Book: В начале войны



В начале войны

Андрей Иванович Еременко

В начале войны

Книга посвящается славным воинам Западного,

Брянского фронтов и 4-й ударной армии


К читателю!

Предлагаемая Вашему вниманию книга Маршала Советского Союза А. И. Еременко «В начале войны» расширена и дополнена за счет материалов, которые не вошли в предыдущие издания по причинам, не зависящим от автора (по соображениям тогдашней цензуры).

Первый машинописный вариант одноименной рукописи был подготовлен маршалом к изданию в 1963 г. и вскоре вышел в свет, но в значительно сокращенном виде. Теперь же перед Вами, уважаемый читатель, работа А. И. Еременко в том первозданном виде, в котором ее видел автор, без сокращений и купюр.

После публикации книги на страницах советской военной печати появилось несколько рецензий историков и претендующих на это звание высокопоставленных военных, в которых делались на явно повышенных тонах выпады в адрес автора книги.

Прежде всего раздраженным нападкам подвергались анализ и оценка автором действий Брянского фронта и деятельности А. И. Еременко как командующего этим фронтом.

В Приложении помещен ответ А. И. Еременко на одну из таких рецензий. Этот материал проливает свет на многие факты, которые даже сегодня, спустя 60 лет после войны, не всегда объективно, а порой и тенденциозно отображены в некоторых официальных источниках.

Считаю своим долгом перед памятью всех участников войны, живых и павших, перед потомками и ветеранами, перед памятью своего отца восстановить первоначальное полотно его документального повествования, сотканного из калейдоскопа тех исторических событий, свидетелем и прямым участником которых он был и которые сложились в 1945 году в Великую нашу Победу!

«В воссоздании истории нет места приказному тону, ее истинный ход нельзя ни исправить, ни изменить по чьему-либо указанию», – писал А. И. Еременко. Это высказывание уместно поместить в качестве эпиграфа ко всем его произведениям, включая и это.

Выражаю искреннюю признательность издательскому дому «АСТ», в частности главному редактору Н. А. Науменко, ответственному редактору Н. И. Никитенко, юридическому отделу в лице юриста Е. Антиповой, художественной редакции, корректорам, работникам типографии и другим сотрудникам за их замечательную работу, за их поддержку и долготерпение. Работа по подготовке к печати первых двух книг трилогии А. И. Еременко о войне – «В начале войны», «Сталинград», «Годы возмездия» – продолжалась в общей сложности больше двух лет.

Особую благодарность выражаю своей маме, Нине Ивановне Еременко, за ее неоценимую помощь. Все эти годы мама бережно хранила архив отца, тем самым читатель получает возможность заглянуть за кулисы приглаженных и отутюженных занавесей, которыми нередко скрывала действительный ход военных событий официальная историография на протяжении многих лет и продолжает скрывать по сей день.

Уверена, что непосредственные воспоминания и оценки Героя Советского Союза, Героя Чехословакии, Маршала Советского Союза А. И. Еременко подкорректируют вольно или невольно подправленные страницы летописи Великой Отечественной войны.


Татьяна Еременко

ОТ АВТОРА

В 1959 г. вышла в свет книга «На западном направлении». Это был мой первый опыт военно-исторического описания событий минувшей войны. Вместе с тем это была и одна из первых книг историко-мемуарного жанра, посвященных Великой Отечественной войне. Книга была, в общем, доброжелательно встречена советской общественностью, хотя в адрес автора и был высказан ряд критических замечаний.

Несмотря, однако, на многочисленные теплые отзывы читателей, вскоре после выхода книги в свет я почувствовал неудовлетворенность своей работой, тем более что задача, которую я стремился разрешить, была не из легких. Ведь речь шла об анализе и описании событий самого тяжелого периода войны. И я решил переработать книгу заново. В этом отношении большим подспорьем явились критика, советы, воспоминания и документы читателей. Помог мне и накопленный опыт литературной работы, так как к этому времени была закончена большая книга о битве на Волге.

В течение двух лет продолжались поиски новых материалов, вновь осмысливались некоторые события. Первоначальное ядро обрастало новыми данными. В результате возникла, по существу, новая книга.

Теперь она открывается главой о предвоенных событиях, что должно помочь лучше понять причины наших неудач в первые месяцы войны. В новом варианте более широко даются общеисторический фон и связь между отдельными событиями, освещенными в книге.

Малоисследованной проблемой в нашей исторической литературе является Смоленское сражение. В предлагаемой книге сделана попытка решить эту проблему. Во всяком случае, описание боев под Смоленском основано на фактах, с показом многих деталей и перипетий этого памятного события. То же в еще большей степени касается и героической обороны Могилева.

Очень трудоемкой, но благодарной работой были поиски материалов об участниках и героях описываемых событий. Дополнен раздел об организаторской и воспитательной работе Коммунистической партии в войсках, о неразрывной связи фронта и тыла. Исправлены отдельные фактические неточности, имевшиеся в первоначальном варианте.

Книга «В начале войны» представляет собой военно-историческое описание событий, сделанное их участником и очевидцем, с привлечением обширного архивного материала, трудов отечественных и зарубежных авторов, а также неопубликованных воспоминаний других участников событий. Мемуарный материал представляет собой лишь стержень повествования.

В подготовке схем участвовал полковник Никита Ефимович Терещенко, за что автор его сердечно благодарит.

Искреннюю и глубокую благодарность выражает автор подполковнику Витольду Казимировичу Печоркину за большую, всестороннюю помощь в работе над этой книгой.

Часть первая

Западный фронт

Глава первая

Перед войной

В середине сентября 1935 г. начались большие маневры Киевского и Харьковского военных округов. Я в это время был на последнем курсе Военной академии им. М. В. Фрунзе. Попасть на эти маневры, которые проводились на основе новых оперативно-стратегических идей, было желанием большинства старшекурсников. Но командированы были далеко не все.

Мне посчастливилось. Я был назначен посредником в свою родную 14-ю кавалерийскую дивизию, в которой служил с перерывами на учебу с 1919 г. Когда я приехал в Новоград-Волынск, где стояла дивизия, оказалось, однако, что она по ряду причин не будет принимать участие в маневрах, ее командиры в большинстве своем также были назначены посредниками в другие части. Мне предстояло работать с соседней 5-й кавалерийской дивизией, действовавшей в составе «красной» стороны.

Маневры эти во многих отношениях были замечательными. В годы войны советские офицеры, которым довелось принять в них участие или даже изучать по отчетам и документам, с благодарностью вспоминали их организаторов. Маневры 1935 г. явились итогом длительной и кропотливой работы, научных военно-теоретических исследований, связанных с технической реконструкцией, как тогда говорили, наших вооруженных сил. Оперативно-стратегические принципы, положенные в основу замысла маневров, разрабатывались с учетом взглядов на современную войну наших военных теоретиков – М. Н. Тухачевского, А. И. Егорова, И. Э. Якира, В. К. Триандафиллова и др. Эти принципы отчетливо выкристаллизовались уже в ходе разработки под руководством начальника Генерального штаба А. И. Егорова «Временной инструкции по организации глубокого боя», еще в 1933 г. полученной в войсках.

Конкретная разработка плана маневров также началась заблаговременно, в апреле 1935 г. 17 мая 1935 г. начальник Генерального штаба доложил наркому обороны К. Е. Ворошилову соображения по маневрам на территории Киевского военного округа.

Целью маневров являлось: проверка взаимодействия механизированных и кавалерийских корпусов при действиях против крупных подвижных войск, поддержанных пехотой, в маневренных условиях войны; выявление боевых возможностей механизированных корпусов и механизированных бригад при действиях их на флангах армии и в глубине обороны противника во взаимодействии с конницей; проверка организации выброски крупного авиадесанта (3–4 тыс. человек) и его боевых действий против тылов и подходящих резервов противника; организация массированных действий авиации против крупных подвижных частей и крупного центра в условиях полевого базирования и ограниченного количества аэродромов, а также проверка действующей системы ПВО войск и крупного пункта (Киева), расположенного в оперативной зоне, и проработка вопросов выхода из окружения подвижных частей и соединений.

Маневры развертывались в районе Бердичева, Сквиры, Киева.

По силам «красная» и «синяя» стороны были почти равны. Всего привлекалось на маневры 75 тыс. человек, 25 тыс. лошадей, 800 танков, 500 самолетов.

И сейчас поражает, насколько дальновидно были сформулированы цели. Начальный период войны показал, что если бы мы могли действовать в строгом соответствии с теми принципами, которые отрабатывались на этих маневрах, дело приняло бы совершенно иной оборот.

После того как эта наметка плана маневров была утверждена, Генеральный штаб со штабами Киевского и Харьковского военных округов, проведя большую рекогносцировку, разработали и окончательный вариант плана, и 29 июня 1935 г. начальник Генштаба А. И. Егоров представил его наркому обороны на утверждение. В этом окончательном варианте особо подчеркивалось, что главным вопросом маневров должна быть отработка боевых действий механизированных и кавалерийских соединений при тесном взаимодействии и поддержке их авиацией на участке прорыва (ввода в прорыв и развития успеха).

Руководил маневрами командующий войсками Киевского военного округа И. Э. Якир, «синей» – командующий войсками Харьковского военного округа И. Н. Дубовой, «красной» – С. А. Туровский.

Маневры проводились в два этапа. На первом этапе 5-я армия «синих» прорывала фронт в районе Житомира и наносила удар в направлении Киева, для развития своего успеха вводила в прорыв конно-механизированную группу в составе трех кавалерийских дивизий, танковой бригады, трех механизированных полков. «Красные», ощутив удар «синих» и узнав их намерение, начали быстро сосредоточивать сильную группировку подвижных войск на левый фланг 3-й армии с целью флангового удара по группировке противника, наносящей удар, и приняли все меры, чтобы задержать продвижение «синих» на Киев.

На втором этапе «синие» продолжали удар на Киев и одновременно выбросили в тыл противника восточнее Киева воздушный десант. «Красные» организовали борьбу с авиадесантом противника, для чего выдвинули из района Киева 135-й стрелково-пулеметный батальон, 2-й механизированный полк, 49-й кавалерийский полк. 45-й механизированный корпус «красных», усиленный стрелковыми войсками, с утра 14 сентября перешел в контрнаступление и вышел главными силами в тыл «синих».

Календарь маневров, строго выдержанный в соответствии с планом, был таким: 12 сентября в 12.00 – начало маневров и подготовка наступления «синих». В ночь на 13 сентября – начало разведывательной деятельности войск сторон.

13 сентября – наступательные бои для «красных» на левом крыле, для «синих» – в центре, оборона для «красных» – в районе Житомира, для «синих» – южнее Бердичева. Прорабатывались артиллерийская подготовка, наступление пехоты – атака с танками непосредственной поддержки пехоты, ввод в бой группы танков дальнего действия и их обеспечение, ввод в прорыв конно-механизированной группы (2-го кавалерийского корпуса, усиленного танками), массированный удар авиации «красных» по подвижной группе «синих», прорыв конно-механизированной группой «синих» поспешно занятой обороны «красных» в глубине, подготовка контрнаступления «красных» на 14 сентября.

14 сентября – бой авиадесантной дивизии с истребительной авиацией, высадка этой дивизии и наступление ее на Киев, выдвижение по тревоге подвижного отряда для ликвидации авиадесанта, бой авиадесантной дивизии с подвижным отрядом, показ на авиаполигоне реального бомбового удара и штурмовых действий авиации по боевым порядкам, обозначенным мишенями.

15 сентября – наступление 17-го стрелкового корпуса «синих» на Киев через р. Ирпень. Наступление «красных», форсирование 45-м механизированным корпусом р. Ирпень и удар во фланг и тыл основной группировке «синих». Мероприятия «синих», в частности 17-го стрелкового корпуса, против охвата и окружения их 45-м механизированным корпусом. Бой 45-го механизированного корпуса в глубине боевых порядков армии противника.

К исходу 15 сентября был дан отбой, а уже 16 сентября состоялся разбор маневров.

Разбор маневров проводил И. Э. Якир, который дал подробный анализ действий войск и набросал перспективы их дальнейшего развития. Выступил и начальник Генерального штаба А. И. Егоров, который сделал по маневрам ряд существенных и дальновидных выводов. Он говорил, в частности, что маневры подтвердили правильность основных положений временной инструкции по глубокому бою, поскольку прорыв укрепленной полосы – сложная задача, стоявшая перед всеми родами войск, – разрешен вполне удовлетворительно.

Говоря о боевой работе авиации, начальник Генерального штаба отметил, что на протяжении всех маневров и во всех видах боевых столкновений она показала надежную боеготовность. Высоко была оценена и трудная работа штурмовиков.

Действия авиадесантников как с организационной, так и с технической стороны были признаны блестящими. Отличными были темп движения, маневренность и огонь.

А. И. Егоров в заключение отметил, что маневры носили характер действительно современной операции, строились на принципе большой маневренности благодаря участию в них авиации, мотомеханизированных войск и конницы. Обстановка, в условиях которой проходили столкновения соединений и частей, ставила все рода войск в самые сложные положения, требовавшие от них не только стойкости и дисциплины, но и наличия твердого организованного и беспрерывного управления, поэтому, по его мнению, итоги маневров могли дать весьма ценный и богатый материал не только войскам, непосредственно участвовавшим в них, но и всей Красной Армии.

На маневрах наши боевые гусеничные и колесные транспортные машины показали исключительную выносливость. Из четырех с лишним тысяч машин, участвовавших в маневрах, имели незначительные поломки не более 10 машин.

Крупные механизированные соединения и танковые части, участвовавшие в маневрах, впервые практически в полевых условиях показали, что они являются фактором, коренным образом изменяющим природу боя.

Маневры Киевского военного округа со всей убедительностью доказали огромную сокрушительную силу и исключительные маневренные возможности механизированных и танковых соединений. Такой вывод в то время был общепризнанным.

По результатам маневров был издан большой приказ наркома обороны, в котором были освещены все вопросы, отработанные на маневрах, и в соответствии с их итогами поставлены дальнейшие задачи по оперативно-тактической подготовке. За хорошую организацию и руководство маневрами командующему войсками КВО И. Э. Якиру, другим руководящим военачальникам округа и всему личному составу войск, участвовавших в маневрах, была объявлена благодарность.

Маневры 1935 г. заняли особое место среди других мероприятий такого характера не только у нас в стране, но и за рубежом. Впервые в истории военного искусства отрабатывались и проверялись в ходе больших маневров проблемы глубоких оперативных ударов и вопросы тактики глубокого боя. Приоритет в разработке и применении принципов и методов глубокого боя принадлежит, таким образом, советской военной науке. Также впервые на этих маневрах при глубоком ударе было применено крупное массирование подвижных войск, взаимодействующих между собой. Речь идет об авиации, механизированных войсках и коннице (конница тоже была механизирована, в каждой кавалерийской дивизии имелись танковый полк, зенитные средства, мехтяга и т. д.).

То же самое можно сказать и о выброске десанта с целью задержать подход резервов «противника» и обеспечить нашим войскам разгром «противника» по частям в операции по овладению крупным административным центром.

В ходе киевских маневров был разработан ряд важных вопросов по тактике глубокого боя, в частности оборона стрелковой дивизии, прорыв современной оборонительной полосы, ввод в прорыв группы развития успеха, маневр войск с целью окружения противника, действия штурмовой авиации по боевым порядкам, противовоздушная оборона войск и крупного административного центра, действия подвижного отряда против воздушного десанта.



Эти маневры сыграли большую роль в подготовке и воспитании наших командных кадров.

Опытом этих маневров, к сожалению, воспользовались не только наши командные кадры и войска, но иностранные армии, и прежде всего германский вермахт. Они переняли опыт воздушно-десантных операций и глубоких оперативных ударов подвижных войск с целью окружения важных группировок противника и их уничтожения, тесного взаимодействия подвижных войск и авиации. Дело в том, что группа генералов и офицеров из иностранных армий (французы, чехи и итальянцы – около 20 человек) присутствовала на маневрах и их разборе.[1] Гитлеровские генералы в своих мемуарах не в состоянии отрицать того, что при создании парашютных войск они использовали наш опыт.[2]

Вскоре в связи с ошибками Сталина в вопросах обороны и истреблением командных кадров многие положительные стороны нашей военной доктрины, нашедшие блестящее подтверждение в ходе киевских маневров, были преданы забвению. Лишь накануне нападения гитлеровцев, когда бушевавшая на Западе уже многие месяцы Вторая мировая война воочию показала правильность основных принципов маневров 1935 г., к ним вернулись вновь, конечно, не ссылаясь на опальные имена тех, кто их разработал и пал жертвой необоснованных репрессий. Об этом говорит, в частности, широкое военное совещание, проведенное в Москве в декабре 1940 г., о котором я расскажу далее подробно.

После окончания Военной академии им. М. В. Фрунзе, учеба в которой дала мне очень многое, я стал командиром своей родной 14-й кавалерийской дивизии, а в июне 1938 г. был назначен командиром 6-го казачьего кавалерийского корпуса. В корпус входили старые дивизии 1-й Конной армии, хранившие замечательные боевые традиции Гражданской войны.

Я с головой ушел в работу по боевой подготовке корпуса. А между тем над миром сгущались тучи, надвигалась война.

После захвата Австрии и Чехословакии Гитлер и стоявшие за ним германские монополии сочли, что обстановка благоприятствует развязыванию большой войны за мировое господство. После довольно грубых «дипломатических» шагов и прямых инцидентов на польской границе фашистская Германия 1 сентября 1939 г. начала военные действия против Польши.

В условиях возрастающей военной опасности Советский Союз сделал все возможное для создания единого фронта свободолюбивых народов с целью обуздания агрессоров. Но поддерживаемые империалистами США правящие круги Англии и Франции, ослепленные ненавистью к коммунизму, не вняли нашим призывам и преступно попустительствовали агрессорам.

Советское правительство вынуждено было пойти на заключение с Германией договора о ненападении и принять ряд мер в целях усиления обороноспособности нашего государства и укрепления западных границ.

Важным шагом в этом направлении было воссоединение Западной Белоруссии и Западной Украины, захваченных белополяками в 1920 г., с Советской Белоруссией и Советской Украиной и выдвижение туда советских войск. Когда под ударами вермахта распалась панская Польша, этим областям угрожала опасность порабощения и превращения в плацдарм для нападения на СССР. В «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза» указывается: «Это был поистине Освободительный поход с целью вызволения жителей Западной Украины и Западной Белоруссии и приостановки распространения гитлеровской агрессии на восток. Для выполнения поставленных задач от войск требовались другие методы, отличные от тех, которые обычно рекомендуются военными уставами. Сохраняя дисциплину и организованность, готовность достойным образом встретить врага, Красная Армия несла трудящимся западных земель Белоруссии и Украины освобождение от ига польских помещиков и немецких захватчиков, несла мир и спасение от нищеты и полного физического истребления».[3]

В освободительном походе в Западную Белоруссию принимал участие и 6-й казачий кавалерийский корпус.

С 10 по 16 сентября 1939 г. части корпуса сосредотачивались у польской границы в районе м. Узда и ст. Негорелое и находились в полной боевой готовности.

За двое суток до перехода границы командующий Белорусским особым военным округом командарм 2-го ранга М. П. Ковалев созвал совещание высшего начсостава и сообщил, что в связи с продвижением немецких войск в глубь Польши (к этому времени немцы начали блокаду Варшавы) Советское правительство решило взять под защиту жизнь и имущество граждан Западной Белоруссии и Западной Украины, ввести свои войска на их территорию и тем самым исправить историческую несправедливость.

Переход границы был назначен на 17 сентября.

К моменту перехода границы была создана конно-механизированная группа, в которую входили: 6-й казачий кавалерийский корпус, механизированный корпус, мотострелковая дивизия и тяжелая танковая бригада. Командующим этой группой был назначен И. В. Болдин, начальником штаба И. С. Никитин и членом Военного совета дивизионный комиссар Т. Л. Николаев.

Корпус получил ответственную задачу, в соответствии с которой был мной составлен план действий, носивший общий характер, так как данных об обстановке было очень мало. Разведка, очевидно, была так плохо организована, что ни штаб, ни погранвойска ничего не могли мне сообщить о группировке войск противника, об оборонительных сооружениях ни на границе, ни в тылу, и я принял решение на собственный риск, руководствуясь больше чутьем и предположениями, чем знанием обстановки. Дело усложнялось еще и тем, что двигаться предстояло по незнакомой труднопроходимой местности. Полоса предстоящих действий корпуса делилась на два разных участка: южный, более благоприятный, и северный, представлявший собой лесисто-болотистую местность, изрезанную каналами. Это была так называемая Налибокская Пуща, считавшаяся непроходимой для крупных войсковых соединений с тяжелым вооружением.

Продвижение в обход Налибокской Пущи, только на южном участке, могло бы поставить корпус в невыгодное положение, а все действия наших войск не отвечали бы замыслу операции и связанной с ним группировке сил. Когда на сей счет у меня был разговор с командующим подвижной конно-механизированной фронтовой группой И. В. Болдиным, то и он высказал сомнение насчет возможности передвижения через Налибокскую Пущу и посоветовал направить через нее не более одного кавалерийского полка.

Взвесив все, я решил наступать по полосе, отведенной для корпуса. Через Налибокскую Пущу направлялась 6-я Чонгарская Кубано-Терская кавалерийская дивизия, имевшая опыт преодоления лесисто-болотистой местности.

В 17.00 16 сентября мной был отдан оперативный приказ и поставлены конкретные задачи дивизиям, при этом подчеркивалась необходимость разъяснить личному составу, что мы вступаем на захваченную польскими панами землю как освободители, что воин Красной Армии должен показать образец братского отношения к трудящимся, которые много лет находились под чужеземным гнетом, с тем чтобы во время похода в частях сохранились высокая дисциплина и организованность и каждый боец ясно представлял себе свою миссию воина-освободителя. Речь шла о защите местного населения от жандармов и осадников, об охране имущества всех польских и белорусских граждан, о доброжелательном отношении к польским военнослужащим и государственным служащим, если они не оказывали вооруженного сопротивления нашим войскам. Совершенно исключалась авиабомбардировка городов и других населенных пунктов, так же как и артиллерийский обстрел военных позиций.

Мы стремились предусмотреть все, чтобы исключить какие-либо недоразумения. Всех волновало, как и где произойдет встреча с немецкими войсками. Дело в том, что освободительные действия Красной Армии начались в условиях, когда немецкие войска не только вышли на рубеж рек Западный Буг и Сан, к границам Западной Украины и Западной Белоруссии, но и в ряде мест переправились на восточные берега этих рек, вступив на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии с намерением продолжать свое продвижение на восток.[4] Каждый из нас знал, что, несмотря на пакт о ненападении, который был заключен за три недели до этого (23 августа 1939 г.), германский фашизм остался нашим врагом, что подбирается он к нашим границам не зря, рано или поздно столкновение с ним произойдет.

Некоторые предлагали немедленно, пока фашизм не набрал сил и полностью не подготовился для войны с нами, ударить по немецким войскам, выбросить их из Польши и Чехословакии и тем самым обезопасить границы СССР. При других обстоятельствах и при лучшей подготовке нашей армии к боевым действиям это было бы правильно, тем более что мы имели ряд договоров о взаимной помощи при нападении агрессора, в частности с Чехословакией, которая уже была повержена фашистским зверем. Однако тогда это было бы и несвоевременным и неправильным. Нужно было трезво оценивать обстановку, действовать в соответствии с общегосударственными и военными задачами, поставленными правительством на кампанию по освобождению Западной Белоруссии и Западной Украины.

Всем командирам были даны указания при встрече с немецкими войсками не давать им без нужды повода для военных провокаций, не допускать захвата ими районов, заселенных украинцами и белорусами. Нужно было действовать решительно и продвигаться быстро. При попытке же отдельных фашистских частей, несмотря ни на что, завязать бои надлежало давать им достойный отпор. Так оно потом в отдельных случаях и было.

Вечером 16 сентября к нам приезжал И. В. Болдин, ознакомившийся с планом наших действий и одобривший его. После его отъезда я проверил готовность частей к выполнению боевых задач, а когда поздно ночью вернулся на командный пункт и попытался вздремнуть, то не смог. Даже отдых на казацкой бурке, к которой я так привык, не смог подействовать успокаивающе. Переполняло чувство ответственности за успех порученного дела, стремление выполнить его с честью, обеспокоенность за судьбы вверенных мне людей. Мысли о подготовке к походу, о том, что предстоит сделать завтра и в последующие дни, не давали расслабиться. Перед глазами, как в кино, проплывал путь, по которому шли наши войска на запад.

В 3 часа пополуночи мне доложили, что все части вышли на исходное положение и ждут сигнала. Переход границы был назначен на 5 часов утра 17 сентября.

За час до начала действий на командный пункт корпуса прибыл командующий войсками округа командарм 2-го ранга М. П. Ковалев. Я доложил ему о готовности корпуса.

В назначенное время был дан сигнал и, изготовившись к бою, мы быстро двинулись через границу. Продвижение происходило беспрепятственно. Выстрелов не слышно, значит, все шло по плану: заставы снимались без шума. Вдруг послышалась редкая стрельба, усиливающаяся с каждой минутой. Это группа польских войск решила оказать сопротивление. Мы с М. П. Ковалевым тоже двинулись вперед и остановились у самой границы в районе Рубежевичей. Здесь уже все благополучно закончилось. На небольшом холмике, от которого начинался лес, стоял пограничный столб № 777, обращенный к нам советским государственным гербом. Он невольно привлек наше внимание. Почти два десятка лет этот столб разделял две части Белоруссии. Никто не имел права перешагнуть за узкую полоску земли, тянувшуюся за этим столбом. А по ту сторону под властью польских панов томились наши братья и сестры. Теперь же им угрожала еще более тяжелая, фашистская, неволя, если бы мы не протянули им руку братской помощи.

Заметив, что я сосредоточенно смотрю на запад и о чем-то думаю, Ковалев положил руку мне на плечо и спросил:

– О чем задумался, казаче? Дела-то, кажется, идут неплохо?!

Обернувшись к командующему, я ответил:

– Думаю вот этот пограничный столб № 777 забрать с собой, перевезти его на новую границу и поставить там, где прикажет наше правительство.

– Правильно! Пусть этот столб обозначает нашу новую и справедливую государственную границу. Возьми его с собой. Благословляю тебя. – И Ковалев пожал мне руку.

Я тут же приказал выкопать столб и погрузить его на одну из грузовых машин 6-й кавалерийской дивизии, двигавшихся в этом направлении. Так символ границы – столб № 777 – двинулся с нами на запад.

Несмотря на трудные условия местности и бесцельное сопротивление отдельных польских частей, продвижение наших войск шло успешно. Севернее ст. Столбцы польский батальон занял хорошо подготовленную боевую позицию и пытался задержать продвижение наших частей. Но об этом мы заблаговременно узнали от одного рабочего-железнодорожника, подробно рассказавшего о намерениях пилсудчиков. Не потребовалось большого труда, чтобы сбить польский батальон и очистить путь нашим войскам.

Были попытки задержать нас на р. Неман. В 9.00 при подходе к одной из переправ наш 145-й кавалерийский полк, которым командовал молодой, впервые участвовавший в бою офицер Карпенко, вынужден был вступить в бой с поляками. Вначале Карпенко немного растерялся, но затем, когда появился командир корпуса на его участке и приказал поддержать полк артиллерийским огнем, он выправил положение и выполнил задачу. Уже спустя час 145-й полк, а за ним и другие части, перейдя Неман, двинулись дальше.

Выполнение задачи шло успешно. Становилось ясно, что можно двигаться быстрее установленного темпа. В связи с этим было принято решение к исходу дня вступить в г. Новогрудок, родину великого польского поэта Адама Мицкевича (по плану выход сюда намечался лишь на следующий день). От корпуса была выделена подвижная группа в составе 31-го танкового полка 11-й кавалерийской дивизии, мотострелкового батальона и зенитно-пулеметного эскадрона. К 20.00 17 сентября, совершив почти 100-километровый марш от границы, подвижная группа вступила в Новогрудок.

Вначале мы наблюдали странную картину – на улицах ни души, город опустел, везде тишина. Польские националисты накануне нашего прихода успели «поработать» и напугали население россказнями о «жестокости» Красной Армии. Но эта ложь жила очень недолго. Когда осторожные жители убедились, что наши танки и пулеметы не стреляют по домам, а наши солдаты приветливо улыбаются, народ повалил на улицу, несмотря на поздний час, возникла импровизированная демонстрация. Появились и цветы, которые женщины и девушки преподносили нашим воинам. Сначала редко, а затем чаще стали раздаваться приветственные возгласы. Мы проходили по городу, а со всех сторон на польском, белорусском и русском языках неслось: «Да здравствует Красная Армия!», «Да здравствует Советский Союз!»

Вступив в город с передовым отрядом, я вынужден был принять на себя функции начальника гарнизона и издать приказ, временно регламентирующий жизнь города в соответствии с порядками военного времени. В приказе было обращение к населению продолжать нормальную жизнь с тем, чтобы работали предприятия, магазины и т. д.

ПРИКАЗ № 1

ПО ГАРНИЗОНУ гор. НОВОГРУДОК И ЕГО ОКРЕСТНОСТЯМ


17 сентября 1939 года.

Сегодня части доблестной рабоче-крестьянской Красной Армии, восторженно встречаемые населением, вступили в гор. Новогрудок и его окрестности. До восстановления временного местного управления вся полнота власти военной и гражданской принадлежит начальнику гарнизона.


ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Всему населению гор. Новогрудок и его окрестностей поддерживать порядок, соблюдать спокойствие. При этом я гарантирую безопасность.

2. Всем предприятиям, фабрикам, заводам, мастерским продолжать работать. Всем магазинам и ларькам продолжать нормальную торговлю.

3. Деньги: советский рубль и польский злотый в денежном обращении ходят наравне.

4. Всем гражданам, имеющим огнестрельное оружие и военное снаряжение, сдать таковое к 18 часам 18 сентября 1939 года в комендатуру города, размещенную в здании бывшего новогрудского воеводы. Прием начнется с 9 часов утра 18-го.

5. Всем офицерам и чиновникам польской армии, находящимся в гор. Новогрудок и прибывающим в город, немедленно зарегистрироваться в управлении коменданта города.

6. Гражданскому населению запрещается движение по городу с 10 часов вечера до 6 часов утра.

7. Лица, не выполнившие настоящего приказа, будут привлечены к судебной ответственности по законам военного времени.

Начальник гарнизона города Новогрудок и его окрестностей комкор А. Еременко, комиссар Щукин».

В 23.00 этот приказ был объявлен всему населению через местное радиовещание, а к утру отпечатан и расклеен по городу.

После занятия Новогрудка 31-й танковый полк и пехота из подвижной группы были выдвинуты вперед на 3–4 км западнее и юго-западнее для обеспечения выдвижения главных сил корпуса, которые уже были на подходе к городу.

В сопровождении начальника новогрудской полиции и его адъютантов, которые встретили меня еще на подступах к городу, вместе с комиссаром корпуса Щукиным и адъютантом Егоровым мы выехали проверить, как расположился танковый полк. В качестве охраны нас сопровождали две бронемашины – одна впереди, другая позади нас. Не успели мы выехать за город на шоссе, ведущее на юго-запад, как нас осветили огни автомашины. За ней двигалась целая колонна. Я приказал командиру бронемашины, шедшей впереди, изготовить пушку и пулемет и остановить неизвестные машины.



Из передней машины вышел франтоватый полицейский офицер и на мой вопрос: «Кто вы такой? Куда следует колонна?» – отрапортовал: «Я начальник барановичской полиции. Следую по приказанию начальства в г. Лида».

После небольших препирательств со стороны начальника барановичской полиции и предупреждений с моей стороны применить силу в случае неповиновения его люди были обезоружены и задержаны.

Утром 18 сентября я вновь был в г. Новогрудке. К этому времени все боевые части корпуса уже прошли этот рубеж и лишь тылы подтягивались к городу. Вскоре сюда прибыл секретарь ЦК КП(б) Белоруссии П. К. Пономаренко и с ним член Военного совета Белорусского фронта[5] дивизионный комиссар И. З. Сусайков. Я доложил им обстановку и о том, что было уже сделано по организации временного гражданского управления в городе, а также о принятых мерах по вылавливанию оставшихся вражеских элементов. Всю ночь 17-го, затем 18 и 19 сентября в городе то и дело возникала стрельба. При вылавливании бандитов мы потеряли несколько человек красноармейцев и командиров.

После стокилометрового марш-броска, который осуществили части корпуса в течение 17 сентября, нужен был не столько отдых для бойцов, сколько приведение частей в порядок, проверка боевой техники, заправка горючим, пополнение боеприпасами, подтягивание тылов и т. д. На это было решено потратить часть дня 18 сентября, вторую часть – на подготовку к дальнейшим действиям.

В соответствии с общей задачей, поставленной корпусу, я решил объединить все наши танковые полки в одну подвижную группу, самому возглавить эту группу, чтобы ускорить продвижение на запад и уже на следующий день овладеть городом Волковыском, а затем городами Гродно и Белостоком. Мое решение утвердил командующий конно-механизированной группой И. В. Болдин.

Все шло в основном хорошо, однако не без некоторых шероховатостей и неприятностей. Проверяя подготовку танков к дальнейшему походу, я обнаружил, что горючего остается мало, хватало только до Волковыска, если танки использовались бы только как средство передвижения. Но ведь они являются боевыми машинами, должны вести бой и в любую минуту быть готовы к движению. Служба тыла фронта медленно развертывала свою деятельность и не успела своевременно подвезти горючее к быстро ушедшим вперед частям.

Решено было из каждых трех машин одну оставить совершенно без горючего, сливая из нее бензин для передачи двум остальным. Таким образом, две трети танков и бронемашин становились полностью боеспособными. Треть же машин оставалась на месте без горючего и должна была дождаться его подвоза, а затем двигаться вслед за передовыми частями. Само собой разумеется, что переливание горючего потребовало известного времени.

Кроме этого, обстановка усложнялась еще и тем, что в ночь с 18 на 19 сентября были обнаружены шесть колонн польских войск, двигавшихся из Слонима в направлении на Лиду, перерезая в нескольких местах наши маршруты. Приходилось ввязываться в ночные бои. В эту ночь было захвачено около 2000 польских солдат и офицеров.

Когда уже все было готово к выступлению, во втором часу ночи 19 сентября в район нашей вновь созданной танковой группы прибыл член Военного совета конно-механизированной группы Т. Л. Николаев. Неожиданно пришлось выслушать упреки в медлительности продвижения. И это в то время, когда мы за сутки прошли 100 километров!

Мой доклад, объясняющий задержку из-за недостатка горючего, Николаев прервал, уловив прямой упрек в свой адрес, ибо он отвечал за работу тыла, и в частности за обеспечение подвижных частей горючим. Он разгневался, стал обвинять меня в том, что я боюсь двигаться вперед, тяну время... Обидно такое слушать, но что поделаешь – начальство.

– Двигайтесь с танками за мной. Я буду впереди, – приказал в заключение разговора Николаев.

Я предупредил его, что впереди польские войска, с которыми в любой момент возможно столкновение, поэтому ему лучше бы не ехать впереди войск, тем более без надежной охраны. На это мое замечание Николаев нервно дернул плечом, сказал что-то непонятное и, приказав своему шоферу заводиться, умчался вперед. Предвидя, что Николаев попадет в какую-либо неприятную историю из-за своей горячности, я поспешил завершить дела. Закончив с заправкой горючим и отдав распоряжение полкам на марш в направлении Волковыска, до которого оставалось свыше 100 км, я сел в машину, где были уже комиссар Щукин и представитель Генштаба. Колонны следовали за нами.

Впереди нас двигалось боевое охранение: взвод бронемашин, затем четыре счетверенных пулемета на полуторатонках и взвод быстроходных танков. Так полагалось двигаться в районе боевых действий старшему командиру. Стояла темная ночь. Накрапывал мелкий дождик, дул не сильный, хотя насквозь пронизывающий ветер. Поразительно то, что эта неприятная осенняя погода не действовала на людей угнетающе, настроение оставалось хорошим.

Едва мы проехали 6–7 км, как на дороге увидели машину Николаева, окруженную польскими офицерами, которые учинили ему форменный допрос. Наше охранение – броневики, а затем и моя машина подошли к голове колонны польских войск. Заметив нас, несколько офицеров подняли руки, подавая знак остановиться, и быстро направились к нам.

Я спокойно вышел из машины, посмотрел, не видно ли наших танков, которые следовали за нами. Шум был слышен, но поворот дороги пока скрывал их, затем быстрым шагом, решительно направился к группе офицеров, окруживших Николаева. Один из них наполовину по-русски, наполовину по-польски резко крикнул мне: «Руки вверх, вы пленный!» Я сделал вид, что ничего не понял, и попросил повторить по-русски. Мне нужно было выиграть несколько минут.

Поняв мой маневр, командир зенитно-пулеметного эскадрона старший лейтенант Габитов направил счетверенные пулеметы вдоль польской колонны. Броневики в это время тоже стали поворачивать свои башни и готовиться к открытию огня.

– Кто начальник колонны? – спросил я в упор офицера, стоявшего ближе всего ко мне.

– Я начальник колонны. А вам что за дело? – нехотя и не сразу, с каким-то пренебрежением в голосе ответил мне стройный офицер в чине полковника.

– Приказываю вам немедленно освободить задержанного советского командира, – сказал я начальнику колонны и, не обращая внимания на его реакцию, повернулся к Николаеву со словами: – Прошу вас, товарищ Николаев, пройти в машину, я сам закончу с ними разговор. А вам, господин полковник, приказываю сдать оружие, а затем распорядиться сделать то же самое и подчиненным вам людям.

Эти слова будто хлестнули полковника, он отпрянул и воззрился на меня округлившимися глазами, как бы протестуя: по какому такому праву я приказываю ему, польскому офицеру?

