверх, пока не встретился с ее глазами.

— Похоже, эту битву я проигрываю, — хрипло процедил Адам.

— Похоже, — громким шепотом согласилась девушка. Ее взгляд стал опускаться — ниже, ниже, ниже, пока не уперся в продолговатый холм в паху его лосин. Еще полминуты назад там была равнина.

— Закрой-ка дверь, — сказал Адам все так же хрипло, но решительным тоном приказа.

Она подняла глаза, и их взгляды снова встретились.

— А если я не пожелаю закрыть дверь? — с вызовом спросила Флора. Женщина своенравная, извечная упрямица, она шла наперекор даже самым мягким приказам.

— Как вам угодно, — холодно отозвался Адам. Потом он рывком встал, шагнул к Флоре, чуть пригнулся, сгреб ладонью ее платье у колена и хозяйским жестом потянул вверх.

— Могут войти!

— Принимать это как «нет»? — спросил он. Кривя губы в дерзкой улыбке и глядя на Флору с насмешливым прищуром, Адам разжал руку, отшагнул — и вдруг снова опустился в кресло.

— Принимать это как «нет»? — в свою очередь спросила она с такой же дерзкой улыбкой. Краем глаза Флора видела, что его лосины по-прежнему топорщатся в паху.

Он усмехнулся — возбуждающе, чарующе…

— А не закрыть ли нам дверь вдвоем? Она улыбнулась своей маленькой победе.

— А чем плоха моя спальня — или ваша?

С ним случился новый припадок задумчивости. Но, слава Богу, короткий.

— Нейтральная территория предпочтительней, — наконец произнес молодой человек.

Тут Флора с такой стремительностью обрушилась к нему на колени, что он даже крякнул от неожиданности. Обвив его шею руками и приблизив губы к его лицу, она прошептала:

— Было бы славно, окажись на этой нейтральной территории хорошая кровать!

В его объятиях был сущий рай. Она упивалась нежной теплотой и ароматом его кожи, а ягодицами чувствовала его растущее возбуждение — растущее в самом прямом смысле слова. Покуда Флора находилась в нескольких шагах от него, он еще мог сопротивляться. Но когда они были вот так близко…

— Выбирай любую из десятка, — нежно произнес Адам и припал к ее губам. После долгого поцелуя он добавил: — Или выбирай все десять, если предпочитаешь марафон.

— Ммммм… — Она снова потянулась к его губам и в последний момент шепнула: — Показывай!

3

Отчаянно шурша кринолином платья о деревянные стенные панели, он проворно нес ее вверх по узкой и плохо освещенной лестнице для слуг, не желая случайно столкнуться в коридоре с лордом Халдейном. На первой же площадке молодой человек остановился и приник к губам девушки. Они едва не задохнулись в долгом и страстном поцелуе.

— Скорее! — взмолилась Флора, палимая огнем торопливого желания. — Ради Бога, скорее!!!

Темные бархатистые глаза Адама выразительно блеснули в полумраке. Было очевидно, что он распален не менее сильно.

— Подожди самую малость. — Необоримая дрожь в его голосе обещала минуты дикой страсти. — Мы почти у цели.

Он зашагал еще стремительнее, могучими руками ловко ворочая томно расслабленное тело Флоры — чтобы ненароком, в спешке, не ударить ее о перила или о стену. В секунду Адам преодолел несколько ярдов до ближайшей пустой комнаты на втором этаже.

Ногой он бесшумно прикрыл дверь, в темноте нашел дорогу к кровати и опустил Флору на шелковое покрывало.

Пока она резким движением вздергивала платье до пояса, он рвал ремень своих лосин.

Еще мгновение — и Адам уже вошел в нее.

Больше двух недель оба томились желанием, и поэтому сейчас они словно с ума сошли. Это первое соитие после разлуки было таким стремительным и сумбурным, что оставило по себе лишь бессвязное воспоминание. Оба двигались навстречу друг другу с бешеной скоростью, задыхаясь и хрипя.

Все кончилось так быстро, что каждый из них про себя подивился краткости этого жгучего наслаждения. Прекрасно… и все-таки слишком мгновенно!

— Прошу… прощения, — пробормотал Адам. Его дыхание еще не пришло в норму, и сердце молотом колотилось в груди.

— Не стоит… из… ви… нений, — таким же прерывающимся голосом отозвалась Флора. — Честное сло… во… Было пре… красно…

Он попытался ответить улыбкой, но и на это не хватило сил.

Улыбнулся Адам много позже, когда опять стал хозяином собственного тела и мозга, когда зажег лампу в изголовье и снова лег, так и не раздевшись, на измятое голубое покрывало.

— Если я ошибаюсь, то лучше солги мне в ответ… — сказал он, лениво и нежно водя указательным пальцем по ее обнаженной ключице, — но мне кажется, что эта комбинация… ну, я и ты… словом, по остроте ощущений то, что между нами, не идет ни в какое сравнение с тем… с тем, что бывало. Я прав?

— А зачем мне лгать? — ответила Флора с шаловливой улыбкой. Измятое платье, вместе с нижними юбками скомканное у самой талии, бесстыже оголяло ее ноги — и кожа повыше шелковых чулок была того же цвета, что и Флорины распаленные щеки.

— Ладно, подправлю вопрос, — произнес Адам, сдвигая подушечку пальца на верхний край ее груди. — Просто скажи мне: я прав или нет?

— Прав, — прошептала она, подаваясь вперед таким образом, чтобы его палец скользнул по лифу платья и оказался на соске. — Пра-а-ав… мммм… совершенно прав!

— Однажды ночью меня так разобрало, — жарким шепотом признался он, поглаживая сквозь тонкую ткань острый холмик соска, — что я чуть было не вскочил на коня — хотел скакать в Виргинию и повидаться с тобой!

— Это было бы замечательно! Зря ты сдержался! — Я хотел ощутить, как твоя ножка прижимается к моей…

— Но потом благоразумие взяло верх, — усмехнулась Флора, — и ты подумал: а стоит ли ради такого пустяка трястись в седле добрый десяток часов!

— Ради «такого пустяка» я трясся в седле хороших три часа — опомнился и повернул назад только у брода через Пайн-Крик.

— Досадно. Ведь я так томилась по любви!

— Тебе хотелось мужчины?

— Я хотела тебя.

Он слегка защемил ее сосок двумя пальцами и строго спросил:

— Спала с кем-нибудь?

— Фу, ты ревнуешь!

— Была бы охота ревновать! — воскликнул Адам, отпуская сосок. Затем, уже с обычной надменной небрежностью уверенного в себе мужчины, осведомился: — Так с кем же ты спала?

— Не твое дело. А чью плоть услаждал ты на протяжении этих двух недель?

— Соревнуемся в пошлости? — уже совсем отчужденным голосом спросил Адам и окончательно убрал руки с ее тела. Теперь он смотрел на Флору с хорошо знакомым циничным прищуром.

— В этих играх я тебе не товарищ, — возразила девушка. — Не путай меня со своей супругой.

— Ты, конечно, совсем другая?

— Две недели я мечтала лишь о тебе и о твоем теле. Как я могла целоваться с кем-то другим? Не говоря уже о прочем! Я не люблю эрзацы.

— Ты уж меня прости, но после нашего ураганного знакомства в доме судьи Паркмена мне не очень-то верится, что ты способна быть паинькой целых две недели!

— Хочешь верь, хочешь не верь — меня это не заботит. Что для меня важно, — тут Флора опять перешла на чувственный шепот, — так это измочалить тебя к утру до полусмерти. Сегодняшняя ночь наша — и я сполна расквитаюсь с тобой за две недели воздержания!

Адам расплылся в довольной улыбке.

— Люблю, когда женщина называет вещи своими именами.

— Когда говорит о телесной любви?

Его улыбка стала еще шире.

— Когда она говорит о телесной любви — со мной.

— А моя страсть к мистеру Адаму Серру стала бы и вовсе безмерной, если бы он от слова перешел к делу.

— Видал ли свет более нетерпеливую проказницу!.. Ну, я тебе покажу, чертовка!

Он перекатился со спины на живот — и очутился над ней. Флора легонько поцеловала его в губы.

— Да, я ужасно нетерпелива!

Она обхватила шею Адама ладонями и всем телом прижалась к нему.

— Чувствую, ты готов, совсем готов. Ну так иди сюда…

Возбуждающим движением бедер и паха девушка еще выше задрала нижние юбки, а затем взяла его снова отвердевший член и направила в свое горячее лоно.

Адам закрыл глаза, чтобы упиться каждой секундой неспешного проникновения. Казалось, сердце на мгновение-другое замерло…

Затем, с трудом разлепляя веки, он тихо процедил:

— Посмотрим, кто кого измочалит. Быть может, это я задолблю тебя до смерти!

— В претензии не буду, — кокетливо отозвалась Флора, — если вашему сиятельству угодно задолбить меня до смерти. Извольте начинать, граф! К делу, поменьше слов!

Адам властно обхватил и стиснул ее талию. В его темных глазах полыхнуло недоброе пламя.

— А ты, однако, любительница покомандовать! — промолвил он и больно сжал бока девушки.

— Временами. А ты против? — Ее обворожительные глаза смотрели прямо и бесстыже.

Ладонями она ощутила движение его мускулов — Адам отреагировал на ее задиристое «А ты против?» сперва слабым пожатием плеч, а затем осторожным «Как когда». Он был не в том положении, чтобы дерзить.

— Что значит это твое «как когда»? — спросила Флора и легонечко повела бедрами. От этой короткой фрикции обоих окатило такой волной наслаждения, что в едкой пикировке случилась долгая пауза.

— Команды бывают разные, — наконец сказал Адам — уже иным тоном и с мягкой, томной улыбкой.

— Стало быть, ты умеешь проявлять гибкость, — шепнула Флора.

Он поднял ее словно пушинку и начал медленное движение.

— До определенной границы, — рассеянно ответил молодой человек, весь сосредоточенный на месте приграничного контакта их тел.

— А мне будет позволено узнать, когда граница… рядом? — с многоговорящей хрипотцой спросила она. Ее голос гулял из стороны в сторону, как плохо закрепленное на оси колесо — в прямой зависимости от движений Адама. И эти модуляции в цепочке слов очень его возбуждали.

Он замер, проказливо держа ее на самом кончике своего члена.

— При случае узнаешь. — И начал постепенно углубляться в нее.

Затем последовала серия коротких махов, в которых, казалось, участвовали только мышцы его ягодиц. Флора застонала от удовольствия, задышала часто-часто и наконец-то упустила нить беседы. Она вся отдалась накатам наслаждения. Когда через долгую минуту Адам остановился и она, немного приходя в себя, подняла веки и посмотрела на него, он тихонько и ласково сказал: «Привет!», улыбнувшись уверенной и спокойной улыбкой мужчины, который умеет доводить женщин до экстаза и без спешки полностью удовлетворять их.

— А теперь, моя сладкая биа, снимем-ка это платье. Оно мне так мешает.

— Только платье? — усмехнулась Флора и тоном бесшабашной куртизанки тихо воскликнула: — Долой все!

Ее глаза горели огнем такого откровенного, такого бесстыжего вожделения, какого не увидишь в глазах и последней бордельной шлюхи.

Однако наглость этого взгляда была ему по нраву — волк овечке не товарищ! Подавай волчицу! Да чтоб поклыкастее! В постели именно такой — бордельный — взгляд должен быть у настоящей женщины, то есть у женщины, которая понимает и любит свое тело и знает толк в наслаждении!

— Начнем, пожалуй, вот так, — сказал Адам, чувственно ухмыляясь, — и будем продолжать в том же духе. Времени у нас предостаточно. Вся ночь впереди…


Завтракали за небольшим круглым столом в специальной комнате, которая в то утро утопала в золотистом свете. Живая трескотня умненькой Люси была такой же солнечной, как и занимавшийся за окном новый день.

На фарфоре и посверкивающем серебре лежали пшеничные лепешки, овсянка, бекон и ветчина, вареные яйца, тосты со сливочным маслом, многоцветные джемы. В центре стола красовалась вазочка цвета морской волны с лавандово-голубыми ирисами. Все достаточно скромно, непомпезно, да и прислуги поутру было совсем немного — пара лакеев и три горничных. Поэтому беседа носила раскованный характер.

Адам и Флора сидели друг против друга, переглядывались поверх трогательных цветочков ириса и скрытно обменивались улыбками. Спать каждому довелось не больше часа. Их тела еще гудели от нескончаемых ночных упражнений, и оба, даром что разделенные столом, каждым нервом ощущали взаимную близость.

Для посвященного взгляда исходивший от них густой жар так до конца и не растраченного желания казался почти зримым, словно на холодной заре пар над крупами разгоряченных лошадей.

— Папочка, а можно мы поедем смотреть на лисят? — стала клянчить Люси. При этом она размешивала сливки в своем горячем шоколаде с такой энергией, что расплескала чуть ли не полчашки.

— Только после уроков, — строго отозвался отец. Не обращая внимания на коричневые пятна на скатерти, он спросил малышку: — Еще сливок?

— После утренних уроков? — гнула свое Люси.

— Ну да, — сказал Адам, степенно добавляя сливки в свой шоколад и помешивая его серебряной ложечкой. — Если мисс Маклеод пожелает сопровождать вас — я не против.

Речь шла о бывшей при Люси с первого дня ее рождения няне, мисс Маклеод, которая теперь была возведена в чин гувернантки и начальницы целого штата молоденьких нянек. Будучи особой тучной, до суровости строгая мисс Маклеод, добрая педантка, частенько глядела тучей, за что и получила в конце концов прозвище на индейский лад — Добрая Туча. Люси ее обожала. Отец — высоко ценил. Но оба не упускали случая пройтись по поводу размеров и эксцентрических замашек чудной ирландки.

— Добрая Туча не любит лошадей, — сказала Люси. — Она ездит через «не хочу».

— А лисят любит. Она мне сама говорила.

Адам принялся нарезать ветчину на дочкиной тарелке.

— Мисс Маклеод может поехать на Чарли, — заявила Люси.

— Чарли — это рослый гнедок, да? — спросила Флора. При этом она тайком любовалась Адамом: какой другой мужчина способен выглядеть таким свежим и таким царственно красивым после почти бессонной ночи? Бодрый и ясноглазый, волосы еще влажные после ванной, ворот белой отутюженной и накрахмаленной сорочки завлекающе распахнут. Красивый сюртук из добротного ирландского твида. Из кармашка для часов солидно свисает тяжелая золотая цепь. Впечатление, что его утренним туалетом любовно занимался опытный камердинер.

— Угу, — утвердительно тряхнула кудряшками Люси. И с полным ртом ветчины пояснила: — Вы должны помнить. Чарли — это который яблоки обожает.

Флора снова встретила пылкий взгляд Адама… И думалось ей сейчас вовсе не о Чарли, который яблоки обожает. Память вновь и вновь возвращалась к ночному урагану страстей.

— Пусть мисс Маклеод возьмет подбитое монгольское седло, я разрешаю, — сказал Адам, с усилием переключая внимание на дочь.

— Добрая Туча жирная-прежирная, настоящая корова! — с простодушной детской жестокостью пояснила Люси, поворачиваясь в сторону Флоры. — Поэтому она всегда ездит в экипаже или в бричке. А лисья нора между холмами, высоко. Туда дороги нет. Но лисята такие хорошенькие, такие забавные… Ради этих пушистиков Добрая Туча наверняка изменит своим привычкам и рискнет взгромоздиться на старичка Чарли. Он спокойный.

Флора в который раз подивилась развитию Люси: девчушка складывала слова в весьма сложные предложения!

Вполуха слушая болтовню дочки, Адам разглядывал Флору. Она казалась ему прекрасной даже в простенькой рыжевато-коричневой шелковой блузке и саржевой юбке. Впрочем, голой она была еще лучше, невольно подумалось ему. Сейчас ее волосы — пышные, с медным отливом — были аккуратно собраны в пучок на затылке. Девушка выглядела прекрасно, однако он не мог не заметить легкие тени под глазами: ему стало чуточку стыдно, что он так измучил ее. Не стоило быть таким эгоистом — пусть бы она поспала немного подольше!

— Папа, а можно положить на Чарли сразу два монгольских седла? У Доброй Тучи такая большая попка — ей ни за что не поместиться на одном седле!

Адам отвлекся от своих размышлений, чтобы ответить назойливой проказнице:

— Фу-у! Не дурачься, Люси! Неприлично говорить такие вещи о достойной мисс Маклеод. Намазать тебе тартинку клубничным джемом?

— А можно мы устроим пикник?

— Идея хорошая, — с добродушной улыбкой отозвался Адам. — Устраивайте.

Люси в восторге захлопала в ладоши — при этом ее локотки заходили ходуном в опасной близости от чашки с шоколадом, но отец только посмеивался и не беспокоился о скатерти.

— Для пикника я хочу лимонный пирог, обсахаренное печенье и такие маленькие вкуснющие штуковинки — ну как шарики, а вовнутри орехи.

— Надо говорить не вовнутри, а внутри, — терпеливо поправил ее отец. — И нехорошо думать только о себе. Возможно, не всем нравится лимонный пирог и обсахаренное печенье. Насчет еды для пикника ты должна посоветоваться и с леди Флорой, и с лордом Халдейном. — Поучая Люси, Адам по-прежнему видел только свою возлюбленную.

Флора поспешно отвела глаза. Она не могла выдерживать столь страстный взгляд в присутствии дочери Адама и своего отца, который в продолжение завтрака был непривычно молчалив. Когда Адам смотрел на нее так, ей казалось, что он прикасается к ее телу, и по жилам мгновенно разливался упоительный жар, с которым она ничего поделать не могла. Сейчас ей понадобилось добрых пять секунд, чтобы справиться с наплывом чувства и не допустить в голос предательскую дрожь. После этой странной заминки и не очень светской паузы Флора обратилась к отцу:

— Папа, ты ведь не против пикника? Прихватить для тебя что-нибудь особенное?

— Разве что фляжку с коньяком, — шутливо отозвался Джордж Бонхэм. — Других капризов у меня нет. А впрочем, — тут он с доброй улыбкой повернулся к Люси, — «маленькие штуковинки с орехами внутри» — это звучит весьма заманчиво. Они и впрямь такие вкусные?

Флора как зачарованная наблюдала за загорелой рукой Адама — неспешным и мерным жестом он размазывал широким ножом клубничный джем по тартинке Люси. Это была та самая рука, которая упоительно ласкала ее еще два часа назад… Слова лорда Халдейна едва доходили до сознания дочери.

— Джордж, они так и тают во рту! — ответила Люси, комично закатывая глазки. Жизнь на ранчо не приучила ребенка к церемониям — и лорд Халдейн превратился у нее в просто Джорджа уже на второй день знакомства. — Эти штуковинки сразу как торт и как печенье. Раз попробуешь — за уши не оттащат! Но ты, главное, не зевай: Добрая Туча любит их больше всего на свете и может стрескать целую сотню за раз!

— Хорошо, я учту, — с серьезной миной кивнул лорд Халдейн. — Раз такое дело, я обязательно постараюсь оказаться первым у корзинки с едой и мигом стрескаю все те вкусные штуковинки.

Отхлебывая кофе, он любовался девочкой. Люси напоминала ему Флору в детстве. Его дочь была такой же неотразимой обаяшкой и непоседой: та же тысяча вопросов наготове и такой же острый язычок, но душа непосредственная, чистая и беззлобная.

— Не бойся, Джордж, твоя непременно возьмет, — солидно заверила его Люси. — Ты хоть и старенький, но можешь потягаться с мисс Маклеод, потому что она вообще не умеет бегать. И я побегу с тобой — если, конечно, Добрая Туча не раскричится. Она говорит, что леди не пристало носиться как угорелой. Папа, а правда, что на пикнике не обязательно быть как леди?

Адам не слышал ее вопроса. Его мысли были заняты тем, сможет ли он в течение дня улучить момент, чтобы где-нибудь и как-нибудь увлечь Флору в уединенный уголок…

Флора, в свою очередь, замечала его многозначительную рассеянность и косые взгляды. Нетрудно было догадаться, о чем он думает. Ее соски отзывчиво отвердели под тонкой тканью сорочки, и она ощутила горячую пульсацию между ног.

Девушка невольно заерзала на кресле. Нет мочи ждать до полуночи!.. Такая же самоуверенная, как и Адам, она нисколько не сомневалась в том, что ее визави умирает от желания снова и побыстрее остаться с ней наедине.

— Ну, папа! Ты же не слушаешь!

— Да, куколка, все, что ты хочешь… все, что ты хочешь… — рассеянно откликнулся Адам. Поглощенный своими похотливыми мыслями, он мог дать «добро» на что угодно.

— Урр-ра! Спасибо, папа! — возликовала Люси. Адам даже слегка испугался: судя по реакции дочки, его угораздило согласиться на что-то из ряда вон выходящее.

— Я побежала к Доброй Туче, — заявила Люси, проворно спрыгивая со своего кресла. — Она лопнет от злости, когда узнает, что ты разрешил. Теперь она не посмеет ругать меня! Урр-ра! Флора, Джордж, пикник будет прелесть! Вы просто обалдеете!

С этими словами девочка выбежала из комнаты, оставив всех взрослых с улыбками на губах.

— Охо-хо, — произнес Адам, тихо посмеиваясь, — похоже, придется расстараться с пикником — дабы подобный энтузиазм не остался втуне.

— Люси у вас как комета! Такой живчик! — сказала Флора. А про себя подумала: вся в тебя, такая же неуемная… И снова рельефно вспомнились подробности нескончаемой ночи. — Отрадно, что она любит быть на природе!

— Это действительно огромное счастье — горячо согласился Адам. — Пойди она норовом в свою мать — только маялась бы на ранчо, вдали от людских толп и городской сутолоки.

— Ну, должна вам прямо сказать, — заметила Флора, — едва ли не все мои друзья любят раздолье отдаленных диких краев лишь на словах. А в действительности выносят природу только в гомеопатических дозах.

Этим она как бы защищала Изольду. Надо полагать, тут вмешалась Флорина больная совесть — после бурной ночи любви с Адамом вдруг потянуло сказать доброе слово о его супруге.

Адам раздраженно мотнул головой.

— Изольда здесь никогда не заживалась. Сезон в Париже, потом сезон в Лондоне, где у нее тоже хватает друзей. Ну и хвостик года — тут, в постылом семейном гнезде. Люси успевала ее забыть в промежутках.

Одно воспоминание о жене подняло в нем такую желчь, что аппетит немедленно пропал. Адам отодвинул тарелку и откинулся на спинку кресла.

— Думается, я имел честь встречать вашу супругу на балу в деревенской усадьбе семейства Дарси, — осторожно заметил лорд Халдейн. Даром что сам некогда счастливый супруг, он за свою долгую жизнь навидался неудачных светских браков, да и несветских тоже. — Ведь она урожденная Довиль-Обигон, не правда ли?

Адам кивнул.

— Семейство ее матери весьма гордится своей графской кровью и леонвильскими наследными виноградниками.

— Да, да, припоминаю, — подхватил лорд Халдейн. — Она что-то говорила о виноградниках. По-моему, тебя там не было, Флора. Очевидно, ты в то время ездила в Италию, к своей подруге Адели.

Флоре вдруг стало досадно, что она упустила случай познакомиться у Дарси с женщиной, имеющей законное право на место в постели Адама. Ей почудилось, что, знай она его жену, она бы другими глазами взглянула на него. Не то чтобы он показался ей лучше или хуже… просто к его портрету прибавилось бы что-то очень существенное.

И какая она, эта блондинка с портрета над каминной доской в претенциозном будуаре, исполненном розовых шелков? Как она говорит, как смеется, как жестикулирует, как перемещается в пространстве? Была ли она желанна своему мужу как женщина? Была ли холодна в постели? Часто ли надевала бриллианты? О, сколько вопросов могло бы задать любопытство Флоры!

Впрочем, не обошлось и без более низменного импульса, чем интерес больной совести.

Разве не приятно глянуть этак свысока на женщину, чей муж был так усерден всю предыдущую ночь, что позволил тебе лишь на часок сомкнуть глаза! И чем краше, чем желаннее соперница, тем острее извращенное удовольствие от триумфа!

— Искренне надеюсь когда-нибудь встретить ее, — произнесла Флора, скрыв всю гамму своих чувств за шаблонной светской фразой.

— Едва ли, едва ли вам это удастся, — почти грубо возразил Адам. — Разве что она так надоест барону Лакретеллю, что тот отправит ее обратно в Новый Свет. — Молодой человек помолчал и добавил с прежним раздражением: — Да и не сошлись бы вы — уж очень разные.

Нежданно-надменные нотки в его голосе задели Флору за живое. И она сразу же встала на дыбы.

— Плохо вы меня знаете, — заявила девушка. — Я с кем угодно найду общий язык.

— То же я могу сказать и о себе, — отрезал Адам с мужской категоричностью. — Но я знаю, что такое Изольда.

— Быть может, вы заблуждаетесь, — вежливо, однако упрямо возразила Флора. Девушку взбесила фамильярная небрежность, с какой он ставил ее на место — как муж, который не слишком высокого мнения о рассудительности своей жены. — Не исключено, что мы бы стали большими подругами.

— Поверьте мне, не тот у вас характер, чтобы дружить с Изольдой.

Он явно хотел завершить этот разговор.

Но его надменный лаконизм был для Флоры что красная тряпка для быка. Она люто ненавидела мужчин-деспотов, по мнению которых женщине пристало лишь помалкивать и внимать их мудрым речам.

Неустанный многолетний исследовательский труд под руководством отца и других археологов дал свои плоды, и Флора, невзирая на молодость, уже имела некоторую устойчивую репутацию в научных кругах. Впервые она проявила себя на раскопках под началом Людвига Росса. В то время ей только-только исполнилось семнадцать, но она уже сделала ряд существенных открытий касательно начальных этапов крито-микенской культуры — и успешно выступила перед Королевским научным обществом с докладом на эту тему.

Таким образом, Адам Серр мог быть царем и богом монтанских степей, но у нее не имелось ни малейших причин смотреть на хозяина ранчо снизу вверх.

С вызовом в голосе Флора заявила:

— Позвольте мне усомниться, что при данных обстоятельствах вы способны здраво и объективно оценивать характер своей жены.

— Послушайте, не будьте смешной, — сказал Адам, мрачно глянув на нее из-под насупленных бровей.

— Вы полагаете смешной всякую особу женского пола, которая имеет дерзость не соглашаться с вами?

В горячем упреке было много справедливого, но высказан он был как-то по-бабьи — не ко времени и слишком запальчиво. Флора и сама это почувствовала… и от этого еще больше рассердилась.

— Это просто глупо, — уже совсем не по-светски огрызнулся Адам.

Обсуждение сравнительно отвлеченной темы грозило перерасти в ссору. Поэтому лорд Халдейн счел нужным вмешаться, прежде чем спорщики перейдут на личности.

— Друзья, — сказал он с добродушной улыбкой, — позвольте предложить вам перемирие. Со стороны вы похожи на подростков, которые не поделили кусок пирога.

Адам с готовностью примирительно улыбнулся и разгладил морщины на лбу.

— Прошу извинить меня за некоторую горячность, — произнес молодой человек. — Я сказал лиш-нee. Так уж сложилось — даже упоминание об Изольдe имеет на меня самое дурное влияние.

«Ах, как он умеет сгладить углы, — подумала Флора, — каким обворожительным он может быть — при желании». Ох, негодяй, негодяй… но такой обаятельный!

Тем временем Адам, теперь сама любезность, предложил:

— Коль скоро мы сыты, не отправиться ли нам в конюшню? Думаю, настал час переговорить о лошадях.

Флора, все еще кипя благородным гневом, поджала губы и предоставила отцу вести разговор.

Так бы и огрела этого оборотня первым, что под руку попадет! Ишь как быстро успокоился! И опять эти неотразимые задорные искры в глазах! Погоди, отольются тебе Изольдины слезки… как и слезы всех прочих женщин, сохших по тебе!

4

Построенная из песчаника внушительных размеров конюшня и величиной, и внутренним оборудованием напоминала королевский конный завод. У хозяина все было поставлено на широкую ногу. Просторные центральные проходы. В каждом стойле — проточная вода, поступавшая по трубам из огромных резервуаров на вершине холма. Перегородки — из привезенного издалека красного дерева. А в самих стойлах такая безупречная чистота, что Флора невольно подумала: сколько же конюхов следует иметь, дабы обслуживать всю эту массу лошадей и так вылизывать конюшню!

Третий день она посещала чудо-конюшню, и всякий раз было впечатление, что стойла только что застлали свежим сеном, лошадей только что почистили, а каменные проходы только что вымыли. Не дуйся Флора на хозяина этого образцового конного завода, она бы засыпала его вопросами — до того ей было любопытно знать, каким образом и какой ценой все это содержится в идеальном порядке.

Но, ввиду обстоятельств, девушка ограничилась ролью вежливой, однако молчаливой посетительницы. Вместе с отцом она шла за Адамом, выслушивала его пояснения и при необходимости отвечала на вопросы — предельно лаконично и с натянуто-любезной улыбкой. Флора все еще горела желанием схватить грабли и хорошенько огреть ими самодовольного графа Шастеллюкса.

Лорд Халдейн тщательно отбирал лошадей для покупки: упряжных и ездовых, для охоты и для бегов. Флора помогала ему сдержанными замечаниями. Но энтузиазм ее отца был так велик, что его хватало на двоих. К тому же Джордж Бонхэм, в пылу восторга от выращенных Адамом великолепных лошадей, не обращал внимания на то, что дочь продолжает дуться.

— Клянусь Богом, у вас первоклассные экземпляры, один к одному! — вскричал он перед просторным стойлом, в котором находился особенно красивый и холеный трехлетний жеребец чистых кровей. Забывая про то, что нахваливать товар больше пристало продавцу, а не покупателю, лорд Халдейн восторженно продолжал: — Теперь понятно, отчего ваши кони берут призы в последние годы! Сколько стоит этот дивный красавец? Гарри Астон будет посрамлен, если я выставлю на беговую дорожку этакое чудо!

— Увы, Джордж, к этому трехлетку у меня особая привязанность. Он не продается.

— Да бросьте вы! — воскликнул Флорин отец. — За правильную цену что угодно продается! Называйте вашу цифру!

Адам решительно замотал головой.

— И рад бы, да не могу. Будущим летом Магнус возьмет для меня Большой приз в Лонгшампе.

Из этого замечания Флора заключила, что Адам Серр выставляет своих коней на бегах не только в Америке, но и во Франции. Стало быть, на парижских ипподромах, регулярно посещаемых парижской аристократией, он неизбежно сталкивается со своей супругой. Флора дорого бы дала, чтобы узнать, как происходят эти встречи. Они делают вид, что незнакомы? Или любезно кивают друг другу издалека? А может, Адам лжет, и на самом деле супруги до самого последнего времени вполне неплохо уживались, да и в постели у них все было прекрасно?

— В Лонгшампе вашему Магнусу придется соревноваться с Вихрем, который принадлежит графу Девонширскому, — заметил лорд Халдейн. — В прошлом сезоне Вихрь взял первый приз, и Фредди, насколько я знаю, намерен снова выставить его.

— Поскольку продать Магнуса я не могу, — сказал Адам, — то в качестве утешения предлагаю вам поставить будущим летом против Вихря. Сорвете большой куш. Потому что первым придет мой Магнус.

— Досадно, досадно, — вздохнул лорд Халдейн, — мы бы могли сговориться о цене… Ну да ладно. А нет ли часом у вашего Магнуса братца — таких же статей и такого же ходкого? Признайтесь, вы не прячете где-нибудь его близнеца?

— Вы попали в самую точку, — сказал Адам. — У Магнуса есть единокровный брат. Только он еще совсем молодой. Желаете взглянуть? Через двор — в другом крыле.

— А он продается? — спросил лорд Халдейн. Адам утвердительно кивнул. — Тогда ведите.

Гнедой двухлеток, которого они увидели, мало в чем уступал Магнусу: могуч, длинноног, строен. Мужчины сговорились о цене буквально за пару минут.

По предложению Адама конюх стал готовить красавца гнедка для показательной пробежки. Лорд Халдейн до того разволновался и был охвачен таким нетерпением, что бросился помогать седлать коня, обстоятельно восторгаясь каждым его достоинством в отдельности и вслух смакуя грядущую месть графу Хантли.

Между двумя английскими графами существовало давнее и яростное соперничество. Поскольку оно ограничивалось только спортивной сферой и не переходило в личную вражду, то Флора считала его здоровым и полезным. Вот и сейчас она радовалась молодому азарту своего отца.

— Дорогая, ты пойдешь со мной? — спросил лорд Халдейн, наблюдая за тем, как конюх подтягивает подпруги. Ласково поглаживая коня, он прибавил: — Поглядим вместе, на что способно это прелестное создание.

— У меня имеется прекрасная лошадь под женское седло, — сказал Адам. — Отлично подойдет для чинных прогулок в Гайд-парке. Я мог бы показать ее леди Флоре прямо сейчас. Сделаем вот как: вы, Джордж, идите на беговую дорожку — Том вас проводит, — а я догоню вас попозже.

— Договорились, — рассеянно согласился лорд Халдейн. Он горел желанием побыстрее увидеть гнедка в деле. — Идемте, Том. Так вы и впрямь полагаете, что этот жеребец способен пробежать милю за минуту и сорок шесть секунд?

Оживленно беседуя, граф и конюх вышли из конюшни на яркое солнце.

Адам и Флора остались одни в легком сумраке… и в почти гробовой тишине. Время от времени в стойлах переминались лошади или раздавалось тихое ржание. Но, за вычетом этих периодических и приглушенных перегородками звуков, под каменными сводами было до того диковинно тихо, что они слышали свое дыхание, гулкое и напряженное.

Наконец Адам осторожным ласковым пальцем скользнул по пряди волос, выбившейся из Флориной прически, и сказал:

— Я не имел намерения показывать тебе лошадь. Это только предлог. А впрочем, ты, верно, и сама догадалась.

— Ни о чем я не догадалась! — решительно возразила Флора и оттолкнула его руку. Она все еще обижалась на молодого человека за сцену во время завтрака. — И ни о чем догадываться не желаю. Я сердита на тебя.

— Это я сердит на тебя, — почти грубо осадил девушку Адам. При этом он взял ее руку и стал нежно поглаживать тыльную сторону ладони.

— Вот как? — насмешливо сказала Флора, бросив многозначительный взгляд на пальцы, ласкающие ее руку.

Он тяжело вздохнул. Ему и самому было тошно так разрываться. Уж, кажется, хватило удовольствий в течение ночи… ан нет! Опять влечет, да так властно, так безрассудно…

— Не люблю, когда судят и рядят о моей жене, ничего толком про нее не зная, — обиженно проворчал молодой человек. — Что за охота бессмысленно дразнить меня? И тем более после того, что было между нами ночью! Ведь мы глаз не сомкнули, а это что-нибудь да значит!

— Ах, значит, я не давала тебе спать? — воскликнула Флора не без язвительной нотки в голосе. — Или, может, это ты не давал мне заснуть?

— Прекрати! — взбешенно рявкнул Адам. — Хватит меня задирать!

— Да вы никак стали обидчивым, граф! — По тону девушки было ясно, что гнев Адама ее не слишком-то пугает. Флора умела постоять за себя.

— Ладно, — сказала она, — оставим в стороне глупый вопрос о том, кто кого измотал сегодня ночью. На самом деле я просто терпеть не могу, когда со мной разговаривают свысока, будто ставят меня на место. То, что мы ночь провели вместе, не дает вам никаких прав на мою жизнь — в том числе и права покрикивать на меня. Я привыкла самостоятельно принимать все решения — до постели, в постели и после постели. Если мне взбредет в голову повидаться с вашей женой — я это сделаю, и все тут!

— А у меня, стало быть, разрешения спрашивать не станете?

— Не стану.

Оба молчали. Снова их объяла тишина. Но теперь воздух был заряжен куда большей злостью, чем в начале их разговора. От мелкой размолвки молодые люди ходкой рысью двигались к доброй ссоре.

В этом отдаленном крыле было безлюдно — конюхи закончили свои утренние дела и ушли. Через маленькие оконца света вливалось мало, было сумрачно, как в средневековом храме с цветными мозаичными окнами. Сходство длинного помещения с церковью усиливал непомерно высокий сводчатый потолок.

Такая конюшня — истинный лошадиный храм, где молятся на породистых жеребцов, — даже несколько раздражала своими размерами, почти полным отсутствием запахов и невиданной чистотой.

Флора первой устала держать паузу. Тишина слишком давила на нее.

— Вы вольны мнить себя восточным деспотом, — выпалила она, — и никто вам не запретит по своему усмотрению повелевать челядью и работниками — подданными вашего небольшого ханства. А впрочем, при одном взгляде на эту волшебно вылизанную конюшню любой поймет, что вы правите здесь железной рукой. Однако помыкать мною — этого я вам не позволю! Никто и никогда мной не командовал и командовать не будет!

— Ой, не зарекайся! — усмехнулся Адам и, меняя тактику, нежно обнял девушку за талию.

Флора не знала, как трактовать странный блеск в его глазах. Что это — издевка? коварство? подавленная ярость? или просто игра света от низких окон? И что для него их спор — забава? Или он и вправду оскорблен?

— Вы обольщаетесь, мистер Серр! — сказала она, готовая до конца стоять за свое выстраданное право на независимость. — Рано или поздно вам встретится кое-кто, кем вам будет слабо вертеть по своему усмотрению.

— Я так понимаю, что ты и есть этот «кое-кто»?

— Да! А теперь извольте отпустить меня! — М-да, похоже, мы зашли в тупик, — промолвил Адам. Руки с ее талии он так и не убрал, но хватку ослабил.

— Никакого тупика, ваше графское высочество, — иронично возразила Флора. — Я вижу прямо перед собой дверь — вот через нее-то я и выйду.

— Дорогуша, мы не в лондонской гостиной, — произнес Адам. — Тут иной мир, да и нравы иные. Может статься, эта дверь не про тебя. Хотеть выйти не запрещено, а выпустят тебя или нет — вопрос другой.

Но при этих словах он снял руку с ее талии, словно приглашая: а ну-ка, попробуй уйти.

Флора выпрямилась пуще обычного. Она была прекрасна — в сорочке мужского покроя и в простой юбке, спина прямая, голова вскинута, глаза с вызовом устремлены на обидчика.

— Меня не так-то просто запугать. Что мне до твоей разбойничьей репутации и до твоего всевластия на этих землях! Я давно не школьница.

— Что ты давно не школьница, это я заметил, — сказал Адам с легкой усмешкой, и в его глазах вдруг запрыгали чертики. — Мне как раз это и нравится: твое прямодушие, откровенность, отсутствие жеманства. Никакого дешевого романтизма. Ты крепко стоишь ногами на земле и не витаешь в облаках. Именно эта приземленность и делает тебя такой интригующе интересной…

— …и менее предсказуемой, — криво усмехнувшись, закончила за него Флора. — Хорошенько запомни!

— Что ж, запомню.

Это было сказано с шутливой рассеянностью, как будто они обсуждали игру в фанты, а не коренные принципы мирного сосуществования любовников.

Мысли Адама уже переключились на другое.

Он пошарил глазами по конюшне. Затем его взгляд вернулся к Флоре. Словно напрочь позабыв весь предыдущий разговор, Адам сказал:

— Похоже, мы тут совершенно одни.

— Уверена, это продлится недолго, — резко возразила девушка. — Скоро вернется отец.

Адам отрицательно мотнул головой.

— Беговая дорожка за рекой. А туда идти и идти.

— Неважно. Главное то, что я, Адам, отнюдь не робкая инженю, и как вести себя с таким, как ты, мне отлично известно.

Произнося по инерции эти жесткие слова, она любовалась его волосами, разметанными по вороту сорочки. Память напоминала ей, какие шелковистые они на ощупь, как сладостно пахнут, как щекочут случайным прикосновением ее соски…

— Люси будет заниматься с гувернанткой еще не меньше часа, — гнул свое Адам.

— Твоих намеков я не понимаю и понимать не желаю, — отрезала Флора.

А между тем каждая клеточка ее тела не только понимала, куда вес клонится, но и торопила события. Мурашки бегали по позвоночнику, и в паху разливался горячий свинец.

— В таком случае долой обиняки, — решительно произнес Адам и шагнул к ней.

— Я этого не позволю! — воскликнула Флора и попятилась от него. Она тоже была полна решимости, сопротивляться подобной небрежно-хозяйской манере обращаться с женщиной.

— А-а, наконец-то осенило, что происходит.

— Черт бы тебя побрал, Адам! Твою похоть видно за милю!

— Равно как и твою, — громко шепнул он, будучи в полушаге от девушки и почти насмешливо вперив взгляд в ее дрожащие руки. — Ты, конечно, в этом не признаешься, но за завтраком, сидя напротив, я чувствовал, что от тебя через стол идут токи бешеного желания, — сказал он, медленно наступая на Флору и мало-помалу оттесняя ее к стенной панели из красного дерева. — Я видел вожделение в твоих глазах. Казалось, я обоняю пьянящий аромат твоего тела, — и я понял, что до ночи не дотерплю. Я хочу тебя…

Она уперлась спиной в стену, и в тот же момент Адам взял ее лицо в свои ладони.

— А если я скажу «нет» — и сейчас, и сегодня ночью… — хрипло возразила она, не пытаясь вырваться из его рук.

— Не скажешь. — На губах молодого человека гуляла плутовская улыбка.

— А вот и скажу…

— Ту-ту-ту… Гляди, не ошибись, — врастяжечку произнес он и всем телом прижал Флору к стене, так что его вздувшийся член уперся ей в живот.

Лицо Адама было совсем близко от ее лица. Но он ее не целовал — нарочно, сознательно. Он добивался того, чтобы она сама недвусмысленно выказала желание и признала всю настоятельность своего томления по нему. Или всю настоятельность их взаимной тяги.

Поэтому он не хотел брать инициативу на себя и подталкивать ее в нужном направлении. Он не пускал в ход привычную незатейливую и тысячу раз проверенную технику соблазнения: слова, поцелуи, ласковые касания и умоляющие взоры. Он просто навалился на Флору, тяжело дышал ей в лицо и сверлил тяжелым страстным взглядом. Теперь пусть она сделает первый шаг — и тем докажет, что его непрестанное желание не на пустом месте возникает. Его провоцирует и подпитывает она.

— Пожалуйста! — пробормотала Флора и, наконец, сделала попытку вырваться.

— Следует ли понимать это «пожалуйста» как приглашение? — горячечно прошептал Адам.

— О Боже!.. Адам, пожалуйста…

Ее возражения становились все тише, и вырывалась она все более вяло. Было ясно, что Флора уступает, что он победил.

— Ну-с, на этот раз рискнем стоя — первая проба… — тихонько сказал Адам и стал задирать подол тяжелой юбки. Слова уже не имели значения — он знал, что сейчас она слышит лишь их страстную интонацию. — А потом… после этого… ты будешь не прочь посетить сеновал…

Низкие модуляции его голоса обещали море блаженства: казалось, внутренняя плотина под напором потока страсти содрогается — и вот-вот рухнет.

И вдруг его рука, медленно заголявшая ее ноги, замерла на полпути.

— Но, может быть, ты хочешь, чтобы я остановился? — ошарашил он ее коварным вопросом. — Ну-ка, посмотри на меня!

Охваченная истомой, вся во власти упоительной неги, Флора уже закрыла глаза. И теперь понадобилось усилие, чтобы разлепить чугунные веки.

— Ага, — удовлетворенно сказал Адам, встречая разморенный взгляд, — так-то оно лучше. Хорошая девочка! А теперь отвечай на мой вопрос!

— Какой же ты противный! — капризно молвила она — распластанная по стене, млеющая под весом его тела.

— Я противный, а ты — упрямая, — прошептал он, — страстно щуря темные прекрасные глаза. — Скажи: я вздорная упрямица.

— Никогда.

Его рука продолжила свой путь — и вдруг оказалась высоко между Флориными сдвинутыми ногами. В следующее мгновение его пальцы протиснулись между ее бедрами и бесцеремонно, одним движением на всю свою длину вошли в ее влажное горячее лоно.

Флора тихо вскрикнула — быстрая волна острого наслаждения разлилась по телу.

— Ну, теперь отвечай на мой вопрос! — нежным и вместе с тем настоятельным тоном потребовал Адам. Его пальцы ласкали ее бархатистые дышащие огнем недра. — Произнеси вслух, что ты хочешь меня так же сильно, как я тебя.

После этого снова наступило длительное молчание, пуще прежнего насыщенное обоюдным яростным, но отчаянно подавляемым желанием. Бездвижное тело упрямой бунтарки пребывало между ним и стеной. Пальцы Адама, облитые прозрачной влагой ее возбуждения, оставались внутри Флоры. Временами он легонько ими пошевеливал. Оба тяжело дышали. Драматическая пауза затягивалась.

— Будь ты проклят! — наконец выдохнула Флора.

Ее голова предательски откинулась назад, тело выгнулось ему навстречу. Его искушенные пальцы внутри ее заходили вперед-назад, и Флора испустила долгий сдавленный стон.

— А чего-нибудь получше не хочешь? — спросил Адам, когда стон повторился. — Чего-нибудь… посущественнее?

— Неужели я должна сказать это словами? — едва слышно отозвалась она. Он ухмыльнулся.

— Невелик труд…

Он мог позволить себе издевку — его пальцы делали свое дело так искусно, с таким чередованием скорости и силы нажима, с такой выверенной мерой грубости, что Флора ощущала могучие и размеренные накаты наслаждения. И Адам сознавал свою абсолютную власть над ней. По крайней мере, в эти мгновения.

Секунды текли, волны все более и более острого наслаждения захлестывали Флору — еще, еще и еще, и вот уже пульсирующие приливы сумасшедшего восторга слились в одно нестерпимо-упоительное ощущение во всем теле. Пройдя пик наслаждения, она не ощутила облегчения — лишь новый прилив желания. Девушка медленно открыла глаза и горячим шепотом произнесла:

— Я хочу тебя, Адам Серр… и ненавижу тебя за то, что ты принудил меня признаться в этом…

Пауза. И дальше, едва слышно, взахлеб, как головой в пропасть:

— Ненавижу себя за то, что так дико, так отчаянно хочу тебя, но если сейчас же, немедленно, я не почувствую тебя в себе — не знаю, что со мной будет. Я, наверно, умру…

Он усмехнулся. Добродушная и ласковая, неповторимо-обаятельная усмешка — такая, верилось ей, соблазнит и непорочного ангела.

— Хватило бы и простого «да», — сказал Адам, и его пальцы выскользнули из нее.

— Хочу тебя внутри, сейчас же! — нежно мурлыкнула Флора. Она была до того распалена, что задом нетерпеливо терлась о деревянную стенную панель — как мартовская кошка. — Ммммм …

— Хочешь высшего удовольствия? — спросил он дразнящим тоном. Дыхание Адама щекотало ее щеку. Но его губы не торопились слиться с ее губами.

Она нащупала ремень и принялась суетливо расстегивать золотую пряжку.

— И спешишь как на пожар! — не унимался он.

— Для начала — быстро, а там видно будет, — томно отозвалась девушка, не принимая его тона.

— Да я уж знаю, что тебе больше всего нравится.

— Кое-что из того, что мне нравится, — выдохнула Флора с кокетливо-чувственной улыбкой.

— Язви твою душу! — пробормотал Адам, слегка отшатываясь от нее. Его до нелепости больно уязвлял всякий намек на ее любовное прошлое. Знать он не хочет, какие удовольствия она уже испытала, а какие нет! — Иногда ты действуешь мне на нервы!

— Надо сказать, что я действую не только на твои нервы… — Флора коснулась бугра под штанами и секунду-другую легонько массировала его. Затем, внезапно убрав руку, игриво добавила: — Но, похоже, в данный момент тебя интересуют другие вещи?

— Кнут по тебе плачет! — воскликнул Адам и впился в ее губы долгим поцелуем. В продолжение этого поцелуя он сам расстегнул свои штаны, высвободил член и, для удобства чуть пригнув колени, вошел в нее. Она слабо вскрикнула. Молодые люди так долго ждали этого момента, что у обоих закружилась голова. Все их чувства были накалены до предела. Адам придавил Флору к стене, словно жертву на алтаре его удовольствия. В пылу наслаждения, могуче двигаясь вперед и вверх, он эгоистически думал лишь об одном — чтобы это длилось нескончаемо долго.

В иное время и при других обстоятельствах она бы ошалела и задохнулась, если бы на нее ритмично наваливался подобный груз. Однако сейчас эта тяжесть, которая снова и снова впрессовывала тело в деревянную панель, была удивительно приятна и служила едва ли не главным компонентом удовольствия.

Флора купалась в море восхитительных ощущений — с азартом истинной гедонистки.

— Адам… милый Адам, — шептала девушка, то и дело ловя его губы и припадая к ним. Она, словно язычница, повторяла это имя как заклинание — будто пыталась выманить его душу в свое тело. Тогда она бы не рассталась с ним и после того, как минет пик наслаждения…

Всякий раз, когда девушка в нежном исступлении произносила его имя, Адам с дикой страстью целовал ее: он ощущал, что сверх того удовольствия, которое доставляют мощные махи нижней части его тела, Флора тщится получить от него что-то еще… и смутно чувствовал, что и ему хочется дать ей что-то еще сверх этих яростных махов…

Но все, что он мог в эти мгновения, это попытаться проникнуть в нее еще глубже. И он сдвинул Флору выше по стене, и вошел в нее еще глубже, охваченный странным неистовством, которое заставляло двигаться быстрее и резче — как бы в надежде, что эта все более и более энергичная и такая дурманящая возня отвлечет его от путаницы собственных мыслей.

Никогда прежде — с другими женщинами — Адам не испытывал такого бешеного желания вышагнуть из пределов банального полового акта и взойти с этого уровня наслаждения куда-то выше — куда? куда?

До сих пор любовь сводилась именно к этому — он мнил себя знатоком любви, искусным любовником, он красовался своей мужской силой, умением не торопиться и с чувством, толком и расстановкой доводить женщину до оргазма. Род игры, в которой он был великим мастером.

Сейчас, делая то же самое, и делая с обычным блеском, Адам ощущал себя мелким шулером. Сейчас, когда душа впервые по-настоящему участвовала в судорожных движениях тела, было тошно от собственной привычной техники, от привычного мастерства. Как если бы раньше его эмоции во время секса выходили знакомым узеньким туннелем, а теперь настолько укрупнились, что не могли протиснуться сквозь прежде вполне просторный ход — застревали внутри и душили…

Это не более чем элементарная животная реакция на перевозбуждение, цинично твердил себе Адам, это вульгарная заголенность нервов, это издержки экстаза. Но, так или иначе, никогда он не испытывал такой бури чувств во время близости с женщиной.

— О… если бы… мы… всегда… вместе… вечно… — с паузами выдыхала Флора, полуобезумевшая от экстатического наслаждения. Его движения были как отливы и приливы — огромное удовольствие чередовалось с еще большим удовольствием…

— Вечно… так? — шепнул Адам. В следующий момент он отшагнул от стены, приподнял любовницу повыше, на всю глубину вошел в нее под новым углом и спросил: — Или так?

О, как восхитительно было это его дурачество!

— Эй, хозяин!

Оба вздрогнули от резкого мужского голоса.

Адам Серр застыл и повернул голову в сторону, откуда пришел крик. В дверях стоял работник и щурился после яркого света. Челюсть у него отвисала по мере того, как он различал все больше и больше деталей представшей глазам сцены.

Хозяин пару секунд тупо таращился на него, затем в бешенстве рявкнул:

— Я занят, черт возьми!

И возобновил ритмичное движение. Флора потеряла нить наслаждения. Все ее тело напряглось, щеки стали пунцовыми от стыда.

— О Господи… Адам! — прохрипела она.

— Он ушел, — прошептал Адам, покрывая ее щеки быстрыми поцелуями. — Не переживай. Больше никто не явится.

У него так и стояла перед глазами ошарашенная физиономия Мэтью. Слава Богу, Флора не повернула голову и не рассмотрела парня, а то было бы еще хуже.

— Он нас видел! — испуганно шепнула в ответ Флора. В ее голосе звучал искренний ужас.

— Да плевать! Пусть хоть вся Монтана любуется! — ответил Адам. Достаточно было нескольких движений внутри ее, чтобы он вернулся к прежнему экстатическому забвению всего. Сейчас он действительно был в том состоянии, когда его не остановила бы и целая толпа зрителей за спиной.

— Только это важно, биа, — тихонько и со страстью добавил он. При этом он чуть отстранился от нее, но Флора тут же вцепилась ему в плечи и притянула обратно — значит, и она возвращалась в прежнее одурманенное состояние. — Только это важно! — громким шепотом повторил Адам.

И она в ответ впилась ногтями в его лопатки. Да, она с ним, они опять воспарили в запредельные выси наслаждения.

— Только это… только это… — в упоении продолжал машинально твердить Адам в унисон со своими махами. Слова уже не имели смысла — просто чувственные выдохи, музыка страсти.

— Только это… только это… — повторял и повторял он. И вдруг простонал: — Сейчас, не уходи от меня, сейчас…

— Я здесь… здесь… вся… — отозвалась Флора. Вторжение работника напрочь стерлось из памяти.

Тело девушки вновь превратилось в сосуд наслаждения, и ни единой мысли не кружилось больше в ее голове. Она принадлежала Адаму с простодушным самозабвением нимфы, отдающейся властному сатиру.

Адам, как и любой мужчина, даже у самого пика наслаждения не был способен прекратить думать. И последней его мыслью перед извержением семени было то, что никто из вереницы его любовниц не идет в сравнение с Флорой Бонхэм.

В царстве чувственной страсти она — королева.

Ему довелось изведать стольких женщин, что он мог с уверенностью сказать: долго, еще очень долго не встретить ему равной жрицы любви!

Вершины наслаждения они достигли вместе. И это была всем вершинам вершина!..


Потом, когда Адам вернулся к действительности, когда стих звон в его ушах и зрение прояснилось, молодой человек отнес Флору дальше в тень и поднял по узкой лестнице на сеновал.

Опустив девушку, сомлевшую, еще почти невменяемую, на пряно пахнущее сено, он пробудил ее к жизни нежным поцелуем и восторженно прошептал:

— Ты владеешь своим телом, как скрипач скрипкой!

— О нет… — пробормотала она с рассеянно-блаженной улыбкой, — это ты… ты такой колдун!

— А может, всему причиной монтанский воздух! — ласково сказал Адам, к которому возвращалась способность шутить.

Молодой человек растянулся рядом с Флорой. На его губах бродила счастливая бессмысленная улыбка.

Флора понемногу приходила в себя.

— Большое упущение, — сказала она, подстраиваясь под шутливый тон Адама, — что в газетах не пишут об этом свойстве здешнего воздуха! Народ так и повалил бы сюда…

Ее голос был еще слаб и полон истомы.

— А тебя привлекла бы такая реклама?

— Только если бы ее напечатали под твоим портретом, — игриво отозвалась Флора.

— Я ничуть не жалею, что пошел на вечер к судье Паркмену, — внезапно произнес Адам.

Похоже, эта фраза заключала какой-то круг его невысказанных вслух размышлений.

— А я не жалею, что была такой нахалкой и соблазнила тебя. Ведь ты не осуждаешь, что я была такой инициативной?

— Никоим образом! — воскликнул Адам. — Твоя напористость мне очень понравилась. Только спасибо могу сказать.

— Я, наверно, выгляжу ужасно? Вся такая растрепанная…

Очень женский вопрос. Значит, Флора окончательно пришла в себя.

— Ты выглядишь весьма и весьма аппетитно.

— Так бы и проглотил?

— Ей-же-ей, так бы и проглотил!

— Послушай, откуда в тебе столько энергии? — Сама она так разомлела, что и пальцем повести не могла. И язык плохо ворочался. Что до Адама, то его голос звучал с обычной бодростью.

— Не знаю, — ответил он. — Должно быть, таким родился — неуемным.

Самодовольный тон резанул девушку намеком на его нескончаемые любовные приключения. Она ощутила болезненный укол ревности и сухо произнесла:

— Только не надо подробностей про то, на что ты свою энергию растрачиваешь!

— Ты о чем? — наморщив лоб, недоуменно спросил Адам.

Флора сообразила, что пошла на поводу у недоброго чувства и ляпнула глупость. Поэтому поспешно сказала:

— Извини. Это так… язык не туда повело.

Она медленно и сладостно потянулась, а затем резко тряхнула головой, словно этим движением пыталась избавиться от ненасытной плотской тяги к Адаму Серру.

Ей было невдомек, что именно в этот момент граф де Шастеллюкс впервые в жизни задумался о том, что плотская ненасытность женщины, которую он раньше лишь приветствовал во всякой своей любовнице, имеет и кое-какие минусы. Он краем глаза с почти комической опаской наблюдал за тем, как Флора млеет и с кошачьей грацией потягивается, подобно… подобно матерой гурии, райской обольстительнице… И бывает же этакая бездна похоти в одном существе!..

От столь неожиданного поворота собственных мыслей Адаму стало чуточку не по себе. Он нахмурился пуще прежнего.

— Ну же, дорогой, не дуйся! — кокетливо улыбнулась Флора. — Обещаю впредь быть более деликатной и осторожной в выборе слов. И даже изредка подчиняться твоим приказам — скажем, через раз. Или нет, лучше все-таки через два.

Она добродушно рассмеялась и звонко поцеловала его, как бы извиняясь за свою шутку — и в знак окончательного примирения.

Ловка, ловка! — подумалось Адаму. И как же часто этой кошечке случалось милыми прибаутками и поцелуйчиками поднимать настроение своим любовникам? Скольким мужчинам она так вот обольстительно улыбалась в постели? Как много их было — тех, кто мог наблюдать ее в этой же развратной позе? Вся сладостно раскинута, разомлела, на щеках румянец временно удовлетворенной страсти, юбка мятой гармошкой у пояса, голые согнутые ноги — как приглашение к новым неистовствам…

— Ой, какой грозный! — насмешливо произнесла Флора. — Да ты никак поколотить меня собираешься? Не о том ли задумался?

— Да так… лезет в голову всякое… — отозвался Адам каким-то не своим, придушенным голосом.

— У-у-у-у… — с шаловливым ехидством протянула девушка. Было так лень перестраиваться на серьезный лад — хотя она уже почувствовала невнятную опасность и в его тоне, и в этом некстати нахмуренном челе. — Граф такой серьезный… Я ведь могу и обидеться!

Он сделал над собой усилие и осадил свое не вовремя разыгравшееся воображение, которое подсовывало ревнивые картинки. В конце концов, Флора Бонхэм ничего в его жизни не значит — всего-навсего быстролетное развлечение, женщина для недолгих утех, а потому и переживать всерьез — себе дороже.

Победив угрюмость, он вдруг одарил Флору прелестной, почти детской улыбкой. Но при этом она заметила в его глазах ту самую искринку, которая очаровала ее при их первой встрече в доме судьи Паркмена.

— Виноват, воистину виноват, — сказал молодой человек врастяжечку и с игривой ухмылкой. — Готов делом искупить свою вину.

— Вот так-то лучше! — воскликнула Флора и принялась расстегивать пуговицы своей блузки. Он проворным жестом поймал ее руку.

— Не хочу, чтоб ты это делала.

Флора напряглась и недоуменно сдвинула брови.

— Я сам раздену тебя.

Адам снова терял голову. Он был объят и сокрушен ее ароматом. О, этот запах роз и серой амбры — безумящая мужчину густая и дорогостоящая смесь, что приводит на память восточные гаремы!

Флора расцвела игривой улыбкой и снова расслабилась.

— А потом я раздену тебя, — сказала она.

Будь на ее месте любая другая женщина, он бы без промедления шепнул «да» на такое предложение. Но с Флорой любой пустяк необъяснимо вырастал в сложную проблему и все запутывалось, потому что возвращалось в область сознательного. Она до того самонадеянна и независима, что в данной ситуации он просто не может ответить простеньким «да» — это все равно что потакать ее самонадеянности и вызывающей независимости. Вдобавок мелькнула мыслишка, что ему далеко не первому предложена честь быть раздетым ее прелестными ручками…

В итоге Адам, занимаясь пуговицами блузки, неопределенно пробормотал:

— Потом, потом…

Он понимал, что очень скоро голова у нее пойдет кругом. А когда удовольствие объемлет Флору, она потеряет свой такой независимый разум, забудет препираться и станет глиной в его руках… Отрадный момент!

Он сам себе удивлялся: на кой черт ему приводить к повиновению эту величавую английскую красавицу? Чего он бьется? Вот она перед ним, царственная леди Флора, с задранной чуть ли не на голову юбкой. Что еще нужно? Получай удовольствие, как со всеми прочими женщинами! Любовь — игра, а не военная кампания…

К счастью, только их губы слились в долгом страстном поцелуе, как его размышлениям пришел конец.

Полураздев девушку, Адам проворно вскочил и сбегал в кладовку за чистым одеялом.

С милой улыбкой Флора сказала:

— Истинный джентльмен!

— Скорее человек практический, — отозвался он, аккуратно расстилая одеяло поверх сена. — Если вы явитесь вся в траве и оцарапанная, вашему отцу может прийти в голову вызвать меня на дуэль.

— А-а, имеете богатый опыт! Уже не раз обожглись! — холодно заметила Флора. Ей трудно было скрыть раздражение — тем более нелепое, что она отлично знала: какую бы глупость или дерзость он ни сморозил в ответ, она все равно снова отдастся ему.

— Нет, на этом сеновале я впервые, — честно и с прямодушной откровенностью сказал Адам, улыбнувшись спесивой улыбкой мужчины, которому все дозволено. — Ты довольна моим ответом?

— Я им восхищена.

А все-таки эта выходка с одеялом была галантным и уместным жестом. Поэтому, сбрасывая сапожки, Флора ощутила укор совести и сказала:

— Вообще-то обижаться и занудствовать не в моем характере. Мне самой противно, что я сегодня в таком настроении. Ворчу прямо как законная супруга.

— Ну, до моей законной супруги тебе в этом отношении далеко, — сказал Адам, тронутый раскаянием. — Изольда запросто возьмет первый приз на соревновании самых гнусных мегер Старого и Нового Света… Вы и близко непохожи. От тебя до нее — как отсюда до Луны.

— Если «как отсюда до Луны» — значит, я сущий ангел, твоя сладенькая конфетка.

— Да, обсахаренная черносливина.

Молодой человек подхватил ее на руки, переложил на темно-зеленый шерстяной прямоугольник и сам устроился рядом.

Только сейчас Флора сообразила, что именно он расстелил поверх сена. Не одеяло, а свой ипподромный штандарт — она видела такой же на мачте перед входом в конюшню.