Пока мы переговаривались, наши бронемашины стали пробираться по обочине дороги вдоль польской колонны, с тем чтобы в случае надобности можно было действовать сразу по всей колонне, тем более что вот-вот должны были подойти наши танки.

Как только бронемашины прошли первые 15–20 м, к ним бросились польские солдаты, некоторые изготовились стрелять по нашим машинам и солдатам.

Я вышел вперед и спокойно, но громко сказал по-польски: «Стой! Не стрелять!» Никто не осмелился стрелять. Тогда я приказал польскому офицеру немедленно приступить к сдаче оружия.

В этот момент из-за поворота дороги ударил яркий сноп света, послышались железный лязг и рев моторов. Это подходила наша танковая колонна.

– Слышите? – показал я рукой на дорогу. – В случае невыполнения приказа я буду вынужден пустить в ход танки. Я думаю, вам нет смысла сопротивляться.

Довольно значительные силы (8-тысячная колонна) поляков сдались без боя и были разоружены.

Т. Л. Николаев, наблюдавший всю эту картину из своей машины, был несколько смущен происшедшим. Освободившись от плена, он скромно пристроился в хвост нашей колонны и так проделал весь остальной марш. Я к нему не подходил, сознавая, что ему неловко за давешний разговор. Дальнейшее движение наших колонн шло почти без заминок. Утром 19 сентября мы подошли к

г. Волковыску. В это время я находился в головном танке.

На окраине города, около низенького домика я заметил человека. Он стоял за изгородью и приветствовал нас энергичными взмахами шляпы. Остановив танк, я подозвал его к себе. Не успел я у него ничего спросить, как он подбежал, весело выкрикнул на чистом русском языке:

– Здравствуйте, товарищ командир!

Мы разговорились. Он оказался русским, железнодорожником по профессии, и заявил, что население городов и сел, в страхе перед немецкой оккупацией, с надеждой ждет Красную Армию.

– Польские войска есть в городе? – спросил я.

– Вчера вечером были, сейчас – не знаю.

Уже когда я садился в танк, он крикнул мне:

– А что вы скажете, товарищ командир, насчет организации рабочей милиции?

– Действуйте, – ответил я.

Сопротивления в городе мы не встретили. Как поляки, так и белорусы, несмотря на ранний час, празднично одетые, высыпали на улицы, запрудили мостовую. Нас приветствовали люди самых различных профессий, останавливали машины, забрасывали вопросами. Весть о том, что в Западную Белоруссию вступили советские войска и несут освобождение трудовому народу, летела впереди нас.

Приятно было наблюдать на улицах Волковыска и других городов, как жители обнимали и целовали наших запыленных танкистов, артиллеристов, пехотинцев, как повсюду зазвучали белорусская и русская речь и наши песни. Многие знали про «историческую» задачу Гитлера, направленную на унижение и порабощение славянских народов как представителей, с точки зрения фашистских мракобесов, «низшей расы». Это обстоятельство и надвигающаяся угроза онемечивания Польши в связи с разгромом ее армии усиливали среди поляков симпатии к нам как к братскому славянскому народу.

Однако некоторые польские жители, особенно те, кто побогаче, настроены были к нам сдержанно. Их головы были сильно засорены националистской вредной пропагандой партии Смиглы-Рыдз и разных немецких шпионов вроде полковника Бека.

Эти господа в течение двадцати лет торговали своей честью и совестью оптом и в розницу, они лезли вон из кожи, чтобы раздуть пламя ненависти поляков к русскому, украинскому, белорусскому народам. Они изображали поляков элитой славянского мира, со всем присущим им гонором и чванством отмахивались от истинно славянских традиций и связей. Чуждый польскому народу шляхтский культ милитаризма, религиозного мистицизма, кастовой замкнутости усиленно насаждался среди населения.

Особо обрабатывалась в этом направлении армия. Ей прививался дух ненависти к Советскому Союзу. Солдатам и офицерам вдалбливалось, что польская армия совместно с германской должна воевать против СССР. Поэтому даже теперь, когда все вдруг переменилось и Германия сама напала на Польшу, польские войска встречали нас не так, как население: то тут, то там нам оказывали сопротивление.

Немецкие фашисты поощряли все мероприятия польских националистов. Официальная правительственная Варшава и Дефензива были постоянным поставщиком для Берлина всевозможных антисоветских сплетен, гнусных измышлений и провокаций. Польские лакеи, связанные с гестапо и белогвардейскими организациями Европы, готовили на польской территории группы и целые организации шпионов для засылки их в Советский Союз. Большинство польских газет под покровительством правительства Смигды-Рыдз заняло резко антисоветский и антирусский тон.

Я много размышлял над этими вопросами. Обидно было за поляков, так нелепо давших обмануть себя и попавших теперь в такую беду. Их государство распалось у всех на глазах. Погибнуть оно не сможет, это понятно, рано или поздно оно будет восстановлено, теперь уже на новой социальной основе (через пять лет так и произошло). Но для восстановления потребовалось ох как много жертв и крови не только поляков, но и других народов, и прежде всего русского.

Теперь же, когда мы вступали в города и села на бывшей польской территории и протягивали руку помощи всем здесь живущим, сердце наполнялось гордостью за свою Родину, за наш народ, за Красную Армию – освободительницу.

Я остановил танк на площади против здания, на котором красовалась вывеска «Полицейское управление». Захожу туда. Вижу комнату, битком набитую жандармами в темно-синих мундирах и такого же цвета конфедератках.

– Здравствуйте, господа! – сказал я громко, но они молчали.

Не успел я еще как следует разглядеть полицейских, как входные двери с шумом раскрылись и трое вооруженных в штатском вбежали сюда. Среди них я узнал моего знакомого, которого встретил при въезде в город.

Они набросились на полицейских и не особенно любезно стали их обезоруживать. Я им не мешал. А инициатора этого дела, железнодорожника, назначил командиром рабочей милиции. Не прошло и двух часов, как на улицах города появились патрули с красной повязкой на руках. Рабочий народ, не раздумывая, приступил к установлению своей народной власти.

После освобождения Волковыска мы получили приказ повернуть танковые части и одну кавалерийскую дивизию по направлению к Гродно. По данным разведки, там засела большая, хорошо вооруженная группа польских войск. Они будут сопротивляться нашему вступлению в город. Значит, предстоял серьезный бой. Операцию по занятию города тов. Болдин возложил лично на меня.

Во время марша я выехал в голову колонны, а затем вырвался несколько вперед, проскочив походное охранение, которое двигалось стороной. Наша разведка действовала впереди на значительном удалении. Здесь со мной произошел случай, который заставил вспомнить вчерашнюю историю с Т. Л. Николаевым, но мои действия были вызваны другими причинами. Километрах в 20-ти от Гродно шофер Горланов заметил, что впереди нас по обеим сторонам дороги рассредоточивается польская пехота, очевидно, готовясь занять какой-то рубеж. Горланов настороженно сказал: «Товарищ комкор, впереди противник» – и инстинктивно начал притормаживать машину.

Я почему-то мгновенно оглянулся назад, скорее всего для того, чтобы убедиться, что позади меня на дороге никого нет (передовое походное охранение порядочно отставало), и тут же мгновенно решил: «Назад нельзя! Пилсудчики поймут, в чем дело, откроют огонь, и нам несдобровать. Нужно быстро проскочить вперед по дороге через их цепь». Поляки могли принять нас за своих, так как мы ехали на трофейной польской машине. Так оно и получилось. Когда мы с бешеной скоростью приблизились к ним, какой-то офицер подал знак остановиться, но потом, не успев ничего предпринять, махнул рукой; очевидно, принял нас за спешно удирающих от Красной Армии. Комиссар корпуса Щукин и представитель Генштаба, сидевшие со мной в машине, когда мы проскочили цепь противника, одобрили такое решение.

Проехав километров пять за линию польского фронта, если этот заслон можно так назвать, мы свернули с дороги и остановились у густого кустарника, так, чтобы быть незамеченными со стороны дороги.

Минут через пятнадцать на дороге показались наши бронемашины и послышался гул танков. Это двигалось наше походное охранение. Как только оно прошло нас, мы вышли на дорогу и последовали за ним. Польские части свернули свой боевой порядок и полями отошли к Гродно. Во второй половине дня наши части подошли к городу с южной стороны и вступили в сражение с польскими войсками. Наши бронемашины, ворвавшиеся в город, были сожжены. Гродно был сильно укреплен, особенно вдоль реки Неман. Весь день противник пытался выбить нас из этой части города, но безуспешно. Ночью бой несколько утих.

С восточной стороны к Гродно подошли части мотомеханизированного корпуса под командованием тов. Петрова. Его авангард при попытке войти в город был обстрелян и понес потери.

На вечернем совещании мы приняли решение атаковать город с того положения, в котором находились к этому времени наши войска, то есть с двух сторон без какой-либо перегруппировки: с юга и юго-востока танками моего 6-го кавалерийского корпуса, с востока – танками и мотопехотой тов. Петрова. Прежде всего было решено силами одного танкового полка уничтожить группировку противника, засевшую в табачной фабрике и казармах. Задача остальных танковых полков – прорваться через главный мост на реке Неман.

Утром в 9 часов началась артиллерийская подготовка. Через час двинулись в наступление танки и пехота. За полтора часа мы очистили часть города на левом берегу и захватили табачную фабрику. Но попытка прорыва за реку успеха не имела. Мосты были сильно укреплены и прикрывались организованным огнем. Противник зажигал наши танки, обливая их горючей смесью прямо из домов. Сгорело несколько машин. Молодые, еще не обстрелянные в боях танкисты попятились назад. Тогда, сев в бронемашину, я решил возглавить один из полков.

За мной в первом эшелоне шло 10 танков. У моста нашу машину подбили, и броневик остановился. Остановились и все идущие следом танки. У танкистов есть такая команда: «Делай, что и я», – поэтому решили, что остановка намеренная. Выбраться наружу для подачи знака своим было невозможно, потому что противник заливал нас свинцом. Так мы простояли минут 20, пока командир танкового полка не сообразил, что дело в другом. Нам выслали на подмогу танк, который нас отбуксировал.

Я пересел в другой броневик, но и на этот раз нас постигла неудача. Около моста машину подожгли, и снова нас вывезли на буксире.

В третий раз я пересел в новый танк БТ-7 и повел колонну не по главной улице, а по набережной. Разрушив по пути два ряда противотанковых заграждений, мы подошли к мосту с фланга. Здесь было уже шесть рядов противотанковых заграждений. Водитель, ободренный успехами по преодолению препятствий на набережной, развернул танк на мост и прибавил газу. Машина взвилась на препятствие, затем резко клюнула носом. Первые преграды взяты, но впереди каменные и бетонные тумбы, их не преодолеть. Тогда я решил обеспечить подход саперам, которые разрушат препятствия.

Оставаясь на месте, мы при поддержке 5 танков с берега вступили в бой, который длился более часа. Мы расстреляли весь боекомплект, уничтожив более 20 огневых точек противника. Танк, конечно, пострадал: три пробоины, более 200 больших вмятин. Были разбиты пулемет, оба прицела, радиатор, бензобак. Водитель, заряжающий, и я, т. е. все из экипажа танка, служившего мне подвижным КП, были ранены. На остатках бензина задним ходом танк кое-как уполз в укрытие за домами. Следующая атака закончилась нашей победой: мосты через реку Неман были взяты.

Бои в других частях города продолжались весь день. Войска из группы Петрова встретили не менее яростное сопротивление, понесли некоторые потери, но к вечеру продвинулись в центр города. Ночью кое-где еще продолжались бои, и к утру следующего дня город Гродно был очищен от пилсудчиков.

Мне довелось впервые принять личное участие в танковых атаках и познакомиться с боевыми качествами наших танков, понять сущность некоторых тактических приемов при действиях танков в наступлении на пересеченной местности и в населенном пункте. Это был, в общем, не очень веселый опыт.

После взятия Гродно мы продолжали двигаться на запад.

4-я кавалерийская дивизия получила задачу действовать в направлении на Августов и Сувалки. Остальные дивизии выходили в район Белостока и Беловежской Пущи.

Дело шло к тому, что вскоре должны были где-то встретиться две армии: освободительная Красная Армия и разбойничий немецко-фашистский вермахт.

Правительственные переговоры о границе между Германией и СССР уже велись. Однако войска, не зная еще ориентиров будущей пограничной линии, продолжали продвигаться одни на запад, другие на восток. Получилось так, что некоторые районы, отходившие по договоренности в так называемую зону государственных интересов Германии, оказались занятыми советскими войсками, и наоборот, германские войска уже находились в районах советской зоны. Предстоял своеобразный размен территориями и соответствующий вывод войск.

Немцы еще не взяли Варшаву, а Белосток уже успели. Немецкое командование, очевидно, рассчитывало захватить побольше польской территории в ущерб советской, чтобы поближе придвинуться к нашей границе. С их точки зрения, расчет, безусловно, правильный. Но правительство Гитлера в то время не могло не считаться с подписанным месяц тому назад договором с СССР о ненападении, поэтому любой конфликт с нами был сейчас для Германии не нужен. Кроме того, немцам пришлось отводить свои войска еще и потому, что некоторые выгодные для них районы были уже заняты советскими войсками. Мы бы не ушли оттуда, не отведи они своих войск.

Итак, немцы должны были оставить занятый ими город. Немецкое командование поставило перед нами условие, чтобы в Белосток первоначально прибыла команда советских войск в составе не более 120 человек, остальные наши части вступили бы туда лишь после ухода немецких войск.

Мы сначала терялись в догадках, зачем немцы поставили такое условие. А потом поняли, что они опасались того, что гитлеровские солдаты увидят теплую и дружественную встречу нашей армии, в то время как к ним жители Белостока относились с нескрываемым презрением.

Вопрос был, в конце концов, непринципиальным, и я согласился с этими условиями. Из числа казаков 6-й кавалерийской дивизии было отобрано 120 человек, все они были одеты в новую форму. Перед отправкой я лично проверил состояние команды и проинструктировал ее командира полковника И. А. Плиева, которому поручалось «принять» от немцев г. Белосток.

Когда наши казаки прибыли в город, получилось то, чего гитлеровцы больше всего боялись и чего пытались избежать. Колонна остановилась на площади против здания воеводства, где размещался немецкий штаб. Слух о вступлении советских войск быстро облетел город. Только что казавшиеся безлюдными и мертвыми улицы сразу наполнились народом, его потоки направлялись к центру. Наших товарищей окружили тысячи горожан. Они горячо приветствовали их, обнимали как родных и дарили цветы.

Немецкое командование наблюдало всю эту картину с нескрываемым раздражением. Контраст встречи вермахта и нашей армии с населением не только Белостока, но и других городов и сел свидетельствовал о бездонной пропасти, которая разделяла две армии, представлявшие два различных государства, два мира.

По плану немецкие части должны были покинуть Белосток вечером. Но они вечера не дождались и поспешили убраться раньше. Я прибыл в Белосток в 16.00 и уже не имел возможности встретиться с кем-либо из германского командования хотя бы с целью «поблагодарить» немцев за то, что за несколько дней они успели изрядно ограбить город.

Остаток дня и весь день 23 сентября я потратил на осмотр города и его окрестностей. В Белостоке было праздничное настроение. Люди, одетые в лучшее платье, высыпали на улицы. Всюду были цветы, звучали песни, на площадях танцевала молодежь. Из нашей машины трижды пришлось убирать цветы, так как ее буквально засыпали ими. Можно было понять белостокцев: они ведь уже считали, что город будет в руках у немцев, и частично испытали прелести «нового порядка», а также наслышались о нем от беженцев из западных районов.

В Белостоке я ознакомился с военными объектами. Особенно меня интересовал аэродром, который нужно было привести в порядок, чтобы на нем можно было принимать тяжелые самолеты. Забота моя об этом была вызвана следующими обстоятельствами.

За неделю похода по Западной Белоруссии, по существу, без сколько-нибудь серьезных боев мы почувствовали существенные недостатки в работе наших тыловых органов, которые с перебоями снабжали войска, особенно горючим. Я тогда не знал, как обстояло дело в других соединениях, но наш корпус испытал острую нехватку горючего. Так было после занятия Новогрудка, когда пришлось переливать бензин из одних танков в другие, так было и в районе Волковыска, а затем повторилось в Белостоке. В связи с этим я поставил вопрос перед фронтовым командованием о принятии немедленных мер по снабжению войск горючим по воздуху. Очевидно, это беспокоило не только меня. Во всяком случае, на следующий же день начали прибывать эскадрильи тяжелых самолетов с горючим.

Как я уже говорил, на некоторых участках нам приходилось оставлять занятую территорию, уступая ее немцам, в частности за рекой, юго-западнее Белостока. Наши войска переправились через р. Буг и продолжали наступать на запад. Я уже был в г. Соколув, когда последовал приказ: остановиться по всему фронту и ждать особых указаний. Так простояли мы два дня, пока на совещании у командующего фронтом я не узнал, что нам предстоит отойти за р. Буг.

Когда я вернулся с совещания, начальник штаба мне доложил, что в мое отсутствие уже приезжал представитель немецкого командования для переговоров. В связи с тем, что меня не было, он назначил ему время встречи на завтра в 9.00.

На следующий день точно в назначенный час прибыл немецкий генерал в сопровождении двух офицеров. Пришлось вести дипломатические переговоры с представителем немецко-фашистского командования. Я еще не знал тогда, что менее чем через два года мне придется вести с ними разговор совсем на другом языке, но уже тогда мне стало ясно, сколько в них спеси и наглости.

Считая, что уход за Буг мы должны начать немедленно и что разговаривать о сроках нашего отхода нечего, генерал заносчиво потребовал, чтобы немецкому командованию было прежде всего разрешено открыть свою базу снабжения на ст. Соколув.

Сохраняя спокойствие, я сказал ему:

– Вы забываете, господин генерал, что говорите не с представителем панской Польши, а с советским генералом. Наши армии между собой не воюют, и вы выступаете не в роли победителей. Я думаю, что нам лучше договариваться, а не ставить условия и выдвигать требования.

Видимо, не ожидая такого ответа, генерал стушевался, бросил что-то резкое своим офицерам и тут же добавил:

– Хорошо. Будем договариваться.

– Так будет лучше, – спокойно ответил я. – Сразу же должен заявить, что раньше чем через 5 суток отвести свои войска за р. Буг я не смогу, так как сами немцы разрушили на реке переправы и их нужно наводить вновь. В связи с этим не могу разрешить и организацию базы снабжения в районе расположения своих войск.

– Позвольте, господин генерал, – петухом посмотрел на меня немецкий представитель и неприятно крикливым голосом продолжал: – ведь сюда, через Буг, насколько мне известно, вы переправились менее чем за сутки и продвинулись на 30 километров?

– Да, но мы с вами не первый день на военной службе и понимаем, что одно дело – наступление или отступление в боевой обстановке, другое дело – планомерный отход по взаимной договоренности между сторонами.

Пока переводили генералу эту фразу, я добавил:

– Может быть, некстати спрашивать, но я не совсем понимаю, господин генерал, куда вы спешите.

На это я ответа не получил.

Немецкие представители стали сговорчивее, и мы договорились, что за Буг наши войска отойдут в течение четырех суток, базу снабжения немцы пока создавать не будут, им только разрешается в присутствии нашего представителя осмотреть станцию Соколув. На этом переговоры закончились.

Через несколько дней наши части отошли за р. Буг и направились в район постоянной дислокации: штаб корпуса – в Белосток, 6-я кавалерийская дивизия – в Белосток и Ломжу, 4-я кавалерийская дивизия – в район Сувалки – Августов, 11-я кавалерийская дивизия – в район Пружаны.

На границу для ее охраны выдвигались пограничные войска. Пограничный столб № 777, который торжественно прошел путь от старой границы далеко на запад, мы установили в районе Остроленки, там, где в р. Нарев упиралась дорога, выходившая на шоссейную магистраль Белосток – Варшава.

Так для нашего корпуса закончился исторический поход по освобождению западных областей Белоруссии. К этому времени так же успешно закончилось освобождение Западной Украины.

За 12–15 дней советские войска в общей сложности освободили территорию в 196 тыс. кв. км с населением в несколько миллионов человек, подавляющее большинство которого составляли украинцы и белорусы.

Граница СССР отодвигалась на запад и проходила теперь по линии от Августова на Остроленку, далее по реке Буг на Брест-Литовск, Владаву и Замостье, Соколь, Перемышль и далее до румынской границы.

За время боевых действий в Западной Белоруссии и Западной Украине в виде боевых трофеев у поляков было взято свыше 900 орудий, более 10 000 пулеметов, свыше 300 000 винтовок, более 150 млн. винтовочных патронов, около 1 млн. артиллерийских снарядов, до 300 самолетов и т. д. Попало в плен несколько сотен тысяч человек из командного и рядового состава.

Поход прошел организованно при высокой дисциплине. Во время боев с польскими войсками отличились тысячи командиров и бойцов. Они заслужили высокой похвалы своего народа за беспримерную отвагу и мужество. Светлая память погибшим в боях!

Многие командиры и рядовые, отличившиеся во время похода, были представлены к правительственным наградам, к званию Героя Советского Союза. Но наград мы тогда не получили, якобы в связи с началом войны с Финляндией.

Освободительный поход Красной Армии в Западную Белоруссию и Западную Украину имел огромное военно-политическое значение. Западная Белоруссия и Западная Украина воссоединились с Белорусской и Украинской Советскими Республиками. Это была большая победа Советского Союза, победа внешней политики нашего государства.

Воссоединение украинских и белорусских земель имело и огромное стратегическое значение. Мы получили возможность развернуть строительство оборонительных сооружений вдоль западной линии украинских и белорусских земель.

Нападением на Польшу 1 сентября 1939 г. Германия развязала Вторую мировую войну, которая впоследствии разгорелась в огромный военный пожар. Уже 3 сентября Франция и Англия объявили войну Германии. В тот же день Австралия и Новая Зеландия присоединились к Англии. В ряде других стран были объявлены военное положение и всеобщая мобилизация.

Народы Англии и Франции, правительства которых все время поощряли агрессора и толкали его на войну с Советским Союзом, вынуждены были дорогой ценой расплачиваться за эту неумную политику своих правительств.

Продвижение немецких войск на восток и развертывание Второй мировой войны потребовали от Советского Союза принятия срочных мер по обеспечению безопасности своих западных и северо-западных границ и подступов к ним. Необходимость этих мер вызывалась тем, что правители Германии стремились использовать территорию прибалтийских республик и Финляндию в качестве плацдарма для нападения на СССР.

Чтобы упредить и пресечь действия немецких фашистов в этой части Европы, Советское правительство вступило в переговоры с Литвой, Латвией, Эстонией, а также Финляндией, предложив им на основе взаимного уважения суверенитета, государственной целостности и независимости, невмешательства во внутренние дела заключить пакты о взаимопомощи, которые могли бы эффективно обеспечить взаимные интересы этих государств и СССР, и прежде всего в деле предотвращения угрозы немецко-фашистской агрессии.

Буржуазные правители Литвы, Латвии и Эстонии под давлением народных масс, хотя и с неохотой, вынуждены были пойти на договор с нами.

В конце сентября и начале октября 1939 г. такие пакты с тремя прибалтийскими республиками были подписаны. На основе этих пактов Советский Союз получал право размещения на территории Литвы, Латвии и Эстонии своих военных гарнизонов и организации советских аэродромов и военно-морских баз с содержанием ограниченного количества советских войск для их охраны. За короткий срок эти базы были созданы и необходимое количество войск введено на территорию прибалтийских республик.

Не так, однако, получилось с заключением пакта с Финляндией. Финское правительство, тщательно скрывавшее свои связи с фашистской Германией и получавшее одновременно помощь от Англии, Франции и США, отказалось вести какие-либо переговоры и в конце концов спровоцировало войну с CСCP. Результатом возникшей войны было серьезное поражение финских войск на Карельском перешейке, а затем последовавший за ним советско-финский мирный договор от 12 марта 1940 г. Теперь было серьезно улучшено дело обороны СССР против гитлеровской агрессии и на севере. Линия обороны в районе Ленинграда была отодвинута на северо-запад на 150 км. Но все это, оказывается, еще не означало, что мы добились прочного обеспечения наших границ.

Советское правительство продолжало принимать все меры к тому, чтобы упрочить добрососедские отношения с прибалтийскими республиками на основе заключенных договоров о взаимной помощи. Однако реакционные правительства Литвы, Латвии и Эстонии скрытно от народа вступили в переговоры с гитлеровцами. Выполняя волю германских фашистов, эти правительства заключили между собой тайный военный союз, направленный против СССР, и встали на путь враждебных, антисоветских провокаций.

Советский Союз в интересах своей обороны не мог дольше мириться с таким положением в Прибалтике. 14 июня 1940 г. правительству Литвы, а также правительствам Латвии и Эстонии были вручены ноты протеста с требованием допустить ввод дополнительных частей советских войск на их территорию и одновременно изменить состав своих правительств, создав такие, которые будут готовы и способны честно выполнять заключенные ранее договора о взаимопомощи.

Когда назрели события лета 1940 г., 6-й кавалерийский корпус, которым я продолжал командовать, несколько изменил места своей дислокации и оказался вблизи границ Литвы.

В 2 часа ночи 8 июня по телефону ВЧ позвонил начальник штаба округа генерал-лейтенант Пуркаев. После обычных приветствий он сказал:

– Слушайте приказ командующего: поднять 4-ю и 6-ю кавдивизии по боевой тревоге и кратчайшими маршрутами к исходу

9 июня сосредоточить их в районе Сопоцинск, Гродно. Штаб корпуса в Гродно.

– Могу ли я узнать дальнейшую задачу корпуса? – спросил я Пуркаева.

– Все узнаете сегодня на совещании. Вам нужно прибыть в город Лида к 20.00, – был ответ.

Получив боевую задачу, я немедленно отдал соответствующие распоряжения привести дивизии в полную боевую готовность.

4-ю кавдивизию проверил лично, 6-ю поручил своему заместителю. В 7 часов утра обе дивизии уже выступили из занимаемых районов (4-я кд из Белостока, 6-я кд из Ложмы) и двинулись по направлению к Гродно. Я поехал в город Лида.

Совещание проводил заместитель командующего войсками округа тов. Кузнецов. Присутствовали Медведев, Климовских, Николаев, еще несколько человек. Совещание носило сугубо секретный характер и касалось возможных действий наших войск против Литвы. Кузнецов сообщил, что он назначен командующим 11-й армией, начальником штаба – Климовских.

По возвращении мы вместе с командующим группой Медведевым тотчас выехали в район Сопоцинска на рекогносцировку местности и участка реки Неман. Моему корпусу предстояло действовать на участке шириной 4 км, затем, перейдя границу, действовать вдоль литовско-немецкой границы. В этом направлении мы должны были отрезать Литву от Германии, а затем с выходом на оперативный простор действовать по обстановке в направлении на Каунас или даже в направлении на северо-запад на Палангу с целью закрыть выход к морю.

Этот своеобразный коридор пересекался четырьмя преградами: Августовским каналом, озером Черная Ганжа и двумя довольно глубокими безымянными ручьями.

Чтобы получше изучить местность, я выезжал на границу несколько раз, прикидывая, где нужно пропустить танки, где пройдет кавалерия, где навести переправы. На следующий день, это было 10 июня, переодевшись в форму капитана пограничных войск для маскировки и в сопровождении лейтенанта – помощника начальника погранзаставы, я вновь выехал на участок для еще более подробного изучения местности. Наблюдал, анализировал агентурные данные.

Дни, оставшиеся до выступления, прошли в подготовке частей к выполнению задачи. Многие вопросы стало решать легче главным образом потому, что люди уже имели некоторый опыт, когда в сентябре 1939 года переходили польскую границу, совершив почти 500-километровый марш с боями. Тем не мене я настаивал на постоянной учебе по тактическим действиям, чтобы не было растерянности перед трудностями, которые могут встретиться в бою. Я проверял каждую дивизию и каждую часть. Проверка, обучение, помощь со стороны старшего начальника всегда подстегивают людей, заставляют их работать лучше, проворнее. Кроме того, личное участие позволяет лучше узнать все плюсы и минусы своих войск, правильно учесть и использовать силы и средства при решении определенной задачи.

Для выполнения предстоящей задачи 6-му кавалерийскому корпусу была временно придана 33-я стрелковая дивизия. Я впервые увидел дивизию при ее выгрузке из эшелонов, впечатление осталось неважное: люди какие-то вялые, небрежно одетые, порядка воинского никакого. Подумалось, что командир дивизии, видимо, не на своем месте.

Мои предположения подтвердились при первом же докладе командира дивизии генерал-майора Железняка. Выяснилось, что он не знал нужд своей дивизии, откуда же взяться порядку. Да и его личные командирские качества оставляли желать лучшего.

Дивизия собиралась воевать, испытывая большой недостаток в снарядах. Гаубичный артполк имел всего 190 снарядов, легкий полк – 300. Лошади не могли тянуть артиллерию, так как были плохо подкованы, вернее, не подкованы вовсе. А ведь в то время на конной тяге была вся артиллерия. Поэтому она не только не могла выполнять боевые задачи, но стала бы обузой при наступлении, отстав на первом же переходе. Выявилось множество других серьезных недостатков.

На следующий день по моему приказу кузнецы перековали 400 лошадей 33-й стрелковой дивизии. Были приняты меры и к пополнению артиллерийскими боеприпасами. Одним словом, помощь была оказана, генерал-майора Железняка пришлось серьезно предупредить.

Итак, части 6-го кавалерийского корпуса сосредоточились у литовской границы, в полной боевой готовности ожидая приказа на переход границы.

Утром 15 июня 1940 г., буквально за один час до перехода границы согласно установленному времени, было получено сообщение, что литовское правительство согласилось на советские предложения, изложенные в ноте от 14 июня. Президент Литвы Сметона и несколько других крупных чиновников из его клики бежали в Германию, показав тем самым, кто стоял за их спиной.

6-й кавалерийский корпус получил новую задачу – двигаться на Каунас. 6-я дивизия шла в первом эшелоне корпуса и очень быстро и без каких-либо задержек в пути за сутки совершила марш в 135 км, показав исключительную выносливость и маршевую способность. Утром 17 июня ее части вступили в Каунас.

Население очень тепло встречало наших бойцов. Несмотря на злобную пропаганду, которую вела клика Сметоны против Советского Союза и Красной Армии, повсюду, начиная от границы, мы видели радостные лица, слышали приветствия. Это означало, что трудовой народ понимал происходящие события. Наши бойцы, чувствуя это, держали себя достойно и тепло отвечали на приветствия трудящихся. Через г. Каунас (тогда это была столица Литвы) корпус прошел в парадной кубано-терской и донской казачьей форме. Хороший внешний вид и отличная подготовка воинов 6-го кавалерийского корпуса вызывали восхищение жителей Каунаса. Даже некоторые военные атташе зарубежных государств, которые были тогда в Каунасе, не могли не высказаться похвально о советской кавалерии и танковых частях. Их поразили высокая организованность и дисциплина советской конницы и танковых частей.

На следующий день в 20.00 я был уже в Шауляе, где предполагалось расположить штаб корпуса и штаб одной из дивизий. С начальником гарнизона литовских войск мы даже успели определить помещение под штаб корпуса – здание окружного суда. Однако в 11.00 на следующий день был получен приказ о переходе 6-го кавалерийского корпуса в Тельшяй, и мы опять двинулись дальше.

Частям корпуса предстояло дислоцироваться в районе Кретинга, Паланга, Горджей, Ретавас. Я выехал туда, чтобы осмотреть эти пункты, которые были расположены в долине р. Миния, соединяющей центральные районы Литвы с морем.

В Паланге – небольшом курортном городке – размещалась авиация Литвы. Я поинтересовался, почему именно здесь находилась авиация, а не какие-либо другие войска. Оказалось, что в Литве не было ни одного авиационного полигона, где авиация могла бы заниматься боевой подготовкой; в качестве «полигонов» использовалось море: и для бомбометания, и для пулеметной и артиллерийской стрельбы.

Я осмотрел аэродром, самолеты на стоянках и размещение личного состава. Никаких указаний, конечно, я давать не мог, однако старшему офицеру гарнизона предложил прекратить занятия, связанные с полетами, до особого распоряжения нового правительства. Такая предосторожность в то время не была излишней, тем более что на следующий день поступило такое же распоряжение от нового литовского правительства.

Везде, где мы располагали свои части, нам приходилось сталкиваться с литовскими войсками. И я должен прямо сказать, что отношение к нам было хорошим. Командование охотно шло на то, чтобы потесниться и уступить нам место, помогало в размещении частей. Были, конечно, и враждебно настроенные офицеры, однако большинство относилось к нам сдержанно, некоторые радушно. Кто-то сразу же начал приноравливаться к порядкам, заведенным в наших частях. Свидетельством тому был случай, с которым мне пришлось разбираться.

Как-то в казармы одного из литовских батальонов зашли два наших ветеринарных врача в звании военврачей 2-го ранга. Они были изрядно навеселе, держались развязно. Литовцы приняли их за подполковников (знаки различия одинаковые) – инспекторов. Сначала дежурный офицер, потом и командир части показали им все расположения батальона. Побывав в столовой и попробовав пищу, «инспектора» высказали свое недовольство ужином. Ветврачи смекнули, что в литовском батальоне их приняли за инспекторов Красной Армии, и стали подыгрывать: проверили распорядок дня, расписание занятий и т. д., дали ряд замечаний, которые сопровождавшие офицеры принимали как приказания. После вечерней поверки они сделали замечание по поводу того, что в отличие от нас у них не играют «Интернационал». Командир литовского полка в тот же день прислал ко мне офицера за нотами «Интернационала». Больше того, из других частей стали поступать аналогичные запросы. Всем обратившимся за нотами пришлось разъяснять, что в армии гимн другого государства исполнять не положено и что требования наших неизвестных на тот момент «инспекторов» являются незаконными.

О факте «инспектирования» было немедленно доложено по команде, вскоре все стало известно новому литовскому правительству, а от него – нашему командованию. Через пару дней я получил телеграмму с приказанием расследовать и доложить, кто и по чьему распоряжению проводил инспектирование.

Создание нового правительства в Литве, в состав которого вошли в основном люди, известные своей революционной деятельностью и борьбой против старых порядков, коренным образом изменило обстановку в стране. Революционная инициатива народных масс росла с каждым днем.

По всей стране проходили собрания, митинги и демонстрации с требованиями объявления Советской власти и вступления в состав Советского Союза. Под этими же лозунгами проходили и выборы в новый сейм.

В июле 1940 г. сейм Литвы, избранный народом на основе свободных демократических выборов, постановил ввести в стране советский строй.

В этом же направлении развивались события в Эстонии и Латвии. Вновь избранные сейм в Латвии и государственная дума в Эстонии также постановили ввести у себя советский строй. В истории прибалтийских республик открывалась новая страница. 1 августа 1940 г. VII сессия Верховного Совета СССР удовлетворила просьбу народов Прибалтики и приняла в состав СССР Литовскую, Латвийскую и Эстонскую Советские Социалистические Республики.

В июне – августе в Литве, так же как и в других прибалтийских республиках, происходили очень бурные события. Рождались новая власть, новый строй, новые отношения между людьми. В этой обстановке нужно было найти правильные формы взаимоотношений нашей армии с местным населением, властями и литовской армией, в то же время всегда быть на страже, так как враги не прекратили своей деятельности и приспосабливались к новой обстановке, шли на всяческие провокации. В этих условиях наша армия оказалась на высоте положения и проявила себя как передовая армия.

В те дни, когда штаб 6-го корпуса стоял в Тельшяе, мне при довольно интересных обстоятельствах довелось познакомиться с главой нового литовского правительства М. А. Гедвиласом.

Наши квартирьеры подобрали мне жилье в каком-то учреждении, находившемся вблизи штаба корпуса. При этом учреждении были две жилые комнаты с кухней, занимала их молодая женщина с двумя детьми. Когда ее спросили о муже, она ответила, что не знает о его местонахождении. Квартирьеры подумали, что он сбежал со Сметоной, и доложили мне об этом. Я пожурил коменданта за недоверие к людям, но так как других квартир вблизи штаба не было, попросил женщину немножко потесниться, на что она охотно согласилась, любезно предложив мне одну комнату.

Вскоре приехал ее муж, он сразу же зашел ко мне и, поздоровавшись, представился:

– Гедвилас – председатель Совета Министров временного правительства Литвы. Вот наконец смог оторваться от дел на денек и приехал за семьей. Такие времена у нас наступили, что только успевай работать. Одним словом, революционные дни, – добавил он.

Я слышал о Гедвиласе, но видел его впервые. Он оказался обаятельным человеком. В тот день мы о многом с ним переговорили и, как мне кажется, остались довольны друг другом. На следующий день он уехал с семьей в Каунас. Мне потом приходилось несколько раз встречаться с ним до войны и во время войны. Он вместе с Палецкисом и Снечкусом посетил меня в госпитале, где я лежал после ранения на Брянском фронте. С чувством глубокого уважения я вспоминаю Гедвиласа, Палецкиса, Снечкуса и других товарищей, которые проявили себя в то сложное время преданными Коммунистической партии и своей Родине людьми.

Тот факт, что прибалтийские республики, Западная Белоруссия, Западная Украина, а затем Бессарабия и Северная Буковина вошли в состав Советского Союза, имел для нашей страны и для народов этих стран огромное значение.

Во-первых, освобождение этих стран предотвратило нависшую над ними угрозу порабощения немецким фашизмом, вырвало народы этих районов (более 23 млн. человек) из тисков капиталистической эксплуатации и национального гнета.

Во-вторых, воссоединение этих территорий с Советским Союзом дало возможность отодвинуть наши границы на запад, подальше от важнейших центров страны и начать строительство новых оборонительных рубежей против надвигавшейся немецко-фашистской агрессии. Советские войска выдвинулись вперед к побережью Балтийского моря, на запад к рекам Западный Буг и Сан, на юго-запад до рек Прут и Дунай. Немецко-фашистские войска лишались выгодных плацдармов для нападения на нашу страну.

Создание Советским Союзом «фронта», преграждавшего немецко-фашистским войскам путь на восток и сковавшего на известное время их инициативу в этой части Европы, явилось важнейшим фактором в дальнейшем развитии событий, связанных с войной против немецкого фашизма.

Иногда высказывается мнение, что воссоединение западных областей в военном отношении имело не только положительное, но и отрицательное значение. При этом указывается на печальное развитие событий начального периода Великой Отечественной войны. Мне представляется, что были допущены ошибки и медлительность в подготовке нового приграничного района к войне, в то время как оборонительные сооружения на прежней границе были преждевременно заброшены. При верном стратегическом предвидении надвигавшихся событий вновь присоединенные территории сыграли бы исключительно положительную роль.

Прошло немногим более полумесяца, как мы обосновались на новом месте в Литве и приступили к планомерной боевой учебе, когда был получен приказ сдать командование корпусом генералу И. С. Никитину и явиться в Минск в штаб округа.

Я не знал, что меня ожидает в Минске. Не скрою, не хотелось расставаться с корпусом, в котором я пробыл два года. Он стал для меня родным. Вместе со всем личным составом нам удалось добиться определенных успехов. 6-й корпус считался одним из наиболее подготовленных соединений в Красной Армии. С уходом из корпуса кончалась моя служба в кавалерии, в которой я прослужил более 20 лет.

В штабе округа я узнал о постановлении Центрального Комитета партии и Советского правительства о формировании новых механизированных соединений. Мне поручалось формирование 3-го механизированного корпуса.

Чем дальше развивались вооруженные силы, тем большее значение приобретали моторизация и механизация армии, но размах этого важного дела, конечно, целиком зависел от материальных возможностей, уровня развития социалистической индустрии.

Работа по моторизации и механизации армии начала развертываться в годы первой пятилетки. В 1929 г. было создано специальное Управление механизации и моторизации РККА, которое уже тогда занималось не только формированием и обучением специальных механизированных частей, но и вопросами моторизации и механизации всех Советских Вооруженных Сил.

Первая механизированная бригада в нашей армии была создана в 1931 г. На ее базе через год в Москве был сформирован первый механизированный корпус в составе двух механизированных и одной стрелковой бригад. В 1932 г. были сформированы еще два механизированных корпуса: один в Ленинграде, другой в Киеве.

Следует отметить, что в этом отношении мы шли впереди западных буржуазных армий. В Англии и Франции, например, первые механизированные части как опытные начали создаваться только в 1934 г.

В последующем некоторые товарищи, которые были в Испании во время боев с франкистскими войсками, обобщили боевые действия и сделали выводы, основанные на ограниченном и своеобразном опыте этой войны. Они утверждали, что в современной войне нужны не крупные танковые и механизированные соединения, а танковые батальоны, которые органически входили бы в состав стрелковых дивизий и корпусов, а также отдельные бригады, которые придавались бы дивизиям и корпусам в зависимости от обстановки.

Эта неправильная точка зрения, идущая вразрез с опытом маневров 1935 г., к сожалению, на некоторое время победила, и в 1938 г. механизированные корпуса были расформированы. Это задержало не меньше чем на два года развитие танковых и механизированных войск нашей армии. В дальнейшем ошибка была понята и вновь пошли, правда, сначала робко, по правильному пути – по пути создания механизированных корпусов. Идеи наших крупных теоретиков и полководцев, таких как Тухачевский, Егоров и др., подтвердились практикой начавшейся войны и к ним пришлось вернуться. Механизированные корпуca – наиболее подвижные войска, достаточно оснащенные современной боевой техникой, – могли выполнять крупные самостоятельные боевые задачи во взаимодействии с общевойсковыми соединениями. Еще во время киевских маневров вырисовывалось их большое преимущество перед стрелковыми соединениями в ходе наступления в оперативной глубине или при действиях на открытых флангах противника.

Сообщение о том, что мне поручается формирование одного из механизированных корпусов, я воспринял с удовлетворением. Сразу же выехал на место и принялся за работу. 15 июля я уже был в Вильнюсе. Для дислокации корпуса предназначались районы Вильнюса, Алитуса, Укмерге и Кейдан. Штаб корпуса и 84-я мотострелковая дивизия располагались в Вильнюсе, 5-я танковая дивизия – в Алитусе, 2-я танковая дивизия – в Укмерге. Почти одновременно со мной были назначены комиссар корпуса бригадный комиссар Руденко, командир 5-й танковой дивизии комбриг Куркин, командир 84-й мотострелковой дивизии полковник Фоменко, командир 2-й танковой дивизии полковник Кривошеин и его заместитель подполковник Черняховский. Тов. Черняховский был очень способным командиром. Впоследствии он вырос до генерала армии, во время Великой Отечественной войны командовал фронтом. Был тяжело ранен на территории Литвы и умер от ран. Похоронен в городе Вильнюсе.

Любое новое формирование или переформирование связано с известными трудностями как организационного, так и материального характера. Формирование же 3-го механизированного корпуса было связано с особыми трудностями.

Во-первых, формирование происходило на территории Литвы, которая еще не входила тогда в состав Советского Союза и сама переживала своеобразный «реорганизационный период»; для нее это был период становления Советской власти. Большого труда стоило подыскать помещения для расположения частей и техники. Особенно остро ощущался недостаток казарм и жилых помещений для командного состава в Вильнюсе. Здесь располагалась основная масса литовских войск. Эти войска сами были размещены не очень хорошо.

Я был начальником гарнизона г. Вильнюса, и мне пришлось особенно осторожно подходить к вопросам размещения войск. Литовские войска оставались национальными войсками, поэтому нужно было поступать так, чтобы не ущемить национальных чувств народа и интересов Литвы и ее армии и вместе с тем обеспечить наиболее выгодное размещение своих войск. Я думаю, это, в общем, удалось, так как некоторые перемещения, которые были произведены в связи с этим, не вызвали никаких трений ни с местными властями, ни с военным литовским командованием.

Во-вторых, и это, пожалуй, главное, формирование 3-го механизированного корпуса проводилось не из подготовленных в техническом отношении и оснащенных частей и подразделений, а из самых разнообразных по специализации и степени подготовленности подразделений. Саперные, пехотные, кавалерийские, химические, артиллерийские, отдельные танковые батальоны и многие другие подразделения сводились, можно сказать, склеивались, в одно целое, постепенно вооружались новой техникой и становились механизированными или танковыми частями. Машины и танки мы получили также не все сразу, так что переучивание людей шло постепенно, медленно, но верно.

Как бы там ни было, но трудности преодолевались. Перед нами была поставлена задача сократить до предела организационный период и быстрее приступить к планомерной боевой подготовке, к сколачиванию подразделений и частей. Время не ждало. Упущенное нужно было наверстать. Обстановка была тревожной. На Западе шла война. Мы должны были в самый короткий срок обеспечить высокую боеспособность и боеготовность корпуса.

Нужно сказать, что эти задачи командный состав понимал очень хорошо и много работал. Я сам, не жалея сил, работал, можно сказать, за двоих, дни и ночи проводил в частях, организовывал, направлял и контролировал работу моих подчиненных.

С первых же дней параллельно с решением других вопросов я делал упор на боевую подготовку. Мне самому хотелось быстрее постичь танковое дело, изучить тактику танковых войск и организацию управления ими в бою. Мы занимались днем и ночью, при любой погоде, и чем труднее были условия учебы, тем больше я был этим доволен.

Учебный год не пропал даром. Вверенный мне 3-й механизированный корпус, несмотря на свою молодость, при подведении итогов по всей армии за 1940 учебный год был отмечен в числе лучших корпусов Красной Армии. Он занял первое место среди механизированных корпусов. Об этом сказал нарком обороны на декабрьском совещании высшего командного состава.

В корпусе я оставался недолго – с июня по декабрь 1940 г., однако этот короткий период был заполнен очень напряженным трудом, и я получил огромное удовлетворение от работы, проведенной совместно с командным и всем личным составом корпуса по созданию еще одной мощной боевой единицы Красной Армии.

Большую часть декабря и начало января 1941 г. я провел в Москве, где состоялось нечто подобное высшему военному совету. Это совещание и сборы высшего командного состава проводились за полгода до начала Великой Отечественной войны и сыграли весьма важную роль в поднятии уровня подготовки высшего командного состава Красной Армии в области тактики, оперативного искусства, военной стратегии, наступательных и оборонительных действий всех родов войск, поэтому я хочу несколько подробнее рассказать о них.

Вся работа на совещании и сборах была спланирована по пяти разделам, которые рассматривались последовательно.

Первый раздел включал подведение итогов боевой и политической подготовки за 1940 г. и постановку задач на следующий, 1941 г., несколько дней обсуждались важные оперативные вопросы, которые касались ведения операций и войны в целом. С докладом по этому разделу выступил начальник Генерального штаба Красной Армии генерал армии К. А. Мерецков. Его доклад охватывал большой круг разнообразных вопросов практики боевой учебы. Нет смысла излагать их здесь полностью. Докладчик отметил, в частности, что в тактической подготовке наблюдался определенный перелом, поднялась маневренная способность пехоты.

Говоря об обороне, начальник Генерального штаба уделил большое внимание организации предполья с целью направить наступление противника в выгодный для нас район и нанести ему поражение еще до выхода к переднему краю нашей обороны при широком использовании артиллерии и авиации. Кирилл Афанасьевич подчеркнул, что войска научились создавать предполье, но пока недостаточно подготовлены для преодоления вражеского предполья, и, кроме того, командный состав не научился еще в достаточной степени оценивать обстановку, организовывать разведку.

Касаясь положения дел в артиллерии, начальник Генерального штаба сказал, что она в текущем году в основном справилась со своими задачами. Достойными похвалы, по его мнению, были артиллеристы Киевского особого военного округа, где артиллерией командовал генерал Н. Д. Яковлев.

Авиация, как отмечалось в докладе, в последнее время получила широкую практику в области взаимодействия с наземными войсками. Это дало возможность осмыслить и уяснить те особенности, которые вносят ее действия в наступательный бой, изменяя его характер. В частности, практика показала, что авиация способна вести огонь по переднему краю и сопровождать атакующую пехоту. В связи с этим, сказал Кирилл Афанасьевич, многие авиационные начальники пересмотрели свое излишнее увлечение самостоятельными рейдовыми операциями авиации по тылам противника, которые были оторваны от действий других родов войск. Это явление он отмечал как положительное.

Не останавливаясь на других вопросах, затронутых в докладе, хочется подчеркнуть, что он был содержательным, насыщенным фактами и цифрами, и нацеливал войска на решение новых задач в 1941 г. Начальник Генерального штаба указал, в частности, на необходимость разработки инструкций и наставлений как по тактике глубокого боя, так и по другим видам боевой деятельности всех родов войск с целью достижения единства взглядов и методов в обучении и подготовке войск. В докладе, особенно в развернувшихся прениях, чувствовался дух маневров 1935 г., хотя не было тех, кто в свое время спланировал и провел их.

Выступавшие в прениях высказали много ценных предложений по методике обучения и содержанию учебных задач. В прениях выступили 28 генералов, в том числе инспектор пехоты, начальник Управления боевой подготовки, командующие родами войск, начальники служб, командующие некоторыми военными округами и командиры ряда корпусов.

Второй раздел работы совещания был посвящен рассмотрению актуальных теоретических вопросов военного искусства (тактики оперативного искусства, военной стратегии). Участники совещания заслушали и обсудили пять докладов: генерала армии

Г. К. Жукова «Характер современной наступательной операции», генерала армии И. В. Тюленева «Характер современной оборонительной операции», генерал-полковника Д. Г. Павлова «Использование механизированных корпусов в наступлении», генерал-лейтенанта авиации П. В. Рычагова «Военно-воздушные силы в наступательной операции и в борьбе за господство в воздухе», инспектора пехоты генерал-лейтенанта А. К. Смирнова «Бой стрелковой дивизии в наступлении и в обороне».

На рассмотрение этих вопросов было затрачено четыре дня – с 25 по 29 декабря.

По первому докладу развернулись весьма острые прения, выступили семь человек. В докладе и выступлениях затрагивались серьезные проблемы оперативного искусства, военной стратегии, советской военной доктрины. Было высказано много ценных и правильных соображений, некоторые положения доклада подверглись критике. Так, генерал-полковник Г. М. Штерн (командующий Дальневосточным фронтом) критиковал соображения Жукова о сроках ввода в прорыв танковых корпусов и некоторые другие мысли докладчика. Генерал-майор М. А. Кузнецов (начальник штаба Дальневосточного фронта) не соглашался с положениями доклада о вводе эшелонов развития прорыва армейского и фронтового звена на разных направлениях.

Особенно интересным было выступление генерал-лейтенанта Порфирия Логвиновича Романенко, командира 1-го механизированного корпуса. В его выступлении содержались обоснованные критические замечания в адрес докладчика. Стоит поэтому остановиться на нем подробнее. Он сказал следующее: «Я позволю себе высказать сомнения относительно трактовки тов. Жуковым характера и движущих сил современной наступательной операции. Я считаю, что эта трактовка была бы правильной для периода 1932–1934 гг., ибо она отражает тогдашний уровень военной мысли, основанный на сравнительно слабом насыщении войск техникой. Но с того времени многое изменилось. Опыт, имеющийся на Западе, подвергся анализу в докладе, но выводы из этого, на мой взгляд, сделаны неверные. Докладчик правильно констатировал, что германская армия осуществляла наступательные операции в основном механизированными и авиационными соединениями, но не показал, как конкретно это осуществлялось. Прежде всего я считаю необходимым обратить внимание командного состава на то, что решающим фактором в успехе германских операций на Западе явилась механизированная армейская группа Рейхенау. Это подвижное объединение было нацелено в направлении Намюр, севернее Седана, и разрезало фронт французской и бельгийской армий и в дальнейшем завершало окружение группы армий союзников, действовавших в Бельгии. Оно в конечном итоге и сыграло решающую роль в окончательном разгроме Франции.

Из этого, по-моему, необходимо сделать тот вывод, что немцы, располагая значительно меньшим количеством танков, нежели мы, поняли, что ударная сила в современной войне слагается из механизированных, танковых и авиационных соединений, и собрали все свои танки и мотовойска в оперативные объединения, массировали их и возложили на них осуществление самостоятельных решающих операций. Они добились таким образом серьезных успехов.

Я считаю, что необходимо в связи с этим поставить и разрешить вопрос о создании ударной армии в составе трех-четырех механизированных корпусов, двух-трех авиакорпусов, одной-двух авиадесантных дивизий, девяти – двенадцати артполков. Полагаю, что если на внутренних и внешних флангах двух фронтов будут действовать две такие армии, то они сумеют сломить фронт противника, не дадут ему опомниться до завершения нашей операции и перерастания оперативного успеха в стратегический».

Делая вывод по этой части своего выступления, Порфирий Логвинович сказал: «...Против моего предложения будут возражать, но прошу учесть, что над данной проблемой я работаю уже несколько лет и, как мне кажется, основательно изучил ее. Если мы откажемся от применения ударных армий, состоящих из механизированных соединений и поддержанных сильной авиацией, то мы окажемся в тяжелом положении и поставим под угрозу Родину».[6]

П. Л. Романенко критиковал Жукова и по ряду других вопросов. Он, в частности, отметил, что двух-трехдневный срок на подготовку операций – это заведомо недостаточное время. На практике такая спешка может привести к срыву всей операции, как это и было в 1939 г. на Карельском перешейке с операцией 7-й армии. По мнению Романенко, период подготовки операции следует установить в пределах 10–15 дней. Остановившись на вопросе о вводе в прорыв механизированных корпусов, он указал, что глубина их ударов может достигать 200–250 км.

Как и предполагал Порфирий Логвинович, оппонентов у него нашлось немало. Против смелого массирования механизированных войск выступил Ф. И. Голиков и др. В действительности предложения генерала Романенко были очень дельны и своевременны, хотя и не во всем бесспорны. Вопрос о том, какие именно соединения и части должны включаться в механизированную армию, и другие детали его проекта требовали уточнения, но основная мысль была верной. Это подтвердилось в ходе Великой Отечественной войны и вынудило нас в трудных условиях создавать подвижные танковые армии. Характерно, что ни Жуков, отказавшийся от заключительного слова, ни нарком обороны маршал С. К. Тимошенко ни слова не сказали о предложении Романенко. Это значило, что те, кто стоял во главе вооруженных сил, не поняли до конца коренных изменений в методах вооруженной борьбы, происходивших в это время.

По первому докладу были сделаны выводы. Суть их сводилась к следующему: современные условия, которые характеризуются насыщенностью армий мощными техническими средствами борьбы (танки, авиация, общая моторизация армии), позволяют наступающему в тесном взаимодействии авиации, танков, артиллерии и стрелковых войск не только сломить волю врага, уничтожить его войска в полевой обороне, но и преодолеть укрепленную многополосную оборону; рассекая тактическую зону обороны и вводя в прорыв мощную подвижную группу, наступающий имеет возможность нанести решающее поражение оперативным резервам и развить оперативный успех в стратегический; мощным и внезапным ударом наземных, воздушно-десантных войск и авиации разгромить авиацию противника на всю глубину оперативно-стратегического удара и завоевать господство в воздухе. Это было признанием идей М. Н. Тухачевского и А. И. Егорова о глубокой операции.

Со вторым докладом выступил генерал армии И. В. Тюленев. Докладчик и выступавшие дали вполне обоснованную характеристику современной обороны и сделали вывод о том, что современная оборона должна быть устойчивой, эшелонированной в глубину, многополосной, с широким применением средств заграждения. Особенно важны заграждения против танков. Оборона должна быть противотанковой, «противосамолетной».

Докладчик и выступающие совершенно правильно подчеркивали, что сила нашей обороны состоит в упорстве войск, в хорошей организации позиций вообще и отсечных позиций в частности, в продуманной системе огня, в особенности флангового. Обращалось внимание на организацию предполья, полосы главного сопротивления и второй полосы.

По третьему вопросу выступил с докладом генерал-полковник Д. Г. Павлов – командующий Белорусским особым военным округом. По его докладу выступили 10 человек. Ввод танкового корпуса в прорыв – вопрос, в то время поднятый заново, естественно, вызвал очень бурные прения. Выступая по этому вопросу, я сказал:

«Точку зрения генерала Павлова вполне разделяю и считаю, что такая постановка вопроса глубоко содержательна и принципиально нова.[7] Современные наступательные и оборонительные операции совершенно не похожи на операции войны 1914–1918 годов. Танки, авиация, превратившиеся в могучие рода войск, изменили формы ведения операций и стали решающими факторами в сражении.

Мы говорим, что танки стали самым «модным» оружием современности. Почему? Потому что танк обладает мощным огнем, ударной силой, броневой защитой, высокой подвижностью и маневренностью. Все это делает танковые войска самым наступательным родом войск. Танки приспособлены в первую очередь для атаки и контратаки.

Необходимо по характеру выполняемых задач подразделить танки на войсковые и оперативно-стратегические. Войсковые танки будут прокладывать дорогу пехоте на всю глубину оборонительной полосы противника, уничтожая его огневые средства: пулеметы, минометы и артиллерию. Эти танки при поддержке артиллерии и авиации поражают противника, а пехота, атакуя за танками, добивает его, захватывает территорию и закрепляет успех. Такова функция танков непосредственной поддержки пехоты. Они и здесь будут решающим фактором успеха.

Не вдаваясь в подробности действий танков непосредственной поддержки пехоты, я хочу рассмотреть функции танков оперативно-стратегического назначения.

В оперативном искусстве на современном этапе развития вооруженных сил продолжает сохраняться значение принципа использования главных сил и средств на главном и решающем направлении...

Для того чтобы бить противника по частям, его нужно разорвать на эти части, нужно нарушить стройность и цельность организации его боевых порядков как по фронту, так и в глубину. Эту задачу призваны решать танки совместно с механизированной пехотой, конницей и авиацией».

Касаясь ввода в прорыв танкового корпуса, я остановился на вопросе, каким должен быть по ширине фронт прорыва при вводе в него механизированных корпусов:

«Давайте проведем такие несложные расчеты: для того чтобы ввести корпус в прорыв, нужно представить себе боевой порядок корпуса в момент его выхода за „ворота“ прорыва, когда он должен быть готовым немедленно вступить в бой. Если мы возьмем полк, то он должен идти двумя маршрутами, на каждом маршруте будут два батальона. Чтобы полку развернуться двумя головными батальонами, нужно построить батальоны в два эшелона – первый эшелон 30 танков, между танками интервал 50 м. На батальон, таким образом, потребуется 1,5 км. Соседний батальон займет тоже 1,5 км. Всего же на полк потребуется фронт в 3 км, на два полка 6–7 км. Это расстояние и составит фронт прорыва дивизии. В механизированный корпус входят две дивизии, значит, в первом эшелоне они займут фронт 14 км без интервалов, если же установить интервалы, то фронт составит 16–20 км. Такова, на мой взгляд, и будет протяженность фронта, на котором возможен ввод в прорыв механизированных корпусов.

Что касается глубины боевого порядка механизированного корпуса при вводе его в прорыв, то и здесь следует прибегнуть к простому расчету. Дивизия имеет глубину колонны 100 км. При движении по четырем маршрутам глубина сократится до 25 км. Второй эшелон механизированного корпуса – мотодивизия, – двигаясь по нескольким маршрутам, будет иметь глубину примерно 16 км. Таким образом, общая глубина боевого порядка корпуса, вводимого в прорыв, составит около 40 км, а ширина фронта прорыва, как отмечалось выше, примерно 20 км.

Следующий вопрос о том, когда вводить мехкорпус в прорыв. Некоторые выступавшие до меня товарищи указывали, что это надо делать после прорыва второй полосы обороны. Я считаю, что если мы будем выжидать этот момент, то рискуем вообще не войти в прорыв. Необходимо вводить эшелон развития успеха, т. е. механизированный корпус, немедленно после прорыва шестикилометровой зоны обороны противника, чтобы с ходу овладеть второй оборонительной полосой. В противном случае неприятель успевает укрепиться на ней, и тогда для преодоления второй оборонительной полосы потребуется вновь организовывать прорыв. Но это нельзя будет сделать в тот же день, т. е. в день прорыва первой тактической зоны обороны, а на другой день или даже позже. Конечно, может создаться такое положение, когда придется прорывать вторую полосу не с ходу, а после паузы, т. е. при организации новой артиллерийской подготовки и атаки пехоты со всеми вытекающими из этой обстановки боевыми действиями. Но такие случаи должны быть сведены к минимуму.

Особо важным, по-моему, является вопрос об управлении танковыми и механизированными войсками при их действиях в глубине. Приведу пример. Когда на Западе немцы бросили свои подвижные группы в направлении на Седан и далее на Камбре, предварительно прорвав франко-бельгийскую оборонительную полосу, они встретились и вступили в бой с англо-французами, располагавшими более 1000 танков. Завязалось танковое сражение. Бои длились восемь часов. Сражение выиграли немцы, потому что у них лучше было организовано управление подвижными войсками в глубине. У немцев были созданы не только корпуса, но и группы (армии) подвижных войск, чего не было у французов и англичан. Подвижные силы союзников не были объединены, не имели единого управления, не имели конкретной доктрины действий механизированных войск.

Я хочу подчеркнуть, что сейчас нужно готовить такое управление, чтобы во время войны не повторилось неполадок, подобных тем, которые имели место в районе Новогрудка и Волковыска при освободительном походе в Западную Белоруссию, когда конно-механизированная группа перемешалась с другими подвижными соединениями и нам пришлось немало повозиться, чтобы навести порядок в управлении».

Говоря об этом, я стремился поддержать П. Л. Романенко и понудить наши высшие командные инстанции заняться вопросом массирования подвижных войск. Я коснулся также вопроса снабжения механизированных войск горючим и смазочными материалами, указав, что снабжение ГСМ – важнейшая проблема боевой деятельности механизированных и танковых войск.

Далее я сказал буквально следующее:

«Здесь говорили о снабжении механизированных войск горючим по воздуху. Немцы тоже применяли такой способ. Были попытки применить его и у нас. Я помню, когда мы вышли в район Белостока, у нас оказались пустые баки и нас снабжали горючим по воздуху. Такое же положение создалось в корпусе тов. Петрова в районе Гродно. Ему сбрасывали горючее на парашютах. Из этого практического опыта я сделал вывод, что это не решение проблемы. Такой способ может применяться как исключение. Нам нужны „повозки“ емкостью примерно 20 т бензина, следует подумать и о бензопроводах, которые можно было бы тянуть за частями на 180–200 км. Вот таким способом и следует планировать организацию снабжения горючим.

Я считаю, что над вопросами, которые затронуты мною, следует крепко подумать и решить их».

В заключение я сказал:

«Это совещание, сделанные здесь доклады и выступления замечательны как по своей глубине и принципиальности, так и по оперативному размаху. Присутствуя здесь, мы прошли школу оперативного искусства, она послужит общим направлением, за которое нам предстоит драться, чтобы сделать наши части и соединения действительно боеспособными».[8]

Такими были мои мысли и взгляды, высказанные перед войной, 24 года назад. Не все, конечно, было безупречным, но многое из них подтвердила разразившаяся вскоре война.

По докладу Д. Г. Павлова и выступлениям по этому вопросу были сделаны общие выводы, сводившиеся к тому, что танковые и механизированные корпуса, имеющие громадную пробивную силу, способны во взаимодействии с другими родами войск в условиях маневренной войны решить многие задачи, в том числе: нарушать сосредоточение и развертывание главных сил противника, окружать и уничтожать главную группировку противника, выходить на фланги и тылы и совместно с войсками, действующими с фронта, уничтожать противостоящего противника; своими активными действиями обеспечить нашим войскам создание новых группировок для последующих ударов.

Танковый и механизированный корпуса – это наиболее активные объединения (современный механизированный корпус сильнее танкового корпуса). Они в наибольшей мере способны развернуть прорыв по фронту и наращивать удар в глубину, превратить тактический прорыв в оперативный.

С четвертым докладом выступил командующий ВВС генерал-лейтенант авиации П. В. Рычагов. Он остановился на следующих вопросах: а) завоевание господства в воздухе; б) взаимодействие авиации с наземными войсками на поле боя; в) прикрытие войск и районов от ударов авиации противника; г) действия авиации по оперативным и стратегическим резервам, по войсковому и оперативному тылу врага; д) воздушная разведка; е) обеспечение высадки воздушных десантов; ж) питание по воздуху войск, далеко оторвавшихся от своих тылов, или по иным причинам.

По всем этим вопросам П. В. Рычагов дал обоснованные расчетами и подтвержденные опытом рекомендации, заслуживающие большого внимания.

Генералы, выступившие в прениях, в основном были согласны с докладчиком, но был высказан и ряд критических замечаний. Я не могу, конечно, остановиться на всех вопросах, затронутых в докладе и в прениях. Это особая тема. Но некоторых моментов стоит коснуться.

Так, генерал-майор авиации Козлов подчеркнул, что завоевание господства в воздухе – функция фронтового, а не армейского объединения, как думают некоторые.

Генерал-лейтенант М. М. Попов, также затронувший вопрос завоевания господства в воздухе, не согласился с Рычаговым, заявив: «Борьба за стратегическое господство включается в компетенцию Главного командования и командования фронта и выходит за рамки деятельности командующих армиями».[9]

Генерал-майор авиации Г. П. Кравченко выступил против децентрализации воздушных сил, против раздачи авиации корпусам и дивизиям. Он подчеркнул, что эта тенденция неправильная и заслуживает резкого осуждения.

Всего по докладу П. В. Рычагова выступили 10 человек.

По следующему вопросу выступил с докладом инспектор пехоты генерал-лейтенант А. К. Смирнов.

В начале своего доклада он рассмотрел вопросы оборонительных действий стрелковой дивизии: подробно остановился на расчете потребных сил и средств для обороны дивизии, коснулся организации действий на оборонительных полосах – в предполье, на главной полосе обороны и в глубине обороны. «Основа обороны, – сказал он, – это батальонный район обороны». В связи с этим докладчик указал на возросшую роль командиров взводов и рот, особенно в ходе боев в глубине обороны.

Характеризуя наступление стрелковой дивизии, А. К. Смирнов сосредоточил внимание на вопросах прорыва основной полосы обороны противника как наиболее трудной задаче в наступательном бою. Он привел расчеты необходимых плотностей артиллерийского огня, насыщения пехоты и танков. Он сказал, в частности, что при усилении дивизии двумя артиллерийскими полками она может успешно прорвать фронт шириною до 4 км.

Выступивший в прениях М. А. Антонюк и другие генералы (всего выступили 10 генералов) дополнили докладчика и высказали много дельных соображений.

Имели место и довольно резкие критические замечания по некоторым положениям доклада.

В итоге, однако, были сделаны общие выводы, в которых указывалось, что сила современной обороны состоит в стойкости войск, в организованной системе огня, в решительности контратак, в искусном использовании местности, в надежном оборудовании оборонительных полос заграждениями и инженерными сооружениями. В выводах подчеркивалось также, что оборона должна быть противотанковой и противосамолетной, т. е. обеспечивающей отпор ударам с воздуха.

По наступлению стрелковой дивизии в выводах отмечалось, что его надлежит проводить в тесном взаимодействии всех родов войск с решительными целями, стремительным ударом на всю глубину боевых порядков обороняющегося противника, с расчленением, окружением и уничтожением его сил.

Наряду с обсуждением упомянутых вопросов по оперативному искусству и стратегии проводились так называемые летучки примерно на эти же темы. Таких «летучек» было проведено пять. Их цель заключалась в проверке того, как осознаны и усвоены нашим генералитетом основные принципы современного военного искусства и особенно наступательных и оборонительных операций армий и фронтов. Предполагалось также в какой-то мере оценить деловые качества и уровень оперативной подготовки высшего командного состава. С этой же целью была проведена военная игра на картах по теме «Наступательная операция фронта» с целью дать практику высшему командованию в вопросах организации и планирования фронтовой и армейской наступательной операции, ее боевого и материального обеспечения, а также проработать и усвоить основы современной наступательной операции. В этой игре на «восточной» стороне я командовал 14-й армией. Речь шла о прорыве глубоко эшелонированной обороны и вводе в прорыв для развития успеха подвижных конно-механизированных групп.

Игра показала, что многие молодые генералы, только что выдвинутые на большие должности, пока не обладали достаточным опытом в командовании крупными оперативными объединениями, но все же командующие фронтами и армиями в основном справились с поставленными перед ними задачами.

Следующим этапом сборов был показ новой техники на полигонах и танкодромах. Это мероприятие было весьма поучительным.

Народный комиссар обороны подвел итоги совещания и сборов, проводившихся Главным военным советом (с 23 декабря 1940 г. по 7 января 1941 г.). С. К. Тимошенко подчеркнул, что итоги совещания настолько велики, что нет возможности сразу по окончании мероприятия оценить полностью его значение.

Он сказал:

«Совещание показало, что мы начинаем создавать новые условия, новые предпосылки для дальнейшего роста Красной Армии. Данное мероприятие поможет нам наметить дальнейшие пути этой перестройки и одновременно взять правильную ориентировку в вопросах боевого обучения и воспитания армии с учетом опыта последних военных событий. На данном совещании обсуждались новые проблемные вопросы военного искусства. В развернувшихся здесь дискуссиях мы заложили основы объективного и здорового взгляда с учетом опыта военной истории.

Вместе с тем мы стали новаторски подходить к военному искусству на современном этапе его развития.

Совещание, наконец, заложило основы настоящей военной психологии как науки о воспитании военных кадров. Это обеспечит дальнейший подъем морального состояния наших войск, без чего не может победоносно вестись современная война».[10]

В заключение нарком дал характеристику современной наступательной операции. Он подчеркнул, что высокий темп является решающим условием успеха современных наступательных операций. Такой темп обеспечивается массированным применением мотомеханизированных и авиационных соединений, используемых для нанесения первого удара и для непрерывного удара в глубину. Коснувшись использования авиации, маршал Тимошенко указал, что решающий эффект достигается не в рейдах авиации по далекому тылу, а в совместных действиях с наземными войсками на поле боя в районе действий.

После совещания, с 8 по 11 января 1941 г., проводилась еще одна двухсторонняя стратегическая игра, которой руководил нарком обороны.

Основная цель ее заключалась в том, чтобы изучить и усвоить основы крупных стратегических операций; отработать и усвоить основы ведения крупных оборонительных операций; изучить вероятные театры военных действий; дать практику высшему командному составу в оценке обстановки и принятии решений в сложных условиях боевой обстановки; добиться понимания и единства взглядов на ведение современных наступательных операций при массовом использовании артиллерии, танковых соединений и авиации.

Проигрывались и другие важные вопросы. Мне довелось на «восточной» стороне командовать 25-й армией.

Разбор игры происходил в Кремле 13 января 1941 г. На нем присутствовали члены Политбюро ЦК и правительства. Со стороны военных присутствовали нарком обороны, начальник Генерального штаба, заместители наркома обороны, командующие родами войск и командующие военными округами.

С докладом-разбором выступил начальник Генерального штаба генерал армии К. А. Мерецков. Доклад получился неудачным, разбросанным. Мы все – командующие войсками военных округов – тяжело переживали эту неудачу, было обидно, что на членов Политбюро доклад начальника Генерального штаба произвел неблагоприятное впечатление. В связи с этим, как тогда говорили, К. А. Мерецков в тот же день был освобожден от должности и на его место назначен Г. К. Жуков.

К. А. Мерецков вполне справлялся с обязанностями начальника Генерального штаба, и его освобождение, по-видимому, было ошибкой.

Причиной неудачи доклада явилось то, что разбор первоначально планировалось провести не в Кремле, а в Генеральном штабе и на один день позднее. Неожиданно Сталин позвонил наркому и изменил срок и место сбора.

Материалы по только что закончившейся игре не были полностью отработаны, поэтому и доклад, основывавшийся на них, не был еще готов. Любой другой генерал не смог бы при таких обстоятельствах делать исчерпывающий разбор сложной игры. Этот случай является еще одним примером поспешных и произвольных решений Сталина.

Сам факт, что разбор решено было провести на высшем уровне, свидетельствовал, что проводившимся мероприятиям придавалось особое значение. Мне лично до этого никогда еще не приходилось присутствовать на подобном совещании.

После доклада К. А. Мерецкова выступил Г. К. Жуков, доложивший о действиях войск как командующий стороной, затем Д. Г. Павлов и др.

Мне хотелось бы остановиться на выступлении генерала

Я. Н. Федоренко, который говорил об использовании бронетанковых войск в наступательных операциях. Он высказал правильную мысль о том, что танкам следует уделить особое внимание. Я. Н. Федоренко сказал, что у нас еще мало современных танков и что ряд танков, состоящих на вооружении Красной Армии, уже устарел. Из этого он делал правильный вывод о необходимости, не теряя времени, расширить производство танков новых образцов – Т-34 и КВ.

При этом он оговорил, что если нет возможности выделить для этой цели средства сверх уже установленных на оборону бюджетных сумм, то следует пойти на перераспределение средств между родами войск. В частности, по его мнению, можно было бы уменьшить без ущерба для общего дела фонды, выделенные для производства артиллерийского вооружения. В этом месте генерал Федоренко был прерван резкой репликой маршала

Г. И. Кулика: «Артиллерия расстреляет все ваши танки. Зачем их производить?»

На это Я. Н. Федоренко ответил, что в данном случае горячиться не следует. «Танки, – сказал он, – тоже вооружены пушками и могут посостязаться с артиллерией и в огневом отношении. Вместе с тем у них есть преимущество перед артиллерией: танк подвижен, снабжен броневой защитой, вооружен не только орудиями, но и пулеметами. В маневренной войне это сильнейшее оружие».

Сразу же после генерала Федоренко слово взял Г. И. Кулик. Его выступление носило ярко выраженный ведомственный характер. Не случайно кто-то в зале сострил: «Каждый Кулик свое болото хвалит». Маршал Кулик требовал добавить средства артиллерии и с негодованием отвергал предложение Я. Н. Федоренко о перераспределении средств в пользу танковых войск.

П. В. Рычагов в своем выступлении остановился на использовании авиации в современных наступательных операциях фронта и армии в проведенной игре и, пользуясь присутствием членов правительства, отметил, что промышленность плохо осваивает новые образцы самолетов, чем задерживает развитие ВВС.

Вопросы развития военной техники и выделения средств на вооружение армии не были официально поставлены на повестку дня совещания в Кремле, а возникли, по-видимому, потому, что они решались неудовлетворительно. Между тем близость войны чувствовалась уже весьма отчетливо. Командующие родами войск понимали свою ответственность за оснащение и вооружение армии. Недоделок и нерешенных проблем по вопросам вооружения было очень много, поэтому военачальники и использовали трибуну совещания в Кремле, чтобы доложить правительству о нуждах руководимых ими войск, и поступили, конечно, правильно.

После этих выступлений слово взял И. В. Сталин для того, по-видимому, чтобы помирить спорящих.

Он сказал, что наши вооруженные силы развиваются гармонически, между родами войск соблюдаются определенные пропорции, к данному времени эти пропорции достигли желаемого уровня и что споры о средствах – пустой разговор, ассигнования, которые разверстаны по родам войск для заказов на вооружение, отвечают этим пропорциям и гармоническому развитию вооруженных сил.

После такого заявления Сталина никто больше не выступал по этому вопросу. Авторитет Сталина был непререкаем, все верили в его непогрешимость.

Теперь при ретроспективном анализе ясно, что тогда Сталиным была допущена ошибка. Гармоническое развитие вооруженных сил он понимал в смысле поддержания всех родов войск примерно на одинаковом уровне. Но в действительности к делу следовало подходить по-иному. В тот период существовали относительно старые рода войск, такие как пехота, артиллерия и кавалерия, и новые – механизированные войска и авиация. Победа в войне могла быть достигнута, конечно, при умелом взаимодействии всех родов войск, но роль каждого из них была различной, различным было и их состояние в то время.