— Ах, сколько же у тебя пуговиц и крючочков, — со вздохом произнес Адам. — Пока я с ними вожусь, побалуй меня рассказом о своем детстве или о любимой книге.

— Я родилась в Йоркшире, — покорно начала Флора, любуясь тем, как любовник с очаровательной серьезностью сражается с ее «крючочками». — Моя первая гувернантка удрала уже через неделю. Вздумала пенять мне за то, что я не сижу прямо за столом. А я возьми и выплесни на нее чашку горячего шоколада! Ты бы видел, как она взъерепенилась! Чуть ли ногами не топала! Дескать, за все сокровища света не стану я маяться с этой маленькой хулиганкой!

Адам поднял на нее свои прекрасные глаза, и в них сверкнула улыбка.

— С тех пор ты ни чуточки не изменилась.

— Такая же милая и непосредственная?

— Ага, ara… — только и пробормотал он. Теперь он сел для удобства по-турецки, и работа по ее раздеванию пошла быстрее.

Флора ласково коснулась его рукава. Их взгляды надолго встретились. Она искренне и открыто восхищалась его красотой и втайне была уверена, что молодой граф тем временем упивается ее прелестью. Он и впрямь восхищался великолепием девушки и не сомневался в том, что она любуется им.

Они стоили друг друга — что красотой, что самомнением.

— Ты такой сильный, — сказала Флора, поглаживая вздувшийся мощный бицепс под тканью его сорочки. Она помнила, как ему не раз случалось поднимать ее и носить на руках. Он всегда делал это с такой обаятельной легкостью!

— Погоди, через минуту я покажу тебе, насколько я силен, — солидно изрек Адам, откладывая в сторону ее блузку и принимаясь за ленты нижней сорочки. Хвала Богу, что нет корсета!

— Когда, по-твоему, вернется папа? — спросила Флора слабым голосом.

Чем меньше одежды на ней оставалось, тем больше ее уводило к томному шепоту. А тут еще и это твердое обещание показать, насколько он силен!

— Я велел конюху потянуть время. Так что твой отец объявится не раньше чем через час.

— Так ты все заранее спланировал?!

Адам искренне удивился ее гневу. Пожав плечами, он сказал:

— А разве у тебя были другие намерения? За завтраком ко мне через стол шли такие токи — трудно ошибиться.

Встретив его спокойный взгляд, она простодушно рассмеялась.

— Так, значит, у меня был вид мартовской кошки и ты по моим глазам угадал все, чего я хочу?

— Ну, не все, — возразил он, впиваясь взглядом в ее наконец-то обнажившуюся восхитительную грудь, соски которой так и напрашивались на поцелуи. — Я импровизирую.

— И очень успешно, — томно шепнула Флора, когда подушечки его пальцев стали нежно дразнить чувствительные пупырышки на кружках сосков.

Вслед за этим его ладони сперва скользнули под ее груди, словно взвешивая их налитую зрелость, а затем уронили их. Глазами знатока он наблюдал за колыханием отпущенных шелковистых полушарий. Флорины соски отвердели и вытянулись. Адам наклонился и принялся языком поочередно ласкать их кончики, время от времени проворным легким движением облизывая весь сосок. Одобрительное горячее дыхание Флоры овевало его щеку. Он расстегнул застежки юбки, стянул ее и занялся завязками и крючками нижней юбки.

— О-о-о! Венецианские кружева, — невольно отметил Адам вслух, плавным движением снимая пышную и очень дорогую нижнюю юбку.

Флора зло сощурилась.

— Объем твоих знаний кого хочешь выведет из себя! — в сердцах воскликнула девушка.

На Флоре Бонхэм не оставалось ничего, кроме белых чулок и розового пояса. Адам отстранился, чтобы полюбоваться ее телом.

— Ну и колючка же ты, биа! Спасу нет! — рассеянно молвил молодой человек с коротким вздохом. Впрочем, эта перепалка возбуждала его. Разве не пикантно овладеть женщиной, которая так огрызается? — Черт меня дернул ляпнуть!.. Давай я скажу, что моя матушка собирала венецианские кружева. Вот откуда мои знания.

— Не нужны мне твои сказки!

— Мне что — солгать?

— Не надо.

И что им обоим стоит держать рот на замке! Опять не туда повело. Опять разговор шел вразрез с необоримым плотским желанием.

Флора была в растерянности. Упрямо-независимый характер требовал довести диалог до логического конца. А плоть нашептывала: да угомонись ты, глупая, и молча иди навстречу удовольствию. Так доспорить или махнуть рукой, чтобы побыстрее ощутить на себе упоительный груз тела? Все в ее душе восставало против вереницы его любовниц… но сейчас она хотела от него в точности того же, чего хотели все похотливые сучки.

— Солги мне, — после нелепо долгой паузы сказала она.

— Теперь я отчетливо вспоминаю, где я видел эти венецианские кружева, — с готовностью затараторил Адам. — В музее Шантийи. Так тебе больше нравится, дорогая?

Она почти уныло кивнула.

— А я… я тебе нравлюсь?

Ее поразила какая-то скромная застенчивость этого неожиданного вопроса. Чем-чем, а самоуничижением этот красавец и донжуан не страдает. Значит, это коварство уверенного в себе самца.

И Флора не без вздоха сказала то, что он и ожидал услышать:

— Ты мне даже слишком нравишься. — Это была чистая правда.

— Ничего не бывает «слишком».

Сказано со страстью. И как обещание новых утех.

— Скоро, скоро я очнусь от наваждения, — продолжила Флора с бесстыжей зовущей улыбкой, — и потребую обратно мою душу.

Было очевидно, что она не торопится требовать обратно свою душу. И Адам, ласково поглаживая ее плечи, сказал:

— Пусть наваждение длится. Закончим то, что начали.

— Время поджимает?

Ей было так приятно лежать на сене рядом с Адамом. Казалось, они знают друг друга тысячу лет — друзья с детства. И ее нагота в его присутствии безгрешна.

— Нет, нет… Оставайся сколько захочется. Я мастер оправдываться — как-нибудь отговоримся.

— Хорошо, я уже не спешу.

— Вот и молодец…

Он продолжал поглаживать ее кожу, прогуливаясь кончиками пальцев по выступающим ребрам. Время остановилось. Не спешили оба.

Она впервые заметила, что подушечки его пальцев не такие уж нежные, как ей казалось в упоении их суетливых свиданий. У Адама были привычные к труду загрубелые и шершавые пальцы — вот так французский граф! Здесь, на ранчо, невзирая на толпу челяди, он был работником среди работников. Подобное открытие могло бы шокировать светскую вертихвостку, но Флоре было приятно чувствовать на себе такие пальцы.

Она положила свою руку на его руку — при этом ее ладошка показалась карликовой по сравнению с загорелой мужской рукой, крупной и аристократической, даром что слегка намозоленной.

Наблюдая за реакцией Адама, Флора медленно повела сцепленные руки вниз по своему животу. В темных омутах его глаз царило величавое спокойствие. Затем он опустил взгляд на слегка отливающие медью завитки волос между ее ногами.

— 0-ля-ля-ля! — воскликнул Адам с серьезным видом. — Похоже, ты имела сношение с мужчиной! Ты только посмотри!

Он провел пальцем по слипшимся завиткам ее шелковистых волос на внутренней части бедер, где виднелись прозрачные ручейки спермы.

Это интимное прикосновение остро отозвалось во всем ее теле. Флора посмотрела на свои бедра, а затем, впившись взглядом в улыбающиеся глаза любовника, сказала:

— Да, один тип принудил меня к близости.

Его брови взлетели в деланном удивлении. Затем Адам вкрадчиво осведомился:

— Надеюсь, ты хотя бы сопротивлялась?

При этом он медленно продвигал свои пальцы к верховью ручьев спермы.

— Я пыталась. Кусалась и царапалась! Было так приятно, что веки сами собой сомкнулись и в нижней части живота возобновилась горячая пульсация.

— Не знаю, не знаю… Как-то слабо верится, что ты кусалась и царапалась. Я вынужден констатировать факт полового акта — сперма, кругом сперма. Это какое-то безобразие!

Его пальцы возмущенно пробежались по краю пунцового зева.

— Здесь, здесь и здесь! — продолжал Адам. — Как будто из шланга полито!

— Я ничего не могла поделать, — жалобно запричитала Флора. — Он был крепкий, как бык. Припер меня к стене, задрал юбку и вогнал в меня свою штуковину по самый корень! — Тут ее голос сорвался, и она хрипло прибавила: — У него был такой о-огромный!..

— Ну, не такой уж «о-огромный», чтобы не поместиться в этой дырочке.

С этими словами три его пальца с ласковой осторожностью медленно-премедленно вскользнули в эту самую влажную прелестную «дырочку». Флора прогнулась ему навстречу, смакуя все этапы неспешного вторжения.

Когда пальцы вошли в нее полностью, Адам деловито поинтересовался:

— У него был такого размера?

— Еще больше.

Тогда он с деликатной нежностью еще больше приоткрыл тайный вход и не без труда протиснул внутрь четвертый палец.

— А теперь похоже? — тихонько осведомился он, лениво поводя костяшками пальцев внутри ее.

— Думаю, да, — сдавленным голосом произнесла Флора.

Каждое движение его пальцев отдавалось в мозгу — она испытывала легкое и приятное прерывистое головокружение. Прелесть этого ощущения была именно в его легкости — не было той почти грубой мешанины разнообразных ощущений, что бывает во время настоящего соития.

— Но точного размера ты не помнишь, — невозмутимым тоном продолжал Адам. Его член уже налился кровью и окаменел, поэтому бесстрастная светская интонация давалась с некоторым трудом.

— Все произошло так… быстро… так исступленно!..

— И тебе понравилось? — Елейно-ехидный испытующий голос святого отца, принимающего исповедь блудницы.

— Сама не знаю, — ответила Флора. Эта игра; при всей ее чувственной прелести, начинала смущать девушку.

— Ты была в замешательстве? — Все тот же холодный тон допроса.

— Да… О да!

— Ибо ведомо тебе, что плотский акт есть грех? — Она кивнула — не поднимая век.

— Ну, если никто не видел — так это вроде как и не грех!

— Боже! — вдруг вспомнила она и от ужаса даже открыла глаза. — Кто-то заходил! Я чуть со страху не умерла.

— Тс-с! Расслабься! Теперь-то никто тебя не видит. А тот человек никому и словом не обмолвится, это я тебе обещаю. Ты лучше скажи, как тебе нравится — вот так?

И он задвигал пальцами внутри ее — туда-сюда, туда-сюда. Теперь Флора была так возбуждена, что его пальцы, казалось, не по узкому туннелю скользят, а как будто утопают в колодце.

— Чрез… вы… чайно… приятно… госпо… дин… граф. — Изнывая в блаженстве, дурашливо выговорила она за несколько приемов. Связно не получилось, и понятно почему.

— Зачем ты опять закрыла глаза? Никто чужой на тебя не глядит. Мы здесь одни.

— Но ты-то на меня смотришь! — произнесла она искренним тоном целомудренной девушки.

— Я нахожу тебя восхитительной. И ни капельки не шокирован твоим поведением. Так что открой свои прелестные очи, дабы увидеть, сколько пылкой страсти в моих глазах! — Невзирая на иронический подбор слов, это было произнесено тоном приказа.

Она покорилась.

И увидела в его глазах ту самую пылкую страсть, о которой он говорил.

Другим, лукаво-вкрадчивым тоном, Адам произнес, указывая пальцем на свой пах:

— Погляди-ка на него! Хочешь, чтобы он оказался внутри тебя?

Она сделала судорожный вдох.

— Мне бы не надо…

— Надо, надо — ведь ты хочешь! — бархатным голосом возразил Адам. — Я вижу и чувствую, как ты хочешь! Ну же… иди сюда, — разгоряченно шепнул он, притягивая ее к себе. — Потрогай его.

— Не могу. — Она упиралась.

— Я тебе помогу, — мягко предложил он, и его пальцы выскользнули из ее влагалища.

— Нет, пожалуйста, нет! — умоляюще воскликнула Флора, безутешно огорченная этим внезапным бегством.

— Не спорь, милая! — шепнул Адам, теми же влажными пальцами легко поглаживая кончики напряженных сосков. Затем силой положил ее ладонь на свой твердый член. — От твоей ласки он станет еще больше и войдет еще глубже!

Почти растерянно глядя на то, что вдруг оказалось в ее руке, Флора спросила шепотом:

— Что я должна делать?

Он улыбнулся ее простодушной капитуляции.

— Для начала расстегни мне штаны, — молвил Адам, откидываясь на локти.

— Обязательно я?

— Да, если хочешь ощутить меня в себе, — ответил он игриво — но тоном, который не допускал возражений.

Флора села и с неожиданной решительностью занялась его штанами. Кроме пуговиц, там обнару-жились какие-то тайные крючочки, а когда она и с ними справилась, возникла новая проблема — стащить облегающие и плотные штаны оказалось совсем непросто!

— Ба, да ты не мастерица в этом деле! — шаловливо кольнул Адам.

— Извини, — сказала она, поднимая на него большие невинные глаза. — Никогда прежде не доводилось.

— Немного практики — и научишься, — заверил Адам. И он уже вполне серьезно показал ей, как проще всего снять такие штаны — даже приподнялся, чтобы облегчить ей задачу.

Что он мастак проворно сбрасывать штаны — кто ж сомневается! Недаром у Адама Серра репутация первого на всю Монтану распутника, которому быстро сдается каждая встречная красавица!.. Эта мимолетная мысль была тем более отвратительна Флоре, что и сама она попадала в категорию между делом соблазненных женщин. Вдруг вскипев гневом, Флора разом остыла и cyxo заметила, словно вслух подумала:

— И зачем я это делаю?

— Для моего развлечения, — проурчал Адам глухой к опасности. — К тому же это чертовски тебя возбуждает.

Его невозмутимая тупость только подлила масла в огонь. Как часто он играл в подобные игры? Сколько раз ему случалось свысока принимать ласки распаленных и ошалелых дур вроде нее? И какого дьявола ее так тянет к этому сукиному сыну, опытному развратнику? Ведь были же в ее жизни скромные и порядочные мужчины, даже в постели скромные и порядочные… Но тянет — к этому! Что-то животное, даже скотское в подобном выборе…

Очевидно, Флора изменилась в лице, потому что он нахмурил брови и спросил:

— А теперь-то чем я тебе не угодил?

— Да так… Не будем об этом.

Как она скажет, что ее душит ревность и злоба на саму себя за необузданную похоть!

— Ну же, дорогая, открой, что у тебя на душе, — ласково настаивал Адам. Похоже, его нисколько не смутил новый припадок дурного настроения любовницы.

Он со мной обращается, как с несмышленым ребенком, подумала Флора. Вот-вот предложит конфетку, чтобы я не дулась!.. А может, надо подавить, отбросить все сопутствующие эмоции — и предаться любви со слепой яростью ни о чем не рассуждающей Мессалины? Или стать ледяной глыбой, которую ничей пыл растопить не может? Втайне получать удовольствие, но виду не подавать… Как раз это ей знакомо — недаром же она получила от прежних любовников не слишком почетное прозвище Хладной Венеры!

— Да будет тебе известно, — своим салонным голосом заявила Флора, игнорируя тот факт, что нижние части их тел были совсем не по-салонному оголены, — твоя устоявшаяся репутация беспардонного развратника, которому неважно с кем и где, угнетает меня, гасит во мне страсть.

— С чего ты взяла, что мне неважно с кем и где? — возмутился Адам. — Напротив, я весьма и весьма разборчив. Если уж на то пошло, ты тоже не ангел! Не могу сказать, что откровенность твоей похоти и объем твоего опыта меня только радуют. Поэтому если вдруг настало желание препираться на тему свободной любви — не обессудь, если услышишь много неприятного!

Он с удивлением поймал себя на том, что говорит серьезно и гнев его — нешуточный. Читать мораль любовнице? Возмущаться тем, что она недостаточно целомудренна? Странное желание в человеке, который всю жизнь предпочитал женщин, знающих толк в плотской любви!

Флора тоже уловила пуританскую нотку в его маленькой речи, искреннюю и внезапную. Вот вам и сибарит! Подай ему женщину искусную в любви — но чтоб при этом была невинна, как голубица! Мужчины!

Она невольно расплылась в улыбке.

— И часто с тобой это случается?

— Что ты имеешь в виду? — насмешливо спросил молодой человек.

Можно ли по-настоящему сердиться на нее, гуляя взглядом по прелестному голому лобку!

— Мне вот что любопытно знать: спустив штаны, ваша светлость всякий раз пускается в дебаты о нравственности, или это только я возбуждаю в вас подобное неуместное желание? Конечно, я не смею ставить под сомнение вашу общеизвестную любовную неутомимость…

Он усмехнулся. Чертовка остроумна. Ей дай волю — заткнет за пояс.

— Виноват, — шепнул Адам, ласково поглаживая ее руку, — не вели казнить, вели миловать! Ей-же-ей, ты первая, с кем я пустился в дебаты прямо… прямо посреди. Так что будем делать: вникать в нюансы нравственной позиции или все-таки… займемся чем-нибудь более приятным?

— Или все-таки, — сказала Флора. — Но разве ты никогда не разговариваешь с женщинами?

— Отчего же? Всегда! — зачем-то солгал Адам. — А ты со своими любовниками?

Она ответила не сразу. Вопрос застал ее врасплох. Если припомнить — то нет, бесед в постели она никогда не вела — ни длинных, ни коротких. Любовник для любви, а не для духовного общения, — вот как она думала с тех самых пор, как вполне сознательно и без смятенных чувств лишилась девственности.

И вот вдруг потянуло на разговоры… Значит ли это, что Адам Серр для нее больше чем красивое тело, что он привлекает ее не только физически, но и… и еще как-то?

— Да, конечно, мы не молчали, — закончила наконец Флора, подвигнутая на ложь тем же сложным и неопределенным чувством, что и ее любовник, знаток женских сердец.

Адам вынул из кармана куртки золотую луковицу, взглянул на циферблат и с добродушной улыбкой сказал:

— У нас остается примерно три четверти часа. О чем будем беседовать?

Казалось бы, ничего особенного… Но как произнес, негодяй! Будто всю ее, взъерошенную, огладил и мигом вернул в состояние чувственного возбуждения — словно и не было этого антракта, потрачен-ного на «выяснение отношений». Сказал одно, а она услышала другое, услышала правильно, потому что он и подразумевал другое.

— Только три четверти часа? — дрогнувшим голосом спросила Флора.

— Если понадобится, можем и задержаться.

Не только он понял, что разговорам конец, но и его отзывчивая плоть.

Уверенным движением Флора взяла его восставший член — такой напряженный, как будто Адам добрую неделю ни с кем не занимался любовью. Затем наклонилась — и он ахнуть не успел, как его член, весь, оказался у нее во рту.

Адам обхватил ее голову, словно хотел высвободить себя из плена. Однако плен был так сладостен, что он лишь взъерошил ее волосы, окончательно разрушив сложную прическу. Ее голова заходила взад и вперед, и он сразу же задышал короткими хватками, почти сомлев от наслаждения.

Контроль над собой он утратил до такой степени, что едва не опоздал отстранить ее голову.

— Погоди, — шепнул Адам, опасаясь прежде времени оставить без заряда свое любовное оружие.

Он откинулся на сено и несколько секунд лежал с закрытыми глазами — приходя в себя.

Какова! Где она научилась такой технике? Не иначе как во Франции! Здесь, в Америке, если и упросишь женщину взять твое хозяйство в рот, так она будет ворочать его как бутылку с касторкой — и с угнетающе-кислым видом! Да еще и спрашивать через каждые пять секунд: «Достаточно?»

— А теперь моя очередь, — сказала Флора.

Он с трудом разлепил веки и почти тупо воззрился на нее.

— Ты любишь все делать без приглашения, да? — процедил он чуть ли не с ненавистью.

Она стояла на корточках над его животом — растерявшие заколки волосы свисли вниз, на слюнявых рдяных губах блудливая улыбка.

— Без приглашения — это самое лучшее, — промолвила Флора, более чем уверенная в своем могуществе. Она понимала, что после того, что и как она сделала, ему обратной дороги нет — сама его плоть неостановимо рвется к пику удовольствия. — Тогда милости просим, присаживайтесь, — холодно произнес лежащий на спине Адам и жестом радушного хозяина указал на свой почти вертикально торчащий влажно поблескивающий член. — Полагаю, процедура вам известна.

— Нет, я не настаиваю, — отозвалась она, отвечая наглостью на наглость. — Можем отложить до следующего раза.

— Давай, живо!

— Понимать это как приглашение, ваше вежливое сиятельство? — с бесстыжей улыбкой спросила Флора. — Нет, нет, я никоим образом не хочу нарушать правила хорошего постельного тона, а потому…

— Я что сказал!!!

— Ты же упрекнул, что я норовлю все делать без приглашения. Вот и пригласи. Только как следует.

— Да иди же сюда, иди!

— А повежливей можно?

— Леди Флора, буду премного благодарен вам, если вы соблаговолите поместить свое воистину роскошное тело на сей выступ моего.

— Куда-куда?

— Сю-да! — почти прорычал Адам, указывая подбородком и взглядом на желаемое место. — Пожалуйста!

Она победоносно усмехнулась.

Но только она села на торчащий исполинский член, как Адам рванулся, опрокинул ее и оказался на ней.

Флора не сопротивлялась. И это соитие было каким-то сумасшествием: они как будто занимались взаимоистреблением, словно каждый замыслил убить другого бешеным любодейством. Они меняли позы, меняли скорость и ритм, она оказывалась то на нем, то под ним, то непонятно где, их тела извивались, сплетались, расплетались… и снова она на нем — под ним — непонятно где…

Когда они одновременно достигли пика наслаждения, совместный оргазм был как лобовое столкновение поездов. В итоге любовников буквально разметало в разные стороны: они рухнули далеко друг от друга, обессиленные, задыхающиеся, потрясенные до глубины души.

Оба понимали, что происшедшее связало их некими мистическими узами. И поэтому, не в силах двинуться, чтобы хотя бы руки соединить, ощущали себя соединенными, сопряженными, сплавленными… и слабо улыбались друг другу особой улыбкой заговорщиков.

— Мне надо поспать, — сонно пробормотала Флора, не в силах поднять очугуневшие веки.

Теперь она вдруг ощутила аромат свежескошенного сена и ласковую прелесть золотого столба света от небольшого оконца в крыше. Все это прекрасный сон!

— Я отнесу тебя в твою комнату, — нежно сказал Адам, играя локоном на ее виске.

— Нет, я сама… я пойду… через минуту… или две…

— Только не сейчас, — с понимающей улыбкой весело закончил за нее Адам. Закаленный бессонными ночами любви, он мог только посмеиваться над тем, что Флору так подкосило. Сам он за минуту-две совершенно пришел в себя — и снова был «как новенький».

Молодой человек занялся поиском в сене заколок. Тем, что нашел, он кое-как скрепил волосы девушки в некое подобие первоначальной прически. Критически оглядывая результат своих усилий, Адам сказал:

— Придется мне вплоть до твоего отъезда из Монтаны постоянно таскать в кармане гребень. Как только я оказываюсь в пределах мили от тебя — тут же теряю голову, превращаюсь в глупого подростка и набрасываюсь на тебя. Ничего с собой поделать не могу.

— Это замечательно. За это я тебе благодарна, — все так же сонно промолвила Флора. Ее улыбка была полна истомы — и он почувствовал, что вот-вот снова распалится. Адам быстро взглянул на часы. Нет, хватит! Пора вспомнить об осторожности.

Молодой человек начал проворно одеваться, затем помог одеться Флоре, подхватил ее на руки и понес по лестнице вниз.

— Это уже становится традицией, — шутливо выговаривал он по дороге из конюшни в дом. — Я тебя одеваю, я же тебе чищу перышки, чтобы ты выглядела как приличная дама. Твое счастье, что у меня девочка и я знаю все премудрости женского туалета.

— У тебя и больших девочек хватает, — лениво поддела его Флора, но машинально и без злобы.

— Сейчас у меня только одна большая девочка, — мягко поправил он.

— Ах, временами ты бываешь такой душкой! — пробормотала она, еще крепче обвивая руками его шею.

— Ты тоже временами бываешь душкой, — страстным шепотом ей в ухо отозвался Адам.

— Послушай, зачем ты меня несешь? Я могу идти, наверное…

Тут до девушки словно впервые дошло, что он ее несет через двор на виду у всей челяди и работников.

— Адам! Нас все увидят! Будут судачить!

— Велика беда! — бесшабашно сказал Адам. — Но что за чудеса: леди Мне-На-Все-Плевать изволит робеть?

— Стыдно…

Он с почти искренним удивлением заглянул ей в глаза.

— Может, и стыдно. Однако не слишком.

Она внезапно зарделась.

— Если бы ты не был таким… ненасытным, я бы так не устала!

— Что ж, признаю свою вину, — галантно согласился молодой человек, не желая затевать спор о том, кто из них ненасытней. — Двух часов сна тебе хватит?

— О, два часа! Это было бы чудесно — и достаточно.

— В таком случае я отложу пикник на после полудня.

— Думаешь, это разумно? — встревоженно спросила Флора.

— Ты имеешь в виду Люси?.. Придумаю какое-нибудь подходящее для трехлетних ушек объяснение — за этим дело не станет. Да и нельзя показывать тебя в таком виде Доброй Туче. Старая дева будет возмущена — нахмурится и прольется целым дождем колкостей.

— Возмущена чем? — забавляясь, спросила Флора.

— Тем, какой плохой я хозяин. Разве можно доводить гостей до такого состояния? Нет, честно, она меня загрызет.

Флора рассмеялась.

— Да ты ее никак боишься!

Адам улыбнулся как проказник-мальчишка, пойманный на горячем.

— Скажем так, я опасаюсь ее увесистого тумака. А если серьезно, то мисс Маклеод так много значит в жизни Люси, что я люблю и ценю ее — и ничем не хочу смущать ее спокойствия. Ну а теперь срочно изобрази обморок, потому что миссис 0'Брайен и двое слуг таращатся на нас из окна.

— А почему я упала в обморок? — тихонько спросила Флора, краем глаза видя, как озабоченная миссис 0'Брайен быстрым шагом идет через веранду им навстречу.

— Жара.

— Побойся Бога, сегодня разве что пар изо рта не идет!

— Может, что-нибудь не то съела?

— Грех зазря позорить повара.

— Ах ты, Господи! — в отчаянии воскликнул Адам. — С тобой я совсем рехнулся! Не в моей привычке оправдываться перед слугами.

— Фи! Как это по-французски!

— При чем здесь французы?

— Все знают, что они со слугами надутые индюки.

— Может, на то есть причины, — вяло огрызнулся хозяин ранчо и приказал: — Будь умницей, закати глазки и молчок. Я все беру на себя.

Флора была сама покорность — она зажмурилась и очень натурально уронила руки, предоставив Адаму самому выпутываться.

— Леди Флора подвернула ногу в конюшне и сомлела, — пояснил граф, поднимаясь по лестнице на крыльцо, где его поджидали миссис 0'Брайен и пара лакеев.

— Ох, беда-то какая! — запричитала круглолицая экономка. — Надо за доктором послать! Бедняжка! Распухла ножка? Не было бы перелома!

— Успокойтесь, миссис 0'Брайен. Ничего серьезного. Я думаю, потянула связки. За доктором пошлем позже — если понадобится. Ах уж эти светские кисейные барышни: чуть что — хлоп, и в обморок! А кавалер — спасай! Лишь бы повиснуть у мужчины на шее!

Тут он странно крякнул — это Флора больно ущипнула его за плечо.

— Ну уж вы зря, мистер Серр, — фыркнула экономка. — Леди Флора не таковская.

— Таковская, таковская, — с усмешкой отозвался Адам. — Даже дважды таковская.

Когда они оказались вдвоем на лестнице, Флора обрушилась на любовника с упреками: дескать, что ж это он ее позорит в глазах миссис 0'Брайен! И вовсе она не вешается на шею мужчинам!

— Кто кого несет? Сейчас как уроню! — весело отбивался Адам.

— Сам меня замучил, а теперь дразнишь!

— Вот я тебе сегодня ночью вспомню! Я тебя поймаю на том, кто кого мучит!

— Ха! А кто вам сказал, что мы сегодня ночью увидимся, господин граф? Может статься, у меня совсем другие планы на сегодняшнюю ночь!

Тем временем он ногой открыл дверь ее залитой солнечным светом комнаты.

Уложив Флору на кровать и снимая с девушки сапожки, Адам нравоучительно промолвил:

— Насчет сегодняшней ночи я знаю точно. Опыт подсказывает, что наша графинюшка без этого может протянуть всего лишь несколько часов. Так что насчет того, что будет после полуночи, я не сомневаюсь.

— А вот и могу! — возразила Флора, капризно надувая губки. — Грех быть таким самоуверенным, господин Серр!

— Пусть я самоуверенный, зато вы у нас известная похотливица, мисс Бонхэм, — добродушно огрызнулся Адам. После доброго часа бурных утех с леди Флорой он отлично ладил со всем миром — и его было трудно чем-то задеть.

— Похотливица или нет — не ваша забота, — ворчливо буркнула Флора. — Отлично проживу и без вас.

Даже сонная, она продолжала воевать с ветряными мельницами.

— Ах, так! — рассмеялся Адам. — Ну, в таком случаем мы всю ночь будем резаться в бильярд. Или вы до первых петухов будете ублажать наш слух игрой на рояле.

Адам наклонился и легонько поцеловал ее в лоб.

— Кстати, — сказал он, выпрямляясь, — я ведь действительно не слышал, как вы играете! Вы справляетесь с Шопеном?

— Увы.

— Жаль.

Теперь он задвигал желтые парчовые занавески.

— Ну а как насчет бильярда?

— О, тут я виртуозка.

— Ого! — воскликнул Адам и даже на секунду бросил занавеску, чтобы оглянуться на эту не перестающую удивлять его леди. — Только не говорите, что вы играете на деньги!

— Отчего же? Могу и на деньги.

Он хмыкнул и улыбнулся.

— Что ж, вечерок будет интересный.

Флора залюбовалась им. Как хорош!.. Эти чувственные полудикарские глаза не обманули ее ожиданий. Он божественно хорош во всем!

— А впрочем, я могу передумать, — томно изрекла девушка, улыбнулась и закрыла глаза. Спать, спать, спать!

— В любом случае — в твоем распоряжении, — громким шепотом отозвался молодой человек.

Казалось, Флора мгновенно заснула. По крайней мере, она больше не шевелилась.

Не двигался и Адам, застывший у окна. Он пристально смотрел на лежащую на кровати молодую и прекрасную женщину, и какие-то тяжелые думы гнали прочь его лучезарное настроение. Ему было неприятно, что он так увлекся. Наваждение какое-то. А хороша, хороша… Чистая Мадонна! Впрочем, если и Мадонна, то с картины Бугро — чувственная, очень плотская. Приоткрытые во сне губы, полные, дивно очерченные, были цвета дикой горной вишни. Длинные ресницы бросали тень на румяные щеки. Грудь, которую он ласкал считанные минуты назад, мерно двигалась — прелестные полушария с шелковистой кожей.

Взгляд Адама двинулся вниз, к холмику внизу живота, что влек его, как Цирцеина песнь манит неосторожных путников. Красивая, ничего не скажешь… Но красотой его удивить сложно — с ранней юности вокруг него, уже тогда сказочно привлекательного, хищно кружили самые желанные женщины, и он лишь выбирал среди красивых наикрасивейших. Флора Бонхэм манила не только красотой, но и духом своим. Существо необычное, она излучала такую жизненную энергию и была так далека от пустячных интересов тщеславного высшего света!.. К тому же умна и остра на язык. Игрива, весела, задириста, боевита, напориста и прямодушна… Хотя все эти качества — палка о двух концах, и ему другим концом уже не раз досталось, но как все это отличается от вялой жеманности или книжной полуистерической романтики светских львиц с их ограниченным умишком и рабством перед миллионом условностей! Да, Флора Бонхэм может заявить в глаза такое, что другая и подумать не осмелится. Ну и что в том плохого? Говорит-то она правду! И конечно, в постели ничего подобного ему не встречалось — дика, изобретательна, пикантна и дерзка…

Словно пристрастие к опиуму, такая способна заставить человека позабыть долг и разум — и затуманить рассудок, сместив все жизненные ориентиры.

Определенно, Флора Бонхэм была губительна для мира в его душе. Но она, как зараза, уже проникла в его кровь и жгла жилы непостижимым жаром.

5

Пикник удался на славу.

Было тепло и солнечно — поэтому лиса позволила детенышам выйти из норы и порезвиться на просторе.

Участники пикника расположились на подветренной стороне и в разумном отдалении от норы. Вдобавок они старались не шуметь и говорили шепотом. Благодаря этому им удалось добрых полчаса наблюдать за веселыми играми лисят.

Вот только на Люси приходилось то и дело шикать: ее так и тянуло прыгать и кричать от восторга. Впрочем, девочку было легко понять: лисята, прелестные и шустрые клубочки шерсти, были такие забавные и так лихо кувыркались на склоне холма, что даже сдержанная толстушка мисс Маклеод, которую, естественно, никто в глаза не называл Доброй Тучей, и та раза три зачарованно всплеснула руками и дважды басисто произнесла: «Ах ты ж, Боже мой!»

Мисс Маклеод без приключений добралась до холма верхом на спокойном Чарли. Зато для спуска на землю даме понадобилась помощь сразу двух мужчин. Два графа, английский и французский, с готовностью кинулись ей помогать. Причем она тут же, отряхивая подол своей длинной бомбазиновой юбки, с тревогой осведомилась, не забыли ли прихватить ее раскладное седалище.

И за лисятами дама наблюдала, уже восседая на походном матерчатом стуле.

От грузного и грозного восточного владыки, что пристально следит за ходом битвы и сыплет направо и налево приказы своим подданным, мисс Маклеод отличал разве что легкомысленный чепец на голове.

Время от времени она, колыхнув всеми четырьмя подбородками, с прирожденно-генеральским видом оборачивалась на остальных пикникующих и что-нибудь роняла — с акцентом, который не вытравили даже годы обучения в эдинбургской школе для благородных девиц:

— Хосподин храф, я уповаю, что вы не забыли телескоп? Там, на склоне хоры, непонятная зверушка… Или, указывая на аппетитные пирожные:

— Люси, предложи лорду Халдейну отведать королевиных меренх. Или:

— Леди Флора, присаживайтесь на это уютное покрывальце и скушайте сандвич с семхой.

Адам с нарочито преувеличенным пиететом вручил ей телескоп — лишь бы отвязалась! — и в течение нескольких минут внимание мисс Маклеод было полностью поглощено непонятной зверушкой «на склоне хоры».

Все облегченно вздохнули, ибо поток приказов на время стих.

Адам снова опустился на клетчатый плед и потянул руку к корзинке со съестными припасами, которая стояла рядом с Флорой. Неторопливо доставая со дна фляжку с коньяком, он тихонько сказал:

— Я скучал по тебе.

Это было произнесено таким откровенно-интимным тоном, что девушка невольно покраснела и быстро оглянулась по сторонам. К счастью, его слов никто не услышал. Мисс Маклеод рассматривала в телескоп странного зверя на пригорке, а Люси и Джордж Бонхэм находились в двух десятках шагов от них — пускали в ручье только что выструганный графом кораблик.

Открывая крышку серебряной фляжки, Адам шепотком успокоил Флору:

— Не волнуйся, на нас никто не смотрит. Я сама осторожность. Хочешь глоток?

Она нервно мотнула головой — отказываясь от предложенного коньяка. «Сама осторожность». Скажет же! Худшего сорвиголовы свет не видал!

— Ну, ну, расслабься, не стоит хмуриться! — сказал Адам с ласковой улыбкой, по-прежнему протягивая ей фляжку. — Это тебе поможет. Ты сплошной комок нервов.

— Правильней сказать, счастливый комок нервов, — уточнила Флора, из вежливости отпивая глоток коньяка.

Она была в отменном настроении. Короткий сон вернул ей бодрость, а близость Адама наполняла сердце тихим блаженством — было так приятно созерцать его красоту в идиллической обстановке, на лояе природы. Умиротворенно покосившись на монументальную Добрую Тучу, девушка сказала:

— Напоминает моих гувернанток. С малых лет терпеть их не могла. Они в доме не задерживались.

— Ну, Добрая Туча — существо безобидное.

— Глядя на нее, так не скажешь. Откормленный сержант в юбке. А мы для нее — словно новобранцы.

— Мне не в чем ее упрекнуть. Мисс Маклеод терпит мои причуды, а также искренне любит Люси.

— И этого достаточно?

— Более чем. Одной любви к Люси было бы уже достаточно.

Это замечание поразило Флору. Она вдруг осознала, что за бесшабашным видом и повадками шалопая скрыта целая бездна душевных терзаний.

— Вам посчастливилось, что у вас есть Люси.

— Знаю. Даже жизнь с Изольдой не кажется непомерной платой за существование Люси.

Флора своей матери не помнила — та умерла, когда дочь была совсем крошкой. Поэтому девушка лишь понаслышке знала, каково наслаждаться полной семьей. Однако она догадывалась, что иметь увлеченную светской жизнью, безалаберную и малозаботливую мать, наподобие Изольды, тоже не сахар.

— Так что, ежели Изольда позабудет вернуться, — продолжал Адам с кривой ухмылкой, — то, как поется в песне, «прекрасней быть не может быть!».

— А где ты ее нашел?

Лицо молодого человека заметно напряглось, на скулах вдруг заходили желваки — причиной был наплыв неприятных воспоминаний.

Заметив внезапную горечь в его глазах, Флора сообразила, что он неправильно понял ее вопрос, и поспешила уточнить:

— Я имею в виду мисс Маклеод.

Морщины на лбу Адама разгладились, и весь он просветлел.

— С ней я повстречался в форте Бентон четыре года назад. Восемнадцатого октября в девять тридцать. Она стояла в самом конце пристани — только что сошла с последнего парохода в том сезоне.

— Какая память!

— Мисс Маклеод, можно сказать, спасла мне жизнь, — торжественно сообщил Адам. — Потому-то я и помню точный день и час.

Он в общих чертах рассказал всю историю, опустив пару-другую пикантных деталей.

После пьяной ночи в салуне Карсона, где он и в карты играл, и к проституткам наверх поднимался, Адам вышел на пристань — встретить пароход, на котором должна была прибыть из Сент-Луиса няня для еще не родившегося ребенка Изольды. Должна была, но не приехала. А пароход-то последний. Скоро Миссури покроет лед — и жди до самой весны. Одна мысль о том, что Изольда будет касаться его ребенка, приводила Адама в бешенство. Разумеется, зная Изольдин характер, было нетрудно предугадать, что у детской кроватки хлопотать она не станет. Но все же хотелось для гарантии иметь в детской кого-то большого и грозного — чтобы вовсе не подпускать Изольду к ребенку.

В те немногие месяцы, что они были женаты, Изольда проявила себя лишь с одной стороны — как несравненная мастерица жаловаться. Все было не по ней в втом глухом углу: и монтанская жара, и монтанский холод, и пыль, и ветер, и нехватка поклонников, и вечный запах перегара от мужа, который после свадьбы потерял меру в выпивке. Беременность только удесятерила силу нытья. Адам тем меньше был склонен выносить все эти капризы и жалобы, что женился он не по любви, а подчиняясь предсмертной воле отца.

Не то чтобы Адам совсем уж складывал с себя ответственность за ребенка, но обстоятельства зачатия были таковы, что имелись все резоны считать Изольдину беременность подстроенной ловушкой.

Тут в рассказе возникла долгая пауза. Адам, насупившись, молча перебирал в памяти горестные воспоминания.

— Таким образом, ярмо брака на тебя накинули хитростью, — вежливо подала голос Флора.

— Да… Короче, Добрая Туча подвернулась вовремя. Без нее я бы или застрелился, или еще какую-

нибудь глупость сотворил. Она прибыла тем самым последним пароходом. Наниматель по каким-то причинам ее не встретил. Я увидел бедняжку в дальнем конце пристани — одинокую, потерянную. И тут же пригласил к себе на ранчо.

— Сейчас она более похожа на королеву.

— Ну да, в масштабе два к одному. С ней приходится не забывать об избыточной вежливости и прибегать к разного рода дипломатическим уловкам. Как-никак тяжелее меня фунтов на тридцать-сорок.

— Чтобы ты да прибегал к дипломатии? С твоими-то замашками деспота? Чудеса! — Это было сказано с такой любящей улыбкой, что у Адама мигом взыграла кровь.

— Признайся, эти замашки деспота тебе по вкусу! — сказал он, прожигая девушку страстным взглядом.

Флора машинально отодвинулась — видя возбужденное сверкание его глаз, можно было опасаться, что он не сдержится и обнимет ее.

— Нет, тут ты ошибаешься, — возразила Флора. Но при этом она покраснела и ощутила жар в паху.

Ей было стыдно самой себя: что ж такое! Достаточно одного его страстного взгляда, чтобы она так возбудилась!

— Ладно. В этом случае сегодня ночью я буду демократом. Буду делать исключительно то, что тебе нравится.

От этих слов, произнесенных хрипловатым чувственным шепотом, повеяло обещанием таких утех, что ее соски затвердели, а во рту пересохло.

— Прекрати!..

— Ах, я бы овладел тобой прямо сейчас, вон там, в зарослях за холмом. Ты бы и звука не проронила — чтоб другие не услышали. Я бы вошел в тебя при полном твоем молчании. Ты бы даже дышать боялась — чтоб нас не выдали твои громкие частые вздохи. А когда бы ты достигла пика наслаждения, я заглушил бы твои томные вскрики своими губами. И потом мы вернулись бы к остальным — а по твоим бедрам под юбкой стекала бы моя сперма. И я помнил бы об этом, глядя на то, как ты чинно сидишь на покрывале и тепловатым лимонадом запиваешь сандвичи с лососем…

Говоря это, Адам деликатно передвинулся, дабы заслонить девушку от отца. Хотя тот и был занят корабликом и Люси, он мог оглянуться и увидеть странное: круги яркого румянца на щеках дочери и ее торчащие соски, вздыбившие тонкую ткань белой блузки.

— Сегодня вечером я не заиграюсь в бильярд, — продолжал Адам, украдкой очертив пальцем кружок вокруг ее правого соска и шаловливо мазнув по его кончику. — Сегодня я планирую показать тебе мою спальню.

— Я без ума от тебя, ты мое наваждение, — прошептала Флора. Она зажала свои руки между коленями — чтобы скрыть и унять их дрожь.

— Сыграю одну партию в бильярд, скажу «спокойной ночи» — и жду тебя наверху.

За ужином, после того, как подали рыбу, к хозяину ранчо подошла горничная с запиской на подносе. Адам прочел ее, извинился и вышел из комнаты. Вернулся он через несколько минут, и не один. За ним следовал высокий молодой мужчина, по виду тоже полуиндеец. В их лицах замечалось явное сходство.

— Позвольте представить вам моего брата, — сказал Адам, по абсарокскому обычаю братом называя кузена. — Леди Флора — лорд Халдейн — Джеймс Дю Гар.

— Извините за вторжение, — с поклоном произнес нежданный гость. В его голосе чувствовался французский акцент. — Я не хотел беспокоить вас, но Адам настоял на том, чтобы я зашел.

На Джеймсе Дю Гаре было типичное гибридное одеяние фронтира: мокасины и кожаные штаны с бахромой в сочетании с европейского типа сорочкой и суконной курткой.

— Милости просим в нашу компанию, — сказал Джордж Бонхэм. — И даже не думайте отказываться! У нас здесь без церемоний. Судя по вашему виду, вы совершили немалый путь верхом.

— Да, от самой Виргинии, — ответил за кузена Адам. Затем он обратился к Джеймсу, используя его абсарокское имя, которое значило Вскинутое Копье: — Садись, Эш-ка-ка-мах-ху! Вот для тебя стул. Что будешь пить: вино? бурбон? кофе?

— Пожалуй, кофе. С дороги лучше другого бодрит.

— Джеймс приехал с малоприятным известием, — пояснил Адам. — Получена важная депеша. Генерал Шерман дал губернатору Мигеру официальное «добро» на активное использование терри-ториальной армии. Значит, предстоящие операции будет финансировать центральное правительство. И теперь милиция — те самые волонтеры-пропойцы, о которых мне уже случалось вам говорить, — получила законное право бесчинствовать. Разумеется, все будет происходить под видом защиты местных торговцев и охраны их транспортов… Да-а, скоро нам покажутся идиллическими те времена, когда молодцы Мигера днями бездельничали и накачивались виски в салуне, а вылазки производили изредка и на свой страх и риск.

— Ваше племя находится на крайнем севере штата — неужели и оно пострадает? — спросил лорд Халдейн. Он знал по опыту, что в обширном и диком крае расстояние порой определяет все.

— Недавно здесь был убит важный правительственный чиновник. Белое население обеспокоено индейцами-лакотами — только что они затеяли беспорядки далеко на западе, у самой Масселшелл. Так что у губернатора Мигера достаточно предлогов для того, чтобы бросать своих головорезов в любую точку штата. И дальние переходы ему отныне, к сожалению, не страшны — благо они будут оплачены не из казны штата, а центральным правительством.

— Его людям сверх жалованья обещана и часть добычи, — добавил Джеймс. — Мигер так и заявил: дескать, вам дозволено поделить между собой всю конфискованную у индейцев собственность.

— И насколько велика опасность для вашей долины? — спросила Флора.

— Ну, мы за себя постоим, — тихо и спокойно сказал Адам. — Им лучше сюда не соваться.

Невзирая на мягкость тона, в его словах улавливался отчетливый призвук угрозы.

— Джеймс заверяет меня, — продолжил хозяин ранчо, — что мои права на эту землю совершенно законные и никакой суд оспорить их не может. А в этих делах я на него полагаюсь — он мой юридический советник.

— Тут никакой сложности нет, — сказал Джеймс. — И благодарить следует твоего отца, который был так предусмотрителен, что в свое время вытребовал гарантии от самого Конгресса США.

— Да, отец хорошо понимал всю ценность земли, — с горькой усмешкой подтвердил Адам. — Он не уставал повторять: добрая вотчина там, где исправно платят налоги за недвижимость и умножающее посредством выгодных браков.

— Сущая беда, что у Изольды были те самые виноградники, на которые он не один год зарился! — поддержал кузена Джеймс с такой же печальной усмешкой.

— Досадно то, что отца подкосило так рано, — сказал Адам. — Он скончался до того, как ты закончил Сорбонну и стал многознающим законником. В этом случае твоя премудрая голова измыслила бы менее болезненный путь присовокупить эти виноградники к нашим землям.

— Ты забываешь: в Изольде его привлекали не только земли, но и графская кровь.

— Ладно, не будем об этом, — скривился Адам, уходя от обсуждения своей личной жизни. И так слишком много было сказано. — Так что же конкретно написано в депеше Шермана? Ее текст тебе известен? Кстати, чем закончились разговоры о пересмотре избирательных округов? Идет ли речь о дате новых выборов?

И беседа, круто свернув на местную политику, уже не касалась других тем в продолжение всего ужина.

Выяснилось, что сразу двум далеко отстоящим друг от друга фортам приказано поддерживать операции мигеровской милиции. Таким образом, ничто не стеснит размах действий территориальной армии. Томас Мигер в действительности лишь временно исполнял обязанности губернатора, пока полновластный губернатор Клей Смит пребывал в Вашингтоне, где он, в столичном комфорте, отстаивал интересы штата. Но, поскольку изнеженного Клея Смита не слишком-то тянуло обратно в монтанскую глушь, всеми делами заправлял бравый солдафон Мигер, и на изменение ситуации надеяться не приходилось.

Томас Мигер родился и вырос в Ирландии. В молодости, двадцать лет назад, он принимал такое деятельное участие в борьбе за независимость Ирландии от Великобритании, что был брошен в тюрьму и приговорен к виселице. Однако богатые и влиятельные родители бились за сына до последнего и в конце концов спасли его от петли: третья апелляции была удовлетворена, и Мигера приговорили к пожизненному заключению. Три года спустя, опять-таки благодаря деньгам родителей, он бежал из тюрьмы и из страны. В Америке ирландская община встретила его как героя. Но к настоящему моменту бывший славный борец против угнетения деградировал в угнетателя.

Как только подали десерт, Адам извинился перед гостями и вышел — сказать Люси «спокойной ночи» и поцеловать ее на сон грядущий. Девочка так утомилась во время прогулки в горы, что необычно рано отправилась спать.

— Вы давно на ранчо? — не без задней мысли спросил Джеймс лорда Халдейна. Он заметил, какими страстными взглядами обмениваются Адам и Флора. Было очевидно, что отношения между ними выходят за рамки обычных отношений между хозяином и гостьей.

— Три дня, — ответил граф. — Мы предприняли поездку сюда, на север, чтобы приобрести коней вашего брата.

— И отец своей покупкой очень и очень доволен, — с улыбкой добавила Флора. — Папа, похвастайся временем, за которое сегодня утром Алеппо пробежал милю.

— Жаль, искренне жаль, что тебя и Адама не было возле беговой дорожки. Могу поспорить, ты сейчас губы будешь кусать, когда услышишь, какую скорость развил Алеппо! Такое надо было видеть!

От глаз Джеймса не укрылось, что леди Флора внезапно залилась краской при этих словах отца.

Теперь он уже ни в чем не сомневался. Зная своего двоюродного брата и памятуя пересуды Авроры Паркмен и прочих виргинских кумушек о странной отлучке Адама и Флоры с бала в доме судьи, Джеймс с легкостью угадал, почему именно хозяин и гостья не явились утром полюбоваться на пробежку будущего чемпиона.

— И за сколько же он промахнул милю? — спросил Джеймс у лорда Халдейна.

— Алеппо просто чудо! Его время — одна сорок шесть! Лучшего коня я не видел с тех самых пор, как в шестидесятом Аргонавт взял золото в Аскоте! В Европе Алеппо будет сенсацией!

— Стало быть, вы намерены переправить его за океан?

— Несомненно!

— А здесь вы пробудете еще долго?

— Пока затрудняюсь сказать, — ответил лорд Халдейн, добродушным жестом отсылая слуг. — Все зависит от того, как быстро я управлюсь со сбором образцов.

— А также от того, — с милой улыбкой прибавила Флора, — как скоро папино любопытство утомит абсароков. Он изучает культуру индейцев и собирает образчики флоры и фауны для Геттингенского университета и профессора Причарда в Лондоне.

— И вы, как я понимаю, помогаете своему отцу?

— Скорее наоборот, — с гордостью заявил граф. — Флора была самым юным исследователем среди тех, кто удостоился чести выступить с докладом перед Королевским научным обществом.

— Поздравляю вас, это действительно большое достижение, — вежливо сказал Джеймс. — Значит, наше племя станет на некоторое время предметом вашего изучения?

— О нет, этим основательно займется папа. А я буду просто на подхвате. К тому же осенью я отбываю на полуостров Юкатан — мы с друзьями затеваем экспедицию в Тикаль.

Что леди здесь не задержится, Джеймс догадывался и сам. Кузен всегда был осторожен и не заводил шашней с женщинами, которые могли претендовать на прочное место в его жизни.

— Честно говоря, я удивлен, леди Флора, — сказал Джеймс с любезной улыбкой. — Для большин-ства английских дам из высшего света сделать даже шаг за пределы Мейфер[1] — целое приключение.

— Флора, по счастью, не принадлежит к «большинству английских дам из высшего света», — с заметной гордостью заявил лорд Халдейн. — Она ездит верхом и стреляет не намного хуже вас и способна выносливостью посоперничать с бедуином или с кочевником-монголом.

— Папа, ты заставляешь меня краснеть! — воскликнула Флора. — Делаешь из меня какую-то фантастическую личность. А я обыкновенная. Просто очень люблю путешествовать.

«Обыкновенная?» — подумалось Джеймсу. Нет, это слово для описания Флоры Бонхэм совсем не подходит. Она напомнила ему многочисленные изображения Венеры работы старых мастеров. Такая же откровенная чувственность, перед силой которой трудно устоять. Какая пышная и зовущая грудь, открытая низким декольте! Какой таинственный жар в фиалковых глазах! Какая восхитительная тяжелая масса волос — с золотистыми переливами, к которым так и тянет прикоснуться! И рот — о, что за рот! Эти полные манящие губы, искушающие обещанием неземной страсти…

Но сам Джеймс не был тронут ее красотой. Его мысли имели практический характер.

Хороша, очень хороша, заключил он свои размышления, да не вовремя. Надо надеяться лишь на то, что эта сирена побыстрее уберется на далекий Юкатан. В долине вот-вот заварится такая каша, что в ближайшие месяцы Адаму будет совсем некстати отвлекаться на прелестных девушек.

Позже эти мысли Джеймс высказал брату — после партии в бильярд, когда они, попрощавшись с леди Флорой и лордом Халдейном, вдвоем перешли в библиотеку. Там молодые люди затушили свечи и сели у окна, чтобы побеседовать и полюбоваться россыпью звезд и облитыми серебристым лунным светом дальними пиками гор.

— Похоже, ты влюбился по уши, — сказал Джеймс. — Напрасно ты позволил этой женщине победить себя. Тебе негоже быть бычком на веревочке.

Адам раздраженно передернул плечами.

— «Позволил»! В том-то и дело, что я не позволял. Моей воли тут лишь чуть-чуть. Чертовка сама завоевала меня. Ты же видел, как она от борта положила в лузу подряд семь шаров. Подобное я наблюдал в последний раз два года назад в Париже, когда прославленный Дюваль разгромил знамени-того Франсуа. И такая она буквально во всем.

— Во всем? — лукаво переспросил Джеймс. — В продолжение вечера ты таращился на нее с почти откровенным вожделением. Так что я сделал определенные выводы.

Адам белозубо ухмыльнулся в темноте.

— Да, женщина удивительная во всех отношениях.

— Когда она уезжает? — сухо спросил Джеймс, отбрасывая игривый тон.

— Через день-другой.

— А до той поры мне не стоит рассчитывать на твое внимание?

— Да брось ты! — обиженно вскинулся Адам. — Я всегда в твоем полном распоряжении, Эш-ка-ка-мах-ху!

— Но сегодня ночью ты ведь будешь с ней?

— Ну, если понадобится — могу и… А чего именно ты хочешь?

— Надо срочно выработать подробный план действий по отношению к мигеровским волонтерам, — сказал Джеймс. — Будет ли наше племя уклоняться от столкновений или все-таки примет бой? До какого предела можно терпеть выходки мигеровских парней, если мы изберем тактику переговоров? Следует договориться и о том, что ответить воинственным лакотам, когда они придут к нам в поисках союзников. А с рассветом я на коня — и обратно к летнему становищу.

— До твоего отъезда мы непременно переговорим.

— После того, как она уснет?

Адам кивнул.

— Ладно, иди, коль скоро тебя ждут, — со вздохом произнес Джеймс. — Можешь не провожать меня. Сам дойду до своей комнаты.

6

Едва он переступил порог, как увидел Флору. Девушка сидела полностью одетая на краю его кровати.

— Я могла лишь гадать, сколько времени ты проведешь в компании Джеймса, — с легким упреком в голосе промолвила она. — Сидела и тряслась как осиновый лист: а ну как войдет лакей или горничная! Сердце так и колотилось от страха!

Адам бесшумно затворил дверь.

— Напрасно тревожилась. Я строго-настрого приказал сегодня вечером меня не беспокоить.

Облегченно вздохнув, она заулыбалась и шаловливо откинулась на подушки. Затем вдруг перекатилась на постели, зарылась в покрывало и весело тихонько воскликнула:

— Ах уж этот мистер Серр, он такой предусмотрительный — никогда и ничего не упустит!

— Стараюсь, стараюсь, — сказал Адам, так же весело улыбаясь в ответ. Он покосился на каминную доску, где стояли часы. — Час ранний. Чем желаешь заняться?

— Я могу сама выбрать?

— Разумеется. Как всегда.

— В таком случае я хочу… танцевать!

— Здесь?

Флора энергично кивнула.

Мысль потанцевать с Адамом пришла ей в голову еще днем, когда во время пикника кто-то вскользь упомянул Тюильрийский дворец. Ей вдруг представилось, что они с Адамом в Париже, в бывшем королевском дворце, и кружатся в вальсе на глазах у его друзей и родственников. Какие же, однако, странные и опасные идеи бродят у нее в голове! К тому же такое романтическое видение совершенно не в ее духе!

Тем не менее соблазн оказался непреодолимым.

Немного замявшись, Адам наконец решился:

— Хорошо. Только ты напевай для ритма.

— Лучше ты напевай.

Он привалился спиной к дверному косяку и шутливо нахмурился.

— Ты просишь о невозможном!

— Ну же, не робей! Так будешь петь?

— Попробую, — сказал Адам, запирая дверь. Пока молодой человек двигался по направлению к ней через всю просторную комнату, она зачарованно любовалась им. Элегантный темный пиджак сидел на нем как влитой. Благодаря темно-синему шейному платку с бриллиантовой заколкой, который подпирал подбородок, прекрасная голова Адама была вскинута вверх особенно величаво. Длинные иссиня-черные волосы, байронически разметанные по плечам, довершали облик надменного денди. Но в его лице не было той бледности и расслабленности, что заметна у лондонских великосветских хлыщей и парижских щеголей. Глаза хозяина ранчо горели первобытным огнем, и в них, как всегда, прочитывалась дикая, совсем несветская, необузданная чувственность.

— Позвольте просить о чести пригласить вас на танец, леди Флора, — тихо произнес он, протягивая ей руку.

Их пальцы соприкоснулись. И вот уже ее рука покоится в его руке, и оба они радостно улыбаются друг другу — как исполненные взаимного обожания влюбленные, которые втайне упиваются интимными воспоминаниями об общих сладостных утехах и об общих маленьких и больших секретах.

Он обнял ее, покоряясь той же властной силе, которая заставила его отложить важный разговор с Джеймсом. Этой деспотической силой было желание прикоснуться к Флоре и прижать к своей груди — ненасытное стремление к теплоте ее роскошного тела. Девушка обхватила его за плечи и припала к нему, как к источнику блаженства.

Оба замерли на долгие секунды, насыщаясь незамысловатой близостью.

Что-то принуждало их молчать — дабы не нарушить всей торжественной прелести момента. И вдруг оба ощутили странный прилив меланхолии — как будто счастье, достигнув пика, обратилось в свою противоположность.

— Запомни это мгновение, — прошептала Флора, и глаза ее внезапно наполнились слезами. Возникло ощущение, что она сейчас теряет его навсегда… уже потеряла! И это ощущение было настолько сильно, что девушка невольно протянула руку и прикоснулась к его щеке — убедиться, что никакой волшебник не отнял у нее Адама и она обнимает не пиджак на манекене, а живого человека.

Адам молча поцеловал руку, легшую на его щеку, и торжественно кивнул, как бы обещая запомнить это мгновение на всю жизнь.

— Май шестьдесят седьмого, — тихо произнесла Флора, ощущая тепло его дыхания на кончиках своих пальцев.

— Я не забуду.

— Джеймс забирает тебя.

— Не сегодня. И не завтра.

— Но в самое ближайшее время.

Адам вздохнул. Ему и самому было досадно, что их отношениям отпущен такой короткий срок.

— От меня мало что зависит. Что они там надумают в столице штата и когда — один Бог ведает.

— Тебя могут ранить или даже убить.

Он отрицательно мотнул головой.

— Добрые духи оберегают меня и в обиду не дадут. Это было сказано с такой серьезной уверенностью, что у Флоры как-то сразу отлегло от сердца. Если добрые духи дадут в обиду такого человека, то они сущие болваны и грош им цена!

— Ну а теперь задавай ритм, — сказал Адам. — Этим прелестным весенним вечером мы будем танцевать, как счастливые сумасшедшие!

Она запела, и он вскоре присоединился к ней. Его низкий голос был исполнен ласки. А слова — слова были замечательные! Кто-то кого-то любил и клялся в вечной привязанности. Молодые люди носились по паркету освещенной свечами комнаты, ступая неслышно, почти на цыпочках, и это добавляло прелести и без того воздушному вальсу.

И раз-два-три, и раз-два-три…

В тишине было слышно каждое движение ее платья, каждое соприкосновение их одежды.

И шур-шур-шур, и шур-шур-шур…

— Давно ты не была в Тюильри? — спросил Адам, каким-то чудом угадав, где она танцует в своей душе, — очевидно, днем он заметил, как сверкнули ее глаза при упоминании о лучшем бальном зале Парижа.

— С прошлого года. Я танцевала дважды за сезон. Мы и там разминулись?

Он помотал головой — нет, в прошлом сезоне он в Тюильри не появлялся. Не до Европы было — лакотам вздумалось перекочевать западнее обычного, к самой границе абсарокских владений, и ему пришлось всю зиму охранять от них свои табуны.

— А годом раньше я танцевала там весной.

— Когда именно?

Той весной он в Париже был! И они могли встретиться! О, почему они не встретились тогда?

— В апреле, — улыбнулась Флора, — как раз во время открытия скакового сезона.

— Стало быть, ты видела, как Донген взял Королевский кубок!

— Это твой конь?

Она даже остановилась — и пытливо уставилась ему в глаза.

— Мой, мой, — с гордостью сказал Адам, ласково обнимая девушку. Счастье того вечера, той победы теперь соединилось в его душе со счастьем сегодняшнего вечера, этой победы. — Помнится, Тюильрийский дворец был пропитан дурманящим запахом резеды.

— О Господи! Я тоже отлично помню весь тогдашний вечер и запах резеды! Теперь я знаю, почему именно тот бал ни с того ни с сего так прочно врезался в память!

— Должно быть, наши души познакомились еще тогда, — прошептал Адам.

Позже, ночью, они занимались любовью с необычайной нежностью — и оба были как никогда деликатны и предупредительны, словно каждый вдруг заметил, что другой сделан из хрупкого хрусталя и требует самого бережного отношения.

Та безбольная, но острая меланхолия, которая посетила молодых людей во время вальса, снова и снова возвращалась в течение ночи. Она как бы вытеснила прежний вечно торопливый и ненасытный плотский голод. Влюбленные жались друг к другу с пронзительной тоской, словно их было только двое во всей Вселенной — выживших после какой-то страшной, весь мир разрушившей катастрофы.

— Что ты чувствуешь? — нежно спросила Флора уже гораздо позже полуночи, когда Адам, на время пресыщенный сексом, лежал на ней, опираясь на локти, чтоб не совсем раздавить ее.

— Чувствую себя обласканным богами, биа.

— Или удачей, — промолвила Флора, со счастливой рассеянной улыбкой теребя розовую раковину-серьгу в его ухе.