Роль бронетанковых войск и авиации значительно возросла, без них или при их слабом развитии добиться победы в маневренной войне было почти невозможно. Ясно, что их развитие надо было всемерно форсировать, ибо они и были тем звеном, ухватившись за которое можно было вытащить всю цепь. Нужно иметь в виду также, что артиллерия как сравнительно старый род войск, имевшая славную историю и традиции, разработанную теорию боевого использования и управления, находилась уже на довольно высоком уровне. Она, конечно, нуждалась в дальнейшем развитии и совершенствовании. В то же время бронетанковые войска и авиация переживали период становления и требовали самого пристального и неослабного внимания как с точки зрения накопления новых, наиболее совершенных образцов самолетов, танков, самоходных установок, так и с точки зрения разработки теории их боевого применения и управления ими на поле боя. Танкам надо было дать зеленую улицу. Необходимо было также преодолеть рутину и внедрить в сознание военных кадров, что танки – это самостоятельный род войск, а не придаток пехоты. Мне могут возразить, что-де к описываемому моменту неправильное отношение к механизированным войскам было изжито. К сожалению, факты говорят о другом. Когда я вскоре после совещания приехал на Дальний Восток и принял 1-ю Особую Краснознаменную армию, то в ее составе числилось 10 танковых бригад, не было ни одной дивизии, а тем более корпуса.

Это говорит совершенно недвусмысленно о том, что принцип массирования танков как серьезный фактор успеха в войне был усвоен далеко не всеми нашими командными кадрами.

Вообще у многих, кто серьезно анализировал проблему использования танков в современной войне, возникло сомнение в целесообразности «бригадной» системы формирования танковых сил. Дело в том, что бригада, являясь чем-то промежуточным между тактическим и оперативным звеном, фактически не отвечала ни тактическим, ни оперативным задачам, какие должны были возникнуть перед танками в ходе боевых действий. Для тактических целей необходим отдельный танковый батальон, который включался бы в состав стрелковых дивизий. Для оперативных – танковая дивизия, входящая в механизированный корпус. При необходимости механизированные корпуса могли быть сведены и в армии. Это было бы настоящее массирование танков. Вместе с тем наличие отдельных танковых батальонов давало бы возможность осуществлять непосредственно танковую поддержку пехоты. Тактические танки могли бы действовать в боевых порядках стрелковых войск, поддерживая их огнем и гусеницами, укрепляя их морально.

К сожалению, Сталин не счел нужным вдаваться в подобные «детали», от которых зависело обеспечение успеха в войне, достижение победы малой кровью не на словах, а на деле.

Сталин был далек от войск, он не желал прислушиваться к мнению военачальников. Об этом красноречиво говорит тот факт, что будущий Верховный Главнокомандующий не присутствовал на Военном совете, где рассматривались и обсуждались основные вопросы нашей военной доктрины. Он был лишь на последнем заседании. Но и здесь не пожелал внять советам опытных полководцев.

В своем выступлении Сталин говорил о назревавшей войне, возможности войны на два фронта – на Западе с фашистской Германией и на Востоке – с империалистической Японией. В связи с этим он и предлагал распределить наши военные кадры. Вероятного срока начала войны он не назвал, а говорил вообще о будущей войне как войне маневренной. Такой характер войны вынуждал заняться вопросами пересмотра штатов стрелковых дивизий с целью облегчения их и увеличения их подвижности, он предложил сократить их по численности и значительно урезать их тылы, чтобы они не обременяли войска и не сковывали их подвижности. Он много говорил о будущей войне как войне массовых армий, о необходимости добиться превосходства над вероятным противником в 2–3 раза.[11] Сталин подчеркивал, что современная моторизованная армия, обильно насыщенная автоматическим оружием и другими техническими средствами борьбы, потребует исключительного внимания к организации бесперебойного снабжения всеми видами довольствия. Тыл войсковой и тыл в широком понимании этого термина приобретают тем большее значение, что продовольствие, боеприпасы, вооружение и снаряжение должны непрерывным потоком идти на фронт из всех районов страны. Он сказал, что необходимо создавать запасы продовольствия, и назвал мудрым решение правительства царской России о создании запасов сухарей. О сухарях он говорил как об очень хорошем продукте. Они-де легки по весу, могут долго храниться. «Чаек с сухарем, – всерьез сказал он, – это уже и пища».

Председатель Совнаркома бросил упрек командующим военными округами в том, что они не знают своих задач на случай войны. Это была, однако, попытка свалить вину с больной головы на здоровую. Мы не знали наших задач потому, что Сталин как глава правительства не принял стратегическое решение на случай войны, на основании которого и должен был быть разработан план войны, а в соответствии с этим последним командующие могли получить задачи войск своего округа.

После совещания в Кремле была произведена серьезная перестановка высших командных кадров. Командующий Ленинградским военным округом генерал М. П. Кирпонос был назначен командующим войсками Киевского особого военного округа, командующий 1-й Особой Краснознаменной армией генерал М. М. Попов – командующим Ленинградским военным округом. Я, не успевший принять Северо-Кавказский военный округ, назначался командующим 1-й Особой Краснознаменной армией на Дальний Восток. Командующий Забайкальским военным округом генерал И. С. Конев назначался командующим Северо-Кавказским военным округом. Были осуществлены и другие перемещения. Речь шла о перестановке кадров на случай войны на два фронта.

Какие выводы необходимо было сделать из всего комплекса проведенных мероприятий?

Совещание и сборы явились хорошей школой для командных кадров. Они вынесли из них массу знаний, обогатились отчасти и практическим опытом. Высшие командные кадры армии получили возможность личного общения и делового знакомства друг с другом. Руководители Наркомата обороны и Генерального штаба, в свою очередь, ознакомились с военачальниками, находившимися в их непосредственном подчинении, выявили их качества и способности.

Поднятые на совещании вопросы были остроактуальными для того периода. Их постановка и решение большинства из них на верной основе расширили кругозор советского генералитета, оказали воздействие на их взгляды, а значит, послужили в дальнейшем направляющим началом в деле организации отпора врагу и его разгрома в дни Великой Отечественной войны.

Эти сборы, как и маневры 1935 г., дали мне очень много, мой оперативный кругозор расширился. Принципиальные вопросы военной стратегии, оперативного искусства и тактики, которые выкристаллизовались тогда в моем сознании, стали в дальнейшем главными в моей деятельности в период войны, естественно, претерпевая изменения, модернизируясь в связи с конкретной обстановкой на полях сражений. Основные выводы тогда я по горячим следам записал в рабочую тетрадь:

1. Война подкрадывается незаметно, она теперь не объявляется, а начинается внезапным нападением. Поэтому нашу армию нужно держать в штатах, приближенных к военному времени. В приграничных же округах войска должны содержаться полностью по военным штатам и всегда в полной боевой готовности.

2. Стратегическая цель в современной войне достигается не одной, а рядом последовательных фронтовых операций при широкой полосе наступления, большой глубине прорыва и наличии оперативных и стратегических резервов.

Основной вид современной наступательной операции – прорыв, завершающийся окружением и полным разгромом противника. Наиболее целесообразной формой проведения такой операции является организация одновременного нанесения ударов на нескольких направлениях (участках).

3. Современная война требует высокой подвижности войск, их маневренности на поле боя. Этими качествами должны обладать не только части тактического порядка, но и крупные оперативные объединения, в том числе и армии. Поэтому нужно пересмотреть их организационную структуру и состав, значительно сократить тыловые части и учреждения, небоевые подразделения, которыми в значительной степени обросли армии, корпуса и дивизии.

4. Для успеха в операции необходимо двойное или тройное превосходство в силах и средствах над противником и наличие резервов.

Через 5–6 дней наступления подвижные соединения, наступающие в первом эшелоне, приходится менять. Значит, нужно во фронтовом масштабе располагать такими силами и пополнениями, чтобы можно было это делать, имея в виду, что современная наступательная операция может вестись беспрерывно 15–20 и более суток.

5. В нынешних условиях, когда техника шагнула так далеко вперед и армия с каждым днем насыщается новыми и новыми машинами, мы должны рассчитывать на высокие темпы проведения операции. Теперь вопрос встал так: армия, которая продвигается 10 км в сутки, не может рассчитывать на серьезный успех. Кто не хочет строить армию на моторе, тот отстал, тот не выдержит военных испытаний и погибнет.

6. Частную операцию проводить можно и нужно, но только в том случае, если есть большой перевес в силах и есть полная уверенность в ее успехе. В противном случае такая операция приведет только к распылению сил.

7. В будущей войне большое значение будет иметь тактическая авиация. Успех боя будет во многом зависеть от применения ближних бомбардировщиков и штурмовиков, которые должны взаимодействовать с наземными войсками. Использование же дальней бомбардировочной авиации как авиации диверсионной связано с обеспечением глубоких армейских и фронтовых операций, а также с выполнением отдельных задач в глубоком тылу противника. Все это обусловливает важность правильной организации взаимодействия между авиацией и наземными войсками.

8. В современных условиях материально-техническое оснащение фронта имеет огромное значение. Поток всевозможных грузов на фронт резко увеличивается. Отсюда вытекает необходимость при значительном сокращении тыловых органов обеспечить их исключительно четкую работу, ибо неполадки со снабжением или прекращение его хотя бы на непродолжительное время может стоить войскам больших жертв, а может быть чревато и более тяжелыми последствиями. Необходимо усилить работу по накоплению концентрированных продуктов питания. В войсках должно быть на пять суток концентратов и на двое суток объемных продуктов.

В процессе декабрьского совещания были выявлены многие недостатки и больные места в вопросах строительства наших вооруженных сил и их боевой готовности.

Формирование новых соединений и перевооружение Красной Армии новой боевой техникой развертывалось планомерно, но недостаточно быстро. Больше всего это относилось к механизированным войскам и военно-воздушным силам. Фактически не было ни одного механизированного корпуса, формирование которого было бы доведено до конца. 3-й механизированный корпус, которым я командовал, например, был оснащен танками менее чем на 50 % и в основном машинами старого образца – Т-26. Новых танков Т-34 и KB было еще очень мало.

Так же обстояло дело и с авиацией. У нас были разработаны хорошие новые образцы самолетов, такие как Як-1, МиГ-3, ЛаГГ-3 и др., однако к массовому выпуску их промышленность только приступала.

Не были учтены многие важные вопросы обороны страны и в определении группировки наших войск в западной приграничной полосе. Оборона границы от Баренцева до Черного моря общей протяженностью свыше 3 тыс. км возлагалась на войска пяти военных округов: Ленинградского, Прибалтийского, Западного особого, Киевского особого и Одесского. Некоторые из них состояли из двух, трех армий. Только Киевский военный округ силами четырех армий прикрывал полосу шириной 800 км.

Армиям отводились очень широкие полосы для обороны. К тому же многие соединения этих армий располагались за сотни километров от границы и в случае внезапного нападения не могли ответить немедленным ударом. На их выдвижение потребовалось бы значительное время, что неминуемо было связано с потерей выгодных для обороны приграничных рубежей. Артиллерийские средства, так же как многие соединения вообще, находились в лагерях или на полигонах, поэтому неизбежная их пассивность в первые часы и дни войны должна была снижать боевую способность войск прикрытия.

То, что приграничные округа прикрывали широкий фронт вдоль нашей границы, было вполне закономерно для нашей необъятной страны, в мирное время по-другому не могло и быть. Но на случай войны необходимо было предусмотреть иную группировку сил, вытекающую из плана войны и тех стратегических задач, которые предусматривались им. Однако план войны не был разработан. К сожалению, тогда никто, даже Сталин, ясно себе не представлял, что ахиллесовой пятой обороны нашего государства является отсутствие четкого, до деталей разработанного плана войны на случай ее возникновения, а также плана ускоренного перевооружения армии, и ее новой реорганизации. На первый взгляд может показаться, что разработка плана войны для государства, проводящего мирную политику, – дело необязательное и даже противоречащее его мирным устремлениям. Но это поверхностный взгляд. В действительности план войны – это отнюдь не план агрессии, а план обороны, которую нельзя себе представить иначе, как ведение активных наступательных действий в случае военного нападения на границы миролюбивой державы. План войны должен был предусматривать многие факторы и в их числе политические и стратегические цели войны (хотя бы на ее начальный период), определение группировки войск и сроков их готовности к боевым действиям.

В свое время Сталин объяснял причины наших неудач в начальный период войны тем, что якобы отставание в подготовке к войне миролюбивых наций по сравнению с агрессивными – дело закономерное. Выходит, что миролюбивые нации фатально обречены на тяжелые жертвы и неудачи в начале войны и лишь в ее ходе способны сравняться с агрессором, а затем превзойти его в силах. Подобный тезис давал агрессорам надежду на победу, а миролюбивые народы обрекал на пассивность в деле подготовки к отражению агрессии. Это утверждение находится в явном противоречии с фактами, ибо наша социалистическая держава имела все объективные условия для того, чтобы с самого начала нанести врагу сокрушительное поражение.

Крупной ошибкой, в частности, было то, что наша армия не получила своевременно решения правительства, на основании которого можно было бы разработать план войны и вести подготовку войск. Нарком обороны и начальник Генерального штаба также повинны в отсутствии подобного плана, они своевременно не внесли предложений в правительство, на основании которых принимается решение, а потом уже и разрабатывается план войны. В приграничных округах по распоряжению начальника Генерального штаба были разработаны планы прикрытия, сосредоточения и развертывания армий, но и это мероприятие запоздало.

Проблема войны и мира – самая ответственная область деятельности высших правительственных инстанций, связанная коренными интересами всего народа, сохранением или потерей национальной независимости и социальных завоеваний. Запоздание в принятии решений о подготовке страны к обороне и возможных сроках вынужденного вступления в войну совершенно нетерпимо, оно приводит к колоссальным человеческим и материальным жертвам, потере стратегической инициативы. Пока существуют в мире условия для возникновения войн, к ним нужно быть готовым всегда. Всегда следует помнить, что время в деле подготовки к обороне играет очень большую, а иногда и решающую роль.

Если бы Сталин как фактический глава государства за два-три года до войны принял действенное решение о подготовке к активной обороне, указав сроки готовности войск, наметив главные стратегические задачи и определив группировку войск для их решения, тогда совершенно по-другому сложилась бы обстановка в начале войны. Сил у нас было, как я уже отмечал, достаточно для того, чтобы не только остановить наступление противника, но и нанести ему сокрушительное поражение посредством контрударов и контрнаступления.

И еще одно обстоятельство. Наша оборона слабо учитывала боевые действия немецко-фашистских войск на Западе, поэтому наш план обороны, по существу, не был должным образом скорректирован. Германия и после заключения с ней договора продолжала представлять опасность для нас как агрессивное государство, руководимое людьми, от которых можно было ждать любого вероломства.

К концу 1940 г. уже можно было сделать вывод, что немецко-фашистское командование, основываясь на доктрине «молниеносной войны», избрало основным способом боевых действий войск вбивание мощных танковых клиньев в сочетании с такими же мощными ударами авиации по войскам и коммуникациям противника. За этими танковыми клиньями следовали эшелоны пехотных соединений.

Если бы все это было своевременно учтено, то следовало бы к началу войны несколько по-иному и быстрее строить приграничные укрепленные районы, создавать группировки войск, в соответствующем порядке расположить артиллерию, авиацию и другие средства борьбы с таким расчетом, чтобы они могли сразу же вступить в бой и устоять против ударов противника.

Пробелы в этой области объяснялись отнюдь не нашей беспечностью, а тем, что важными вопросами обороны страны, строительством вооруженных сил не мог в достаточной степени заниматься полупарализованный высший военный аппарат в связи с устранением из руководства старых опытных кадров и вообще в связи с их частой сменой в последние три-четыре года, а пришедшие к руководству новые кадры как в центре, так и в округах не обладали достаточным опытом, а поэтому имели место серьезные упущения и просчеты.

Надо сказать, что и общие правильные положения советской военной доктрины в первом периоде войны практически не могли быть в полной мере использованы в связи с изложенными выше недостатками в подготовке армии к обороне.

Было ли кому выправлять положение и ликвидировать эти недостатки? Да, было. К 1940 году в нашем государстве сложился новый большой коллектив опытных военных руководителей, который мог по-настоящему поднять на должный уровень все важнейшие проблемы обороны государства. Это, в частности, показало и декабрьское военное совещание. Это же совещание выявило, однако, и то, что для успешной организации дальнейшей работы требуется перестановка кадров как в центре, так и на местах. И такая перестановка была произведена. Об этом я уже говорил выше.

Следует подчеркнуть, что в результате огромных трудовых усилий советского народа и правильного руководства Коммунистической партии наша страна и ее армия во всех отношениях и в первый период войны были потенциально сильнее гитлеровской Германии, но в связи с рядом ошибок в руководстве страной и вооруженными силами, а также и со стороны Наркомата обороны и Генерального штаба к началу войны наша армия на направлениях главных ударов гитлеровцев уступала вермахту в вооружении и частично в боевой подготовке. Она далеко превосходила ее, разумеется, в моральном отношении, но для победы этого было, конечно, недостаточно.

Еще накануне совещания я был назначен командующим войсками Северо-Кавказского военного округа. Однако вскоре, через месяц, за два дня до окончания сборов и совещания мне сообщили о том, что я получил новое назначение – на Дальний Восток командующим 1-й Особой Краснознаменной армией. Выезжать туда нужно было немедленно. Командование этой армией было, несомненно, делом более ответственным, так как она по количеству войск превышала Северо-Кавказский военный округ и, как меня предупредил нарком, должна была быть готовой к развертыванию во фронт. Мне предстояла большая и ответственная работа.

15 января 1941 г. я был на приеме у наркома С. К. Тимошенкo, а через несколько дней, быстро закончив свои дела в Москве, выехал на Дальний Восток. Семья моя пока оставалась в Вильнюсе. Вместе со мной на Дальний Восток отправлялись генерал-лейтенант И. В. Смородинов, назначенный на должность начальника штаба Дальневосточного фронта (до этого он был заместителем начальника Генштаба), генерал-майор М. А. Кузнецов, ехавший сдавать должность Смородинову, и полковник Н. А. Ломов, назначенный начальником оперативного отдела штаба Дальневосточного фронта. Это были генштабисты. Но мы, генералы – командующие округами и армиями, не знали их, мы далеко стояли от Генерального штаба, и никто не старался приблизить нас к нему. Генеральный штаб обязан был поддерживать тесную связь с командующими войсками военных округов и армий, чтобы оказывать определенное влияние на выработку единых взглядов в оперативно-стратегических вопросах, на изучение театров войны, вероятных направлений для действия в случае войны и т. д.

У меня остался очень неприятный осадок от разговора в Генеральном штабе, состоявшегося в январе 1941 г. Когда я уезжал на Дальний Восток, то зашел в Генеральный штаб, чтобы побеседовать по ряду оперативных вопросов. Я там не встретил той деловой обстановки, которая, как мне кажется, должна быть в общении между командующим армией и Генеральный штабом. На мой вопрос, какая же задача будет стоять в случае войны на Дальнем Востоке перед 1-й ОКА – обороняться или наступать, вразумительного ответа не последовало. Конечно, оперативные задачи войск в случае войны – это наивысшая секретность, святая святых, но командующие будущими фронтами должны их знать и целеустремленно готовить войска и штабы.

4 февраля 1941 г. в 20 часов курьерский поезд доставил меня к месту назначения в Ворошилов-Уссурийский. На вокзале нас встречали генерал М. М. Попов, от которого я должен был принять армию, начальник штаба армии Шелахов, заместитель командующего армией генерал-майор Берзарин, заместитель начальника политотдела армии дивизионный комиссар Романенко, другие генералы и офицеры.

Первое знакомство с армией по докладам начальника штаба, начальников родов войск и служб, а также по личным наблюдениям показало, что в соединениях и частях армии много недостатков. На второй день после приезда по плану было намечено совещание руководящего командного состава по подведению итогов боевой подготовки за первый этап зимнего периода обучения. Это было весьма кстати. Слушая доклады и выступления, я познакомился с состоянием боевой подготовки и обнаружил, что итоги боевой подготовки неудовлетворительны, а состояние дисциплины оставляет желать лучшего.

Бывший командующий армией генерал М. М. Попов – способный военачальник и замечательный человек. За очень недолгий срок пребывания на должности командарма он, естественно, не смог справиться со всеми недочетами.

Условия быта во многих частях оставляли желать лучшего. Меня поразила безответственность некоторых начальников. Пример. Одна из казарм артиллерийского полка 32-й стрелковой дивизии не топилась всю зиму из-за неправильно сделанного заключения смотрителя зданий, считавшего, что дымоходы печей проходят близко от балок и что это может стать причиной пожара. Казармы, построенные еще в 1903 году, всегда топились, ничего не случилось, а тут нашелся «дальновидный» бездушный работник. А между тем в казарме стояла очень низкая температура, люди просто замерзали, но об этом не знал ни командир дивизии, ни начальник политотдела.

Беда не в этом. Такие недостатки устранимы. Весть о том, что новый командующий лично проверяет хозяйства и строго взыскивает за недостатки, распространилась быстро, опережая мое появление в частях. Так что командиры наводили порядок еще до моего приезда. Для дела полезно, когда подчиненные лучше работают, на расстоянии чувствуя требовательность начальника. Меня больше беспокоило другое. Многие части, соединения и их штабы были недостаточно хорошо подготовлены в боевом отношении, а война могла разразиться внезапно, в любой момент.

13, 14 и 15 февраля я проводил учения со штабом 31-го стрелкового корпуса (командир корпуса генерал А. И. Лопатин), стремясь сразу же нацелить личный состав на исправление имевшихся недостатков.

Через несколько дней я был в Гродековском укрепленном районе и проверял стрельбу начсостава. Выяснилось, что только 30 % командиров выполнили упражнение. И так во многих частях. Тогда же по моему приказу было проверено состояние оружия и техники, в этом деле также были серьезные упущения. Оказалось, что более 450 артиллерийских орудий требуют ремонта, неисправно до 2000 оптических приборов, большое количество зарядных ящиков и упряжи. Не лучше обстояло дело с автотранспортом: около 3000 машин не на ходу, большинство без резины.

Принимал меры, заставляя всех, от своих заместителей до командиров подразделений, работать лучше. Постепенно был наведен порядок, поднялись дисциплина и организованность, наладилась боевая подготовка, ее результаты улучшились по сравнению с предыдущими месяцами.

Так мы работали весь февраль и половину марта. Но вот 18 марта был получен приказ: 1-ю Особую Краснознаменную армию разделить на две армии: 1-ю Краснознаменную и 25-ю армию.

Я сам понимал, что 1-я ОКА была очень большим и громоздким организмом. По своим масштабам это был настоящий округ или фронт. Поэтому решение о разделении армии было правильным и вполне своевременным, даже, пожалуй, несколько запоздалым.

Началась организационная работа по разделению армии, но не прекращалась и боевая учеба.

Много было планов по поводу размещения штаба армии, и наконец было определено, что штаб 1-й Краснознаменной армии будет находиться в г. Спасске. Я получил приказ до 1 июля полностью передислоцировать и разместить штаб армии на новом месте. Задача была не из легких, так как в Спасске совершенно не было свободного фонда помещений и все нужно было создавать заново.

Так шли дни в заботах о размещении частей, о том, чтобы ни на один день не прекращалась боевая учеба. А между тем надвигались серьезные события.

14 июня в печати появилось сообщение ТАСС, в котором говорилось, что якобы «Германия также неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего... слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательств к советско-германским отношениям».[12] В сообщении говорилось также о том, что СССР строжайше соблюдает условия договора с Германией, что проводимые сейчас летние сборы запасных частей Красной Армии и предстоящие маневры имеют своей целью не что иное, как обучение и проверку работы железнодорожного аппарата, осуществляемые, как известно, каждый год, ввиду чего изображать эти мероприятия Красной Армии враждебными Германии по меньшей мере нелепо. Я сомневался: так ли это? Не наступает ли момент, когда должны скреститься наши мечи и нам придется выдержать смертный бой с фашизмом? Оно, понятно, так и было, хотя надо сказать, что подобное заявление относительно фашистской Германии сыграло отрицательную роль с точки зрения мобилизации нашего народа и армии на борьбу с гитлеризмом, который через неделю развязал войну против нашей страны.

Я знал, что происходят выброски наших войск на запад. Мы к чему-то готовимся. Моя уверенность в этом подтвердилась 29 июля около трех часов дня, когда я получил несколько странную для себя телеграмму наркома Тимошенко с приказом немедленно сдать армию начальнику штаба генералу Шелахову и выехать в Москву.

В середине дня 21 июня я уже подписал приказ о сдаче армии и провел совещание со всем начсоставом управления армии, на котором подвел итоги нашей работы за четыре с половиной месяца.

За это время по оперативной и боевой подготовке был проведен ряд учений с войсками и штабами, показных учений, тактических и тактико-строевых занятий, а также ряд сборов артиллеристов, инженеров, связистов и т. д. Почти весь личный состав был охвачен всевозможными спортивными мероприятиями и соревнованиями. Дважды была проверена боевая подготовка всех частей. За это время был приведен в порядок автопарк.

Было отремонтировано 6200 автомашин, в том числе капитальный ремонт получили 445 машин, средний – 1268, текущий – 4300. Неходовой парк из-за отсутствия резины ранее составлял около 2000 машин, теперь же оставалось менее 300. Было приведено в порядок аккумуляторное хозяйство. Аварийность в армии, по сравнению с предыдущим годом, снизилась на 40 %.

Большая работа была проведена в связи с организационными мероприятиями – было вновь сформировано три соединения:

30-й механизированный корпус, 58-я танковая дивизия и 239-я механизированная дивизия (всего 39 частей). Переведено на новые штаты 10 соединений и 342 части, расформировано 6 соединений и 159 частей. Отправлено за пределы армии 4 соединения и 103 части. В связи со всей этой работой управлением армии было сформировано и отправлено 228 железнодорожных эшелонов с людьми, конским составом и техникой.

Итак, мне приходилось вновь расставаться с людьми, с которыми я уже успел сработаться, которых успел оценить по достоинству.

Что меня ожидало через несколько дней, я тогда еще не знал.

Нападение гитлеровской Германии на Советский Союз 22 июня 1941 г. явилось новым звеном в цепи тягчайших преступлений германского фашизма против человечества. До вероломного нападения на нашу Родину германский монополистический капитал и его верный ставленник Гитлер накопили солидный опыт международного разбоя. По существу, вся континентальная Европа от Апеннинского полуострова на юге до заполярных фиордов Норвегии на севере, от Бискайского залива на западе до истерзанной Польши на востоке была скована «новым порядком».

Событиям первого периода Второй мировой войны посвящено немало исследований, нет смысла подробно говорить здесь о всех перипетиях истории фашистского рейха и международных отношений того времени. Это была мрачнейшая страница в летописи европейских народов, ставших жертвой фашистской агрессии. В настоящее время в основном изучены причины того, как Германия, разгромленная в Первой мировой войне, смогла превратиться в мощную в военном отношении державу, почему ей удалось расправиться со своими ближними и дальними соседями. Совершенно ясно, что главной причиной этого была преступная политика известных кругов великих капиталистических государств того времени – США, Англии и Франции. Они в своей слепой ненависти к коммунизму взрастили германский фашизм, дали ему в руки меч, не заметив, что это обоюдоострое оружие. Стремление «канализовать» фашистскую агрессию против СССР привело к тому, что вся Европа была растоптана кованым сапогом вермахта. Отвергнув принцип коллективной безопасности и все предложения Советского правительства о совместных действиях против агрессора, правящие круги западных стран позволили Гитлеру поодиночке расправляться со своими противниками.

Не вдаваясь в подробности политических предпосылок успеха разбойничьих устремлений Гитлера, мне хотелось бы коснуться другой стороны вопроса и сказать несколько слов о том, почему порочная доктрина молниеносной войны принесла такие ошеломляющие результаты в войне с Польшей и Францией.

Что касается Польши, то здесь, конечно, на первый план выдвигается фактор численного перевеса сил. Известно, что Гитлер двинул на Польшу по плану «Вейс» 57 своих дивизий, в том числе 10 танковых и моторизованных. Польша же располагала 30 пехотными дивизиями, 11 кавалерийскими бригадами и двумя бронебригадами. Таким образом, Германия имела общее двойное превосходство в силах, а на направлениях главных ударов гитлеровское командование обеспечило четырех-пятикратное превосходство. Следует иметь в виду, что на польский фронт Гитлер бросил, кроме того, два воздушных флота.

Ясно, что без посторонней помощи, брошенная на произвол судьбы своими западными союзниками, польская армия не имела шансов на победу. Но тем не менее и при подобном соотношении сил она все же могла бы сопротивляться более длительный срок, чем это было в действительности, учитывая высокие моральные и боевые качества польского солдата. Причин столь быстрого разгрома было несколько. Одна из них состояла в том, что командование польской армии совершило крупную оперативно-стратегическую ошибку, рассредоточив соединения вдоль всей западной границы, вместо того чтобы создать ударные группировки в глубине страны на важнейших оперативно-стратегических направлениях с задачей парировать глубокие вклинения противника и тем самым не допустить окружения и разгрома армии в столь краткие сроки. Это, так сказать, последняя по времени роковая ошибка польского командования. Ряд просчетов был совершен польским правительством и генеральным штабом в подготовке страны к обороне в предвоенные годы. В Польше, находившейся, как известно, под сильным влиянием Франции, неверно оценивался характер будущей войны как войны позиционной. В связи с этим уделялось слабое внимание новым для того времени средствам вооруженной борьбы, в частности танковым и механизированным войскам, почти совершенно игнорировался вопрос об их массировании.

Сложнее было с Францией, которая по численности войск и техники, принимая во внимание помощь, оказанную ей Англией, не уступала вермахту. Здесь главную роль сыграл уже упомянутый грубый просчет французского военного руководства в оценке характера войны. Этот просчет усугублялся тем, что французы не могли не знать о том внимании, которое уделялось немецко-фашистским командованием танковым войскам и их массированию. После нападения Германии на Польшу этот вопрос стал еще более ясным. Огромной была ошибка французов и в переоценке значения пресловутой линии Мажино, надежда на то, что новая война будет в основном позиционной, как и предыдущая.

Широко известно, что позиционная война несет в себе пассивные формы и методы борьбы, а не активные боевые действия. Ее главное содержание – оборона, что заведомо передает инициативу в руки врага.

Французский генеральный штаб не понимал того, что формы и методы проведения операций, какими пользовались во времена Первой империалистической войны, безвозвратно ушли в прошлое и стали историей и в современных условиях негодны.

Коренная ошибка французов заключается в том, что они приняли оборонительную доктрину. В этом одна из причин быстрого разгрома как польских вооруженных сил, так и французской армии. Правда, французское командование считало свою доктрину гибкой, включавшей как оборонительные, так и наступательные действия. Она сводилась к тому, что в начальный период войны предполагалось нанести противнику большие потери в оборонительных сражениях, на укрепленных рубежах вдоль границы, а затем, перейдя в контрнаступление, и окончательно разгромить его.

Эта схема на первый взгляд не лишена логики, но в ней заключался неисправимый порок, а именно, во-первых, расчет на то, что противник тоже будет действовать соответственно ей, а во-вторых, совершенно игнорировались оперативные возможности нового рода войск – танков как решающего фактора крупного маневра, массированного удара, глубокого проникновения в боевые порядки и в тылы противника.

Не поняв того, что массированное применение танков коренным образом меняет характер операции, французы оказались в плену изживших себя традиций Первой мировой войны. Имея значительное количество танков, они превратили их в придаток пехоты. Из 90 дивизий, которые имели французы к началу военных действий, у них была лишь одна танковая. Слабо было учтено ими и влияние авиации, ставшей мощным родом войск, дальнейшее развитие артиллерии – короче говоря, все, что коренным образом меняло характер войны, превращая ее из преимущественно позиционной в войну маневренную. Характерно, что численность танков во французской армии позволяла создать танковые объединения армейского масштаба, не говоря уже о корпусах и дивизиях.

Таким образом, основной причиной поражения Франции с военной точки зрения были отсталость и принципиальная порочность ее военной доктрины.

Этот печальный опыт учит тому, что в укреплении обороны страны решающее значение имеет не только количество войск и техники, но и их состав, ориентировка на новые средства борьбы, разработка новых методов ведения боевых действий с учетом изменений характера войны.

Победы вермахта на Западе осложнили международную обстановку ко времени нападения Германии на нашу Родину, увеличили силы фашизма, его экономические ресурсы. Вместе с тем легкость этих побед укрепила уверенность фюрера и его сатрапов в непогрешимости доктрины молниеносной войны, в возможности теми же способами расправиться и с Советским Союзом.

Глава вторая

Война началась

В воскресенье, 22 июня, в день моего отъезда в Москву, когда на Дальнем Востоке было уже за полдень, а в европейской части страны только занималась заря, мне позвонил начальник штаба Дальневосточного фронта генерал-лейтенант И. В. Смородинов. Забыв об обычном приветствии, он взволнованно сообщил: «Только что поступило сообщение из Генштаба. В 4.00 московского времени немцы перешли границу и начали бомбить наши города. Война началась!»

Признаться, я не сразу нашелся что сказать Смородинову, но, придя в себя, спросил его:

– Почему штаб фронта держал в секрете от командармов сообщения Генштаба о том, что война надвигается?

– Потому что их не было, – прозвучал лаконичный ответ.

Холодный пот выступил у меня на лбу: значит, удар оказался для нас внезапным.

Мне, как человеку, посвятившему себя военной профессии, да, наверное, и всем воинам нашей армии и большинству советского народа, была ясна вероятность войны с фашистской Германией, превращенной в ударный кулак империализма. Но я не допускал мысли, что получу сообщение о войне после ее начала. Ничего не зная о причинах столь трагического оборота дела, я отнес это за счет плохой организации нашей разведки на западных границах.

После звонка Смородинова мне не стала ясной причина моего отъезда с Дальнего Востока, тем более что он передал приказание наркома обороны собрать по тревоге весь руководящий состав армии и дать указание о немедленном приведении войск в полную боевую готовность. «Следовательно, – думал я, – не исключена возможность вероломного нападения и со стороны японских милитаристов». Как известно, в силу ряда причин это нападение так и не состоялось, но в те дни оно казалось вполне вероятным.

Теперь мы знаем, что в начальный период войны Гитлер не требовал от своего союзника – Японии непосредственной помощи в борьбе с Советским Союзом. Опьяненный своими успехами в Европе, Гитлер не желал ни с кем делить будущей славы разгрома «русского гиганта». Японские империалисты, в свою очередь, были довольны тем, что их не втягивают в войну с СССР, так как они в это время активно готовились к войне с США и Англией на Тихом океане и в Юго-Восточной Азии. Для того чтобы обеспечить себе свободу действий, Япония в апреле 1941 г. подписала Договор с Советским Союзом о нейтралитете сроком на пять лет.

Я был доволен тем, что мне предстояло драться на Западе: я знал Западный театр военных действий и германскую армию. Оставалась неясной задача, которую мне предстояло получить в Москве.

В голове бурливым потоком проносились мысли, связанные с предстоящей борьбой. Я принимал участие в походе по освобождению Западной Белоруссии и беседовал с польскими офицерами, сражавшимися против гитлеровской армии. Правда, их панические рассказы не могли быть объективными, хотя и давали представление о мощи фашистской военной машины. Я и сам знал германскую армию периода Первой мировой войны, участвуя в ней с первых дней.

По долгу службы мне приходилось сталкиваться с нашими генералами и старшими офицерами, зараженными «шапкозакидательскими» настроениями, связанными с недооценкой сил вероятного противника и переоценкой собственных сил. Это вредное самообольщение, к сожалению, не было ошибкой отдельных незрелых в политическом отношении людей, это было официальным мнением того времени. Появилось множество произведений, в которых война описывалась как короткое увлекательное приключение. В одной пьесе война начиналась и заканчивалась с победоносным исходом в течение одних суток. Весьма распространено было представление о том, что в случае войны с СССР любой капиталистической страны ее рабочий класс объединится с нашей армией и изгонит империалистическое правительство.

Впереди был длительный путь в поезде, в который я сел через несколько часов после разговора со Смородиновым. Пятеро суток пути до Новосибирска были, пожалуй, самыми томительными в моей жизни. Вынужденная бездеятельность в момент, когда Родина переживала тяжелейшие дни своей истории, была бы невыносимо тягостна для любого советского человека, а для военного тем более.

Много было передумано за эти дни и бессонные ночи в купе. Я мысленно перебрал все наиболее важные события в моей жизни, «примеряя» их к происходившему. Я понимал, что партия и народ сделали меня, деревенского парня из вдовьей горемычной семьи, военачальником и что настал час отчета перед ними. В памяти возникали основные этапы моей жизни.

1914 год... Первые бои с немцами в составе 168-го Миргородского пехотного полка. Из строя выбыл командир взвода, на эту должность временно назначили ефрейтора Еременко. Помню, как сейчас, взвод под моей командой по условленному сигналу поднялся в атаку в 9 часов утра. Сначала мы двигались ускоренным шагом, затем побежали. Неприятно «пели» пули и «визжали» снаряды. И вот уже атакующий взвод с криком «ура» в злобной ярости ворвался во вражескую траншею. Началась рукопашная. Страшное зрелище, когда неприятели всаживают друг в друга штыки. Я не помню, сколько на моем счету было убитых немцев. Командир должен был служить примером для солдат, и я эту заповедь выполнял. Русские были мастерами штыкового боя. В рукопашной мы всегда побеждали. Так было и на этот раз. Но мне не повезло. В третьей траншее противника выстрелом в упор я был тяжело ранен, пуля прошла насквозь и задела легкие. Атака 31 августа 1914 г. запомнилась на всю жизнь. После лазаретов и госпиталей вновь действующая армия. Наступательные бои, осада Перемышля... Год войны в Карпатах. Действия в конной разведке на Румынском фронте. Рос боевой опыт, росла и ненависть к тем, кто развязал бессмысленную бойню.

Февральская революция... Надежда на скорое окончание войны... Солдаты избирают уполномоченных в полковые комитеты. От эскадрона конной разведки я был избран в полковой комитет.

Великая Октябрьская социалистическая революция – рубеж, отделяющий тягостное прозябание от настоящей, достойной человека жизни.

Под руководством полковых комитетов проводятся важные мероприятия. Впервые в жизни мне довелось тогда вместе с такими же, как и я, солдатами из рабочих и крестьян заниматься настоящим государственным делом, решать вопросы о том, как надлежит нижним чинам обрести наконец человеческое достоинство и возвратиться домой к мирному труду.

Мы находились на территории Румынии, тамошние правительственные органы воспротивились нашему стремлению вернуться на родину и попытались разоружить нас и интернировать. Полковые комитеты вели безуспешные переговоры с румынскими властями. Тогда комитетчики взяли на себя командные функции и с боями вывели части за Днестр.

Весна 1918 г., когда в результате предательства Центральной рады немцы начали наступление на Украину, застала меня на родине в Луганщине. Тогда вместе с бывшими фронтовиками, ставшими уже коммунистами, мне удалось создать партизанский отряд, который скоро вырос до 350 человек. Немало неприятностей причинил он кайзеровским оккупантам. Тогда я отчетливо рассмотрел звериное обличье германских милитаристов.

В конце 1918 г. наш отряд влился в ряды регулярной Красной Армии. С этого времени и началась моя служба в Советских Вооруженных Силах. Тогда же, в декабре 1918 г., я вступил в партию, так как чувствовал свою кровную связь с большевиками-ленинцами.

А затем Гражданская война – в рядах красной конницы вначале на юге, а потом против панской Польши, против Врангеля и, наконец, против банд Махно. Легендарная 14-я кавалерийская дивизия А. Я. Пархоменко. Здесь я понял, что, пока существует империализм на земле, нам нужно крепко держать в руках оружие, что военное дело и люди, владеющие военным искусством, еще долго будут нужны социалистической Родине. Нелегко было, имея за плечами церковно-приходское училище и полковую школу царской армии, исполнять обязанности начальника бригадной разведки, а затем начальника штаба полка, помощника командира полка по строевой части, начальника штаба бригады, командира полка...

В поезде, под стук колес, я вспоминал в мельчайших деталях один за другим эпизоды сражений Гражданской войны: бои под Воронежем, под Ростовом, на Кубани, на Польском фронте, освобождение Крыма...

Эти воспоминания, независимо от моей воли, переносили меня из привычной мирной обстановки в обстановку боевую, исполненную динамизма, неожиданных перемен, напряжения всех сил, необходимости действовать решительно и хладнокровно. Я как бы проверял себя, не притупились ли во мне качества солдата-военачальника. Сердце сжималось от боли, когда я представлял себе ужасы современной войны, всю меру испытаний и горя, которые предстояло пережить нашему великому народу.

Учеба в высшей кавалерийской школе, в двух академиях, путь от начальника конной разведки до командарма позволяли отчетливо представить, как тяжело победить в войне, начавшейся внезапно в неблагоприятных для нас условиях.

Мне все время казалось, что поезд идет слишком медленно. Хотелось как можно скорее быть там, где решалась судьба Родины. И как бы во исполнение этого моего страстного желания по прибытии поезда в Новосибирск начальник военных сообщений Сибирского военного округа передал мне приказ наркома сойти с поезда и лететь в Москву самолетом.

Итак, путь из Новосибирска я продолжал уже по воздуху.

28 июня прямо с аэродрома я явился в Наркомат обороны к маршалу С. К. Тимошенко.

– Ждем вас, – сказал он и сразу же приступил к делу.

Из краткого сообщения наркома об обстановке я понял, что положение на фронтах еще более серьезно, чем мне представлялось. Причины наших неудач нарком связывал главным образом с тем, что командование приграничных округов не оказалось на высоте положения. В этом была, конечно, известная доля правды.

Когда С. К. Тимошенко кратко охарактеризовал обстановку и показал на карте, какую территорию мы уже потеряли, я буквально не поверил своим глазам.

Нарком отрицательно охарактеризовал деятельность командующего Западным фронтом генерала армии Д. Г. Павлова[13] и выразил сильное беспокойство за судьбу войск этого фронта.

– Вот, товарищ Еременко, – сказал он мне в заключение, – картина вам теперь ясна.

– Да, печальная картина, – ответил я.

После некоторой паузы Тимошенко продолжал:

– Генерал армии Павлов и начальник штаба фронта отстранены от занимаемой должности. Решением правительства вы назначены командующим Западным фронтом, начальником штаба фронта – генерал-лейтенант Г. К. Маландин.[14] Немедленно выезжайте оба на фронт.

– Какова задача фронта? – спросил я.

– Остановить наступление противника, – ответил нарком.

Тут же С. К. Тимошенко вручил мне предписание о назначении меня командующим Западным фронтом, и в ночь на 29 июня я вместе с Маландиным выехал под Могилев, где в лесу находился штаб фронта.

Меня весьма обрадовало то обстоятельство, что начальником штаба фронта назначался Герман Капитонович Маландин, которого я знал как очень опытного генерала, обладавшего незаурядными оперативными способностями.

Но прежде чем рассказать о нашем приезде на командный пункт Западного фронта, я позволю себе, хотя бы очень кратко, изложить ход военных действий в первые дни войны. Это поможет лучше понять дальнейшее развитие событий.

Проанализируем боевые действия, развернувшиеся на всем советско-германском фронте с первых дней войны.

Гитлер сосредоточил перед началом войны у наших границ 190 дивизий, в их числе 152 германские, 18 финских, 18 румынских и 2 венгерские. Эту огромную сухопутную армию должен был поддержать воздушный флот в составе 5 тыс. самолетов.

Наши западные приграничные округа – Ленинградский, Прибалтийский, Западный и Киевский – были в начале войны преобразованы в Северный, Северо-Западный, Западный и Юго-Западный фронты. Кроме того, был вновь создан Южный фронт.[15] Фактически преобразование свелось к переименованию. Ничто не изменилось, так как силы фронтов не были ни полностью укомплектованы, ни сосредоточены, ни развернуты для ведения боевых действий и не могли оказать существенное противодействие стремительно наступающему врагу.

Ударные группировки противника, особенно его подвижные соединения, значительно превосходя на главных направлениях наши войска, рассекали спешно развертывавшиеся в боевые порядки советские части, углубляясь на нашу территорию все дальше и дальше.

В беспрестанно меняющейся обстановке часто нарушалась всякая связь между командованием и войсками, что, естественно, крайне затрудняло управление во всех звеньях, а подчас делало его и вовсе невозможным.

Большой ущерб причиняла нам вражеская авиация. Нанося мощные удары на большую глубину, она выводила из строя объекты стратегического значения, уничтожала боевую технику и живую силу.

Все это, вместе взятое, еще более увеличило перевес сил в пользу врага. За первую неделю войны враг захватил значительную территорию в Прибалтике, на Украине и в Белоруссии.

Наиболее опасными были западное и северо-западное направления, где враг наносил удары на Москву и Ленинград. Сейчас, спустя много лет, особенно ясно сознаешь необходимость глубоко изучить и тщательно учесть этот горький опыт и не допустить повторения чего-либо подобного.

Наша армия не имела достаточного опыта, она не была отмобилизована, наши новые западные границы не были достаточно укреплены, а приграничный район, ставший театром военных действий, не был к ним подготовлен. Можно указать и еще на ряд непосредственных причин наших поражений.

Эти просчеты вытекали из переоценки наших сил и были связаны с предположениями, что гитлеровцы не посмеют на нас напасть.

Так, считалось, что заключением пакта о ненападении с Германией нам удалось избежать войны на весьма продолжительный срок. Никто не может оспаривать положительного значения этого шага Советского правительства. Война для нашего народа оказалась, таким образом, на некоторое время отодвинутой. Тем не менее неизбежность столкновения в самом ближайшем будущем оставалась несомненной.

Удар агрессора оказался, таким образом, для наших пограничных округов неожиданным, враг сразу же нанес нам большой урон и захватил огромную территорию. Особенно трагично, что наши войска, прежде всего те, которые находились близ западных рубежей страны, были укомплектованы отличными воинами, в большинстве хорошо обученными и преданными Родине.

В свое время довольно оживленно дискутировался вопрос о том, насколько внезапным было нападение гитлеровцев на нашу страну. Я считаю, что для нашей армии, в том числе и для командующих войсками округов, это нападение было внезапным, поскольку армия не была своевременно приведена в боевую готовность.[16]

Со стратегической точки зрения неотвратимость войны была очевидной и регулярно подтверждалась донесениями из достоверных источников. В том, что война раньше или позже начнется, не сомневался никто, но с оперативной точки зрения, которая именно и определяет начальный этап военных действий, в наших войсках практически ничего не делалось. Более того, даже запрещалось проводить какие-либо подготовительные мероприятия, дабы не спровоцировать агрессивные действия со стороны гитлеровской Германии. На мой взгляд, именно в этом корень зла, причина того, что нам был нанесен с оперативной точки зрения внезапный удар. В результате этого гитлеровская армия захватила инициативу, добилась определенного военного преимущества и вынудила советские войска к отходу.

Вернемся к непосредственной боевой обстановке на советско-германском фронте в эти дни.

Рассчитывая закончить войну против Советского Союза в возможно короткий срок, немецко-фашистский генеральный штаб согласно плану «Барбаросса» намечал одновременно нанести удары на трех основных направлениях.

Первый удар планировалось нанести из Восточной Пруссии на Псков, Ленинград силами группы армий «Север». В группу армий «Север» входили 16-я и 18-я полевые армии и 4-я танковая группа. Их поддерживал 1-й воздушный флот.

Второй удар немецкое командование собиралось нанести из района Варшавы на Минск, Смоленск и далее на Москву силами группы армий «Центр» в составе 4-й и 9-й полевых армий, 3-й и 2-й танковых групп. Группу армий «Центр» поддерживал 2-й воздушный флот. Этой группе армий придавалось особое значение. В директиве Гитлера № 21 от 18 декабря 1940 г. указывалось: «Овладение Москвой означало бы решающий политический и экономический успех и, кроме того, потерю русскими наиболее важного узла дорог».

Третий удар предстояло нанести группой армий «Юг» из района Люблина на Житомир, Киев и далее на Донбасс.

В группу армий «Юг» входили 6, 17 и 11-я полевые армии и 1-я танковая группа. Группу армий «Юг» поддерживал 4-й воздушный флот.

Группе армий «Север» должна была оказать содействие финская армия, а группе армий «Юг» – венгеро-румынские войска. На крайнем северном фланге немецкого стратегического фронта развернулась немецкая армия «Норвегия», которая получила приказ овладеть нашими северными портами в Баренцевом море и захватить Кировскую железную дорогу.

Следует сказать, что сравнительно крупные силы нашей армии прикрытия находились вправо и влево от линии Белосток – Ломжа. Этот район, выдававшийся тупым клином далеко на запад, лишал непосредственной связи вражеские группировки, которым предстояло действовать в Прибалтике и на Украине, и угрожал их флангам и тылу. Противник, понимая огромную стратегическую ценность района Белостока для всего дальнейшего наступления, сосредоточил здесь наиболее сильную группировку.[17] Он намеревался двумя ударами по сходящимся направлениям окружить наши войска в Белоруссии. Это должно было создать предпосылки для поворота танковых войск на север, уничтожения (совместно с группой армий «Север») советских войск, находившихся в Прибалтике, и овладения Ленинградом.

Лишь после выполнения этой важнейшей задачи гитлеровское командование намеревалось развернуть наступательные операции по овладению Москвой.

Операция по окружению и уничтожению советских войск в Белоруссии была возложена на группу армий «Центр» (под командованием фельдмаршала фон Бока), насчитывавшую до пятидесяти дивизий, в том числе 15 танковых и моторизованных. Группе было придано большое количество артиллерийских, саперных и других специальных частей и соединений, а также 2-й воздушный флот. Уже к исходу 21 июня эти войска развернулись вдоль нашей границы между Сувалками и Брестом.

На сосредоточение такой массы войск потребовалось значительное время, переброска войск к нашим границам производилась поэшелонно с февраля до июня 1941 г.

Из документов, опубликованных в послевоенное время, известно, что силы группы армий «Центр» были развернуты следующим образом: в так называемом сувалковском выступе, а также на участке от Августова до Остроленки (270 км) – 3-я танковая группа генерала Гота и 9-я армия генерала Штрауса, далее на юго-восток вдоль Западного Буга вплоть до Влодавы (280 км) -2-я танковая группа генерала Гудериана и 4-я армия фон Клюге. Эта группировка войск была создана для нанесения двух одновременных ударов в направлениях Сувалки – Минск и Брест – Барановичи.

Наступление в Белоруссии планировалось германским генштабом следующим образом.

3-я танковая группа во взаимодействии с войсками 9-й армии прорывает нашу оборону северо-восточнее Сувалки и, двигаясь через Вильнюс, выходит к Минску. 9-я армия частью своих сил наступает вслед за 3-й танковой группой для очистки и закрепления занятого района, а оставшимися силами двигается в общем направлении Гродно с целью расчленения и уничтожения наших окруженных войск. 2-я танковая группа, также взаимодействуя с пехотой, преодолевает укрепленную линию вдоль границы северо-западнее и южнее Бреста, а в дальнейшем наступает в общем направлении Барановичи, Минск, чтобы в районе Минска соединиться с 3-й танковой группой. Так завершается окружение советских войск в Белоруссии.

Одновременно 3-я танковая группа наносит удар на Белосток с тем, чтобы при поддержке 9-й армии «срезать» белостокский выступ.

От Минска немецко-фашистские войска должны были наступать на Смоленск, с ходу преодолевая водные преграды: Березину, Западную Двину, Днепр. При этом 3-я танковая группа и 9-я армия наступают в северо-восточном направлении и занимают Полоцко-Витебский район, а 2-я танковая группа вместе с 4-й армией действует непосредственно против Смоленска.

После падения Смоленска 3-я танковая группа вливается в группу армий «Север» для действий на ленинградском направлении.

Задача прикрытия мобилизации, подтягивания и развертывания наших войск в районе западных областей Белоруссии, естественно, возлагалась на войска Западного особого военного округа под командованием генерала армии Д. Г. Павлова. Непосредственными исполнителями этой задачи являлись 3, 10 и 4-я армии. В первый эшелон этих армий выделялись стрелковые войска, а во второй – механизированные корпуса. Стрелковые дивизии должны были развернуться вдоль границы от Копцово до Влодавы (450 км), чтобы прикрыть минское и бобруйское направления. Воздушное прикрытие наземных войск возлагалось на авиацию округа (командующий ВВС округа генерал-майор Копец).

Война застала войска округа в гарнизонах и лагерях в 50-200 км от границы. Граница охранялась лишь пограничниками. Правда, на многих участках саперы вместе с подразделениями, выделенными им в помощь из общевойсковых соединений, вели работы по укреплению новой границы.

Незадолго до войны в войсках округа началось перевооружение и связанное с ним обучение личного состава владению новыми образцами оружия и техники. Особенно большая работа проводилась по созданию механизированных и танковых соединений. Чтобы ускорить создание механизированных корпусов, они формировались на базе танковых бригад, отдельных танковых батальонов, кавалерийских и других частей. На первых порах в механизированных корпусах оставалось то же вооружение, что и в танковых бригадах и батальонах. Но уже с 1940 г. в корпуса стали поступать новые танки KB и Т-34, правда, этих танков к началу войны было еще немного.

Некоторые части получили новую технику перед самой войной и, естественно, не успели еще ее освоить. К началу войны мы имели значительное количество танков, хотя их не хватало для укомплектования механизированных корпусов. Однако многие типы танков устарели (Т-26, БТ-5, БТ-7 и др.).

Авиация накануне войны также получала новую технику. Авиационные части, имевшие на вооружении истребители И-16, И-15, И-153 («Чайка»), бомбардировщики СБ, ДБ-3, начали перевооружаться истребителями МиГ-3. ЛаГ-3, Як-1, бомбардировщиками Пе-2 и штурмовиками Ил-2.

Крайне неблагоприятными были условия того приграничного района, который стал театром военных действий в первые дни войны. Здесь едва успели переделать общеевропейскую узкую колею железных дорог на принятую у нас. Однако существовавшая здесь система дорог не могла ни в коей мере удовлетворить военные нужды. В инженерном отношении оборудование приграничной полосы также было далеко от завершения: не были закончены опорные пункты первой пограничной линии и батальонные узлы полевой обороны, не говоря уже про аэродромы, узлы связи и т. д. Кроме того, часть сил, предназначенная для округа, была в пути, подчас за 500 км от границы.

Войска противника, наступавшие в полосе Западного фронта, превосходили войска фронта в два раза, а на направлениях главных ударов, в частности на брестско-барановичском, имели четырехкратное превосходство.

В 4 часа утра 22 июня артиллерийским обстрелом нашей границы враг начал военные действия на западном направлении. Артиллерийский обстрел продолжался 1–2 часа. Одновременно были нанесены удары с воздуха по городам Гродно, Лида, Белосток, Волковыск, Барановичи, Бобруйск, Брест, Пинск и др. Глубина авиационного воздействия достигала 300 км.

Войска округа, для которых начало войны явилось полной неожиданностью, вступали в бой разобщенными группами и вследствие этого несли огромные потери, особенно в технике. Инициатива сразу же оказалась в руках противника.

Весьма характерное свидетельство мы находим в книге Гудериана «Воспоминания солдата». В частности, он пишет: «...20 и 21 июня находился в передовых частях моих корпусов, проверяя их готовность к наступлению. Тщательное наблюдение за русскими убеждало меня в том, что они ничего не подозревают о наших намерениях. Во дворе крепости Бреста, который просматривался с наших наблюдательных пунктов, под звуки оркестра они проводили развод караулов...

Перспективы сохранения момента внезапности были настолько велики, что возник вопрос, стоит ли при таких обстоятельствах проводить артиллерийскую подготовку в течение часа, как это предусматривалось приказом».[18]

Об этом же свидетельствуют и наши архивные данные.[19] В журнале боевых действий Западного фронта было сказано: «22 июня 1941 г. около часа ночи из Москвы была получена шифровка с приказом о немедленном приведении войск в боевую готовность на случай ожидающегося с утра нападения Германии».

Примерно в два – в половине третьего ночи аналогичное приказание было направлено шифром в армии, частям УР предписывалось немедленно занять УРы. По сигналу «Гроза» вводился в действие «Красный пакет», содержащий в себе план прикрытия госграницы.

Шифровки штаба округа были получены штабами армий, как оказалось, слишком поздно. 3-я и 4-я армии успели расшифровать приказание и сделать некоторые распоряжения, 10-я армия расшифровала предупреждение после начала военных действий.

Уже в первый день танковые части противника на ряде участков проникли в глубь нашей территории на 50–60 км. Связь между штабами и войсками была парализована, руководство частями и соединениями чрезвычайно затруднялось. В особенно тяжелом положении оказались соединения, находившиеся на флангах Западного фронта.

3-я армия, которой командовал генерал-лейтенант В. И. Кузнецов, была глубоко обойдена с правого фланга соединениями 3-й танковой группы противника. 56-я стрелковая дивизия 3-й армии, оборонявшаяся на фронте до 40 км, оказалась в полосе наступления трех немецких дивизий. Дивизия оставила Гродно и откатилась на юго-восток. На второй день войны она вела бои уже севернее Немана. Отошли и соседние две дивизии, 87-я и 27-я, создав оборонительный рубеж южнее и юго-западнее Гродно.

В результате отхода 3-й армии между смежными флангами Северо-Западного и Западного фронтов образовалась брешь шириной более 100 км, которую использовал враг, продвинувшийся здесь за двое суток на 120 км.

Не лучше обстояло дело и на левом фланге Западного фронта, где оборонялась 4-я армия под командованием генерал-майора

А. А. Коробкова.[20] Здесь действовали 2-я танковая группа противника и один из армейских корпусов 4-й армии. В полосе наступления гитлеровцев оказались четыре дивизии армии (6, 42, 49 и 75-я). Под напором численно превосходящего противника, имевшего в первом эшелоне 10 дивизий, в том числе четыре танковые (во втором эшелоне было шесть дивизий), наши части начали отход.

Генерал Коробков приказал командиру 14-го механизированного корпуса генерал-майору С. И. Оборину нанести контрудар из района Пружаны, Кобрин. Контрудар не удался, так как дивизии корпуса находились на большом расстоянии друг от друга и объединить их в единый мощный кулак не удалось. 4-я армия вынуждена была отойти за р. Ясельда.

Командарм не сумел правильно оценить противника и поэтому не смог принять необходимых мер, чтобы преградить ему путь. Местность же благоприятствовала организации обороны и созданию заграждений. Несмотря на превосходство противника, все же можно было замедлить его продвижение.

Отступление наших войск на флангах Западного фронта создало тяжелые условия для соединений, оборонявшихся в центре – в белостокском выступе. Здесь оборонялась 10-я армия под командованием генерал-майора К. Д. Голубева. На армию наступали четыре армейских корпуса противника – 7, 9, 13 и 42-й.

Отступление соседей, и особенно 4-й армии, создало для войск 10-й армии критическое положение. Так, 13-й механизированный корпус генерал-майора П. Н. Ахлюстина, дислоцированный в Бельске, попытался было закрепиться на рубеже р. Нужец, но, имея большой некомплект материальной части, уже 23 июня вынужден был начать отступление.

Войска, расположенные на правом фланге и в центре белостокского выступа, оказали врагу яростное сопротивление, однако в связи с катастрофическим положением на флангах фронта вынуждены были отойти на рубеж р. Бобр.

Командование Западного фронта в соответствии с директивой наркома обороны вечером 22 июня решило силами двух механизированных и одного кавалерийского корпусов с рассветом следующего дня нанести удар из района Гродно во фланг группировке противника, наступавшей из сувалковского выступа.

В эту конно-механизированную группу должны были войти: 11-й механизированный корпус 3-й армии (командир генерал-майор Д. К. Мостовенко), 6-й механизированный корпус 10-й армии (командир генерал-майор М. Г. Хацкелевич), 6-й кавалерийский корпус (командир генерал-майор И. С. Никитин). Возглавлял группу заместитель командующего Западным фронтом генерал-лейтенант И. В. Болдин.

Однако нанести по противнику фланговый удар оказалось весьма трудной задачей. Дело в том, что в исходном районе (южнее Гродно) находился лишь 11-й механизированный корпус, в то время как штаб 6-го кавалерийского корпуса был в районе Белостока, а его дивизии разбросаны на большом удалении друг от друга (36-я – в районе Волковыска, а 6-я – у Ломжи).

В назначенный срок (23 июня) начал действовать лишь 11-й механизированный корпус, остальные войска при попытке занять исходное положение для контрудара подверглись ожесточенным ударам авиации противника и в значительной мере утратили свою боеспособность.

На следующий день, 24 июня, войска 11-го механизированного корпуса и часть сил 6-го механизированного корпуса, которым удалось подойти, нанесли удар по противнику южнее Гродно и добились некоторого успеха, сковав в районе Гродно четыре пехотные дивизии противника и задержав на несколько дней их продвижение на Лиду.

Однако уже 25 июня наш контрудар захлебнулся. Это объяснялось почти полным отсутствием авиации и недостаточным артиллерийским, в первую очередь зенитным, прикрытием. Наши потери в личном составе и материальной части от авиации и артиллерии противника были очень велики. В условиях непрекращающихся ударов противника с воздуха не могло быть налажено и снабжение войск боеприпасами и горючим.

В Москве в этот период очень слабо представляли себе обстановку, сложившуюся на фронте. Задача состояла в том, чтобы быстро вывести из-под удара соединения, находившиеся в приграничных районах, на те рубежи, где можно было организовать жесткую оборону, а не бросать разрозненные соединения в бесцельное в тех условиях контрнаступление.

В итоге этих событий многие наши части оказались в кольце вражеских войск и в неравных боях понесли громадные потери или были полностью уничтожены. Среди этих войск находился и 6-й кавалерийский корпус, которым я командовал в период освободительного похода в Западную Белоруссию. И сейчас, по прошествии стольких лет, трудно смириться с мыслью, что перестали существовать эти доблестные кавалерийские части.[21]

Многие наши воины оказались в фашистском плену, в том числе и командир 6-го кавалерийского корпуса генерал-майор Иван Семенович Никитин, старый кавалерист, еще в Гражданскую войну командовавший кавалерийским полком.

После тяжелых боев на ломженском направлении 6-й кавалерийский корпус вынужден был отходить на восток. Отход был очень тяжелым. Связи со штабом фронта не было. Тыл оказался отрезанным. Начиная с утра 22 июня кавалеристы не знали ни сна, ни отдыха. Несмотря на это, люди проявляли чудеса стойкости и храбрости. Сам генерал сутками не сходил с коня, появлялся на самых трудных участках, неоднократно лично водил части в контратаки. Но с каждым часом становилось все труднее и труднее. Над отходящими колоннами конницы непрерывно висела вражеская авиация, их разрезали и дробили фашистские танковые части. В одном из боев Никитин с горсточкой кавалеристов был отрезан и прижат к реке. И здесь раненого и тяжело контуженного генерала гитлеровцы в бессознательном состоянии захватили в плен.

В плену Никитину предложили подписать листовку о том, что он добровольно сдался в плен и встретил вежливое обращение немецкого командования. Несмотря на жестокие издевательства, попытки подкупа, советский генерал остался верен своей Родине. В лагере для военнопленных Хаммельбург, в Средней Германии, Никитину удалось организовать с помощью своих бывших сослуживцев майора Николая Панасенко и генерала Алахвердова движение сопротивления. Вскоре к этой организации примкнули офицеры А. К. Ужинский, Б. И. Николаев, Г. И. Кикоть, Р. Р. Эрусте, Н. Т. Капелец и др. Организация начала распространять листовки, написанные огрызком карандаша на листке бумаги. Вскоре десятки агитаторов, руководимых подпольной организацией, вели работу среди военнопленных, поднимали их моральный дух, направляя их ненависть к врагу в общий поток организованного сопротивления.

Фашисты заметили это, усилили репрессии, стали подсылать провокаторов, но работа, став более конспиративной, продолжалась, организовывались акты диверсий и саботажа теми военнопленными, которые работали на заводах.

В декабре 1941 г. подпольная организация сумела распространить радостную весть о нашей победе под Москвой. 6 января 1942 г. Никитин и Алахвердов были вывезены из лагеря и в апреле были зверски казнены в одной из тюрем гестапо, где их содержали в каменных казематах прикованными цепями к стене в течение четырех месяцев.

Однако в лагере Хаммельбург продолжалась работа, ее возглавлял генерал-майор авиации Григорий Илларионович Тхор, а после того как он был схвачен гестаповцами, генерал-майор танковых войск Николай Филиппович Михайлов. Оба они погибли смертью героев от рук палачей.

Оставшиеся в живых хаммельбуржцы Кикоть, Ужинский, Панасенко рассказали об их беспримерном подвиге.

3-я танковая группа противника, захватившая Вильнюс, двинулась на Молодечно и, по существу не встречая сопротивления, вышла к Минскому укрепленному району.

Такой успех врага был отчасти связан с тем, что командование Западного фронта приняло не соответствовавшее сложившейся обстановке решение о наступлении в сторону Лиды войск, находившихся к северо-западу от Минска.

Плохо были организованы боевые действия войск и на левом крыле фронта – на барановичском направлении. Войска 4-й армии, в значительной степени уже обескровленные, поспешно отходили на восток.

Для организации рубежа обороны на этом направлении была выгодна р. Шара. Однако находившиеся здесь войска (до трех дивизий) действовали разрозненно. Танковые соединения врага легко преодолели этот рубеж и вышли в район Барановичей.

Таким образом, несмотря на мужество и героизм советских воинов, стойкость многих частей и соединений, приграничное сражение окончилось для нас неудачно.

Навсегда останутся в памяти советского народа бессмертные подвиги героических защитников Брестской крепости и многих других воинов, погибших в первые дни войны.

3-я танковая группа противника за четыре дня наступления продвинулась в глубь нашей территории более чем на 200 км. Заняв Вильнюс и не встретив здесь организованного сопротивления, она повернула основные силы на Молодечно, Минск и охватила соединения Западного фронта с севера и северо-востока. В то же время 2-я танковая группа, взаимодействуя с 4-й армией, охватила войска фронта своей мотопехотой с юга и юго-востока, углубившись на нашу территорию также примерно на 200 км.

В связи с поворотом 3-й танковой группы к Минску количество войск противника в полосе Западного фронта увеличилось еще на 12 дивизий. Продолжало возрастать и превосходство противника в боевой технике, поскольку мы несли большие потери в материальной части от ударов вражеской авиации и артиллерии.

Все это создало крайне неблагоприятную обстановку не только для организации более или менее стабильной обороны (о сколько-нибудь значительных контрударах в этот момент не могло быть и речи), но и для отступления наших войск, приказ о котором наконец был отдан командующим Западным фронтом.

Так, для отхода войск в направлении Белосток – Новогрудок свободной оставалась лишь полоса шириной до 50 км, где, к несчастью, не было ни одной шоссейной дороги. По обеим сторонам этой полосы действовал неприятель.

Можно представить себе, в каких условиях происходило отступление при непрерывных арьергардных и фланговых боях.

Плохие дороги затрудняли использование автотранспорта, горючего не было, большое количество автомобилей было потеряно, не хватало и лошадей. Отступавшие походным порядком войска подвергались беспрерывной жестокой бомбардировке с воздуха.

С каждым днем обстановка все более осложнялась. Моторизованные части врага уже к вечеру 25 июня, наступая на север, вышли на дорогу Волковыск – Слоним и перерезали наиболее удобный и прямой путь отступления. Почти одновременно пехота противника (9-я и 4-я армии) создала угрозу расчленения войск, находившихся западнее Слонима.

Войска нашей 10-й армии при отходе с трудом обеспечивали свой левый фланг от непрерывных ударов противника с юго-запада. Нелегко им было удерживать и дорогу, по которой наши части отступали на Белосток – Волковыск.

Кровопролитная борьба шла юго-восточнее Волковыска, где противник пытался отрезать пути дальнейшего отхода на юго-восток через Ружаны и на восток на Слоним и Барановичи скопившимся здесь в большом количестве отступавшим войскам.

3-я армия, отходившая в направлении на Новогрудок, вынуждена была вести непрерывные бои с частями 8-го армейского корпуса, стремившегося выйти через Лунны на Мосты для встречи с 47-м танковым корпусом 2-й танковой группы.

26 июня начались активные боевые действия в Минском укрепленном районе. Здесь оборонялись сведенные в 13-ю армию (командующий генерал-лейтенант П. М. Филатов) три корпуса

(2-й и 44-й стрелковые и 20-й механизированный). Они и завязали ожесточенные бои с вышедшими сюда танковыми силами

39-го танкового корпуса 3-й танковой группы противника.

28 июня, в день моего приезда в Москву, противник добился окружения ряда частей 10-й армии под Белостоком (правда, в последующем большинству из них удалось прорваться на восток).

29-30 июня положение еще более ухудшилось – 47-й корпус противника прорвался к Минску и соединился здесь с 39-м танковым корпусом. Так произошло соединение 2-й и 3-й танковых групп противника. Наша 13-я армия, действовавшая в этом районе, с боями отступила на линию Борисов – Смолевичи – р. Птичь.

В результате соединения 3-й и 2-й немецких танковых групп восточнее Минска наши войска, отступавшие из Гродно и Белостока, оказались в окружении. В частичное окружение попали и соединения, оборонявшиеся в Минском укрепленном районе. Окруженные войска организовали оборону в районе Налибокская Пуща, Новогрудок, Столбцы.

Завершив окружение наших войск восточнее Минска, противник продолжал развивать наступление на восток к Днепру. Сил для отпора врагу, двигавшемуся из района Минска к Днепру, у нас фактически не было. Осуществить важнейшую в тех условиях задачу создания фронта обороны восточнее Минска на имевшихся там природных рубежах, в частности на р. Березина, не было почти никакой возможности. Противник мог беспрепятственно выйти на Березину, а затем и на Днепр, до которого оставалось не более 150 км. И, таким образом, сосредоточившиеся в это время на рубеже Днепра наши свежие силы, подвозимые из тыла, могли, не успев развернуться, попасть под удар.

Вот в такой обстановке, когда требовались самые решительные и неотложные меры, чтобы выиграть время для создания обороны по Западной Двине и Днепру, прибыли мы с генералом Маландиным на фронт.

В конце этого дня 29 июня генерал Гальдер, начальник германского генерального штаба, сделал следующую запись в дневнике о положении на фронте группы армий «Центр»:

«На фронте группы армий „Центр“ события развиваются в соответствии с намеченным планом. В результате беспокойства фюрера по поводу слишком глубокой операции танковых групп главнокомандующий сухопутными войсками... в своем разговоре с командующим группой армий „Центр“ указал Бобруйск лишь как рубеж, на который должно было выдвинуть охранение. Однако на деле Гудериан (и рассматривая это с оперативной точки зрения, надо сказать, что он имеет на это полное право) наступает двумя танковыми дивизиями на Бобруйск и ведет разведку в направлении р. Днепр, явно не для того, чтобы наблюдать за районом Бобруйска, а с целью форсирования р. Днепр, если для этого представится возможность. Если бы он этого не сделал, то допустил бы крупную ошибку. Я надеюсь, что сегодня он овладеет мостами через р. Днепр у Рогачева и Могилева и тем самым откроет дорогу на Смоленск и направление на Москву. Только таким образом удастся сразу обойти укрепленное русскими дефиле между р. Днепр и р. Западная Двина и отрезать расположенным там войскам противника путь на Москву. Следует надеяться, что командование группой армий „Центр“... самостоятельно примет правильное решение».[22]

На командный пункт Западного фронта, находившийся в лесу недалеко от Могилева, мы приехали рано утром. Командующий в это время завтракал в небольшой, отдельно стоящей палатке. Я зашел в палатку, а генерал Маландин пошел искать начальника штаба фронта. Генерал Павлов приветствовал меня, по своему обыкновению, довольно шумно, забросав множеством вопросов и восклицаний:

– Сколько лет, сколько зим! Какими судьбами к нам вас занесло? Надолго ли?

Вместо ответа я протянул ему предписание. Пробежав глазами документ, Павлов, не скрывая недоумения и беспокойства, спросил:

– А меня куда же?

– Нарком приказал ехать в Москву, – ответил я.

Павлов пригласил меня к столу.

Я отказался от завтрака и сказал ему:

– Нам нужно поскорее разобраться в обстановке на фронте, выяснить состояние наших войск, осмыслить намерения противника.

Павлов после непродолжительной паузы заговорил:

– Что можно сказать о создавшейся обстановке? Ошеломляющие удары противника застигли наши войска врасплох. Мы не были подготовлены к бою, жили по-мирному, учились в лагерях и на полигонах, поэтому понесли большие потери, в первую очередь в авиации, артиллерии, танках, да и в живой силе. Враг глубоко вторгся на нашу территорию, заняты Бобруйск, Минск.

Павлов ссылался также на позднее получение директивы о приведении войск в боевую готовность.

Как стало теперь известно, действительно, если бы директива по приведению войск в боевую готовность была получена несколько раньше, а командование фронта со своей стороны предприняло ряд мер по поднятию боевой готовности, войска не понесли бы таких потерь и противник получил бы должный отпор.

Опоздание с распоряжением о приведении войск в боевую готовность связано с тем, что Сталин, будучи главой правительства, верил в надежность договора с Германией и не обратил должного внимания на поступавшие сигналы о подготовке фашистов к нападению на нашу страну, считая их провокационными. Сталин полагал, что Гитлер не решится напасть на СССР. Поэтому он не решился своевременно на проведение срочных и решительных оборонительных мероприятий, опасаясь, что это даст повод гитлеровцам для нападения на нашу страну. На Сталине, являвшемся фактически главой государства, лежит основное бремя ответственности за наши поражения.

Но в том, что удар противника оказался внезапным для наших войск, а также в последующих драматических событиях в дни приграничного сражения определенную долю ответственности несут также высшие военные инстанции. Им необходимо было принять все меры для изучения вероятного противника, его планов, замыслов, а затем и группировки его войск у наших западных границ. Если бы правительству были представлены всесторонне проанализированные и достаточно надежные данные об обстановке на западных границах, я думаю, оно не смогло бы игнорировать их. Но даже и в том случае, если бы правительство, допуская явную ошибку, не приняло должных мер, Наркомат обороны и Генеральный штаб могли бы принять меры, не входящие в компетенцию правительства и не идущие вразрез с его указаниями. Я имею в виду усиление боеготовности частей, бдительности командного и всего личного состава. Вполне возможным был, например, частичный вывод войск в порядке плановых учений с зимних квартир и из лагерей в подготовленные районы близ границы. Это касается и артиллерии, которая в решающий момент оказалась слишком далеко на своих летних полигонах, и авиации, которую можно было со стационарных аэродромов исподволь рассредоточить по полевым.

Даже эти частные мероприятия не только повысили бы боевую готовность войск прикрытия, но и поставили бы их в более благоприятные условия по сравнению с теми, в которых они оказались в момент удара фашистских войск.

Мы сохранили бы в боеспособном состоянии часть авиации и могли драться с врагом всеми видами современного оружия. Кроме того, если бы Наркомат и Генштаб знали подлинные замыслы врага и его планы на первые дни войны, а также верно оценили имевшиеся у них данные о силах и средствах его ударных группировок, они смогли бы в первые недели и месяцы войны более конкретно, а значит, и более уверенно и успешно осуществлять руководство войсками. В конце разговора с Павловым было решено созвать руководство штаба фронта.