Он с любопытством посмотрел на нее.

— А нет ли у тебя часом дара мистических предчувствий?

Девушка уклонилась от вопроса и в свою очередь спросила:

— Отчего ты носишь эти сережки так часто? — Получив воспитание прагматическое и научное, она чуралась всякой мистики.

— Мать подарила, как только я родился. Таков обычай. Эти раковины оберегают меня от напастей. Они же заодно и лекарственное средство.

Она не стала вдумываться ни в чудесные свойства раковин, ни в то, сколько и какие предрассудки живут под чудесной шапкой его иссиня-черных волос. Упоминание напастей вернуло ее к реальности, ибо напомнило о предвкушающих добычу волонтерах и о грядущей кампании по «замирению индейцев» — словом, обо всем, что она слышала за ужином.

— Будет много крови? — спросила Флора, округляя глаза от страха. Так близко от его горячего тела и в благостной ночной тиши казалось противоестественным само существование где-то войны и смерти.

— Не беспокойся. Я позабочусь о твоей охране. Вас с отцом будут сопровождать мои люди.

— Но ведь речь идет только об индейцах. Они намерены нападать только на индейцев…

— Заварушка долго не продлится, — ласково заверил ее Адам. — Это все пьяные разговоры и политические игры.

— Я знаю, ты вмешаешься… А это опасно!

— Ничего со мной не случится… Теперь молчок о постороннем. Иди сюда.

И они опять, позабыв обо всем, слились в бесконечном поцелуе.

На рассвете Адам вошел в комнату, где расположился на ночь Джеймс. Он неслышно закрыл дверь и, прежде чем двигаться к постели кузена, быстрым жестом пригладил взъерошенные волосы.

Тот уже проснулся и при приближении кузена сел на кровати.

— Вид у тебя усталый, — неодобрительно сказал Джеймс. Смерив наспех одетого Адама критическим взглядом, он добавил: — Похож на лиса прямо из курятника. А я тут лежу и любуюсь восходом. Давно любуюсь.

В его голосе слышался упрек.

— Извини, — сказал Адам, тяжело рухнув в кресло возле кровати. — Она только что заснула.

— Флора Бонхэм не похожа на остальных, — ворчливо продолжал Джеймс, щуря глаза на брата. — Да и ты нынче на себя мало похож… Не успел стоптать мокасин после отъезда Изольды, а уже с другой. Поразительно…

— Я и сам в недоумении, — огрызнулся Адам.

— Если я правильно слышал, вы познакомились у судьи Паркмена?

Адам устало ссутулился в кресле и впился в брата тяжелым взглядом из-под темных густых бровей.

— Какая сорока тебе на хвосте принесла?

— Аврора Паркмен среди прочих. Сплетня взошла как на дрожжах. Ведь ты, с твоим обычным неподражаемым мастерством, ухитрился за один вечер нарушить сразу дюжину разных условностей. Грешить греши, но не зарывайся! Я думаю, вам с Флорой ни к чему было возвращаться на бал… ну, после, — со значением прибавил Джеймс.

— К чему или ни к чему… Все сложней, чем тебе кажется, — сказал Адам, криво усмехнувшись при воспоминании о том бурном вечере. — Во-первых, идея уйти с бала принадлежала не мне. Если по совести, то прогуляться предложила она.

— А когда ты с женщиной, слово «нет» выпадает из твоего лексикона, не правда ли?

— Ошибаешься, слово «нет» уже было на кончике моего языка.

— Однако ненароком прилипло да там и осталось.

— Веришь или нет, но я и потом едва не отказался.

— И что же помешало?

— Да она уже наполовину разделась. Я был бы смешон со своим целомудренным «нет».

— Шустрая особа. А если бы кто зашел? К примеру, ее отец?

Адам раздраженно передернул плечами.

— Никто не зашел. К чему теперь эти «если бы»!

— К тому, что любовь тебе сейчас нужна, как зайцу летом белая шкурка. Ситуация грозит осложниться до предела. А от витающего в облаках страсти Адама нам толку не видать.

Взгляды кузенов встретились. Ноздри у обоих задрожали. Впрочем, до столкновения дело не дошло.

— Ладно, успокойся, — примирительно сказал Адам, понимая, что кузеном движут высшие интересы, а не желание вмешиваться в его жизнь. — Это не любовь.

— Отрадно слышать, — отозвался Джеймс, расплываясь в улыбке. — А то у меня сердце так и екнуло. Весьма непривычно видеть тебя таким увлеченным. Любой бы на моем месте смутился, заметив твои откровенные пламенные взгляды и почти открытое обожание.

— Э-э, брат, становишься подслеповат, видишь, чего нету, — сказал Адам и, резко кладя конец обсуждению своих любовных дел, спросил: — Значит ли все это, что и Шерман идет на север? Выходит, нам придется столкнуться не только с шайкой Мигера, но и с федеральными войсками?

— Нет, Шерман идти на север не планирует, — ответил Джеймс, довольный тем, что с щекотливым вопросом касательно Флоры Бонхэм покончено. — Да и с федеральными войсками нам, слава Богу, дела иметь не придется. Шерман направил в Виргинию своего адъютанта, майора Льюиса, чтобы тот разобрался в том, насколько велика угроза со стороны индейцев.

— Таким образом, лето мы угробим на сдерживание глупых амбиций Мигера. Ведь его так и тянет спровоцировать большую драку с индейцами и нажить политический капитал на их усмирении. Если мы удержим Мигера от пакостей до зимы, холод разгонит его молодцов по домам.

— Да, суть ситуации примерно в этом. К сожалению, два форта, которые они начинают укреплять, находятся так близко от нас, что беды просто не миновать.

— Ну, будем надеяться, что слухи о находке золота в бассейне Иеллоустона отвлекут мигеровских волонтеров от войны с индейцами. Прошлогодние переговоры об открытии для всех этих земель не были прерваны, а лишь приостановились. Если Мигер не хочет проливать кровь, у него есть способ спасти лицо — продолжить переговоры.

— Учти, на него давят железнодорожные компании — им нужен здешний уголь.

— Да, а также алчные скотоводы, которые хотят заполонить своими стадами земли к северу от Иеллоустона. Сукин сын Сторхэм и его бандиты уже сейчас то и дело нарушают границы наших владений! — Адам мало-помалу распалялся, думая о всех этих наглых чужаках, разевающих рот на исконную собственность его племени.

— Я загляну в летнее становище и сообщу о шермановской телеграмме, — решил Джеймс, — а затем отправлюсь в форт Бентон — забрать заказанный тобой дополнительный запас оружия.

— Давай именно там, в Бентоне, и встретимся. Скажем, через… через четыре дня.

— Если через четыре дня подобной жизни тебя не будет ветром шатать, — язвительно усмехнулся Джеймс, глядя на кузена, который бессильно раскинулся в кресле.

— Если четыре дня подобной жизни меня угробят, — весело огрызнулся Адам, — то ты унаследуешь моих лучших скакунов.

Джеймс рассмеялся.

— В таком случае даже не знаю, чего тебе пожелать: выстоять в любовной схватке или пасть героем!

Адам тяжело встал и со вздохом потянулся.

— Ладно, браток, шутки шутками, а поспать мне надо — хотя бы пару часов. Итак, договорились, свидимся в форте Бентона в четверг.

В ближайшие дни Флора Бонхэм была единственным средоточием помыслов, желаний и капризов Адама.

Позабросив все свои обычные ежедневные дела, Адам выполнял необходимый минимум обязан-ностей радушного хозяина и любящего отца, а в остальные часы неутомимо занимался любовью с Флорой.

Оба отлично понимали, что для их утех осталось не так уж много времени, поэтому, как и всякие обуянные ненасытной страстью любовники, дружно искали случая побыть наедине — и шли на разные хитрости и уловки, чтобы создать себе лишнюю возможность для интимной встречи. Они как бы заключили союз и упоенно дурачили всех окружающих. То украдкой целовались в темных углах при торопливо притворенной двери; то разом, под изощренными предлогами, исчезали в разгар дня, чтобы уединиться в постели; то благодаря тщательно подстроенной случайности встречались в какой-нибудь укромной нише, или в заросшей плющом беседке, или в одной из многочисленных комнат особняка, куда в этот час никто из слуг не заглядывал. Ну а уж ночи, как говорится, сам Бог им велел проводить вместе. Расставались они лишь на рассвете — и не без отчаяния, ибо оба с горечью сознавали: вот и еще один день — их день — канул в Лету!

Утром в среду, в предрассветном полумраке, Адам повернул голову на подушке и увидел, что балконная дверь медленно и осторожно открывается. Занавеска колыхнулась и пропустила внутрь знакомую мужскую фигуру.

— Хатси-са, — едва слышно произнес Адам. На языке абсароков это значило «тихо».

Адам бережно выпростал свою руку из-под Флориной головы и скользнул прочь от ее жаркого тела. С кошачьей грацией встал с постели и оглянулся на возлюбленную: все в порядке, она не проснулась.

Повинуясь его жесту, пришелец последовал за хозяином в гардеробную. Плотно прикрыв за собой дверь, мужчины быстро, но негромко заговорили по-абсарокски.

— Где они? С какой стороны подходят? — без предисловий спросил Адам. Было ясно, что опасность велика и совсем близко, если к нему послали «волка», то есть курьера-разведчика.

— Вчера переправились через Журавлиную Реку. Идут с юго-запада, — ответил его соплеменник по имени Белая Выдра.

— И сколько их? — озабоченно спросил Адам, открывая шкаф и начиная одеваться в слабом свете керосиновой лампы, которая на всякий случай по ночам постоянно горела в этой комнате с тех самых пор, как уехал Джеймс.

— Пятьдесят голов.

— Оружие? Обоз?

— Винчестеры и холодное оружие. Повозки с едой и боеприпасами оставляют глубокие следы.

— Надо прямо сегодня переместить наш стан на юг долины. Им нас не найти, если у нас будет преимущество во времени и мы будем действовать проворно и скрытно, — сказал Адам, застегнув ремень штанов и беря с полки замшевую рубаху. — В лагере все предупреждены?

Белая Выдра кивнул.

— К нашему приезду упакуют вещи, свернут вигвамы и будут готовы отправиться в путь. Сборы были в разгаре, когда я отправился к тебе.

Адам, надевая нитку бус, приказал:

— Иди к Монтойе, пусть он седлает двух низкорослых, а я минут через пять присоединюсь к тебе в конюшне.

— Эш-ка-ка-мах-ху говорит, — сказал Белая Выдра, и широкая улыбка раздвинула его бронзовые щеки, — что ты нашел себе новую желтоглазую… и новую беду на свою голову. Эта женщина отпустит тебя?

— Стану я ее спрашивать! — надменно усмехнулся Адам, натягивая мокасины.

— Вот это разумно, — сказал высокий и дюжий «волк». — Стало быть, оседлаешь боевого скакуна?

— А то как же! — ответил Адам, наспех заканчивая одеваться.

Через несколько мгновений, с кривой саблей у пояса и с винчестером за спиной, Адам вернулся в спальню — попрощаться. Флора мирно спала, по-детски сунув кулачок под щеку. Не хотелось нарушать ее покой. Молодой человек молча нагнулся и легко поцеловал ее в щеку. Не просыпаясь, девушка заворочалась. Адам застыл — терпеливо выжидая, когда она успокоится и ее дыхание станет таким же ровным, как и прежде.

— Сладких снов, биа, — прошептал он. Пора было уходить, но он не мог оторвать от нее взгляд. В памяти роились воспоминания о бурных прошедших днях.

— Камба-к 'уевима-тсики, — шепнул Адам, тихонько вздохнув. Это означало: «Я должен идти». Его племени угрожала страшная опасность, медлить нельзя. Да и знали они, с самого начала знали, что у их романа будет короткая жизнь.

И вот… вот и все.

Адам круто повернулся и неслышными шагами вышел из комнаты.


В детской Адам первым делом разбудил мисс Маклеод. Когда он легко тронул ее за массивное плечо, женщина дернулась всем телом и в испуге открыла глаза. Но, узнав хозяина, грузно села на постели и спокойно спросила:

— Волонтеры близко, да?

— Настолько близко, что летнее становище следует незамедлительно передвинуть в другое место. Мы с Белой Выдрой хотим попрощаться с Люси.

— Когда вернетесь, известно? — осведомилась мисс Маклеод, машинально поправляя ночной чепец и убирая под него выбившиеся пряди песочного цвета волос. Несмотря на слоновьи размеры, она всегда была озабочена своим внешним видом — и даже в смятой ночной сорочке желала выглядеть элегантно.

— Вернусь при первой возможности. А точнее сказать невозможно. Вы уж тут хорошенько заботьтесь о Люси — чтоб ей не было одиноко без меня.

— И без вашего наказа наша пташечка без присмотра не осталась бы, — обиженно фыркнула мисс Маклеод. — Я при ней со дня рождения, и она как моя кровинушка. Так что вы об одном думайте: как бы себя сберечь. Эти холоворезы, черт их побери, слишком распоясались! Любого стрельнут, кто хоть мало-мало на индейца смахивает. Так вы уж, холубчик, помните, что храфский сан у вас на лбу не написан — сперва они пальнут, а кохда прощения попросят — уж поздно будет! Вы ж знаете, как это бывает! В сорок пятом наши-то херои, которые были, навроде Михера, за независимость Ирландии, взяли да и вырезали почти весь наш клан — ночным делом да под хорячую руку. Кохда дело до резни доходит, своих и чужих не очень-то различают.

Адам стер улыбку с лица и серьезно сказал:

— Я мигеровским скотам не свой. Да вы не беспокойтесь, мисс Маклеод. Я всегда осторожен. К тому же мы вооружены и в обиду себя не дадим.

— Дай Бох, дай Бох! Ну да полно вам вежливо переминаться у моей постели. Идите к Люси — знаю, что вы спешите. А впрочем, вот еще что! — торопливо прибавила добрая гувернантка. — Бонхэмы уезжают или остаются? Люси привязалась к ним всей душой!

В ее голосе была нотка ревности, но заботу о девочке мисс Маклеод, похоже, ставила выше своих чувств.

Адам замялся. Что предпримут Бонхэмы после его отъезда — об этом он мог лишь гадать. Подняться в спальню и попросить Флору остаться до его возвращения? Нет, исключено. К тому же мисс Маклеод справится сама… да и нотка ревности в ее голосе… действительно ли она хочет, чтобы Бонхэмы задержались на ранчо?

— Вы вот что… — сказал Адам, — вы им от моего имени предложите остаться… если сочтете это полезным для Люси. А когда именно я вернусь — не в моей воле обещать. Как все повернется — один Господь ведает. Обстоятельства, знаете ли…

Адам развел руками.

— Всадите пулю в одно «обстоятельство» — за меня. И да благословит вас Хосподь!

Адам тихонько рассмеялся.

— Я и не знал, что методистский Хосподь такой кровожадный!

— Пресвитерианский, милорд, пресвитерианский! И наш Бох не таков, чтобы до скончания века глядеть сквозь пальцы на умышляющих зло!

Когда Адам взял на руки Люси, она проснулась лишь наполовину. Рассеянно улыбаясь со сна, малышка приняла отъезд отца с обычной жестокой детской беспечностью (тоска и страх приходят позже).

— Привези индейскую колыбельку для моей Малышки Ди-Ди, — только и пробормотала девочка.

Впрочем, отцу часто случалось срываться из дома посреди ночи. Люси к этому привыкла и не догадывалась, что на этот раз он отправляется в особенно опасный путь.

— Обязательно привезу. Ты не проказничай, береги себя — и не очень донимай Добрую Тучу.

— Хорошо. Раз я остаюсь за хозяйку, значит Джордж и Флора теперь на мне, — солидно проронила Люси, сладко зевая и сонно тараща глаза. — Можно, я сама буду подавать им чай в гостиной?

— Договорились. Я скажу миссис О, что в мое отсутствие ты тут главная. — Адам имел в виду вторую ирландку, экономку миссис 0'Брайен.

— Возвращайся скорее, папа! Ведь ты обещал нам купание в дальней заводи! Она чудная! Флора и Джордж смерть как хотят увидеть эту красоту!

В распорядок жизни трехлетнего существа никак не вписывались распалившиеся на индейское добро хмельные ополченцы.

Ну и слава Богу, что в ее славной кудрявой головке нету места взрослым хлопотам!

— Я вернусь к моему золотцу как можно скорее, — сказал Адам. — А теперь поцелуй папу — крепко-крепко!


Через несколько часов пути, когда Адам и Белая Выдра выехали за пределы ранчо и во всех деталях обсудили будущие передвижения летнего становища, появилось время для посторонних мыслей. И первым, что представилось воображению Адама, были сокровища роскошного тела Флоры Бонхэм — в той самой заводи, о которой говорила Люси. Видение было таким ярким, таким осязаемым, что моло-дому человеку пришлось не раз тряхнуть головой, чтобы отогнать его. Но с подсознанием было справиться труднее — и в глубине души продолжали вставать соблазнительные картинки. Вот Флора, дерзко улыбаясь и вся открытая ему навстречу, выходит из прозрачной воды, как Афродита из морской пены. Вот она… Да что там, вариаций нескончаемое множество!

Когда они перебирались вброд через ручей неподалеку от снявшегося лагеря, ему вдруг пришло в голову, что Флора может быть беременна. Глупая, незаконная мысль, но, раз появившись, она взялась терзать его с привязчивостью пейсатого ростовщика.

Обычно женщины, разделявшие с ним любовные утехи, были в достаточной степени опытны — его любовницам какие бы то ни было последствия жаркой, но незаконной связи были бы так же неприятны, как и ему. Сейчас Адаму вдруг с запозданием пришло в голову, что Флора, в отличие от других женщин, никаких мер предосторожности не предпринимала. Охваченный страстью, он не обращал на это внимания.

И вот теперь он наконец удосужился задуматься над этим.

Пока его низкорослый конь взметал копытами водяные брызги, Адам прокручивал в голове новые, неожиданные мысли. А если Флора Бонхэм ждет ребенка от него? И что? До сих пор о беременности он думал лишь в связи с Изольдой. И с бешенством, потому что именно брюхатость этой сучки вынудила его жениться на ней. В противном случае он, может быть, даже преступил бы предсмертную волю отца.

Но мысль о беременности Флоры, странное дело, не вызывала ярости. Она была скорее приятна…

Из задумчивости Адама вывели приветственные крики — их с Белой Выдрой заметили. Детишки весело вопили, женщины улыбались и махали руками, мужчины на конях спешили навстречу, опережаемые собаками.

— Добро пожаловать, Тсе-дитсира-тси, — воскликнул юный воин, разворачивая своего коня, чтобы следовать рядом с родичем. — Мы все готовы драться на твоей стороне!

— Храбрость похвальная. Однако надеюсь, до сражений не дойдет, — с улыбкой ответил Адам. — Но если война все-таки разразится, мы им зададим жару. Посмотрим, действительно ли регулярные войска готовы поддержать подлого авантюриста Мигера! А Эш-ка-ка-мах-ху все еще здесь?

И с этого мгновения насущная потребность думать о выживании племени напрочь вытеснила мысли о роскошном теле Флоры Бонхэм и о ее возможной беременности. До того ли сейчас!

7

На столе в гостиной Адам оставил графу второпях написанную записку. И перед завтраком, прежде чем Люси спустилась вниз, чтобы присоединиться к гостям, лорд Халдейн сообщил дочери, протягивая сложенный лист белой бумаги:

— Сегодня ночью Адам отбыл в летнее становище. Вот записка. Он и с тобой прощается.

Флора проснулась в пустой кровати — и поняла, что Адам ушел с Джеймсом. Но этот ряд слов на бумаге как бы подтверждал факт разлуки. Все кончено. Адам навсегда ушел из ее жизни.

Прошу извинить за поспешный отъезд. Обстоятельства срочно призвали меня в родное селение. Если Вам понадобится какая-то помощь в научных изысканиях, то я к Вашим услугам. Дружески жму руку Вам и леди Флоре.

Аи revolt, Адам

Собственно, ничего больше она и ждать не могла. Но сухой тон записки больно ударил по нервам Флоры. Вот так просто подведена черта под ярчайшим эпизодом ее жизни!.. Впору застонать от отчаяния.

Адам Серр ускакал организовывать защиту родного индейского селения — это его мир, это его вселенная, он тут свой человек, и ему тут жить. А она с отцом — лишь случайные гости, любопыт-ствующие посетители исчезающего редкостного микрокосма. Так что Адама и обвинить-то не в чем: он просто трезво воспринял их как залетных экзотических птиц. И было бы глупо искать в его прощальной записке что-либо сверх обязательной вежливости радушного хозяина.

— Такому обороту не приходится удивляться, — сказала Флора, возвращая записку отцу. — Раз Джеймс прибыл с тревожным известием, отъезд Адама был делом времени. О безобразиях волонтеров мы слышали, еще будучи в Виргинии. И, коль скоро ты уже купил лошадей, нам тут больше делать нечего — лучше не оказываться в гуще неприятных событий. Я готова ехать по первому твоему слову.

Флора сама удивилась своей хладнокровной речи — когда это она научилась так ловко скрывать истинные чувства? Очевидно, дает знать о себе давно отброшенное, но сидящее в крови светское воспитание!

— Что касается купленных лошадей, — заявил отец, наливая кофе, — то я решил пока оставить их здесь. Отошлю в Европу при первой возможности. Таким образом, запланированной экспедиции ничто больше не препятствует. Адам любезно договорился о нашем посещении становища Четырех Вождей.

— Мне хватит часа на сборы, — сказала Флора с тем же деланным спокойствием. В действитель-ности ей не хотелось трогаться с места — она будто приросла к этому дому… совсем новое, чувство для женщины, которая на протяжении многих лет гордилась своей непоседливостью и обожала кочевой образ жизни!

Минутой позже в гостиную спустилась Люси в сопровождении мисс Маклеод. Грузная гувернантка поздоровалась и, сделав неловкий книксен, торжественно объявила:

— Леди Люси будет в высшей степени польщена, если дорохие хости сочтут возможным продлить свое пребывание на время отсутствия ее папеньки.

Вот она — соломинка! Вот она — возможность отсрочить смертный приговор!

Флора вся так и просияла. Побоку логику и приличия — на волне эмоций она не стеснялась очевидной нелепости подобного решения. Но когда над тобой нависает непредставимое, чудовищное, когда ты почти буквально тонешь — разве тут до приличий или до логики? Есть повод остаться в доме, снова увидеть Адама… о, какое блаженство только думать об этом!

Флора взяла себя в руки и придала лицу степенное выражение — столь откровенная радость была попросту неприлична. Улыбнувшись Люси и быстро покосившись на отца, девушка произнесла:

— Полагаю, это замечательная идея. А ты что думаешь, папа?

— Конечно, Люси, мы могли бы остаться на некоторое время, — кивнул граф, с ласковой усмешкой обращаясь к малышке. — Однако, если дела задержат твоего отца надолго, мы будем вынуждены уехать. Нам предстоит посетить несколько индейских племен, и время не терпит.

— Когда папа сегодня ночью разбудил меня, чтобы попрощаться, он пообещал скоро вернуться, — уверенно, убежденным тоном сказала Люси. — И он никогда не отлучался надолго. — Тут она с приливом оживления в голосе добавила: — Ах да, вспомнила! Он еще говорил, что я остаюсь за хозяйку, пока его нет дома. И я могу подавать вам чай и разное прочее. Он сказал, что перед отъездом так и скажет миссис О! Правда, это замечательно? Я ведь буду хорошая хозяйка, да?

«Вот так! — подумалось Флоре. — С дочкой-то он попрощался, а со мной — нет». И она вдруг приревновала девочку.

— Ну, коль скоро за хозяйку ты, — с улыбкой заявил граф, перебивая тяжкие думы Флоры, — то нам деваться некуда — остаемся. Ну-с, хозяюшка, что подашь дорогим гостям к чаю? Мы желаем клубничных пирожных!

— Если вы их любите, повар испечет целую тысячу! — заверила его Люси. — А гулять после завтрака пойдем?

— Сперва занятия, леди Люси, — строго напомнила мисс Маклеод.

Тем не менее, между завтраком и послеполуденными уроками Люси они успели прогуляться к беговым дорожкам и обратно. А ближе к вечеру Люси вместе с конюхом Томом показывала гостям знаменитую дальнюю речную заводь. Туда они добирались верхом.

Место оказалось, и впрямь очень живописным. У глубокого темного пруда в рамке плакучих ив стояла дивная тишина, нарушаемая лишь птичьим щебетом. Летали пестрые бабочки, колыхались зеленые ветви. Словом, идиллия да и только, настоящий райский уголок в прерии.

— А я быстрее вашего до воды добегу! — закричала Люси, ловко спрыгнула с пони и помчалась сквозь высокую траву.

Взрослые спешились и последовали за ней. Пока девочка бесстрашно плескалась в еще не слишком теплой воде, остальные лениво беседовали, сидя на прогретой солнцем траве и впитывая окружающие красоты. Сцена по своей прелести и покою так и просилась на холст какого-нибудь любителя пасторалей. «Будь рядом еще и Адам, — с горечью подумала Флора, — эта прогулка была бы бесподобна в своем совершенстве».

Вечером Флора поднялась в детскую — пожелать Люси спокойной ночи и убаюкать ее. Но четырехлетняя хитрючка и не думала спать, а затеяла с гостьей долгий разговор. Они поделились друг с другом любимыми стишками и колыбельными песнями.

Поскольку Люси бегло говорила на французском и абсарокском и понимала дублинский жаргон миссис 0'Брайен, то ее стишки и песенки звучали на четырех языках. Флора только диву давалась, что четырехлетняя девчушка говорит без акцента на стольких наречиях — должно быть, благодаря хорошему музыкальному слуху.

Баюкая Люси на руках, Флора испытала новое упоительное чувство: так приятно прижимать к себе теплое тельце! Это было как пробуждение материнского инстинкта. То, что Люси — такой прелестный ребенок, перед очарованием которого устоять попросту невозможно, наполняло Флору странной радостью. И радость была тем полнее, что это был ребенок Адама. Впервые Флора испытала укол досады оттого, что у нее не может быть детей. Прежде она относилась к своему бесплодию с беспечным равнодушием — не судьба стать матерью, ну и ладно! Но теперь, подержав в руках дочь Адама, она поняла, какое это горе — никогда не иметь собственных детей! И ее радость была в немалой степени отравлена горьким и внезапным прозрением.

— Вы должны, должны остаться с нами! — заявила Люси, тараща сияющие глазенки на новую подругу. Глаза девочки были миниатюрной копией глаз отца — и так же прекрасны. Белая ночная рубаха Люси, синеватая в полумраке спальни, пахла лавандой, а сама она — парным молоком.

— Я бы с удовольствием осталась, — ответила Флора с такой искренностью, о которой малышка и подозревать не могла. — Но, увы, надо продолжать научные изыскания.

— И совсем не обязательно тебе уезжать! — закричала Люси. — Папа попросит индейцев приехать сюда — и все племя явится. Будете изучать их прямо здесь, на ранчо!

— Побойся Бога, прелесть моя! У твоего папы и без того дел невпроворот. А ты хочешь поселить у него на дворе целое племя!

— Подумаешь! Для тебя он все что угодно сделает. Я же вижу, как ты ему нравишься. Обычно он все хмурится и мало разговаривает с людьми — говорит, некогда. А с тобой он и смеется, и улыбается — и такой счастливый, когда ты здесь. Поэтому ты должна обязательно остаться у нас.

Воображение Флоры с готовностью нарисовало идиллическую картинку: Люси у нее на руках, Адам рядом. Ах, хорошо бы, хорошо бы…

— Быть может, я как-нибудь навещу вас, — сказала Флора, не желая огорчать девочку. Сама она понимала, что это из области несбыточных надежд.

— Ты должна непременно навестить нас! — настаивала Люси. — И остаться на долго-долго. Даже Добрая Туча, и та тебя полюбила! — с простодушной лучезарной улыбкой продолжала тараторить девочка. — А она такая бука, у всех находит какие-нибудь недостатки! Она любит только папу и меня. А из слуг почти никого — говорит, они «не знают своего места». Доброй Туче не нравится, что папа ужинает без пиджака, а лакеи запросто болтают с ним, когда меняют тарелки. У нее еще миллион всяких правил. От нее рехнуться можно. Например, ты знаешь, что настоящая леди должна ходить в театр только в черном или синем платье? Но хотя маман все эти правила хорошего тона знала назубок, Добрая Туча ее терпеть не могла. А маман — ее. Тут они квиты. У них была настоящая война. Однажды я слышала, как папа говорил маман строгим голосом, что, пока он жив Добрая Туча останется в доме. А раз мисс Маклеод старше папы — значит, она останется тут до самой своей смерти.

Флора натянуто улыбнулась и нейтральным голосом сказала:

— Думаю, ты права.

— Добрая Туча считает, что ты очень независимая женщина, — продолжала щебетать Люси. — Это «хромадная честь», говорит она, что ты читала доклад в Англии перед старенькими почтенными профессорами. Добрая Туча хочет, чтобы побольше было таких же ученых женщин, как ты. Она собирается учить меня по-гречески и по-латыни и еще разным всяким предметам, которые учат только джентльмены. Папа говорит, что он ей мешать не будет, она женщина умная и пусть поступает по-своему. Я думаю, ей это нравится, потому что она хорошая учительница — и я уже умею читать! Папа говорит, не каждая четырехлетняя девочка умеет читать. Вот!

— Да, тебе действительно повезло, что у тебя есть такая замечательная мисс Маклеод, — согласилась Флора. — Пусть она и строгая, но добрая. Мой папа точно так же поощрял меня учиться — и я очень благодарно ему, потому что узнала много такого, чему девочек не учат. Это потом мне очень помогло — когда я стала заниматься наукой по-настоящему серьезно. И я, кстати, тоже росла в малонаселенном краю, вдалеке от больших городов и школ. Правда, кое в чем тот край очень отличался от вашего.

— Папа пообещал взять меня с собой, когда он в этом году поедет путешествовать. Добрая Туча терпеть не может путешествий, но я уже большая, и няня мне не нужна, поэтому я все равно поеду, даже без нее. Папины лошади участвуют в соревнованиях во многих странах. Может, мы встретимся с тобой в Париже.

— Это было бы прекрасно. И ты при случае должна побывать у меня в Лондоне.

— Мы обязательно приедем к тебе, — восторженно захлопала в ладоши Люси. — И увидим, как Алеппо берет первый приз в Англии!

Было уже за полночь, когда небольшой абсарокский отряд через узкое ущелье втянулся в потаенную горную долину. Дорога заняла так много времени, потому что двигались медленно — преимущественно по узким руслам неглубоких рек, чтобы не оставлять следов. После того как племя достигло конечной цели своего пути, разведчики вернулись и уничтожили последние следы — буквально замели их с помощью заранее заготовленных веников.

В темноте закипела работа — разворачивали и ставили вигвамы. Поскольку народ был привычен к кочевому образу жизни, дело спорилось, и очень скоро возведение жилья было закончено. Внутри вигвамов разожгли небольшие костры, чтобы обогреться пока еще холодной ночью и приготовить пищу. Дети поели и легли спать, а взрослые, взбудораженные последними тревожными сообщениями, какое-то время обсуждали события дня — все одобряли быстроту и слаженность, с которой совершили переход в это укромное место.

К счастью, недавняя большая охота на буйволов оказалась успешной — теперь у племени был добрый запас и мяса, и зерна, и они могли бесхлопотно пересидеть несколько месяцев, пока не ударят холода, которые разгонят ополченцев по домам. Только юноши, отчаянные и несмышленые, люто рвались в бой с распроклятыми волонтерами. Однако с тех пор, как в этих краях обнаружили золото и бледнолицые начали массовое проникновение на их исконные земли — а тому уже четыре года, — среди монтанских абсароков постарше лишь самые тупые полагали, что прямое военное столкновение способно решить все проблемы.

Абсарокское племя Воронов, чья кровь текла в жилах Адама, состояло из двух достаточно небольших общин, насчитывавших вместе едва ли четыре тысячи человек. Одни жили в предгорьях, другие — у Вороньей реки. Еще в 1825 году их вожди смирили гордыню и поняли, что придется терпеть нагловатых бледнолицых пришельцев и как-то уживаться с ними. Худой мир лучше доброй войны. И сегодня происходил лишь очередной эпизод в долгой битве за выживание.

В вигваме Адама вокруг очага сидели вместе с хозяином Джеймс и Белая Выдра. Другие гости уже разошлись по своим жилищам. Адам остался с двоюродными братьями, вместе с которыми вырос и возмужал. Закончив запоздалый ужин, мужчины закурили трубки и стали обсуждать возможные маршруты движения мигеровского отряда. Потом перешли на более веселые темы: стали вспоминать свои юношеские проказы и подвиги, тихонько посмеивались, чтобы не разбудить соседей. Однако разговор мало-помалу замедлялся — голоса у них охрипли, усталость начала сказываться, всех троих немного клонило ко сну.

Что ж, хоть они и притомились, а на душе было хорошо: маневр провели быстро и удачно, и теперь племя в относительной безопасности.

Можно вздохнуть с облегчением.

И поэтому мужчины слегка благодушествовали, говоря о будущем.

Тут полог двери распахнулся, и вошла молодая женщина с горшком небольших сладких лепешек.

— Если не ложитесь спать, — сказала Весенняя Лилия, — то, думаю, ореховые лепешки будут вам ко времени.

— Хватит, посидели, и довольно, — сказал Джеймс. — Не знаю, как вы, а я иду спать. Так что, извините, друзья. А пару лепешек прихвачу с удовольствием.

— Пожалуй, присоединюсь к тебе, — кивнул Белая Выдра. — Уже рассвет не за горами.

При этом он со значением посмотрел на Адама. Оба кузена вышли, оставив брата наедине с Весенней Лилией.

— Мои друзья проявили похвальную тонкость чувств, — с улыбкой произнес Адам.

— Быть может, неделикатность проявила я, — молвила Весенняя Лилия, ставя горшок на пол. — Не стоило мне вторгаться. Я помешала вашей беседе.

— Ничего, ничего, — сказал Адам. До пояса голый, он сидел в расслабленной позе, устало прива-лившись к плетеному подспиннику. — Ты всегда поступаешь правильно. А вообще-то деликатностью я сыт по горло — она у меня в печенках сидит.

Весенняя Лилия верно поняла намек, потому что сказала:

— А Белая Выдра сообщил, что твоя жена уехала, и уже давно.

— Для меня ты по-прежнему жена моего брата, пусть он и погиб.

Законы племени допускали и даже поощряли брак со вдовой брата. Поэтому слова Адама были не более чем вежливым способом сказать, что женитьба на Весенней Лилии не входит в его планы.

— А что за желтоглазая живет на твоем ранчо?

Абсароки всех бледнолицых женщин по традиции называли желтоглазыми.

— И все-то вы тут про меня знаете! — добродушно усмехнулся Адам. — Эта желтоглазая надолго не задержится… А тебе я хочу сказать — ты член моей семьи. И я свои обязанности знаю.

— Ты уже оказал немалую помощь и мне, и моим детям. Спасибо. Не смею, просить тебя о большем. Но тебе нужна женщина, Тсе-дитсира-тси! Мы с тобой ночами мешали наше дыхание, когда были совсем молодыми — до того, как я вышла замуж за твоего брата… Я уверена, что смогла бы сделать тебя счастливым.

— Хорошие были времена, беспечные, — тихо произнес Адам и мечтательно улыбнулся, вспоминая прошлое. С тех пор как бледнолицые нашли здесь золото, все пошло кувырком… — Ну, а нынче все иначе, — сухо заключил он, поиграв желваками.

Адам имел в виду и то, что для индейцев наступили совсем тяжкие времена, и то, что сам он уже не молод и строже относится к себе. Одно дело юношей — принимать участие в любовных играх молодежи, и другое — уже зрелым человеком выказывать знаки внимания индейским девушкам и одиноким женщинам. Не раз случалось Адаму преодолевать соблазн, когда ему на шею бросалась очередная хорошенькая абсарочка. Незаконному ребенку он не сможет дать полноценное и достойное воспитание, а значит, не стоит и рисковать. В клане нет жестких моральных норм, и мать-одиночка косых взглядов не вызывает — родственники просто обязаны помогать ей растить ребенка. Но Адама, сколько бы он ни содействовал воспитанию незаконного отпрыска, будет вечно терзать чувство, что он чего-то недодал ему. Словом, как прикинешь взрослым умом возможные осложнения, так и заложишь не в меру сластолюбивые руки за спину. Да и отошел он от клана — проводит в нем намного меньше времени, чем в молодости.

Словно опять угадав его мысли, Весенняя Лилия сказала:

— Никто не принуждает тебя, Тсе-дитсира-тси, постоянно оставаться в становище. Просто позволь мне иногда доставлять тебе удовольствие…

— Расскажи-ка мне лучше о братниных детях. Доставь мне это удовольствие. И не искушай меня тем, чего я взять не вправе.

— Чего не хочешь взять, упрямец! Вот рассержусь и возьму тебя силой! Я крепкая! Очень!

Адам рассмеялся.

— Ну, сегодня ночью у нас будет нечестный бой. Я смертельно устал.

— Еще бы тебе не устать! Эта желтоглазая все соки из тебя повытянет. Джеймс сказал, что последние дни ты вообще не спал — она от себя не отпускает.

— Уж очень длинный язык у Джеймса! — досадливо вздохнул Адам. Но при одном упоминании восхитительной Флоры Бонхэм кровь весело заиграла в его жилах.

— Что Джеймса корить? Он правду говорит, — хмуро бросила Весенняя Лилия. — Тсе-дитсира-тси, хоть имя ее назови.

— Да будет тебе! Уехала она.

— Насовсем? — пытливо заглядывая ему в глаза, спросила подруга его юных дней. — И как же ты без нее жить-то станешь?

Адам молча потупился. Пауза затягивалась. Наконец он со вздохом сказал:

— Как, как… Как прежде. Жил как-то раньше… К тому же вот и Люси у меня есть. Дочь и родной клан — это уже немало.

— Стало быть, с графиней кончено?

— Искренне уповаю, — с кривой усмешкой произнес Адам. — Так давно хотел с рук сбыть, что никак в свое счастье поверить не могу… Однако ж ты здорова мучить вопросами сонного человека. Иди к своим детишкам, а допрос отложи до утра, когда я буду посвежее.

— Не думай, что отделался от меня, Тсе-дитсира-тси! До утра так до утра. Но я и дальше буду терзать тебя — пока не скажешь «да».

— Только этого мне и не хватало, — усмехнулся Адам. — Целеустремленной женщины рядом со мной.

— Смейся, смейся, — с задорной улыбкой отозвалась Весенняя Лилия. — И все же моя решимость тебе бы помогла. Короче, к завтраку жди меня — и детишек.

Тут он просто-таки расплылся в улыбке.

— Только, чур, готовишь ты!

— Стану я с детьми есть твою стряпню! А потом дашь Медвежонку урок верховой езды.

— Что еще прикажете? — ехидно спросил молодой человек.

— И волосы мне расчешешь, — сладким голоском невозмутимо ответила Весенняя Лилия.

— Ха! Выдумала! — воскликнул Адам, улыбкой смягчая грубость своих слов. — Ищи другого патлы тебе чесать!

— А вот и поищу!

— Хоть я и валюсь с ног, но ум за разум у меня еще не зашел!

— А своей желтоглазой патлы чесал?

Увы, нет, вздохнул про себя Адам. Если и случалось проводить гребнем по Флориным великолеп-ным волосам, то всегда наспех, торопливо приводя в порядок ее прическу. А для абсароков именно это величайший знак любви — когда мужчина расчесывает волосы женщины.

— Нет, — печально промолвил он.

— Э-э, похоже, желтоглазая ранила тебя в самое сердце.

Адам раздраженно мотнул головой.

— Хватит тебе, Весенняя Лилия. Ничего серьезного. У огня, что она зажгла в моей крови, недолгая жизнь.

Легко сказать, да на деле не все так просто. Ушла Весенняя Лилия, и лег он спать, но не шел сон. Адам ворочался, вспоминал свою «желтоглазую» — ее фиалковые глаза, ласковый веселый голос, роскошное тело… А эти интонации куртизанки в интимные минуты!

Чуть задремлет — и опять что-нибудь вспомнится, и опять сна как не бывало.

Кончилось тем, что он стал педантично перебирать в уме все грядущие мероприятия по охране лагеря: где и кого поставить, на каком расстоянии и сколько людей потребуется. О Флоре Бонхэм думать непозволительно — отвлекает от главного. А главное сейчас — безопасность племени.

Посты в своем воображении он провыставлял до самого рассвета, который не заставил себя ждать.

Когда в щели между кожами пробился первый жидкий свет, Адам встал, откинул полог и вышел из вигвама. В лагере все спало. На траве поблескивала роса. Пахло можжевельником. Безупречно голубое небо обещало теплый день. Покой — это хорошо. Здесь на них неожиданно не нападут. В ближайшей хижине во сне коротко рассмеялся ребенок. И Адам невольно улыбнулся.

Да, важнее всего оберегать свой клан, свою землю, свой маленький прочный мирок — выполнять свой долг и свои обязанности, служить своему делу. А всякие там мечты-грезы — это не для него.

8

Флора с отцом, пробыв на ранчо еще три дня, наконец отправились в деревню Четырех Вождей.

Кстати, поселок Речных Воронов назывался так не потому, что там имелось сразу четыре вождя. Четыре Вождя было почетным именем главы племени, умного, как четыре мудреца, и правившего своим народом на протяжении почти четырех поколений.

С остальными членами экспедиции, а также со слугами, носильщиками и проводниками леди Флора и лорд Халдейн встретились в основном лагере, разбитом возле устья белой реки. Оттуда они еще два дня ехали верхом через прерию, почти примыкавшую к берегу Иеллоустона, полноводного притока Миссури.

Со сноровкой, приобретенной благодаря долгому опыту, Флора и секретарь отца Дуглас Холмс принялись делать заметки о флоре и фауне этих мест. Алан Макдональд, экспедиционный художник, акварельными красками зарисовывал пейзажи, а графский камердинер Генри следил за тем, чтобы лорд Халдейн испытывал поменьше бытовых трудностей в пути. Словом, все были при деле.

Время от времени делали привалы, чтобы собрать образцы растений и дать возможность Алану более детально проработать какую-либо деталь пейзажа. Дуглас и Алан путешествовали с ними не первый год, поэтому все уже притерлись друг к другу, и каждый выполнял свои обязанности четко и без напоминаний. Растения аккуратно заворачивали в ткань или обматывали бумагой и клали в специальные коробки с ячейками. Дуглас и Флора фиксировали на бумаге повадки местных птиц и зверей, а Алан зарисовывал всю виденную живность. Лорд Халдейн, помимо прочего, записывал в дневник погоду в разное время суток, направление ветра, характер тучеобразования и прочие метеорологические наблюдения. Не один десяток лет пропутешествовав по свету, старшие члены экспедиции знали, как важны все эти «мелочи», и без нытья заполняли путевые дневники и выполняли другие повседневные обязанности.

Прибыв в деревню Четырех Вождей, Флора занялась беседами с женщинами, выясняя их роль в индейском обществе и все подробности быта: как они трудятся и как отдыхают, как рожают и растят детей, и так далее, и так далее. В этом ей помогал переводчик. Но и она старательно изучала абсарокский язык, чтобы хотя бы элементарно уметь изъясняться. Завзятая странница, Флора приобрела талант быстро схватывать чужие языки. Абсарокское наречие ей нравилось — приятный и мягкий говор.

Любопытствовала она и насчет индейской кухни — расспрашивала женщин о всех блюдах, активно пробовала абсарокскую стряпню, ничем не брезгуя, даже сама пробовала готовить по индейским рецептам под надзором своих новых подруг. Вдобавок к этому беседовала со знахарями, собирала сведения о травах, которые они используют, и пыталась выведать побольше секретов о приемах лечения разных болезней.

Ну и конечно, Флора с энтузиазмом и легко научилась всем подвижным играм абсарокских женщин — на досуге, после того как она часами наблюдала за ремесленной работой, за тем, как индейские девушки и женщины вышивают одеяла, шьют из кожи одежду и мокасины. Флора мало-помалу вошла в курс повседневных забот племени, наблюдая за тем, как распределяется в семьях домашняя работа, какие формы обращения употребляют мужчины и женщины по отношению друг к другу. Словом, происходила обычная дотошная этнографическая работа — порой очень увлекательная, порой нудная в своем однообразии.

Флора имела несколько бесед с двумя женщинами-воинами, занимавшими видное место в племенной иерархии — их военные подвиги чтили не менее, чем славные деяние мужчин на поле брани. Кроме этого, девушке удалось поговорить с одним из бердахов — так называли мужчин, которые добровольно избрали женский образ жизни.

Бердах одевался, как женщина, занимался тем же, что и большинство женщин, принимал участие в их собраниях, посиделках и празднествах. Племя никак не осуждало бердахов.

Общаясь со знахарками, Флора обнаружила, что они почитаются в той же степени, что и знахари. Еще одним доказательством «эмансипированного» состояния женщин в племени было то, что многочисленные легенды рассказывали о женщинах-вождях. И можно было не сомневаться, что в этих легендах содержится большая доля правды, ибо у всех было на памяти, как несколько лет назад женщина по имени Красное Перо регулярно принимала участие в совете вождей и к ее голосу прислушивались.

На протяжении нескольких недель, что она провела в индейской деревне, Флоре довелось услышать не один рассказ об Адаме Серре. Говорили, что он искусный врачеватель, а также великий воин. По традиции, каждого убитого в бою врага абсарокский воин помечал полосой на крупе своей лошади. Так вот, из рассказов выходило, что мало кто из Воронов имел право нарисовать столько полос на своей лошади, сколько достославный Тсе-дитсира-тси, то есть Адам Серр, граф де Шастеллюкс.

По всеобщему мнению, именно благодаря ловкости и храбрости Тсе-дитсира-тси так успешно закончились рейды против лакотов, против Черноногих и против чейенов. Целые табуны вражеских лошадей в результате перешли в руки абсароков. Хвалили мудрые советы Тсе-дитсира-тси, восхищенно цокали языками, говоря о его умении обращаться с желтоглазыми — в племени он был признанным и наилучшим знатоком бледнолицых женщин. Упоминая Адама, абсарокские женщины — те, что помоложе и попригожее, — неизменно выражали простодушную радость по поводу того, что его жена ушла к другому мужчине.

— Теперь он снова будет спать с нами! — говорили они, улыбаясь глазами и губами. — И будет по ночам ублажать слух своих возлюбленных игрой на флейте.

Флора не сомневалась, что Адам так и поступит. Не таков граф де Шастеллюкс, чтобы долго оставаться без женщины! Когда в ее присутствии начинали судачить о Тсе-дитсира-тси, привычная спокойная объективность ученого покидала леди Флору, и она с трудом скрывала кипящую в груди ревность. Мало-помалу выяснилось, что до свадьбы среди абсарокских девушек на него был большой спрос. Судя по хихиканью и многозначительным взглядам, едва ли не каждая вторая женщина в племени имела что вспомнить о неуемном юношеском пыле Адама. И женская часть деревушки с нетерпением ждала лета, когда Адам появится на совете племени и затем примет участие в большом празднике. Одним удастся построить ему глазки, другим потанцевать, а третьим, может, посчастливится его соблазнить.

Степень свободы абсарокских женщин, их равенство с мужчинами почти во всем были редкостным феноменом — этнографы девятнадцатого века редко такое наблюдали. Достаточно сказать, что браки заключались по обоюдному согласию, причем инициатором мог стать как мужчина, так и женщина. Развод сводился к самой простой процедуре, и при этом никто из супругов не был ущемленной стороной. Добрачные любовные связи могли заводить как мужчины, так и женщины — и при этом никто косо на них не смотрел. Воспитанием и прокормом детей мать и отец занимались примерно в равной степени, им помогали многочисленные родственники. В браке, всегда моногамном, ценили верность, много было пар, проживших вместе всю жизнь, даром что развестись было проще простого. Но либеральность проявлялась в том, что прочный брак ценили, а распад неудачного брака не осуждали.

Все это было необычно и в высшей степени занятно; Флора занималась сбором материала и своими заметками с огромным увлечением.

Дни шли за днями, и было все легче и легче думать об Адаме, не впадая в какую-то истеричную грусть. Теперь кровь уже не бросалась ей в голову при одном воспоминании о днях и часах, проведенных с графом де Шастеллюксом. Она припоминала это близкое прекрасное прошлое с почти философским спокойствием. Да, у них был великолепный страстный роман, они познали дикие утехи и все такое прочее… но это минуло, это надо положить на дальнюю полочку памяти и снимать оттуда лишь по праздникам. Что Адам, что Флора — оба вели образ жизни, который исключал концентрацию всех жизненных сил на любви. Так что их роман был обречен стать яркой вспышкой в ночи. И поэтому не стоит растравлять себе душу и хныкать: нелепо и опасно преувеличивать значение краткой близости и представлять мимолетное приключение как нечто ослепительно великолепное, божественное и так далее. Чего ради понапрасну взвинчивать себя? Это ребячество. В конце концов, они взрослые люди с серьезными заботами, а не впечатлительные подростки, которые забыть не могут, что щупались дюжину раз в каретном сарае, в конюшне и в других, более подходящих местах. Жизнь не кончилась после расставания с Адамом Серром. Нет, не кончилась!

Подобные упражнения в несколько натужном цинизме и поглощающие все время занятия по системному, подробному изучению абсарокской культуры привели к тому, что в душе Флоры мало-помалу установилось некое подобие мира.

Ей было хорошо знакомо и привычно то, чем она сейчас занималась, — вся эта этнографическая рутина. Девушка беседовала с людьми об их буднях, заносила в толстенные блокноты услышанное, в том числе абсарокские мифы и песни. Работа сразу ставила ее в центр привычной с детства вселенной, давала смысл жизни и разрешала вопросы типа: кто я и зачем я? Эта работа, знакомая и размеренная, успокаивала — точно так же любимая с детства песенка навевает покой на душу, воссоздает былое счастье. Исследовательница по натуре, Флора получала искреннее удовольствие от того, что фиксирует на бумаге для потомства неведомую культуру, у которой не существует собственной письменности. Такой труд давал законное и полное удовлетворение.

Что касается ее отца, то он погрузился в исследование другой стороны абсарокского общества: он изучал, так сказать, мужскую часть культуры, всю сложную структуру военизированного племени. Наблюдал за приемами подготовки воинов, выслушивал рассказы об охоте на буйволов и о рейдах за вражескими табунами. Завзятый лошадник, граф с интересом приглядывался к тому, как абсароки выезживают своих коней.

В этих размеренных трудах протекло несколько недель.

В середине июня деревушка Четырех Вождей снялась с места и отправилась на север — поближе к летним пастбищам.

Когда индейский караван оказался в двух днях пути от Хелены, Флора и ее отец на время покинули своих новых друзей — они решили воспользоваться случаем и заглянуть в город: хлебнуть чуточку цивилизации и пополнить свои запасы.


С тех пор как племя устроилось в потайной межгорной долине, Адам и Джеймс проводили время то в лагере, то на ранчо. В разгаре была подготовка трех лучших лошадей к скачкам в Саратоге. Кипели полевые работы, шла разбивка новых садов и огородов, работники возводили пристройки к конюшням и занимались благоустройством уже имеющихся. Небольшие отряды индейцев круглые сутки патрули-ровали окрестности лагеря Воронов и периметр владений Адама. Все следовало лично проверить, все проконтролировать. Словом, хлопот у Адама было более чем достаточно.

После того как ополченцы убрались из своего лагеря возле Мун-Крика и риск столкнуться с ними уменьшился, Адам и Джеймс направились на север, в форт Бентон, дабы наконец забрать заказанные ими винчестеры.

Чтобы еще больше подстраховаться, ехали кружным путем, долго, с предельной осторожностью. Прибыв в приречный форт, они узнали, что в одном из салунов городка уже два дня как работает мигеровский вербовщик — пополняет отряд алчными наемниками.

Вечером Адам и Джеймс сидели за карточным столом в салуне «Бристоль» с судьей Хамстером и бентонским шерифом. Разговоры вертелись вокруг исполняющего обязанности губернатора и его сомнительного ополчения.

Хамстер рвал и метал по поводу Мигера.

Среди судей нашлись бунтари, объявившие незаконными решения двух последних сессий монтанского законодательного собрания, которое нынче плясало под дудку полновластного вице-губернатора.

На это Мигер ответил переделом границ судебных округов. И Хамстер, один из зачинщиков мятежа против зарвавшегося вице-губернатора, вдруг очутился судьей в малонаселенном округе. Это был чувствительный удар, ибо судьи кормились с количества судебных дел. Меньше людей в округе — меньше доходов. Учитывая, что плотность населения в тогдашней Монтане была чрезвычайно низкой, нетрудно догадаться, какой грустный смысл имел в этих краях термин «малонаселенный округ». Неудивительно, что Хамстер рвал и метал.

Да и все прочие республиканцы в штате были в бешенстве оттого, что Мигер ловко свел на нет результаты их хитроумного политического маневра. Разумеется, решения двух последних сессий законодательного собрания были аннулированы — и это было победой. Но в ответ судебные округа были перетасованы и оппозиционные судьи мигом утратили свой вес, а следовательно, и возможность противостоять промигеровскому большинству в законодательном собрании. Однако борьба на этом не закончилась. Даром что большинство богатого населения края поддерживало демократов, к которым принадлежал Мигер, но и среди республиканцев было немало влиятельных людей, в том числе и занимающих важные посты в местной администрации. Так что оппозиция не складывала оружия и все еще представляла собой грозную силу.

— Чтоб у этого Мигера глаза повылазили! Чтоб ему черт ноги повыдергал! — рычал Хамстер и в пылу ярости попусту выхлестывал на стол нужные карты. — Если он думает, что я стану подыхать с голоду в этой Богом забытой дыре, где живет полтора человека, то пусть этот господинчик, вообразивший себя пупом штата, позаботится о хоро-о-ошем телохранителе, потому что иначе я его достану! Ей-Богу, достану — своими собственными руками достану!

Прикупая еще одну королеву к уже имеющимся, Адам спокойно заметил:

— Я слыхал, как раз на будущей неделе Мигер намерен прошвырнуться в ваши края.

— Выскочка поганый! — так и взорвался судья. — Принесла его нелегкая! Будто своих гадов мало! Надо бы выслать его обратно в Англию, чтобы там привели в исполнение старый приговор и вздернули этого негодяя! Вот человек, по которому плачет виселица!.. Впрочем, если его утопят или четвертуют, я слова против не скажу!

— На будущей неделе, говорите? — встрепенулся шериф. — А позвольте узнать, когда именно?

Шериф форта Бентона был на содержании у самой яростной мигеровской оппозиции.

— В субботу или в воскресенье, — безмятежно сообщил Джеймс, неспешно отхлебывая из стакана с виски.

— Нам сказал Берджер, станционный смотритель с северного тракта, — небрежно прибавил Адам. — Они обычно в курсе.

— Это хорошо… и у нас много времени, — промолвил судья, недобро сверкнув глазами. — Да, у нас достаточно времени, чтобы как следует организовать встречу господина, исполняющего обязанности губернатора!

— Четыре дамы и три тройки, — провозгласил Адам, выкладывая карты на сукне. — Извините, но опять вынужден прикарманить ваши денежки.

— Да ладно, не обеднею, — величаво отмахнулся судья Хамстер, хотя на его лице прочитывалась досада от глупого проигрыша.

Закуривая сигару, он весело прищурился и хитро усмехнулся, раздвигая улыбкой толстые щеки.

— Вечерок-то… ха-ха… славным оказался! Очень и очень славный вечерок!


Позже, по дороге к постоялому двору, Джеймс тихонько спросил Адама:

— Ты всерьез полагаешь, что монтанское ополчение в самом скором времени может оказаться без предводителя?

— Я бы не стал исключать такую возможность, — спокойно ответил Адам. — С моей помощью его враги узнали о поездке парой дней раньше — авось им это будет на руку. Лишнее время на подготовку никогда не помешает. Ну а когда Мигер отправится в путь — тут все об этом услышат, он любит путешествовать под фанфары.

— Без своего предводителя ополчение попритихнет, нашим соплеменникам будет много легче!

— Я того же мнения, — сказал Адам.

— Думаешь, принять участие в событии?

Адам отрицательно мотнул головой.

— Э-э, нет! — воскликнул он. — На следующей неделе мы будем как можно дальше отсюда. И предпочтительнее в гуще светского общества, где нас с тобой увидят десятки людей. Меры предосто-рожности никогда не бывают излишними.

— С каких пор ты стал таким осторожным?

— С тех пор, как я проведал, что Мигер посетит форт Бентон на следующей неделе. Гарольд Фиск звал нас в Хелену, на свой бал. Давай-ка откликнемся на его приглашение. Насколько я помню, бал должен состояться в следующую субботу?

— Что ж, Гарольд Фиск — весьма подходящая фигура, если понадобится подтвердить наше алиби, — кивнул Джеймс и с улыбкой прибавил: — К тому же его супруга умеет хорошо угостить гостей. Но, чтобы обернуться до следующей субботы, следует поспешить. Желательно выехать уже завтра: доставим по назначению винчестеры — и в Хелену.

— Да, отправляемся прямо на рассвете, — согласился Адам.

9

С дороги Адам и Джеймс первым делом зашли в бар гостиницы «Приют плантатора». Глотки их пересохли после долгого пути, сапоги были покрыты пылью. Со света молодые люди щурились в полумраке большого зала.

В чистом и уютном помещении, с претензией на элегантность и богатство, стены украшали дорогие в этих местах ореховые панели. Однако разношерстная публика была битая жизнью, пропыленная и горластая — если и с претензией на что-то, то лишь на богатство, а не на элегантность.

Адам и Джеймс прошли к мраморному оазису-стойке и заказали выпивку. Прямо перед ними на стене висела голая красавица — обязательный атрибут подобного рода заведений. Впрочем, как и везде, развеселая девица была намалевана в джентльменском стиле, то есть с максимально возможным целомудрием. Удобно опираясь локтями о бледно-серый камень стойки, братья зашарили глазами по бару, выискивая знакомые лица. Но тут их самих окликнули:

— Ба! Адам! Адам Серр! Какими судьбами?

Адам повернулся на знакомый голос. Уже по аристократическому выговору он узнал лорда Халдейна.

Подхватив стакан и пригласив Джеймса следовать за ним, молодой человек направился к столику отца леди Флоры.

— Однако далеко ж вас занесло от Сан-Крика, — с приветливой улыбкой сказал Адам, подходя к обитой красным бархатом скамье у самой стены.

— Да и ваше ранчо отсюда не близко. По каким делам в Хелене?

— Вопросом на вопрос? — усмехнулся Адам, присаживаясь на стул с такой же истрепанной красной бархатной обивкой. — Заглянули мимоходом — по некоторой надобности.

— Ну а мы в городе, чтобы пополнить кой-какие припасы, — сказал лорд Халдейн. — На прошлой неделе люди Четырех Вождей снялись с места и направились на север.

— Как продвигаются исследования? — вежливо осведомился Джеймс.

— Наилучшим образом. Что пьете, господа? Коньяк? Бурбон? — спросил лорд Халдейн, подзывая официанта. — Позвольте угостить.

Попивая бурбон с ледяной водой из графинчика, трое мужчин пустились в обсуждение событий последних недель. За добрых полчаса разговора имя леди Флоры не было упомянуто ни разу — даром что в присутствии лорда Халдейна Адам только о ней и думал. Его так и подмывало спросить: здесь ли она? или осталась с индейцами? «Любопытно, как она сейчас выглядит?» — думал он, точно они расстались добрый год назад. И вспоминался ли он ей за время разлуки?

Но, когда лорд Халдейн стал зазывать их в свой гостиничный номер — поглядеть на прелестные акварели Алана, Адам несколько растерялся. Если леди Флора здесь, то… Что «то», решить было трудно. Так хочет он ее увидеть или нет? Конечно, соблазн велик, но и осторожность подавала свой скрипучий строгий голос.

Адам колебался столь явно, что в разговоре возникла неловкая пауза.

— Ну, быть может, заглянете попозже, при случае, — вежливо помог ему лорд Халдейн. — Когда снимете номер и отдохнете.

Джеймс хмуро покосился на Адама, понимая, какие чувства борются в душе брата.

Адам, казалось, проглотил язык. Джеймс решил, что надо закруглить разговор и откланяться. Но только он собрался ответить, как Адам вдруг выпалил:

— А что откладывать? Можно прямо сейчас.

Граф улыбнулся кузену сквозь сизоватый прокуренный воздух бара, одним глотком осушил содержимое своего стакана и решительно встал.

Когда они зашли в гостиную, оформленную во вкусе провинциальной роскоши, леди Флоры в номере не оказалось. Адам быстро обежал взглядом комнату, полную полосатого шелка и массивной мебели, и не заметил никаких признаков присутствия возлюбленной. Однако аромат ее был здесь, и он почуял его — как волк издалека узнает по запаху свою волчицу. Адам упер диковатый взгляд в два кресла у восточной стены — в котором она сидела совсем недавно?

Возникнет ли она в одной из арок? Повеет ли на него густым розовым ароматом ее духов? Или она не появится, ибо сегодня развлекается где-то с другим мужчиной?

Ноздри молодого человека задрожали от одной мысли о другом. Кровь бросилась в лицо, потом отлила… Где ему было сосредоточиться на разговоре!

— Алан просто чудо! — тем временем живо говорил лорд Халдейн, подводя гостей к широкому столу, на котором были разложены объемистые альбомы в кожаных переплетах. — Он с таким мастерством зарисовал абсарокские наряды! Не могу выразить словами, Адам, как я благодарен вам за то, что вы рекомендовали меня Четырем Вождям. Даром что глубокий старец, память у него необычайная, полная, отчетливая, да и рассказчик он дивный: любит детали и бесподобно воспроизводит атмосферу былого!

— Мой отец близко познакомился с ним в тридцатые годы, — сказал Адам. — И уже тогда это был старик. Отец тоже восхищался его феноменальной памятью. Рад, что смог чем-то помочь вашему благородному делу.

— Кстати, Четыре Вождя поминал вашего батюшку, — заметил лорд Халдейн, раскрывая один из альбомов. — Говорил, что граф был очень щедр по отношению к Речным Воронам.

— Перед тем как уехать во Францию, папа целых два года прожил в селении клана моей матери. И всю оставшуюся жизнь вспоминал эти два года как счастливейшие в своей жизни.

— Не сомневаюсь, не сомневаюсь, — согласился лорд Халдейн, который тоже невысоко ценил прелести лондонской и вообще европейской светской жизни. — Ну-ка, взгляните на это и скажите по совести, как вам рисунки Алана. По-моему, он как нельзя лучше схватил и цвета, и текстуру.


Мужчины все еще рассматривали акварели, стоя у заваленного альбомами стола, когда в прихожую влетела смеющаяся Флора — в зеленом платье и белой блузке, под ручку с племянником губернатора Клея Смита.

Высокий приятный молодой человек, уроженец штата Кентукки, только что сколотил немалое состояние в Лаки-Блю-Грасс, золотоносной шахте к северу от Хелены, и швырял деньги направо и налево, купаясь в новоприобретенном богатстве.

Было очевидно, что Флоре весело и хорошо с этим смазливым парнем. Она до того увлеклась болтовней с ним, что не сразу заметила гостей. Впрочем, и Эллис Грин был весь сосредоточен на ней. Игриво мазнув Флору указательным пальцем по подбородку, он сказал с кентуккийской растяжечкой:

— Еще минуту такого кокетства, милейшая Флора, и я за себя не отвечаю. Возьму и позабуду, что я джентльмен. Хватит меня дразнить!

«Замеча-а-тельно! — в ярости подумал Адам. — Очередного дурака подцепила на крючок!» Но ее голос звенел так чарующе, так возбуждающе, что Адаму захотелось схватить Флору в охапку, утащить прочь от противного хлыща и… и зацеловать источник этого дерзкого смеха!

Тряхнув розами на шляпке, Флора кокетливо метнулась прочь от своего кавалера, не выпуская его руку, — и тут наконец заметила Адама, стоявшего в дальнем конце гостиной.

Девушка так и застыла.

В комнате повисла тишина. Трое мужчин смотрели на нее. Она смотрела на Адама. А Эллис Грин, чью руку Флора сдавила железными тисками, ошарашенно мотал головой, машинально навесив на губы любезную улыбку.

Адам переступил с ноги на ногу, набычился и шагнул вперед. Джеймс мгновенно вцепился в его рукав. Лорд Халдейн, нарочито игнорируя неловкость момента, весело и быстро заговорил:

— А-а, Эллис, дружище! Идите-ка ближе и познакомьтесь с моими добрыми-товарищами. Они в городе по делам, а вообще-то они с ранчо, что на берегу Масселшелл. Флора, я полагаю, ты помнишь Адама и Джеймса. — В аристократических устах английского графа даже нелепая светская формула имела свой шарм.

— Да, несомненно, помню, — ледяным тоном отозвалась Флора, не без труда беря себя в руки. — Очень приятно снова увидеться с вами, господа. — При этом она медленно, по возможности ненарочито, высвободила свои пальцы из руки Эллиса.

Племянник губернатора отметил про себя, что мужчины, которых представил ему лорд Халдейн, были в, запыленных костюмах для верховой езды. Не знай он, что земли по берегам Масселшелл принадлежат индейцам племени Воронов, он бы по одним чертам лица знакомых лорда Халдейна догадался, что в их жилах течет добрая порция индейской крови. Полукровки!.. Чтобы сделать этот вывод, ему не нужно было приглядываться к их кожаным штанам безошибочно индейского кроя: у жителей фронтира наметанный взгляд на градации цвета человеческих лиц.

Адам справился с первым петушиным порывом, но продолжал смотреть на Флору таким пристальным и испепеляющим взглядом, что Эллис сразу догадался: перед ним соперник за сердце леди Флоры.

Итак, этот желторылый и Флора знакомы друг с другом, лихорадочно соображал Эллис. Но, судя по тому, какие отметины оставили ногти девушки на его руке, внезапная встреча с черноглазым и черноволосым Адонисом отнюдь не осчастливила леди Флору.

Кентуккиец продолжал любезно скалиться: вежливость — вторая натура для отпрыска семьи, в которой все мужчины делают карьеру в политике.

— Эллис Грин, искренне рад познакомиться с вами, — сказал он, пожимая руки полукровок.

— Джеймс Дю Гар.

— Адам Серр, — ровным тоном представился Адам, вяло отвечая на вялое рукопожатие губернаторского племянника. «Графа де Шастеллюкса» он оставил при себе.

— Ну-ну-ну! — воскликнул Эллис, узнавая не раз слышанное имя. — Так вы и есть тот французский граф, у которого земли в долине Аспен на индейской территории?


— А вы, стало быть, племянник губернатора Смита? — в тон ему сказал Адам. Самого Эллиса Грина он никогда не встречал, но кто же не слышал о золотоносном слое в Лаки-Блю-Грасс и его счастливом владельце! — Ждете дядюшку в этом году из Вашингтона?

— О да, он уже на пути сюда.

Адам и Джеймс быстро переглянулись. Любопытная информация. Мигер — в форт Бентон, а Смит — сюда. Это совсем новый сюжет.

— Могу заверить вас, что возвращение губернатора будет превеликой радостью для всех жителей, — сказал Адам, мгновенно убрав остатки хмурости с лица и просияв наилюбезнейшей улыбкой. — Как поживаете, леди Флора? — спросил он, обращая спокойный светский взгляд на слегка раскрасневшуюся женщину. — Ваш отец похвалился, что изыскания идут весьма и весьма успешно. Мы имели честь видеть акварели господина Алана и нашли их очень точными.

Говоря это, молодой человек ворочал в голове услышанную новость. Как ни посмотри, возвращение Клея Смита — благоприятное событие, ибо губернатор известен дружественным настроем по отноше-нию к индейцам — редкость для американских политиков, которые опираются исключительно на белый и агрессивно настроенный электорат. Ну а если до приезда Клея Смита мерзавца Мигера возьмут и прихлопнут сами бледнолицые — радость вдвойне.

— У меня все в порядке, спасибо, — потупив глаза, но с неуместным вызовом сказала Флора. Сладенький светский тон Адама ее бесил. — Наша работа в поселке Четырех Вождей оказалась в высшей степени продуктивной.

Тем временем Адам внутренне успокоился. По неведомой причине в его душе произошел быстрый переворот, и ему стало ясно: он с собой справится и сможет иметь дело с Флорой Бонхэм, не делая глупостей. Главное, держать себя в узде, а там, глядишь, кривая вывезет.

— Приятно слышать о ваших успехах, — бодро сказал молодой человек и вполне искренне улыбнулся. — А как вам идут эти кружева на блузке — не передать словами! Ах, кружева, кружева…

— Вы все тот же! — процедила Флора, рассерженная тем, что она приняла — и правильно — за намек на их интимные отношения, когда кружева, в том числе и нижних юбок, мялись и отлетали прочь.

— А я должен был измениться?

— Что вы, от вас ничего подобного я не жду, мистер Серр.

— Удивительно приятно услышать такое из ваших уст.

— Рада, что доставила вам удовольствие своими словами, — сказала Флора и, как бы в рассеян-ности, положила кончики облитых белой перчаткой пальцев левой руки на правую руку Эллиса, которая покоилась на набалдашнике упертой в пол трости.

— А я рад, что вы флиртуете с прежней энергией, — произнес Адам, но в его тоне опять почувствовалась перемена — он стал значительно холоднее.

— Как долго вы намерены пробыть в Хелене? — спросила Флора.

— Довольно долго, — с определенной дерзостью ответил Адам.

Диалог зашел так далеко, что уже не походил на шаловливый обмен колкостями. Эллис счел нужным вмешаться:

— Леди Флора, этот господин… вас раздражает?

— Возможно, вы попали в самую точку, — вставил Адам безмятежным тоном, в котором, однако, чувствовался грозный вызов.

— Нет, — отрезала Флора, — он меня нисколько не раздражает. Много чести гневаться на него, — сердито прибавила девушка.

— Не удивляйтесь, Эллис, — примирительно промолвил лорд Халдеин. — Для молодых людей подобные словесные поединки — обычное дело. Я привык быть миротворцем, когда эти петушки не в меру разойдутся. Позвольте мне и сейчас развести вас по углам.

— А я охотно вам помогу, — сказал Джеймс, осторожно беря Адама за рукав. Он не хотел безобразной сцены и вызова на поединок.

— Простите меня, леди Флора, — с поклоном произнес Адам, мягко стряхивая руку брата со своего рукава. — Вина моя и только моя. — Тут он блеснул белозубой улыбкой и прибавил: — Живя так долго в медвежьем углу, поневоле отвыкнешь от хороших манер.

— Ты и в самом деле отвык от общества, — ввинтил Джеймс, втайне огорченный и даже взбешенный тем, что брат, обычно достаточно сдержанный, из-за пустяка опасно вышел из себя.

— Ладно, вы прощены, — процедила Флора, но с такой дозой яда в голосе, что настала очередь рассердиться уже лорду Халдейну, который до сих пор был самым спокойным во всей компании.

— Флора! — воскликнул он тоном решительного приказа.

— Я извиняюсь, — покорно сказала Флора, на секунду потупилась и потом вдруг подняла на Адама сокрушенные глаза. — Должно быть, это жара, — с театральным придыханием добавила она, поворачи-ваясь к отцу. — Прошу у всех прощения, но меня несколько разморило, и я хотела бы прилечь. Всего доброго, господа.

Улыбнувшись на прощание Эллису, девушка ушла в глубину номера.

— Охо-хо, — простодушно вздохнул лорд Халдейн, огорошенный мелодраматическим уходом дочери. — А во время путешествий она выносливей меня.

— Возможно, она не привыкла к корсету, — обронил Адам, который не преминул запомнить, в какую именно дверь удалилась его пылкая любовница. — Шнуровка — препротивная штука. Очевидно, света Божьего не взвидишь, когда вот так затянешься…

— По-моему, это решительно не ваше дело, — с сознательной грубостью перебил его Эллис Грин.

— Не перестарайтесь в своем стремлении быть рыцарем, — небрежно огрызнулся Адам. — Я это заметил так, вообще.

— Будьте любезны оставить подобного рода замечания при себе!

— С каких пор вы в защитниках леди Флоры?

— Я выполняю долг джентльмена.

— Эк вас повело, господа! — вмешался Джордж Бонхэм. — Хватит задираться! Моя дочь сама способна защитить себя лучше, чем вы на пару. Вы видели, как она владеет пистолетом?

— Нет, сэр, — сказал Эллис. — Но я и без того вижу, что ваша дочь — женщина во всех отношениях удивительная!

— Вы просто не знаете, до какой степени удивительная, — негромко заметил Адам.

— Простите? — так и взвился Эллис, побледнев и сузив свои бледно-голубые глаза.

— Я имел в виду одно — как она стреляет, — невинно произнес Адам. — Имел случай видеть собственными глазами. И уверяю вас, она несравненна! — Поворачиваясь к лорду Халдейну, он пояснил: — На ранчо Флора опробовала мой «винчестер» образца шестьдесят шестого года: всадила всю обойму в трехдюймовый круг за десять секунд!

— Послушайте, — задиристо воскликнул Эллис, довольный своим внезапным открытием, — так это вы, стало быть, выперли Неда Сторхэма с его пастбищ?

Новейшие «винчестеры» были редкостью в северном захолустье, а люди Сторхэма, по слухам, получили пулевые ранения именно из ружья последней модели Винчестера.

— Я, как вы выражаетесь, выпер Сторхэма с.моих пастбищ, — ледяным тоном поправил Адам.

— Всем известно, что индейская территория открыта для выпаса скота.

— Глубоко заблуждаетесь, молодой человек.

— Так было и так будет.

— Повторяю, вы ошибаетесь. У меня есть бумага на эту землю.

— Договор так и не был подписан.

— Да, соглашение подписано не было. Законодательное собрание его не ратифицировало. Но, случись это, ничего не изменится: эти земли не подпадают под договор. Они мои.

— А вот Нед Сторхэм совсем иного мнения.

— Он введен в заблуждение. О чем я имел случай сказать ему лично.

— Сказать-то сказали, да только он с этим не согласен.

— Что ж, его дело, — отчеканил Адам. — Я знаю, как встречать незваных гостей.

Ранней весной он действительно прогнал стада Сторхэма со своих земель — после яростного боя, в котором дюжина сторхэмских наемников получила тяжелые раны. Неду Сторхэму пришлось убраться на южный берег Иеллоустона. И хоть в салунах этот скотовод храбрился и обещал поквитаться со своим обидчиком, больше во владения Адама он не совался.

Эллис, не желая снова лезть на рожон, с дежурной улыбкой политикана примирительно сказал:

— Да что вы так горячитесь! Тут земли немерено — на всех хватит.

— В самую точку! — с такой же неискренней улыбкой подхватил Адам. — Совершенно с вами согласен. Именно поэтому им нет резона лезть на мою.

— Монтана размером больше Англии, — сказал лорд Халдейн. — А население у вас — сами знаете какое. Логика подсказывает, что тут можно жить, не толкаясь локтями.

— Вы правы, сэр, возразить вам нечего, — с готовностью согласился Эллис, чтобы закончить неприятный разговор. — Так я увижу вас сегодня на вечере у Фисков? Флора сказала, что вы еще не решили, будете вы там или нет. К вашему сведению, Молли Фиск угощает как никто в Монтане. Полагаю, это вдвойне соблазнительно — после вашей-то аскетической жизни в прерии.

— Все зависит от Флоры, — ответил лорд Халдейн. — Я пока не знаю, как она себя чувствует.

— Желаю ей скорейшего выздоровления, сэр, — с жаром произнес Эллис, — и не оставляю надежды, что вы все же появитесь у Фисков. А теперь позвольте откланяться — у меня встреча.

Было ясно, что Эллис уповает на встречу не столько с лордом Халдейном, сколько с его дочерью.

— Если решитесь ехать к Фискам, — сказал Адам после того, как Эллис вышел из номера, — то нас с Джеймсом вы найдете за карточным столом. Буду рад, если вы составите нам партию. Хозяин дома сам добрый игрок, любит высокие ставки — и, что приятно, исправно платит карточные долги.

— Для меня перекинуться в картишки с хорошими людьми больший соблазн, нежели поварские чудеса. А может, и Флора заинтересуется. Она любит пощекотать себе нервы игрой по крупной.

— Когда в настроении, — вежливо улыбнулся Адам.

— Думаете, она всерьез обиделась на меня? Я не поднимал на нее голос уже Бог весть сколько времени. Тем более на людях… А впрочем, Адам, вы ее как-нибудь да умаслите. Будь я проклят, если вы не умеете возвращать улыбку на ее лицо!

— Ради того, чтобы вы оказались сегодня вечером за карточным столом, — сказал Адам с мальчишеским задором в лице, — я готов на все. Я буду паинькой, я буду сама любезность!

— Обещаю проследить за этим, — солидно заявил Джеймс, грозно поведя бровью.

— Ставим на кон сразу пятьдесят гиней? — деловито потирая руки, предложил лорд Халдейн.

— Ох уж эти англичане. Нет тут никаких гинеи. Скажите лучше пятьсот золотых долларов.

— Так договорились? Адам улыбнулся.

— Полагаю, вечер будет из приятных, — сказал он.

10

Спустя некоторое время после ухода Адама и Джеймса лорд Халдейн постучался в дверь Флориной комнаты. Она разрешила войти — и это был уже добрый признак. Дочь стояла у окна.

— Я прощен? — спросил граф, идя к ней через залитую солнцем комнату.

Флора отпустила занавеску, из-за которой она смотрела на улицу.

— Адам не остался в гостинице, — задумчиво произнесла девушка. — Они с Джеймсом направились через улицу — в салун «Баллантайн». — Повернувшись навстречу отцу, она сказала: — Конечно, я не сержусь на тебя, папа. Я сама виновата. Вела себя, как капризный ребенок.

— Ну, говоря по совести, все мы были хороши, — заметил ее отец, опускаясь на обитый розовым бархатом диванчик и вглядываясь в отрешенное лицо дочери. — Успокоилась?

— Похоже, Адам Серр действует на меня не лучшим образом.

— А ты на него. Быть может, это просто взаимная ревность? — мягко предположил лорд Халдейн. — Наверное, Эллис подействовал на него, как красная тряпка на быка.

— Было бы с чего ревновать! — воскликнула Флора, садясь на шелковую кушетку. — Эллис — так, от скуки.

— Ну откуда Адаму это знать? Сразу видно, что роль случайного кавалера Эллису не по нутру и он метит на гораздо большее.

— Ради Бога, папа! — сказала Флора, бросив на отца усталый взгляд. — Неужели ты способен вообразить меня женой политика? Не пройдет и недели, как я смертельно оскорблю какого-нибудь нужного человека — и карьере мужа конец. Да и что за радость жить с этаким Эллисом Грином? Женщина, по его мнению, должна быть истинной леди, то есть сперва, в девицах, ароматной безделушкой, с которой приятно флиртовать, а потом — сладкоречивой и покорной женой-гусыней, которую следует исправно фаршировать комплиментами — и не брать в расчет. Тоска зеленая! Не далее как час назад он мне заявил, что это безумная храбрость с моей стороны — провести несколько недель в деревне Четырех Вождей, имея защитниками только тебя, Алана и Дугласа. Хороша же безумная храбрость — жить в мирном летнем становище! Что бы он подумал, расскажи я ему свою историю с Аджером — помнишь, во время путешествия по Сахаре, когда в Гате туарегский вождь грозился похитить меня? Да Эллиса удар хватит, если он узнает, что я и бровью не повела во время того приключения! Чтоб у его куколки да такие стальные нервы? Нет, ему подобная супруга не подойдет!

— Да, можно еще вспомнить, — с ухмылкой подхватил лорд Халдейн, — как китайские пираты схватили нас и требовали, чтоб ты отдала им все свои драгоценности, а ты не сробела и так убедительно запугала их письмом генерала Чен Пинга, которое разрешало нам свободный проезд повсюду, что эти негодяи в конце концов отпустили нас с миром!.. Так, выходит, ты у нас настоящая героиня, — лукаво прибавил он. — А достанет ли у тебя мужества пойти сегодня на вечер к Фискам? Адам обещался быть.

— Думаешь, я проявлю малодушие? — с кокетливой улыбкой отозвалась Флора.

— Дитя мое, я верю в тебя. Но, возможно, именно сегодня тебе противопоказаны сильные впечатления…

— Все зависит от него. Если он будет как шелковый, я первой в бутылку не полезу.

— Судя по твоему тону, сегодня вечером мне придется снова суетиться вокруг тебя и набрасывать платок на твой опрометчивый роток. — Впрочем, это было сказано с отеческим добродушием.

— Обещаю быть паинькой, — со смехом заявила Флора и, не удержавшись, упрямо прибавила: — Если, конечно, он меня не выведет из себя.

— Я уже сказал, что сегодня намечается игра по крупной? — лукаво спросил лорд Халдейн.

— С этого и начинал бы! — воскликнула Флора. — Тогда про Адама я и думать бы не стала. Обо-жаю игру с настоящим интересом!

— Знаешь ли, меня любопытство разбирает, — признался Джордж Бонхэм.

— Касательно чего?

— Ну… касательно Адама Серра — и твоих чувств к нему.

Флора ответила не сразу.

— Говоря честно, он меня привлекает, — наконец промолвила она. — Но беда в том, что он привлекает целую орду женщин.

— Разве ты боишься или не любишь соревнования?

— Уж очень он… заносчиво-небрежен, что ли. Мне привычней видеть мужчин у своих ног. Чтоб льстили и на задних лапках передо мной ходили.

— Ты же таких терпеть не можешь!

— Ну да, разумеется, — обезоруживающе улыбнулась Флора. — Кто же в подобных вещах бывает логичен? Да что тебе объяснять — ты ведь, я знаю, понятливый.

Лорд Халдейн ласково взглянул на дочь и покачал головой, словно хотел сказать: «Горюшко ты мое и отрада моя…»

— Вообще-то мы приглашены на ужин.

— Вынести Эллиса рядом со мной на протяжении восьми перемен — о нет, это выше моих сил.

— Тогда прямо на бал? Пока местные вертихвостки будут танцевать, мы засядем за карточным столом.

Глаза Флоры зажглись огнем предвкушения.

— Угу! Попытаем счастья!

— Здешняя публика еще не видела тебя за игрой. Ты им покажешь класс, да?

Девушка томно потянулась и с лукавой усмешкой бросила:

— Да-а! Уж я им покажу, уж я позабавлюсь!


— Что-то ты нынче пьешь больше обычного, — заметил Джеймс, удобно раскидываясь на софе. При этом он старался не помять костюм — молодой человек уже полностью нарядился на бал у Фисков и терпеливо ждал брата, который не столько одевался, сколько кружил возле графинчика с виски.

Вот и сейчас Адам не тратил времени на порции-наперетки, а налил стакан до краев и хватил его одним духом. Джеймс безрадостно наблюдал за родственником.

— Ты констатируешь факт, Джеймс, или задаешь вопрос? — спросил Адам, звучно «хекнув» после выпитого и наливая себе новый стакан.

— Это как тебе угодно.

— А мне никак не угодно, — пророкотал Адам, сделал несколько шагов к креслу, пошатнулся и почти упал на шелковое сиденье. — Тоже мне нянька нашлась! Я надзора над собой не потерплю!

— Будешь продолжать тем же аллюром — нянька тебе очень скоро понадобится.

— Чего ради?

— Чтоб здоровье твое уберечь, дурень!

— Я в силах сам за собой присмотреть. И дурнем меня называть не надо! — Адам сверкнул глазами. Но Джеймс был не из робкого десятка.

— Как она тебя перебудоражила! Глядеть тошно.

— Она? Кто она?

— Перед кем ломаешься? «Кто она»? Да все та же — леди Флора, записная кокетка.

— Ага, начинаются знакомые душеспасительные беседы…

— А тебе не кажется, что ты созрел для доброй лекции?

— Я точно знаю, что в лекциях не нуждаюсь. И уж тем более от тебя. Насколько я помню, не далее как последней зимой у тебя вышел любопытный казус с двумя дамочками, когда ты на протяжении нескольких месяцев не мог решить, с какой же из них ты будешь спать на перманентной основе. Кончилось тем, что с канадской стороны границы на тебя низринулась Розали Шанте со своим прощелыгой отцом, уволокла на папочкину факторию, где ты растратил состояние на выпивку для добродетельной дочери и ее достопочтенного предка. Врач, излечися сам! Так о чем ты мне толковал?

— Да о том, что ты, может случиться, не сумеешь так же дешево отвязаться от графской дочери, как я от Розали Шанте. Лорду Халдейну рот не закроешь даже сотней бочек бурбона.

Джеймс начинал горячиться. Он сел на софе прямо, даже едва не встал.

— Сегодня в номере лорда Халдейна, — продолжил молодой человек скороговоркой, — ты вел себя, уж прости за выражение, как последний наглец. В какой-то момент я всерьез прикидывал себя в роли секунданта. Нагрубил Эллису — это еще ладно, хотя тоже глупость, но ты ведь и с женщиной был хам хамом. Таким отвратительным я тебя никогда прежде не видел!

— Облегчил душу? — грубо спросил Адам. — Если ты все сказал, может, свернем эту трогательную сцену?

— Да что тебе говорить! Все равно не слушаешь.

— Я тебя выслушал, — произнес Адам, заметно смягчая тон. Многолетней дружбой с Джеймсом он не хотел рисковать ни при каких обстоятельствах. — Считай, что ты выполнил свой долг, дружище. Ну и хватит.

— Думаешь, что и сейчас ты выйдешь сухим из воды, как это бывало с твоими прежними пассиями?

— Выйду, выйду, куда я денусь?

— После Флоры Бонхэм ты не спал с другими женщинами.

— Мне не до того. Дел невпроворот. Однако любопытно, с каких пор ты взял моду следить за моими постельными делами?

— А вот леди Флора, похоже, уже нашла человечка для утех.

— Ты имеешь в виду Эллиса Грина? Мелковат он для нее. Никогда не поверю, что она — с ним… Нет!

Адам заметил в ее душе тот же пламень, что и при их самой первой встрече. Она смотрела на него прежними алчными глазами. Какой там Эллис Грин! И всю сцену он закатил лишь потому, что взбесился на себя — разволновался при виде Флоры, как мальчишка!..

— Ну и что ты будешь теперь делать? Нальешься бурбоном до одури, а потом выкинешь какую-нибудь глупость в приличном обществе? Не проще ли переговорить с Флорой и прояснить ситуацию до конца? Только для этого перестань хлебать виски, как воду.

— А-а, мне следует послать ей записочку, — насмешливо отозвался Адам. — Дескать, не желаете ли перепихнуться со мной, любезная леди Флора? У меня как раз выдался свободный вечерок.

Он осушил и тот стакан, что держал в руке.

— Общение с Изольдой извратило твой ум. Ты стал уныло расчетлив в делах любви. Куда подевалась твоя искренность? Флора Бонхэм, насколько я вижу, не принадлежит к категории кисейных барышень. Она привычна к поклонникам, она умна, независима, весьма привередлива в выборе супруга, так как все еще не замужем. Словом, здесь ты имеешь дело не с невинной девочкой. К тому же ты официально связан узами супружества — с этой стороны тебе бояться нечего, легкой добычей ты не станешь. Таким образом. Флора должна понимать ситуацию — и делать правильные выводы.

— Об Изольде лучше даже не говори! — мрачно отрезал Адам. — Она изуродовала мне последние пять лет жизни… а может быть, и всю будущность. Ну а что до твоего монолога о Флоре… — Молодой человек горестно скривился. — Думаю, ты переоцениваешь женскую рассудительность. Только вспомни сегодняшнюю сцену — Флора едва не оторвала мне голову. И это при отце и при дураке Грине, человеке совершенно постороннем! Вот тебе наглядный образчик ее рассудительности.

— Ну да, будь рассудительной после твоих очаровательно хамских выпадов! Когда ты вдруг начал разглагольствовать насчет ее кружев, даже я мигом сообразил что ты намекаешь на интимное знакомство с предметами ее туалета! Будь я женщиной и на ее месте, я бы тоже мечтал расцарапать тебе физиономию!

— Сегодня мудрость так и прет из тебя! — проворчал Адам, уже несколько одурело щурясь на брата. — Хлопну-ка я еще стаканчик — чтоб хватило сил дослушать твою проповедь.

— Не пей слишком много, — посоветовал Джеймс, — а не то, когда придет время доставить ей удовольствие, сядешь в лужу.

— А я-то думал, что ты ее терпеть не можешь, — пробормотал Адам, разваливаясь на кресле и ставя пустой стакан себе на грудь. — Очевидно, что она отнимает все мое время и пожирает мою энергию. Я был уверен, что ты ненавидишь ее: ведь она оттягивает мое внимание на себя — в то время когда я нужен своему клану.

— Я и впрямь был настроен против нее, — согласился Джеймс. — Но после ее отъезда ты сам не свой — ни разу не улыбнулся. А сейчас дело идет к тому, что ополчение скоро распустят и ситуация разрядится. В этом случае необходимость в твоей помощи благополучно отпадет. И поэтому сегодня я могу смотреть на Флору Бонхэм куда более объективно… Кстати, насчет Флоры — который уже час?

Адам медленно выволок из жилетного кармана массивную золотую луковицу, откинул крышку и провозгласил:

— Девять часов по форт-бентонскому времени. Мигер, вероятнее всего, объявится там завтра утром. А сейчас он в пути; дело вечернее, и, надо полагать, он, по обыкновению, пьян в стельку.

— Как знать, может, враги уже поприветствовали его куском свинца, — сказал Джеймс.

Адам снял стакан с груди и с кривой усмешкой повертел его в руках.

— Мда-а, — задумчиво произнес он, — правду говоря, напрасно я позволил себе этот вот последний стаканчик.


Не беремся объяснить почему, но Адам Серр, явившись в дом Гарольда и Молли Фиск, был стократ веселее, чем в последние несколько недель.

Хозяев дома он приветствовал с необычайной сердечностью. И тут же рассыпался в благодарностях перед Гарольдом Фиском, банкиром номер один в Хелене: тот вовремя посоветовал ему купить новейшие железнодорожные акции, и вот они только что удвоились в цене. Затем, на том же дыхании, Адам принялся восторгаться Моллиным вечерним платьем и тем, с каким бесподобным вкусом она оформила бальную залу живыми цветами. Сияющие от удовольствия хозяева упомянули о грядущем возвращении губернатора. В ответ Адам разразился короткой восторженной речью о том, что Монтане давно не хватает непосредственного мудрого руководства Клея Смита, коего долгожданный приезд будет истинным праздником для всех. Словом, обычно сдержанный, Адам Серр, из которого доброе слово обычно и клещами не вытянешь, в этот вечер лучился прекрасным настроением и извергал потоки комплиментов.

Настолько велик был заряд его бодрости и доброго настроения, что лицо Адама не омрачилось даже при лицезрении Флоры Бонхэм, вальсирующей в объятиях Эллиса Грина. Он лишь скосил глаза на эту пару по пути в карточный зал и даже с шага не сбился. Она вольная птица, сказал он себе, и вправе танцевать с кем угодно и сколько угодно.

— Ты ее уже видел? — спросил Джеймс, которому приходилось шагать пошире, дабы поспевать за братом в его неостановимом марше по коврам.

— Видел, видел, — откликнулся Адам. — Белоснежная тюлевая накидка поверх белоснежного атласного платья, вышитого алыми тюльпанами. Словом, дьявольски дорогой наряд от Ворта. Прошлой весной в Тюильри императрица Евгения была одета точно так же.

Припечатал так припечатал.

— Ты совершенно пьян, да? — испуганно спросил Джеймс.

За веселостью кузена в замечании о наряде Флоры вдруг проглянула такая язвительная злоба, что у Джеймса даже холодок по спине пробежал. Этот вечер добром не закончится!

— Какое там пьян! — возразил Адам. — С тобой разве напьешься? Тебе бы, с твоими способностями, в дуэньи податься. Я трезв как стеклышко.

Да, да, он трезвее трезвого! А что до нее, то пусть себе танцует с этим угрем Эллисом Грином хоть до самого утра — ему плевать, плевать, плевать!

— Что ты намерен делать? — не без робости осведомился Джеймс.

— В карты дуться.

— Я насчет нее.

— Повторяю: я здесь, чтобы в карты играть.

— Стало быть, плана у тебя нет — и ты способен что угодно выкинуть…

Адам бросил на кузена испепеляющий взгляд.

— К дьяволу любые планы! Я за свободу воли, и левая нога — моя лучшая советчица!


В тот вечер Флора танцевала не только с «угрем Эллисом», но и со множеством других кавалеров. В кругу хеленских мужчин она произвела маленькую сенсацию и была нарасхват. Но, кружась тур за туром, Флора помнила о времени, и, когда ее партнером в очередной раз оказался Эллис Грин, вдруг заявила в его объятиях, что сыта танцами и лучше бы отправиться в карточный зал и сыграть партию в покер.

— П-партию в п-покер? — переспросил Эллис, который даже стал заикаться от неожиданности. Карты, по понятиям его круга, были уделом замужних дам в возрасте и престарелых старых дев. — По-моему, молодым леди не пристало играть в покер. Не желаете ли сыграть в вистик? Один роббер.

— Фи! — надула губки Флора. — Занятие для дурочек. Вот покер, и с хорошими ставками, — другое дело. Папа тоже полагает, что лишь это — игра, от которой кровь быстрее струится по жилам! Люблю все по-настоящему волнующее!

Эллис замялся с ответом, слегка нахмурился, а затем откашлялся и менторским тоном сказал:

— Дорогая, покер может оказаться слишком волнующим для вас. Вы же понимаете, когда на кону так много… А у Фисков по маленькой не играют!

— Вот и чудесно! — воскликнула Флора. — Терпеть не могу играть по маленькой. Идемте же!

— А как на это посмотрит ваш отец? — спросил Эллис, испуганно сглатывая.

— Да никак. У меня, слава Богу, есть собственный капитал. Так что я вольна играть как хочу.

— П-понятно…

Всем было известно, что Флора унаследовала состояние своей матери, удесятеренное во время Гражданской войны, когда торговля с Европой приносила наглым янки-спекулянтам сумасшедшую прибыль. Коли речь шла о богатых северянах, южанину Эллису Грину, по понятной причине, везде чудились нечестно нажитые капиталы.

— Послушайте, — гнул свое Эллис, — я уважаю независимость… но каково будет вашему отцу узнать, если вы вдруг потеряете большую сумму денег?

— Во-первых, я ничего терять не намерена, — с усмешкой возразила Флора. — А во-вторых, это мои деньги, и я распоряжаюсь ими совершенно свободно, без оглядки на кого-либо. — Это было сказано с подчеркнутой артикуляцией, как если бы она объясняла что-то глухому или недоразвитому. — Ну, хватит, я желаю играть.

И с этими словами девушка остановилась посреди вальса.

— Если вы так настаиваете, то извольте, — промолвил Эллис, недовольно подергивая пухлыми губами. — Но я предупредил вас: здесь так не принято. Да и Гарольд, когда речь идет о покере, не любит дам за зеленым сукном.

— Да бросьте вы, Гарольд — истинный джентльмен и душка! — по-театральному воскликнула Флора. Ей были только забавны суетливые отговоры Эллиса, раба своих южных представлений о том, что пристало истинной леди. — Давайте пойдем в карточный зал и посмотрим, хватит ли у него дерзости выставить меня вон!

Джордж Бонхэм засел играть с Адамом уже в середине вечера. За столом устроились также хозяин и пара хеленских богатых купцов.

Флора появилась в карточном зале лишь ближе к полуночи. Ее сопровождал пасмурный Эллис Грин.

Одарив присутствующих чарующей улыбкой, девушка сказала:

— Вы не будете против, если я присоединюсь к вам в следующей партии?

Гарольд Фиск, решительный противник присутствия женщин за покерным столом, вскочил и с любезной улыбкой покорно засеменил за удобным стулом для леди Флоры.

Наградив хозяина теплой улыбкой и ласково мазнув его кончиком веера по массивному подбородку, Флора насмешливо стрельнула глазами в сторону Эллиса. Затем села на подставленный стул и тщательно расправила свое белое, расшитое алыми тюльпанами атласное платье.

— Спасибо, мистер Фиск, — сказала она, с видом простушки хлопая глазами. — . Будет истинным удовольствием сыграть с вами. По слухам, вы несравненный игрок.

«Мастерская работа», — сухо констатировал про себя Адам. Раньше, чем девушка закончила говорить, Гарольд Фиск начисто позабыл, что он женат, и женат счастливо. Когда предыдущая партия была закончена, все взгляды снова обратились на Флору.

Сама невинность, она окинула пятерых мужчин голубиным взглядом и спросила сладчайшим голоском:

— Итак, во что играем, господа?

При этом она плавным движением сняла с кисти костяной веер, положила его на стол и томительно медленным жестом поправила кружева на буфах низко декольтированного платья с голыми плечами. Этот продуманный, давно сочиненный и неповторимый Флорин жест заканчивался легким и величавым передегиванием плеч, которое давало слабый качок атласным холмам высоко поднятых корсетом грудей. Подобный маневр всякий раз гипнотически приковывал взгляды мужчин к ее декольте. То же случилось и сейчас. В свете многочисленных ламп атласные полушария тускло поблескивали в упоительном контрасте с белоснежным платьем и ниткой кораллов у шеи.

Гарольд Фиск и оба купца разве что не облизались, таращась на грудь Флоры.

Адам желчно подумал: «Мы еще не решили, какой вид покера избрать, но во что играешь ты, мне уже понятно».

— Выбор за вами, миледи, — как-то сдавленно воскликнул Гарольд, силой отводя взгляд от обнаженных прелестей гостьи.

— Хммм… — словно растерялась Флора и оглянулась на Эллиса, безучастно сидевшего за ее спиной. — Быть может, вы подскажете?

— Думаю, лучше по пяти и три из прикупа. Проще всего.

— Как, господа? Это всех устроит?

Вопрос был задан тоном маленькой девочки, которая села играть со взрослыми во взрослую игру: она вся дрожит от радости, гордится событием — и при этом не хочет выдать своего счастья и страшно боится, что они заметят, как ей страшно. Это было так прелестно, что Гарольд Фиск весь подался ей навстречу, зачарованно глядя девушке в глаза и приоткрыв рот. Даже лорд Халдейн, привычный к ее штучкам и к ее всегдашнему очарованию, смотрел на дочь с умилением.

Лишь Адам тяжело привалился к спинке своего стула и сверлил Флору холодным взглядом.

Лорд Халдейн тем временем тряхнул головой и мысленно крякнул: он знал, что последует за этим маленьким спектаклем. Теперь за столом сидел партнер, силы которого ему были отлично известны. Еще школьницей с косичками Флора играла в покер много лучше отца, искусного и бывалого игрока.

При первых трех сдачах Флора только осторожно приглядывалась к партнерам, изучала их стиль игры, была воздержанна, ставки не повышала и раз за разом проигрывала — впрочем, суммы некрупные. Эллис через плечо заглядывал к ней в карты и время от времени давал советы. Она им исправно следовала и громко благодарила его. К концу третьей партии она изъявила желание выпить шампанского — и трое мужчин одновременно вскочили, чтобы обслужить ее.

Флора осушила два бокала шампанского и, видимо опьянев, шаловливо рассмеялась и заявила:

— Ах, у меня такое чувство, что мне сегодня повезет. Была не была! Рискну-ка я повысить ставку.

При этом она как бы случайно положила карты на стол рубашкой вверх — и больше не поднимала их, так что Эллис потерял нить игры и больше не совался с советами.

Подняв и без того существенную ставку втрое, Флора обвела партнеров все тем же невинно-голубиным взглядом, как бы спрашивая мужчин: не слишком ли? Дескать, простите меня, глупенькую, если я сделала что-то не то…

— Все правильно, моя дорогая, это ваше право, — проворно сказал Гарольд Фиск. — Просто нам будет больно, если вы вдруг проиграете столь значительную сумму.

— А я все-таки рискну! — бесшабашно улыбнулась Флора. — Отец не имеет привычки сердиться, когда я теряю деньги. Правда, папа?

— Да, шалунья, — подтвердил лорд Халдейн. — Если тебе нравится ходить по лезвию — изволь. Ну а я пас, у меня не та карта, чтобы хорохориться.

Оба купца повздыхали, помялись — тоже вышли из игры: им претила сама мысль о возможности проиграть такой куш кокетливой красавице.

Банкир Гарольд Фиск был не таков.

— Я играю, — азартно заявил он. — И прибавляю пять тысяч к тому, что уже есть.

Себя он считал гением покера, да и перед такой роскошной женщиной не хотелось ударить в грязь лицом.

Адам вроде бы и бровью не повел на молодечество Гарольда Фиска.

Выдержав паузу, он сказал, толкая кучку своих фишек на середину стола:

— Прибавляю еще десять тысяч.

— Боюсь, что фишек у меня не хватит, — сказала Флора. — А можно листок бумаги? Будьте добры.

Эллис наклонился к ее плечу и что-то быстро зашептал. Она выслушала его и в свою очередь что-то шепну ла ему на ухо. Молодой кентуккиец недовольно поджал губы и отодвинулся от девушки.

Через несколько секунд перед Флорой был поставлен серебряный поднос с бумагой, пером и склянкой чернил. Черкнув несколько слов и складывая бумагу вдвое, она сказала:

— Принимаю вызов и добавляю еще двадцать тысяч.

За столом все так и ахнули.

Но Флора знала, что делает. У нее были четыре старшие карты, все козыри. Проиграть она могла только в одном случае: если у Адама или у Фиска был на руках королевский флэш.

— Я пас, — проворно сказал Гарольд Фиск. Он понимал: когда на кону этакая сумма, здравомыс-лящий человек вряд ли станет блефовать… даже если это женщина.

— Двадцать тысяч, — промолвил Адам, взглядом оценивая стоимость своих фишек. Не хватит. Он придвинул к себе бумагу и быстро написал расписку. — Принимаю вызов. И пять тысяч сверху.

Купцы зашушукались: по их мнению, леди явно зарывалась.

Джордж Бонхэм слегка побледнел, но молчал.

Эллис весь подался вперед, однако поджатые губы так и не разжал. Он понимал, что лезть с увещеваниями — пустое дело.

Но, как только Адам бросил расписку в центр стола, Эллис не удержался и что-то быстро-быстро зашептал Флоре на ухо. Она, насмешливо поводя бровями и не спуская глаз с партнеров, отвечала вспотевшему кентуккийцу таким же шепотом.

Дослушав ее, Эллис вдруг вскочил со стула и молча протолкался сквозь толпу зрителей, которые неведомо когда успели собраться вокруг стола, прослышав, что игра приняла напряженный оборот и на кону десятки тысяч.

Проводив его ироническим взглядом, Адам вкрадчиво осведомился:

— Милые ссорятся?..

— Только тешатся, — с приятнейшей улыбкой отозвалась Флора, игнорируя насмешку в его тоне. — Принимаю. И еще десять тысяч сверху.

Она написала расписку и положила ее на кучу в центре стола.

— Согласен на еще десять, — спокойно ответил Адам и взялся за ручку. — Открывайте ваши карты. Флора изящной ручкой разложила на зеленом сукне четыре ярко-цветных туза.

— М-да, тут ничего не попишешь, — проронил Адам и, не открывая своих карт, швырнул их рубашками вверх к другим.

Флора улыбнулась с раздражающе-откровенным торжеством.

— Спасибо, мистер Серр. Благодаря вам я провела этот вечер с большой пользой для себя.

— Это вам спасибо за доставленное удовольствие, — ответил Адам со светской улыбкой. «Она прекрасна. Она изящна. Она аристократка до кончиков ногтей. И при этом какая чувственность в глазах! Какой азарт!»

— Вы очень любезны, — сказала Флора, подгребая к себе выигранные фишки. — Порой карты — хорошее развлечение.

— Да, и это тоже, — негромко заметил Адам. Она подняла на него подозрительный взгляд.

— Вам не трудно пояснить, мистер Серр, что значит ваше замечание?

— Позвольте отложить объяснение, — спокойно ответил Адам и обвел глазами затаившую дыхание толпу зрителей. — Я вот о чем думаю, леди Флора… Не сыграть ли нам еще одну партию? Если угодно, начнем с пятидесяти тысяч.

Она откинулась на спинку стула и вперила в него пытливый взгляд.

— Сумма изрядная. Вы полагаете, что ваше счастье переменилось, и теперь удача будет на вашей стороне?

Он пожал плечами и улыбнулся.

— Поручиться не могу. Конечно, выиграть можете и вы… Но не век же вам одерживать верх!

— Не знаю, не знаю… выигрывать как-то вошло в мою привычку.

Пустым хвастовством он это не считал. Наблюдая за Флорой во время игры, Адам понял, с каким мастером имеет дело.

— Ну так что? — спросил он, не отводя глаз и с наглым вызовом улыбаясь.

Девушка потупила глаза и секунду задумчиво помолчала. Не взглянув на отца, ни к чьей подсказке не прибегая и полагаясь только на саму себя, она приняла решение и сказала:

— А почему бы и нет?

Адам прошелся взглядом по лицам остальных игроков.

— Кто-нибудь составит нам компанию?

Однако все молчали с замкнутыми лицами.

— Похоже, мы остались одни.

В голосе Адама проскользнула интимная нотка, как будто они и впрямь были одни, а не в окружении двух десятков гостей.

— Похоже, мы остались одни, — эхом отозвалась Флора. Беглым взглядом обведя зрителей, она ехидно прибавила: — Фигурально говоря.

Эх, подхватить бы ее на руки да унести отсюда прочь!

Ноздри Адама дрогнули и вместо ласковых слов с его губ машинально слетела колкость:

— Как видно, вы хорошенько практиковались — с Эллисом.

Он сказал это тихо, во всем этом скоплении людей сохраняя тон беседы наедине.

— Я и без того напрактикованная, мистер Серр, — холодно парировала Флора его дерзкий намек. — Так играть будете или станем обсуждать ваше отношение к женщинам?

— Отчего бы нам и не поиграть друг с другом, — сказал Адам, придавая слову «поиграть» какой-то совсем не карточный смысл.

Флора усмехнулась, отзываясь на этот некарточный смысл.

— Вы приглашаете, мистер Серр?

— А вы нуждаетесь в приглашении?

— Все зависит от того, выдастся ли у меня свободное время.

— Вы так плотно заняты? — Загадочный прищур.

И нотка страсти в голосе.

— Надо подумать, — бросила Флора. На самом деле она решила не поддаваться соблазну. — В данный момент я намерена выиграть у вас некоторую сумму денег, — сказала она громко, на публику. — Будьте добры, новую колоду карт.

— Так вы уж как-нибудь втисните меня в свое расписание, — тихонько шепнул Адам. — Не забудьте!

— Память у меня хорошая, — ответила Флора. — А уж получится ли — один Бог ведает. Так сколько же будем оттягивать игру?

— Ваш покорный слуга. Мистер Фиск, леди желает новую колоду.

В ожидании слуги с картами Флора сняла перчатки. Движения девушки отличались выдержкой и спокойствием. Было впечатление, что у нее железные нервы. Никто из зрителей не заметил, чтобы у нее дрожали руки или сошла краска с лица.

Казалось, роскошная красавица спокойно ждет, когда принесут новый бокал шампанского.

Адам молча одобрительно наблюдал за ней. Процесс снимания перчаток был целым представлением, хорошо отрежиссированным. Любопытно, как часто она этак вот снимала перчатки за игорным столом? И концентрация скольких игроков-мужчин была безнадежно погублена этим маленьким спектаклем?

— А ваши прелестные ручки не озябнут без перчаток? — как бы участливо осведомился молодой человек с лукавой ухмылочкой.

В его голосе была не только насмешка, но Флора и не думала смягчаться.

— Без перчаток играется верней, — сказала она.

При игре вдвоем сдавать должен один из двух.

Гарольд Фиск распечатал принесенную лакеем колоду, перетасовал ее и бросил каждому по карте лицом вверх.

Адаму достался валет.

Флоре — двойка.

Сдает тот, у кого карта меньше.

Флора взяла колоду и стала тасовать ее с проворством фокусника. Стеснившиеся вокруг стола зеваки — а теперь их было вдвое больше — только заахали: всякий понимал, что этакая ловкость приобретается лишь годами тренировки.

Наконец Флора протянула колоду Адаму. Любому игроку разрешено повторно стасовать карты. Когда игра начинается с пятидесяти тысяч долларов, это право становится едва ли не обязанностью. И Флора не сомневалась, что Адам не преминет воспользоваться этим правом.

На какое-то мгновение колода как бы полностью исчезла в сильной руке мужчины. Затем карты стремительным веером заходили в его пальцах: что-то щелкало, сшибалось, отлетало, возвращалось, перекиды-валось, перелетало — и оп! колода вдруг снова оказалась аккуратно собранной. Все это и пяти секунд не заняло Зрители опять восхищенно заахали.

Сдающий вправе тасовать последним. Флора выровняла края колоды, опять проделала знакомый умопомрачительный фокус с мельканием рубашек — и, наконец, протянула окончательно стасованную колоду партнеру, чтобы он снял. После этого она раздала по пять карт.

Адам быстро взглянул на свои карты и положил их на сукно рубашкой вверх.

— Не надо, — сказал он с каменным лицом и положил на стол фишки на пятьдесят тысяч долларов.

— И мне не надо, — сказала Флора. Зрители недоуменно загалдели. Это что же получается? Блефуют оба? Не лучшее время блефовать — когда ставка такой величины! Или произошло чудо, и оба с первого раза получили карты, которые тянут на пятьдесят тысяч долларов?!

— Вызов принимаю, — спокойно заявила Флора, не обращая внимания на шушуканье за спиной.

На руках у нее были три короля и два туза. С такими картами можно поднимать ставку, чтобы вытрясти из Адама побольше денег. И вдруг шальная мысль мелькнула в ее голове.

— Вы не против маленькой дополнительной ставки? — внезапно спросила она, поднимая на Адама смеющиеся фиалковые глаза.

— Разумеется, — без задержки ответил Адам. «Настоящий игрок! И настоящий авантюрист!»

Флора взяла листок бумаги с серебряного подноса, окунула перо в хрустальную чернильницу и написала несколько слов. Сложив бумажку, она протянула ее Адаму. И тот прочел: «В моей комнате двадцать четыре часа. По правилам победителя».

При такой ставке он готов был сразу сдаться. Запереться на сутки в номере с этой роскошной женщиной — разве не замечательно? Да вот только на кону были сто тысяч долларов — немножко великоватая плата за двадцать четыре часа любви.

— Вызов принят. Поднимаю.

Адам взял лист бумаги и быстро написал: «В моей комнате сорок восемь часов. Без всяких правил». Свернул записку и положил в центр стола. Флора дотянулась до нее и, почти не поднимая от стола, чтобы никто не мог узнать содержание записки, прочитала условие Адама. Все внутри нее заходило ходуном. Без правил. Двое суток. Фантазия взыграла, кровь бросилась к голове.

— Вы имеете привычку всегда поднимать ставку? — сохранив внешнее спокойствие, спросила Флора.

— Когда дело того стоит, — с мягкой улыбкой произнес Адам.

Она выложила свои карты на сукно — одну за другой.

— Моя взяла, — промолвила девушка с самодовольной улыбкой.

— У меня две пары.

— Увы, мистер Серр, этого недостаточно, — проговорила она, торжествуя победу.

И потянулась за фишками, не глядя на карты, которые он раскладывал на сукне.

Внезапно раздался общий выдох удивлений. Флора быстро подняла глаза. Перед ней в одну линию лежали «две пары» — четыре двойки.

— Вы проиграли, — сказал Адам, спокойно кладя свои руки на ее руки, уже взявшиеся за фишки, — у меня двадцать восьмой номер, — тихонько добавил он. — В любое время сегодня вечером.

— Не могу, — шепнула она растерянно. Шок от проигрыша был огромен.

Его брови негодующе взлетели, и он сжал ее кисти.

— Я имею в виду сегодня вечером, — едва слышно пролепетала Флора. — Я не знаю…

— Что-нибудь придумайте! — с улыбкой сказал Адам, отпуская ее руки. И уже вслух, громко и обычным тоном произнес: — Было большой честью и удовольствием сыграть с вами, леди Флора. Спасибо.

— Взаимно, — отозвалась Флора.

— Я надеюсь, что реванш состоится очень скоро, — сказал Адам. Его намек был ясен.

— Как только это будет возможно, господин граф, — ответила Флора. Ей и самой хотелось, чтобы реванш состоялся как можно скорее.

— Не заставляйте меня ждать слишком долго, — произнес Адам, сгреб со стола четыре двойки и сунул их себе в карман.

— Постараюсь устроить все побыстрее.

Он встал и грациозно поклонился своей партнерше по картам.

— До встречи, миледи.

Адам был чуть ли не на голову выше остальных присутствующих мужчин. И конечно, в десять раз красивее любого из них.

Кивнув остальным игрокам, молодой человек бросил:

— Выигрыш заберу позже, — и вышел из карточного зала, пройдя между расступившимися зрителями.

Все проводили его долгим взглядом: человек как-никак выиграл изряднейший капитал!

Впрочем, и Флора в итоге не осталась внакладе. За вечер она выиграла сто двадцать тысяч долларов.

А просадила сто. Ну а если ей удастся устроить так, что будет возможность уединиться с Адамом Серром на сорок восемь часов, тогда все и вовсе прекрасно!

Сорок восемь часов вместе! Боже, она не смеет упустить такую возможность! И она ее не упустит!..


Адам был не в меньшей степени разгорячен мыслью о вероятной встрече.

Он не стал задерживаться в доме Фисков. Нашел хозяйку и вежливо попрощался с ней, сославшись на то, что у него рано утром важные дела.

— Какая досада! — огорченно воскликнула Молли Фиск. — Вы же обещали потанцевать с Генриеттой. Если вы ее обманете, она будет безутешна!

Поскольку хорошенькая племянница стояла рядом с тетушкой, отказать было бы неприличной грубостью.

— Простите меня, мисс Генриетта, — вежливо произнес Адам с машинальной улыбкой бывалого ловеласа. — За карточным столом ставки поднялись так высоко, что танцы поневоле вылетели у меня головы. Вы не против, если я выполню свое обещание сейчас? Позвольте пригласить вас на танец.

— Лучше поздно, чем никогда, мистер Серр, — сказала Генриетта. Ее надутые губки избалованной девицы распустились в счастливую улыбку. — С удовольствием принимаю ваше приглашение.

Адам подставил ей свой локоть — как он подставлял его тысяче женщин на сотнях балов — и направился в бальную залу.

— Я скучала весь вечер, — защебетала Генриетта. — Это просто беда какая-то: дядя Гарольд вечно увлекает самых красивых кавалеров за карточный стол. Одни играют, другие смотрят, а танцевать совсем некому! Тетушка сердится, что он расстраивает бал, но ничего с ним поделать не может. Ах уж этот картеж!.. впрочем, я рада, что вы воротились и что вы наконец со мной!

В ее тоне звучали хозяйские нотки, и Адам насторожился: с этой юной прелестницей надобно быть начеку!

— Да, высокие ставки имеют свойство привлекать зрителей, — сказал он, ограничиваясь общим замечанием и никак не отзываясь на ее восторги по поводу их «воссоединения».

В прошлом месяце Моллина племянница сделала ему, что называется, открытую декларацию любви. Адаму это было некстати и не нужно, поэтому приходилось соблюдать предельную дипломатичность. С одной стороны, от молоденьких девственниц следовало держаться подальше, да и в постели от них чаще всего мало толку. С другой стороны, у данной молоденькой девственницы были такие прелестные влажные и задорные глазки, что впору нарушить старинный принцип и… Ну а в-третьих, нежелательно резко отвергнуть ее притязания, потому что дядя Генриетты был не только его приятелем, но и крайне влиятельным человеком в этой части штата. Вот и приходилось лавировать между противоречивыми влечениями.

Одна надежда — что все ограничится туром вальса и он сможет сразу же удрать к себе в гостиницу.

Через несколько мгновений они уже кружились по паркету бальной залы. Генриеттины голубые глазищи томно сверкали на него; время от времени она тяжко вздыхала — как оперная прима, томимая любовью.

— Вы замечательно танцуете, Адам. Вот так бы всю жизнь с вами и танцевала!

Кружась в вальсе, он прикидывал в голове, случайно ли то, что Фиски так настоятельно сводят его со своей романтически настроенной племянницей. Конечно, он женат. Но все вокруг знают, что брак неудачный. А теперь жена и вовсе бросила его. При том, что в Монтане развод — дело быстрое и относительно бесхлопотное, у Фисков могут быть весьма далеко идущие планы касательно своей племянницы и графа де Шастеллюкса… А стало быть, осторожность, и еще раз осторожность!

— Вы тоже прекрасно танцуете! — откликнулся он тоном старого дядюшки — любезно и вместе с тем без пыла. — Помнится, вы учились вальсировать в Чикаго?

— О да, дома в Чикаго, в школе, где я училась, был милейший учитель танцев. Он знал все наиновейшие фигуры. А где вы научились так божественно танцевать?

В парижском борделе пятнадцатилетним мальчишкой. И это было замечательное время. Да и учителя — точнее, учительницы — были милейшие. Главная преподавательница — Тереза, пухлявая крестьянская дочка из Прованса, — была на год старше него. Неделю они не расставались, исступленно изучая возможности своих юных тел. А в промежутках при каждой возможности плясали, плясали… Мадам за скромную плату отпускала Терезу в город, и молодые люди бегали в публичные танцевальные залы, открытые чуть ли не до утра. В тот год Париж был помешан на фламенко — и они снова и снова танцевали этот зажигательный танец под гром испанских гитар.

Но разве подобные воспоминания для Генриеттиных целомудренных ушек?

— Меня обучил старый венецианец, нанятый отцом во время нашего путешествия по Италии, — ответствовал Адам и почти не солгал. В конце концов, у него действительно когда-то был преподаватель-венецианец. — Старик занудливо строгий и требовательный.

— Ах, как это хорошо — путешествовать! — щебетала Генриетта. — Я только однажды была за границей, но теперь, когда я взрослая, мама возьмет меня с собой в Европу, чтобы представить при всех королевских дворах. Миссис Найт обещала познакомить меня с баронессой, которая поможет мне выйти в большой европейский свет.

Адам поглядывал на увитые живыми белыми розами большие часы над дверью. Половина второго. Господи, когда же закончится этот чертов вальс?

— О, вам непременно понравится двор императора Наполеона. Атмосфера там куда живее, чем при дворе королевы Виктории. К тому же в Париже немало американцев.

Что он утаил — так это то, что император Наполеон III не по доброй воле привечает богатых и вульгарных американских нуворишей типа родителей Генриетты. Старорежимные французские аристократы в большинстве своем игнорируют придворные балы — фыркают по поводу императора, которого они почитают выскочкой, смеются над потугами его супруги воссоздать блистательную придворную жизнь былых времен и называют нынешний двор дешевым театром.

— Ах, вы душка! Вы знаете буквально все! — воскликнула Генриетта, глядя на молодого человека с нескрываемым обожанием и в упоении тряся рыжеватыми кудряшками.

«Да, в глазах чикагской девицы я — ходячая энциклопедия!» — саркастически подумал Адам. Вслух он держался прежней умеренной любезности:

— Куда мне! Просто я немножко старше вас. И кое-что действительно повидал.

— Не огорчайтесь, что вы старше, — шепнула ему Генриетта. — Все девушки обожают джентльменов старше себя! Особенно, если джентльмен безумно красивый и опытный. — Тут она тихо хихикнула.

«О Господи! Убереги меня от глупых девственниц! Быть их учителем — скука смертная!»

Адам поспешил пресечь ее сползание к интимному шепоту.

— Не думаю, что ваша матушка, будь она здесь, одобрила бы ваши слова!

— Зато тетушка Молли полагает, что вы бесподобны!

Адам на этот счет был более циничен. Тетушка Молли, женщина практическая, бесподобным считает скорее его капитал, большая часть коего находится в банке ее мужа.

— Мы с вашей тетей добрые друзья, — сказал Адам, по мере сил незаметно отстраняясь от Генриеттиной полной груди, которая уже внаглую упиралась в его крахмальную манишку.

— А мы можем стать добрыми друзьями? — спросила девица, томно закатывая голубые глаза.

— К сожалению, завтра утром я уезжаю из Хелены, — сказал Адам, уклоняясь от прямого ответа. — Это был короткий деловой визит.

— Вы обратно на свое ранчо? Дядя Гарольд говорил, что как-нибудь этим летом непременно свозит меня в ваше имение. Я просто умираю от желания побывать у вас. По словам тетушки, ваш дом так хорош, что, будь он поближе к цивилизованному миру, в нем впору и королю жить! К тому же вы, по общему мнению, такой хозяин!.. Умоляю, дайте знать дяде Гарольду, когда вы будете дома, и мы непременно — о, непременно! — навестим вас. Будет так весело.

«Может, тебе и будет весело, — подумал Адам, — а уж мне точно нет!»

Из карточного зала он ушел так быстро потому, что хотел быть в номере — в надежде, что Флора придет сразу. Что она придет — в этом он не сомневался. Вопрос лишь когда. А вдруг прямо сейчас?

Адам, сжав зубы, ждал, когда же оркестр доиграет этот чертов нескончаемый вальс. Тогда он сможет вежливо откланяться и лететь к себе в номер.

Как только мои планы прояснятся, я тут же дам знать вашему дядюшке, — обещал молодой человек, с облегчением слыша, что мелодия подходит к концу. И действительно, скрипки вскоре замолкли. Адам поклонился и поцеловал руку Генриетты.

— Ах, неужели вам уже пора? — воскликнула девица, чуть ли не ломая руки. — Ради Бога, еще один танец!

— Увы, увы, — решительно сказал Адам, — меня ждет Джеймс. — Он пошарил глазами по залу и нашел хозяйку. — Позвольте мне проводить вас к тетушке и распрощаться.

Он чуть ли не пулей вылетел из особняка Фисков. По ступеням парадного входа граф сбегал словно школьник, удравший из распроклятой классной комнаты. Через несколько секунд он уже толкнул чугунные ворота и вслух воскликнул:

— Свобо-о-ода!

Поспешавший за ним Джеймс рассмеялся:

— Ты бы видел свое лицо во время вальса с прелестной Генриеттой! Как будто лимонов объелся!

— О, я едва не поколотил оркестрантов! Конца этому вальсу не было! Послушай, ты-то зачем за мной выскочил? Оставайся, если хочешь. Красивых женщин тут собрано немало.

— К Фискам я ходил не за тем, чтобы развлекаться с женщинами, — сказал Джеймс.

— Я тоже не за тем ходил. Эти юные телушки такие нудные. «Обожаю путешествия!» «Вы знаете буквально все!» «Вы такой умный!» Я-то умный, крошка, да ты — дура.

— По-моему, Молли видит в тебе великолепного жениха для Генриетты. Как говорится, не успела супружеская постель простыть после Изольды, как в нее норовят уложить новую вертихвостку.

— Молли втихую сватает мне племянницу уже третий месяц. Началось это задолго до бегства Изольды. В нашей глухомани, как тебе известно, к разводам относятся совершенно спокойно.

— Кстати, ты разводишься с Изольдой?

— Не знаю. Пока ничего не решил. Из моей жизни она выпала, и это для меня главное. А развестись — значит снова угодить в качестве товара на ярмарку женихов. И если не поберечься, быстро охомутают. Не успеешь опомниться, как такую интригу провернут, что только ахнешь да и под венец.

— Преувеличиваешь, — сказал Джеймс. — Тебя голыми руками во второй раз не возьмут… Выходит, как я понимаю, останешься в звании соломенного вдовца?

— Да, так оно пока лучше. Когда кругом столько Генриетт с хитренькими голубыми глазками…

— К слову о женских хитростях. В чем заключалась «маленькая дополнительная ставка» леди Флоры?

Адам остановился и резко повернулся к кузену.

— Экий ты догадливый! — произнес он с ухмылкой. — Только про хитрость ты напрасно. Леди Флора силки не расставляет. Она просто любит это дело. И дьявольски соблазнительна.

— Что она действительно дьявольски соблазнительна — подтвердят все мужчины, бывшие в карточном зале. И никто из них не отказался бы от той «маленькой дополнительной ставки».

— Только через мой труп, — рассмеялся Адам. — Она — мой карточный трофей. И ни с кем ее делить не стану.

Джеймс удивленно вскинул брови. До сих пор Адам чувство собственника по отношению к женщинам не проявлял. Наоборот, он предпочитал тех, у кого есть муж или любовник, а еще лучше муж и много любовников. Такие не виснут на шее, от таких легко отделаться.

— Ты что имеешь в виду?

— Два дня она целиком и полностью моя. Она проиграла свою ставку — и на сорок восемь часов поступает в мое распоряжение.

— Стало быть, завтра утром ты; из Хелены не уедешь?

— Ни в коем случае.

— Гляжу, ты весь сияешь!