Пока собирались генералы и офицеры фронта, я пошел представиться маршалам К. Е. Ворошилову и Б. М. Шапошникову, недавно прибывшим в штаб фронта. Цель их приезда заключалась в том, чтобы на месте разобраться в обстановке и помочь командованию фронта.

К. Е. Ворошилов сказал мне:

– Дела очень плохи, сплошного фронта пока нет. Имеются отдельные очаги, в которых наши части стойко отражают яростные атаки превосходящих сил врага. Связь с ними у штаба фронта слабая. Павлов плохо руководит войсками. Нужно немедленно подтягивать резервы и вторые эшелоны, чтобы закрыть образовавшиеся бреши и задержать наступление противника, по-настоящему организовать управление войсками.

Борис Михайлович Шапошников был более конкретен, он указал мне, на какие направления необходимо безотлагательно бросить резервы.

После этого разговора я имел беседу и с членом Военного совета фронта секретарем ЦК КП Белоруссии П. К. Пономаренко, который, как и маршалы, дал отрицательную оценку управлению войсками со стороны штаба и командования фронта.

Беседа с Павловым, с членом Военного совета Пономаренко, советы маршалов позволили мне в известной степени сориентироваться в обстановке и осмыслить происходящие события.

Вместе с маршалом Шапошниковым, первым секретарем ЦК КП Белоруссии Пономаренко и генералом Маландиным мы прошли в палатку оперативного управления, где за это время собрались командующие родами войск, начальники управлений и служб фронта, офицеры и генералы штаба. Вначале до сведения присутствующих было доведено решение правительства о смене руководства фронта, затем были заслушаны информации начальника разведуправления штаба фронта о противнике и начальника оперативного управления о положении своих войск. Сведения о противнике и действиях войск были скудные и показывали, что в деле разведки и управления войсками имеется много недостатков. Однако было ясно, что враг, нанеся своими танковыми и подвижными войсками при массированной поддержке авиации удар на минском и бобруйском направлениях, продолжает движение на восток.

Я кратко подвел итоги и сказал, что мы должны принять все меры, чтобы остановить дальнейшее продвижение противника на минском и бобруйском направлениях. Для этого необходимо было усилить эти направления, в частности ускорить выдвижение 1-й Московской мотострелковой дивизии в район Борисова, а также направить туда для помощи штабных офицеров.

На бобруйском направлении необходимо было удержать переправу через р. Березина, для этого требовалось усилить части, которые вели там напряженные бои, отрядами заграждения. Кроме того, был отдан ряд других распоряжений по организации обороны на р. Березина и других рубежах.

В заключение я особо подчеркнул, что Центральный Комитет нашей Коммунистической партии и Советское правительство принимают все меры к тому, чтобы организовать отпор врагу, вероломно напавшему на нашу страну. Партия проявляет большую заботу о нашем фронте, посылает нам свежие силы, подтягивает крупные резервы.

Наша задача, задача всех командиров и политработников и всех воинов заключается в том, чтобы выполнить приказ Родины, остановить врага и нанести ему поражение. Нужно проявить больше организованности и больше упорства в бою.

Я стремился убедить людей в силе и могуществе нашей страны, в неисчерпаемой энергии советских людей в тылу. Это было необходимо, потому что даже в высшем командном составе фронта были люди, которые в эти тяжелые дни потеряли голову и перестали понимать происходящее. Каждый начальник, каждый командарм получил совершенно конкретное задание со строго установленным сроком исполнения.

Надо сказать, что бездействие вообще порождает неуверенность и слабость, а в военном деле в боевой обстановке это чревато особенно тяжелыми последствиями.

После этого совещания П. К. Пономаренко коротко информировал Военный совет и руководящий состав штаба фронта о том, что предпринимают сейчас ЦК КП и правительство Белоруссии в области оборонной работы и хозяйственной деятельности, что они мобилизуют все силы на оказание помощи Красной Армии в борьбе с коварным врагом.

Основной задачей войск фронта в сложившейся обстановке было не дать противнику помешать сосредоточению и развертыванию наших войск, прибывающих из внутренних округов страны. Эти войска должны были подготовить новый оборонительный рубеж, прикрыв мобилизационное развертывание. Нужно было любой ценой, любыми средствами задержать противника, выиграть время, необходимое для занятия новыми силами рубежей рек Западная Двина и Днепр.

В течение всего первого дня командования войсками фронта я изучал по документам свои войска, изучал противника, отдавал отдельные распоряжения, советовался с начальником штаба фронта и с другими офицерами и генералами штаба фронта. Меня ни на минуту не оставляла мысль о том, что нужно взять в руки нарушенное управление войсками и заставить их драться не разрозненно, а организованно по определенному замыслу, во взаимодействии всех родов войск. Я совершенно ясно понимал, что только войска организованные, связанные единой идеей боя, могут остановить продвижение противника, преградить ему путь к нашей столице, нанести ему поражение.

После изучения еще и еще раз сложной и запутанной обстановки на Западном фронте я отдал первую директиву:

«Директива № 14

Штаб Западного фронта Могилев 1.7.41 года

17 часов 45 минут Карта 1:500 000


1. Противник захватил Минск и стремится выйти на Днепр, направил основные усилия на Могилев и Жлобин.

Основная группировка противника отмечена до 1000–1500 танков восточнее Минска и до 100 танков прорвались через Березину в районе Бобруйска.

2. Справа и слева фланги открыты.

Задачи армий фронта не допустить противника выйти на рубеж Днепра и до 7.7 удерживать рубеж реки Березина на фронте Борисов, Бобруйск, Паричи, обеспечивая себя от обхода танков справа севернее Борисова.

Прорвавшиеся танки в районе Бобруйска уничтожить.

3. 13-й армии в составе 50, 64, 100, 108 и 161-й стрелковых дивизий, отрядов Борисовского гарнизона, 7-й противотанковой бригады, сводного отряда кавалерии, управлений 2 и 44-го стрелковых корпусов, 31-го кап РГК в ночь на 3.7 отойти и упорно оборонять рубеж реки Березина на фронте Холхолица, Борисов, Бродец, имея 50-ю сд в резерве в районе Погодища и 7-ю противотанковую бригаду в районе Погост.

Выход частей на указанный рубеж осуществить с таким расчетом, чтобы до 2.7 удерживать промежуточный рубеж Холхолица, Смаков, Слободки, Черновец. Граница слева – Становичи, Червень, Быхов.

4. 4-й армии в составе 55 и 156-й сд, сводных 42 и 6-й сд, 20-го мк и четырех отрядов заграждения в ночь на 3.7 отойти на рубеж р. Березина и упорно оборонять фронт Бродец, Бобруйск, обратив особое внимание на противотанковую оборону в направлении Свислочь, Могилев, используя отряды заграждения, не пропустить на линию Слобода, Н. Городок, Озерцы.

Отход провести с таким расчетом, чтобы до 2.7 удержать промежуточный рубеж Черем, Осиповичи.

5. Командиру 17-го мк к 3.7 вывести корпус в район Колбы, Слободка, Сума, где привести части в порядок. 4.7 быть готовым к действиям в направлении Бобруйска для захвата последнего во взаимодействии с 204-й вдб и 34-й сд.

6. Командующему ВВС:

1) Прикрыть отход и сосредоточение войск на рубеж реки Березина. 2) Быть готовым обеспечить атаку 17-го мк и 155-й сд в направлении Бобруйска с воздуха, действуя в непосредственной связи с атакующими по пехоте и танкам противника. 3) Рядом повторных вылетов уничтожить противника на Бобруйском аэродроме и танковые колонны противника восточнее и западнее Бобруйска у Смолевичей и Борисова.

7. Командный пункт 13-й армии 4.7 Герин, 4-й армии Рогачев.

8. КП штаба фронта лес 12 км северо-восточнее Могилева. Примечание: По изучении и усвоении директивы таковую уничтожить.


Командующий фронтом Член Военного совета

Еременко Фоминых

Начальник штаба

Маландин».[23]

Эта директива сыграла свою положительную роль в вопросах налаживания управления войсками, положила начало организованному отходу и упорной обороне.

В день, когда была отдана первая директива, я занялся и авиацией. Особо волновала воздушная обстановка, ибо с 22 июня авиация противника атаковала нас, наносила нашим войскам и тылам много вреда, мешала сосредоточению войск, полностью господствовала в воздухе.

Положение было не из легких. Фронт имел очень мало авиации (насчитывалось исправных всего 120 машин). 1 июля нам подбросили еще 30. Из 150 исправных самолетов 52 были истребители. Было принято решение имеющейся авиацией нанести удар по двум группировкам танковых войск Гудериана. В те дни авиация противника полностью господствовала в воздухе. Не встречая сопротивления, она действовала на бреющих полетах, обстреливала дороги, бомбила наши войска, разрушала города, истребляла мирное население. Враг наглел с каждым днем, все более отчетливо проявлялся его звериный облик. В те тяжелые дни и бессонные ночи в ярости сжимал я кулаки, отыскивая пути и возможности для отпора. Ежедневные картины разрушения, гибели и страданий стояли перед глазами. Но уверенность в будущей победе не покидала меня ни на минуту, мысленно я восклицал, что мы найдем выход, мы сумеем противопоставить свою мощь фашистам и навязать врагу свою волю!

1 июля по моему приказанию был произведен первый налет нашей авиации. До полудня самолеты использовались на Бобруйском, вторую половину дня – на Борисовском направлении. На переправы через Березину, наведенные войсками Гудериана, мы послали 15 штурмовиков под прикрытием звена истребителей. Зная, что противник сейчас же поднимет в воздух свою истребительную авиацию, мы через 7–8 минут послали в район боя 24 истребителя. Наш тактический прием полностью оправдался. Как только наши штурмовики начали бомбить переправы и аэродромы в Бобруйске, гитлеровцы сейчас же выслали истребители. Завязался воздушный бой. Сколько было радости для войск и населения, когда над Могилевом на глазах у всех за несколько минут было сбито пять немецких самолетов, а шестой загорелся и тоже пошел на снижение. В районе Бобруйска мы уничтожили 30 самолетов. А за два дня воздушных боев противник потерял не менее 60 самолетов. Когда я сообщил об этом в Москву, начальник Генерального штаба тов. Жуков даже переспросил меня по телефону, не ошибся ли я.

Сами мы потеряли лишь 18 машин. В этих боях совершил еще один героический подвиг дважды Герой Советского Союза депутат Верховного Совета бывший летчик-испытатель подполковник Степан Павлович Супрун. Советский ас вступил в бой с шестью немецкими истребителями, один из них сбил, однако силы были слишком неравными. Самолет Супруна загорелся от нескольких прямых попаданий, сам он был смертельно ранен. Останки героя были похоронены местными жителями и бойцами службы ПВО. Спустя много лет могила летчика была найдена.

До этого времени авиация противника, почти не встречая в воздухе наших самолетов, действовала на широком фронте небольшими группами. Мы же использовали свою немногочисленную авиацию массированно и поэтому имели успех. Эти двухдневные воздушные бои имели немаловажное значение для решения дальнейших задач. Врагу был нанесен на этом участке фронта первый серьезный удар с воздуха. Наши летчики воспрянули духом: они поняли, что неприятеля надо побеждать мастерством и высокой организованностью. Воодушевилась и пехота, так как весть о нанесении немцам потерь в воздухе передавалась из уст в уста.

Вместе с начальником штаба фронта генералом Г. К. Маландиным мы решили в те дни и ряд других неотложных проблем. Начальнику инженерного управления было дано указание укрепить район Могилева. За три-четыре дня была создана сильная полоса заграждений. Гитлеровцы в течение десятидневных боев (с 1 по 10 июля) не могли преодолеть наши противотанковые рвы, лесные завалы, минные поля. В результате мы выиграли время и развернули подходившие резервы.

Вплотную занялись мы и вопросом применения зажигательных средств как эффективного в тот момент способа борьбы с танками. В мирное время мне приходилось присутствовать на занятиях, где проверялось действие КС (горючая жидкость). Узнав, что под Гомелем есть химический склад с запасами этой смеси, мы организовали доставку ее на самолетах на фронт. Привезли не менее 10 тысяч бутылок. Тотчас же был отдан приказ частям о проведении инструктивных занятий с командным составом и о скорейшем обучении специальных противотанковых истребительных команд.

Широко развернули мы организацию партизанских отрядов. ЦК КП Белоруссии подбирал людей из партийного актива в отряды, а командование фронта инструктировало их, одевало, вооружало винтовками, гранатами и ручными пулеметами. 30 июня было создано 28 партизанских отрядов. Это положило начало партизанскому движению. Задачи отрядам поставил Военный совет фронта. Им предстояло на бобруйском и минском направлениях сжигать самолеты на вражеских аэродромах, истреблять летчиков, разрушать железнодорожное полотно, взрывать мосты и склады. Так замечательное движение советских партизан, родившееся на белорусской земле, вступало в свою организованную стадию.

Отрадно вспомнить, что постепенно к лучшему стала изменяться работа штаба фронта и войскового командования. Люди повысили дисциплину и, главное, улучшили руководство войсками. Все это явилось результатом огромной работы партии, упорного труда офицеров и генералов, направляющей работы высших штабов и политорганов. Это позволило постепенно оправиться от первого ошеломляющего удара противника. Но это было, конечно, только началом, еще множество трудностей предстояло преодолеть. Последствия просчета Красной Армии пришлось преодолевать в течение многих месяцев первого периода войны.

В результате десятидневных боев в районе Могилева и пятидневных в районе Борисова врагу был нанесен немалый урон в живой силе и технике. Эти бои явились началом организованных действий наших войск на западном направлении, постепенно оправлявшихся от вероломного и внезапного удара немецких полчищ, но обстановка оставалась напряженной.

Примечательно, что 3 июля Гальдер писал о форсировании рек Западная Двина и Днепр как о фактах, которые, по сути дела, совершились, и утверждал, что теперь речь пойдет не столько о разгроме вооруженных сил врага, сколько о промышленных районах противника, которые надо отнять.

Тут же Гальдер набросал план разгрома Англии, так как с Россией, по его мнению, все покончено. Он пишет, в частности, что в самом ближайшем будущем «на первый план снова выступят дальнейшие задачи войны против Англии», а именно подготовка «наступления через перешеек рек Нил и Евфрат».[24]

Генерал Гот, исходя из реальной обстановки на фронте, писал: «Таким образом оказалось, что 3 июля на всем фронте наступления 3-й танковой группы продвижение было остановлено».[25]

Глава третья

В 22-й армии

Уже ко 2 июля организация наших войск на Центральном участке подверглась изменению. По решению И. В. Сталина, назначенного Верховным Главнокомандующим и Народным комиссаром обороны, было создано Западное направление Красной Армии для противодействия гитлеровской группе армий «Центр», рвущейся через Смоленск на Москву. Западное направление, включившее в себя несколько фронтов, в том числе и Западный, возглавил бывший Нарком обороны Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко. Таким образом, я как командующий Западным фронтом оказался в роли его первого заместителя по данному фронту (приказ был подписан 2 июля 1941 г.). 4 июля тов. маршал прибыл на Западный фронт.

Нам не удалось при первой встрече детально побеседовать обо всем, так как из района Борисова шли тревожные вести, и я немедленно отправился туда. Здесь развернулись ожесточенные бои. Противник значительно превосходил нас в силах, главным образом в танках, вражеская авиация безраздельно господствовала в воздухе. Трудное положение защитников Борисова усугублялось почти полным отсутствием противотанковой артиллерии и недостатком других средств борьбы с танками. Город обороняло танковое училище под командованием корпусного комиссара И. З. Сусайкова. Курсанты и офицеры училища во главе со своим начальником проявили героизм и самоотверженность, но удержать город, естественно, не смогли. 2 июля Борисов был захвачен гитлеровцами. Их танки переправились через р. Березина, так как мост взорван не был. Между тем мною было отдано приказание о взрыве моста. Однако те, кому надлежало его выполнить, не сумели это сделать. Мне докладывали потом, что это серьезное упущение объяснялось техническими причинами. При более детальном изучении вопроса оказалось, что речь шла о нерадивости в выполнении приказания. Тов. Сусайков был ранен в бою при обороне города, поэтому не был привлечен к ответственности за невыполнение приказа.

После падения Борисова в этот район была срочно переброшена только что подошедшая своим ходом из Москвы 1-я Московская мотострелковая дивизия. Я немедленно отправился туда. В составе дивизии имелось до 100 танков, в том числе несколько Т-34, остальные Т-26. Командовал дивизией полковник Я. Г. Крейзер. Силами этой дивизии, оставшимися подразделениями Борисовского танкового училища и другими отходившими частями удалось задержать врага, бешено рвавшегося вперед вдоль шоссе Минск – Москва. На одном из рубежей под Борисовом был организован контрудар, задержавший продвижение врага на двое суток. За умелое проведение контрудара и проявленный при этом личный героизм полковник Крейзер по моему представлению был удостоен звания Героя Советского Союза.

Гудериан писал об этом ударе: «18-я танковая дивизия получила достаточно полное представление о силе русских, ибо они впервые применили свои танки Т-34, против которых наши пушки в то время были слишком слабы».[26]

В дальнейшем, применяя тактику подвижной обороны, мы медленно отходили от рубежа к рубежу, используя каждый удобный случай для коротких контратак. В донесении от 4 июля 1941 г. я сообщал: «13-я армия в течение дня продолжала вести бой за переправы на р. Березина. 50-я стрелковая дивизия, переправившись на восточный берег р. Березина, перешла к обороне на фронте Холхолица, Студенка. 1-я мотострелковая дивизия и сводный отряд Борисовского гарнизона продолжали вести бой с переправившимися в районах Борисов и Чернявка мотомехчастями противника. В этом бою геройски сражалась 1-я мотострелковая дивизия, действовавшая на рубеже Крупки. Дивизия при этом несла большие потери. Полк дивизии, занимавший оборону севернее Борисова, понес большие потери от авиации противника...

...Противник же вел огонь только бронебойными снарядами, которые хотя броню KB не пробивали, но рвали гусеницы. Дивизия перешла к обороне».[27]

Таким образом мы сдерживали врага вплоть до Орши, на подступах к которой к этому времени развернулась 20-я армия генерал-лейтенанта П. А. Курочкина. Армия сумела создать здесь прочную оборону и героически ее удерживала, пока не была обойдена противником с обоих флангов. После этого армия получила приказ отойти на новый рубеж.

6 июля меня вызвал с борисовского направления маршал С. К. Тимошенко. Встретились мы на перекрестке дорог севернее Орши. Кроме нас, были еще генерал-лейтенант П. А. Курочкин и помощник командующего войсками по бронетанковым силам генерал-майор танковых войск А. В. Борзиков.[28]

Здесь же за обочиной дороги, в кустах, мы коротко обсудили создавшееся на фронте положение, я информировал присутствовавших о боях на борисовском направлении. Обстановка была тяжелой, но все же ободряющей: мы к этому времени уже образовали фронт. Правда, не плотный, но все-таки фронт. Наши армии к этому времени имели по 30–40 % состава своих войск на рубеже вновь образованного фронта, и даже подошли 5-й и 7-й механизированные корпуса.

Противник все время рвался вперед и стремился помешать образованию нового фронта. С этой целью особенно активно двигались вперед подвижные группы Гудериана и Гота, поддержанные массированными ударами авиации.

К 4 июля 3-я танковая группа Гота вышла в район Лепель, Улла, Полоцк. Одновременно часть сил 2-й танковой группы Гудериана прорвалась в район Быхова. Оба эти обстоятельства, в первую очередь успех 3-й танковой группы, создали серьезную угрозу всему правому крылу фронта, особенно 22-й армии, которая в это время еще не завершила развертывания.

В тот же день, 4 июля, позиции 22-й армии были атакованы 19-й танковой дивизией северо-западнее Полоцка, 18-й моторизованной дивизией – в районе Полоцка и 20-й танковой дивизией – в районе Уллы.

Две танковые дивизии – 20-я и 7-я, заняв Лепель и Чашники, наступали на Витебск, нацеливаясь в стык наших 22-й и 20-й армий.

В то же время танковая дивизия из 2-й танковой группы Гудериана, прорвавшаяся к Днепру в районе Быхова, вела бой за переправы, стремясь обеспечить развитие наступления танковым корпусам группы: 24-му – на Славгород (Пропойск), 46-му – на Горки, Починок, Ельню, 47-му – на Смоленск.

В этой обстановке командующий фронтом определил, что главной угрозой для войск фронта являлась 3-я танковая группа Гота, наступавшая из района Лепель, Полоцк в направлении Витебска и севернее.

С этим выводом все мы были согласны, но в качестве ответа на эту угрозу мне представлялось наиболее целесообразным нанесение короткого удара при вклинении противника в нашу оборону. Я считал, что нанесение глубокого контрудара механизированными корпусами далеко за пределами нашей обороны, при котором была неизбежна их изоляция от других войск, отсутствие прикрытия с воздуха с помощью авиации и зенитной артиллерии и поддержки со стороны пехоты и артиллерии, едва ли приведет к успеху. Это не значит, конечно, что я вообще отрицал правомерность глубоких действий крупных механизированных войск, но в то время необходимо было строго учитывать специфические условия обстановки.

В соответствии с указанием Ставки маршал Тимошенко отдал приказ войскам, с содержанием которого он и познакомил меня. Суть приказа сводилась к следующему: прочно оборонять линию Полоцкого укрепленного района, рубеж р. Западная Двина, Сенно, Орша и далее по р. Днепр, не допустить прорыва противника в северном и восточном направлениях.[29]

22-я армия получила задачу оборонять Полоцкий укрепленный рубеж и рубеж по р. Западная Двина до Бешенковичей включительно; 20-я армия – оборонять Бешенковичи, Шклов; 21-я армия – Могилев, Быхов, Лоев.

Командующему 20-й армией П. А. Курочкину была поставлена задача уничтожить главную группировку противника, наступающую из района Лепеля. С этой целью 5-му и 7-му механизированным корпусам было приказано нанести контрудар из района севернее Орши в направлении Сенно, а затем развить наступление на Лепель и Кубличи во фланг наступавшим на Витебск войскам противника.

Окончательное решение командующего фронтом было сформулировано следующим образом: «Прочно удерживая рубежи р. Зап. Двина, Днепр, с утра 6.7.41 г. перейти в решительное наступление для уничтожения лепельской группировки противника».[30]

Идея этого решения не соответствовала наметкам тех контрмероприятий, которые я предлагал осуществить, но время было не такое, чтобы оспаривать приказ старшего начальника.

Глубина ударов была определена для 5-го корпуса до 140 км (из района Высокое, ст. Осиновка на Сенно, Лепель) и для 7-го – до 130 км (из района Рудня, ст. Крынки на Бешенковичи, Лепель). Глубина последующей задачи корпусов достигала 200 км.

Механизированные корпуса, предназначенные для контрудара, были в основном укомплектованы. Каждый из корпусов имел свыше 700 танков. Однако современных танков (KB, Т-34) было очень мало. Подавляющее большинство составляли машины устаревших конструкций (БТ-7 и Т-26). У противника насчитывалось до 1000 танков лучших конструкций под командованием имевших большой боевой опыт немецких танковых командиров. Основная беда, однако, состояла в том, что нашим корпусам предстояло действовать, по существу, без всякого авиационного обеспечения (в распоряжении Западного фронта было всего 55–65 исправных самолетов-истребителей).

Идея контрудара, подсказанная Ставкой, шла вразрез с теми мероприятиями, которые намечались до вступления Тимошенко в командование фронтом. В той обстановке целесообразно было бы сосредоточить 5-й и 7-й корпуса в треугольнике Смоленск – Витебск – Орша, чтобы использовать их для нанесения контрудара в случае прорыва противником нашей обороны, созданной на линии Витебск – Орша.

Эта наметка была известна товарищу Тимошенко, но он по рекомендации Ставки принял другое решение. Дело в том, что в указанном направлении вводить в бой недостаточно подготовленные механизированные корпуса было рискованно. Нам нужно было особенно экономно расходовать свои силы, а не выбрасывать их вперед в лесистый и болотистый район без поддержки авиации и пехоты на 30–40 км за линию обороны, созданной нами. При подавляющем господстве авиации противника и отсутствии данных о намерениях и силах врага выдвижение корпусов было связано с риском их окружения и уничтожения. Эффект же от этих действий ни в коей мере не мог окупить их потери.

К тому же управление боем подготовлено не было, а предоставленные сами себе, они могли быть расчленены сильным врагом. Неблагополучно обстояло дело с подвозом боеприпасов и продовольствия. Корпусам предстояло решать очень трудную задачу.

Утром 6 июля 3-я танковая группа противника форсировала в двух местах р. Западная Двина – в районе Дисны частями 19-й танковой и 18-й моторизованной дивизий, в районе Уллы частями 20-й танковой дивизии. В результате этого противником были захвачены плацдармы на северном берегу реки. В полосе еще не развернувшейся окончательно 22-й армии сложилась крайне напряженная обстановка.

Утром того же дня нанесли контрудар 5-й и 7-й[31] механизированные корпуса. Вначале их действия развивались довольно успешно: оба корпуса, преодолевая сопротивление врага, прошли с боями до 50–60 км и достигли района севернее и южнее Сенно. Противник выдвинул сюда 17-ю и 18-ю танковые дивизии. В течение двух дней наши корпуса отражали натиск этих соединений, чем задержали продвижение всей 3-й танковой группы противника к Днепру. Особую доблесть проявили танкисты 5-го корпуса под командованием генерал-майора танковых войск Ильи Прокофьевича Алексеенко.[32]

Однако контрудар механизированных корпусов не получил развития. Гитлеровцы бросили сюда крупные силы авиации, и наши корпуса оказались в тяжелом положении, понеся потери в технике (свыше 60 % танков) и в людях. Они вынуждены были начать отход в тяжелых условиях под ударами танков и авиации противника.

Основными причинами неудач механизированных корпусов были: отсутствие авиационного и зенитно-артиллерийского прикрытия, массированные удары вражеской авиации, недостаточно налаженное взаимодействие между корпусами, а также между танками, артиллерией и стрелковыми частями; отсутствие необходимой четкости и в руководстве войсками. Вот где нужна была механизированная армия со своим штабом и управлением, о которой на предвоенном совещании говорил П. Л. Романенко. Что мог сделать один Борзиков, вообще не имевший никакого штаба? Если бы эти корпуса были объединены в армию со своим штабом и командованием, совсем по-другому обстояло бы дело с управлением войсками.

Нужно иметь в виду также и то, что 2 июля командующим 4-й танковой армией, в которую в это время вошли обе танковые группы Гудериана и Гота, был отдан приказ, по которому на сравнительно нешироком фронте вдоль Западной Двины и Днепра должны были одновременно перейти в наступление пять танковых корпусов группы армий «Центр» при массированной поддержке авиации.[33]

Решение командующего фронтом, принятое им по указанию Ставки, расценивалось тогда как образец смелой военной наступательной доктрины, при этом забывалось, что судьба тысяч людей зависит от правильного оперативного и тактического руководства войсками. Тенденция «шапкозакидательства», о которой я писал выше, тяготела над планом контрудара. В условиях, когда фронт был разрезан на куски и наши части продолжали довольно беспорядочно отходить, мы должны были заново создавать оборонительный фронт, строить оборонительные сооружения, поднимать дисциплину и организованность в войсках, учить их искусству активного и стойкого сопротивления.

В этих условиях было рискованно бросать в контрнаступление два свежих, несколоченных, необстрелянных корпуса. Они представляли огромную ценность в треугольнике Витебск – Смоленск – Орша, где мы держали оборону. В соответствии с обстановкой они смогли бы нанести очень сильный контрудар по танковым и моторизированным группам противника, двигавшимся на Витебск и на Оршу. Здесь у нас были укрепления, было достаточно артиллерии. Мы сумели бы задержать и измотать врага на линии обороны, а механизированные корпуса, в свою очередь, нанесли бы решающие контрудары в случае прорыва. Большую пользу они принесли бы при отражении немецких «клиньев», состоящих из подвижных групп танков, мотоциклов, мотопехоты.

Кроме того, наша пехота первого эшелона, зная, что за ней стоят мехкорпуса, была бы укреплена и материально, и морально и более стойко и уверенно выполняла бы свою задачу.

В то же время сами мехкорпуса, организуя взаимодействие с пехотой, лучше бы подготовились к действиям. Первый обстрел мехкорпуса получили бы под прикрытием пехоты, чувствуя к ней уважение и обязанность помочь.

Не была учтена психология войск того времени. Ведь войска, вновь прибывающие на фронт, видели непрерывные потоки отступающих. Да, пока что мы не задерживались подолгу на оборонительных рубежах и, следовательно, не имели возможности закалить войска в условиях стойкой обороны. Все это нужно было учитывать при организации боя. Именно эту задачу я, будучи командующим фронтом, намеревался решить на линии Себеж – Витебск – Орша – Могилев. Но выполнить ее мне не удалось. Больно сжимается сердце при воспоминании о больших потерях и жертвах первого периода войны, которыми мы расплачивались за свою неопытность.

После совещания, получив от маршала Тимошенко ряд указаний, я выехал на крайний правый фланг фронта – на участок 22-й армии.

Ряд общевойсковых соединений армии был хорошо укомплектован, но некоторые соединения уже понесли потери и были малочисленны. Так, например, в 126-й стрелковой дивизии насчитывалось всего 2355 штыков. В армии имелось немногим более сотни танков (из них Т-34 всего 15) и 698 орудий (в том числе 226 пушек калибра 45 мм).[34]

Командный пункт находился в лесу вблизи Невеля. Командовал армией генерал-майор Ф. А. Ершаков[35] – человек храбрый и добросовестный. В проведении принятых решений он был требователен и настойчив, характер имел спокойный, ровный. Его удачно дополнял начальник штаба армии – генерал-майор Г. Ф. Захаров,[36] оперативно достаточно подготовленный и очень волевой, но не в меру горячий и подчас грубоватый.

22-я армия к 1 июля 1941 г. развертывалась и занимала оборону по северному берегу р. Западная Двина на фронте Краслава, Полоцк, Витебск, продолжая сосредоточение.

51-й стрелковый корпус армии имел в своем составе 112-ю и 98-ю стрелковые дивизии, вновь прибывающую 174-ю стрелковую дивизию и гарнизон Полоцкого УР’а. Дивизии корпуса занимали: 112-я – участок Краслава, Лупанды, станция Бопесово, 98-я – участок Дрисса, Николаево, где воздвигались оборонительные сооружения. Части Полоцкого УР’а продолжали работы по совершенствованию укрепленного района. Гарнизон УР’а был подчинен командиру 174-й стрелковой дивизии комбригу А. И. Зыгину. Из состава 174-й стрелковой дивизии к 30 июля прибыло всего 14 эшелонов.

62-й стрелковый корпус имел в своем составе 126, 186 и 153-ю стрелковые дивизии. В корпус временно включалась 170-я стрелковая дивизия, которая подходила из резерва. 186-я стрелковая дивизия занимала Себежcкий укрепленный район, но по мере прибытия 170-й дивизии это соединение перебрасывалось в район и р. Западная Двина с задачей занять оборону на участке Бешенковичей. Ранее этот участок, в пунктах возможной переправы через р. Западная Двина, занимали несколько батальонов 153-й стрелковой дивизии.

153-я стрелковая дивизия силами войск и местного населения подготавливала круговую оборону города Витебска по линии Мишкуры, Терерки, отметка 178, исключительно станция Княжица, Бороники.

К моему приезду 22-я армия занимала, таким образом, оборону на фронте от Себежского укрепленного района до Витебска включительно. Линия фронта проходила дугой, выгибавшейся в сторону противника. Рубеж был выгоден для обороны, но полоса для армии была чересчур широка (200 км), так что на дивизию приходилось более 30 км.

Против войск 22-й армии наступали два армейских корпуса

16-й армии противника и соединения 3-й танковой группы Гота, насчитывавшие восемь пехотных, три танковых и три моторизованных дивизии. Кроме того, к р. Западная Двина в районе Дисны подходили две дивизии 9-й немецкой армии.

7 июля враг вошел в непосредственное соприкосновение с силами 22-й армии по всей ее полосе. Замысел противника заключался в том, чтобы уничтожить армию и выйти на фланг и в тыл всего Западного фронта. Для этого наносились концентрические удары по трем направлениям: на правом фланге через Себеж на Идрицу силами 10-го армейского корпуса, в центре – через Дисну и Ворковичи на Невель силами 57-то моторизованного корпуса и на левом фланге – через Городок на Великие Луки частями 39-го моторизованного корпуса. В центре удар носил вспомогательный характер. Он должен был сковать 22-ю армию с фронта, в то время как она будет окружена фланговыми ударами.

Это был излюбленный маневр немецких войск. Немцы называли его «котлом». Как правило, действия групп начинались или одновременно, или же центральная, сковывающая, группа начинала действовать на сутки, на двое раньше, чтобы заставить нас притянуть к центру резервы и ослабить фланги. В данном случае немцы начали действия в центре на сутки раньше.

Отражение атак противника началось неорганизованно. Противник перешел в наступление с утра 7 июля, а штаб армии не знал об этом до вечера, хотя имел связь со штабом корпуса и со штабами дивизий. 7 июля в 24.00 мы получили странную телеграмму от командира 62-го стрелкового корпуса генерал-майора И. П. Карманова: «В 23.00 противник атаковал 166-й полк 126 сд двумястами самолетов, нанес ему крупные поражения, и полк в беспорядке отходит».

Никто этой телеграмме не поверил, так как в то время немцы ночных воздушных налетов, да еще таким количеством самолетов, не совершали. Сообщение мне показалось неправдоподобным, и я решил лично выяснить все на месте.

Но на командном пункте командира 62-го стрелкового корпуса, куда я немедленно выехал, сделать это было нелегко, так как командный пункт находился в лесу в 50 км от передней линии, и генерал Карманов, к сожалению, очень мало знал о том, что происходит в войсках.

Вместе с Кармановым я выехал в штаб 126-й стрелковой дивизии, который располагался в лесу, на расстоянии 25–30 км от полков. Мне удалось выяснить, что командир 166-го стрелкового полка после небольшого артиллерийского огневого налета противника по боевым порядкам полка оставил свой командный пункт. Сообщение же о 200 самолетах, как я и предполагал, оказалось вымыслом.

Командира пришлось отстранить от должности. Приказано было собрать 166-й стрелковый полк, поддавшийся панике, и силами двух резервных батальонов контратаковать гитлеровцев, уже подходивших к району расположения штаба дивизии. Контратакой руководил я сам, одним батальоном – командир корпуса, другим – командир дивизии, тоже генерал. Мне хотелось, чтобы генералы понюхали пороху и обстрелялись, научились руководить войсками.

Надо сказать, что наши артиллеристы работали мастерски и батальоны дрались отлично, генералам же в этом бою здорово досталось. В другое время я бы от души посмеялся над ними, но тут мне было не до смеха – при близком пролете артиллерийского снаряда меня контузило, причем сначала отбросило в сторону, затем ударило о землю, фуражка при этом куда-то улетела. Несмотря на массированный огонь врага, мы отбросили гитлеровцев на несколько километров. Затем надлежало ввести свежие войска и занять новую линию обороны.

К этому времени был собран 166-й стрелковый полк. Людей набралось немало – более двух батальонов. Явился и сам командир полка. Я побеседовал с офицерами и установил, что потери полка в бою были совсем незначительными. Отход же начался потому, что полк лишился управления, ибо командир проявил малодушие, он сбежал первым, бросив оборонительную полосу по реке Западная Двина. Командир полка Зайгулин был отстранен от должности и предан суду военного трибунала.

Вновь назначенный командир полка уверенно повел часть в наступление. Батальоны устремились в решительную атаку и отлично дрались с врагом. На этом участке в последующие дни оборона была устойчивой.

К концу второго дня нашего пребывания на участке 62-го стрелкового корпуса мне доложили, что на правом фланге армии противник прорвал Себежский укрепленный район и в районе Себежа продвинулся на 30 км. Соседняя 27-я армия отошла. Это и поставило под удар правый фланг 22-й армии. Как стало известно теперь из немецких источников, против семи дивизий 22-й армии наступало 16 дивизий врага.

Мы немедленно выехали на участок 51-го стрелкового корпуса, которым командовал генерал-майор А. М. Марков. Нам предстояло проехать около 200 км, маршрут лежал через Невель. По пути мы заехали в штаб армии, откуда я донес маршалу Тимошенко о мероприятиях, проведенных в районе Дисна – Ворковичи.

Не доезжая Себежа, мы встретили командира и комиссара Себежского укрепленного района. Они оставили укрепленный район, так как считали, что не смогут его удержать. Пулеметные батальоны, составлявшие гарнизон укрепленного района, отступали. На мой вопрос, почему они здесь, за десятки километров от своего командного пункта, полковник, волнуясь и путаясь, доложил, что укрепленного района больше не существует, что все пулеметные батальоны погибли.

«Ну и трусы!» – подумал я, но не стал подробно разбираться в сути, а приказал им сесть в машину и следовать за мной.

Перед Себежем стали встречаться большие группы красноармейцев, в беспорядке отступавшие. Это были те самые пулеметные батальоны, которые в паническом воображении их командования были «уничтожены». Остановив пулеметчиков, я установил, что никто их не разбивал, просто они, поддавшись панике, оставили укрепленный район и отходят.

Я приказал командованию укрепленного района приостановить отход и вернуться на оставленные позиции.

Через некоторое время мы уже были в районе боя за город Себеж на участке 717-го стрелкового полка 170-й стрелковой дивизии.

Командир полка доложил мне, что ведет бой с превосходящими силами противника и что положение угрожающее. Он передал мне карту, только что захваченную у немецкого офицера, на которой был нанесен план немецкого наступления.

Личным наблюдением и по захваченным документам я определил, что здесь, на себежском направлении, наступает не менее двух немецких дивизий с танками. Их удар принял на себя один 717-й стрелковый полк под командованием майора М. И. Гогигайшвили[37] и геройски сражался, сдерживая превосходящие силы врага.