— Сам понимаешь, такая женщина благотворно действует на мужчину, — сказал Адам, улыбаясь до ушей. — И думается, в ближайшие два дня у меня щеки заболят — так много я буду улыбаться! Кстати, дружище, тебе надо съехать из нашего номера. Он нужен мне весь.

— Гостиница переполнена.

— На худой конец можешь попроситься к Гарольду. У него найдется свободная комната для гостей.

— Пощади, Адам! — воскликнул Джеймс. — Я ведь тоже вальсировал с Генриеттой — чаша сия не минула. С меня хватит ее чириканья. Выслушивать его на протяжении двух дней — выше моих сил. Уж лучше я вообще уберусь из города. — Он помолчал и словно бы невзначай поинтересовался: — А Весенней Лилии что сказать? Что ты задержался в Хелене, дабы ознакомить английского лорда и его дочь с кой-какими тонкостями абсарокской культуры?

Адам шутливо набычился.

— Скажешь ей — голову оторву.

— Сейчас она как раз скупает все приворотные зелья, чтобы заманить тебя в свое ложе, — сказал Джеймс с проказливой улыбкой.

Адам фыркнул.

— Она же как-никак твоя сестра!

— К сожалению, она испытывает к тебе отнюдь не сестринские чувства.

— Придется ей умерить пыл, — вздохнул Адам. — Я вообще не намерен жениться во второй раз.

— Похоже на речи женоненавистника. Ты и впрямь так думаешь?

— Институту брака я пожертвовал целых пять лет, проведенных в обществе Изольды. Одна была отрада — что мы подолгу не виделись, когда женушка удирала в Европу. Второй такой опыт окончательно сломает меня. Поэтому я под венец больше не ходок.

— Какое жестокосердие! — иронично воскликнул Джеймс. — Подумай о разбитом сердечке Генриетты. Подумай о дюжинах женщин, которые воспряли духом и пойдут на приступ крепости по имени Адам Серр, когда ее перестала охранять страшная тигрица по имени Изольда. Можно ли разочаровать всех этих влюбленных особ и особочек?

— Тебе все весело!.. Крепость по имени Адам Серр хочет пожить спокойно. Мне сейчас хорошо. Зачем же от добра добра искать? А с Флорой я проведу два упоительных дня. Она знает толк в удовольствии.

Молодые люди снова зашагали по направлению к гостинице. Из открытых дверей салунов и танцевальных залов лилась музыка. Городок золотоискателей и скотоводов жил обычной веселой вечерней жизнью: танцы, пьянка, картеж, гулящие девки в многочисленных борделях.

Когда они зашли в гостиницу, Адам помчался по лестнице вверх через три ступеньки. Брат едва поспевал за ним.

— А что, если она не придет? — спросил Джеймс, тяжело отдуваясь.

— Придет, придет! — бросил через плечо Адам, торопливо шагая по коридору.

— Ты так уверен?

Адам энергично кивнул и полез в карман за ключом от номера.

— Она скучала по мне. Очень.

Это было сказано с хищной надменной улыбкой.

— А ты скучал по ней.

Адам резко повернулся и пытливо заглянул в глаза Джеймса.

— Думаешь?

— Что тут думать? У тебя все на лице написано. Никогда не видел прежде, чтобы ты так сох по какой-либо женщине.

Адам сунул ключ в замочную скважину.

— Это потому, что она очень хороша, — задумчиво произнес он, открывая дверь.

— Хороша, никто не спорит.

— Послушай, будь другом, упакуйся как можно быстрее, — попросил Адам, бросая ключ на стол.

Джеймс с широко раскрытыми от удивления глазами столбом стоял посреди гостиной. Его озадачивала и пугала перемена в брате. Никогда он так не суетился из-за юбки!

— Мой дражайший кузен, судя по всему, ты попался-таки на крючок, — наконец торжественно провозгласил Джеймс.

— Не исключено, — весело согласился Адам. — Но всего лишь на два дня, Эш-ка-ка-мах-ху, — прибавил он, возбужденно срывая с себя широкий белый галстук. — Всего на два дня…

11

В освещенной лишь одной лампой комнате царила тишина. Джеймс давно ушел — чуть ли не взашей выгнанный. Так и не скинув вечернего костюма, освободившись только от галстука, Адам сидел в мягком кресле, развалившись и с закрытыми глазами. Он ждал. Несмотря на поздний час, усталость и не до конца вышедший хмель, сон не приходил. Куда там! Адам был полон яростной энергии и непрестанно ерзал в кресле при каждом воспоминании о Флоре, какой он ее видел сегодня — и раньше, без одежды и в самых соблазнительных позах… Он то обновлял в памяти былое, то фантазировал о предстоящем. Возбуждало и первое, и второе. Сколько он к ней не притрагивался? Две недели? Три? Нет, хуже того — больше месяца, намного больше месяца… а по ощущению — так целый год!

Пальцы Адама время от времени вцеплялись в подлокотники кресла с такой силой, что фаланги белели. Потом он утешал себя мыслью, что Флора вот-вот появится, и ослаблял хватку. Насидевшись вдоволь, молодой человек в нетерпении вскочил и пару раз обежал большую комнату, слепо натыкаясь на столы и стулья, которых в номере оказалось вдруг не меньше сотни.

Затем, еще не зная плана будущих действий, решительными шагами направился к двери.

Но как только он открыл ее, в прихожую, мимо него, вскользнула Флора — как если бы она только и ждала, чтобы дверь отворилась.

— Уф-ф! — выдохнула девушка и скороговоркой сообщила: — Просто ужас какой-то! Знал бы ты, какое уму непостижимое количество людей шляется по гостиничным коридорам в три часа ночи! И что им, чудакам, не спится! — При этом она опустила на пол небольшой полотняный сак. — Ну, Бог миловал, добралась. И вроде никто не заметил.

Флора подняла на слегка ошарашенного Адама смеющиеся глаза.

— Не будь я такой доброй, — сказала она, — я бы тебя заставила разработать стратегию моего исчезновения и попадания в твоей номер!

Её глаза смотрели тепло и радостно: ей припомнилось, как он по утрам, крадучись, уходил от нее, спящей. Как давно это было! Полторы вечности назад!

— Ну, похоже, ты сама отлично справилась, — с мягкой улыбкой произнес Адам, беря с пола ее полотняный сак, а из рук — предметы для верховой езды.

— Просто мне очень повезло, хотя задачка была не из легких, — капризно пожаловалась Флора. — Кстати, вернувшись от Фисков, мы с папой встретили в холле Джеймса.

— Да, он уехал в становище.

— Ха! Но ты не знаешь, что и я уехала с ним! Он у тебя молодец — мигом сообразил что к чему. Как только я услышала, что он покидает город, меня вдруг осенило. И я с ходу заявила, что еду с ним, потому что мне интересно побывать в лагере горных Воронов. Отец принял все это за чистую монету и не возражал. Договорились, что мы с папой воссоединимся в поселке Четырех Вождей через несколько дней. Джеймс поднялся в наш номер и подождал, покуда я соберу вещи. Умница Джеймс! Он так мил со мной!

— Главное, чтобы он не переборщил с «милостью», — буркнул Адам.

Фиалковые глаза Флоры шаловливо сверкнули.

— Эге! Да ты никак ревнуешь? Люблю, когда ты так вот сердишься.

— Была бы охота ревновать! Не обольщайся.

— Ах, ты так? В таком случае, я еще успею догнать милейшего Джеймса. — В глазах девушки прыгали чертики.

Адам небрежно швырнул на пол все вещи, шагнул к Флоре и порывисто обнял ее. Не век же им топтаться в прихожей!

Держа Флору в своих объятиях, он по инерции бросил:

— Если хочешь, беги за ним.

— А если не хочу? Что мне будет, если я останусь здесь? Стоило ли мне претерпевать такие трудности, чтобы пробраться к тебе?

— Будет хорошо — гарантирую.

— Не слишком ли вы самоуверенны, милорд?

— С тех пор, как я уехал с ранчо, я только о тебе и думал… А сейчас я ждал тебя, — тут он метнул взгляд на часы, — я ждал тебя, ерзая в кресле, час и семнадцать минут.

— Ты провел время так бездарно? Только ерзал в кресле — и ничего больше? — рассмеялась девушка.

— Нет, я ерзал со смыслом, — сказал Адам с понимающей улыбкой. Для обоих этот полунелепый обмен репликами был полон чувственных обертонов.

— Ты бывал так великолепен в своих жарких импровизациях, — шепнула Флора, горячо дыша ему в подбородок. — Я вся дрожу при мысли, как хорош ты будешь во время тщательно спланированной встречи.

— Тщательности тут не ахти сколько! — воскликнул Адам, наклоняясь и с ласковой шутливостью целуя ей кончик носа. — Это, считай, опять встреча на ходу — каких-то жалких сорок восемь часов!

— Целых сорок восемь часов! — упоенным шепотом возразила девушка. — Благословение Божье! Ты разве забыл, что прежде нам не доводилось проводить вместе больше одной ночи подряд — да и то все эти ночи были обрезаны по краям. Господи, какое счастье, что я проиграла свою дополнительную ставку!

— Для меня это тоже великое счастье, — сказал Адам, обжигая ее страстным взглядом. — А теперь — к черту твою одежду. Она не надобна для той верховой езды, которой ты здесь займешься.

Он подхватил девушку на руки и понес в спальню. Там усадил возлюбленную на край постели и принялся дрожащими руками расстегивать пуговки ее блузки, заправленной в амазонку. На третьей пуговице внезапно брызнула в глаза голая плоть — под шелком ничего не было.

— И Джеймс видел тебя в таком виде! — укорил Адам. — На тебе же нет ни корсета, ни нижней сорочки!

— Не будь ханжой, — поспешно сказала Флора, видя что он готов вот-вот нахмуриться. — Извини меня, но я так спешила! После бала я Бог весть сколько времени снимала свои вечерние доспехи: нижние юбки, шнуровка и все прочее — рехнуться можно! Ты же сам понимаешь, без служанки это целое приключение! Поэтому у меня не хватило сил возиться с одеванием: я набросила на себя только самое необходимое…

— Он небось видел торчащие соски под тонкой тканью блузки!

Адам натянул шелк — и действительно набухшие соски выдавались вперед самым неприличным образом.

— Я не хотела дразнить его или нарушать приличия, — вздохнула Флора. Ей было так приятно это его баловство с шелком. От сосков по всему телу расходились сладостные мурашки. — К тому же ночь, света мало, никто и не заметил мою маленькую шалость…

— Возможно, возможно, — тихо бормотал Адам, продолжая расстегивать блузку. — А теперь оставайся здесь. — Он слегка надавил руками на ее голые плечи, как бы подчеркивая свой приказ. — А когда я сяду вот там, — сказал он, кивая головой в сторону окна, — иди ко мне.

Молодой человек снял руки с ее плеч, пересек комнату и опустился в кресло у окна, критически щурясь на ее фигуру.

С расстегнутой на груди блузкой Флора продолжала сидеть на краю кровати — ноги не касаются пола, руки разбросаны у бедер, а в голове сущий сумбур: она не знала, как реагировать на команды Адама. Охваченная вожделением, девушка всегда терялась, когда он становился властным: начинало тянуть в разные стороны — плоть звала к утехам, а разум закипал от сознания, что ее используют как вещь. Щеки у нее горели, во рту пересохло, во всем теле была истома давно лелеемого желания.

Даже в простенькой блузке и заурядной амазонке Флора излучала такую животную страсть, что Адам закипел ревностью — темной, беспредметной. Ее неподвижность была полна внутреннего движения, и ему чудилось, что сейчас блузка сама по себе сползет с плеч, гонимая прочь одной лишь силой хозяйкиной похоти.

Еще несколько минут назад, до ее долгожданного прихода, он готовился немедленно опрокинуть Флору и овладеть ею чуть ли не в прихожей. Теперь же он сидел и внутренне кипел от злобы по поводу ее чрезмерной, бьющей через край чувственности. Эти пламенеющие щеки, этот порочный взгляд, эта лестная для него и все же такая мерзостная готовность расстелиться под ним с раскинутыми ногами — наглая, красивая, волшебно-манящая тварь! Черт возьми, ведь, в конце концов, неприлично — возбуждаться так вот легко! А может быть, он вправе обвинять ее в том, что у него возникает какое-то торможение по отношению к ней и он становится пленником сомнений и подозрений? Нет ли в ней некоего отталкивающего избытка женственности и чувственности? Должен ли он подавлять свои животные импульсы и отчаянное желание смять ее, покорить… и в конечном счете обуздать? Плыть по течению ее страсти для него было нестерпимо, почти унизительно. Она руководит их отношениями и направляет их по своему усмотрению — это касается даже хода интимных встреч. Тогда как главный — он, и это ей должно плыть по течению его страсти! Тонкость не такая уж глупая, если вдуматься хорошенько.

Эти полубессознательные, почти не расчлененные на слова размышления в действительности заняли секунду-другую, но после месяца разлуки, при распахнутой блузке, рдеющих в свете лампы щеках две секунды — суть половина вечности.

Наконец Адам произнес с хрипотцой:

— Сюда.

Однако мощь внутреннего протеста была такова что это «сюда» прозвучало словно «к ноге!» или «пиль!».

Флора так и подхватилась с постели навстречу этой грубой команде. К ноге так к ноге! Она уже не могла прислушиваться к интонации. Она не виделась с возлюбленным больше месяца, она его хотела каждой клеточкой своего тела — и он был великолепен, истинный самец, уверенный в себе и потому подзывающий ее одним коротким словом.

И все было бы хорошо, не будь эта комната так велика — и охота же им затевать такие хоромы в Богом забытой Хелене, от которой до Вашингтона, кажется, за три года не доскакать! Флора все шла и шла к Адаму, а комната все не кончалась и не кончалась… Бальный зал в Тюильри можно было бы вдвое скорее перейти! А он все смотрит, и так угрюмо, так испытующе, так безлюбовно… И груди — ее прекрасные легкие и красиво поднятые груди — вдруг превратились в две неподъемные дыни, которые нарочито, отвратительно бухали под блузкой при каждом шаге. Собственное тело вдруг стало противно Флоре.

— Ну видно же, видно, что под блузкой у тебя голые сиськи! — мрачно сказал Адам.

— Я это не нарочно… — пролепетала Флора. Она остановилась в паре шагов перед ним и, как нашкодившая девочка, пыталась оценить глубину неудовольствия «папочки».

Похоже, Адама заклинило на Джеймсе, потому что в следующий момент он с маниакальным упрямством вернулся к этой теме:

— Джеймс, наверное, просто млел, на тебя глядя.

— Он… он не подал виду…

Она пыталась говорить нормальным голосом и вернуть Адама к реальности. Нельзя же так замыкаться на пустяке!..

Адам, казалось, не слушал ее слов. ОН медленно, не глядя на нее, снял сюртук, предварительно вынув из него четыре карты, сунутые в карман по завершении последней партии в покер. Откинув сюртук на ближайший стол, Адам откинулся в кресле и, далеко выставив правую руку с четырьмя картами, потряс ею перед Флорой, которая стояла перед ним, растерянно переминаясь с ноги на ногу.

— Ну-с, скажи-ка мне, случалось тебе раньше ставить себя на кон за карточным столом? А впрочем, зная тебя, даже глупо задавать подобный вопрос.

— Всегда удивлялась тому, что ты такой оголтелый собственник! — дрогнув ноздрями, сказала Флора. Чем больше в ней гасло желание, тем сильнее разгорался гнев.

Было бы много чести ответить ему простым и честным «нет». «Нет, мне не случалось ставить себя на кон за карточным столом». Коротко и ясно.

Но ее прошлое — это ее прошлое. Она не намерена отчитываться перед ним за каждый прошлый день и за каждый прошлый роман.

Адам в сердцах швырнул карты на стол и тяжело вздохнул.

— Что ж, мы оба это затеяли, и рыло в пушку у обоих… Извини, что я вдруг закатил сцену… — Он раздраженно передернул плечами. — Ума не приложу, отчего я реагирую на тебя с каким-то варварским ожесточением…

Тут он внезапно сверкнул белозубой улыбкой, обворожительной и зовущей. Как будто маска угрюмости слетела с его лица, и перед ней опять возник страстный, трепещущий любовник. Голова кругом шла от этих мгновенных метаморфоз!

— Ну а коль скоро ты здесь… Потешь меня — разденься передо мной.

Он удобно развалился в кресле — так, что почти лежал в нем, и смотрел на Флору чуть исподлобья. Даже сейчас, когда Адам был хмур, его темные глаза влажно блестели в слабом свете лампы и были непередаваемо прекрасны.

Она вздохнула про себя, тряхнула головой и томно улыбнулась. Ссориться не хотелось.

— Только обещай, что не будешь злиться!

— Договорились, — сказал он и снова одарил ее восхитительной, слепящей улыбкой. — Так лучше?

— В тысячу раз лучше! — отозвалась Флора весело и тоже улыбнулась, светозарно и вместе с тем вызывающе игриво. — А теперь, господин граф, все внимание на меня. Оп-ля!

Залихватским движением она сбросила одну туфлю, другую и затем принялась расстегивать остальные пуговицы блузки.

Адам рассмеялся.

— Не родился еще дурак, который отвел бы от тебя глаза в такой момент!

— Считать это комплиментом?

— А это и есть комплимент! Разве я не говорил тебе, что нахожу совершенно неотразимыми женщин с золотисто-каштановыми волосами и наклонностью изучать абсарокскую культуру?

— Это удачное совпадение, — посмеиваясь, заявила она, — потому как мне, ты нравишься как никто.

Тут девушка осеклась. До сих пор она никогда так внятно не формулировала вслух свое чувство к нему. Глупо давать ему в руки такой козырь. Он ощутит себя хозяином положения. Но Адам, как выяснилось, воспринял ее слова иначе. Он им не обрадовался, он за них не уцепился. Они его нахмурили.

Заметив это. Флора поспешно навесила на лицо кокетливую улыбочку и, наморщив носик, сказала:

— Кто-то обещал не злиться!

Он шевельнулся в кресле и закинул ногу на ногу, Теперь его поза была совсем расслабленной и небрежной до неприличия.

— Ты права, права. Я должен быть на высоте.

— А сможешь?

Адам хмыкнул, отметив про себя случайную двусмысленность ее вопроса. И ответил не без намека:

— Постараюсь, лапочка. А по истечении сорока восьми часов ты оценишь мою работу по десятибалльной шкале.

Теперь и она уловила двусмысленность и подхватила:

— Сколько помнится, ты всегда работал на «отлично». И я всегда принимала твою работу на «ура».

При этом она расстегнула последнюю пуговицу и выдернула блузку из-под пояса. Еще мгновение — и груда шелка отлетела в сторону. Флора осталась голой по пояс.

— Тебе нравится то, что ты видишь?

Что он видел, ему нравилось, и нравилось безусловно.

И поэтому она снова ощутила свою грудь как сад блаженства, как безотказное оружие, как длани богини Любви. «Два сосца твоих, как два козленка».

Но темные мысли продолжали ходить в голове Адама. Пожирая эту дивную грудь глазами, он возлежал в кресле и словно чугунные шары ворочал в мозгу: она голая для меня, и эти чудные, чудные груди — мои, но мои они только сегодня и завтра, две ночи и два дня. А потом — чьи они будут?

Он сцепил пальцы, затем разъял ладони и в молчании потрещал костяшками. В ночной тишине эти звуки были неожиданно звучны.

— Потрогай свои соски, — велел Адам. Невзирая на сладострастную улыбку, это было все то же знакомое «пиль!».

И снова она проигнорировала тон, а отозвалась на смысл — всем телом отозвалась, и прежде всего низом живота. Собственное прикосновение к своим соскам Флора ощутила как его прикосновение, и все в ней запело, задрожало, затрепетало, заходило ходуном. Она ощутила потребность сжать соски — сдавить их с мужской неловкостью. И это было так хорошо, что она закрыла глаза, и горячие волны побежали от груди в пах.

— Открой глаза и посмотри на меня, — приказал Адам. — Ну же!

Ей потребовалось несколько секунд, чтобы вынырнуть из моря наслаждения, вернуться к действительности и открыть глаза.

Она натолкнулась на внимательные спокойные глаза.

— Добро пожаловать обратно. Если ты еще помнишь, я твой любовник на ближайшие сорок восемь часов. Я тебя выиграл в покер. И желаю, чтобы ты была здесь и развлекала меня по высшему классу. Итак, три и мни свои сосцы — пусть они набухнут как виноградины, пусть они вытянутся и станут твердыми-претвердыми. А я буду смотреть. — Вдруг его голос сделал новый кульбит и стал бархатистым голосом страстно влюбленного. — Ты ведь не против?

Адам знал, что она не в силах сказать «нет». Он видел, что ее соски уже как виноградины, уже вытянуты и тверды будто сталь. На этой груди двумя вишнево-коричневыми иероглифами было начертано: я хочу тебя, я твоя раба.

— Отвечай же мне, — вкрадчивым тоном приказал он.

— Я не против, — вымолвила Флора. Адам плыл перед ее глазами, приходилось делать усилие, чтобы держать в фокусе его лицо. — Говори мне, чего ты хочешь.

— Сдави их что есть силы, — ласково произнес он. — Чтобы пробило до самой дыры между ног.

Последние слова больно хлестнули девушку и широко распахнули ее глаза.

Теперь Флора четко видела его лицо. И на этом лице играла непонятная улыбка.

— Сдави свои соски так, чтоб я увидел, как у тебя все сжалось под лобком.

— Я не стану, — заявила девушка с дрожью в голосе.

— Станешь, и мы оба знаем, что станешь, — сказал он и сделал театральную паузу, чтобы следующая фраза поглотила все ее внимание. — Ты хочешь меня внутри себя, и это для тебя — единственный способ добиться цели.

Его хамство так возбуждало, что Флора поднесла пальцы к левой груди и легко стиснула сосок. Операция оказалась болезненной, хотя совсем недавно она давила свои соски, что называется, со всей дури — и ничего. Но только прежде это было по своему желанию и под настроение.

— Недостаточно, — процедил Адам, разбрасывая руки по сторонам кресла. — Мне не нужна имитация. Заруби себе на носу: я тебя выиграл на двое суток. И ты обязана выполнять мои указания неукоснительно.

Она подчинилась и так ущипнула себя за сосок, что в глазах выступили слезы. И ни черта под лобком она не ощутила.

В первый раз с лютой ненавистью прожигая его своими чистыми фиалковыми глазами, Флора бросила ему в лицо:

— Ж-жопа!

— Не торопись, — врастяжечку отозвался Адам. — Будешь хорошей девочкой — и до этого места дело дойдет.

— Ненавижу тебя!

— Позволь не поверить.

— Я ведь и уйти могу.

— Действительно? — насмешливо повел Адам темной бровью.

— Ты не заставишь меня остаться! — жестко продолжала она. Но ее пальцы машинально теребили сосок. И это не укрылось от него.

— Еще как заставлю, — безмятежно проронил он, кривя губы в издевательской улыбке. — Я что угодно могу с тобой сотворить. А теперь брось кукситься и делай что велено. Ты же сама чувствуешь, как это приятно. Кончай ломаться.

— Как ты груб!

В этой ситуации так сформулированный упрек звучал будто игриво-кокетливое одобрение.

— Пусть я груб, но ты-то самая горячая штучка всех, что я встречал, — воркующим голосом сказал Адам. — И вспомни, ты первая выдвинула идею о сутках вместе. Я только удвоил ставку.

— Я могу и передумать.

Было трудно сказать, чего в ее фиалковых глазах больше: ярости против него или вожделения.

— Поздно передумывать, — спокойно прожурчал Адам. — Слово чести, и так далее, и так далее. А потому делай что говорю и не тяни время!

Она бросила на него испепеляющий взгляд. Но он, жаростойкий, этот взгляд выдержал с прежней неопределенной улыбочкой на губах.

Флора в растерянности переступила с ноги на ногу. Адам многозначительно повел глазами в сторону часов.

Вся эта комедия закончилась тем, что она, под его инквизиторским взглядом и по его новой команде, должным образом нащипала себе соски, кляня себя и млея от удовольствия.

— Так-то оно лучше, — заявил Адам, наблюдая пристально из своего полулежачего положения за тем, как Флора трудится над своими сосками.

А результатом было то, что она довела себя до такого экстаза, что уже по своей воле, без понукания, сунула руку себе между стиснутых ног и ладонью сгребла лобок под тонкой материей, чтобы хоть как-то умерить остроту ощущений.

— Уже вся мокрая? — тихонько осведомился Адам.

Голос не сразу подчинился ей. Наконец она хрипло выпалила:

— Я мокрая, да будет вам известно, мистер Серр, с того самого момента, как увидела вас за карточным столом!

Он довольно ухмыльнулся.

— Надо было сразу сказать мне.

— Как будто ты сам не догадался! — Флора дышала короткими хватками, пытаясь умерить дергающее ощущение между ногами.

— Я догадался, — заявил он, надменно пожевав губами. — Я носом почувствовал, что ты вся возбуждена. — Вдруг его голос словно надломился, и он громким, истеричным шепотом выкрикнул: — Я и сейчас слышу запах твоего возбуждения. Покажи мне, какая ты мокрая. И я, может быть, помогу тебе справиться с этим.

Флора с готовностью подняла свою юбку — потому что безумно желала его и потому что понимала: беспрекословное подчинение — единственный путь к его члену.

Сейчас, когда ее заголенные ноги и пах были в двух шагах от него и свет бил прямо на них, Адам видел, что рыжеватые волосы между ее бедрами заметно темнее, обильно орошенные ароматной влагой ее возбуждения.

Обычным голосом, словно заказывая ужин, Адам произнес:

— Та-ак… Ну-ка, сунь палец внутрь. Хочу убедиться, что ты полностью готова ко встрече со мной.

Продолжая одной рукой зажимать собранную у талии темную тяжелую габардиновую амазонку, Флора ввела себе во влагалище два пальца другой руки. Делать это под его пристальным взглядом было несказанным наслаждением. Она содрогнулась всем телом — повело бедра, и в согласии с ними аппетитно колыхнулись обнаженные груди. Мозг заливала волна горячего удовольствия.

Адам не спускал взгляда с ее правой руки, пальцы которой ходили туда-сюда, туда-сюда… На эту бесстыжую мастурбацию, на это непристойное представление в театре одного зрителя он смотрел холодными глазами театрального критика, которому наутро писать отчет об увиденном. Конечно, он был возбужден до предела, но сейчас не это было главным. Важней — чтоб она делала все, как нужно, по высшему классу и согласно приказам.

Молча переждав еще несколько движений ее руки, Адам сказал с едва заметной дрожью в голосе:

— А теперь давай сюда доказательства. Покажи мне свои пальцы.

Она тут же подчинилась — сделала шаг к его креслу и протянула к лицу любовника свои влажные пальцы. Все плыло перед ее полуприкрытыми глазами. Голос Адама доносился откуда-то издалека; тело приятно ломала истома.

— Э-э, да ты вся мокрая, — негромко констатировал он и потрогал пальцем влагу на ее руке. Затем медленно прошелся взглядом по ее телу: от дрожащих колен к слипшимся волосам под лобком и выше, к голой груди с возбужденно торчащими сосками. Увиденным он остался доволен. — Ты явилась в мой номер, чтобы я воткнул тебе?

Казалось, эти слова вошли в ее мозг, словно Адам силой, внаглую взял ее душу. Сказано было так смело, так четко — и так хорошо. Никто из вежливых слюнтяев бывших с ней, не осмелился бы произнести такое. Флоре почудилось, что из ее лона хлынул настоящий поток — до такой степени все ее существо было потрясено происходящим, до такой степени она рвалась ощутить его в себе.

— Отвечай! — тихо прикрикнул на девушку Адам. В его голосе была и нежность, и железная воля.

— Да… нет… я хочу сказать…

По-прежнему держа смятую юбку на талии, Флора стояла перед ним как смятенная школьница, робеющая перед строгим ментором. Ее вожделение достигло той степени, когда язык уже не ворочается, когда есть ощущение, что вот-вот умрешь, если прямо сейчас не наступит разрядка.

А он с инквизиторским спокойствием и терпением ожидал внятного ответа. И его густые брови начинали грозно сходиться у переносицы.

— Да!!! — выпалила она, избегая холодного испытующего взгляда. — Я пришла сюда для… для этого.

— Стало быть, ты думала не головой, а совсем другим местом, — произнес Адам, снова убирая из голоса все нежные обертоны. Молодого человека бесило, что она так хороша и что он не в силах контролировать свое желание, — и новая черная туча наползала на его сознание. — По пути сюда ты могла наскочить на какого-нибудь мужчину. И любой сукин сын сразу заметил бы, что у тебя под блузкой голые груди!

— Я была очень осторожна, я приняла все меры, чтобы никого не встретить, — залепетала Флора. О, сколько он будет мучить ее, когда все так просто! Она бы мигом сорвала с него штаны и села ему на живот… Если бы он только позволил!

— А если бы ты все-таки повстречалась в коридоре с мужчиной, — гнул свое Адам, словно одержимый какими-то демонами. — Ты бы отдалась тому, кто подвернулся первым?

— Нет. Я хочу только тебя.

— Мне не нравится, что другие мужчины пялятся на тебя, когда ты в таком виде!

— Адам, ради всего святого, прости — и забудем. — Это было произнесено горячечным шепотом. — Я поступила глупо, неосмотрительно. Мне надо было надеть что-то более основательное: корсет, нижнюю сорочку и нижние юбки. Или хотя бы просто не такую тонкую блузку. Но, честное слово, никто меня не видел по пути сюда.

— Большая удача, — криво улыбаясь, изрек Адам. — Любой, кто встретил бы тебя в таком виде, не смог бы удержаться. Задрал бы тебе юбку и всадил по самый корень!

Было странно говорить так много, когда ее рыжевато-каштановый лобок находился на расстоянии протянутой руки. А он все говорил и говорил — именно для того, чтобы показать себе, как успешно он может преодолевать соблазн.

А у нее в голове колыхнулось едва внятное возмущение: по-твоему, любой бы задрал юбку — но ты-то чего ждешь?

— Адам, умоляю тебя: Ты не прав…

— Ах, я не прав? Скажешь, ты не заигрывала с Джеймсом? Ну-ка, погляди мне прямо в глаза! — грубо приказал он. — Да и откуда мне знать — может, сегодня вечером ты уже успела между делом совокупиться с кем-нибудь. Хотя бы с тем же Эллисом Грином. Ты тоже давала ему нюхать это? — Тут Адам вытянул руку и бесцеремонно мазнул пальцами по ее мокрому клитору. — Говори, он заваливал тебя где-нибудь перед балом у Фисков?

Флора лишилась дара речи. Ее шатало. Наконец она выдавила из себя дрожащим голосом:

— Я ни с кем не… не совокуплялась… ни с кем… с того времени, как мы расстались.

Адам вскинул голову — до этого его взгляд был словно приклеен к спутанным влажным волосам между ее ногами — и, глядя Флоре прямо в глаза, приказал:

— Повтори!

— Я ни с кем не… не спала… после тебя.

Он сделал глубокий вдох. И взгляд опять соскользнул на ее манящий пах.

Не врет. Она не врет. Кажется. Но ему-то что? Спала или не спала… Нет, нужно быть дураком, чтобы делить такое роскошное тело с кем-то другим. В этом собственническом чувстве, в этой безумной ревности нет ничего противоестественного, ничего необычного…

Придя к этой практической и удобной мысли, Адам сделал медленный выдох. Выдох облегчения? И облегчения по какому поводу?..

Да, подобную горячую штучку надо держать запертой подальше от других самцов. И его желание единолично владеть своей женщиной старо, как мир.

— Посмотри, как я отреагировал на твое сообщение, что ты так долго не была с мужчиной, — сказал Адам и, отодвигая локоть, показал внушительный бугор в паху.

Очевидно, его член давно был в таком состоянии, но лишь сейчас Адам соизволил явить ей зрелище своего возбужденного естества.

— Умираю, как хочу тебя, Адам, — прошептала Флора. — Прошло тридцать три дня, как мы не…

Он вскинул брови, словно удивляясь точности подсчета.

— Стало быть, ты хочешь…

— Чудовищно хочу, — ответила Флора без промедления. Между ее бедрами поблескивали капли влаги которые собирались в ручейки и стекали вниз по коже, подсказывая, до какой степени она возбуждена.

— Ну так сбрось эту чертову юбку, биа, — тихо предложил Адам. — И периоду твоего воздержания наступит конец.

«Как она прекрасна! И, Боже, мы будем вместе еще целых сорок шесть часов! Настоящий праздник плоти!»

— Итак, с чего начнем?

12

Упоительная истома разливалась по всему телу Флоры. Казалось, ласковые руки нежно гладят ее кожу — везде, везде, везде. Она ощущала приятное замирание сердца и купалась в сознании того, что это блаженство будет длиться долго-долго — вечно. Девушка лениво раскинулась под жарким солнцем в высокой степной траве. Широко раскрытыми глазами она смотрела вверх и видела листья клевера на фоне голубого неба. Ощущение покоя и счастья было восхитительно, бесподобно.

В следующий момент она медленно разлепила веки. Голова еще кружилась от упоительного сна. Но, странное дело, в глубине сознания таилась уверенность, что она просыпается к действительности, которая еще лучше сна. И тут она в ярком утреннем свете увидела его. Ее счастье и блаженство обрели имя. Как только она посмотрела на Адама, он вдруг открыл глаза, словно почувствовав на себе взгляд. И сразу улыбнулся ей с откровенной нежностью, какой она прежде не видела в его лице.

— Как ты себя чувствуешь?

— На седьмом небе.

— Ты прекрасна. Мое седьмое небо — в твоих глазах.

Он придвинулся ближе к ней и ласково поцеловал в лоб.

— Я никогда не испытывала такого умиротворенного счастья, — прошептала Флора. — Быть может, это и есть то, что называют нирваной?

— Наверное, — нежно улыбнулся Адам. — Забыть весь мир… Да, это нирвана. Наша маленькая прекрасная нирвана.

— С тобой случалось такое прежде?

— Нет.

— И со мной — никогда.

Слова были просты, хотя и несколько загадочны. Но им не нужно было слов, чтобы понимать друг друга. Оба чувствовали одно и то же: неописуемое ощущение легкости и свободы от обыденности, отрешенного блаженства.

Однако Адам, всегда практичный, силой заставил себя выйти из состояния эйфории. Он помнил, что времени у них не слишком много и надо использовать его, что называется, на полную катушку. Поэтому молодой человек улыбнулся и спросил почти что деловито:

— Это наше первое утро, когда мы с тобой одни, без детишек и папочек поблизости. Я предлагаю устроить в номере торжественный завтрак. У меня есть гостиничное меню.

Он вскочил и принес ресторанную карту.

— Ну-ка, ну-ка, — сделав серьезное лицо, произнес Адам и начал перечислять блюда, подаваемые на завтрак.

Пересмеиваясь, они решили, что закажут все подряд, ни от чего отказываться не станут. Яйца, бекон, ветчину, кашу, тосты, сладкие булочки, пирожные и так далее. Ночь безумной любви пробудила в обоих адский аппетит.

— Да ты, оказывается, обжора! — шутливо воскликнул Адам.

— Нет, это ты обжора! — в ответ рассмеялась Флора. — Скажи мне, пожалуйста, каким образом ты умудряешься оставаться таким стройным — при том, что ни в чем не отказываешь себе за столом! Я видела, как ты ешь на ранчо. Уплетаешь за обе щеки, а живот в итоге остается плоским. Чудеса, да и только!

— Это потому, что я постоянно растрачиваю энергию в постели.

Флора вмиг насупилась. Оказалось, что ее ревность всегда поблизости, сторожит за углом даже в такие блаженно-умиротворенные моменты.

Не замечая внезапной перемены в настроении любовницы, Адам продолжал шутливо:

— Ну, зовем слугу? Надо хорошенько закусить после замечательной ночи.

— Да, — мрачно заметила Флора, — как бывалый развратник, ты знаешь, что вовремя подкрепиться — самое важное в любви.

— Что такое с нашей королевой? — спросил Адам, проказливо потрепав ее за подбородок. — Ваше величество желает заняться любовью до завтрака, ибо голод тела превыше вульгарного желудочного голода?

— Нет уж, спасибо! — сердито воскликнула Флора. — Ты ко мне и не прикоснёшься.

— Дорогая, я же знаю, как ты любишь, когда я к тебе прикасаюсь, — насмешливо возразил Адам.

— О Боже, Адам, прекрати это безобразие!

— Какое безобразие?

— Вот это! У тебя опять эрекция!

— Мне стоит посмотреть на тебя, послушать, как сердито ты рассуждаешь о том, что не дашь к себе прикоснуться — и вот, «печальный» результат!

— Я должна быть польщена?

— Не знаю. Просто это природный сигнал к тому, что хватит философствовать и пора трахаться.

— Грубиян!

— Синий чулок!

— Хам!

Флора свирепо схватила его возбужденную плоть, словно хотела вырвать с корнем. Но, как только член оказался в руке, глаза ее затуманились, голова закружилась… Она и сама не поняла, как он попал ей в рот.

Секундой позже она обо всем забыла, кроме наслаждения.


Потом они долго приходили в себя, лениво целовались и ласкались. Молча, не думая о будущем, пребывали в сладостной гармонии.

Адаму ни с одной женщиной не было так хорошо. Обычно по утрам ему хотелось побыстрее встать и уйти. Теперь же в душе царило желание, чтобы это утро никогда не кончалось.

И тут в дверь решительно постучали.

— Кто? — выкрикнул Адам.

— Горничная с вашим утренним кофе, сэр, — донесся из-за двери девичий голосок. Адам удивленно хмыкнул.

— Странно, я вроде бы ничего не заказывал… Очевидно, штучки Джеймса. Брат любит шутить подобным образом. Минутку! — крикнул он горничной, после чего сказал Флоре: — Можешь не выходить из спальни.

— Мне стыдиться нечего, — решительно заявила девушка. — Дай, пожалуйста, пеньюар.

Адам накинул халат, принес Флоре пеньюар и пошел открывать дверь.

К его удивлению, никакой горничной в коридоре не оказалось. Там стояла богато одетая девушка в маленькой шляпке. Адам был настолько ошарашен в первую секунду, что не сразу узнал Генриетту.

Она быстро проскочила мимо него в открытую дверь и защебетала:

— Надеюсь, вы простите мне столь ранний визит, Адам. Мне хотелось…

Чего ей хотелось, он так и не узнал, потому что в эту секунду Генриетта заметила Флору, сидевшую на диване в неглиже. По гостиной была разбросана мужская и женская одежда. Словом, ситуация была понятна.

У Генриетты дыхание сперло от злости. А она мчалась к нему спозаранку! А она несла ему в дар свою девственность! И вдруг попасть в такой вертеп!..

— Как вы могли! — вскричала Генриетта, в ярости поворачиваясь к Адаму. — Как вы смели! Я думала, что вы мой! И тетушка сказала…

Если бы не присутствие Флоры, Адам рассмеялся бы, слыша столь наивный лепет. Но сейчас ему было не до шуток. Флора могла вообразить черт знает что.

— Послушайте, Генриетта, — строго сказал он, — вам не следовало приходить сюда. Ваша тетушка будет гневаться. Ваши родители весьма опечалятся, если узнают о подобном вашем поступке. И самое главное, вы ложно поняли моё отношение к вам. Я не претендую ни на какую роль в вашей жизни.

При этом молодой человек медленно оттеснял ее к двери, потому что сгоряча, в первый момент, она прошла до середины гостиной. Со стороны это выглядело довольно забавно: Адам наступает на девушку, та пятится, не спуская разъяренного взгляда с соперницы, а Флора, полуголая, восседает на диване и взирает на всю эту сцену с олимпийским спокойствием.

— Возвращайтесь домой, Генриетта, — прошипел Адам. — И побыстрее, пока никто не заметил вашего отсутствия в столь ранний час.

Он буквально вытолкал Генриетту из номера, закрыл за ней дверь и повернул ключ в замочной скважине.

Затем повернулся и привалился спиной к двери, как будто ожидал, что Генриетта будет ломиться и в закрытую дверь.

Флора расхохоталась.

— Что ты смеешься? — несколько угрюмо спросил Ддам. — Эта девчонка разнесет по всему городу, что ты у меня в номере. Ты будешь скомпрометирована.

— Фи! Было бы чего бояться. Во-первых, она не разболтает — иначе ей придется объяснять всем, зачем она приходила к тебе в номер до завтрака. А во-вторых, ты женатый человек…

Флора осеклась и перестала смеяться. Повисла тишина. Обоим стало неловко. Девушка имела в виду, что, даже будучи публично скомпрометированной, она не смогла бы заставить его жениться на себе — он уже женат. И это упоминание непреодолимой стены между ними смутило обоих, напомнило о временности их отношений. Трудно было затем вернуться к веселой возне беспечных любовников.

Первым прервал затянувшееся молчание Адам.

— Но ты бы смутилась, если бы тебя ославили? — спросил он лишь для того, чтобы хоть что-то сказать и не усугублять неловкость.

— Нет, — ответила Флора. — С какой стати мне волноваться? От Хелены до лондонского высшего света — половина земного шара. Да и никто из хеленцев в лондонский высший свет не вхож. А впрочем, в Англии к моим любовным эскападам уже как-то притерпелись. Сенсации не получилось бы. — Она цинично усмехнулась. Сейчас ей хотелось быть циничной. — Ладно, хватит. Иди сюда и развлеки меня как следует. Заставь меня забыть глупенькую сердитую мордашку этой девицы.

Когда он сел рядом и принялся целовать ей руки, Флора прибавила с ядовитой усмешкой:

— Наверно, в душе жалеешь, что упустил такой розан. Такая молоденькая… хотя и не слишком невинная.

— Мне плевать на нее. Пусть и молоденькая. Но ума — наперсток. Зачем она мне?

Они еще немного попикировались… и снова занялись любовью — опять позабыв о завтраке. И опять это вышло без умысла, как-то само собой. Губы Адама случайно нашли ее соски, ее рука случайно нашла его эрекцию. Ну а потом… потом, употребляя любимое словцо из лексикона вытолканной из номера бедняжки Генриетты, — потом было «божественно».

В то время когда Адам и Флора наконец сели завтракать, Генриетта в ярости вышагивала по ковру в комнате тетушки Молли.

Тетушка еще до конца не проснулась — она не привыкла вставать так рано. Однако сегодня племянница подняла ее ни свет ни заря.

Женщина сидела на постели, опираясь спиной на подушки, и водила глазами вслед за племянницей, которая в расстроенных чувствах металась по комнате.

— Деточка, остановись, у меня от тебя в глазах рябит, — наконец сказала она. — Да и в ковре дорожку протопчешь — дорогой ковер, персидский!

— Негодяй! — восклицала Генриетта. — А эта старуха — как ей не совестно! Развратница, шлюха!

Молли Фиск знала, что «старухе» двадцать шесть лет, но племяннице не перечила: пусть выпустит пар.

Как только Генриетта немного выдохлась и замолкла, тетушка сказала:

— Деточка, ты в своем уме была, когда шла к нему в номер? Если тебя кто-то заметил — ты опозорена навек! Ну-ка отвечай: кто-нибудь из наших знакомых видел тебя в гостинице в столь ранний час?

— Нет. К тому же я надвинула шляпку и шла с опущенной головой.

Теперь, когда ее план не сработал, Генриетте было не по себе от страха. Быть скомпрометированной, не согрешив — что может быть глупее и досаднее!

— То, что Флора находилась в номере Адама, вполне естественно, — рассудительно сказала тетушка Молли. — Они любовники. Женщина она красивая, независимая и неординарная. Неудивительно, что Адам увлекся ею.

— Старая дева! Если девушка до двадцати трех лет не вышла замуж — она старая дева! — истерично воскликнула Генриетта.

— Ты реши, кем ее считать — шлюхой или старой девой, — спокойно осадила тетушка Молли. — Это немного разные понятия.

— Она развратная старая дева!

— Ладно, деточка, успокойся. Все равно Адам будет твой. Только наберись терпения. Ведь леди Флора здесь долго не пробудет. Если я не ошибаюсь, осенью она отбывает на полуостров Юкатан. Это очень далеко отсюда. Край малообжитой и дикий. Край лихорадки, заразных болезней и злых дикарей. Кто знает, когда она оттуда вернется… и вернется ли вообще.

— О, тетушка, вы это верно! Может, она там сдохнет! То-то было бы хорошо!

— Побойся Бога, деточка! Это я просто так сказала, без задней мысли. Еще одно могу добавить, чтобы ты совсем успокоилась. Адам любит наши места и намерен жить в Монтане и дальше. Пожелает ли леди Флора засесть до конца жизни в нашей глуши? Вряд ли. А тебе эти места привычны — стало быть, тебе и карты в руки. Поверь мне, деточка, как только Адам окончательно развяжется со своей женой, он будет твой.

— Ну, я в Монтане всю жизнь прозябать тоже не намерена. Хотя рядом с Адамом… Так вы это всерьез говорите? Мне надо только ждать?

— Да, Генриетта, успокойся и жди. Возможно, уже осенью у тебя с Адамом все уладится. Ты красивая и такая соблазнительно молоденькая. Чтоб он устоял — не может такого быть!

— Не извиниться ли перед ним, что я без приглашения ворвалась к нему в номер?

— А-а, деточка, разум постепенно возвращается к тебе! Это хорошо. Но извиняться не надо, только еще большую неловкость сделаешь. Я переговорю с графом и попрошу прощения за тебя — у меня это получится как бы между делом: дескать, молодое, глупое и так далее.

Генриетта довольно захлопала в ладоши.

— Тетушка, вы ангел! — воскликнула она.

— Ну и самое главное, — строго сказала тетушка Молли. — Если кто-то тебя все-таки видел в гостинице в столь неурочный час, ты от всего отпирайся. Не ты, не была, ничего не знаешь. Запомни, деточка, не пойман — не вор. А теперь хватит про это. Вели подавать завтрак, я буду готова через четверть часа.

13

Июль начался нестерпимо жарким днем, и все окна в многокомнатном номере Адама были распахнуты. Ветерок трепал тонкие занавески, с улицы доносился невнятный гомон: хотя дело шло к полуночи — заканчивался понедельник, — однако зной никак не спадал, а на центральной улице Хелены было еще шумновато. В комнате же единственным звуком было тиканье высоких напольных часов.

Адам сидел в кресле, придвинутом к самому окну, и в задумчивости глядел на серое небо. Голая Флора покоилась у него на коленях — положив голову ему на плечо, она безмятежно спала. Ее тихое дыхание и мерное движение груди вносили особую умиротворенность в его душу.

Но самому ему не спалось. Должно быть, из-за духоты. И все-таки в глубине души молодой человек смутно ощущал, что у его бессонницы более сложная причина: он чувствует настоятельную потребность поразмыслить о своих отношениях с Флорой Бонхэм.

Сорок восемь часов их совместного пребывания вот-вот истекут. Поглядывая на мирно спящую у него на руках обнаженную красавицу, Адам не мог не думать о том, что все сложилось бы иначе, встреть он ее несколько лет назад, до брака с Изольдой, который внес в его жизнь столько мерзкой сумятицы и так дурно повлиял на его характер и на его отношение к женщинам…

Адам тут же приструнил себя, понуждая рассудок к более холодному анализу. То, что они так долго, так упоенно и так замечательно занимались любовью с Флорой Бонхэм, могло быть причиной его странной нежности по отношению к ней. Об этом ни в коем случае нельзя забывать!

Сейчас, когда каждая клеточка тела помнит о веренице чудесных пароксизмов страсти, ему слишком трудно разделить, что в его теперешнем чувстве влюбленности идет от заурядной благодарности за высококлассные постельные утехи, а что имеет более благородные источники. В жизни молодого графа бывали женщины, которым удавалось вызвать в нем на некоторое время снисходительную нежность насытившегося самца. И где эти женщины, на миг умилявшие его? Судя по опыту, к зиме он забудет даже имя своей весенне-летней возлюбленной! Конечно, эта связь ничем особенным от других не отличается…

Однако что-то в глубине души противилось холодной логике и подсказывало, что на этот раз все обстоит как-то иначе… Запутался он в своих чувствах — вот и не спится.

Флора пошевелилась на его руках, теснее пристраиваясь к нему, — как спящий котенок. Адам улыбнулся. Она вернула ему способность быть счастливым. Он ощущал тихую радость: одно то, что она рядом, вызывало счастливую улыбку на его губах.

В приливе чувств Адам наклонил голову и нежно поцеловал завитки волос на лбу девушки. И как раз в эту секунду на улице кто-то истошно закричал чуть ли не под окнами гостиницы:

— Мигер умер! Мигер утонул!

Прибывший откуда-то курьер осадил лошадь у входа в «Приют плантатора». Не прошло и минуты, как раздались выстрелы. Это толпа мужчин высыпала из салунов: кто-то призывал к вниманию, кто-то выражал радость или просто бьющие через край пьяные эмоции.

Флора спала так крепко, что ее разбудила лишь вторая волна пальбы.

Она обвила его шею руками, сонными глазами с любовью посмотрела вверх на лицо Адама и спросила:

— Опять перестрелка?

— Не волнуйся, душа моя, — ласково произнес Адам. — Это курьер с известием о смерти Мигера.

Но в следующее мгновение он нежно покрепче обхватил ее и встал с кресла. Отнеся девушку на постель, он сказал, по-прежнему ласково, однако твердым тоном:

— Спущусь ненадолго вниз. Выясню детали.

— Как замечательно! — тихонько пробормотала еще толком не проснувшаяся Флора. — Теперь этот дурак не будет преследовать ваше племя.

— Спи, биа, я мигом вернусь.

Адам поцеловал ее и хотел было идти, но она вдруг вцепилась в него и зашептала:

— Не уходи, не уходи… Останься, с тобой так сладко.

Адам продлил поцелуи. Её сонная мольба звучала так приятно, так возбуждающе для его ушей.

— Чудесная моя, — прошептал он, осторожно высвобождаясь из ее объятий, — дай мне только пять минут. И я буду опять весь твой.

— Теперь ты меня не забудешь, — капризно надувая губки, сказала девушка и томно прогнулась всем телом.

— Тебя разве забудешь… такую! — с улыбкой вздохнул Адам. — Не вздумай убежать. Жди меня.

Он оделся с мужским проворством и выбежал из номера, бросив Флоре на прощание воздушный поцелуй.

А Флора вдруг окончательно проснулась — под действием холодной волны страха.

Вот так оно и будет — когда он уйдет по-настоящему, окончательно. И это произойдет уже через несколько часов. Он уйдет — и оставит ее похожей на спущенный шар, ибо всю ее энергию, все ее жизненную силу он унесет с собой…

Флору пробрала зябкая дрожь — невзирая на жаркую ночную духоту. Девушка поспешила стряхнуть с себя эту гнусную меланхолию. Надо быть взрослой и разумной. Нельзя рассыпаться на части из-за того, что тебя бросил мужчина — каким бы красивым и желанным он ни был. В ее наполненной жизни достаточно устремлений и занятий — попросту некогда скулить и жалеть себя в связи с окончанием любовной связи. Это недостойно независимой умной женщины.

Она рывком встала с постели и решительным шагом направилась в гостиную, словно хотела побыстрее удалиться из спальни, где каждая вещь напоминала о любовных играх, где сам воздух, казалось, еще дышал страстью. Лучше не дразнить попусту свои чувства напоминаниями о прошедших упоительных часах, твердила она себе.

Но и гостиная наводила на все те же мрачные мысли — ибо здесь они занимались любовью чуть ли не в каждом углу. Тут, там, и там, и там…

Обведя комнату взглядом. Флора горестно вздохнула. Схватив со стула небрежно брошенную на спинку Адамову сорочку, она порывистым жестом прижала ее к своей голой груди — как будто этим куском шелка могла закрыться от горестных размышлений. Куда там! Сорочка пахла Адамом.

Наплыв эмоций был так велик, что Флора проворно отшвырнула сорочку прочь, словно змею. После этого нервы разыгрались до того, что она, по-прежнему голая, стала вышагивать по периметру комнаты. Черт побери этого Адама! Никогда раньше мужчины не приводили ее в состояние внутреннего смятения и душевного разброда. Никогда! Чтобы вот так переживать, маяться и голышом метаться по комнате — нет, такое впервые! Обычно мужчины были милым развлечением, способом развеяться между учеными трудами — забава в ряду других забав. Душа ее почти не участвовала в любовных приключениях. Было занятно лишиться девственности, было занятно опробовать разных мужчин в постели. Но чтобы трепетно любить, трагически страдать, охать, ахать и суетиться и вообще переживать весь тот вздор, что описан в романах, — такого не бывало. И вот — пожалуйста! Это отвратительно, глупо и недопустимо!

Натыкаясь на какие-то предметы мебели, Флора раз десять обежала всю гостиную, постепенно доводя себя до состояния, близкого к исступлению.

И к своему величайшему ужасу, когда Адам вошел в номер, она сделала то, что достойно лишь самой последней дуры: кинулась к нему, обхватила его, как испуганный темнотой и одиночеством ребенок, и разрыдалась у Адама на груди.

— Извини… извини, пожалуйста, — лепетала она между всхлипами, но взять себя в руки никак не могла, и потоки слез продолжали литься из ее глаз.

Молодой человек был несколько ошарашен.

— Что случилось? — снова и снова спрашивал он, ласково поглаживая ее по волосам.

— Ничего… все замечательно, — выдавила из себя Флора и заплакала пуще прежнего.

Он обнял ее и нежно зашептал:

— Прости, золотце, я не должен был уходить. Скажи же, что случилось?

Его сочувствие, его ласковые слова вызвали новую серию особенно отчаянных всхлипов.

Адам отодвинул девушку от себя и вопросительно заглянул ей в глаза.

— Ничего не случилось, — еще раз между всхлипами подтвердила она.

Но было яснее ясного, что нечто произошло. Что именно?.. Очевидно, сейчас было не время это выяснять. Поэтому он зашептал какие-то полубессмысленные слова и повел ее к дивану, сел и усадил себе на колени.

Когда она перестала плакать, Адам решился спросить:

— Ну а теперь ты скажешь, что стряслось? Быть может, я как-то помогу.

— Я… я… это просто дурость, — сказала Флора, тяжко хлюпая носом. — Наверное, я просто устала.

Взяв платок и ласково осушая ее мокрые щеки, Адам не оставил попытки докопаться до правды.

— Без меня кто-то заходил? — спросил он, безмерно удивленный ее истерикой. Он еще никогда не видел ее в таком состоянии.

Флора мотнула головой — никто не заходил.

— Может, ты ударилась случайно? — спросил он, обегая ее тело быстрым взглядом.

Девушка опять отрицательно мотнула головой.

— Ну ладно, — сказал Адам. — Пожалуй, тебе лучше поспать, если ты так устала… Я, очевидно, сам виноват — не давал тебе толком отдохнуть…

— Ты ни в чем не виноват, — тихо прошептала Флора, вытирая с лица последние слезы. — И спать мне совсем не хочется.

— А чего ты хочешь, золотце? Только скажи — и мы это сделаем.

— Я хочу в Париж, — вдруг брякнула Флора, и в ее глазах вспыхнул проказливый огонек.

— Хорошо, уже пакуюсь, — кивнул Адам с мягкой улыбкой. Нежно пощекотав чувствительный уголок ее все еще немного перекошенного рта, он добавил: — Поужинаем с императором.

— И ты сводишь меня на бега.

— Мы с тобой обязательно побываем на ипподроме, — спокойно согласился Адам. — Все мужчины будут наставлять на тебя бинокли и люто завидовать мне.

— А остановлюсь я в твоем доме, да?

— Конечно. Такую вертихвостку разве можно отпустить от себя хотя бы на минуту! — с серьезным видом сказал Адам, крепко обнимая ее.

— Мы будем танцевать в Тюильрийском дворце!

— А также в Сен-Клу!

— И все женщины так будут завидовать мне! — страстным шепотом произнесла Флора.

— Нашему празднику не будет конца!

— Да, вместе навсегда, — тихонько молвила Флора, горестно вздохнула и добавила: — Быстрей поцелуи меня, а не то я опять разревусь.

Адам покорился — и был с ней дивно нежен, как будто она вдруг стала ужасно хрупкой и ее надо было касаться с предельной осторожностью. После того, как он мелкими поцелуями осушил остатки слез на ее розовых щечках. Флора ощутила легкие горячие прикосновения его губ на своих закрытых веках, на надбровных дугах, на лбу…

Его деликатные поцелуи вливали в нее душевную силу, и черные тучи отчаяния постепенно рассеивались.

— Ты потрясающий, удивительный мужчина, — пробормотала она, открывая глаза и ласково ероша волосы возлюбленного. Теперь ей даже захотелось улыбнуться — и она улыбнулась. — Раскрой мне секрет, почему ты такой замечательный.

— Ну, хитрости тут никакой, — отшутился Адам, воспринимая ее слова только в одном смысле — как комплимент его неутомимости в любви. — Начнем с того, что я всегда по утрам плотно завтракаю, много сплю и…

— Ты никогда не спишь.

— Ну уж прямо! Изредка случается и поспать. Хотя в нашей ситуации спать было бы непрости-тельным грехом с моей стороны.

— Да, потому что у нас так мало времени…

Он осторожно покосился на девушку, пытаясь оценить стабильность ее эмоционального состояния.

— Да, именно потому, что у нас так мало времени, — сказал Адам наконец, играя с ее золотисто-каштановыми локонами. — Мигер убит, мне надо отправляться к себе на север.

— Когда ты уезжаешь? — спросила Флора ровным тоном. Гордость не позволила вскрикнуть.

— Сразу после тебя. Надо полагать, новость уже известна в лагере ополченцев, но за их действиями необходимо еще какое-то время последить — эти ребята способны наломать дров, даже оставшись без предводителя. Даст Бог, они сразу подожмут хвост и разбегутся. Однако с пьяных глаз могут и бед наделать. Ну а если все сойдет гладко, то в августе я планирую выставить своих лошадей на бегах в Саратоге.

— Люси говорила, что на этот раз ты возьмешь ее с собой.

Если набраться мужества, то вежливыми фразами не так уж трудно прикрывать истинные чувства.

— О да, ей хочется поглядеть, как будет бежать наш Магнус!

— Полагаю, такой прекрасный конь не может не выиграть главный приз, — сказала Флора со светской улыбкой, хотя на душе у нее кошки скребли.

— Очень рассчитываю на его победу.

— Если ты спешишь в горы к Воронам, то я не смею тебя задерживать…

— Нет, нет, — поспешно сказал он.

— Ты уверен? Я не хочу, чтобы ты считал себя связанным этим глупым условием о сорока восьми часах.

— На самом деле я остался бы намного дольше — если бы мог, — запальчиво возразил Адам.

Флора уже настолько взяла себя в руки, что сумела вызвать на лице свою обычную надменно-царственную улыбку.

— Что ж, в нашем распоряжении еще четыре часа.

— Четыре с половиной часа, — с улыбкой уточнил Адам. — Не кради у нас целых полчаса! Ну-с, какой сорт шоколада заказать на этот раз? С серой амброй?

— Да ты никак пытаешься меня соблазнить? — серебристо рассмеялась Флора.

— Что ты, что ты! И в мыслях такого не было, — шутливо замахал руками Адам. — Хочу лишь взбодрить тебя. Просто Брийа-Саварен в своей знаменитой «Физиологии вкуса» пишет, что шоколад с серой амброй нужно пить тем, кто несчастен, ибо он смягчает всякого рода душевные горести. Или предпочтешь шоколад по русскому рецепту, который я вычитал у того же Брийа-Саварена?

— Желаю оба! — весело заявила Флора. — Только чтобы ты потчевал меня ими в постели!

Он остановил на ней свои темные глаза, в которых сразу же заиграл огонь желания. Столько в них было неуемной, прямо-таки юношеской страсти — любо видеть!

— Покорный слуга. Все сделаю, чтобы ублажить тебя как можно лучше!

При этом в его воображении встало все, что они творили в последние сорок четыре часа, и голова сразу пошла кругом. Милое упоительное баловство с едой, когда и шоколадный мусс, и торт, и пирожные — все превращается в предмет эротических забав, потому что все это можно слизать с тела, потому что за каждый лакомый кусочек можно требовать особых ласк…

— Ты прелесть и ты так заботлив со мной, — прошептала она с кокетливой ужимкой.

— А как же иначе? Ты истинная королева красоты, и мне только удовольствие доставляет вертеться вокруг тебя.

Девушка улыбнулась немножко грустно.

— Да, отчего бы и не повертеться, если только четыре с половиной часа. Терпеть недолго!

— О нет! — искренне возразил Адам, отзываясь на грусть в ее голосе. — В моем сердце ты остаешься навсегда…

Разумеется, они пробыли вместе больше четырех с половиной часов. И Флора не хотела отпускать возлюбленного, да и он не рвался покинуть ее. Но час расставания все же наступил — через полдня — и был для обоих очень тяжел.

— Прости меня, — произнес Адам, обнимая девушку в последний раз и бессознательно заслоняя ей путь к двери, словно хотел задержать еще на какое-то время.

— Да, прошло так мало времени, — сказала она, каким-то шестым чувством угадывая, что он говорит о своем неудачном браке.

— После жизни с Изольдой нужно не знаю сколько времени, чтобы прийти в себя, — мрачно подтвердил молодой человек.

Действительно, ему хотелось просить прощения у этой прекрасной женщины за то, что он такой изломанный, такой смятенный и не готов к серьезным отношениям. Изольда нанесла такие раны, которые едва ли быстро заживут.

Все эти свары, эти унижения, эта борьба — все еще свежи в памяти, еще клубятся где-то вокруг.

Сказать по правде, Изольда до сих пор рядом с ним, она еще не окончательно покинула его.

Он по-прежнему ощущает ее мрачную тень над собой.

— Я понимаю, — сказала Флора. Изольда была причиной того, что стабильных отношений у них не получалось. И это успокаивало, ибо сама Флора привыкла следовать велениям разума, ставить перед собой ясные цели и покоряться логике, а не темным порывам души. Сейчас перед Адамом ясная цель — выдавить из себя по капле мрачное прошлое, восстановить в себе доверие к Женщине. Флора пыталась помочь возлюбленному, но дальше по этой дороге ему идти в одиночку.

— Спасибо за все, — просто сказала она. И так же убрала его руки со своих плеч и отступила назад, чтобы он мог выпустить ее из номера.

— Не за что, — ласково усмехнулся Адам. — Спасибо и тебе за все радости. Нам с Люси будет недоставать тебя.

Он открыл щеколду и толкнул дверь.

Улыбка Флоры была несколько натужной: как девушка ни бодрилась, она понимала, что скучать по ним будет мучительно — и по нему, и по его дочери. Но уж так сложилось, и сложилось правильно и по воле Флоры, что ее жизнь никогда не вращалась вокруг мужчины. И нет таких сокровищ, на которые она могла бы променять свою с трудом добытую независимость. Самые головокружительные соблазны не стоят этой выстраданной и бесценной свободы.

— До свидания, — шепнула Флора, не в силах все же сказать «прощай».

Она подхватила свой полотняный сак и выбежала вон.

14

После гибели Мигера и возвращения губернатора Клея Смита монтанская милиция была реорганизована. Численность ополчения резко сократили, а все указы покойного исполняющего обязанности губернатора касательно устрашающего расширения полномочий милиции были отменены.

Поначалу Клей Смит, приняв на веру паникерские настроения ближайших сторонников Мигера, издал постановление о новом шестимесячном наборе добровольцев. Однако после совета со знающими и здравомыслящими чиновниками губернатору стало ясно: в Монтане не произошло ничего такого, что оправдывало бы масштабные меры по усмирению индейцев и наведению порядка в штате. Было несколько заурядных выходок со стороны краснокожих, но разговоры об угрожающем положении и беспорядках относятся к разряду досужих выдумок.

Весь сыр-бор разгорелся из-за политических амбиций Мигера, которые подогревались алчностью волонтеров, увидевших случай пограбить индейцев. Маленькая успешная война с краснокожими подняла бы авторитет Мигера как храброго руководителя, способного на решительные действия, в том числе и с оружием в руках. Газеты на Восточном побережье восхваляли бы новоявленного героя, готовя почву для его перемещения в Вашингтон. Любая война — раздолье для мародеров, а поскольку в Монтане хватало темных личностей, разного сброда и неудачливых золотоискателей, то кандидатов пощипать чужую собственность долго искать не пришлось.

Однако все кончилось для Мигера печально. Он имел неосторожность нажить могущественных врагов среди влиятельных лиц штата, которые самым радикальным способом положили конец его карьере: в ночь на второе июля бедняга свалился за борт с парохода, везшего его по Миссури к Хелене. Обстоятельства смерти Мигера были весьма подозрительны, но в данном деле концы спрятали в воду в самом буквальном смысле.

Губернатор Клей Смит благоразумно не стал докапываться до истины, дабы не дразнить гусей. Во-первых, он и сам не слишком-то любил покойного вице-губернатора… ну а во-вторых… во-вторых, он плавал еще хуже Мигера.

К концу июля Адам понял, что беды позади и его племени в ближайшее время ничего не угрожает — никаких внезапных налетов, никаких пьяных волонтеров. С возвращением Клея Смита и падением партии Мигера начался новый круг финансовых и политических махинаций, но пока что все ограничивалось возней в столице штата. Что до Адама, то он со спокойным сердцем оставил свое племя и направился на бега в Саратогу.

Путь был неближним — через полстраны до штата Нью-Йорк. Сперва добирались на повозках до Шейенна, последней станции на железнодорожной линии с Восточного побережья. Двигались кружным путем, дабы не проезжать через территорию враждебных лакотов. В связи с тем, что Адам взял с собой маленькую дочь, были приняты особые меры безопасности: его караван сопровождали две дюжины вооруженных индейских воинов из племени горных Воронов.

В Шейенне пересели на поезд. С обычным для тех времен размахом закупили два вагона: один для лошадей, другой для Адама с дочерью и их немалой свиты: конюхи, повара, няньки для Люси и прочая обслуга, без которой столь дальний путь был бы весьма тягостным.

В Саратогу добрались к исходу первой недели августа. Как всегда бывало в разгар летнего сезона, на этот известный на всю страну бальнеологический курорт съехалось по меньшей мере тысяч двадцать отдыхающих. Гостиницы были переполнены: от самых роскошных вроде «Юниона», «Конгресс-Холла» и «Кларендона», где поселился Адам со всем своим штатом, до скромных небольших пансионов для людей неприхотливых.

Фешенебельная публика жила на водах размеренной жизнью. Вставали рано, завтракали между семью и девятью часами, затем направлялись к одному из многочисленных источников минеральной воды, выпивали положенное количество стаканов, после чего гуляли или посещали концерты на открытых летних площадках. Второй завтрак происходил по преимуществу в гигантских залах больших гостиниц, где разом садилось за столы до тысячи гостей, которых обслуживали две с половиной сотни официантов. Потом снова прогулка по главному променаду или ленивое блуждание по бессчетным лавкам и магазинчикам, а не то посещение еще одного концерта, уже дневного — на лето в Саратогу слеталось видимо-невидимо артистов всех жанров, да к тому же и каждый солидный отель набирал на летний сезон свой полный симфонический оркестр. В четыре часа дня совершалась непременная поездка в коляске к ближайшим озерам. Ну а вечером балы, балы, балы — обыкновенные и костюмированные. Любители игры могли коротать время в закрытых игорных клубах, куда доступ женщинам был строго-настрого запрещен. Таким образом, жизнь шла неспешная, по раз и навсегда заведенному курортному распорядку: еда, питье сон, разговоры, прогулки, чтение, прогулки верхом или в коляске, танцы или карты. Все это на самом деле было хлопотным делом и требовало по меньшей мере пяти смен костюма в день. Однако женщины упивались возможностью показать роскошные туалеты и бриллианты.

Адам и Люси проводили большую часть дня вдали от курортной суеты — на ипподроме «Хорс-Хейвен». Там они наблюдали за тренировками своих коней. В Саратоге были лучшие беговые дорожки в стране и лучшие условия содержания лошадей, поэтому сюда стекались лошадники со всей страны, даже с Западного побережья. Престиж августовских забегов был так велик, что участвовать в них стремились все владельцы достойных скакунов.

Первый ипподром, возведенный в 1863 году, не мог вместить растущее количество публики, и его пришлось снести уже через пару лет, дабы построить на том же месте новый, огромный. Сейчас ипподром во время бегов ежедневно посещало около десяти тысяч человек: ставки принимали уже с девяти утра, а забеги начинались в одиннадцать. Миллионеры просаживали и выигрывали на лошадях целые состояния. На трибунах блистали многочисленные дамы полусвета в вызывающе роскошных нарядах, но держались они достаточно скромно: Саратога была по традиции городом для семейного посещения, открытый грех решительно преследовали. Ну а что творилось втайне — это другое дело. По крайней мере, ипподром был тем местом, где дамы полусвета могли благопристойно и без особого труда познакомиться с владельцами шальных миллионов.

В отличие от Ньюпорта, другой летней Мекки богатой публики, где миллионеры замыкались на своих роскошных виллах и сами цены на жилье исключали появление «шушеры», Саратога была куда демократичней. Сюда мог приехать каждый, у кого было за душой несколько долларов, чтобы оплатить дешевый пансион. И на променадах бок о бок прогуливались люди из разных слоев общества: мелкие чиновники, финансовые воротилы с Восточного побережья, нувориши с Запада, железнодорожные магнаты, солидные вашингтонские политики, аристократы всех мастей, а также богатейшие владельцы конных заводов. Вся эта публика оказывалась рядом также и за обеденными столами, в курзалах, на балах, в игорных клубах. Словом, не Ньюпорт, а именно Саратогу можно было назвать по-настоящему американским курортом, ибо именно здесь был «плавильный котел», где каждый энергичный человек с железной волей мог поглядеть на тех, кто уже добился успеха, попробовать себя и сорвать изрядный куш на бегах или за карточным столом, завязать полезные знакомства и просто насладиться зрелищем элегантной публики.

Но были, разумеется, и «истинные» аристократы, которые не желали встречаться со всякой «швалью». Для таких понастроили множество вилл и особняков, сдававшихся на лето. Архитекторы особенно не старались, а возводили копии французских шато, швейцарских шале, итальянских вилл, голландских особняков времен Возрождения и так далее, и так далее. Особенно ценился нарождавшийся викторианский стиль — отчаянная эклектика из башен и башенок, всевозможных украшений и радующих глаз излишеств. Все это выглядело космополитично и отчасти безвкусно — и вместе с тем знакомило с европейской культурой тех американцев, которые так никогда и не собрались пересечь океан и поглядеть на Старый Свет.

Однако все эти шокирующие своей роскошью «коттеджи» строились нуворишами, большинство из которых сколотили свой капитал в «добрые времена», то есть во время лишений и нужд Гражданской войны. Виллы «старых богачей» были поскромнее. Их строили преимущественно в стиле Федерации — так стали называть тот стиль, что царил на протяжении нескольких десятилетий до Гражданской войны. Это были спокойные непритязательные белые усадьбы с коваными оградами и обширными цветочными клумбами. Именно в таком аккуратном и уютном домике жила в Саратоге Флорина тетя Сара — еще с тех пор, когда город был сонной деревушкой, выделявшейся лишь минеральными источниками. Тетя Сара, завзятая лошадница и вообще энергичная особа, уже десять годков как овдовела, хотя выглядела удивительно молодо для своих пятидесяти лет.

Сара Гиббон познакомилась с Адамом Серром в 1863 году, на самых первых бегах в Саратоге. Они не стали близкими друзьями, но как страстные любители лошадей постоянно сталкивались на ипподроме и много общались друг с другом, подобно большинству владельцев собственных конюшен.

Этим августом миссис Гиббон видела Адама лишь издалека. С ним была девочка — по чертам личика и по глазам миссис Гиббон признала в крошке его дочь. Стало быть, граф де Шастеллюкс привез с собой свою прелестную малышку. А вот супруги при нем нет. Это подтверждало слухи о том, что его и без того неудачный брак вступил в еще более мрачную фазу.

Июль, пик лета, на монтанских равнинах время самое жаркое, и становище Четырех Вождей загодя переместилось в предгорья, дабы спастись от нестерпимой духоты. Другие кланы точно так же укрылись в более прохладных местах. Оказавшись поблизости друг от друга, дружественные индейцы часто ходили в гости из лагеря в лагерь. Устраивали совместные праздники, конные состязания, азартные игры. Конечно, сплетничали о племенных делах, а по вечерам и по ночам танцевали под усыпанным звездами небом. Лето было веселым и приятным временем, когда семьи и друзья могли вдо-

воль пообщаться, а парни завоевывать сердца девушек не только своего племени, но и соседнего.

Лорд Халдейн и его дочь были заняты как никогда: все замечали, все записывали, благо условия позволяли видеть жизнь абсароков в самое лучшее время года, когда они были веселы и открыты.

Флора целиком погрузилась в работу, хотя мыслями она вновь и вновь возвращалась к Адаму. Напряженное изучение абсарокских традиций не могло до конца отвлечь ее от воспоминаний. Девушка твердила себе, что любовная связь с Адамом имеет ясные границы, из которых выступить невозможно. Однако понимать — еще не значит смириться.

Кажется, чего проще — сказал: «Спасибо, было очень приятно», и забыл с той же легкостью, что и приятный солнечный день или купание в холодной чистой воде. Впереди ждут славные дела и великие свершения.

Увы, логикой томление по возлюбленному не задавишь.

Лорд Халдейн, несомненно, догадывался о том, что творилось в душе дочери.

Однажды днем Флора с отцом, сидя в прохладной тени горной сосны, наблюдали за конными соревнованиями индейцев, которые происходили на поросшем травой плато.

— Ты тоже можешь съездить в Саратогу, — вдруг обронил граф, не сводя глаз со скачущих лошадей.

Флора вздрогнула и резко повернула голову в его сторону.

— А что, — сказала она, упирая в лицо отца испытующий взгляд, — неужели это так заметно?

Отец лукаво улыбнулся, посмотрел наконец на нее и сказал:

— Для того, кто знает, — яснее ясного. Да и Генри говорил, что на обратном пути из Хелены ты едва сдерживала слезы.

— Спасибо, что ты попросил его остаться и подождать меня. Вот уж не думала, что моя хитрость вечером после бала у Фисков была белыми нитками шита и ты сразу понял, куда я направляюсь на самом деле. Вообще-то, не будь рядом с тобой Алана, я бы тебе честно во всем призналась. Но он же такой пуританин! Его мог запросто хватить удар, проведай он, что я намерена делать.

— Да, — с улыбкой поддержал ее отец, — Алан действительно чересчур серьезно смотрит на наш грешный мир. Но художник он от Бога, а потому приходится терпеть его нравственный ригоризм.

Граф, человек умнейший, однако продукт своего класса, наследник одной из древнейших и богатейших йоркширских фамилий, считал некоторое вольномыслие и даже распущенность характерной чертой аристократии — некоей привилегией голубых кровей.

— Даже если бы я не слышал твоей тихой перепалки с Адамом за карточным столом, — продолжал лорд Халдейн, — я бы все равно угадал, чем все это закончится. И потому, когда ты вдруг воспылала желанием посетить лагерь горных Воронов и заявила, что уезжаешь с Джеймсом, я не удивился. Только улыбнулся про себя.

— Я собиралась вернуться в поселок Четырех Вождей с каким-нибудь проводником. Адам наверняка мог бы кого-то посоветовать.

— Я бы предпочел, чтобы ты возвращалась с Генри. Он надежный и проверенный человек.

— Ты прелесть, папочка, — ласково вздохнула Флора. — Признаюсь тебе: впервые я охвачена чувством такой глубины. Впервые задействована вся моя душа. И это очень странное ощущение.

— Возможно, это любовь. Она всегда делает человека менее практичным.

Девушка не без тревоги нахмурила брови.

— Ты всерьез полагаешь, что это любовь?

Задумчиво помолчав, она вдруг разразилась целым потоком слов:

— Нет-нет! Это просто какая-то неясная тоска, род скуки… Я ощущаю себя в мрачном чистилище, между чем-то и чем-то… Как будто я заблудилась и не знаю, куда теперь двинуться. Очень загадочное чувство. Я пытаюсь взглянуть на Адама Серра с разных сторон — кто он мне: друг? знакомый? любовник? Но в своем будущем я не вижу его ни своим другом, ни знакомым, ни любовником. Все эти роли ему как-то не подходят. — Тут Флора снова вздохнула, уже тяжело, протяжно. — И если я съезжу в Саратогу, вряд ли это что-либо изменит.

— А вдруг тебе повезет и ты наконец придешь к выводу, что любовь — это не то, что можно разложить по полочкам.

— Бога ради, хоть ты не говори подобного вздора! Методы индукции и дедукции вполне применимы к любви.

Джордж Бонхэм несколько мгновений молча смотрел на дочь. Чудно! Неужели годы ученых занятий подсушили ее душу, и она желает всерьез алгеброй поверять гармонию? Любовь — это нечто волшебное, и сам он никогда в этой области не применял индукцию-дедукцию и прочие ученые методики.

— Ну, не знаю, — примирительно молвил граф. — По-моему, любовь — будто омут. Бросайся, а там уж как получится: выплывешь или нет — один Бог ведает. Но если до чего добарахтаешься — так лучше того и быть не может! И дурак, кто не решится сигануть в этот омут.

— Очень поэтично! — иронически усмехнулась Флора. — А вот Адам с тобой не согласился бы. Мне кажется, любовь в системе его жизненных ценностей занимает едва ли не самое последнее место.

— Но это всего лишь предположение с твоей стороны. И поскольку в Сарином доме свободных комнат более чем достаточно — отчего бы тебе не отправиться в Саратогу и не проверить свою сомнительную гипотезу на месте?

— По-твоему, — задумчиво спросила Флора, — любовь что-то вроде поисков истоков Нила — когда поиски сами по себе, независимо от результата, приносят много полезного и нужного?

Лорд Халде йн рассмеялся и подхватил:

— Или что-то вроде теории Людвига Росса об эгейской цивилизации, на подтверждение которой ушли годы и годы. Видишь ли, любовь — это задача с заранее неизвестным ответом. И так всегда.

— А если он вовсе не обрадуется нашей встрече? — стояла на своем Флора. — Вполне возможно, что он уже позабыл меня и нисколько не скучает…

Гоняться за Адамом Серром казалось девушке позором, гнусным предательством живущего в ней духа свободы.

— Насчет Адама ничего сказать не могу, — с доброй улыбкой отозвался отец, — а вот Сара по тебе уж точно соскучилась. Да и великое множество твоих саратогских знакомых и ухажеров будут искренне рады твоему приезду.

— Проделать такой путь ради мужчины! — печально проронила Флора. Про себя она добавила: тем более ради мужчины, который так популярен у женщин, что должен заглядывать в свой танцевальный блокнотик, дабы вспомнить имена покоренных им красавиц.

— Да, до Саратоги путь неблизкий, но ведь, как говорится, за любимым не грех помчаться и на край света.

— Ах, папа, ты такой романтик! — воскликнула девушка не без досады. Ей хотелось, чтобы кто-то отговаривал ее, чтобы отец действовал отрезвляюще, сбивал ее пыл.

— Видишь ли, — сказал лорд Халдейн, — я в своей жизни имел счастье испытать любовь, большую и настоящую. Конечно же, я имею в виду твою мать; и если тебе повезет так же, я буду безмерно рад. После Хелены ты вся извелась. Признайся себе в этом — и действуй соответственно.

— Но, папа, разве это не унизительно — рвануть ради мужчины через полстраны! На кого я при этом буду похожа? Он и без того надут как индюк… Нет, я не могу так низко пасть.

— А ты не пробовала взглянуть на дело с другой стороны? Быть может, ему в высшей степени польстит, что женщина «рванула ради него через полстраны»?

— Польстит-то, конечно, польстит. Да только вообрази, что при нем в Саратоге добрая дюжина красавиц? Хороша я буду со своим сюрпризом. Вваливаюсь: здравствуй, это я! А у него там целый гарем! Ты же сам знаешь курортные нравы: большой номер в гостинице или приватный домик, где вдобавок к секретарше есть и фиктивная племянница, и пара фиктивных кузин. Все внешне благопристойно, а по сути…

— Ну, подобные соображения, слава Богу, не остановили твою матушку. Она нежданно-негаданно явилась ко мне в бостонский отель — с горничной и чемоданом. А знакомы мы были, кстати, лишь второй день! В номере была девица, с которой я развлекался. Твоя мать выставила ее вон и заявила, что намерена стать моей женой.

Флора представила всю эту картину: ее молодая мать врывается в номер, вытаскивает из постели папину подружку…

— И ты смирился, видя такую наглую агрессию? — недоверчиво спросила девушка. Впервые отец входил в детали своего добрачного «ухаживания».

— А как было не смириться? — рассмеялся отец. — Она оккупировала мой номер: горничная уже раскладывала вещи из чемодана. Я было возвысил голос, но твоя мать пригрозила послать за своим отцом и братьями. Скандала мне не хотелось. Ну а самое главное: несмотря на то, что у меня имелась в Англии невеста, я был уже без ума от этой напористой особы. Словом, — добавил он с улыбкой, — сама видишь, храбрость любую крепость берет. А от матушки в тебе должна сидеть прямо-таки адская дерзость. Так что не робей, воспользуйся и этой частью своего наследства.

— И что же ты сказал английской невесте?

— Послал ей короткое уведомление о своем браке — с припиской, что согласен непростительную вину компенсировать деньгами. Поскольку речь шла об изрядной сумме, моя невеста гневалась недолго и очень скоро нашла другого мужа.

— А вы с мамой пустились странствовать по свету, да?

— Уже через неделю после знакомства мы поженились и почти тут же отправились в свадебное путешествие, — ответил лорд Халдейн. — Ее семье льстил мой титул, так что они не слишком ополчились на наш скороспелый брак. Да к тому же я, будучи человеком небедным, не требовал за ней приданого. Тоже большой плюс в глазах янки. Ну и, разумеется, бросалось в глаза, что я обожаю их дочь, а она — меня. Короче, все разрешилось ко взаимному удовольствию сторон.

— И ты полагаешь, — с веселой улыбкой спросила Флора, — что мне следует, по примеру мамы, вломиться в номер к Адаму и повторить ее доблестный подвиг?

— Ну, ты куда сдержанней своей матери. И поэтому вряд ли разворот событий будет тот же. Но рейд в Саратогу тебе совершить необходимо — хотя бы для разрядки эмоций.

— Хм-м, никогда не считала себя сдержанной, — почти обиженно сказала Флора. В глубине души она полагала себя едва ли не самодуркой. Да и многие мужчины и женщины ее такой и видели: своенравной попирательницей всех условностей. — Жаль, что я так мало знала маму. Она слишком рано ушла из жизни. Что могла понять шестилетняя девочка?

— Когда мы познакомились, твоя мать была восхитительно молода, бесподобно хороша собой — и дьявольски избалована… Но любил я ее несказанно. И ты напоминаешь мне ее ежедневно и ежечасно… даром что ты и в сотой степени не такая избалованная, как она.

Лорд Халдейн думал лишь о душевном благополучии дочери. Если Адам Серр мог составить ее счастье — что ж, тогда все приличия побоку и надо за это счастье бороться зубами и когтями. Джордж Бонхэм не был чинным папашей, который думал лишь о том, что скажут по поводу действий его дочери в каком-либо светском салоне.

— Ты все взвесь, голубушка, — в заключение сказал он, — и через пять дней можешь быть в Шейенне.

— А почему бы и тебе не отправиться со мной вместе, если я все-таки надумаю ехать?

Она еще не понимала, что в глубине души уже решилась на эту поездку.

— А кто же будет погонять Дугласа и Алана? — улыбнулся отец. — Они тут без меня разленятся. Зато в конце августа мы непременно встретим тебя всей компанией. С тобой поедет Генри.

— Ну, я, право, не знаю… — задумчиво пробормотала Флора, невидящим взглядом провожая скачущих внизу лошадей.

— Знаешь, знаешь, — решительно возразил отец. В его голове уже складывались первые строки письма к Саре. Сестра благополучно выдала замуж двух дочерей, так что представляет, как помочь Флориной печали. Удастся ли дочери выйти за Адама или нет — лорд Халдейн думал не об этом. Главное, чтоб она глотнула побольше счастья, а чем все это кончится — дело второе.

— Ты только представь изумление Адама, когда он увидит тебя! — проказливо усмехнулся лорд Халдейн проворно изобразив ошарашенное лицо графа де Шастеллюкса. — Уже хотя бы ради этого удовольствия можно сорваться с места!

Флора тоже улыбнулась.

— Да, ради этого стоит провести восемь дней в пути! Тут вся штука в том, чтобы он при встрече вспомнил, кто я такая.

Отец рассмеялся.

— Дорогая, нормальный мужчина забудет тебя не раньше, чем он забудет свое имя!

15

Флора прибыла к порогу тетушкиного дома на Франклин-сквер в разгар летнего сезона, когда в город съехалось видимо-невидимо отдыхающих. Она была в несколько растерзанных чувствах: во-первых, по-прежнему сомневалась в том, стоило ли ехать в Саратогу; во-вторых, восьмидневное путешествие по жаре оказалось выматывающим. Флора была очень благодарна отцу, что тот послал с ней своего слугу — без Генри ей пришлось бы и вовсе солоно.

Генри, смекалистый малый из Корнуолла, одаренный способностью к языкам и бешеной энергией, служил у лорда Халдейна с незапамятных времен. Эскортируя хозяйскую дочь через Америку, Генри проявлял недюжинный талант все устраивать с легкостью и быстро, так что благодаря ему девушка в меньшей степени испытывала тяготы долгого путешествия.

Багаж прибыл раньше гостей, телеграммы лорда Халдейна дошли вовремя, и миссис Гиббон уже поджидала племянницу.

— Дорогая, как замечательно, что ты надумала посетить старушку! — воскликнула она, нежно обнимая Флору. Кокетливая и молодо выглядящая миссис Гиббон любила с родственниками величать себя старушкой. — Я тебя целый век не видела! Проходи и рассказывай, как ты, как отец. А впрочем, ты, наверное, голодна с дороги?

— Генри заботился о том, чтобы я была постоянно сыта, — с улыбкой сказала Флора. — Вообще, он избавил меня от тысячи хлопот.

— Твой отец тоже нахваливает его, — сказала миссис Гиббон, проводя племянницу через большую гостиную в чайную комнатку, стеклянные двери которой открывались прямо в сад. — Генри у вас истинное сокровище. Даже твоя мать обожала его, даром что она ревновала Джорджа буквально ко всем: ей казалось, что и слуги отнимают долю его внимания к ней. Вот здесь мы с тобой и присядем, тут прохладнее всего.

Горничная принесла чай, и миссис Гиббон, не давая племяннице и слова сказать, продолжила скороговоркой:

— Твой отец прислал телеграмму, но она такая лаконичная — ничего не поймешь. Так с чего это ты направилась в наши края — так вот вдруг?

На самом деле деликатная миссис Гиббон была в курсе того, что Флору позвали в путь дела сердечные. Впрочем, лорд Халдейн из понятных соображений не назвал в телеграмме имени возлюбленного своей дочери.

— Это папа уговорил меня ехать, — со вздохом сказала Флора. — И я за восемь дней пути сто раз раскаивалась в своем решении. Отец полагает, что Адам Серр способен дать мне некоторое утешение.

— С каких это пор ты нуждаешься в утешении? — вкрадчиво спросила миссис Гиббон. В ее представлении Адам Серр никак не подходил на роль утешителя женщин.

— Да я и сама не знаю, что со мной происходит и что мне нужно. Еще несколько месяцев назад мне бы и в голову не пришло сказать, что мои смятенные чувства может привести в порядок какой-то мужчина. Для меня работа всегда стояла на первом месте, в ней я находила отраду и успокоение. И вот…

— А теперь нашу прилежную пчелку потянуло на радости, которые предлагает молодец вроде Адама Серра, так? — осведомилась миссис Гиббон.

Флора пожала плечами и взяла с блюда самое крохотное печенье.

— Э-э, да у тебя и аппетит пропал, совсем плохая стала! — возмущенно промолвила миссис Гиббон, кладя в рот розовую пастилку и отхлебывая из своей чашки.

— Кусок в рот не лезет, когда на душе муторно… Слава Богу, у Генри был запас сладостей — в дороге больше на конфетах сидела. Он меня едва ли не силой кормил. В итоге я, похоже, заметно поправилась за эти восемь дней.

— Я тоже люблю сладенькое, когда на душе кисленько, — сказала тетушка. — Но каков твой план действий — раз уж ты приехала в такую даль?

Миссис Гиббон пыталась выспросить все в деталях, чтобы составить собственное мнение о ситуации.

— Тешу себя тем, что поквитаюсь с Адамом Серром за всю причиненную мне головную боль, за все мои бессонные ночи, — шутливо изрекла Флора. — Он же виновник того, что я набрала несколько лишних фунтов.

— Брось, девочка моя, — сказала миссис Гиббон. — Ты выглядишь отлично. И не вздумай всерьез терзать Адама за все твои переживания. Это глупо и пользы не принесет. Хотя мужчинам иногда полезно устраивать холодный душ — эта их врожденная самоуверенность кого хочешь выведет из себя! Однако, не прибрав мужчину к рукам, рано думать о мести, — с лукавой улыбкой добавила она.

— Ах, тетушка, досадно говорить, но я и сама решила избрать именно такую тактику. Хорохорься не хорохорься, а приходится быть осторожной. Восемь дней подряд я занималась дедукцией, строила логические цепочки и философствовала почем зря. И в результате умственных упражнений пришла к банальному выводу: надо брать быка за рога, смело вломиться в жизнь Адама, соблазнить его и… Словом, я приехала сюда воевать.

— Соблазнить Адама Серра — дело нехитрое. Ему только улыбнись, как он уже с места в карьер!

— Да, тетушка, соблазнить его проще простого. А вот чтобы по-настоящему ухватить и опутать — увы и ах! Когда мы в последний раз расставались, он одарил меня вежливым «извини-прощай» и был таков.

Миссис Гиббон пристально посмотрела на племянницу. Никогда прежде в лексиконе Флоры не было таких слов, как «опутать». Девочка на глазах растет. Слава Богу, двадцать шесть лет уже, пора и за ум взяться — не век же ученые доклады для Королевского общества сочинять!

Вслух она сказала:

— «Извини-прощай» — это очень в его духе. Но ведь и ты прежде точно так же обходилась со своими воздыхателями. Скольким влюбленным голубкам ты морочила голову, чтобы после с легким сердцем сделать им ручкой? А? То-то! Теперь молчи и красней.

— Что ж, видно, мне придется сполна заплатить за свое прежнее жестокосердие, — ответила Флора со слабой улыбкой. — Впервые я ходила как в дурмане — изводилась, как последняя романтическая дура. И сюда я, собственно, приехала выяснить, почему я скучала по нему — потому, что он уехал от меня так быстро и тем УЯЗВИЛ мое самолюбие, или по причине более веской и неустранимой.

— А когда выяснишь, тогда что? — опять-таки вкрадчиво осведомилась миссис Гиббон.

— Что дальше — для меня как в тумане, — призналась Флора.

До сих пор девушка не знала долгих взаимоотношений с противоположным полом. Конечно, она думала о том, что в ее жизни когда-нибудь появится какой-то мужчина, который останется с ней надолго или даже навсегда. Но это должно было случиться именно когда-нибудь. Было трудно освоиться с мыслью, что «когда-нибудь» уже наступило и Адам Серр есть этот «кто-то».

— Пока что мои мысли не идут дальше нашей первой встречи, — сказала Флора. — Пытаюсь вообразить его реакцию на мое «Добрый день, господин граф!». Если он скорчит кислую физиономию — значит, я никудышная покорительница мужских сердец. Скажите честно, как я теперь выгляжу со стороны — коварной и бессовестной негодяйкой?

— Дорогая моя, наш город тем и славен, что молодые женщины приезжают сюда завлекать кавалеров. Одни ищут любви, другие выгоды, третьи плотских утех. Так что ты, деточка, не одна здесь намерена выпустить коготки. Тут за каждого достойного мужчину идет маленькая или большая драчка. Адама Серра давно пора прибрать к рукам. Его жену я в расчет не беру — она глупая стерва, а что удрала в Европу — туда и дорога. Но других женщин он помучил знатно! Долго ему с рук сходило, ох как долго! Теперь самое время молодцу хвост прищемить! Ну, как-тебе моя негодяйская речь?

Флора искренне рассмеялась и сказала, лукаво щурясь:

— Похоже, совести у нас осталось ровно на столько, чтоб упрекать себя в бессовестности.

— Вот-вот! Упрекать себя упрекай, а дело делай, — в тон ей подхватила миссис Гиббон. — Наша Саратога — город разнузданной любви и нудного внешнего ханжества. Так что навесим постную личину и будем грешить напропалую.

Было трудно понять, сколько в ее словах шутки, а сколько правды. Женщина практичная, она приняла в наследство судоходную компанию мужа и была фактическим руководителем предприятия на протяжении десяти лет, в том числе и во времена спекулянтской вольницы в разгар Гражданской войны. А в этом бизнесе даже в мирное время совесть порой приходится откладывать на дальнюю полочку.

— Для надежного соблазнения нужен соответствующий наряд, — продолжала миссис Гиббон, видя, что племянница только молча посмеивается ее провокационным речам. — Я возьму тебя сегодня вечером на бал к Беллингтонам.

— Адам вряд ли явится на бал. Его легче найти на ипподроме или в игорном зале.

— Мне известно из достоверного источника, что нынче вечером Колдуэлл Кинг заявится со всей своей компанией к Беллингтонам — будет большой картеж, и Адам непременно придет, потому как он и дня не пропускает, чтобы не сшибиться с Колдуэллом за зеленым сукном. Ты привезла с собой что-нибудь этакое из нарядов? Завтра можем пригласить портниху и сочинить тебе штучку из ряда вон, но сегодня придется обойтись тем, что у тебя в дорожному сундуке.

— У меня шитое бисером роскошное платье от Уорта — шифон и шелк, сущая прелесть, на него потрачен месяц работы.

— А цвет?

— Пармской фиалки.

— Замечательно, — изрекла миссис Гиббон, довольно поцокав языком. — Ну и к нему этакое простенькое бриллиантовое ожерелье.

— Разумеется, — сказала Флора и заговорщицки подмигнула.

После удачного дня на бегах и раннего ужина с Люси Адам в гардеробной комнате завязывал белый галстук перед тем, как надеть фрак и уйти из номера. Малышка сидела на стуле рядом с зеркалом и наблюдала за отцом, беспечно болтая ножками в зеленых кожаных туфельках. При этом ее инквизиторский ротик ни на минуту не закрывался:

— Ты куда вначале пойдешь?

— В клуб Моррисея на Матильда-стрит.

— Это такой кирпичный домина?

— Ну да.

— Опять проиграешь много денег?

— Типун тебе на язычок! Надеюсь выиграть.

— Ты меня сводишь туда как-нибудь?

— Только в обеденный зал, птенчик. Туда, где карточные столы, женщинам вход не дозволен. Такое правило.

— Глупое правило.

— Верно, глупое, — с улыбкой согласился Адам.

— Что за беда, если я увижу карты? Я же вижу и когда мы с тобой играем в покер!

— Да, странные правила в этом клубе.

— А если туда не пускают леди, зачем ты так paздеваешься?

Он пожал плечами.

— Еще одно глупое правило.

— Терпеть не могу всякие правила?

Адам шире прежнего улыбнулся дочери, забавляяс тем, что их взгляды на общественные условности так совпадают.

— Здесь не продохнуть от всяких правил, ты права! Вот дома у нас, на Масселшелл, совсем другое дело.

— Но наши лошади бегают замечательно, ведь правда, папа? Значит, мы не зря сюда приехали. Маг-иус выиграл все забеги, в которых участвовал!

— Да, Магнус молодчина. До того хорош, что против него стали меньше ставить, и я получил не так много денег, как рассчитывал. Но глядеть на его ход — сущее удовольствие. В следующем сезоне выставлю его в соревнованиях на «Гран-при».

— И я с тобой обязательно поеду!

— Само собой, птенчик, — сказал Адам, поправляя фрак.

— Я уже взрослая, и Доброй Туче теперь необязательно постоянно быть со мной.

— Конечно, ты у нас большая, сердце мое. — Адам потрепал девочку по темным локонам. Присутствие дочери вселяло в него бешеную энергию и делало жизнь веселей и легче. — Тебе понравится Париж.

— А маман там будет?

— Не уверен, золотце. Она любит бега не так сильно, как мы с тобой.

Адам не хотел говорить о том, что у него нет ни малейшего желания видеть Изольду. Да и Люси он хотел бы уберечь от встреч с такой матерью.

— Ты вечером увидишься с дядей Колди?

— Колдуэлл зайдет за мной.

— А можно я останусь до его прихода? Он всегда приносит мне сладости и так заливисто смеется. Я и сама начинаю хихикать.

— Да, Колдуэлл приятный человек. Так что оставайся — спать ляжешь попозже.

— Как с тобой просто, папа.

Он ласково уставился на нее.

— Да ну?

— Ты всегда все разрешаешь.

Адам ухмыльнулся.

— А что, надо почаще запрещать?

Люси простодушно захлопала ресничками и заявила:

— Мне нравится, когда мне все разрешают.

— Я так и думал, — ласково сказал Адам.. — А теперь обними папу, потому что скоро придет Колдуэлл и мы с тобой уже не увидимся до утра.

Он нагнулся, и девочка поцеловала его, сияя любящими глазками.

— Ты сегодня будешь целоваться с другими женщинами? — спросила малышка, когда он разогнулся. Адам на секунду замялся.

— Вряд ли, — наконец сказал он.

— Рози говорит, ты целуешься с прорвой женщин. А Флосси говорит, она бы многое дала, чтобы ты ее поцеловал.

Адам на мгновение округлил глаза, затем мягко произнес:

— Ты чего-то не поняла. Они не то имели в виду.

— Ха! Они это повторяли сто раз. Они часто говорят о тебе — вздыхают и хихикают. По-моему, они тебя обожают.

— Послушай, птенчик, а не спуститься ли тебе в холл? Будь добра, подожди дядю Колди внизу, — внезапно велел Адам, принимая строгий отеческий тон, который тут же постарался смягчить: — Можешь съехать по перилам — я разрешаю.

— Иуппи-и-и! — с присущей ей энергией завопила Люси, спрыгивая со стула. Уже от двери она крикнула: — Ты самый распрекрасный папа во всем мире!

А отец тем временем подумал, не следует ли ему отправить Рози и Флосси обратно в Монтану. Продергивая золотую цепь часов в жилетную прорезь, он решил окончательно, что таких невоздержанных на язык нянек при Люси оставлять нельзя.

16

Бал, даваемый старым полковником в «Юнион-отеле», удался на славу. Гостей было — не протолкнуться. Правда, нестерпимый августовский зной, не умерившийся и к вечеру, несколько сбивал всеобщее оживление: опадали тщательно завитые кудряшки и волнистые коки, начинали коробиться прямые белые крахмальные воротнички джентльменов, блестели от пота лица и декольте дам, одетых в броню корсетов. Двери террасы стояли настежь в тщетной надежде впустить хоть немного воздуха.

Ледяное шампанское лилось рекой: градус веселья мало-помалу поднимался вровень с жарой, и очень скоро разгоряченные танцоры перестали обращать внимание на бусины пота.

Миссис Гиббон и ее племянница прибыли весьма поздно, нарочито избежав пика вечерней жары. Флора приехала не с кавалерами вальс кружить, а застать за карточным столом компанию Колдуэлла Кинга, которая могла объявиться лишь ближе к полуночи, после непременного тура по лучшим саратогским казино.

Миссис Гиббон представила Флору устроителям бала — полковнику Веллингтону и его племяннице, миссис Мортон, которая заменяла в роли хозяйки миссис Веллингтон, отбывшую в Европу на многомесячные каникулы — такие долгие отлучки в Старый Свет были обычным делом для жен богачей, которым приелся их законный супруг. Полковник Веллингтон, один из состоятельнейших людей Америки, знал толк в красавицах и в своем нынешнем качестве соломенного вдовца принялся агрессивно ухаживать за очаровательной племянницей миссис Гиббон. Вырваться из его похотливых объятий девушка смогла лишь после нескольких туров вальса с ним и полудюжины бокалов шампанского.

Флора была в бешенстве и поведение хозяина в разговоре с тетушкой прокомментировала так:

— Ну и хам! Порой я не знала, что делать: то ли силой отлепить его руки от моей талии, то ли охладить его пыл звонкой пощечиной!

— Что ты хочешь, деточка! Он простого происхождения, чуть ли не кухаркин сын, — вздохнула миссис Гиббон. — Все, что у него есть знатного, — это капитал. Вот он и полагает, что с деньгами все дозволено.

— Свинья! — продолжала бушевать Флора. — Кто-нибудь публично одергивал его? То-то было бы сладко опозорить подлеца перед всеми!

— Нет, покуда никто его лицом в грязь не ткнул. Зато не счесть красавиц, которые сняли жирные пенки с его пылкого интереса к себе.

— Какое счастье, что я в деньгах не нуждаюсь и могу не опускаться до низостей. Иметь дело с подобным неотесанным грубияном — бр-р, избави Бог! Посижу-ка я в саду и остыну. А вам, тетушка, вовсе не обязательно развлекать меня. Ступайте к своим друзьям, я вернусь к обществу попозже.

— Ты и вправду хочешь отколоться от всех?

— Да. Здесь прохладней и тише. Идите, идите, по глазам Элизабет Стентон я вижу, что у нее наготовлен целый ворох сплетен для вас. Поглядите, так и распирает бедняжку!

— Когда мы поздоровались, с нею рядом была Шарлотта Брюстер, при которой у нее всегда рот на замке.

— Я поняла, — улыбнулась Флора. — Но теперь вы наговоритесь от души. Потом расскажете мне самые пикантные подробности.

Пройдя по залитой светом огромной веранде с множеством газовых рожков, девушка нашла в уединенном уголке сада кованую скамейку и присела отдохнуть и успокоиться после потных объятий полковника Веллингтона.

Из бальной залы доносилось приглушенное стенами и расстоянием громыхание оркестра; ночные тени отгораживали от суеты и гама бальной толпы; по саду прогуливались парочки, но поодаль, в стороне, и одиночество Флоры ничто не нарушало.

В теории было весьма разумным шагом последовать совету отца и предпринять путешествие на восток, дабы повидаться с Адамом; да и тетушка горячо поддержала это решение. Но теперь, уже в Саратоге и побыв в самой гуще развеселой курортной толпы, она вдруг подумала: кой черт меня сюда принес? Флора внезапно ощутила, что ей и в малой степени неинтересно вторгнуться в здешнюю жизнь Адама. Возможно, она просто устала после нескольких туров вальса в спертом воздухе бальной залы. Быть может, причина неожиданной хандры именно в этой нестерпимой, мерзостной духоте, от которой ум за разум заходит… Да и трудно ощутить себя соблазнительной, обворожительной и так далее, когда с тебя пот градом льет и ты не уверена, что на твоей спине не проступило черное влажное пятно! А может, скотское поведение полковника всколыхнуло ее глубинное презрение ко всему мужскому роду…

Отродясь она не бегала за мужчинами. По крайней мере сознательно.

Прежде были только две заботы: которого из сонма поклонников подпустить к своему телу и как полюбезнее отогнать излишне настырных! Иной раз ее благосклонность к одному была только способом держать на расстоянии остальных.

И вот она в несвойственной роли — когда мужчина волен отмахиваться от нее, не подпускать, держать на расстоянии… Каков поворот! Впору губы кусать от досады и стыда!

Раскинувшись в свободной позе на холодящей тело металлической скамейке, Флора коротко вздохнула.

И все же, по ходу размышлений, она мало-помалу обретала мир сама с собой, потому что вдруг пришла к выводу, что ее затея соблазнить-покорить-окрутить Адама Серра есть чистейший вздор.

Отринув саму мысль о встрече с самовлюбленным красавцем, девушка испытала огромное облегчение:

будто тяжелый камень с души свалился.

Жить надо так, как она жила прежде. Манипулировать людьми, интриговать и строить козни — ей это все не по душе. Неприятно ходить вечно настороже и вычислять в уме свои следующие подловатые шаги — так все удовольствие из жизни повытечет. Решено: она проведет несколько дней с тетушкой, а затем прямым ходом обратно в Монтану. Сейчас в вольных предгорьях отрадная прохлада — какой контраст со здешней во всех отношениях спертой атмосферой!

То ли усталость после восьмидневного путешествия взяла свое, то ли подействовало шампанское, но через минуту Флора задремала, убаюканная отдаленной музыкой.

Едва приметив Колдуэлла Кинга у стола в буфете, миссис Гиббон решительно направилась к нему. Тот весело приветствовал свою давнюю знакомую. Почти ровесники, они были на короткой ноге, даже несколько запанибрата.

— Я всегда знаю, где тебя искать, — шутливо поддела она его, намекая на безмерный аппетит этого пышнотелого и рослого бонвивана, истого Гаргантюа во всем, и прежде всего в сфере гастрономии.

— Было бы непростительным грехом, Сара, не отдать должное полковничьей севрюжке, — наставительно громыхнул Колдуэлл. — Ба, ба! Какие бриллиантищи у тебя, дорогуша! Будут поярче моих. Выглядишь как картинка!

В дружеском кругу Колдуэлла величали мистер Шик: на голове белоснежный стэтсон — мягкая широкополая шляпа ковбойского типа, на пальцах кольца с массивными бриллиантами, еще один драгоценный камень — на галстучной заколке.

— Еще бы мне не выглядеть картинкой! — со смехом подхватила миссис Гиббон. — Нынче у меня настроение хоть куда. День удачный: сразу два моих скакуна пришли первыми.

— Ха! Мне ли не знать, дорогуша! Отпихнула меня на второе и третье места. Я подумываю купить твоего темно-чалого красавца, чтоб он сочинил таких же чемпионов для моей конюшни!

— Для моего чалого в твоем Техасе жарковато, Колдуэлл. Тебе больше подойдет жеребец берберийской крови.

— От хорошего бербера я, черт возьми, не отказался бы. Но твой — сущий бес, так и горит земля под копытами!

Колдуэлл познакомил миссис Гиббон с теми из его компании, кого она еще не знала, и тут же завязался оживленный разговор о лошадях и о результатах давешних бегов.

Во время беседы Колдуэлл, снайперским взглядом прогуливаясь вдоль длинного стола, углядел блюдо с омаром в нескольких футах от себя. Извинившись перед друзьями, он ринулся, по его выражению, проведать севрюжкиного друга.

Миссис Гиббон повернулась к стоящему поблизости Адаму и будто между прочим обронила:

— Вы сегодня вечером еще не встречались с моей племянницей, Флорой Бонхэм? Она приехала из Монтаны, но ваш штат такой огромный, что я не знаю, был ли у вас случай познакомиться или нет.

Адаму показалось, что сердце его замерло на несколько секунд. Он так изменился в лице, что миссис Гиббон с любопытством уставилась на него и сочла нужным заметить:

— Что с вами? Вам дурно? Это все проклятая жара.

Его внезапная бледность позабавила коварную вдову. Адам поспешил заверить миссис Гиббон, что с ним все в порядке. Тут появился Колдуэлл с омаром, и общая беседа возобновилась. Однако Адам уже больше не мог сосредоточиться на лошадях и скачках. Ему стало вдруг безразлично, чьи кони победят завтра и почему Трэверс свою трехлетку придерживает, а Леонард Джером — выставляет.

Флора — здесь?

И не просто в Саратоге, а прямо в этой бальной зале?!

Сам того не желая, он вдруг спросил вслух и совершенно невпопад:

— Где она?

— Извините? — удивленно переспросила миссис Гиббон, которая увлеченно рассказывала о своем темно-чалом.

— Я о вашей племяннице. Где она?

— А-а, так вы знакомы с Сариной малышкой? — с техасской растяжкой проронил толстопузый великан Колдуэлл, уплетая омара.

— Да, имел честь встречаться, — лаконично ответил Адам.

— Странно, она никогда не упоминала вас, — добродушно заметила миссис Гиббон. — А впрочем, Флорочка в вашей Монтане со столькими перезнакомилась — куда всех упомнить… Кстати, вы знаете Эллиса Грина?

— Да, — процедил Адам. — Он что, тоже в Саратоге?

— Понятия не имею, — безмятежно заявила миссис Гиббон. — Тут столько народу в разгар сезона. Иной раз досада берет, как подумаешь, со сколькими добрыми знакомыми разминешься в этом вавилонском столпотворении! Не правда ли, мистер Серр?

— Так вы знаете, где в данный момент ваша племянница? — произнес Адам, выговаривая каждый слог, словно миссис Гиббон была глуховата.

Пропуская мимо ушей его невежливость, миссис Гиббон затараторила:

— В последний раз я ее видела вон там… или нет, вон там… ах, простите, совсем не ориентируюсь… кажется, это было… нет, тут столько залов, боюсь соврать.

Адам сухо поклонился и быстрым шагом пошел прочь.

Миссис Гиббон широко улыбнулась Колдуэллу.

— Ох уж эта молодежь! Шило в одном месте! Гляди, словно ветром унесло!

— Могу побиться об заклад, Сара, что он помчался строить куры твоей племяннице, — посмеиваясь, заявил Колдуэлл. — Бедняжку ожидает немалый сюрприз — Адам парень не промах, коршуном налетит.

— Может, он и коршун, да только и она у меня не робкая курочка, — с довольной улыбкой завзятой сводницы молвила миссис Гиббон. — А твой молодой друг горяч, горяч — чистый кипяток!


В поисках Флоры Адам без остановки обегал все залы и просторный внутренний двор «Юнион-отеля». Он не думал ни о том, что может застать девушку в обществе Эллиса Грина, ни о том, что он способен сгоряча сделать, застав ее в обществе Эллиса Грина. Но, когда молодой человек наконец обнаружил Флору Бонхэм в дальнем темном углу сада, полускрытом зарослями высоких глициний, он растерянно замер перед спящей возлюбленной, сраженный ее небесной красотой. Он помнил, что она очень красива, но чтобы до такой степени…

Лиловое платье придавало ее лицу интересную бледность; золотисто-каштановые волосы были уложены в сложную прическу с несколькими продуманно своевольными локонами. Даже спала она в изящной позе, красиво выгнув шею, спокойно сложив руки на коленях. На полуобнаженной груди поблескивало бриллиантовое ожерелье.

Она была прекрасна.

Напрасно он пришел сюда. Напрасно он так мало боролся с искушением, когда миссис Гиббон сообщила о том, что Флора в Саратоге. Комментарий вдовы касательно причин Флориного присутствия на курорте давал ему повод гордо хмыкнуть и не искать встречи с ее племянницей. И, тем не менее, его словно ветром подхватило… Что ж, вот он рядом с ней — и не знает, что следует делать.

Адам видел очерк ее ног, обтянутых платьем, и бешеное желание бурлило в его крови. Так бы и накинулся!.. Воровато оглянувшись, он глубоко вдохнул, чтобы отогнать наваждение. Конечно, уголок сада достаточно уединенный. Но было бы полным безрассудством, даже безумием, попытаться заняться любовью за прозрачным щитом глициний в десяти шагах от гуляющих пар.

Адам нашел поблизости садовый стул, бесшумно вернулся с ним и сел напротив Флоры… как голодный кот перед молоком. С одной стороны, подмывало разбудить ее и обнять. С другой — холодный разум повелевал побыстрее уносить ноги. В памяти поневоле вставали соблазнительные видения других часов, когда он видел ее спящей, полуприкрытой или вовсе без одежды…

Он вскочил со стула, в нерешительности постоял… Затем, кляня себя, бухнулся обратно, в тупом отчаянии обхватил руками ножки стула и, пригнувшись, исподлобья продолжая таращиться на Флору.

— Как вы смеете, Берти! Фу, Берти! Что люди подумают! Ах, вы негодник, Берти! Нет же, я сказала:

нет! — раздался кокетливый женский голосок с веранды. И снова, тише, с придыханием: — Нет, Берти, нет-нет-нет-нет…

Но все это несердито, весело.

Кто-то развлекается, а он сидит дурак дураком…

Флора шевельнулась на резкий голос, и Адам, не спуская с нее своих темных исполненных страсти глаз, медленно выпрямился на стуле.

— Ты здесь, — еще в полусне прошептала Флора.

Было неясно, понимает ли она, что он действительно перед ней, а не снится.

— Я искал тебя.

Его хрипловатый густой голос был настолько реален, что девушка вскинулась и почти полностью проснулась.

— Ты давно на балу? — спросила она, нежно встречая его взгляд.

Адам отрицательно мотнул головой.

— Буквально несколько минут. Столкнулся с твоей теткой, и она сообщила, что ты здесь.

— Такое впечатление, что Сара знакома со всеми в Саратоге…

— Она на короткой ноге с Колдуэллом, а я с ним приятельствую.

— Да, знаю.

Адам невольно повел бровью.

— Я пришла на бал ради тебя.

— А я ради тебя пришел сюда… — сказал Адам. И после короткой паузы, вздохнув, прибавил: — Но ни черта предложить тебе не могу…

— Не терзайся, все в порядке, — тут же отозвалась Флора. — Я ничего не хочу от тебя.

— А я хочу, и хочу многого, — со значением возразил он. — Как ты прекрасна сегодня вечером! В этом платье ты блистательна…

— Да, — как-то устало согласилась Флора. — Это платье для акта соблазнения. Я вырядилась в него, чтобы сразить тебя. Но…

— Что «но»? — спросил молодой человек, весь напрягаясь.

— Я решила, что это пустая затея — соблазнять тебя. Мне вдруг стало тошно от моей искусствен-ной попытки стать кем-то другим: коварные женские уловки и каверзы — не мой жанр. По-моему, это пошло — вторгнуться в твою жизнь, надеть какую-то маску, пытаться завоевать тебя. Останемся друзьями, так будет лучше.

— Надеть личину ради меня… — несколько растерянно произнес Адам. — Даже не знаю, одобрил бы я это или нет. Скорее всего нет.

Он тряхнул своими длинными волосами, и на мгновение мелькнула розовая ракушка в ухе.

— А впрочем, к чему выяснения, — сказала Флора. — Я все равно очень скоро уезжаю.

Выпалив эти решительные слова, она внутренне ужаснулась и поняла, что легко сказать «уезжаю» — труднее будет осуществить это на деле. Но вслух девушка упрямо продолжила свою мысль:

— Я намерена пробыть здесь еще два-три дня, не больше. И надеюсь, мы с тобой будем вести себя достойно, как взрослые люди. Станем держаться на расстоянии. У тебя своя жизнь, у меня — своя.

Адам усмехнулся. Опять она заняла позицию независимой женщины — их отношения входили в знакомую колею… а ему было известно из предыдущего опыта, куда ведет эта колея — в рабство объятий.

— Ты знаешь мой плотский пыл, — сказал Адам. — Поэтому глупо толковать о расстоянии…

— Твой «плотский пыл» мне известен. Но здесь море на все согласных женщин. Пользуйся, благо ты не привык себе отказывать, когда дело касается женского пола.

— Будто ты привыкла отказывать себе, когда дело касается мужского пола! — откачнувшись на стуле, зло парировал Адам. — Поверь мне, твоя раскрепощенность в этой области — моя постоянная головная боль.

— Эллис здесь?

— Вряд ли, — ответила Флора. — А впрочем, я приехала лишь сегодня днем и еще не знаю, есть ли здесь кто-либо из монтанских знакомых. Послушай, ты напрасно насчет Эллиса. Я с ним не спала. Он совершенно не в моем вкусе: любит ручных женщин.

Адам шутливо мотнул головой.

— А кто их не любит, — сказал он, насмешливо блеснув глазами.

— Ты, например. Ну, так мы договорились? Будем друзьями? Не ломайся, согласись. Мне так хочется повидаться с Люси, пока я здесь, в Саратоге.

Он сделал глубокий вдох, закрыл глаза, качнулся всем телом, словно мужественно пережидая приступ неизвестной боли, потом открыл глаза и с несколько натянутой улыбкой промолвил:

— Ладно, попробую быть… хм-м… другом. Что касается Люси, то она будет на седьмом небе. Она тебя обожает. В нашей семье твое имя — синоним всего хорошего.

Слово «семья» резануло слух. Флоре вспомнились идиллические картины жизни на ранчо… Быть в этой семье синонимом всего хорошего, конечно, замечательно. Однако куда желаннее в этой семье просто быть…

Хотелось расплакаться. Но вместо этого Флора изобразила на лице благовоспитанную улыбку и менее интимным тоном осведомилась:

— Как твои кони? Побеждают?

Адам важно кивнул.

— Магнус не проиграл ни одного заезда. Приходи на ипподром завтра. Будет интересно. И Люси осчастливишь. — Помолчав, он прибавил: — Да и я буду рад.

— С удовольствием приду.

Это было сказано светским тоном. Она как бы проверяла упругость своих нервов.

— Ладно, пришлю за тобой коляску к десяти тридцати, — сообщил Адам, резко вставая со стула. — Что ж, думаю, пора мне обратно в казино. Если я останусь дольше, то за себя не отвечаю… Нам дружить лучше днем и на людях, а не в полночь и в кустах…

Он сдавленно, с какой-то горечью хохотнул и, не попрощавшись, быстрыми шагами пошел прочь.

Флора провожала его растерянным взглядом. «Останься! — молило все внутри ее. — Останься, и я все позволю, и я ни на что не стану возражать…»

Она содрогнулась от отвращения к самой себе. Черт, действительно мерзкая, душная ночь. И парит, как в тропиках.


Адам был прав: дружить днем и на людях оказалось проще. На следующий день Флора с успехом обуздывала свое вожделение, когда рядом щебетала радостно возбужденная Люси и ревели трибуны ипподрома. Похоже, она нашла верный тон с Адамом, и их отношения безболезненно перетекают в новую фазу — фазу гармонической безбурной дружбы.

Молодые люди болтали о лошадях, о жокеях, о саратогских конюшнях. Ленч с балагуром Колдуэллом и его ватагой доставил Флоре огромное удовольствие, общий разговор был живой, увлекательный, временами она смеялась и даже хохотала — давненько ей не случалось так веселиться!

Адам наблюдал за девушкой с видимым удовольствием. Ему было приятно, что она выглядит такой оживленной и беззаботной.

Словно для полноты счастья, Адамовы скакуны выигрывали заезд за заездом, так что к концу дня и Адам, и Флора, ставившая на его лошадей, получили изрядную прибыль.

— Хочу купить на свой выигрыш что-нибудь этакое, грандиозное, — весело объявила Флора, — и совершенно ненужное!

— Я свожу тебя к Тиффани, — подхватил Адам. — Вот уж где прорва дорогих и бесполезных вещей!

— Отлично. А когда? — спросила девушка с тысячной за день счастливой улыбкой. С утра она столько смеялась, что щеки болели.

— Когда тебе будет угодно. Летом у них открыто чуть ли не двадцать четыре часа в сутки.

— Давай завтра утром.

— В девять, до бегов.

— Идет.

«Как легко любить его, не имея задних мыслей!» — подумалось ей.

«Как легко сделать ее счастливой!» — весело подумалось Адаму.


День шел дальше. Порой настроение становилось серьезнее, например, во время очередного забега, в котором участвовал конь Адама. Тогда Адам весь напрягался, следил за скакуном и жокеем с секундомером в руках и замечал для памяти все мельчайшие превратности происходящего. Иногда между скачками внимание отвлекала на себя Люси — потоком вопросов или комментариев. Она не выпускала из рук Малышку Ди-Ди и время от времени что-то ей объясняла или задавала вопросы от ее лица.

По окончании бегов Адам вместе с дочерью проводил Флору до дома миссис Гиббон, Люси настояла на том, чтобы зайти на чашку чая. В ответ на вежливое приглашение леди Флоры, видя колебания отца, Люси вцепилась в его руку и заныла:

— Папочка, ведь ты все равно уйдешь играть не раньше девяти вечера. У нас уйма времени на пирожные и чай.

Что скажешь против детской логики?

Они расположились на плетеных стульях в саду, возле клумбы с анютиными глазками в благодатной тени вязов был накрыт столик — как говорится, все честь по чести: столовое серебро, тонкий китайский фарфор.

— Вы тоже любите глазировку, тетя Сара? — спрашивала Люси, уплетая третье пирожное и с наслаждением облизывая пальчики.

— Обожаю, — отвечала миссис Гиббон. — Мой повар всегда готовит эти пирожные к чаю. Флора не далее как вчера восторгалась ими.

— У меня преступная слабость к сладкому, — с улыбкой созналась Флора.

— Но всего больше ты любишь горячий шоколад, — вставил Адам.

При этом они невольно обменялись такими красноречивыми взглядами, что даже миссис Гиббон, привычная ко всему и ни в коем случае не пуританка, была несколько шокирована и не сразу нашлась, что сказать.

— Что ж вы не пьете свой чай, мистер Серр, — наконец вымолвила она, невольно переходя на официальный тон с давним знакомым и ощущая себя третьей лишней рядом с племянницей и этим темноглазым страстным красавцем. — Быть может, хотите чего-либо покрепче?

Адам ответил не сразу, его глаза все еще туманились от соблазнительных воспоминаний. Насильно возвращая себя к действительности, он обронил:

— Я бы не отказался от капельки коньяка.

— Папа обычно не пьет чаю, — простодушно выпалила Люси. — Маман всегда упрекала его за это и говорила, что он… не помню, такое длинное слово… папа, как она говорила? Начинается с «нечи» или «неци».

— Нецивилизованный, — помог ей отец.

Повисла неприятная пауза.

Миссис Гиббон было ясно, куда метила Изольда, употребляя именно такое слово. Это был способ подчеркнуть то, что Адам полукровка и его родственники — дикари.

— Кто пьет чай, кто кофе, кто еще что — все дело вкуса, — торопливо затараторила миссис Гиббон, дабы сгладить неловкость. — Многим в чае не хватает крепости. Скажем, мой дорогой муженек решительно всему предпочитал чашечку доброго рома. Эта привычка укоренилась у него с тех времен, когда он капитанствовал на чайных клиперах. Только ром и пил — во всяком виде: горячий, холодный, с сахаром и с лимоном, а также с гоголем-моголем. Словом, человек был до того ромный, что готов был и суп сдабривать своим любимым напитком… — Тут она, вдруг осознав, что ее понесло и ее болтовня близка к нервическому припадку, прервала саму себя и поспешно сказала: — Давайте-ка я позову горничную — чтоб принесла коньяку.

Миссис Гиббон взвинченно мотнула головой и не в меру сильно затрясла колокольчиком.

Адам хотел было заверить, что можно обойтись без коньяка, но миссис Гиббон была в таком явно ненормальном состоянии, что он прикусил язык.

Флора сидела, потупив глаза. Ей было странно, что пара некстати сказанных фраз вызвала такой наплыв воспоминаний. Горячий шоколад был их главной утехой во время последней плотской оргии в хеленской гостинице. Словечко «нецивилизованный» вернуло ко всему тому тягостному, что было связано с Изольдой…

— А что такое «клипера»? — спросила Люси, нисколько не смущенная тем, что взрослые как-то странно молчат, совсем не по-светски углубившись в себя.

— Это такие быстроходные корабли, — живо отозвалась миссис Гиббон. — Давай я тебе покажу их, — добавила она, ухватываясь то ли за возможность трусливо ретироваться от смущающих ее любовников, то ли мудро оставить их наедине. — Идем в дом, ангелочек. На стенах в мужниной библиотеке несколько картин с его излюбленными чайными клиперами.

— Я никогда не видела настоящих морских кораблей, — сказала девочка. — Только пароходы на Миссури… Можно я возьму с собой эти вот пирожные? А то их съедят до моего возвращения, — заявила Люси, ревниво поглядев на Флору, которая только что созналась в любви к сладостям.

Услышав разрешение, Люси, даже не оглянувшись на отца, схватила добычу и заторопилась за миссис Гиббон.

— Да-а, скромницей Люси не назовешь, — со смехом заметила Флора, наблюдая, как девочка с зажатыми в ладошке пирожными весело семенит за миссис Гиббон.

— Яблоко от яблони, — усмехнулся Адам.

— Верно замечено. Ты даже мою толстокожую тетушку сумел в краску вогнать! Зачем было так смотреть на меня!

— Видела бы ты себя со стороны! Сама так откровенно уставилась, что у меня в штанах все дыбом встало!

— Извини. Ей-же-ей, я не хотела.

— Извини и ты, — сказал Адам. — Я тоже, ей-же-ей, не хотел… А впрочем, вру, вру. Хотел, и даже очень. Однако сразу дюжина разных соображений удерживает меня от того, чтобы накинуться на тебя.

— Хвала Господу, что хоть ты контролируешь свои импульсы. Я сдерживаться не большая мастерица, чем Люси. Пытаюсь быть взрослой и заковывать свои эмоции в корсет, но не очень получается.

— Что ж, это любопытный и поучительный опыт — наша попытка держать себя в рамках, — сказал Адам. — Только не преувеличивай мое хладнокровие. Скоро мне понадобятся регулярные ледяные ванны, дабы охладить кровь.

— Спасибо, это почти комплимент. И я благодарна, что ты такой положительный.