На этом примере исключительной стойкости и героизма личного состава 717-го полка, наблюдая его действия в бою, я еще раз убедился в высоких достоинствах наших солдат и командиров. Две усиленные немецкие дивизии вели наступление на один полк. Спокойно и уверенно звучал голос майора Гогигайшвили. Решения принимались им сразу же и учитывали последующее развитие событий. Он экономно и удачно использовал огневые средства, особенно артиллерию, четко решал вопросы взаимодействия, ни на минуту не терял управления подразделениями. Уверенность командира передавалась всем подчиненным, и они мужественно и умело парировали таранные удары превосходящих сил врага.

Это был один из многочисленных примеров героизма и боевого искусства наших воинов, ярко проявившихся и в первые неимоверно тяжелые недели войны. А рядом поведение командира Себежского укрепленного района, по вине которого были оставлены подготовленные позиции при отсутствии существенного нажима со стороны врага. Сопоставление убедительно показывало огромную важность дела подбора и подготовки командных кадров в мирное время.

Я подчинил командиру полка пулеметные батальоны укрепленного района и заверил его, что скоро подойдут резервы. Резервов же в действительности близко не имелось, кроме одного танкового батальона, который в тот момент находился в 50 км от места боя.

Очень скоро мы были на командном пункте командира 170-й стрелковой дивизии генерал-майора П. К. Силкина. Он являлся командиром боевого участка, ему подчинялись укрепленный район и все войска, оборонявшие этот район. Я помог Силкину и его заместителям разобраться в обстановке и наладить управление войсками. Люди они были еще не обстрелянные, и им было трудно в сложной обстановке.

К вечеру мы опять побывали на участке 717-го стрелкового полка, чтобы посмотреть, как там развиваются события, подошли ли танки, как действуют пулеметные батальоны укрепленного района.

В 3–4 км от Себежа мне встретилась небольшая группа людей, понуро бредущих по обочинам дороги. Я остановился, остановились и встречные.

Это были красноармейцы одного из батальонов укрепленного района.

– В чем дело, куда вы идете? – спросил я их, выходя из машины.

Они молчали, еще ниже понурив головы. Я понял, что это были те, кто спасовал в бою. Они стыдились теперь смотреть друг другу в глаза.

– Бойцы, – сказал я, – вы напрасно ушли с передовой, враг страшен лишь тогда, когда его боятся. Есть среди вас сержанты?

Вперед робко вышел человек с двумя треугольниками на петлицах. Я спокойным тоном, но строго приказал:

– Товарищ сержант, постройте людей и немедленно отведите их в свою часть и сдайте командиру батальона и скажите ему при этом, что заместитель командующего войсками Западного фронта генерал-лейтенант Еременко задержал этих людей, когда они уходили в тыл...

В этот момент (я еще не окончил отдавать приказ сержанту) выскочил из группы на обочину дороги здоровенный детина в военной форме и, обращаясь к солдатам, закричал истошно:

– Не слушайте его, братва, не будем воевать, идем по домам, а ты... (гневно обращаясь ко мне) замолчи... – И одновременно, повернувшись ко мне лицом (до этого стоял ко мне боком), вскинул карабин на руку. Мой адъютант Хирных, стоявший рядом со мной, и три солдата, до этого стоявших безучастно, бросились к провокатору, обезоружили его и связали.

– Вот видите, товарищи, кого вы послушались, – сказал я.

– Да, это он мутил воду! Все толковал, что нас предали и что война проиграна, – раздались возмущенные голоса.

– Это ложь, – отозвался я. – Военный трибунал выведет на чистую воду этого изменника Родины.

Найдя глазами тех, кто наиболее решительно двинулся против провокатора, я сказал им:

– Товарищи, ваше место на передовой. Помните, что русских никогда и никто не побеждал, а советских людей тем более никто не победит. Гитлеровская армия будет разбита.

Люди построились, подтянулись и быстро пошли в свои части. Я был уверен, что они больше никогда не спасуют перед опасностью.

В пору наших временных неудач вместе с высоким патриотизмом и самоотверженной доблестью подчас проявлялось и малодушие. Этим умело пользовались враги. Нужны были повседневная разъяснительная работа, воспитание бдительности, стойкости, мужества. И наша партия сумела вдохнуть в сердца бойцов уверенность в победе.

Благодаря принятым мерам наступление противника в районе Себежа на некоторое время было задержано. Мы возвратились в штаб 22-й армии. Я был утомлен (четверо суток не спал вовсе), хотелось выспаться, но отдохнуть не пришлось. Начальник штаба генерал-майор Г. Ф. Захаров доложил, что на левом крыле армии, в районе Витебска, на стыке 22-й и 20-й армий, враг еще вчера,

9 июля, перешел в наступление. 98-я стрелковая дивизия, оборонявшаяся на витебском направлении на широком фронте, отброшена и сосредоточивалась в лесах северо-западнее Городка. Направление Городок – Невель, по сути дела, осталось открытым.

– Какие есть резервы в районе Невеля? – спросил я Захарова.

– Есть четыре танка и четыре противотанковые пушки на быстроходных тракторах «Комсомолец» в составе отряда охраны штаба и один противотанковый полк, только что сосредоточенный севернее Невеля в армейский резерв.

После обмена мнениями и уяснения обстановки было решено подчинить противотанковому полку четыре танка и противотанковые пушки на тракторах «Комсомолец», усилить его ротой пехоты в количестве 40–50 человек и выбросить полк в направлении Городка с задачей задержать продвижение противника и не допустить его к Невелю до подхода наших резервов.

Противотанковый полк с приданным ему усилением выступил по тревоге в 16 часов 10 июля из района Невеля по шоссе Невель – Городок. Мы с группой офицеров выехали в этот полк уже в сумерках. Не доходя 20 км до Городка, полк остановился, здесь мы его и нагнали. Командир полка доложил обстановку и свое решение организовать на достигнутом рубеже оборону. Ему было приказано оставить один дивизион на этом рубеже, который очень удачно прикрывался озерами и болотами, недоступными для танков, дефиле же между непроходимыми участками местности могло простреливаться огнем орудий прямой наводки.

Полк и вместе с ним мы двинулись дальше. В 12 км от Городка на очень выгодной позиции была поставлена еще одна батарея. Она могла простреливать огнем дорогу и прилегающую к ней проходимую полосу местности. Таким образом, уже создавалась глубина нашей обороны, правда, пока что только вдоль дороги.

Продвижение оставшихся сил полка и средств усиления продолжалось так: танки двигались впереди, один из танков нес службу дозора (было светло – стояли белые ночи), за танками следовали две наши машины и командир полка. За нашими машинами двигались 45-мм пушки на тракторах «Комсомолец», за которыми шел дивизион 85-мм пушек.

Вдруг дозорный танк передал, что обнаружил противника, и остановился. Три бронемашины противника вышли на северную окраину Городка и, заметив наш танк, открыли огонь. Наши танки ответили. После четвертого выстрела одна бронемашина противника загорелась, а остальные попятились назад и скрылись за домами.

Мы решили организовать здесь последний рубеж обороны с задачей не допустить выхода немцев из Городка. В соответствии с этим решением артиллерийскому дивизиону, которым командовал капитан Чапаев (сын Василия Ивановича Чапаева), было приказано занять огневые позиции влево от дороги в 2,5 км севернее Городка, а 45-мм пушкам, командовать которыми я назначил одного инженера 3-го ранга, занять позиции вправо от дороги. Промежуток между артиллерийскими позициями на дороге заняли танки. Впереди были поставлены танки БТ-7 и Т-34, а в глубине, на удалении 150–200 м, – танки КВ. Огневые позиции артиллерии прикрывались ротой пехоты в количестве 40 человек из отрядов охраны штаба 22-й армии.

Враг, обнаружив наше выдвижение к Городку, усилил свои передовые части. Появились 3–4 танка, 5–6 бронемашин и до роты мотопехоты.

Как только мы заметили их появление, наша артиллерия, танки и стрелки открыли сильный огонь. Мы оказались в выгодном положении: наши огневые средства к этому времени были уже изготовлены к бою, а противнику пришлось развертываться под огнем.

В результате непродолжительного боя половина гитлеровских танков и бронемашин была подбита. Остальные повернули назад и скрылись в городе. Настроение у танкистов, артиллеристов и пехотинцев заметно поднялось, для них это была первая, хотя и небольшая, победа в первом в их жизни бою.

Задача заключалась в том, чтобы выиграть 15–18 часов, пока сюда подойдет 214-я стрелковая дивизия, выгружавшаяся из эшелонов между Невелем и Великими Луками. Я уже отдал ей приказ двигаться комбинированным маршем и выделил в распоряжение дивизии 100 автомашин. Дивизию отделяло от нас около 90 км.

Мы не знали точно, какими силами располагает враг в районе Городка, но решили держаться упорно, применяя военную хитрость. Как только мы сбили передовую группу бронемашин противника, я приказал открыть огонь из всех видов оружия. Огневой налет длился около 20 минут. Создавалось такое впечатление, что стреляет не менее 50 пушек и целый батальон пехоты, усиленный танками. Погода стояла сухая, город загорелся. Враг заметался, еще раз попробовал выдвинуться на восточную окраину Городка, но был снова отброшен артиллерийским огнем. Тогда гитлеровцы начали поспешный отход из города на запад. Почти сутки наш отряд держал врага на почтительном расстоянии от города. За это время подошли части 214-й стрелковой дивизии. Выгрузка, марш и развертывание дивизий в исходном районе для обороны проходили совсем не по писаному, не так, как нас учили в мирное время. Вносила коррективы авиация противника, не хватало подвижного состава. Приходилось маневрировать эшелонами, применять комбинированные способы движения, собирать машины, солдат, разбегающихся при налете авиации.

Я с трудом нашел командира дивизии генерал-майора Буцко. Никто не знал, где он. А он тем временем метался на машине между Невелем и Великими Луками в поисках собственного штаба, который умудрился потерять, поэтому весьма мало что знал о ходе выгрузки. Когда мы встретились, я понял, что он настолько растерян в непривычной для себя обстановке, что ничего не сможет мне доложить. Действительно, он не знал ни численного состава дивизии, ни данных о ее вооружении. От волнения заикался и даже прослезился. «Командир дивизии, а „раскис“, плачет как ребенок. Что же будет с дивизией?!» Во мне кипело возмущение, которое я сдержал большим усилием воли.

Нас с Буцко связывали годы учебы в Академии им. М. В. Фрунзе. Это был человек, что называется, приятной наружности, стройный, высокий блондин, белорус по национальности, по профессии сельский учитель. В обращении с людьми чрезмерно, до приторности вежлив, всегда с заискивающей улыбкой. Не могу припомнить, чтобы у него когда-либо было свое собственное мнение, чтобы он проявил инициативу. Таким он помнился мне по совместной учебе, на войне оказался совсем безвольным. В течение двух суток, потраченных на наведение порядка в 214-й стрелковой дивизии, я присматривался к Буцко и пришел к выводу, что подбор руководящих кадров осуществляется у нас, к сожалению, исходя из мещанского стремления никого не обидеть. Ленинский принцип другой: наряду с проявлением чуткости и заботы к людям при необходимости надо проявлять твердость и решительность в отсечении бездельников, лодырей и неспособных людей.

Война выявила многих негодных руководителей. Их заменяли действительно талантливыми кадрами. Но сколько вреда приносило войскам пусть и непродолжительное «руководство» командиров вроде Буцко. Он сам понимал свою неспособность как руководителя и слезно просил о своем скорейшем освобождении от командования. Он был отстранен от должности.

К моему отъезду из 22-й армии 10 июля на Западном фронте сложилась следующая обстановка.

Все корпуса 22-й армии продолжали упорные бои. 170-я стрелковая дивизия 51-го стрелкового корпуса остановила продвижение противника на рубеже Кременцы, станция Кузнецовка, восточный берег озера Себежское, Селявы, Скоробово, Долгоново, Тепляки. На участке 112-й стрелковой дивизии этого корпуса во второй половине дня 9 июля после полуторачасовой артиллерийской подготовки противник перешел в наступление силами своих 111, 121-й пехотных дивизий и штурмовой дивизии. Наши части понесли большие потери, но героически удерживали свой район и только на участке Плейка, Барсуки гитлеровцам удалось вклиниться в передний край обороны на глубину 1–2 км. Части 98-й стрелковой дивизии под сильным нажимом 14-й моторизованной дивизии отошли на северный берег р. Дрисса на участке Мартыново, Горовцы. 126-я стрелковая дивизия продолжала удерживать свои позиции.

Аналогично складывалась обстановка на участке 62-го стрелкового корпуса. 174-я стрелковая дивизия успешно отражала атаки 18-й пехотной дивизии гитлеровцев на прежних рубежах. 186-я стрелковая дивизия на участке Улла, Бешенковичи была отброшена ударом превосходящих сил с рубежа р. Западная Двина. Враг форсировал реку и стремился развить успех на рубеже Латановка, Слобода, Плюнилка, Прудины. 170-я стрелковая дивизия по-прежнему вела бои в районе Невеля.

20-я армия в это время приводила в порядок свои подвижные части и вела бои с танковыми и механизированными частями противника. К исходу 9 июля северо-западная окраина г. Витебска была в руках гитлеровцев. 7-й механизированный корпус после неудачного контрудара приводил себя в порядок в районе Свеченск, Хаменки, Стремт и готовился с утра 10 июля наступать на Бешенковичи. 5-й механизированный корпус приводил себя в порядок в районе Липовичи, Лозы, ст. Климовичи, имея задачей одновременно с 7-м корпусом начать наступление на Уллу. 1-я Московская мотострелковая дивизия вела бои на рубеже Русск, Селец, Голошонка, имея перед собой подвижные части противника. 2-й стрелковый корпус, сдерживая превосходящие силы противника, отходил за реку Днепр через Шклов на Горки. 69-й стрелковый корпус, используя части 128-й стрелковой дивизии, организовывал оборону в районе Витебска по восточному берегу р. Западная Двина.

13-я армия продолжала вести бои на предмостных плацдармах на западном берегу Днепра и форсировала оборонительные работы по р. Днепр. Особое внимание обращалось на укрепление предмостных позиций в районе Шклова и Могилева.

21-я армия занимала рубеж обороны по восточному берегу р. Днепр, от Быхова до Лоева, и вела бои с передовыми частями противника, готовясь к нанесению контрудара в направлении Бобруйска.

За время пребывания в 22-й армии я пришел к следующим выводам:

1) В условиях развертывания только что прибывающих и необстрелянных войск, происходящего под ударами противника, всему командному и политическому составу следует вести огромную организаторскую работу, чтобы поддерживать порядок. Враг, опьяненный временными успехами, идет на всевозможные провокации, он заинтересован в панических настроениях, в разброде и бестолковщине, которые гибельны для любой армии. Шпионы и провокаторы, заброшенные гитлеровцами, проникают в наши войска, стремясь посеять панику и разложение. Подчас им в этом без умысла помогают отдельные беженцы из районов, занятых врагом, а подчас и некоторые неустойчивые военнослужащие, заразившиеся паническими настроениями после первых крупных поражений. Поэтому совершенно необходимо, чтобы командиры всех степеней применяли энергичные меры к преодолению паники и неорганизованности.

2) Некоторые командиры действуют недостаточно инициативно, не знают, как добиться перелома в положении, надеются на что-то и на кого-то. Потом, спустя определенное время, я понял, что это неверие в свои силы и расчет на что-то неожиданное, чуть ли не на чудо, было воспитано продолжительным господством культа личности. Люди, в том числе и довольно солидные руководители, считали, что все сколько-нибудь принципиальные решения придут сверху в готовом виде. Все это очень мешало нам в первые дни войны, когда требовалось порой обороняться малыми силами. Чем скорее и чем большее количество бойцов и командиров обстреливалось в боях, тем быстрее выветривалась из их голов «германобоязнь», «авиабоязнь», «танкобоязнь», усиленно раздуваемые фашистской агентурой, тем скорее росла вера в свои силы, вера в победу.

3) Суворовское правило «Каждый солдат должен иметь свой маневр» было забыто.

Командиры подразделений подчас ждали, как решит командир части, тот ждал решения командира соединения и т. д. А боец и сержант оставались в неведении, лишались возможности действовать. Надо было от всех командиров, начиная с командира взвода, потребовать со всей решительностью: «Где бы тебя ни поставили со своим подразделением, ты должен проявлять максимум инициативы, принимать бой, атаковать противника, защищать каждый рубеж советской земли». Правильность этих выводов была подтверждена в боях на участке 22-й армии. В дальнейшем я твердо решил основываться в своей деятельности именно на этих положениях.

После возвращения в штаб фронта, который находился в дачном местечке Гнездово под Смоленском, я познакомился впервые с новым членом Военного совета фронта тов. Булганиным Николаем Александровичем. При штабе находились тов. Б. М. Шапошников и секретарь ЦК Белоруссии тов. П. К. Пономаренко. Я ознакомил собравшихся с обстановкой на участке 22-й армии и высказал ряд соображений, с которыми присутствующие согласились.

В первых же боях мы почувствовали, насколько назрел вопрос о создании танковых соединений и объединений, предназначенных для решения оперативно-стратегических задач и организации танковых частей для непосредственной поддержки пехоты. Не случайно он так остро обсуждался на декабрьском совещании 1940 г.

Если бы наши стрелковые войска, противостоявшие мощным ударам противника, были усилены танками, то они, конечно, смогли бы оказать захватчикам гораздо более сильное сопротивление.

Внедрение в армию мотора сделало пехоту подвижной, а широкое использование танков дало сухопутным войскам наряду с подвижностью громадную пробивную силу.

В первые же недели войны стрелковые войска на собственном опыте испытали значение танка в современном бою, увидели, что успех их действий во многом зависит от наличия танков в боевых порядках. Танками укреплялась оборона, но особенно остро чувствовалась их необходимость при контратаках и контрударах, в ходе наступательных действий. В довольно редких случаях, когда удавалось усилить боевые порядки нашей пехоты танками, она действовала энергично, и наши контрудары и контратаки приносили успех. Наоборот, при отсутствии танков наступательные действия протекали по большей части медленно и не приносили решительного успеха.

Убедившись в этом, я 7 июля 1941 г. направил Верховному Главнокомандующему донесение, в котором просил включить организованно в стрелковые войска танки непосредственной поддержки пехоты.


«Москва, Ставка, тов. Сталину.

Я лично, участвуя в боях 2–3 июля 1941 г. на Борисовском направлении и 4, 5, 6 июля 1941 г. в районе Дрисса, Барковичи, установил положительную роль наличия танков в боевых порядках пехоты.

В боях под Борисовом мотострелковая дивизия и сборные отряды, созданные из отходящих частей, усиленные 70 танками, оказывали исключительное по силе сопротивление и наносили короткие контратаки, которые противник не выдерживал.

Иное положение было в районе Барковичи, где я также организовал несколько контратак, но успеха не добился, нечем было «подбодрить» пехоту. Бои носят в данный период подвижную форму, поэтому командир дивизии при наличии у него танков мог бы всегда выбросить часть своих сил на машинах, что он зачастую и делает, но он лишен возможности усилить их подвижными огневыми средствами в виде танков. Появление наших танков на поле боя вместе с пехотой, даже небольшими группами, создавало замешательство в рядах противника.

Поэтому я прошу рассмотреть вопрос о возможности передачи пехоте 1–2 рот танков на дивизию или по крайней мере дать 1 батальон на корпус.

Я считаю, что наши танки Т-26 в механизированных соединениях принесут меньше пользы, чем в пехоте, правда, и механизированные соединения без танков Т-26 оставлять не следует (ибо других марок мало), но какую-то часть танков нужно пехоте дать, нужно укрепить ее стойкость.

Генерал-лейтенант Еременко

№ 346

7 июля 1941 года».[38]


Таким образом, и до войны, и во время войны довольно остро ставился вопрос о необходимости как танковых соединений для решения оперативных задач, так и танковых частей непосредственной поддержки пехоты. К этому голосу, однако, по-настоящему не прислушались.

В организационных вопросах при создании танковых формирований были допущены крупные просчеты. Мы еще в 1935 г. создали танковые корпуса и шли в этом отношении впереди всех армий мира, но через два года, поддавшись влиянию тех, кто однобоко воспринял ограниченный опыт испанской войны, расформировали танковые корпуса, допустив самую серьезную ошибку. Многие организационные вопросы решались непродуманно. Крайность в любом вопросе вредна, а в решениях военных вопросов она совершенно недопустима.

После того как были расформированы танковые корпуса, танки были переданы в состав стрелковых войск. По организационной структуре это были батальоны и бригады, на этой основе проходила вся боевая подготовка войск. Ни одно учебное наступление полка, батальона и даже роты не проводилось без танков. Если реально танков почему-либо не было, то делали макеты танков, использовали их для обозначения танков. Таким образом, обучение и воспитание войск проводились в тесном взаимодействии пехоты, танков и артиллерии, без этого запрещалось проводить тактические занятия.

Таким образом, пехота, воспитанная на совместных действиях с танками, в начале войны оказалась без какой-либо поддержки танков.

Так получилось потому, что те, кто отвечал за организацию войск, шарахались из одной крайности в другую. Сначала были ликвидированы начисто оперативные танковые формирования, а затем с такой же категоричностью были уничтожены танковые части непосредственной поддержки пехоты.

В 1939 г., когда начали создаваться механизированные корпуса, в них были включены все танковые бригады и батальоны, так что пехота оказалась оголенной и осталась совершенно без танков.

Для механизированных корпусов при этом были составлены также весьма неразумные штаты. Корпус имел в своем составе две танковые и одну мотострелковую дивизии, всего 1200 танков. Это была явная перегрузка. Мотострелковая дивизия имела до 300 танков, в то время как опыт показал, что для нее было достаточно иметь в каждом мотострелковом полку по одному батальону. Значит – три батальона и один батальон в распоряжении командира дивизии (последнего можно было бы и не иметь). Даже с учетом этого батальона всего на мотострелковую дивизию хватило бы 120–130 танков и из танковых дивизий легко можно было взять по 30–40 танков, так что за счет механизированного корпуса можно было сэкономить до 250 танков. Это давало возможность создать не менее шести танковых батальонов непосредственной поддержки пехоты.

Если бы это было сделано с каждым механизированным корпусом, то у нас было бы вполне достаточно танков, чтобы сформировать 60–70 танковых батальонов непосредственной поддержки пехоты. 70 стрелковых дивизий, действовавших на главном направлении, могли быть обеспечены танками непосредственной поддержки пехоты. Причем такое мероприятие совершенно не умалило бы боеспособности механизированных корпусов. Если даже допустить, что механизированные корпуса были бы несколько ущемлены, то и тогда следовало смело идти на это, ибо соответствующее усиление стрелковых войск придало бы им новые качества высокой боеспособности. К этому мы их настойчиво готовили, учили и воспитывали.

10 июля я вернулся в штаб фронта, расположенный в населенном пункте Гнездово под Смоленском. В штабе находились маршалы С. К. Тимошенко и Б. М. Шапошников. Я ознакомил их с обстановкой на участке 22-й армии и высказал приведенные выше соображения о действиях войск армии, с которыми они согласились. Подробно я доложил о проведенных мною мероприятиях под Себежем и в районе Городка.

Между тем события в полосе 22-й армии продолжали развиваться.

К исходу 10 июля армия вела исключительно ожесточенные бои с превосходящими силами противника, которые охватывали с флангов Себежский и Полоцкий укрепленные районы.

В течение последующих трех дней части 22-й армии, продолжая вести исключительно напряженные бои, под давлением превосходящих сил противника отошли в восточном направлении: 51-й стрелковый корпус на рубеже Сойно, Мищево (западнее и юго-западнее Пустошка), оз. Жадро, оз. Свибло, имея перед собой части 2-й моторизованной дивизии и 290-й пехотной дивизии, 112 и 98-я стрелковые дивизии – на рубеже Воловники, Юховичи, Клястицы, Головчицы, Грибово, Селявщина. Противник силами армейского корпуса наносил удар на фронте Старый Двор, Боровуха. Во второй половине дня 16 июля пехотная дивизия, посаженная на машины и усиленная танками, ворвалась в г. Невель. Контратака частей этих двух наших дивизий из района Головчицы, Грибово на Игнатово успеха не имела.

174-я стрелковая дивизия вела бои правым флангом на рубеже плат. Бор, Боровуха. Контратака ее частей с рубежа Заматина, Боровуха в направлении Владычино также осталась безуспешной.

186-я стрелковая дивизия сохранила отдельные очаги сопротивления на рубеже Захарово, Михневичи. 214-я стрелковая дивизия продолжала бои севернее Городка.

К исходу 19 июля 22-я армия упорно оборонялась на своем правом фланге на рубеже ст. Забелье, оз. Должское. Центр и левый фланг армии оказались в окружении, но продолжали неравные бои в районе Чурилово, Холменец, оз. Езерище, стремясь прорваться в направлении Невеля.

126-я стрелковая дивизия успешно отражала натиск пехоты противника, поддержанной танками, на рубеже ст. Забелье.

170-я стрелковая дивизия вела бой двумя группами. Одна, оборонявшаяся в дефиле между озерами Ущо и Должское, была потеснена на восток и оставила этот выгодный рубеж. Группе угрожал обход с флангов.

Таким образом, на участке 22-й армии обстановка складывалась примерно так же, как и на других участках фронта. Под давлением превосходящих сил противника и под угрозой полного окружения ее войска, ведя тяжелые бои и контратакуя, медленно отходили с одного рубежа на другой. Воинами армии в этих тяжелых условиях было совершено немало героических подвигов. События, связанные с действиями этой армии, ждут, однако, своего исследователя; пока еще нет более или менее подробного описания боевого пути этой армии, особенно в первые недели войны.

Глава четвертая

Героический Могилев

Важные события развернулись на южном крыле Западного фронта, на Могилевском направлении, где действовала 13-я армия. Мне самому в этот период не пришлось быть здесь.[39]

Однако без подробного описания обстановки в полосе 13-й армии не может быть полностью осмыслено Смоленское сражение, явившееся кульминационным пунктом начального периода войны. Благодаря длительной и кропотливой работе, изучению оперативных документов того времени, на основании бесед со многими участниками обороны – генералами, офицерами и рядовыми воинами, их воспоминаний, привлекая свидетельства противника, мне удалось в большей или меньшей степени восстановить перипетии ожесточенных боев в районе Могилева, незаслуженно забытых нашими историками, а эти бои представляют собой поистине нетленную страницу истории минувшей войны, запечатлевшую подлинный героизм и самоотверженность советских людей. Пока сделан лишь первоначальный абрис событий, которые, несомненно, привлекут к себе в дальнейшем широкое внимание исследователей.

Началом героической обороны Могилева следует считать 3 июля 1941 г., когда авангардные части 2-й танковой группы врага вышли на дальние подступы к городу и завязали бои с охранением дивизий 61-го корпуса.

Однако, прежде чем начать рассказ об этом, я позволю себе дать краткую историю боевого пути 13-й армии с начала войны, ибо он весьма поучителен.

Характерно, что местом формирования штаба этой армии был город Могилев, который впоследствии соединения армии обороняли с такой самоотверженностью.

Начало формирования армии относится к первой половине мая 1941 г. Первоначально в ее состав вошли 44-й и 2-й стрелковые и 20-й механизированный корпуса. К началу войны формирование далеко еще не было закончено. Штаб армии к 21 июня был укомплектован людьми лишь на 40 %, машинами – на 20 %, не имел средств связи и управления. Командующим армией являлся генерал-лейтенант П. М. Филатов, членом Военного совета – бригадный комиссар П. С. Фуртенко, начальником штаба – полковник А. В. Петрушевский.

20 июня штаб 13-й армии получил распоряжение от командования Западного военного округа передислоцироваться из Могилева в Новогрудок. Уже в дороге, 22 июня, было принято новое распоряжение: обосноваться в Молодечно. Сюда штаб армии прибыл к 18 часам 23 июня 1941 г. Характерно, что офицеры штаба не располагали не только средствами связи и управления, но не имели даже личного оружия. Лишь по прибытии в Молодечно на каждый отдел было выдано по две-три винтовки и 19 револьверов на всех офицеров.

23 июня управлению 13-й армии не была подчинена ни одна часть, не было даже подразделения охраны. Разместившись в лесу, в районе фольварка Заблоце, офицеры начали собирать в сводные отряды разрозненные остатки частей 6-й, 148-й стрелковых дивизий и Виленского пехотного училища, отошедших на восток под ударами немецко-фашистских войск.

В 21 час 24 июня с офицером связи был получен первый боевой приказ Западного фронта, подчинявший управлению 13-й армии 21-й стрелковый корпус в составе 37,17 и 24-й стрелковых дивизий (месторасположение его штаба ориентировочно указывалось в г. Лида), а также 50-ю стрелковую дивизию и 8-ю противотанковую бригаду. Армии ставилась задача держать оборону на рубеже Гольшаны, Беняконцы двумя дивизиями (24-й и 37-й) и левым флангом 17-й наступать в направлении Радунь, Ораны, содействуя ударной группе генерал-лейтенанта И. В. Болдина, имевшей задачу нанести удар в направлении Гродно, Меречь. Время начала наступления указано не было.

Кроме перечисленных соединений, командующий армией генерал-лейтенант П. М. Филатов подчинил себе остатки 5-й танковой дивизии и бронепоезд № 5, стоявший на ст. Молодечно, и принял решение сводными отрядами оборонять участок Датошево, Сморгонь, прикрывая молодечненское направление, 24-й и 37-й дивизиями 21-го стрелкового корпуса оборонять участок Гольшаны, ст. Беняконцы, наступая 17-й дивизией в направлении Радунь, Ораны. Этот боевой приказ командующего 13-й армией офицеры связи доставили в части.

В ночь на 25 июня штаб армии, находившийся в движении, был атакован гитлеровскими танками и рассеян, так как не имел никаких средств защиты. Часть офицеров штаба во главе с генералом П. М. Филатовым вышла в район Ждановичи, 15 км северо-западнее Минска. До 50 % личного состава штаба, как видно, было уничтожено гитлеровцами на месте.

Тем временем 21-й корпус, получив приказ, начал действовать 26 июня в весьма сложных и неблагоприятных условиях. Рубеж, на котором было приказано перейти к обороне, к этому времени был уже в руках противника, пришлось занимать его с боем утром

26 июня. Однако к 13 часам выяснилось, что корпус действует в одиночку, так как справа никаких наших частей не оказалось, да и слева все попытки установить связь с группой Болдина остались безуспешными. Этой группы, как теперь известно из воспоминаний самого генерала И. В. Болдина, в то время фактически не было.

Полоса действий корпуса достигала 100 км. Оценив обстановку, командир корпуса генерал-майор В. Б. Борисов решил перейти к обороне на всем участке своего соединения.

Генерал Борисов поступил вполне разумно, так как корпус не был обеспечен боеприпасами и горючим, корпусные части, в том числе артиллерийские, не были укомплектованы, а связь со штабом армии нарушилась.

По прибытии в Ждановичи штаб 13-й армии, не имея никаких указаний из штаба фронта, подчинил себе части 44-го и 2-го стрелковых корпусов, которые к этому времени (26 июня) обороняли рубеж Стайки, Заславль, Красное, Дзержинск, Станьково с задачей не допустить прорыва противника со стороны Молодечно. При этом неоднократные попытки танков противника пробить фронт корпусов оставались безуспешными. В состав 44-го корпуса входили 64-я и 108-я стрелковые дивизии, во 2-й корпус – 100-я и 161-я стрелковые дивизии.

О подчинении себе этих, до этого времени никем не управляемых, корпусов штаб армии донес в штаб фронта.

В течение трех дней – 26, 27 и 28 июня эти дивизии героически сражались, обороняя подступы к Минску, нанося немалый урон противнику.

К утру 28 июня нарушилась связь с 64-й дивизией, в ночь на 29-е была потеряна связь и со 108-й дивизией. Посланные в дивизии офицеры связи обратно не вернулись. В подчинении армии осталось всего две дивизии -161-я и 100-я, объединенные управлением 2-го стрелкового корпуса. В течение 28–30 июня они отражали натиск противника на рубеже р. Волма на участке Смольница, Смиловичи, а также на участке Клиники, Дрехча, Дыя, Червень. В ходе этих ожесточенных боев обе дивизии потеряли до 30 % личного состава и матчасти, ими было уничтожено несколько десятков танков противника.

Командование Западного фронта в это время (28 июня) еще не отказалось от попыток удержать Минский укрепленный район. В этот день с офицером связи штаб 13-й армии получил распоряжение начальника штаба фронта генерал-лейтенанта В. Е. Климовских, в котором указывалось:

«13-й армии наркомом и Военным советом Западного фронта подтверждено, что Минский укрепрайон должен быть во что бы то ни стало удержан, хотя бы пришлось драться в окружении. Но этого (т. е. сражения в окружении. – А. Е.) случиться не должно, так как части 3-й армии собираются в районе Столбцы и будут выведены в район Минска, Ратомка; 6-й механизированный корпус выводится через Столбцы, Пуховичи для последующего удара по тылам противника».[40]

Это распоряжение свидетельствует о том, что тогдашний штаб Западного фронта не разобрался в обстановке, ибо задача по удержанию Минска была невыполнимой. Командарм 13-й, вынужденный действовать сообразно с данным указанием, принял решение: 2-м стрелковым корпусом к исходу 30 июня выйти на рубеж Городок, Паперня, Заречье, а 44-м корпусом (имелись в виду 64-я и 108-я дивизии, уже находившиеся в окружении) занять оборону на рубеже Кочин, Ярцево, Новый Двор, Волковичи, Самохваловичи. Решение это носило чисто формальный характер, ибо для его выполнения не было никаких реальных предпосылок.

30 июня утром новый начальник штаба фронта генерал Маландин на основании докладов офицеров штаба фронта направил в 13-ю армию приказание объединить усилия войск, действовавших на минском направлении (2, 44, 21-й стрелковые, 20-й механизированный корпуса и 8-я противотанковая бригада), и нанести удар в направлении Раков, Городок с целью уничтожить раковскую группировку врага. Однако выполнить это распоряжение армия не имела возможности: ее части практически могли лишь изматывать противника на последовательно занимаемых рубежах, что они и делали.

Ко второй половине дня 30 июня мы с генералом Маландиным, в той или иной мере разобравшись в обстановке, изменили это решение и поставили армии задачу: занять промежуточный рубеж на участке Слободка (8 км южнее Борисова), Червень и подготовить жесткий оборонительный рубеж по восточному берегу реки Березина на фронте Бытча, Свислочь, а штабам 13-й армии и 44-го корпуса прибыть к исходу этого дня в район села Тетерин на р. Друть. Части армии уже по приказу стали отходить на указанный рубеж. Управление 44-го корпуса, оставшееся без войск, было решено оставить на восточном берегу реки Березина на участке Чернявка (при слиянии рек Березина и Бобр), Борисов с целью возглавить все находившиеся там и отходившие туда части.

2-й стрелковый корпус (100-я, 161-я стрелковые дивизии) и Березинский отряд должны были занять оборону на участке Чернявка (иск.), Березино, Бродец. 50-ю стрелковую дивизию, выход которой в этот район был возможен, предполагалось иметь в резерве 13-й армии (фактически она с боями выходила из района Плещицы, Зембин на участок Холодец, Студенка). На березинском направлении части армии продолжали удерживать занимаемый рубеж до 3 июля. Враг неоднократно пытался пробить оборону 100-й дивизии, но все его атаки отбивались. В поисках открытого фланга неприятель двигался вдоль оборонительной линии этого соединения и, обходя его левый фланг мелкими группами, начал выход к р. Березина в районе Березино.

Для усиления обороны переправ было выслано несколько рот в район Березино и Чернявка. В 15 часов 3 июля непосредственно у западного берега появилось несколько мелких групп танков и мотопехоты противника; их попытки захватить мост через реку были тоже отбиты. Тем временем гитлеровцы подтягивали новые силы и одновременно в течение шести часов вели артиллерийский обстрел восточного берега, главным образом на участке шоссе. Бой продолжался и ночью, было подбито четыре танка и три машины с мотопехотой противника. В течение ночи 100-й и

161-й дивизиям предстояло перейти на восточный берег реки. Однако здесь произошла досадная неувязка, довольно характерная для того времени. В 24.00 мост через р. Березина был взорван, и дивизии вынуждены были переправляться через реку, используя подручный материал. При этом 161-я дивизия заняла рубеж Ленивцы, Гора, а 100-я дивизия, переправившаяся только к утру 5 июля, вышла в район Красное, Мостки, Михеевичи. К этому же времени на восточный берег начали подтягиваться части 4-го воздушно-десантного и 20-го механизированного корпусов, последний совершенно не имел ни танков, ни автомашин. Враг не терял времени и, используя сплавной лес, также несколькими группами переправился через реку, пытаясь оборудовать плацдармы на восточном берегу. 7-я бригада 4-го воздушно-десантного корпуса утром 4 июля получила задачу контратакой сбросить переправившихся гитлеровцев в реку, однако из-за сильного пулеметного и минометного огня противника и воздействия его авиации успеха не имела. Чтобы спасти бригаду от полного разгрома, пришлось ее вывести на рубеж р. Клева на участок Коритница, Козловый берег. Бригада дралась героически, ее командир, полковник Тихонов, тяжело раненный в ногу, не покинул поле боя, продолжая командовать бригадой.

Дальнейшие попытки ликвидировать прорвавшиеся на восточный берег группы неприятеля в районе Березино остались безрезультатными. В это время в полосу действий 13-й армии вышла 155-я стрелковая дивизия в составе одного сводного полка.

Все яснее для нашего командования становилось, что серьезные усилия противник сосредоточил в направлении Могилева. По Могилевскому шоссе стремился прорваться к городу 24-й танковый корпус гитлеровцев.