Он искоса посмотрел на нее и процедил:

— Не провоцируй меня.

— А что, могу пожалеть? — Видя его нарочитое спокойствие, Флора не могла отказать себе в желании побаловаться и подразнить его. К тому же это было, кажется, вполне безопасно.

Адам ухмыльнулся.

— Если я взорвусь, тебе будет только приятно.

— Какая самоуверенность! — с кокетливым вызовом отозвалась девушка.

— Самоуверенность вижу с твоей стороны, — огрызнулся Адам. — Конечно, сидючи в саду своей тетки, легко подзуживать меня.

— Да и Люси здесь, — с непонятным намеком произнесла Флора.

Адам рассмеялся, реагируя на простодушие ее реплики.

— Люси! Она рано ложится спать, — сказал он и на том же дыхании бесцеремонно спросил, скашивая глаза на двухэтажный особняк миссис Гиббон: — Которая комната твоя?

— Побойся Бога, Адам! Ко мне нельзя. Слуги начнут болтать. Да и насчет Сары я не до конца уверена. При всей ее терпимости, и она может встать на дыбы… Вообще, это столица сплетников, и мне не хочется компрометировать добрую тетушку своей… своим…

— Своим нескромным поведением? — подсказал Адам.

— Да, именно так. А что здесь все тайное становится явным — это вне сомнения. Генри сообщил мне, будто у Моррисея заключают пари касательно болтливых нянек Люси — отправишь ли ты их домой или помилуешь.

— М-да, — ошарашенно согласился Адам, — это действительно всемирная столица сплетников. Я отчитал нянек сегодня рано утром — в четырех стенах. А ты узнала об этом раньше полудня. Лихо!

— Утрачиваете бдительность, господин граф.

— Именно. Но все-таки твои информаторы запаздывают. Рози и Флосси уже сели на поезд и возвращаются в Монтану.

— Ты не сочтешь бестактным, если я спрошу, в чем тут проблема?

— Да так, пустое, — отмахнулся Адам. — Однако ж мне интересно, каким образом об этом проведали у Моррисея?

— Что проведали — не диво, — рассмеялась Флора. — Изумляться надо лишь тому, что так скоро. Секрет в том, что добрая простушка миссис Гиббон издавна балует слуг в лучших саратогских домах маленькими презентами. А потому для нее все тайное быстро становится явным. Следовательно, держись подальше от моей спальни. Иначе у Моррисея будут заключать пари, как долго ты пробудешь у меня в очередной раз.

— Поверь мне, я достаточно ловок и могу пробраться незаметно…

— Это не те слова, которых я жду от тебя.

— Я буду предельно осторожен.

— Адам!

— Послушай, мне трудно освоиться с новой ситуацией в наших отношениях. Чертов зарок воздержания… мне прямо сейчас хочется принять ледяную ванну! — Он улыбнулся обворожительно-наивной мальчишеской улыбкой. — Давай условимся: если я ненароком встречу по пути к тебе слугу миссис Гиббон, я попросту удавлю его с ходу — и все, никаких сплетен.

— Та-ак, — сказала Флора, — начинает проясняться, у кого из нас воля крепче и кто будет по-настоящему придерживаться уговора. Я думала, что это я такая слабая, а выходит, ты хлипче меня…

— Кто меня призывает к воздержанию? — едко процедил Адам. — Та самая леди, которая за игорным столом по своей инициативе предложила дополнительную ставку: двадцать четыре часа в постели со мной!

— Тогда все было иначе.

— А почему, собственно, иначе?

— Я… ну, как тебе сказать… тогда я еще не определилась в моих чувствах…

— А! Так, значит, сейчас ты уже определилась?! — буквально вскричал Адам.

— Более или менее, — спокойно откликнулась Флора.

Он насупился.

— Похоже, ты решила быть холодным бесчувственным истуканом!

— Ну, можно и так сформулировать.

Тут девушка и сама заметила, что в ее позиции много детского, да и весь их диалог далек от разговора взрослых людей, которые месяц назад на протяжении сорока восьми часов творили черт знает что в номере хеленской гостиницы.

— Ладно, — протянул Адам, откидываясь на стуле и полуприкрывая глаза. — Я доволен, что в нашей паре нашлась-таки трезвая голова, хотя ты и кокетничала своим безволием… Это хорошо, что ты так тверда, а то я не был уверен в себе.

— Вероятно, нам просто не следует видеться, — сказала Флора.

— Глупости, — решительно возразил Адам. Окончательно отрезать себе дорогу к ее телу не входило в его планы.

Девушка радостно улыбнулась.

— Я надеялась, что ты именно так ответишь, — сказала она.

— Ох-хо-хо, — отозвался Адам. — Видит Бог, с тобой не соскучишься. Петляешь, как заяц. Сам дьявол тебя не поймет.

— Мне просто хорошо с тобой — на любых условиях.

— То же могу сказать и о себе… М-да, похоже, до опасных вещей мы с тобой договорились — самое время хлебнуть коньяку, да не рюмку, а целую бутылку. И куда запропастилась чертова горничная?

К его радости, как раз в этот момент появилась присланная миссис Гиббон служанка с графинчиком коньяка, который Адам тут же подлил в чай.

Заметно повеселев после нескольких глотков, молодой человек оживленно заговорил. Больше не трогая чайник, он снова и снова подбавлял в свою чашку золотой жидкости из графинчика — так что вскоре пил уже чистый коньяк. Его болтовня все полнее сквозила двусмысленностями. Флора то вспыхивала как маков цвет, то ежилась, то как-то сладостно потягивалась. На ее счастье, вернулись наконец миссис Гиббон с Люси, и Адам вынужден был попридержать язык.

Вскоре граф откланялся, взял за руку дочь и удалился.

Миссис Гиббон, бросив иронический взгляд на ополовиненный графинчик, сказала племяннице не без восхищения:

— А ты, голубушка, крепка! Если ты сможешь удержать на расстоянии такого молодца, да и сама удержишься от него на расстоянии, — то это будет чудом из чудес. Рядом с таким искусителем и святая должна пасть. А до чего горяч!.. Я ему ничто, готов при мне на тебя броситься!

— Как подумаю, тетушка, что он ни одной юбки не пропускает — от горничной до великосветских дам, так и остыну. Это опытный жеребец. Я не поддамся, тут же прорысит к более покладистой…

— Строга ты больно, голубушка. Лучше прикинь: нянек он неспроста домой отослал, одна приходящая кухарка осталась. Вот ты и подумай, зачем он номер освободил. Не иначе как тебя поджидает.

— Ах, тетушка, меня ли? И охота вам его защищать? Он мне сказал прямо: ничего не жди. Коротко и ясно.

— А ты чего ж хотела, красавица, от женатого человека? Погоди, разведется…

— Ничего я от него не хотела, — сказала Флора, со скучным видом водя пальцем по краю лежащей на столике вышитой салфетки. — Но в последнее время мне стало ясно, что я мечтаю о большем, чем он может предложить.

— Я так и думала: ты влюбилась всерьез, — с участливой улыбкой сказала миссис Гиббон.

— Влюбиться в Адама Серра — глупей и выдумать нельзя! — в сердцах воскликнула Флора и в бешенстве смяла ни в чем не повинную салфетку.

— Он мой давний знакомый, но не могу сказать, что я его хорошо знаю, — деликатно промолвила миссис Гиббон, хотя у нее сложилось свое мнение о том, как Адам относится к ее племяннице. Ей мнилось, что он выделил Флору из толпы своих мимолетных любовниц. Вот и сегодня он улучил момент наедине с миссис Гиббон и вроде бы небрежно осведомился, где будет вечером ее племянница. Миссис Гиббон не скрыла, что Флора посетит вечеринку у Шарлотты Брюстер. И теперь втайне радовалась тому, как блистательно будет выглядеть эта парочка, Адам и Флора, в салоне Шарлотты.

— Зато я его знаю недолго, но хорошо, — с брезгливой гримасой заявила Флора. — Во мне ему одно интересно: сломить мое сопротивление. Для него это отчасти игра, отчасти серьезное испытание: мало ему соблазнить меня; нужно, чтоб я стала глиной в его руках, стала рабыней, признала его владычество. Его возбуждает мое упрямство, мое своеволие. А поставит на колени — вмиг остынет и забудет.

— Зря ты, голубушка, — возразила миссис Гиббон, — воображаешь его каким-то особенным зверем — деспотом и самодуром. Он наглее других мужчин, вот и вся разница. А те, которые сюсюкают с жен-

щинами и вертятся вокруг них ужом, имеют ту же с первобытных времен известную цель: веревки из нас вить. Так что не будь излишне строга к этому лихому парню. Судя по виду, его к тебе тянет и он готов тебя всячески ублажать. Да и дочка его в тебе души не чает. Чего еще?

— Да, у него замечательная дочь. Ведь правда, что Люси прелестный ребенок? Сколько жизни в ней, сколько любопытства! И как развита для своего возраста! Трудно поверить, что малышке лишь четыре года!

— Адам ее боготворит и ни в чем не отказывает. Лишнее доказательство, что он не такой черствый, каким тебе видится.

— Что он способен на искренние чувства и сильные эмоции — в этом я не сомневаюсь, тетушка. Да только его искренние чувства и сильные эмоции недолго живут.

Миссис Гиббон нацелила на племянницу испытующий взгляд.

— Голубушка, да ты никак, после всех лет странствий по свету, решилась вдруг осесть на одном месте?

— Знаю, это безумная идея, если в центре ее такое непостоянное существо, как Адам Серр… Я готова честить себя последними словами, когда думаю, кого пустила в свое сердце! Половину молодости капризно перебирать и отбраковывать лучших мужчин Старого и Нового Света, чтобы наконец втюриться в бесстыжего бабника, вдобавок и женатого! Верх глупости и унижения!

— Что касается брака, то от него осталась одна видимость, — рассудительно напомнила миссис Гиббон.

— Видимость-то видимость, а лоб об нее всякий раз расшибаешь, как о самую что ни на есть существенность, — с горечью усмехнулась Флора. — Поверьте, тетушка, я не совсем ученый сухарь, и у меня есть романтические увлечения в душе. Как вспомню, кто ко мне сватался и был отвергнут, так сердце кровью обливается. У ног валялись, красивые слова говорили, ухаживали, как сказочные принцы — а я их поганой метлой. Представляете, тетушка, всех своих трубадуров — коленкой под зад!

— Дочка лорда Халдейна трубадурам не по рылу, — сухо заметила миссис Гиббон.

— Это я образно. Мои трубадуры были нашего круга. Бог миловал от того, чтоб путаться с голытьбой… Так вот, всех отвергла, от всех отвернулась и присмолилась душой к негодяю, которого и мужем-то не имею права назвать, потому что он женат на другой! Какое безрассудство!

— Да что ты все про разум толкуешь, — вздохнула миссис Гиббон. — Где любовь, там рассуждения побоку. Спроси хотя бы у своего отца: куда он ум свой подевал, когда приспичило жениться?

— Я знаю его историю. Он рассказывал, как мама вихрем ворвалась в его жизнь, как они любили друг друга. Да и сейчас папа отослал меня сюда, на Восточное побережье, из высоких романтических побуждений. К сожалению, Адам Серр так же далек от высокой романтики, как любой жеребец в его конюшне.

Миссис Гиббон расхохоталась.

— Уважила возлюбленного, уважила! — сказала она, отсмеявшись. — Пусть он и жеребец — разве ж мерин тебя бы устроил? Да и не таких жеребцов объезжали, если брались с умом. Дай время — будет как шелковый.

У миссис Гиббон уже сложился план, как прибрать к рукам этого непокладистого молодца. Она собиралась прямо сегодня вечером начать целую военную кампанию по завоеванию сердца французского графа. В этой кампании она будет мозгом, а Флора исполнительницей.

— Деточка, хватит кипятиться. Лучше приляг, отдохни. А вечером, с новыми силами и свежим личиком — вперед на приступ! Темные круги под глазами тебе нынче ни к чему.

— Тетушка, Бога ради, оставьте ваши интриги! — почти сердито запротестовала Флора. — Я не породистая кобыла на ярмарке! Нечего меня выхоливать, как к торгам!

— Какая ты, голубушка, брыкливая! Тебя еще саму на корде надо гонять, — вздохнула миссис Гиббон и примирительно добавила: — Ты уж извини меня. Это все привычка: у моих дочек, что у Беллы, что у Бекки, чуть притомятся, такой синевой, бывало, глаза обведет, что любому жениху впору наутек броситься. А ты красавица без изъяна, как будто усталость не про тебя живет… Коли есть охота, почитай пока, а там и на вечер собираться. Что до меня, не обессудь — есть важные письма, которые ждут ответа. Не приведи тебе Бог в торговлю замешаться — деловая переписка такая скука, а главное, конца-краю ей нету, запустишь же — себе дороже. Шарлотта зовет на ужин к восьми часам. Соберется небольшой дружеский кружок, так что особенно разодеваться нет нужды.

— Уж и не знаю, идти или нет, — уныло отозвалась Флора. — Вечер напролет любезничать с местными сплетницами — бр-р! К тому же Адам, если и явится, то очень поздно. Прошляется по казино в лучшем случае до девяти.

— А ты ради меня пойди, мне с тобой веселей будет, — сказала миссис Гиббон. — Ты в Саратоге всего лишь на несколько дней, и я бы хотела похвалиться племянницей, умницей и красавицей, перед всеми старыми подружками твоей матери. Твое чудо-образование, как тебе известно, именно ее странная блажь. Помню ту ночь, когда она умирала в каюте проклятого корабля в малаккском проливе. По ее настоянию, я записала последнюю волю твоей матушки, и она навсегда закрыла глаза не раньше, чем мы с отцом засвидетельствовали завещание своими подписями. Вдобавок она взяла с нас устную клятву, что мы поступим в отношении тебя именно так, как она пожелала. Лишь после этого позволила ввести в каюту тебя, шестилетнюю глупышку. Только ты с ней попрощалась и ушла, как она потеряла сознание — и все, конец. Можно диву даваться, что она держалась так долго — на одной решимости! Сюзанна не позволяла себе умереть, пока не составила завещание и не втолковала свою волю относительно дочери! Мужественная была женщина и очень целеустремленная. Другую такую еще поискать! Она была бы рада, что ты пошла характером в нее.

— Мне тогда казалось, что она спит, — промолвила Флора. — До меня не доходило, что мама умерла. Просто я не имела понятия, что такое смерть. У мамы было такое чудесно-умиротворенное лицо… Еще, помню, меня поразило, как аккуратно причесаны ее волосы — ведь до этого, в болезни, она была растрепанная, измученная.

— Джордж обмыл тело, причесал Сюзанну в последний раз, надел ей на шею ее всегдашний медальон с его портретом. Сколько раз она при жизни шутила, что и в гробу хотела бы выглядеть хорошенькой! Она была изумительно красива — и в этом ты вся в мать. Твой отец чуть ума не лишился, когда потерял ее. Что и говорить, дивный был человек и подруга верная — готова за ним на край света…

Обе женщины помолчали.

— Мама вряд ли одобрила бы мое нытье, — наконец заявила Флора. — Надо показаться ее подругам. Решено, иду с тобой на ужин к Шарлотте.

— Вот и умница! — радостно воскликнула миссис Гиббон. Ее план начинал осуществляться. — Все безумно обрадуются твоему появлению. Ну а теперь, я пошла кропать нудные письма.

В своем кабинете миссис Гиббон остановилась возле конторки и, возведя глаза к небу, изрекла:

— Сюзанна, ты бы одобрила мои действия. Ты не раз повторяла, что робкие сердца ничего не добиваются. Помоги мне Бог найти верные слова.

Последняя фраза касалась важной записки для Шарлотты Брюстер, которую миссис Гиббон принялась сочинять.

Сперва она сообщила подруге, что позволила себе зазвать на ужин Адама Серра. Затем просила посадить Флору рядом с племянником Шарлотты, юным лордом Рэндоллом. Молодой красавец, «лакомый жених», приехал в Саратогу проведать тетку и подыскать себе богатую невесту. Миссис Гиббон коварно предполагала, что лицезрение Флоры рядом с этим блистательным юношей неизбежно подхлестнет Адама на какие-то действия. Вдова была убеждена, что ревность помогает мужчинам яснее осознать свою любовь.

Отправив записку со слугой, миссис Гиббон задумалась над непонятным поведением племянницы. Что за вздор — терять любовь из-за каких-то глупых принципов! Да прикинься ты овечкой, если мужчина хочет видеть перед собой овечку. Замуж выйдешь — тогда и показывай когти, а до того терпи, носи личину. Сколько можно в девках сидеть, уж, слава Богу, двадцать седьмой годок пошел!

Сегодня она вырядит Флору в простенькое белое платьице. Сама чистота и невинность. Никаких бриллиантов. Ниточка жемчуга на шее, и все.

В таком приятном возбуждении миссис Гиббон еще ни разу не была с тех пор, как удачно выдала замуж своих дочерей, которых в добрый час звала «мои прелестницы», а в лихую минуту честно именовала замарашками.

Только бы Флора не упиралась и помогала ей! Сариной смекалки и опыта хватит на двоих.

Племянница с легкостью согласилась надеть белое платье и ограничиться жемчугом.

— Эх, не бойся я шокировать публику, — вздохнула девушка, — я бы с удовольствием отказалась от белых чулок. Такая жара, впору кожу с себя снять, а тут корсеты, нижние юбки…

Говоря по совести, в интересах дела миссис Гиббон могла бы выпустить племянницу на ужин совсем голой. Но так не принято. В деле соблазнения порой опасно пересолить. Даже голые ноги могли бы стать слишком сильной приманкой для сверхтемпераментного Адама Серра. Диких зверей надо подманивать медленно, с умом. Что толку, если Адам кинется на Флору, словно мартовский кот на кошку! Пусть его только зацепит, пусть день-другой он будет только думать о ней.

Как старый боевой конь, заслышавший боевую трубу, миссис Гиббон при мысли о целой веренице грядущих интриг и каверз закипала энергией и ожидала от ужина у Шарлотты великих свершений.

17

Вечером в клубе Моррисея на Матильда-стрит Адам выглядел отрешенным и рассеянным. Его партнеры по картам даже начали зубоскалить: дескать, что с ним стряслось, уж не трезв ли он в сей поздний час?

— Увы, да, — сказал Адам таким тоном, что дальнейшие шутки на этот счет прекратились.

В начале девятого он достал из жилетного кармана часы и, в разгар им же затеянной крупной игры, вдруг заявил: «Я пас», — бросил карты на стол и начал прощаться. Тут уж его партнеры не могли сдержать удивления: никогда прежде Адам Серр не срывался из-за карточного стола, когда ему так фартило.

Не пускаясь ни в какие объяснения, молодой человек отодвинул свой стул и встал.

— Позже загляну, — только и сказал он.

— Позже — это когда? — пробасил Колдуэлл. — Держать место для тебя?

Адам пару секунд, видимо, колебался.

— Нет, спасибо. Если вернусь, как-нибудь да вклинюсь.

Оставив позади изумленных приятелей, он вышел из игорной комнаты на втором этаже клуба.

— Узнаю характер монтанского краснокожего, — хмыкнул Колдуэлл, когда за Адамом закрылась дверь. Он перевернул брошенные приятелем карты и еще раз хмыкнул, на этот раз громче прежнего. Адам держал флэш-рояль, а следовательно, банк был почти у него в кармане. — Видать, она воистину горячая штучка, раз из-за нее он наплевал на такую игру в своей руке!

— Она, кажется, англичанка? Из Лондона?

— Поместье в Йоркшире, — уточнил Колдуэлл. — А вообще-то, космополитка. Весь мир объездила вместе с отцом. Он у нее граф и ученый. Может, помните: тот самый археолог, который выкопал целую коллекцию доисторической бронзы в разгар восстания в Китае. Лондонская «Таймс» посвятила его открытию первую полосу. Потом он подарил все эти железки Британскому музею.

— Она была с ним в Китае? — спросил один из игроков.

— Да, отважная девица. В газете было сказано, что она лично застрелила пару узкоглазых бандитов.

— Проклятье! Как бы эта дамочка сегодня не сделала дырки в Адамовой голове. Он ушел с таким решительным видом, что никакое «нет» его не остановит, если она вздумается заартачиться, — только пуля.

Игроки расхохотались. По каждый в глубине души подумал, что в этой шутке может быть доля правды, — и невольно поежился.

Картежники удивились бы еще больше, знай они, куда направился Адам. Обрекать себя на вечеринку в тесном полусемейном кругу, где собрались по преимуществу дамы зрелого возраста, — это был своего рода подвиг. И все для того, чтобы повидаться с какой-то девушкой. Да будь она раскраса-вица, стоит ли ради неё несколько часов терпеть общество престарелых мегер?

Адам появился в доме Шарлотты Брюстер к самому концу ужина. Очутившись прямо за десертом, молодой граф почти полностью игнорировал свою соседку справа, которую должен был, согласно этикету, развлекать в продолжение трапезы. Коротко, с принужденной улыбкой отвечая на ее попытки завести разговор, он все свое внимание сосредоточил на Флоре, сидевшей напротив него и весело щебечущей с лордом Робером Рэндоллом.

Граф де Шастеллюкс стал нервничать сильнее прежнего, когда лакеи начали проворно освобождать стол, а леди удалились в другую комнату, по традиции оставив мужчин пить портвейн и вести мужские разговоры. Он поддерживал беседу о бегах, принимал комплименты своим скакунам, но был рассеян, пил больше обычного. Это не на шутку встревожило хозяина, мистера Брюстера. Он получил от жены наказ вернуть мужчин в гостиную к дамам через час — особо было подчеркнуто, что Адам Серр при этом должен твердо держаться на ногах. И вот граф на глазах мистера Брюстера опорожняет бокал за бокалом выдержанного портвейна, словно пьет легкое сухое вино!.. Мистер Брюстер не ведал сути тайных планов супруги, но слова «со света сживу, если не доглядишь!» крепко запали ему в голову.

Поэтому Эзикьел Брюстер сидел как на иголках и беспрестанно поглядывал на часы. Даже гаванская сигара не доставляла ему удовольствия, ибо в клубах дыма рисовалась сцена возмездия, грядущая после ухода гостей.

Не дотерпев десяти минут до положенного часа, хозяин заторопил мужчин в гостиную.

— Ах, как вовремя! — прощебетала Шарлотта Брюстер, устремляя умиленный взгляд на статного чернокудрого красавца графа де Шастеллюкса. — Вы пришли как раз к шарадам!

Адам про себя застонал. Этот вечер — жесточайшее испытание на прочность его светских манер. Сперва глядеть на Флору рядом с самовлюбленным щеголем Рэндоллом и быть принужденным беседовать с уродиной-соседкой за столом, затем курить и разговаривать с мужчинами, когда мысли совсем в другом месте… и, наконец, еще и шарады! Сюда он явился ради Флоры — но она в кружке дам, и к ней не пробиться.

Адам взял чашку какого-то жидкого цветочного чая, гордости хозяйки дома, уныло опустился на стул у двери и принялся глядеть на бестолковую пантомиму, смысл которой следовало разгадать. За первой шарадой последовала вторая. Эта затянулась минут на двадцать, ибо никто не мог разгадать ее смысл. Адам был настолько взбешен, что дал себе труд сосредоточиться, напрячь мозги — и выпалил:

— «Хоть удавитесь, а будьте на месте». Шекспир, «Сон в летнюю ночь», самый конец первого акта.

Шарада таким образом была разгадана.

Но хозяйка дома уловила по тону Адама Серра, что третьей шарады он не выдержит, и поторопи-лась предложить гостям новое развлечение — послушать, как ее внучка играет на рояле.

Покуда гости передвигались поближе к инструменту, Адам улучил момент и, лавируя в толпе, приблизился к Флоре, взял ее за локоть и решительно потянул девушку в дальний угол гостиной.

— Сядем, — негромко приказал он, изнуренный десертом, пустопорожними разговорами с мужчинами и шарадами.

Оказавшись рядом с Флорой на диванчике, молодой человек сказал:

— Господи, это сущая пытка!

— Что, ты так болезненно восприимчив к музыке? — мягко улыбнулась Флора. Его перекосило.

— Не стал бы называть это бренчание музыкой. Кстати, я уже приглядел Люси учителя, и скоро она начнет барабанить на рояле. Заранее жалею свои уши.

— Ничего, ты сам сможешь отбирать, что ей играть. И будем надеяться, что Люси окажется более способной ученицей, чем Шарлоттина внучка.

— Это которая?

— Да та, что играет.

— Конечно. Совсем ошалел от этого общества. Что мне внучки… Я с тебя глаз не спускал. Ты прелестна. Я заметил, что ты забыла надеть нижние юбки.

— Жарко, — пожала плечами Флора. — К тому же ты один такой глазастый. Хотя истинный джентльмен не стал бы бахвалиться подобной наблюдательностью.

— Все мужчины здесь только на тебя и пялятся, биа, — сказал Адам, откидываясь на спинку дивана и удобно закидывая ногу на ногу. — И я думаю, все заметили, как легкомысленно ты одета… Твой новый воздыхатель Роберт Рэндолл с тебя глаз не сводил. — Слова были злые, но лицо Адама расслабилось и на нем появилось добродушное выражение: он был доволен, что остался наконец наедине с Флорой, удачно оттеснив Рэндолла. — Должен ли я вызвать на дуэль этого лордика?

— Чтобы опозорить меня? — кокетливо упрекнула его Флора. — С каких пор женатые мужчины вступаются за честь девушек?

— Просто я ревнив, как десять Отелло, — проронил Адам, ненавидяще щурясь на сидящего поодаль лорда Рэндолла. — Этого сопляка следует проучить.

— Надеюсь, ты только шутишь. А если всерьез, то, Бога ради, не делай глупостей. Вдобавок я пробуду здесь считанные дни…

— Ходят слухи, — перебил ее Адам, — что смазливый мальчик прибыл сюда найти богатую невесту после того, как его отец продул за карточным столом все состояние.

— По-твоему, я из тех дур, что готовы идти под венец с нищим носителем славного имени только потому, что он хорош собой и очаровательно улыбается? — саркастически усмехнулась Флора. — Пусть дочки нуворишей скачут замуж за напыщенных аристократов без гроша за душой!.. Рэндолл скучен. Только о себе и говорит. За вечер я узнала все подробности его жизни: кто его портной, какие клубы он посещает, как ловок он на охоте и как искусно играет в крикет. Не останови я его, он, верно, исчислил бы всех аристократок, с которыми успел переспать.

Адам довольно усмехнулся.

— Стало быть, ты не влюблена, осталась равнодушна к золотым кудряшкам и ангельскому виду. Большое облегчение.

— Увы, лукавый позаботился о том, чтобы я была уже влюблена в похожего на Сатану темноволо-сого полукровку, к тому же связанного узами брака.

Улыбка погасла на его лице. Флора испуганно прикусила язык. Похоже, открыто сказав о любви, она сильно подпортила настроение Адаму Серру!

Он обвел гостиную медленным взглядом. Чуждые ему люди, чуждая ему атмосфера… Молодой человек вздохнул и прежним полушепотом сказал, наклоняясь к Флоре:

— Сам себя не пойму. Очевидно, ты что-то значишь для меня, если я притащился в нуднейшее общество лишь ради того, чтобы увидеться с тобой и перекинуться несколькими словами.

Он замолчал.

Флора тоже хранила молчание, не понимая, куда он клонит.

— Ей-ей, я в полной растерянности, — сказал, наконец, Адам. — Не знаю, что делать.

— Да и я не знаю, — тихо выдохнула Флора.

— Даже попросить тебя уйти со мной отсюда — и того не могу. Выйдет скандал…

— Верно, уйти невозможно. Тут сплошь подруги моей матери и моей тетушки — не хотелось бы их оскорбить.

Он неопределенно улыбнулся, словно был рад, что ей тоже несладко.

— Я дважды пил чай на протяжении двух суток. Настоящий рекорд за последние двадцать лет. Неужели это любовь?

— Да, это любовь.

Адам медленно покосился на нее.

— Когда ты поняла? — вдруг охрипшим голосом спросил он.

— Вчера, сегодня… А впрочем, не уверена… Быть может, пять секунд назад. Поверь, я не больше твоего хотела, чтобы это превратилось в любовь. Я до последнего отрицала, что это любовь. Клянусь…

— Почему? — едва слышно вымолвил он.

— Почему? И ты еще спрашиваешь! — отвечала Флора быстрым горячим шепотом. — Причины на поверхности. Они очевидны. Потому что ты женат. Потому что я эгоистка. Потому что делить тебя ни с кем не желаю. Потому что ты понятия не имеешь о том, что такое любовь!

Под конец своей речи она бросала фразы уже с яростью.

Их болтовня обратила на себя внимание других гостей. Тем более шепот Флоры обрел какую-то нехорошую звучную звонкость.

Адам буквально вызверился на тех, кто смотрел в их сторону. Мало-помалу любопытные отвели взгляды и стали глядеть на Шарлоттину внучку, которая с горем пополам сражалась с клавиатурой.

— Не говори так уверенно, — процедил он краем рта. — Быть может, я знаю, что такое любовь. — Граф повернулся к Флоре, и она увидела смятение в его глазах. — К примеру, сказать «я пас», бросить флэш-рояль на зеленое сукно и мчаться на свидание — по-моему, это любовь. К примеру, думать, что ты сегодня выглядишь сущим ангелом в этом простеньком белом платье — по-моему, это любовь… Или говорить себе весь день: все бы отдал за одно прикосновение к ней, но прикоснуться к ней нет возможности… быть может, это любовь. А с другой стороны, возможно, это все нелепый бред: строгое воздержание с тех пор, как мы расстались, и теперешние холодные ванны кого хочешь сделают идиотом. Наверное, вся эта любовь сводится к тому, что я давно не имел тебя.

Ее глаза мгновенно налились слезами. Путаная речь Адама потрясла девушку. Никогда он столь откровенно не говорил с ней. Зрелище борьбы внутри его произвело на Флору сильное впечатление. Он здесь, он мучается — и это главное. А его последняя фраза… Конечно, после такого начала она ее страшно оскорбила… Но, Господи, только дуры прислушаются к словам мужчины! А то, что она почувствовала за словами, ей всю душу перевернуло.

Слеза выкатилась-таки из глаз девушки. Слеза радости? боли? негодования?

— Не плачь! — взмолился Адам. — Ради всего святого, Флора, только не плачь!

Сперва он выхватил платок, потом сообразил, что это не решение. Тогда он быстро оглянулся по сторонам, ища удобный путь вон из гостиной. Однако к единственному выходу следовало пробиваться сквозь толпу гостей.

— Скажи мне, чего ты хочешь, и я все сделаю.

— Сама не знаю, — прошептала Флора, счастливая этой его суетой, этим его мальчишеским испугом и участием. Но она действительно не знала, что делать, чего хочет и в каком направлении следует вести их отношения.

— Я навещу тебя завтра утром, — внезапно объявил Адам. — Пойдем куда-нибудь и серьезно поговорим. Здесь слишком много народа, да и эта музыка дерет уши. Я уже на грани того, чтобы биться головой о стену.

Она улыбнулась, незаметно вытирая фалангой пальца слезы. В ряду раздражающих факторов Адам деликатно не упомянул женские слезы, от которых он так терялся.

— Кстати, ты так и не осуществила идею растратить деньги у Тиффани, — сказал Адам, несколько успокоенный ее улыбкой. — Сперва мы с тобой позавтракаем у Крама. Для меня он откроет свое заведение раньше времени. Его повар бесподобно готовит форель с жареным картофелем.

Флора улыбнулась увереннее.

— На сегодня покончено с серьезными темами? — спросила она, ласково сверкая глазами. Молодой человек смешно сморщил нос.

— Надеюсь, а не то я через минуту волком завою. Так не люблю, когда ты плачешь. Ну что, я прощен? — спросил он с извиняющейся улыбкой нашкодившего мальчишки.

— Если сумеешь, дозволяю тебе покинуть это нудное сборище. Ты уже раздразнил здешнюю публику. Так что лучше не усугублять положение.

Адам самоуверенно усмехнулся.

— Не тревожься, я мастак вовремя ретироваться, — сказал он, пожимая пальцы возлюбленной. — Приятных снов, биа, и до завтра. Зайду за тобой в восемь утра.

Граф встал, неслышными шагами подошел к креслу хозяйки, наклонился и шепотом произнес несколько слов Шарлотте. Она в ответ улыбнулась и кивнула. Адам почтительно поцеловал ей руку и вышел вон, больше ни с кем не прощаясь.

Гости проводили его глазами. И, хотя внучка Шарлотты все еще добивала этюд Баха, все разом вполголоса заговорили. Многие поглядывали в сторону Флоры, сидящей в дальнем конце комнаты.

Девушка зарделась от всеобщего нездорового внимания. А впрочем, пусть себе! Она была счастлива. Адам не сказал внятно, что любит ее, но было очевидно, что он пытается угодить ей, быть ласковым и заботливым. Словом, происходит нечто малохарактерное для него. И это говорит о многом. Он произнес слово «воздержание», произнес с крайним раздражением, но именно это его раздражение помогает поверить, что он сказал правду — и он сейчас ни с кем не спит… «Строгое воздержание с тех пор, как мы расстались». Он именно так сказал!

Он ни с кем не спит. С самой Хелены. Для такого бабника, как Адам, это равносильно формальному объяснению в любви.

По дороге домой миссис Гиббон устроила племяннице форменный допрос. Однако Флора держалась стойко и сказала лишь одно: спасибо, я очень довольна тем, что увиделась с Адамом.

— Со стороны выглядело так, что вы вроде бы поссорились, — не унималась миссис Гиббон.

— Вряд ли… — неопределенно отозвалась Флора. Девушку уже начала раздражать настырность тетки и ее нахрапистая манера ловить женихов. — Он, кстати, очень хвалил мой наряд. Назвал меня ангелом.

— Ага! — довольно воскликнула миссис Гиббон. — Я знаю, что действует на мужчин. А как тебе Бобби Рэндолл? Такая очаровашка! Если Адам тебя допечет, займись этой лапочкой.

— Бросьте, тетушка! Зануда из зануд ваш златокудрый лорд-побирушка… Адам пригласил меня на завтрак. Завтра в восемь.

— Замечательно! — сказала миссис Гиббон, умышленно пропуская мимо ушей критику лорда Рэндолла. — Утром так прохладно — отличное время для свидания. — Мысленно она потирала руки: дело продвигается! — Большая удача, что мы рано будем дома и ты хорошенько выспишься. Утром ты должна быть свежа, как цветочек.


Адам, напротив, и не помышлял о сне. Он вернулся в клуб и присоединился к Колдуэллу за карточным столом. Настроение было самое боевое. Конечно, его чувства по-прежнему пребывали в смятении и личная жизнь оставалась запутанным клубком. Однако Флора только что недвусмысленно призналась ему в любви. Этого пока более чем достаточно.

Вдохновленный новым состоянием их отношений, он играл много, играл с еще более отчаянной дерзостью, чем обычно, и удача сопутствовала ему.

— Послушай, Адам, — ворчал Колдуэлл, — и как это ты умудряешься раз за разом получать такую игру? Ты вернулся сюда с улыбкой до ушей. Стало быть, в любви тебе везет. Какого же черта тебе одновременно и в картах везет? Признайся, леди была благосклонна сегодня вечером?

— Да, благосклонна — очень верное слово, — усмехнулся Адам. — Мы беседовали.

— Ха! Они беседовали!.. Кому ты рассказываешь! Ты такой же «беседователь» с женщинами, как я учитель воскресной школы.

— А тебе что, никогда не доводилось просто разговаривать с женщинами? — насмешливо осведомился Адам, сверля тучного великана черными глазами из-под длинных ресниц.

— Только с дурнушками, Серр, только с дурнушками! А твоя дама, сколько помнится, к их числу не относится.

— Мы вместе слушали Баха в салоне моих знакомых.

Колдуэлл странно крякнул и уставился на друга, как на сумасшедшего. Остальные игроки тоже вытаращили глаза.

— Вы это серьезно, мистер Серр? — спросил один из карточных партнеров.

— Не все же кутить и пьянствовать, — солидно заявил Адам, обводя глазами прокуренную комнату и уставленный стаканами стол. — Временами следует повышать свой культурный уровень.

Игроки посмеялись и продолжали играть. Примерно через час, когда было выпито еще несколько бутылок и компания весело хохотала, дверь распахнулась и в комнату ввалился в дымину пьяный мужчина. Упираясь рукой в стену, он уставился на картежников, стараясь различить, кто сидит за столом.

— Где этот краснозадый сукин сын? — заорал он.

— Вас интересует конкретный краснозадый сукин сын? — вежливо осведомился Адам Серр, узнавая в пришельце Фрэнка, младшего брата Неда Сторхэма.

— Ага, вот ты где, скотина! — завопил Фрэнк, как актер в дурной мелодраме. — Я нашел тебя!

— На свое несчастье, Фрэнк, — процедил Адам. — Иди отоспись. Не нарывайся.

— Что мне спать! Я пришел убить тебя!

Адам тяжело вздохнул, положил карты на стол.

— Давай подождем до следующего раза, Фрэнк. У нас тут хорошая игра в разгаре.

— Я намерен… ик, тебя застрелить! — заорал Фрэнк и зашарил рукой по поясу в поисках револьвера.

Адам медленно встал.

— Возьми мой «дерринджер», — спокойно сказал Колдуэлл, протягивая другу пистолет и при этом не спуская взгляда с пьяного буяна на пороге.

Адам взял пистолет, ногой отодвинул стул и пошел к Фрэнку, который все еще шарил неверной рукой в поисках оружия.

— Это глупо, Фрэнк, — сказал Адам. — Ты пьян.

— Поцелуй меня знаешь куда! — пробормотал Фрэнк. Он наконец нащупал револьвер и вытащил его из кармана. — Нет у тебя прав на эту землю! Она наша!

Глядя в дуло направленного на него револьвера и не поднимая зажатый в правой руке «дерринджер», Адам спокойно сказал:

— Твой брат очень рассердится, если ты по собственной глупости нарвешься на пулю. Давай уберем в карман твою пушку. Не ровен час, ранит кого-нибудь.

— Ранит? — зловеще хохотнул Фрэнк. — Я убью тебя, желтая рожа. Запевай свою предсмертную песню, у вас это принято.

Фрэнка качнуло, Адам молнией метнулся к нему и вырвал револьвер.

Перебросив свою добычу Колдуэллу, Адам взял пьяного за плечи и развернул в сторону коридора.

— А теперь будь умницей и иди-ка к себе в номер. Не завидую тебе: утром у тебя будет зверски болеть голова.

Мягко вытолкнув Фрэнка в коридор, Адам поманил рукой одного из клубных лакеев.

Когда дюжий парень, бывший борец, подошел к нему, Адам сказал:

— Финн, этот малый здорово перепил. Помоги ему добраться до гостиницы, ладно?

Получив пять золотых монет. Финн расплылся в улыбке:

— Будет сделано, сэр. Доставлю в полной сохранности, сэр.

Этот эпизод несколько испортил настроение. Фрэнк Сторхэм был из тех монтанцев, с которыми Адам не желал иметь никакого дела. Пьяница и бездельник, он нисколько не походил на работящего старшего брата, крупного скотовода, который наживал капитал своими мозолями. Конечно, старший Сторхэм — негодяй, не брезговавший воровством и бандитизмом, но он был, по крайней мере, умен и хоть в какой-то степени заслуживал уважения. А бездарь Фрэнк просто жалок: пришел убивать и не помнит, в каком кармане револьвер!

— Ты в порядке, Адам? — спросил Колдуэлл, когда его друг вернулся из коридора. — Я бы уложил мерзавца, если бы заметил, что его палец добрался-таки до спускового крючка.

— Спасибо, все хорошо, — сказал Адам, садясь за стол и беря свои карты.

— Один из ваших монтанских врагов? — спросил игрок, сидящий напротив.

— Его брат положил глаз на мои земли. Только тот не такой слюнтяй, а настоящий, крупный зверь.

— У тебя хватит людей, чтобы защититься? — спросил Колдуэлл. Его владения находились в Техасе, и он знал, что такое отстаивать свою собственность с оружием в руках. Что в Монтане, что в Техасе закон находился все еще на стороне того, кто более метко стреляет.

— Пока хватает, — сказал Адам. — Ладно, устал я что-то. Пора на боковую. Давайте закончим партию — и баста.

Но по завершении игры Адам из клуба Моррисея направился не в свой гостиничный номер. Его ноги как-то сами собой перенесли его через Франклин-сквер, и через несколько минут он вдруг оказался перед неоклассическим фасадом особняка Сары Гиббон. И долго-долго смотрел на одно освещенное окно на втором этаже.

18

Внезапное твердое «тук-тук» в дверь спальни заставило Флору вздрогнуть. Это не тетушка. Стук очень мужской.

Флора замерла с расческой в руках. Лицо в зеркале исказил легкий испуг.

Да не посмел бы он, мелькнуло у нее в голове.

И все же было похоже, стучал кто-то очень уверенный в себе. Флора быстро покосилась на серебряные часики, лежащие на туалетном столе. Половина второго. Возможно, ей просто померещилось. Слуга, проверяя лампы в коридоре, мог случайно чем-то громыхнуть.

Но дверь медленно распахнулась, и Флора увидела в зеркале знакомую высокую фигуру в безупречном вечернем костюме. Затем аккуратно, беззвучно Адам прикрыл дверь за собой.

Флора так растерялась, что расческа выскользнула из ее руки на ковер. Не было сил повернуться. Сарин старый особняк не так уж велик, ночью здесь каждый звук слышен. Не тетушка, так слуги, но кто-нибудь непременно проведает об этом ночном визите!

Адам двинулся к девушке. Флора замерла: ей чудилось, что доски под ковром ходят ходуном, скрипят и все слуги в доме уже проснулись и спрашивают себя или друг друга: что за гость на втором этаже?

Подойдя к девушке, Адам сперва ласково провел по волнам ее рассыпанных по плечам волос. Этим жестом он как бы утверждал свою власть. Флора сидела прямая и неподвижная, как изваяние. Тогда рука Адама скользнула вперед, по голой шее. Нежно приподняв ее лицо, он склонился к ней и шепнул:

— Не мог больше ждать. Я истомился по тебе. Быть другом — это не по мне…

— Ты пьян, — сухими губами прошептала Флора, чувствуя неприятный запах коньячного перегара.

— Не преувеличивай, я не пьян, — едва слышно сказал Адам и, ловко подхватив девушку обеими руками за бока, поднял с пуфика. — Хотя мне надо бы мертвецки напиться…

Он крепко прижал ее к себе, ощущая горячее тело сквозь тонкий атлас ночной сорочки.

— Так ты пришел сюда, чтобы не напиться, — тихо произнесла Флора, насмешливо глядя в черные омуты его глаз. — Занятный повод.

Ее тело постепенно оживало, и она положила руки на отвороты его сюртука, окунаясь в море знакомых ощущений.

— Да, чтобы не напиться, — машинально повторил за ней Адам.

— Но ты пришел не поэтому.

— Я еще не придумал, почему пришел.

Тесно прижатая к груди молодого человека, она чувствовала, как бешено колотится его сердце.

— Говоришь, истомился… — задумчиво прошептала девушка. — Может, это просто любовь?

Адам скорчил неопределенную гримасу и промолчал.

Она улыбнулась, потешаясь над его упрямством. Дурашка, не хочет признать очевидное!

— Уверена, мы способны быть только друзьями, — лукаво произнесла Флора.

Молодой человек хмуро сдвинул брови — и опять промолчал.

— Но ты пришел сюда не за дружбой, да? — проказливо спросила она, кладя щеку ему на плечо и глядя искоса на его серьезное лицо.

Долгое молчание. Флора спокойно изучала игру теней на красивых чертах возлюбленного.

— Я пришел потому, — наконец выдавил он из себя, — что жить без тебя не могу.

— Знаю, — коротко и безмятежно отозвалась Флора, поглаживая шелковые лацканы его сюртука, ощущая под ними могучие мышцы, всю твердыню его тела. — Мне тебя очень не хватало.

Адам стрельнул глазами на часы на туалетном столе.

Флора вздрогнула, словно комнатный щенок, которого хозяин со словами «Не гадь! Не гадь!» внезапно ткнул мордой в свежую горячую кучку. Вот он, характер их связи, весь в этом воровском скосе на часы!

Прелестно, коротко, изредка.

Дивно, романтично.

Любовь с оглядкой на циферблат.

«Доблестный рыцарь Отойди-Зашибу страстно полыхнул очами и перевернул песочные часы: „У нас целых три минуты на любовь, о владычица моего члена!“

— Ты спешишь? — язвительно спросила Флора. — У тебя еще одно свидание на носу?

Объятая внезапной яростью, она оттолкнула Адама и попыталась вырваться из его объятий.

— Узнаю твою горячую кровь — все такая же брыкливая, — сказал он, не выпуская ее.

— Брось этот снисходительный тон! — прошипела девушка, продолжая вырываться и молотя Адама кулачками по груди. — Ты куда-то торопишься, черт бы тебя забрал?

— Нужно быть в гостинице к тому моменту, когда Люси проснется.

— О Господи! — уронив руки, устало прошептала она. — Как унизительно!

— А мне не унизительно явиться сюда? — спокойно возразил Адам. — По уговору я не должен был.

Но желание опять кружило ей голову, и вместо того чтобы возобновить борьбу и выгнать его вон, Флора спросила, стыдясь себя и бессильная бороться с собой:

— Сколько у тебя времени?

— Три часа. От силы — четыре. Решай. Надеюсь, слуги крепко спят.

— Мне следует прогнать тебя, — прошептала она.

— Но ты этого не сделаешь.

— Нет…

— Вот и хорошо, — сказал Адам. Несмотря на большое количество выпитого, он держался прямо и даже с некоторым светским лоском. Но в его глазах горело необузданное желание. И следующая реплика подтвердила дикость его темперамента: — Я бы в любом случае не ушел.

Он властно протянул руки к поясу пеньюара.

Флора тихо млела, ощущая его пальцы у своего тела. Пока он развязывал пояс пеньюара, тысяча мыслей пронеслась в ее голове.

Боже, как давно они не были вместе!

Недели и недели.

Скольких часов наслаждения они лишились!

Сейчас, рядом с ним — могучим, прекрасным, возбужденным — Флора диву давалась, зачем она столько размышляла об их отношениях, зачем тратила столько умственной энергии… тогда как надо было отдаться без вопросов и колебаний этой тяге, этому неизбывному желанию.

Пеньюар упал на пол, а за ним и ночная сорочка.

Адам безмолвно любовался ее телом.

Затем вдруг взял руку Флоры и стал медленно, с чувством целовать фаланги ее пальцев.

— Ты дрожишь.

— Здесь свежо, — прошептала Флора со счастливой улыбкой.

— Кто-то должен согреть тебя.

— На то ты и пришел сюда.

Его губы замерли. Он поднял голову, а потом и вовсе отступил от нее. Ответ девушки неприятно поразил прямотой. То романтическое, что шевельнулось в нем и направило его губы не к ее голым соскам, а к пальцам, было убито ее грубым словом.

— Я просто увидел свет в твоем окне.

— Прямо из клуба?

Он ухмыльнулся.

— Нет, оттуда твое окно не видно.

Флора посмотрела на постель, потом на возлюбленного, вздохнула и промолвила:

— Ну, раз уж ты заглянул на огонек, так хотя бы дверную задвижку закрой.

Он направился выполнять приказ, по дороге с раздражением пьяно ворочая в голове не характерную для него по сложности мысль: «И как эта женщина умудряется, порой на одном дыхании, приманивать меня и тут же отпугивать, словно я раз за разом хватаю чашу с желанным горячим пуншем и вынужден раз за разом мгновенно разжимать пальцы, потому что излишне печет…»

Надежно закрыв дверь, Адам повернулся. Флора раскинулась на постели в позе опытной куртизанки. И сразу в нем поднялась волна злобы: какую школу надо пройти, чтобы вот так бесстыже раскиды-ваться?

Не дойдя до постели, он свернул к креслу и сел напротив кровати. Эрекция пропала. Адам уже упрекал себя за то, что нелегкая принесла его к этому дому и свет в окне подвиг на безумство. Но план дальнейших действий был ясен.

Последний хмель вышел из головы. Трезвыми глазами он смотрел на голую женщину, лежащую перед ним. Красива, игрива — и молча манит его взглядом, словно нимфа с картины Буше. Какое нежное розовое тело!.. Но на этом сходство с нимфой Буше заканчивается. У Флоры вид менее ангельский, более искушенный. Не кокетливая девственность, а прихотливая в страсти эгоистичная женственность…

— А знаешь, зачем я приехала в Саратогу? — сказала Флора, наблюдая за своим насупленным избранником, который лениво растянулся в кресле, стоящем ближе к изножью кровати. — Я приехала соблазнить тебя. Неужели мне действительно надо заманивать тебя в свою постель?

— Не надо.

— У тебя вид, словно тебе сейчас придется в прорубь сигануть, а не хочется.

— И все-то ты про мужчин знаешь.

— Никак ревнуешь? Можешь признаться, потому что я говорю без стеснения, что ревную тебя, и даже очень.

Адам вскинул глаза на нее и снова потупил взгляд.

— Ну, ревную! — выпалил он. — И от этого факта мне не уйти, не удрать, даже если галопом мчаться тысячу дней и ночей. Я хочу держать тебя в своих объятиях. Я хочу, чтобы никто не целовал тебя, кроме меня. Я томлюсь по наслаждению, которое я испытываю, когда обладаю тобой.

— Не ты один получаешь наслаждение, — мягко перебила его Флора. — И во мне живет точно такое же собственническое желание, как и в тебе. Не смотри на меня такими странными глазами. Тебе первому я говорю подобные слова.

— Если я гляжу странно, то прошу прощения, — сказал Адам. — Но я чувствую себя таким опутанным, таким… не своим. Как будто нарушена дистанция.

Он растерянно поводил глазами, избегая ее взгляда.

— Та самая дистанция, на которой ты держал всех прежних? — вкрадчиво спросила Флора, с лету понимая его косноязычные признания.

— Ты везде, — продолжал молодой человек усталым голосом. — В моих снах, на стекле витрин… В зеркале я вижу вместо себя — тебя. И я не уверен, что хочу… этого.

— Ты не уверен, что хочешь быть влюблен?

— Скажем так: я не уверен, что готов внести кардинальные изменения в свою жизнь.

Наконец он посмотрел ей прямо в лицо. В свете лампы поблескивал бриллиант заколки на его галстуке, переливались бриллиантики запонок и искрился сапфир на его перстне.

Только глаза Адама были тусклы в этот момент.

— А я ни в чем не раскаиваюсь и ничего не боюсь! — тихонько воскликнула Флора, легко подхватилась и спустила ноги с кровати. — Любовь не пугает меня.

Она встала и направилась к нему.

Пока девушка делала эти три-четыре шажка, Адам смотрел на нее с тревожным напряжением храброго человека, который видит, как что-то ползет к нему по траве, но не может понять, что это: ядовитая змея или просто уж.

— Боишься быть стреноженным? — насмешливо спросила Флора, опускаясь на колени перед ним. — О да, мой большой мальчик боится, что любовь вышибет его из привычной колеи.

— Сам не знаю, чего хочу, — произнес он. Ее близость возбудила его, он ощутил это по учащенности своего дыхания. И клял себя за эту машинальную реакцию.

А Флора тем временем положила руки на колени возлюбленного и раздвинула их.

— Что ж, во всем этом есть хотя бы одна прочная вещь, — мягко сказала она, ощущая боками тепло его бедер и сознавая, что он мог уже сто раз оттолкнуть ее, но не оттолкнул. — Эта действительно прочная вещь — наша с тобой дружба, — пояснила девушка, кладя руку чуть ниже его пояса. — Думаю, мы оба согласны в этом, — прошептала она и, кокетливо улыбаясь, высвободила из петли верхнюю пуговицу его панталон. Флора неспешно расстегнула и остальные пуговицы — все с тем же трепетным хладнокровием опытной в любви восточной гурии.

Адам тем временем крепко стискивал подлокотники кресла, дабы держать в узде свои разноречивые и бешеные импульсы.

От ее волос поднимался густой пьянящий аромат духов, прекрасные груди колыхались совсем рядом с его лицом. Оторви руки от подлокотников — и эти груди твои.

В голове Адама, полуосознанные, клубились быстрые мысли. Неужели это и есть любовь? Неужели эта загадочная амальгама странных чувств и есть любовь? И стоит ли лишаться свободы ради… ради того, без чего свобода теперь ничего не стоит?

Флора управилась с пуговицами, вытащила наружу сорочку и принялась стаскивать с Адама панталоны. Было приятно ощущать в паху и на бедрах ее теплые и ласковые прикосновения. Все философские спекуляции в голове молодого человека вдруг разом прекратились, как только его напряженный член очутился на свободе.

Что-то тяжелое выпало из кармана панталон и шлепнулось на пол. Флора тихо вскрикнула и шепотом спросила:

— У тебя пистолет?

Адам скосился на «дерринджер».

— Для слуг. На всякий случай, — тоном фальшивого равнодушия сказал он.

— Правду! — твердо приказала Флора.

— Колдуэлл дал в клубе.

— Зачем? — строго осведомилась Флора.

Адам нетерпеливо передернул плечами.

— У Колдуэлла приступ осторожности.

— С чего бы ему стать осторожным?

— А шут его знает, дорогая, — улыбнулся Адам и нежно мазнул пальцем по серьезной морщинке между ее вопросительно сведенными бровями. — Какие у тебя восхитительные жемчужные серьги! Мне нравится, когда на тебе ничего нет, кроме этих милых штучек.

Он наклонился к ней и, изогнувшись, нашел ее губы. Поцелуй был неторопливый, прочувствован-ный и такой упоительный, что Флора позабыла о лежащем на ковре оружии и о насилии — одном из неизбывных элементов жизни ее избранника. Впрочем, и Адам к тому моменту, когда он оторвался от ее губ, уже не вспоминал глупого Фрэнка Сторхэма, идиотски вторгшегося в клуб.

Сейчас она опустится на колени между его ногами… Это было ясно по особенной истоме в ее глазах — он имел случай видеть ту же истому в глазах других женщин и знал, что за этим следует.

В следующую секунду его член оказался словно в горячей печи. Она все умела. Ее язык и губы действовали правильно, а пальцы облегли добычу хоть и нежно, но с должной силой. Вдыхая идущие от ее волос волны жасминового аромата, Адам унесся в запредельные выси: больше не было Саратоги, спальни, были только губы, скользящие по его члену.

Флору возбуждало, что он так возбужден, что его член так огромен. Она чувствовала жар у себя между ногами. Кровь раскаленными иглами ходила по всему ее телу. И будоражило ощущение власти над Адамом. Сейчас она была его Евой, его единственной, и он легким постаныванием признавал ее абсолютную власть над ним.

Все это удесятеряло остроту наслаждения девушки. Она слушала ритм учащенного дыхания возлюбленного и то, как он тихо и коротко ухал, когда она вбирала его в себя до задней стенки горла. В эти моменты она нарочно задерживалась, и тогда его бедра неуловимо двигались на нее — он словно хотел невозможного: войти еще глубже в раскаленную печь ее рта. Каждое его довольное уханье заставляло Флору довольно, победно улыбаться про себя.

Он то гладил ее волосы, то ерошил их, то почти больно впивался в них. И эти полунепроизвольные ласки были упоительно хороши. Она повелевала им, он был как в сладостном капкане. Мой! Мой! Мой — и ничей больше!

Как вдруг Адам мягко отстранил ее голову.

— Погоди, я еще не все, — сказала она, поднимая на него почти обиженные глаза.

— Не могу и не хочу годить! — воскликнул он и подхватил ее на руки словно пушинку.

Адам отнес Флору на кровать и, не раздеваясь до конца, тотчас вошел в нее. Его тело явно истосковалось по ней, он не стал тратить время на то, чтобы дразнить, — вошел сразу и мощно и двигался с яростью, быстро и ритмично, как пароходный поршень.

Через минуту этой страстной гонки он как бы отчасти насытился и опомнился — и превратился из торопливого самца в настоящего любовника. Он опять стал самим собой — тем Адамом Серром, который при любых обстоятельствах, в любой обстановке и с любым настроением, голый, полуголый или только с расстегнутыми штанами работал членом с мастерством виртуоза. В любви он обладал искусством пианиста. Он знал, как двигаться: когда менять темп и глубину, когда входить нежно, а когда грубо. Он умел поцеловать женщину так, что у нее дыхание пресекалось и оргазм наступал от одного только поцелуя. Умел, без сопения и спешки, поцеловать и исследовать языком все тайные местечки на ухе женщины так, что она восходила к пику наслаждения от одной этой хитрой манипуляции. Умел правильно поцеловать сосок и даже куснуть грудь — интуитивно чувствуя, какую меру боли хочет женщина. Умел…

Впрочем, что перечислять! Он умеет все, снова и снова ревниво думала Флора, но в следующий момент уже забывалась в наслаждении. Как искусно он балансирует на грани нежности и грубости, на грани ласки и насилия. Вот мужчина, для которого член — лишь дополнительное приспособление для любви, ибо женщину до экстаза он может довести одними ласками и эротическим разговором. Однако это «дополнительное приспособление» Флоре очень нравилось, и она радовалась, что оно существует.

Все дальнейшее было вихрем ощущений, из которого мало что запоминается, но после которого остается упоительное чувство легкости и блаженства…

Прощаясь, Адам вдруг шепнул ей в ухо:

— Я начинаю думать, биа, что подобное безумие и есть любовь. — Он быстро поцеловал ее и, бросив короткое: — Увидимся в восемь, — быстро вышел на цыпочках из комнаты.

Флора, ошарашенная всем, что произошло этой упоительной ночью, вернулась в постель — и тут же заснула.

После быстрого завтрака в обществе Люси Адам вышел из отеля.

В ожидании, когда к парадному входу «Кларендона» подадут экипаж, граф размышлял над тем, каким должен быть следующий шаг в отношениях с Флорой.

Разумеется, его брак был главнейшим препятствием к созиданию чего-то основательного, долговременного. Устроить быстрый развод в Монтане ничего не стоит. Однако католичка Изольда не примет этот документ всерьез. Католическая церковь и французский закон не признают развода. Адам в достаточной степени знал супругу, чтобы понимать: после монтанского одностороннего развода она будет продолжать воспринимать его как мужа, то есть, не претендуя на близость, станет мучить его и изводить материальными и прочими требованиями. Главным козырем в ее игре будет Люси.

Таким образом, с Изольдой полумеры не пройдут. С ней следует разделаться раз и навсегда. И самым эффективным способом будет церковная аннуляция брака.

Легко сказать, труднее сделать… Надо потратить достаточно нервов, денег и сил. «Аннуляция брака». Эти слова окатывали холодной водой. В них была какая-то пугающая окончательность. Он станет свободен, то есть совершенно свободен отдать свою свободу Флоре. До сих пор он норовил сохранить свой негодный брак. То ли как стену, за которой его не достанет никакая другая женщина, то ли по какой-то более благородной, глубинной причине — ведь он, в том числе и по семейным традициям, был убежден в святости брака, в том, что венчание налагает обязанности на всю жизнь. Впрочем, раздельное житье с Изольдой было так удобно, что он мог не думать о разводе просто из лени: как говорится, от добра добра не ищут. Готов ли он теперь к такому решительному шагу, как формальный развод? Готов ли он оголить себя, сняв доспехи неудачного брака?

Созрел ли он для того, чтобы передать свою недавно обретенную свободу в чьи бы то ни было руки, даже в руки любимой Флоры? Ведь Флора потребует верности. А способен ли он покончить со всеми приключениями на стороне? Он добровольно не изменял ей на протяжении нескольких недель. Но, когда у него появится обязанность хранить верность — как он поведет себя?

Тут подали экипаж.

Адам широко улыбнулся кучеру:

— Доброе утро, Монти. Экий ты свежий! Приятно видеть в столь ранний час неизмятого и бодрого человека.

— Кой-кто ночами спит, господин граф, — насмешливо отозвался работник с ранчо Адама, взятый на другой конец страны в качестве кучера.

— Добрая привычка, — со смехом сказал Адам, забираясь на сиденье. — Надо бы и на себе попробовать. Давай на Франклин-сквер, номер десять.

Не проехали они и квартала по саратогскому Бродвею, как Адам крикнул: «Стой!»

— Забыли что? — спросил Монти, останавливая экипаж и поворачивая к тротуару.

— Просто минутку хочу подумать.

Надо ли прямо сейчас телеграфировать Джеймсу, чтобы тот начал процедуру аннуляции брака? Адам был в замешательстве. На что решиться?

Тупо уставившись в спину Монти, он продумывал этапы борьбы с Изольдой. Переговоры с Ватиканом затянутся. Жена будет делать все возможное и невозможное, дабы помешать ему. Тут сомневаться не приходится: она такая же жадная, как и все остальные члены ее аристократической семейки. Изольда и полчище ее адвокатов — конечно же, лучших в Европе — постараются выжать из него максимум долларов. Чем сговорчивее он будет, тем быстрее она отпустит его на свободу.

С другой стороны, если борьба с Изольдой затянется на годы, то спешить с телеграммой Джеймсу необязательно. Несколько дней не сделают погоды. Стало быть, сегодня утром можно избавить себя от резких движений, оставив время подумать на досуге.

Сейчас, после восхитительной ночи Флора кажется венцом творения, самой желанной в мире женщиной… но посмотрим, что ты станешь думать к середине дня… или завтра…

Очень трудно сменить ничем не ограниченную независимость на покорность жене.

Однако так ли обязательно покоряться жене? Да и вообще, нужна ли ему новая жена? Адам тяжело вздохнул, потом медленно задрал подбородок и как-то неодобрительно прищурился на солнце. Лучше ничего не решать сгоряча. Поживем — увидим.

— Ладно, Монти, давай… на Франклин-сквер.

Воспоминания о перипетиях прошлого или, сказать точнее, почти прошлого брака загасили вдруг вспыхнувшее желание вступить в новый.

Адам поудобней устроился на мягком кожаном сиденье, и его мысль пошла знакомыми кругами. Жениться или не жениться? Сохранить Флору или нет? Если он не предложит ей руку и сердце — чем это кончится? Расставанием?

Он ругнулся про себя. Такие колебания не были характерны для него, человека решительного во всем. Сейчас бы хороший бокал коньяка! Без выпивки тут не разберешься!

Экипаж уже поворачивал на улицу, ведущую к Франклин-сквер, когда Адам вдруг привскочил на сиденье и хрипло приказал возничему:

— Завернем-ка сперва на телеграф, Монти! — Кучер натянул поводья. Когда кони остановились, Монти повернулся и уставился на хозяина.

Под его суровым испытующим взглядом Адам расхохотался:

— Нет, Монти, я совершенно трезвый. Возможно, немного не в своем уме и буду жалеть о том, что я сотворил сегодня утром, но будь что будет… Итак, дружище, вначале телеграф, а Франклин-сквер — потом. И поздравь меня. Я женюсь.

— И то дело, — спокойно отозвался Монти Блейр. Как человек воспитанный, он полагал неделикатным напомнить хозяину, что у него уже имеется одна жена, хотя на ранчо никто не хотел возвращения Изольды, да и не верил в него. А коль скоро господин граф заговорил о новой женитьбе, то невеста не иначе как эта рыжая из Англии. После того как она гостила на ранчо и так откровенно крутила любовь с хозяином, слуги и работники много судачили о ней и гадали, как скоро она вернется и вернется ли вообще.

— Да, это дело, — со счастливой улыбкой сказал Адам. — Конечно, если леди Флора даст согласие стать моей женой. Надо оповестить Джеймса о перемене в моей жизни.

— Не думаю, что он удивится, — пробормотал Монти.

Он мог позволить себе такой фамильярный ответ: хозяина он возил при случае уже лет десять, видел, как Адама силком загнали под венец, насмотрелся на Изольдины фортели. Монти было тошно глядеть, как «французская сучка» тешится над мужем, как гнет его и ломает, а он все уступает и уступает, проявляя чудеса терпения.

— Надеюсь, леди Флора будет другой, — лаконично прибавил Монти. — Поздравляю, хозяин.

— Спасибо, Монти, — сказал Адам. — У меня чертовски хорошее настроение. — В глазах у него действительно сверкало безумное веселье. — Я полагаю…


Флора поджидала Адама на крыльце тетушкиного дома. Как только его экипаж появился из-за угла, девушка бросилась ему навстречу. Выглядела она свежо и очаровательно: легкое муслиновое платье, маленькая соломенная шляпка в форме чепчика.

Адам спрыгнул на тротуар, подсадил Флору в экипаж и сел напротив.

— Не хотела будить Сару, — пояснила она. — Если коляска подъехала бы к дому, стук копыт и колес могбы разбудить ее. А она по утрам любит понежиться в постели.

— Вот почему ты в такой ранний час сидела на ступеньках, как безутешная сиротка, — шутливо сказал Адам. — Очаровательная прелестная сиротка.

И, презирая условности, рискуя поднять волну сплетен, он вдруг подхватил Флору и усадил к себе на колени.

Но она и не подумала конфузиться или сопротивляться, только счастливо рассмеялась.

— Поцелуй меня, — приказал Адам, лукаво щурясь.

— Нас выгонят из города, дорогой! — воскликнула девушка, с деланным испугом оглядываясь по сторонам. — Нельзя вести себя так вызывающе в открытой коляске!

— Ах, ты скромница! — рассмеялся Адам и на мгновение приник губами к ее губам. Даже в своем нынешнем приподнятом бесшабашном настроении он помнил, что до конца забываться не стоит. Настоящий публичный поцелуй может вызвать скандал, а скандал ему ни при каких обстоятельствах не нужен. — Пусть выгоняют! Все равно я долго в Саратоге не задержусь. Еду вместе с тобой.

— Ах, как здорово! Когда?

— Через день-два я покончу со всеми делами — и можем ехать.

— Замечательно! Божественно!

— Погоди, это только начало. Я нынче решил радовать тебя на каждом шагу, — сказал Адам, посмеиваясь. — Сейчас в программе восхитительная форель у Джорджа. Уверен, ты язык проглотишь.


Когда-то Джордж Грам зарабатывал себе на хлеб проводником в горах Адирондака. Там, на привалах, впервые попробовал стряпать для нанимателей. И как-то незаметно вошел во вкус поварского дела, собирая рецепты и учась у тех из своих клиентов, кто хоть немного разбирался в поварском искусстве. Затем работал поваром в гостинице золовки. Мало-помалу слава его росла и кончилось тем, что он открыл свой ресторанчик на берегу озера Саратога.

Потомок мулата и индианки, Грам устроился по-мусульмански: имел пять невенчаных краснокожих жен. На этом его сходство с восточным пашой кончалось. Своих жен он не запирал в гареме, а бесстыже эксплуатировал: они работали у него официантками, что значительно снижало расходы по содержанию заведения. Невзирая на астрономические цены, летом от посетителей отбоя не было — все гурманы норовили отведать стряпни талантливого в своем деле Джорджа Грама… ну и, конечно, поглядеть на его жен и поахать насчет того, как удачливый ресторатор дерзко попирает все нормы морали.

Флору и Адама приветствовали на пороге все пять жен Джорджа — во главе с приветливо улыбающимся супругом.

— Расхвалил Флоре вашу бесподобную форель, — сказал Адам. — Она горит желанием отведать. Спасибо, что пошли мне навстречу и открылись в столь ранний час. В Саратоге так трудно найти место, где можно побыть в уединении…

Еще шире расплываясь в любезнейшей улыбке, богатый и независимый ресторатор с нагловатой фамильярностью заметил:

— Все зависит от того, сколько уединения вы желаете.

Очевидно, он не привык церемониться с подружками своих клиентов, потому что его следующая реплика несколько шокировала Флору.

— Ваша вторая жена? — спросил Джордж, поведя бровью в ее сторону.

Адам не вспылил, принял это как шутку и рассмеялся.

— Мы пришли сюда как раз для того, чтобы обсудить вопрос, пойдет ли она за меня замуж. Мы сядем за столик на террасе, прямо у воды, чтобы дама могла выкинуть меня в озеро, если очень рассердится. А впрочем, если вы поторопитесь и быстренько принесете что-нибудь вкусненькое, она, не исключено, сменит гнев на милость.

— Могу дать пару-тройку советов касательно того, как ладить сразу с несколькими женами.

— Ах, Джордж, куда мне до тебя. Я и с одной-то едва справляюсь! На двух дипломатии не хватит. А при трех я бы на пятый день застрелился… Принеси нам, пожалуйста, шампанского. Я понимаю, что еще рано, но у нас сегодня особенный день — мы празднуем большое событие.

Адам подхватил Флору под руку и повел на террасу. Когда молодые люди оказались одни за маленьким столиком с белоснежной скатертью, им целую минуту не хотелось ни о чем разговаривать. Они просто смотрели друг на друга и улыбались. Было так замечательно, словно они двое во всей вселенной, а вселенная так прекрасна, так тепла и уютна…

— Извини Джорджа, — наконец сказал Адам. — Он не хам. Мы давние друзья, и он позволил себе немного пошутить.

— Конечно, я прощаю. Сегодня день всепрощения. Я неслыханно, невероятно счастлива.

— Я уже дал Джеймсу телеграмму с просьбой начать хлопоты касательно бракоразводного процесса. И мне нужно будет непременно встретиться с твоим отцом, когда я вернусь в Монтану. Поэтому тебе непременно надо ехать со мной.

Адам говорил спокойным тоном, но было заметно, что он сильно волнуется и каждая фраза этого монолога далась ему с огромным трудом.

— Ты меня любишь? — спросила Флора.

— Должно быть, — ответил молодой человек и тут же поправился: — Да, люблю. — Затем он издал легкий вздох и добавил с искренним простодушием: — Я не уверен насчет любви потому, что я никогда по-настоящему не любил. Но могу сказать точно: я безумно скучал по тебе, когда мы расстались. И сейчас я хочу жениться на тебе, чтобы больше никогда не разлучаться. Для этого надо хорошенько повертеться: аннулировать брак в Ватикане непросто, понадобятся деньги. Изольда и ее семья — я их аппетиты знаю! — три шкуры с меня сдерут, прежде чем отпустят на волю. Они своего не упустят, выжмут все, что смогут. Эта многомесячная борьба, скажу честно, меня пугает. И все муки, которые я претерпел в браке, тоже тяготеют надо мной. Если бы не эти две вещи, я был бы куда смелее и намного увереннее говорил бы о своей любви… Порой я ломаю голову: чем ты меня взяла и почему я как воск в твоих руках?

— Я тоже понятия не имею. — весело сказала Флора.

Он криво улыбнулся.

— Тебе смешно… А по-моему, это вносит нездоровый элемент мистики в наши отношения.

Девушка насмешливо тряхнула кудряшками и беззаботно отозвалась:

— Хоть убей, я бы не смогла точно сформулировать за что и почему я тебя люблю. Но теперь я знаю, что такое любовь. Это… это все вместе. Никаких причин не нужно. Я люблю тебя, потому что ты есть. Это всему причина — и конец всех причин.

— Да, когда ты со мной, я тоже ощущаю ничтожество всех рассудочных рассуждений, — сказал Адам. До сих пор его жизнь имела куда более жесткие ограничения, чем жизнь Флоры. У него была семья и долг перед семьей, то есть, прежде всего, обязанность ничем не омрачать жизнь Люси и обеспечивать ей счастливое существование — хотя бы и за счет собственных страданий с такой супругой, как Изольда. Вдобавок Адам был тесно связан со своим племенем и постоянно стоял на страже его интересов против алчности и злобы белых пришельцев.

Все это вместе приучило его, кутилу и бабника, жить с оглядкой, не заходить слишком далеко в своих кутежах и любовных приключениях — словом, при всей своей страстности и диком темпераменте граф де Шастеллюкс к середине жизни вырос в человека рассудочного и рассудительного.

— Тому, что я хочу связать себя с тобой, есть еще одна причина, нехорошая, — сказал он после паузы, как бы решив быть честным и открытым до конца. — Я тебя страшно ревную.

— И я тебя, — так же серьезно ответила Флора. — Изольду, скажем, я никогда не встречала, но заочно ненавижу ее — потому что она провела с тобой так много времени. Ну и всех остальных женщин я бы поубивала!

— Что до Изольды, то к ней ревновать нет резона. Я никогда к ней не прикасался после того, как… — Адам осекся, словно определяя границы своей откровенности. — Словом, после свадьбы, — сказал он, чтобы не вдаваться в подробности. — А по поводу остальных женщин… с ними покончено. Мой абсурдный брак, со всей сопутствующей мерзостью распутства, слишком затянулся — и пора закрыть эту страницу моей жизни.

— Дай Бог, чтобы у тебя все получилось.

— Вообще-то тот, кто по-настоящему щедр, всегда в итоге добивается от Ватикана аннулирования брака. Но Изольда подлая, а ее родственники — люди влиятельные. Так что развод рискует превратить-ся в многолетнюю нервотрепку, и в эту бездну придется ухнуть по меньшей мере половину моего состояния.

— Послушай, — сказала Флора, — совсем не обязательно жениться на мне. Я понимаю, как сложно тебе развестись, как это обескровит тебя и подорвет твою жизнь даже в материальном отношении… Поверь, я буду рада одному тому, что ты любишь меня, что я могу быть с тобой, держать вот так за руку…

— Нет, это хорошо, но этого мало, — возразил он. — Я хочу быть твоим мужем… И я хочу иметь еще детей… если ты не против.

У него даже слегка голова закружилась. Казалось полным безумием, что он произносит эти слова. Адам бы меньше удивился, если бы вдруг с его губ слетели фразы на неведомом китайском языке.

Флора разом потухла. Она была так счастлива, так окрылена, что начисто забыла об этом страшной «мелочи» — она не может иметь детей.

Девушка внезапно убрала руки под стол и больно стиснула их у себя на коленях.

— Не торопись с обещаниями, — сказала она, — ты должен все взвесить, и очень серьезно. Быть может, ты еще передумаешь жениться на мне…

— С какой стати? — возмутился Адам, пытливо прищурившись. Он заметил, что она ни с того ни с сего переменилась в лице.

Флора молчала. Наконец решившись, она как головой в омут кинулась.

— Потому что… — подавленным голосом прошептала девушка, — потому что у меня не может быть детей.

Ни один мускул его лица не дрогнул. Только секундная вспышка во вдруг остановившихся глазах Адама дала понять, что он поражен этой новостью.

— Плевать! Это не имеет никакого значения. Я говорю от сердца, а не успокаиваю тебя.

— Я бы хотела иметь от тебя детей, — промолвила Флора, и слезы покатилась из ее глаз. Она выхватила из-под манжеты платочек и вытерла их.

Он схватил ее руки и, нежно гладя их, стал успокаивать возлюбленную.

— Ну, будет, будет… Я же сказал: мне все равно. Мне нужна ты.

Как Флора ни крепилась, она снова расплакалась. Затем она скороговоркой рассказала о своей египетской болезни, о своих нерегулярных месячных, о том, что десяток знаменитых докторов признали ее бесплодной после перенесенной тяжелой лихорадки.

— Я нисколько не огорчалась по этому поводу… до сегодняшнего дня, — закончила девушка с новым, особенно безутешным всхлипом.

— Пожалуйста, биа, не надо плакать, умоляю, — повторял и повторял Адам. — Я люблю тебя. И всегда буду любить. Я влюбился в тебя уже в тот шальной вечер в доме судьи Паркмена.

Впервые он признавался женщине в любви. Впервые он давал обещания на будущее. Лишь теперь Адам сознавал то, какое мощное впечатление произвела на него Флора уже во время их первой встречи в Виргинии. И это впечатление с месяцами только крепло, укоренялось. И вот он жить без нее не может. Сейчас, произнеся столько слов любви и повторяя их снова и снова, он до некоторой степени упивался новыми ощущениями: так приятно произносить вслух эти никогда прежде не бывшие в употреблении слова.

— Возможно, ты раскаешься в своей сегодняшней горячности, — сказала Флора. — Однажды тебе захочется еще детей, и ты горько пожалеешь, что когда говорил «плевать».

— У нас есть Люси, — твердо возразил Адам. — А она такое сокровище, которого хватит на двоих. И она способна заменить собой целую дюжину детишек.

— Да, она любит меня, — печально согласилась Флора.

— Люси обожает тебя. Я обожаю тебя. Поэтому вытри последние слезки и успокойся, любимая. У нас сегодня праздник. Пусть ничто его не омрачает. Давай пофантазируем, сможем ли мы выиграть на скачках столько денег, чтобы хватило и жадным прелатам, и Изольде, и ее родичам, и ее адвокатам.

— Тебе бы все шутить, — сказала Флора, капризно хлюпая носом. — А мне грустно, очень грустно.

— Прекрати! Итак, десять тысяч толстопузым ватиканцам… нет, меньше двадцати они не возьмут. Значит, двадцать. Еще двадцать Изольде. Еще двадцать «обесчещенным» родичам.

— Спустись с небес, — удрученно перебила его Флора. — Один монсиньор возьмет больше двадцати тысяч за то, чтобы только прочитать твое прошение! А чтобы Изольда удовольствовалась двадцатью тысячами? Трудно поверить! Она вращается в таких кругах, где это разовая ставка на карточном столе, цена двух рысаков или пяти-шести платьев от Ворта. Ты пробыл в Монтане слишком долго и забыл европейский великосветский масштаб цен.

— Да, верно, — мрачно согласился Адам. Он просто не хотел всерьез задумываться над реальными расходами в связи с разводом. Это могло сильно подпортить праздничное настроение. — А по-твоему, каков будет порядок цифр?

— Негодяй! — возмущенно сказала Флора. Слезы ее высохли, мысли пошли в новом направлении. Словом, она попалась на его уловку.

— Ага, ты заинтригована, твоя головка занялась цифрами. Этого я и добивался. Ну, давай посчитаем вместе.

При подготовке экспедиций и во время путешествий Флора вела бухгалтерию отца. У нее был вкус к цифрам. Поэтому она разбиралась в ценах, накладных расходах, а жизнь в лондонском высшем свете познакомила с размахом денежных трат сливок аристократического общества, к которому принадлежала и Изольда. Словом, Флора могла быть хорошим советчиком и консультантом в денежной сфере. Но сейчас ее возмутило то, как ловко Адам переменил главную тему разговора.

— Мне не нравится, когда мной вертят как хотят, — заявила девушка несколько обиженно. — Я не кукла на веревочках!

— Ладно, оставим счеты-расчеты, — примирительно сказал Адам. Он привык к внезапным капризам Люси и умел проявлять терпение в подобных случаях.

— Думаешь, перехитрил меня, да?

Она стала агрессивной, но цели своей он добился: грусть ушла из ее глаз.

— Давай больше не будем ссориться из-за пустяков. Нам нужно обсудить серьезные вещи. А Изольду мы уже, считай, победили. Ведь в тот самый первый вечер, когда мы обменивались нашими сибирскими впечатлениями, я точно знал, что не притронусь к женщине ни в ту ночь, ни в обозримом будущем.

— И я принудила тебя изменить твое столь решительное намерение.

— Да, биа, ты нашла средства переубедить меня, — улыбнулся Адам. — Знаешь, я даже подумывал купить у судьи то ландо — вызолотить его дверцы и не использовать, а поставить его в моем каретном сарае — что-то вроде сувенира.

— О, да ты способен на сентиментальные воспоминания! — воскликнула Флора. — Мне тоже все это очень дорого — все случившееся с нами…

— Итак, моя очаровательная соблазнительница, мы вроде бы пришли к соглашению? — ласково спросил Адам. — Мы поженимся, как только будет аннулирован мой злополучный брак. В ближайшие пятнадцать минут после получения этого замечательного известия. Нарочно поселю в доме священника, чтоб он мог обвенчать нас в любой час дня и ночи.

— Согласна, — сияя счастьем, объявила Флора. — Папа тоже будет в полнейшем восторге. Он едва ли не силком запихнул меня в поезд, идущий в Саратогу. Теперь я готова пофилософствовать насчет твоих расходов. Думается, ватиканцы слупят с тебя тысяч пятьдесят. Две сотни потребует Изольда, и еще одну сотню заглотнут ее родичи. Могу поспорить на любые деньги, что я угадала сумму с точностью плюс-минус десять тысяч.

— Ну ты махнула! — со вздохом сказал Адам. — Надеюсь, что ты ошибаешься, и уповаю на Джеймса. Он будет моим поверенным в этом деле, а кузен умеет бороться за каждый доллар. Я бы исчислял так: сорок тысяч церковникам, Изольде вполовину меньше, чем ты предположила. Джеймс ее люто ненавидит и будет биться против нее как лев — помимо прочих обид, она при первом знакомстве приняла его за слугу.

— Да, можно свести потери к такой сумме, если измотать противника, — сказала Флора, — но помни, что ты хочешь провернуть дело побыстрее. А, следовательно, мои расчеты ближе к истине.

— Да плевать на расходы! Главное, что в итоге я получу тебя! — воскликнул Адам, наслаждаясь звуком своих слов: он опять и опять радовался возможности открыто говорить о любви, не зажиматься, не осторожничать. — Изольда выпала из моей жизни, а теперь я хочу вычеркнуть ее решительно и навсегда. И за ценой не постою.

— Я так счастлива, что повстречала тебя тем вечером у судьи Паркмена, — весело заявила Флора. — Именно в такой переломный момент твоей жизни.

— Обещаю тебе быть хорошим и верным и трудиться до конца дней своих, дабы ты всегда была довольна и счастлива рядом со мной, — торжественно изрек Адам.

— После локти будете кусать, что таких клятв надавали, — нахально встрял подошедший к столику Джордж Грам. За ним следовали гуськом пять его жен с подносами. — Сперва отведайте мою форель — весьма способствует амурным разговорам.

Адам рассмеялся и пригласил хозяина по-свойски присоединиться к ним. Тот охотно согласился, и они позавтракали втроем, любуясь зелеными берегами озера, почти безлюдными в этот час. Форель с картофелем оказалась великолепной. За ней последовали фрукты и шампанское.

Завтрак прошел весело. Прекраснейшее утро в прекраснейшем из миров. Вкусная еда, умный разговор с приятными собеседниками, твердая уверенность в будущем… Все было изумительно, лучше и не пожелаешь. Флора была на седьмом небе.

А по возвращении в город они заглянули к Тиффани. Флора приглядела себе небольшую жемчужную брошь с несколькими изумрудами, которая в точности воспроизводила брошь с одного из рафаэлевских портретов.

Адам настоял на том, чтобы купить ей кольцо.

— Наше обручальное, — шепнул он ей. Девушка испуганно покосилась на клерка: не дай Бог услышит!

— Тс-с! — сказала она Адаму. — Сару удар хватит, если она прочтет о нас с тобой в «Геральд» в колонке сплетен!

Она была права: Джеймс Гордон Беннет, которому принадлежала «Нью-Йорк геральд», обожал публиковать клубничку касательно саратогских курортных романов. Что ни день, то в колонке сплетен трепались новые имена.

— Тогда колечко под пару броши, с изумрудом. Такой подарок никого не шокирует.

Адам самолично выбрал кольцо — с самым крупным изумрудом — и надел его Флоре на палец. Затем поцеловал ей руку и сказал клерку: «Мы берем».

Клерки никак не реагировали на покупку. Они знали графа де Шастеллюкса, знали и то, что он женат. Если он дарит какой-то чрезвычайно хорошенькой особе кольцо за тридцать тысяч долларов — это их не касается. У богатых свои причуды.

Однако один из них, бывший агентом владельца «Нью-Йорк геральд», исправно доложил об этой покупке своему тайному хозяину — и «честно» заработал двадцать долларов.

Люси была в восторге и от броши, и от кольца, хотя больше всего ей понравился подарок отца, купленный там же у Тиффани: золотой механический попугай с изумрудными глазками, который умел открывать клюв. Флора, Адам и Люси отправились на пикник, и девушка в итоге вернулась в дом тетушки только к вечеру.

Миссис Гиббон осмотрела брошь и кольцо и одобрительно почмокала губами.

— Адам называет это обручальным кольцом, — зардевшись, сказала Флора. — При данных обстоятельствах это звучит как шутка.

— Если это и шутка, то очень даже приятная. Приятно, когда мужчина шутит вот так — тысяч на двадцать.

— На тридцать, — поправила ее Флора.

— Ну и как долго вы намерены пребывать помолвленными? — без обиняков спросила как всегда прямолинейная миссис Гиббон.

— Пока его брак не будет аннулирован Папой Римским.

— Долгая песня.

— Согласна. Пока что мы возвращаемся в Монтану.

— Ты счастлива? — спросила миссис Гиббон. Хотя достаточно было взглянуть на лицо Флоры, чтобы понять: вопрос риторический.

— Безумно счастлива! — ответила Флора. — Словами не передать!

Тетушка тоже в свою очередь просияла. Ведь и она приложила руку к счастью этой пары. Без нее они бы так я топтались на месте. А теперь, глядишь, все пойдет к доброму концу!

— Ну, желаю тебе всяческого счастья, дорогая, — сказала миссис Гиббон. — Твой отец будет очень доволен, он хотел, чтобы ты вышла удачно замуж. А сегодня вечером, думается, тебя не надо развлекать. Ты, конечно, будешь с Адамом?

— Да, мы сперва поужинаем, а затем в театр.

— Что ж, это лучше, чем слушать трень-брень на рояле — вроде вчерашнего, — с улыбкой заметила миссис Гиббон.

19

По театральной традиции того времени представление было составным. Вечер начался с того, что знаменитый Эдвин Бут сыграл в сцене из «Гамлета». Затем последовало более легкое зрелище: дали комедию нравов — свежую пьесу, недавно привезенную из Лондона. Саратогский театр был поставлен на широкую ногу: зал, конечно, поскромнее, чем в европейских столицах, но бархата и золота не меньше. Расписные потолки, хрустальные люстры, роскошные ложи. Публика была под стать богатому театру: разодетая по последней моде, чинная. Ничего общего с западными театриками, куда, если душе угодно, смело вваливайся в ковбойских лосинах и начищенных сапогах. Лишь на галерке были дешевые места и можно было вспомнить, что дело происходит в демократической Америке.

Эдвин Бут недавно вернулся на сцену после годичного перерыва. Эту паузу ему пришлось сделать после того, как его брат, тоже актер, но бесталанный, убил президента Линкольна. Сейчас Эдвин был в отличной форме и вернул любовь публики.

Флора и Адам наблюдали за представлением из своей ложи. То, как Эдвин Бут читал знаменитое гамлетовское «Быть или не быть», привело их в восторг.

При своем появлении эта красивая пара вызвала шепот в партере. Многие знали Адама Серра. Прошел слух, что молодая женщина заменяет ему нынче сбежавшую супругу. Дамы с неудовольствием лорнировали дерзкую особу, мужчины покашивались более доброжелательно и завидовали счастливчику Серру: и лошади у него первыми приходят, и женщин он выбирает одну краше другой…

Сплетня об Адаме и Флоре появится в «Нью-Йорк геральд» только назавтра, но и сейчас любовники ощутили на себе тяжесть всеобщего внимания. Клерк уже доложил репортеру о покупке кольца, тот сболтнул своим знакомым — и слух разошелся раньше, чем появился печатный намек.

В коротком антракте наблюдение за Флорой и Адамом продолжалось. Здесь, в отличие от Монтаны, мало кто опасался вспыльчивости графа, и на молодых людей нахально таращились, наклоняясь друг к другу и сопровождая поглядывания тихими комментариями. Флора была так счастлива, так приятно взбудоражена, что не угадывала сути происходящего. Ей просто казалось, что американская театральная публика более простодушна и любопытна, чем европейская. Она сознавала свою красоту и относила такое повышенное внимание на счет сегодняшнего своего исключительного обаяния. Адам был более проницателен, но привык игнорировать общественное мнение — вот и сейчас он только посмеивался. Однако Флора в конце концов смутилась.

— Странно они все на меня поглядывают, — сказала она Адаму. — Это явно не из-за моих бриллиантов — я вижу ожерелья и пороскошнее. Бриллиантами тут никого не удивишь: даже половина мужчин обвешаны ими. Почему же они так интересуются мной?

— Дорогая, ты просто потрясающе выглядишь. А может, всех утомил «Гамлет» и захотелось отдохнуть взглядом…

Адам обежал глазами ложи — и сердце у него вдруг упало.

Он увидел знакомую златокудрую головку со знакомой бриллиантовой заколкой. Блондинка кокетливо смеялась, склоняясь на плечо своего собеседника, молодого мужчины.

Вот она повернула лицо… Да, сомнений быть не может… Боже!

Это была его жена.

Адама чуть не стошнило от досады и бешенства — Изольда в последнее время постоянно вызывала у него именно этот, рвотный, рефлекс. Казалось, злой демон вернулся в его жизнь.

Конечно, она уже видела его: ведь публика так усиленно разглядывала их с Флорой. Итак, Изольда знает, что он здесь, и рисуется, хохочет с этим глупым щенком. Когда она приехала в Саратогу? А главное, зачем? Какого черта она притащилась именно сюда? Европейских курортов ей мало?

Флора предложила выйти в холл.

Адам быстро сообразил, что там они могут столкнуться с Изольдой. Зная злой нрав и острый язык жены, он побоялся скандала и сказал с небрежным видом:

— Дорогая, зачем тебе в толпу? Посиди здесь, а я принесу нам шампанского.

И проворно вскочил, хотя ничего не стоило послать за шампанским лакея.

Он направился в буфет, не понимая, что делает роковую ошибку. Он знал свою жену, но не до конца оценил ее коварство.


Флора узнала женщину сразу, как только та вошла в ложу. Уинтерхальтеровский портрет на ранчо точно передавал ее черты. Изольда была классической красавицей: изящна, белокожа, лицо сердечком, глаза кукольно-огромные. Одета по последней французской моде. Но во взгляде сквозило что-то нехорошее, противно-хитренькое. Кстати, и Уинтерхальтер, с его талантом, отразил эту лисью суть на своем портрете.

— Наслышана о том, что муж обещал жениться на вас, — без предисловия холодно промолвила графиня де Шастеллюкс. — Я решила заглянуть к вам и разочаровать: от живой жены не женятся. А отпускать его я не намерена.

Изольда села рядом с Флорой и с царственной улыбкой обвела взглядом партер и ложи, сознавая, что сотни взглядов устремлены на нее и полтеатра смакует пикантную сцену общения жены и любовницы.

Внезапное появление Изольды, которой полагалось бы быть в Европе, глубоко потрясло Флору. Но она не растеряла в степях воспитанной с детства светской невозмутимости. Ее вышколенные чувства никак не проявили себя внешне.

— Позвольте вам заметить, графиня, — сказала девушка с ледяной, однако любезной улыбкой, — что это вас ни в малой степени не касается. Если вы имели хоть какое-то влияние на своего супруга, то это было много-много лет назад. А нынче не в вашей воде указывать ему, что делать, а чего не делать.

Отповедь Флоры не произвела особого впечатления на Изольду. Просто она поняла, что соперницу так легко не смутить, и изменила тактику.

— Да-а, — протянула графиня, продолжая дружественно улыбаться, — а ты шлюшка с характером. По слухам, ты меняла любовников, как перчатки. Очевидно, Адам клюнул на твою многоопытность.

— Вы всех мерите по себе, душечка, — отозвалась Флора. — При вас тут желторотый барон, я верно заметила? Вы так и льнули к нему. Потому-то я и выделила вас в ложе, еще не зная, кто вы такая, — уж очень вы себя непристойно вели.

Краска бросилась Изольде в лицо. В ее голосе появились визгливые нотки.

— Вот что, милочка, говорить мне с тобой недосуг. Запомни только: Адам — мой муж, и венчаны мы во Франции, а французские законы развод запрещают. Я просто хотела поставить тебя в известность, а то как бы ты не попала впросак из-за своей темноты.

Флора, разумеется, и раньше знала, что Изольда восстанет против развода и будет совать палки в колеса. Но, видимо, в глубине души оставалась надежда, что все разрешится быстро и полюбовно. Теперь стало яснее ясного, что конфликт будет долгим и, что называется, полномасштабным. И Флора вся внутренне как-то потухла. Однако внешне оставалась язвительной и невозмутимой.

— Что ж, и вашему барончику, стало быть, ничего не светит, — сказала она. — Адам огорчится, что вы глупо себя ведете.

— Ах ты сучка! — надменно воскликнула Изольда. — Ты в мою жизнь не лезь!

— Была бы охота, — спокойно ответила Флора. — Что до вас, то советую вам держаться от меня подальше. Я не из робкого десятка, не на ту напали. Меня вам не запугать. Я не бледнела перед дикими бедуинами в Африке и самолично пристрелила пару китайских бандитов, которые желали меня изнасиловать. Так что великосветская мелкая хищница меня не смутит.

— Ничего, погоди, мерзавка! Я превращу твою жизнь в ад! — яростно прошептала Изольда.

«Ты уже превратила ее в ад», — печально подумала Флора. Вслух же сказала:

— Ничего у вас не получится. Вы опоздали.

— Нет, паршивка, это ты опоздала. — На лице Изольды вновь возникла любезная улыбка. — Ладно, завтра утром Адам втолкует тебе, в какой глубокой луже ты сидишь.

Адам не раз пожалел о том, что сам отправился за шампанским. Пришлось ждать в небольшой очереди у стойки, потом долго лавировать с бутылкой и двумя бокалами через толпу.

Подойдя к двери ложи, он первым делом услышал Изольдин голос.

От неожиданности молодой человек даже остановился. В приступе бешенства он был готов применить кулаки, вытащить Изольду вон за волосы… Адам тряхнул головой, чтобы успокоиться, и отбросил упоительные видения, как он колотит эту наглую тварь и волочит ее по паркету. Надо держать себя в руках.

Он откинул занавеску и вошел в ложу. Бледный, со сжатыми зубами. На звук его шагов обе женщины повернулись. Флора — с облегчением. Изольда — с нескрываемой ненавистью.

— Добрый вечер, сердце мое, — ласково приветствовала она мужа. — Забежала посмотреть на обручальное кольцо, которое ты подарил своей «невесте». Весь город уже судачит об этом. Только не делай вид, что тебе ничего не известно! — добавила она, меняя тон. — Он такой щедрый, просто душа-человек, — заметила Изольда, насмешливо поворачиваясь к Флоре.

— Что ты здесь делаешь? — хрипло спросил Адам, глядя на жену исподлобья и грозно играя желваками.

— Фи! Какой страшный! — протянула графиня. — Я пришла пообщаться, сказать «здравствуй» — ведь мы с тобой, муженек, как-никак давненько не виделись. Да и на твою очередную зазнобу хотелось хоть краем глазка взглянуть — о ней столько говорят.

— Общаться по-человечески ты не умеешь, Изольда, — сказал Адам. — Поэтому иди-ка ты отсюда подобру-поздорову.

— А поцеловать свою любимую супругу? Котик, это даже неприлично. Ну да ладно, у тебя еще будет случай — я возвращаюсь в Монтану. Соскучилась по тамошнему чистому воздуху.

— После твоего отъезда в доме сменили замки, — жестко ответил Адам. — Тебя там не ждут. Так что не траться на поезд.

— Похоже, эта девица будет отныне на ранчо вместо экономки?

— Мои планы тебя не касаются.

Изольда иронически вскинула брови.

— Как вы спелись. Она говорит то же самое.

— Стало быть, до тебя лучше дойдет, раз мы говорим одно и то же. Если ты не хочешь убраться из ложи, уйдем мы. Нам не о чем с тобой разговаривать.

— Даже насчет дочери?

— А что насчет дочери?

— Я приехала, чтобы побыть с дорогой Люси.

— К чему ты клонишь, черт тебя побери? — Адам невольно повысил голос. До сих пор разговор велся в приглушенных тонах. Все трое не хотели немедленного скандала. — Ты и пяти минут не провела с Люси с тех пор, как родила ее. А теперь вдруг воспылала к ней материнскими чувствами!

— Я обнаружила, что очень скучаю по малышке.

— Послушай, если барон плохо тебя содержит, то я могу подбросить денег на твой банковский счет, — в отчаянии сказал Адам. — Только брось свои планы касательно Люси. Я не хочу, чтобы ты вторгалась в ее жизнь, делала девочку предметом торга и развращала ее своим примером.

— Почему я не имею права на естественную материнскую любовь? — сказала Изольда, пытливо вглядываясь в Адама. По его реакции она понимала, что все рассчитано правильно и дочь — его главное уязвимое место. — Ты не можешь отказать мне в свидании с Люси. Права такого не имеешь.

— Отчего бы тебе не пойти на сцену, Изольда, — саркастически скривил губы Адам. — Из тебя вышла бы отменная актриса… А вот я — актер паршивый. И потому скажу прямо, без обиняков: держись подальше от Люси. Я не хочу, чтобы ты травмировала ее душу.

Это было произнесено с такой откровенной угрозой, что даже Флоре стало страшно.

Изольда, впрочем, не испугалась.

— Похоже, ты сегодня не настроен на серьезный разговор. Ладно, подожду, когда ты будешь более рассудителен.

С этими словами Изольда встала с кресла, сверкнув бриллиантами на шее.

— Я сегодня рассудителен как никогда, — заверил жену Адам. — И готов пойти тебе навстречу. Бери деньги и оставь меня в покое. Запомни: именно сегодня я добрый. Завтра ты и этого от меня не добьешься.

— Ладно, — сказала Изольда, — поживем — увидим, кто в каком настроении на что способен. А тебе, деточка, — повернулась она к Флоре, — не рекомендую торопиться со сбором приданого.

Дойдя до выхода из ложи, графиня повернулась и, уже открыв дверь и приготовив путь к отступлению, заметила:

— Поздравляю, Адам, наконец-то ты нашел действительно большие сиськи. У моей кухарки в Париже такие же. После беременности такие провисают до пупка.

— Изольда! — возмущенно воскликнул Адам.

— Правда уши режет, мой сладкий, — проворковала Изольда и победительницей вышла вон.

Когда любовники остались наконец наедине, несколько секунд оба потрясенно молчали.

— Извини, — наконец сказал Адам, — я говорил, что она грубая скотина. И вот, сама видишь. Лоск только внешний. Внутри — гниль и смрад.

Он сел рядом с Флорой, поставив бутылку шампанского и бокалы на свободное кресло.

— Мне досадно, что вы все-таки схлестнулись. Прости, что я не уберег тебя от этой грязи.

— Не переживай, — сказала Флора. — Мне доводилось встречать и не таких изысканных леди.

Личная встреча положила конец ее темным сомнениям в том, что и Адам виноват в развале своего брака. Она лицезрела эту стерву, видела ее глаза, слышала интонации ее голоса. Адама можно только пожалеть: прожить столько лет с этакой особой! Изольда даже хуже, чем она рисовалась воображению.

Если у Флоры и были до сих пор какие-то угрызения совести по отношению к жене Адама, то сейчас они развеялись окончательно:

— Не переживай, любимый. Честное слово, я не задета. Конечно, чуточку рассердилась, но стоит ли портить себе кровь из-за такой дряни?.. Только как же с Люси? — обеспокоенно спросила она. — Ведь Изольда не отвяжется. Тут она чувствует свою силу. Скажи, какие у нее официальные права?

Адам устало опустился в кресло и даже закрыл глаза. Появление Изольды все в нем перевернуло. Такое чувство, будто его отшвырнули в липкое болото прошлого.

— Она толкует о материнских чувствах! — возмущенно сказал он, распахивая глаза и прожигая пространство раскаленными угольями зрачков. — Да раньше она в монахини подастся, чём в ее сердце проснется хоть что-то, похожее на материнские чувства!

Тут Адам повернулся к Флоре и нашел силы посмотреть ей в глаза.

— Думаю, нам следует уехать прямо завтра. С Изольдой переговоры можно вести лишь после того, как мы надежно изолируем Люси от этакой мамаши. Если Изольда заговорила о материнских чувствах — быть беде. Надо принять все меры для защиты, и побыстрее!

— Ну и хорошо, — отозвалась Флора. — После светской сутолоки будет так приятно оказаться в вашей уютной глуши.

Про себя она подумала: после пяти минут общения с этакой вот светской ломакой Изольдой убежишь от общества, где есть такие черные, эгоистические души, — убежишь на край света, к белым медведям!

— Я способна упаковаться за четверть часа, — с улыбкой добавила Флора. — Прочь отсюда! Поскольку я приехала за тобой и обрела тебя, моя задача выполнена и я готова вернуться в Монтану.

Адам облегченно улыбнулся.

— Люблю тебя за то, что ты говоришь прямо, без обиняков, — сказал он, ласково погладив ее руку.

— Вокруг да около — не мой жанр.

— После Изольды ты как глоток свежего воздуха. Эта никогда словечка в простоте не скажет. Сплошь милые фразы, а чуть зазевался — уже и впилась зубами… Так как насчет шампанского?

Флора отрицательно мотнула головой.

— Ну его. Ты лучше побыстрей проверь, как там Люси.

— Я тоже об этом подумал. Поеду-ка я в гостиницу. А за тобой зайду с утра. Будь готова.

Попрощавшись с Флорой, Адам поспешил к себе в отель.

К счастью, тревога оказалось напрасной: все было в порядке, Люси крепко спала в номере. При ней была только повариха, которая временно исполняла обязанности няньки.

Адам объяснил женщине, что завтра утром они уезжают — раньше, чем предполагалось. Вслед за этим он строго-настрого приказал ни в какие контакты с Изольдой не вступать, в номер ее не пускать ни при каких обстоятельствах и, уж конечно, дочь ей не отдавать, иначе… Тут граф так выразительно сверкнул глазами, что дальнейшие пояснения оказались не нужны.

Затем он сел в экипаж и укатил в конюшни — распорядиться касательно своих лошадей. Было достаточно трудно подготовить к выезду весь «табор»: конюхов, слуг, скакунов. После совета решили, что если с транспортировкой лошадей выйдет задержка, то Адам не станет ждать, а уедет один — с дочкой и поварихой-няней. Остальные отправятся вдогонку через день-другой.

Из конюшен Адам кинулся на железнодорожную станцию, чтобы найти вагон под своих скакунов. Там повезло. Сказали, что уже в пять тридцать утра для него будут готовы два вагона — один для людей, другой для лошадей. А в восемь эти вагоны можно прицепить к восьмичасовому поезду, идущему в Чикаго.

Все складывалось весьма удачно.

Со станции граф направился в клуб Моррисея — попрощаться с товарищами. Они были в курсе «события» в магазине Тиффани и ждали его на обычный покер поздно вечером, чтобы расспросить подробности. Теперь все шумно поздравили приятеля с хорошенькой невестой. Адам выпил на посошок и рассказал друзьям о столкновении с Изольдой в театральной ложе и о своем решении немедленно покинуть город.

Мнения разделились. Одни считали, что нехорошо трусливо бежать от юбки, другие, очевидно, более натерпевшиеся от жен, одобряли решимость Адама «рвать когти».

— Правильно, правильно, — сказал Колдуэлл, перекрывая своим басом все остальные голоса. — С такой стервой лучше быть начеку. Обидно, что придется откупаться от нее.

— Лучше откупиться, — поморщился Адам. — Поверьте мне, Флора стоит того, чтобы затевать развод с Изольдой.

Банкир из Атланты поддержал его:

— Раньше следовало разводиться. С женщинами надо если уж резать, так сразу. С годами они становятся более алчными — дешево не отвяжешься. А теперь, когда твоя Изольда видит, что у тебя другая и ты счастлив, она нарочно станет изводить тебя. Ведь верно говорят: ревность умирает последней.

— С чего ты взял, что она меня любила, Грант? — вздохнул Адам.

Грант Путнем, промышленник-миллионер, говорил от души, потому что сам только что развелся с молодой женой, которая ополовинила его состояние.

— Скажем, я, — продолжал Грант, — с радостью дал бы своей Уинни миллиончик. Так нет! Ей мало, утробе ненасытной! Я говорю: чем плох миллион для сопливой фермерской дочки из самого глухого вермонтского угла? Нет, она за каждый месяц со мной затребовала по сто тысяч!

— Да, — философски изрек Колдуэлл, — хорошую жену с первого раза не сыщешь. Так что, Адам, дерзай снова и снова.

— Нет уж! На Изольде я женился по настоянию отца и в счет ее брать не хочу. Флора будет моей первой и последней женой!

— Э-э, похоже, наш друг серьезно втюрился, — прогремел Колдуэлл. — За тебя, дружище! Как только получишь разрешение на развод в Ватикане, шли нам приглашение на свадьбу.

— У меня в Вашингтоне есть хороший адвокат, — сказал один из друзей Адама, конгрессмен. — Зовут Том Бартон. Собаку съел на разводах. Исхитрился аннулировать двенадцатилетний брак с шестью детьми. Говорит, деньги разрубят любой узел.

— Спасибо, — отозвался Адам. — Скажу Джеймсу, чтоб связался с этим Бартоном. Хотя главным будут крючкотворы в Париже — там все решится.

— Слушай, — хлопнул себе по лбу Колдуэлл, — а твоя леди часом не того? — Он многозначи-тельно сложил руки на своем животе. Брюхо было такое большое, что не пришлось отодвигать руки, чтобы показать беременность. — То-то я гляжу — заторопился! В этом случае колесики закона надо вращать с бешеной скоростью!

— Нет, ребенка она не ждет, — лаконично ответил Адам. — Просто я не могу жить по-старому.

— А красива, ничего не скажешь! — воскликнул конгрессмен. — Что ж, счастья тебе и удачи! Но ты и сам по себе удачливый — тебе и желать ничего не нужно!

— Спасибо, друзья, спасибо, — повторял Адам. — Как только дело уладится, разошлем приглашение на свадьбу. Так что планируйте поездку на Запад. Надеюсь, уже в этом году.

— К тебе разве проберешься? По дороге в ваши края полным-полно воинственных краснокожих! — сказал Колдуэлл.

— Не робейте. Вышлю хороший эскорт. Племя лакотов действительно наши давние враги, и неприятностей от них предостаточно.

Адам не стал упоминать то, что в прошлом году лакоты приходили с дарами и хотели помириться с абсароками, чтобы вместе нападать на белых, — да ничего не вышло. Эти тонкости были неуместны в разговоре с Колдуэллом и его компанией, настроенной не слишком-то дружелюбно ко всем индейцам. В разговорах с ним тему краснокожих обходили, и он старался не нарываться на споры.

— А вы дружите с этими… как их… — произнес Грант Путнем.

— С абсароками, — подсказал Адам. Для Путнема, жителя Восточного побережья, индейцы были или благородными дикарями из книжек, или опасными негодяями, которых западные жители называют опасными головорезами.

— Чего уж там, — прогремел Колдуэлл. — У меня у самого бабка была из команчей. Так что мне нечего деликатничать с Адамом. Ну, смугловат наш друг, ну, в ушах у него серьги — зато душой мужчина и в покер играет как никто! Грех такое говорить, но для меня большое счастье, что ты уезжаешь из Саратоги — главный соперник долой, и я сразу начну выигрывать за карточным столом.

— Вот видишь, Колдуэлл, все к лучшему в этом лучшем из миров, — рассмеялся Адам, обнимая человека-гору. — От такой, как Изольда, надо держаться на расстоянии в несколько тысяч миль. Ну, джентльмены, спокойной ночи и не поминайте меня лихом. Так договорились — жду всех на свадьбе!


Выйдя на Матильда-стрит, Адам свернул по направлению к отелю «Кларендон». Он шагал тороп-ливо — времени упаковаться оставалось в обрез.

В правильности своего поспешного бегства граф не сомневался. Изольда приехала неспроста. Поэтому нужно как можно быстрее убрать Люси подальше от этой хищницы. Любые планы Изольды будут девочке во вред.

Занятый размышлениями, Адам не обратил внимания на то, что за ним по многолюдной вечерней улице неотвязно следует какой-то мужчина. Из баров неслась музыка, гуляющих в этот поздний час было предостаточно.

Ближе к «Гранд-отелю» толпа поредела. Дальше была только одна гостиница — тот самый «Кларен-дон», где он остановился.

Адам был доволен собой. В итоге все устроилось, и теперь они с Флорой умчатся на родное ранчо. Он на ходу задрал голову и посмотрел на усыпанное звездами небо. Благодать!

И в этот момент раздался выстрел.

А за ним еще один.

Адам не думал, в кого стреляют. Приученный годами жизни в неспокойном краю к машинальной стремительной реакции, он просто упал на землю, откатился в сторону и быстро на четвереньках добрался до ближайшего столба. Там вскочил и стал боком. Какая досада, что у него нет с собой оружия! У себя в Монтане он такой глупости себе не позволяет! Там это может стоить жизни. Оказывается, и здесь следовало быть начеку.

Он осторожно выглянул из-за столба.

Снова выстрел. Небольшая пауза — и еще.

Шагах в тридцати от него, в тени вязов, прятался мужчина. Было трудно разглядеть, кто это. Однако Адам догадался, что это Фрэнк Сторхэм. Да, его манера двигаться. Точно он.

Прохожие сразу бросились врассыпную, теперь улица на сто метров вперед и назад была пуста. Даже швейцара с порога «Кларендона» как ветром сдуло. Залитый светом портик отеля был ближайшим, хорошо освещенным местом на этом участке улицы.

— Проклятый краснозадый! — прокричал Фрэнк из-за дерева. — Я тебя чуть-чуть не достал. Погоди, рано или поздно я тебя убью. Ты от меня не уйдешь!

Адам сообразил, что в подобной ситуации саратогские полицейские на помощь не придут: под пули лезть они не приучены. Их философия проста: пусть джентльмены сами между собой разбираются. Что касается Фрэнка, то он из тени деревьев не выйдет и стрелять больше не будет по очень простой причине: он понял, что у его противника, увы, нет с собой оружия и, значит, не удастся выдать происшедшее за благородное и взаимное выяснение счетов. А повиснуть на виселице за обычное убийство из-за угла Фрэнк вряд ли захочет. Стало быть, достаточно переждать за столбом, и подлец тихонько улизнет — тенью, тенью и прочь. Но это не выход. Это означает дать Фрэнку Сторхэму свободу коварно напасть из засады снова — скажем, когда они с Флорой поедут на станцию или в поезде на пути в Монтану.

Получалось, что с Фрэнком надо разобраться прямо сейчас и навсегда.

Все это мелькнуло в голове мгновенно. Решение было принято.

Пока Фрэнк перезаряжал револьвер, Адам прикинул расстояние: примерно ярдов тридцать по открытому месту, хотя и залитому лунным светом, но прорезанному несколькими глубокими тенями. Итак, тени должны выручить. К тому же Фрэнк наверняка опять сильно под мухой — второе преимущество. Если Адам бросится к нему, Фрэнк удирать не станет. Он начнет стрелять — это понятно. Значит, все зависит от быстроты Адама.

Он зигзагами бросился вперед.

Когда Фрэнк возобновил стрельбу, Адам был уже за деревом, в глубокой тени и очень близко от врага. После того как Фрэнк расстрелял новую обойму и стал возиться с перезарядкой, Адам выскочил из-за дерева и с ножом в руке устремился в сторону Фрэнка.

Тот услышал топот его ног, быстро вышел из-за кустов, сжимая револьвер перед собой обеими руками и целясь в противника. Мгновением раньше, чем он нажал на курок, Адам метнул нож, который по рукоятку вошел в сердце Фрэнка. Даже не охнув, он упал на землю, один раз дернулся всем телом и навечно замер.

Адам подошел к распростертому телу, наклонился над ним и проверил, жив ли Фрэнк. Увы.

Убивать Адаму было не впервой, и никакой жалости он сейчас не испытывал. Собаке собачья смерть. Однако последствия этого события будут самые удручающие. Властей Адам всерьез не опасался, хотя надо побыстрее уносить ноги, чтобы не объясняться с шерифом. Настоящая опасность — Нед Сторхэм. Он и без того имеет небольшую армию бандитов, которые охраняют его пастбища и совершают рейды на чужие земли. После гибели брата Нед пуще прежнего станет претендовать на пастбища Адама, уже имея «законный» повод: кровную месть. Следовательно, надо организовать свой отряд для защиты долины Аспен от сторхэмских головорезов. Это хлопотно и неприятно. Придется жить в состоянии постоянной войны. Новое кровавое столкновение с Недом Сторхэмом и до смерти Фрэнка было делом времени. Но прежде имелась хоть какая-то возможность прийти к мирному договору. Теперь грядет борьба не на жизнь, а на смерть…

Адаму хотелось пнуть труп ногой. Хоть и сдох оболтус, а жизнь ему все-таки отравил. Пьяный дурак! Дернул его черт искать приключений на свою голову! Не умеешь стрелять, не умеешь ходить трезвым на дело — и не лезь!

Вырвав нож из груди Фрэнка, Адам вытер лезвие пучком травы, сунул смертоносное оружие за пояс и легкими быстрыми шагами пошел прочь, держась самых темных мест. В отель он войдет с заднего входа. Надо как можно быстрее собраться и покинуть город. Сейчас, когда Изольда дышит ему в затылок, быть притянутым к формальному расследованию совсем ни к чему.

Через десять минут, сделав изрядный круг по боковым улицам, Адам вошел в свой отель через заднюю дверь.

20

Уже открывая дверь номера, Адам ощутил знакомый аромат камелий. Это было как удар в солнечное сплетение.

Изольда здесь!

Он оказался прав.

Негодяйка сидела на диване в гостиной и испытующе щурилась на него.

Молодой человек закрыл дверь и привалился к ней спиной. На плечи налегла жуткая усталость: он только что убил человека, надо было скорей уносить ноги… И вот — новое испытание. Если Изольда бесстрашно заявилась к нему в номер, значит, задумала какую-то мерзость…

— Как ты сюда попала? — предельно вежливым тоном спросил он.

— Ночной портье проявил любезность, когда узнал, что я твоя жена, — сказала Изольда.

Она была в вечернем платье, с обилием бриллиантов. Это неприятно напомнило ему их свадьбу: тогда она тоже была вся увешана этими побрякушками.

— Где миссис Ричардс? — спросил Адам, имея в виду повариху, которая приглядывала за дочкой.

Молодой человек говорил спокойно. Однако его правая рука лежала у бока, словно он собирался вот-вот выхватить револьвер.

— Где же ей быть, как не с нашей дорогой девочкой. И не надо так страшно таращиться на меня. Они обе находятся в безопасности.

«В безопасности» ничего хорошего значить не могло.

— Кто еще в номере? — в ярости выдохнул граф.

— Только мой кучер и горничная, дорогой.

— Где они? — спросил Адам, быстро оглядываясь на двери в остальные комнаты.

— Они охраняют Люси и миссис Ричардс, — ответила Изольда с ядовитой ухмылкой.

— Насколько я понимаю, Изольда, — сказал Адам, сознавая всю серьезность ситуации, — ты чего-то добиваешься от меня. Отчего бы нам не поговорить по-человечески? Давай придем к полюбовному решению, которое устроит нас обоих. — Он был готов на любые условия — лишь бы побыстрее забрать Люси и уехать из Саратоги. — Я догадываюсь, что тебе нужны деньги. Тебе всегда были нужны от меня только деньги, и ничего другого. Назови сумму.

— Ба, каким же циником ты стал, сердце мое! — насмешливо протянула Изольда. — Надо полагать, это все дурное влияние твоей шлюшки.

— Послушай, Изольда, — не повышая голоса, сказал Адам, хотя ему хотелось задушить эту надменную стерву, — оскорблениями мы способны обмениваться до самого утра — достаточно только начать. Но я, видишь ли, спешу и поэтому давай не устраивать состязания в сквернословии. Скажи прямо, чего ты хочешь. В восемь утра я уезжаю в Монтану, так что нет времени попусту препираться.

— Завтра в восемь? Замечательно! Значит, уедем вместе.

— Нет. И не мечтай.

— Фи, как грубо, сердце мое! Неужели ты не возьмешь меня с собой на ранчо?

— Не глухая. Я сказал «нет».

Лучше расстаться с половиной состояния, чем хоть день терпеть Изольду в том райском уголке Монтаны, который она столько лет превращала в ад.

— Извини, но я никак не могу согласиться с этим «нет».

И вдруг в ее правой руке оказался «дерринджер» — она держала его между оборками платья.

Дуло было направлено ему прямо в грудь.

Адам не поверил своим глазам. Дважды на протяжении одного часа! Похоже, злые демоны сегодня вечером усиленно охотятся за ним.

Он сделал глубокий вдох и спокойно сказал:

— Слушай, Изольда, ты что затеваешь? Не воображай, что, убив меня, ты станешь хоть на цент богаче. Из моего завещания ты исключена, а оговоренное в брачном контракте ежегодное содержание ты будешь получать лишь до моей смерти.

— А я и не буду тебя убивать, голубчик. Я здесь, чтобы переспать с тобой.

Это было сказано тем же безмятежным тоном, каким за столом говорят: «Передайте мне, пожалуйста, соль».

— Ты что, рехнулась? — ошарашенно спросил Адам. Обычно неизменно хладнокровный в моменты опасности, он теперь потерял самообладание. Шок был слишком велик.

— Ну, ну, не ерепенься, — с нарочито ласковой улыбкой промолвила Изольда. — Ты привык обслуживать зараз целую ватагу женщин. Так что давай перепихнемся по-быстрому — и гуляй.

— Что и говорить, француженка, голубая кровь! — сказал Адам, презрительно кривя губы. — И эта милая лексика парижской проститутки!

— Не строй из себя ангела!

— Нет, кошечка, я пас. Я в эти игры не играю.

Сейчас он с большим бы удовольствием сунул голову под нож гильотины, чем полез под юбку Изольды.

— Нравится тебе или нет, но ты со мной переспишь.

— Это как же? В приказном порядке у меня просто не встанет.

— Нужда заставит — и мертвый встанет.

— Ошибаешься. Стреляй, все равно ничего от меня не добьешься. Ну же, жми на курок.

Он стоял в дверях, она сидела на диване в дальнем конце гостиной. С такого расстояния убить из «дерринджера» затруднится даже опытный стрелок. Так что можно надеяться на незначительную рану. А вот его револьвер, до которого пальцам всего лишь несколько дюймов… его револьвер с такого расстояния уложит ее несомненно.

— Зачем мне убивать тебя? Пусть лучше мои слуги убьют миссис Ричардс. Одной поварихой меньше — велика ли беда?

И это было сказано спокойным тоном. Словно графиня обсуждала покупку шляпки нового фасона.

Все это выглядело полнейшим абсурдом. Но, когда дело касается Изольды, ни в чем нельзя быть уверенным. Возьмет и впрямь прикажет убить повариху, с нее станется. Адам видел, с какой жестокостью и с каким упоением Изольда однажды избивала хлыстом для верховой езды свою горничную — за какую-то мелкую провинность. Неизвестно, чем бы это закончилась, не войди он случайно в комнату, напуганный визгом несчастной девушки.

— Хорошо, — сказал Адам. — Где будем совокупляться? На софе, где ты сидишь? Или в другом месте?

— Софа подойдет. Но позволь мне позвать пару свидетелей.

И тут до него дошло, что она задумала.

Два свидетеля необходимы для того, чтобы официально подтвердить наличие плотских отношений между супругами.

Неужели Изольда уже сообразила, что он выберет самый сложный и самый надежный способ развода, а именно обратится в папскую курию? Нет, это здесь ни при чем. Для Ватикана ни дети, ни фактические брачные отношения не имеют значения. Папа Римский вправе по своей воле разорвать любые брачные узы, безотносительно к частным обстоятельствам расторгаемого союза. Итак, причина выходки Изольды другая. Какая именно?

Адам лихорадочно соображал. Ситуация сложилась необычная, и надо было, как при игре в шахматы, успевать думать на несколько ходов вперед.

Значит, она беременна! Барон ее успел обрюхатить! Да, лишь так можно объяснить тот бред, что сейчас происходит. Она хочет баронского ребенка выдать за законного.

Какая гнусная ирония судьбы! Женщина, ему отвратительная, патологически равнодушная к детям, способна рожать, как кошка. А любимая женщина этой возможности лишена.

Адам хотел бы иметь еще одного ребенка, но только, разумеется, не от Изольды!

Когда на призыв Изольды в гостиную вышли из спальни Люси ее слуги, кучер и горничная, Адам в первую секунду опешил.

Кучер был сказочно красивый, нагловатого вида молодой парень. В голове Адама даже мелькнула мысль: а не этот ли молодец является папашей Изольдиного выблядка?

Под стать разбитному красавцу кучеру была и горничная — девушка по-своему смазливая, с дерзкими глазами. Нахально ухмыляясь, она уставилась на Адама, как-то плотоядно облизывая губы — словно и сама была не прочь подлечь под него вместо хозяйки. А впрочем, говорили ее глаза, пусть мне не перепадет, так хоть потешусь, глядючи, как другим сладко.

Адам холодным взглядом молча наблюдал, как горничная, по знаку Изольды, заперла дверь в спальню Люси — чтобы миссис Ричардс не имела возможности убежать.

Он бросил быстрый взгляд на часы, стоявшие на каминной доске. Нужно поспеть на станцию вовремя — вместе с Люси и миссис Ричардс, но без излишнего багажа, коим является Изольда и парочка ее слуг-сообщников, по которым явно виселица плачет. О переговорах теперь и думать нечего. Тут заваривается, с учетом уже имеющегося трупа на улице, такая крутая каша, что надо выворачиваться любой ценой: речь идет о выживании.

— Ну, все готовы? — насмешливо осведомился Адам после того, как кучер вынул из кармана револьвер и взвел курок, а Изольда передала свой «дерринджер» служанке, которая наставила его на Адама — явно привычной к оружию бестрепетной рукой.

Глядя в сразу две направленных на него черных дыры, Адам иронически крякнул и сказал:

— Давненько я не работал членом перед публикой. В последний раз приходилось делать это в компании лет в шестнадцать, когда разврат в новинку и хорош при любых обстоятельствах.

Кучер пожирал Изольду такими откровенно влюбленными глазами, что Адам уже почти не сомневался в том, кто «счастливый отец». И некоторый ревнивый блеск в глазах смазливого плебея только подтверждал догадку Адама.

— Пожалуйста, доставь мне хорошенькое удовольствие, Адам, — сказала Изольда. — Ведь ты в этом деле мастак. — Она сбросила туфли и улеглась на диван, после чего добавила: — Иди сюда. А потом мы все вместе поедем в Монтану.

— Совсем забыл, какая ты тонкая и романтическая натура, — мягко произнес Адам, подходя к дивану. — Два-три твоих слова, и я уже объят непреодолимым желанием!

— Не болтай насчет романтизма. Со мной это не пройдет. Я знаю, что тебе нужно от женщин. Не сюси-пуси, а чтоб они побыстрее ноги раскидывали — вот и вся твоя романтика.

— Что ж, — спокойно молвил Адам, присаживаясь на край дивана, — постараюсь не ударить в грязь лицом и доказать, что слух о моих потрясающих постельных талантах нисколько не преувеличен. Дорогуша, а ты по-прежнему визжишь поросенком во время оргазма?

Он явно попал в точку, потому что краем глаза, снимая туфли, видел, как кучер густо покраснел.

Адам насмешливо посмотрел на приспешников своей жены и наставительно сказал им:

— Ребята, глядите внимательно. На «бис» не повторяю. — Затем повернулся к женщине, которая ухитрилась превратить его жизнь на многие годы в сущий ад: — Дорогуша, закрой глазки и думай о деньгах.

Быстрым жестом он задрал ей юбку на живот, после чего положил обе руки ей на плечи, словно намеревался поудобнее уложить ее. Но в следующий момент его правая рука метнулась под манжету панталон и выхватила оттуда небольшой нож с костяной ручкой. Еще секунда — и он рывком поднял Изольду, развернул перед собой лицом к «публике» и приставил нож к ее горлу. Из-под плотно прижатого лезвия выкатилась пара крупных капель крови.

— А теперь, друзья мои, — сказал Адам, дико блестя черными глазами, — давайте-ка обсудим ситуацию на полном серьезе.

Ни кучер, ни горничная не проронили ни слова. Парень шагнул было вперед, но Адаму стоило лишь прямо взглянуть ему в лицо.

— Будешь дергаться, Изольда, — сказал он, — резану до смерти. Ты знаешь, я это умею, я охотник с шести лет. Рука не дрогнет. В данный момент я испытываю к тебе такие горячие чувства, что лучше на рожон не лезь. — За годы брака он ни разу не поднял на нее руку. Даже простой пощечины, и той себе не позволил. Но вот — довела-таки. — А вы, ребята, бросайте свои хлопушки, — приказал он кучеру и горничной, наконец, доставая из кобуры свой револьвер. — Не геройствуйте. Я вашу госпожу убью без малейших колебаний. Право имею — после всего, что она со мной творила. Но я ее пощажу, если вы будете послушны.

Он не хотел крови, не хотел палить из револьвера. Сейчас, когда до отхода поезда так мало времени, ему ни к чему затевать стрельбу в номере фешенебельного «Кларендона».

Кучер и горничная тут же положили оружие на пол. Им не улыбалось поплатиться жизнью за свою хозяйку. Изольда не из тех, кто вдохновляет людей на самопожертвование.

Забрав оружие слуг, Адам показал горничной на комод, где лежал его последний покерный выигрыш.

— В верхнем ящике возьмите