Исходя из этого, 6 июля 1941 г. директивой штаба Западного фронта штаб 13-й армии был перемещен в лес, южнее Горок, с задачей собрать на рубеже Горки, Красное, ст. Починок отходящие части 13-й и 3-й армий с целью их доукомплектования и формирования для дальнейшего боевого использования. Руководствуясь указаниями штаба фронта, командующий 13-й армией генерал-лейтенант П. М. Филатов принял следующее решение: 44-му стрелковому корпусу (после его смены частями 20-й армии) двигаться по маршруту Орша, Дубровино, Ляды, Красное, занять оборону в районе Красное, Дуровщина, Ляды, Зверовичи, Топоровки (штаб корпуса в Красном), 2-му стрелковому корпусу, части которого также сменялись 20-й армией, предписывалось, двигаясь по маршруту Шклов, Горки, занять рубежи: 161-й дивизии – в лесах южнее Зубры, 100-й дивизии – в районе Дрибны, 155-й – в 50 км юго-восточнее Смоленска и на ст. Починок.

В штаб фронта тем временем поступили более точные данные о положении войск, и утром 7 июля был отдан новый приказ, согласно которому для упорядочения управления войска Могилево-Смоленского направления подчинялись штабам двух армий – 21-й и 13-й.

В состав 13-й армии передавались из 21-й армии 61-й стрелковый корпус (53, 172 и 110-я дивизии) и 45-й стрелковый корпус (187, 148 и 132-я дивизии). Штаб 13-й армии должен был разместиться в г. Могилеве. Этим же приказом частям 13-й армии предписывалось оборонять рубеж по р. Днепр на участке Шклов, Новый Быхов, имея границами справа Починок, Шклов, Червень, слева – Хотинем, Новый Быхов, Старые Дороги.

7 июля командарм 13-й вызвал в штаб армии командиров подчиненных ему соединений. Из доклада прибывшего первым командира 45-го корпуса комдива Э. Я. Магона следовало, что 53-я дивизия этого корпуса вела оборонительные работы по восточному берегу р. Днепр на фронте Копысь, Плещицы и на Шкловском плацдарме на западном берегу Днепра на участке Заревцы, Старый Шклов, Хотемка, Загорье, имея отряды заграждения на рубеже Круглое, Тетерин. Штаб дивизии находился в лесу севернее Бели.

110-я дивизия тремя стрелковыми батальонами производила оборонительные работы на рубеже Плещицы, Хвойная; ее штаб располагался в лесу восточнее Телеги. 172-я стрелковая дивизия обороняла Могилевский плацдарм на рубеже Полыковичи, Карибановка, Тишовка, Буйничи и укрепляла восточный берег Днепра на участке Шапочицы, Лыково; ее штаб расположился в лесу восточнее Затишья. 187-я дивизия тремя полками продолжала укреплять рубеж по восточному берегу реки Днепр на участке Боровка, Гадиловичи. 467-й полк этой дивизии (перешедший из состава 102-й дивизии) находился в Малиновке, а ее штаб – в Ветренке. Штаб корпуса перемещался в Щепсерь.

В связи с тем что управление 61-го стрелкового корпуса оставалось еще в распоряжении командующего 20-й армией, командарм 13-й приказал командиру 45-го корпуса временно объединить под своим командованием все части, находившиеся в полосе обороны 13-й армии. Поэтому в докладе Магона и фигурировали дивизии 61-го стрелкового корпуса. Командир 45-го корпуса доложил также, что в районе Чаусы выгружается 148-я стрелковая дивизия, к исходу 6 июля выгрузилось уже пять эшелонов.

Командир 20-го механизированного корпуса генерал-майор А. Г. Никитин сообщил, что части 38-й и 26-й танковых дивизий занимают рубеж Красная Слобода, Твердово, а находящаяся во втором эшелоне 210-я мотострелковая дивизия сосредоточилась в районе Карченки, Новоселки. В 38-й танковой дивизии насчитывалось 3 тыс. человек, три гаубицы 152-мм калибра, в 26-й – 3800 человек, пять орудий, в 210-й – 5 тыс. человек, девять орудий. Кроме того, корпус получил еще 10 орудий 76-мм и 45-мм калибра, но совершенно не имел средств связи. Фактически это был не механизированный корпус, a стрелковая дивизия, притом весьма слабая.

Командный пункт корпуса находился на западной окраине Могилева, на Бобруйском шоссе у кирпичного завода. Соседний населенный пункт Белыничи к этому времени уже был занят противником, в этом же районе до батальона вражеской пехоты переправилось через р. Друть.

Командарм приказал генералу Никитину во что бы то ни стало удерживать восточный берег р. Друть, чтобы выиграть время для создания обороны по Днепру.

Из доклада командира 4-го воздушно-десантного корпуса генерал-майора А. С. Жадова следовало, что корпус к 7 июля занимает рубеж двумя своими бригадами на участке Вдова, Первые Речки, Княжицы. В составе 7-й бригады насчитывалось всего 1100 человек и 15 орудий разового калибра, в 8-й бригаде – около 1000 человек и тоже 15 орудий. Генерал Жадов сообщил некоторые данные о противнике, в частности указав, что в районе Белыничи прорвались три-четыре танка противника во второй половине дня

7 июля, а по маршруту Корытица, Белыничи прошло несколько десятков танков. Против танков, вышедших в район Белыничи, командир корпуса выслал команду, вооруженную бутылками с горючей жидкостью.

Генерал Жадов получил аналогичную задачу – как можно дольше задержать противника на занимаемом рубеже.

Вечером в штаб армии прибыл представитель штаба 61-го корпуса, доложивший, что управление корпуса передислоцируется из Орши в лес южнее Евдокимовичи; он также передал сведения о расположении дивизий, подчиненных корпусу, о чем докладывал уже Магон.

Несколькими днями раньше описываемых событий, 3 июля 1941 г., передовые отряды гитлеровцев вышли на дальние подступы к Могилеву. Разведотряды дивизий 61-го стрелкового корпуса завязали с ними бои, положив тем самым начало 23-дневной героической обороне.

В обороне Могилева, на мой взгляд, выделяются три этапа.

Первый этап, продолжавшийся с 3 по 9 июля 1941 г., включал в себя бои разведывательных и передовых отрядов на дальних подступах к городу. Соединения, получившие задачу оборонять днепровский рубеж, выслали разведывательные группы и отряды с задачей проникнуть на рубежи, которых достигли авангарды вражеских войск, и собрать необходимые данные о противнике. Вслед за разведгруппами выдвигались передовые отряды в составе усиленного батальона каждый с задачей разведки боем. Эти отряды должны были на выгодных рубежах в 20–25 км впереди основной линии обороны встретить противника, дерзкими ударами заставив развернуться в боевой порядок и тем самым замедлить продвижение гитлеровцев, выиграть драгоценное время, необходимое для создания оборонительного рубежа по Днепру и сосредоточения войск, подтягивавшихся из тыла.

Второй этап, продолжавшийся с 9 по 16 июля, включал в себя упорные оборонительные бои в предполье, на основной полосе обороны перед Могилевом и многочисленные контратаки с целью ликвидации плацдармов, захваченных противником на восточном берегу Днепра на обоих флангах 61-го корпуса. Важнейшим результатом боев этого этапа было изматывание и перемалывание живой силы врага и его техники.

Третий этап продолжался с 16 по 27 июля, когда войска, оборонявшие Могилев, оказались в окружении. Соединения корпуса были окружены и расчленены врагом. 172-я стрелковая дивизия и один полк 110-й стрелковой дивизий оказались отрезанными от остальных сил корпуса.

На этом этапе с особой силой проявились самоотверженность и героизм защитников днепровского рубежа, вставших насмерть на своих позициях и сражавшихся до последней капли крови с врагом, который обладал по меньшей мере пятикратным превосходством. К этому же этапу относятся и попытки вырваться из кольца. Несмотря на громадные жертвы, сражение в замкнутом кольце оказало немалую услугу нашим основным войскам, ибо малочисленные части непокоренного Могилевского гарнизона приковали к себе целый армейский корпус врага, что нарушило на определенный срок взаимодействие механизированных и общевойсковых соединений вермахта на этом участке.

Основная тяжесть обороны днепровских рубежей в районе Могилева легла на 61-й стрелковый корпус в составе 172-й, 110-й и 53-й стрелковых дивизий. Командовал корпусом генерал-майор Ф. А. Бакунин.[41] Корпус перед войной дислоцировался в районе г. Тулы, здесь же прошла его мобилизация, когда началась война. Из Тулы штаб корпуса был направлен в Кричев, где и получил приказ о занятии рубежа Шклов, Могилев, Быхов.

Когда штабной эшелон корпуса прибыл на станцию Кричев, генерал Бакунин получил от командования фронта через офицера связи устный боевой приказ, которым определялась полоса его обороны. Затем штаб корпуса прибыл и выгрузился в Луполово (железнодорожная станция на восточном берегу Днепра, вплотную примыкающая к Могилеву, его заднепровское предместье).

Генерал Бакунин со штабом корпуса после предварительной оценки обстановки приступил к рекогносцировке местности. Войска корпуса еще не начали прибывать, а на западе уже была слышна стрельба, самолеты противника висели над Могилевом, Оршей, Кричевом.

Штаб корпуса выслал офицеров на автомашинах с целью установить связь с находящимися впереди частями для уточнения обстановки на фронте, особенно на направлениях Могилев – Борисов, Могилев – Березино, Могилев – Осиповичи – Бобруйск.

Утром 29 июня генерал Бакунин с начальником штаба корпуса и начальником артиллерии корпуса побывал в штабе Западного фронта, находившемся в районе Могилева.

В тот же день начали прибывать войска корпуса. Первым прибыл 388-й стрелковый полк 172-й стрелковой дивизии – командир полка полковник С. Ф. Кутепов, который командовал этим полком около трех лет. Полк был вполне подготовлен, сам Кутепов хорошо знал свое дело, был дисциплинированным, всегда подтянутым, требовательным к себе и подчиненным командиром.

388-й полк был лучшим в дивизии. Полку было приказано занять участок для обороны западнее Могилева, оседлав шоссе Могилев – Белыничи.

В тот же день прибыл 514-й стрелковый полк 172-й стрелковой дивизии (командир полка подполковник Сергей Александрович Бонич). Бонич был назначен командиром полка после окончания с отличием в 1940 г. Военной академии им. М. В. Фрунзе.

514-му полку командир корпуса назначил рубеж для обороны на участке Затишье, Тишовка, на шоссе Могилев – Бобруйск. На этом рубеже по решению командующего фронтом силами местного населения уже проводились оборонительные работы. Тотчас в эту работу включились и войска. Так как штаб 172-й дивизии еще не прибыл, связь с полками была установлена через штаб корпуса. На месте КП 172-й стрелковой дивизии была создана опергруппа под руководством начальника оперативного отдела штаба корпуса полковника Фурина. Командующим артиллерией дивизии временно был назначен командир 493-го гаубичного артиллерийского полка полковник Мазалов, хороший артиллерист, инициативный, энергичный и требовательный командир.

Командир корпуса Бакунин говорил мне, что организованнее всех прибыла на фронт 110-я стрелковая дивизия (командир дивизии полковник Василий Андреевич Хлебцев). Старый воин – кавалерист, участник Первой империалистической и Гражданской войн, В. А. Хлебцев хорошо знал, что такое война.

110-й дивизии был указан рубеж обороны Шклов, Мосток, с передним краем по восточному берегу реки Днепр. Командный пункт – в Дубровке.

1 июля 1941 г. в район Еханы на КП корпуса прибыл командующий 20-й армией генерал-лейтенант П. А. Курочкин. Он сказал Бакунину, что 61-й стрелковый корпус будет входить в состав 20-й армии и что в него будет включена 53-я стрелковая дивизия, которая находится в пути следования. Ознакомившись по карте с решением командира корпуса, командарм приказал назначить 53-й дивизии рубеж Копысь, Шклов с передним краем по восточному берегу реки Днепр. Генерал Курочкин сообщил, что в районе Орши и севернее сосредоточиваются наши механизированные войска, которые будут иметь задачу контрударом разгромить войска противника на Минском направлении, и что на КП корпуса будет дан телефонный провод. Однако связь из штаба 20-й армии на КП корпуса так и не была дана, и больше от командующего 20-й армией никаких распоряжений корпус не получал.

3 июля начала прибывать 53-я дивизия (командир дивизии полковник Филипп Петрович Коновалов). Этой дивизии пришлось походным порядком преодолеть большое расстояние. На шоссе Смоленск – Минск она подверглась бомбардировке, в результате сильно растянулась и только к исходу 5 июля сосредоточилась в указанной ей полосе обороны, на рубеже Копысь, (иск.) Шклов. Ее командный пункт располагался в Славенках.

4 июля на КП корпуса явился командир 137-й стрелковой дивизии полковник Иван Тихонович Гришин и доложил, что он получил устный боевой приказ от командующего 20-й армией поступить в распоряжение командира 61-го корпуса и занять оборону по рубежу Понизовье (южнее Орши), Левки с передним краем по восточному берегу реки Днепр. Командир дивизии сообщил также, что в район Орши и севернее двигаются наши мехчасти.

На 6 июля корпус имел в составе 137-ю стрелковую дивизию (прибыла еще не полностью), 53, 110, 172-ю стрелковые дивизии (некоторые подразделения и даже штабы этих соединений находились в пути), а также корпусной артиллерийский полк, два приданных ему отдельных противотанковых дивизиона.

С 27 июня и по 5 июля штаб корпуса, политотдел, командующий артиллерией корпуса со своим штабом, начальники служб корпуса провели большую работу по подготовке рубежей к обороне. Особенно много проделал начальник инженерной службы полковник Захарьев, который умело и настойчиво руководил инженерными работами. Командующий артиллерией корпуса комбриг Лазутин продуманно организовал противотанковую оборону имеющимися артиллерийскими средствами.

Почти все офицеры штаба корпуса провели эти дни в частях, помогая их командирам как можно быстрее и лучше организовать оборону, наладить систему огня, установить минные поля перед передним краем, оборудовать огневые позиции, командные и наблюдательные пункты, отрыть окопы с ходами сообщений, обеспечить тщательную маскировку, предусматривавшую устройство ложных огневых позиций для артиллерии, и т. д. Полковник Захарьев, например, организовал устройство двух ложных посадочных площадок. Во всех частях развернулось обучение бойцов и командиров ведению борьбы с танками противника с помощью бутылок с горючей смесью и связок ручных гранат.

Командир 61-го стрелкового корпуса и комиссар корпуса бригадный комиссар Иван Васильевич Воронов побывали во всех частях и многих подразделениях, настойчиво требовали быстрее и лучше вести оборонительные работы, напоминая воинам, что солдат, находящийся в окопе, во много раз сильнее противника, наступающего по открытой местности.

Большую работу, по свидетельству генерала Бакунина, провел и интендант корпуса подполковник Алексей Николаевич Коряков, организовывая снабжение войск корпуса всеми видами довольствия. Особое внимание он уделил также инженерному оборудованию районов размещения тыловых учреждений, обозов, конского состава, автотранспорта, горючего, складов боеприпасов, медсанбатов. В тыловых учреждениях были четко налажены охрана и оборона, особенно от возможного нападения диверсионных групп и воздушных десантов.

В течение всего этого времени войска, принявшие на себя первые удары врага, группами, целыми подразделениями и частями по всем дорогам отходили за Днепр в направлении Орши, Могилева, Быхова. Авиация противника действовала активно, нанося бомбовые удары по районам Орши, Могилева, Кричева, по нашим отходящим войскам и войскам 61-го корпуса, особенно там, где была плохая маскировка.

К 5 июля командир корпуса отдал приказ войскам, основной смысл которого сводился к следующему: перед фронтом корпуса ведут стремительное наступление крупные танковые и механизированные соединения противника, поддерживаемые большими силами авиации с направлений Борисов – Орша, Березино – Белыничи – Осиповичи – Бобруйск, Могилев – Быхов. Передовые части противника обнаружены в направлении Борисова, в районе Толочина, Березино, Бобруйска.

Войскам приказывалось занять и прочно оборонять рубеж (иск.) Орша, Копысь, Шклов, Могилев, Дашковка (15 км южнее Могилева) по восточному берегу Днепра с задачей не допустить противника за Днепр. Соединениям предписывалось оборонять рубежи: 137-й дивизии – Понизовье, Левки, КП в Черном, 53-й дивизии – Копысь, Шклов, КП в Словенках, 110-й дивизии (иск.) Шклов, Кострицы, Мосток, КП в Черепах, 172-й дивизии с отдельным противотанковым дивизионом – Пашково, Тишовка, Буйничи, КП на западной окраине Могилева.

В резерве корпуса оставлялся один полк 110-й дивизии (командир полка полковник Пшеничников), противотанковый резерв составлял отдельный противотанковый дивизион. Командный пункт корпуса находился в Городище, а запасный – в лесу южнее Ордати. Всем командирам дивизий предписывалось иметь в глубине обороны полк во втором эшелоне.

7 июля, как мы уже указывали, 61-й корпус со всеми соединениями поступил в подчинение командующего 13-й армией, с соседом слева была установлена связь. К этому времени 137-я дивизия прибыла еще не полностью и не сумела подготовить полосу обороны в инженерном отношении. На переднем крае, правда, были отрыты окопы, кое-где на танкоопасных направлениях были установлены минные поля. В 53-й дивизии на переднем крае были отрыты окопы без ходов сообщения, на танкоопасных направлениях были установлены минные поля, разрушены переправы через Днепр в районе Копыся и Шклова.

110-я и 172-я дивизии успели полностью оборудовать полевую оборону не только на переднем крае, но и в глубине. Хорошо были оборудованы командные и наблюдательные пункты, особенно в 172-й дивизии. Перед передним краем и в глубине обороны были установлены минные поля, в дивизиях созданы противотанковые резервы.

В ходе оборонительных работ, проводившихся с большой настойчивостью, пришлось преодолевать некоторые недоразумения. Мирные настроения превалировали тогда иной раз еще и у военных. Ф. А. Бакунин рассказывает, что когда они вместе с комиссаром корпуса И. В. Вороновым и командиром 388-го полка полковником Кутеповым поехали проверить, как идут оборонительные работы на переднем крае, то увидели, что одна из стрелковых рот занималась устройством окопов на явно невыгодной для обороны местности, а метрах в двухстах позади находилась высотка, представлявшая очень хорошую позицию для обороны. Генерал Бакунин сказал полковнику Кутепову, что там на высоте были бы лучше и обзор и обстрел. Командир полка ответил, что и сам думал об этом, но там зреет хорошая пшеница, и он не может допустить, чтобы вытоптали урожай и портили колхозное добро. Командир корпуса вынужден был разъяснить полковнику Кутепову, что на войне надо думать о боевых действиях, а не об урожае.

Были и другие случаи подобного рода. Так, например, в 110-й дивизии опасались рубить лес для устройства командных пунктов, а в 53-й дивизии штаб расположился в палатках, причем не забыли организовать буфет, а окопы и блиндажи еще не оборудовали.

Хорошо, что все это было замечено в самом начале. Командир корпуса, имевший большой боевой опыт, хорошо понимал, что такое война, поэтому с такой настойчивостью он требовал форсирования оборонительных работ. Несмотря на отдельные недоразумения, в целом командование частей и соединений, у которых было для этого время, хорошо справилось с задачей организации прочной обороны. Вскоре части корпуса вступили в соприкосновение с противником.

5 июля 1941 г. сильным ударом танков и пехоты был смят и отброшен передовой отряд 137-й дивизии в районе Коханово (20 км западнее Орши). Передовые отряды 172-й дивизии встретили противника на рубеже р. Друть, в районе Белыничи, Запоточье, Олень. Но переправу противника через р. Друть удалось предотвратить. Его авиация бомбила район Орши, Могилева, особенно сильные налеты были по району Орши и шоссе Минск – Смоленск. Наша авиация несколько активизировалась, но так как она не прикрывалась истребителями, то несла большие потери.

В течение 6 июля передовые отряды 172-й дивизии сдерживали противника на р. Друть. Перед ее фронтом на правом фланге враг танками и пехотой овладел селом Барань, юго-западнее Орши. На следующий день в полосе обороны этой дивизии гитлеровцы пытались организовать переправу через Днепр в нескольких местах, но успеха не имели.

На участке 137-й дивизии наши передовые отряды были отброшены крупными силами танков и пехоты неприятеля на р. Лохва. В течение всего дня противник наносил бомбовые удары по районам 137-й и 172-й дивизий, впервые имели место налеты вражеской авиации по командным и наблюдательным пунктам. Выбыл из строя начальник штаба корпуса генерал-майор Иван Иванович Бирычев, на его место спустя несколько дней был назначен полковник Асафов.

7 июля командующий 13-й армией генерал-лейтенант Филатов выехал по вызову начальника штаба фронта на КП фронта. На обратном пути его машина попала под обстрел вражеской авиации. П. М. Филатов был тяжело ранен, его удалось вывезти в безопасное место и направить в госпиталь, затем он был эвакуирован в Москву, в Боткинскую клинику. Усилия врачей оказались напрасными, и Филатов вскоре умер. Это был талантливый и волевой военачальник. В упорной обороне Могилева были немалые заслуги первого командарма 13-й армии генерал-лейтенанта П. М. Филатова.

Во второй половине дня 8 июля в командование 13-й армией вступил генерал-лейтенант Ф. Н. Ремизов.[42] Это был боевой генерал, с которым мне не раз приходилось встречаться еще до войны. Замечательный человек, храбрый воин, требовательный и знающий дело командир.

Новый командующий на основании указаний штаба фронта в тот же день отдал боевой приказ. «Противник частями 3-й и 4-й танковых дивизий с одним мотополком свои главные усилия направляет по шоссе Березино – Могилев и на Быхов. Справа в Борисовском направлении действуют части 20-й армии. Слева обороняются части 21-й армии по восточному берегу р. Днепр южнее Нового Быхова. 13-я армия продолжает сосредоточение своих частей и активными действиями в предполье до р. Березина уничтожает мелкие части противника, готовя основную оборонительную полосу по р. Днепр с предмостными укреплениями в районе Шклов и Могилев.

61-й стрелковый корпус в составе 53-й, 110-й и 172-й стрелковых дивизий имеет задачей оборонять рубеж р. Днепр на фронте Шклов, Могилев, Буйничи с полосой предполья по восточному берегу р. Друть. Особое внимание корпуса обращается в направлениях Шклов, Головчин, Могилев, Березино.

45-й стрелковый корпус в составе 187-й и 148-й стрелковых дивизий имеет задачей оборонять рубеж по р. Днепр на фронте (иск.) Селец, Новый Быхов с полосой предполья на рубеже р. Лохва, Слоневщина.

20-му механизированному корпусу прочно удерживать рубеж по восточному берегу р. Друть на фронте Красная Слобода, Семукачи, Броды.

137-я стрелковая дивизия – резерв командующего 13-й армией к утру 10 июля сосредоточивается в районе Большое Бушково, Сухари, Киркоры, подготавливая рубеж обороны по восточному берегу р. Реста, на фронте Тиньковщина, Сухари, Гладково, готовит контратаки в направлениях Залесье – Маковни – Заходы – Шклов, Сухари – Могилев, Сухари – Гладкая – Латышская роща».

В составе армии значилась 132-я стрелковая дивизия, местонахождение ее, однако, не было известно командованию армии, так как она находилась еще в пути следования.

13-й армии предстояло оборонять фронт протяженностью около 100 км. Исключая Могилевский плацдарм, оборона на участке армии заранее подготовлена не была, силами войск и населения создать ее в короткий срок было невозможно. Многие соединения армии были неполноценны по боевому составу.

К этому времени перегруппировка войск армии не была еще закончена. Так, например, 187-я дивизия была растянута на 70-километровом участке, один полк ее находился в полосе 21-й армии, а два других занимали свой участок в полосе 13-й армии.

К исходу 8 июля части 13-й армии продолжали укрепление занимаемых рубежей и отражали атаки противника. Так, 53-я дивизия в районе Копысь, Плещицы была атакована несколькими десятками танков противника, часть их была окружена в районе Белыничи.

172-я дивизия отразила попытки противника прорваться передовыми частями в район Могилева. На фронте 187-й стрелковой дивизии ее разведотрядом была захвачена северная окраина Старого Быхова (Быхов).

Из частей 148-й дивизии к исходу 8 июля прибыло восемь эшелонов. Они вечером этого дня заняли оборону в районе Дубинка, ст. Барсуки, Запруды, Медведовка.

Ночью 8 июля соединения 61-го корпуса, полностью войдя в состав 13-й армии, получили конкретные задачи, продолжая укреплять оборонительную полосу по р. Днепр на фронте Шклов, Могилев, Буйничи и плацдармы у Шклова и Могилева начать выход передовыми отрядами на рубеж р. Друть.

4-й воздушно-десантный корпус в этот же день выбыл из состава 13-й армии и был направлен на доукомплектование и довооружение; его участок заняла 110-я дивизия, получившая от авиадесантников их немногочисленную артиллерию.

9 июля командарм 13-й армии конкретизировал задачи и соединениям 45-го корпуса.

148-я стрелковая дивизия в ночь на 10 июля должна была занять оборону на фронте (иск.) Селец, (иск.) Борколабово, где сменяла части 514-го и 292-го стрелковых полков. Ей надлежало иметь передовые отряды на р. Лохва, Слоневщина с целью уничтожить противника в своей полосе, не допуская его к переправам на восточный берег Днепра.

187-й стрелковой дивизии приказывалось упорно оборонять восточный берег Днепра на фронте Борколабово, Новый Быхов, не допуская противника к переправам через реку и имея до двух батальонов в резерве в направлении Старого Быхова и Нового Быхова.

С рассветом 9 июля на участке 20-го механизированного корпуса, обтекая его фланги в направлениях Куты и Угалья, прорвались танковые части врага. Командир корпуса решил сильными отрядами уничтожить прорвавшегося противника. Выполняя этот приказ, части корпуса изрядно потрепали полк СС, разгромили мотопонтонный батальон и батальон связи. В дальнейшем 20-й механизированный корпус был выведен из боя и сосредоточен в районе Старинки для доукомплектования. Он участвовал в боях с момента выхода гитлеровцев на подступы к Минску и понес большие потери.

Чтобы картина событий на участке 13-й армии стала яснее, приведем несколько свидетельств Гудериана, который со своей 2-й танковой группой был основным противником наших войск в этом районе.

В танковую группу входили 24, 46 и 47-й танковые корпуса. 13-я армия оказалась в полосе наступления 24-го, 46-го корпусов и части сил 47-го корпуса.

В свидетельстве, датированном 1 июля, Гудериан пишет: «В 9 час. 30 мин. с предмостного укрепления на р. Березина, восточнее Бобруйска, на Могилев выступил усиленный разведывательный батальон. За ним на восток продвигались главные силы 3-й танковой дивизии (24-го танкового корпуса. – А. Е.), генерал барон фон Гейер оставил за собой право выбрать направление главного удара или на Рогачев, или на Могилев, в зависимости от обстановки...

В этот день (1 июля. – А. Е.) воздушная разведка установила, что русские в районе Смоленска, Орши и Могилева накапливают свежие силы. Надо было спешить с выходом на линию Днепра и форсировать эту реку, не ожидая прибытия пехоты, что могло привести к потере нескольких недель».[43]

Далее командующий 2-й танковой группой отвечает, что 4 июля 4-я танковая дивизия вышла уже к Старому Быхову (Быхов). 7 июля 3-я танковая дивизия достигла Нового Быхова, 10-я танковая дивизия – Белыничей.[44] Гудериан рассказывает: «7 июля я должен был принять решение: либо продолжать быстрое продвижение, форсировать своими танковыми силами Днепр и достичь своих первых оперативных целей наступления в сроки, предусмотренные первоначальным планом кампании, либо, учитывая мероприятия, предпринимаемые русскими с целью организации обороны на этом водном рубеже, приостановить продвижение и не начинать сражения до подхода полевых армий.

За немедленное наступление говорила слабость в данный момент обороны русских, которая только еще создавалась. Русские занимали сильные предмостные укрепления под Рогачевом, Могилевом и Оршей, поэтому нам не удалось взять Рогачев и Могилев. Правда, у нас имелись сведения о подходе к противнику подкреплений... Но наша пехота могла подойти не раньше, чем через две недели.[45] За это время русские могли в значительной степени усилить свою оборону. Кроме того, сомнительно было, удастся ли пехоте опрокинуть хорошо организованную оборону на участке реки и снова продолжать маневренную войну. Еще в большей степени вызывает сомнение возможность достижения наших первых оперативных целей и окончание кампании уже осенью 1941 г. Это-то и было как раз главным.

Я полностью сознавал всю трудность решения. Я считался с опасностью сильного контрудара противника по открытым флангам, которые будут иметь три моих танковых корпуса после форсирования Днепра. Несмотря на это, я был настолько проникнут важностью стоявшей передо мной задачи и верой в ее разрешимость... что немедленно отдал приказ форсировать Днепр и продолжать продвижение на Смоленск».[46]

Далее Гудериан пишет о спорах с командующим группой армий «Центр» фельдмаршалом фон Клюге, который требовал приостановить наступление до подхода пехоты. Верх взял Гудериан.

Ретроспективная оценка событий показывает, что соображения Гудериана с точки зрения фашистского командования более соответствовали обстановке, чем предложения фон Клюге. Действительно, если бы гитлеровцы приостановили наступление на две недели, нам удалось бы создать на Днепре более прочную оборону, примерно такую, какова была уже создана в районе Рогачева и особенно Могилева.

Опыт обороны Могилева со всей силой подтверждает это. Замыслы Гудериана тем не менее носят отпечаток авантюризма, ибо он считал возможным выполнение наступления в сроки, назначенные планом «Барбаросса». Кроме того, если бы наше командование в то время более точно знало замыслы противника и его истинное положение и верно бы оценило обстановку, мы могли бы нанести большой урон его танковой армаде. Для этого, продолжая упорную оборону на тех участках, где это было возможно, следовало сосредоточить наши подходящие из тыла силы в районах, где оказались бы фланги 2-й танковой группы после форсирования ею Днепра, и нанести сильные контрудары до того, как подойдут пехотные соединения немцев. Но к сожалению, у нас не было достоверных данных о том, что гитлеровская пехота так далеко отстала. К тому же наше верховное командование в тех условиях по ряду объективных и субъективных причин не могло правильно и глубоко оценить обстановку, оно оказывалось всякий раз перед свершившимся фактом и, как только где-либо обозначался прорыв, требовало восстановить положение, на что растрачивались силы прибывающих резервов.

Нельзя не учитывать, что танковые объединения Гудериана и Гота имели в своем составе мотопехоту, поддерживались авиацией, а наши части фактически были лишены поддержки танков и авиационного прикрытия, к тому же не имели опыта ведения современной войны. Оперативные планы врага и данные о его силах не были известны нашему командованию. Стратегическая и оперативная инициатива целиком находилась в руках гитлеровцев, слабо была изучена и их тактика. В этих условиях решение Гудериана отнюдь не было сопряжено с таким риском, как он пытается это представить. На первом этапе борьбы за гитлеровцами было еще очень много военных преимуществ.

Говоря об этом, я ни в коем случае не хочу сказать, что в начальный период войны планы гитлеровцев и их действия не были авантюристичны. В силу широко известных ныне обстоятельств наша страна и ее армия не смогли тогда действовать в полную меру своих сил и возможностей.

О конкретных планах форсирования Днепра Гудериан пишет следующее: «Участки форсирования Днепра были ограничены предмостными укреплениями, занятыми крупными силами русских. Для 24-го танкового корпуса по договоренности с генералом бароном фон Гейером в качестве пункта форсирования был назначен Старый Быхов (Быхов), а днем начала действия 10 июля.

11 июля 46-й танковый корпус должен был форсировать Днепр у Шклова, а 47-й у Копысь между городами Могилевом и Оршей. Все передвижения войск и выход их на исходное положение тщательно маскировались: марши совершались только ночью. Прикрытие с воздуха осуществлялось истребителями полковника Мельдерса, который развернул передовые аэродромы непосредственно за первым эшелоном».[47]

9 июля части 13-й армии приступили к выполнению боевого приказа командарма.

В течение дня 187-я дивизия успешно контратаковала на западном берегу Днепра и к исходу дня выбила гитлеровцев из Дашковки, со станции Барсуки и из Нового Быхова.

Бои в районе Старого Быхова (Быхов) прошли неудачно, наша контратака была организована двумя колоннами, но вследствие опоздания левой колонны на несколько часов продвижение было приостановлено пулеметным огнем противника, подразделения залегли и к исходу дня вновь отошли на восточный берег реки Днепр. В районе Старого Быхова противник применил противотанковые мины, которые разбрасывались прямо в траве. Следует иметь в виду, что в районе Старого Быхова был основной участок формирования Днепра, определенный Гудерианом для 24-го танкового корпуса. Контратаки нашей пехоты, направленные в лоб выходящего на исходный рубеж танкового тарана, были отбиты превосходящими силами противника. Во второй половине дня в районе Цирковичи, Барсуки, Бошляки было замечено скопление пехоты на 10 автомашинах и до 50 мотоциклистов. Командир

61-го стрелкового корпуса приказал командиру 53-й дивизии ударом одного стрелкового батальона в направлении Барсуки, Бошляки и при поддержке 110-й стрелковой дивизии окружить и уничтожить противника в этом районе.

В 10 час. 30 мин. 10 июля 24-й танковый корпус гитлеровцев силами 10-й моторизованной и 4-й танковой дивизий после сильной авиационной и артиллерийской обработки нашей обороны на участке Дашковка, Старый Быхов начал форсирование Днепра в районе ст. Барсуки, Борколабово и южнее Старого Быхова. К 13.00 отдельные группы танков и бронемашин сумели прорваться через наш передний край. В 14.00 до батальона пехоты с танками и бронемашинами овладели селом Следюки, распространяя свои действия на юг и северо-восток. Южнее Старого Быхова, где противнику также удалось форсировать реку, гитлеровцы заняли Сидоровичи. Одновременно в районе Костинка, Махово были высажены десанты противника. Основной удар пришелся по 187-й дивизии 45-го стрелкового корпуса, которая была растянута на широком фронте.

К вечеру выдвинутыми сюда частями 45-го корпуса и подразделениями, взятыми из выгружавшихся на ст. Чаусы эшелонов, была организована новая контратака с целью ликвидации прорыва. Тогда же было установлено, что противник подтягивает новые силы. Командующий армией резервами не располагал, поэтому вынужден был брать батальоны с других боевых участков и направлять их в район прорыва; сюда была направлена также 137-я дивизия, прибывшая походным порядком и сильно измотанная в дороге.

Но наши контратаки успеха не имели. Противник прочно удерживал захваченные населенные пункты. В последующие дни армия продолжала направлять усилия на ликвидацию этого прорыва, используя прибывающие части 20-го стрелкового корпуса под командованием генерал-майора С. И. Еремина (144, 132 и 160-я дивизии). Бросаемые в бой прямо из эшелонов разрозненными подразделениями, они не в состоянии были изменить положения.

На следующий день, 11 июля, части армии продолжали вести упорные бои с противником, форсировавшим Днепр и пытавшимся укрепиться на его восточном берегу.

На фронте 61-го корпуса с утра враг направлял основные усилия на участке обороны 53-й дивизии.

Еще в 7.00 утра была совершена попытка двумя батальонами форсировать Днепр севернее Шклова, но огнем нашей артиллерии она была отбита. После длительной артиллерийской и авиационной подготовки неприятелю удалось навести понтонный мост в районе Яново и переправить на восточный берег несколько подразделений пехоты с танками. 53-я дивизия понесла значительные потери и с трудом удерживала берег Днепра на участке Шклов, Заречье.

Южнее Городка на участке 223-го стрелкового полка в районе Августова в тот же день прорвалось до двух рот противника с танками; смелыми контратаками они были уничтожены, но к исходу дня противнику все же удалось укрепиться на восточном берегу Днепра. В течение ночи и к утру 12 июля бои еще продолжались. В районе Плещицы противник силою до батальона также форсировал Днепр, но контратакой положение было восстановлено.

На участке 110-й дивизии в этот день гитлеровцы активности не проявляли. Против 172-й дивизии продолжали действовать разведывательные группы противника. Батальон 388-го полка, направленный по западному берегу реки Днепр к ст. Барсуки с целью отрезать пути отхода противника, во второй половине дня

11 июля достиг леса южнее Салтановки, где был остановлен организованным огнем противника из района Межисятка. Батальон 747-го полка, направленный в район Сидоровичи с целью уничтожить противника, завязал ожесточенный бой в этом районе.

Части 45-го корпуса в течение дня 11 июля продолжали вести ожесточенные бои с переправившимися на восточный берег Днепра частями гитлеровцев. Попытка командира этого корпуса комдива Магона уничтожить прорвавшегося противника успеха не имела. Враг продолжал удерживать Сидоровичи и Следюки, пытаясь все время развить успех в северном, восточном и юго-восточном направлениях. Дивизии корпуса продолжали удерживать ранее занимаемые рубежи и готовились совместно с 137-й дивизией к контратаке, которая намечалась на следующее утро.

12 июля 132-я дивизия, из которой прибыло всего пять эшелонов, заняла рубеж обороны по восточному берегу реки Реста на фронте ст. Реста, Сталки. 20-й стрелковый корпус продолжал сосредоточение, еще не все его части прибыли к месту назначения.

В этот день активизировались боевые действия нашей авиации: армия получила в свое распоряжение 11-ю авиадивизию, которой командовал дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант авиации Г. П. Кравченко. Дивизия в течение дня разрушила переправу у ст. Барсуки. Кроме того, были атакованы скопления артиллерии в районе Борколабово, по сведениям летчиков, имелись попадания, были замечены пожары; в воздушном бою наши авиаторы сбили один «Хейнкель-111».

Ночью на 12 июля части 148-й и 187-й дивизий проводили активные ночные поиски с тем, чтобы изнурить противника, а затем утром нанести главный удар силами 45-го корпуса в направлении Сидоровичи, Борколабово с задачей уничтожить противника, прорвавшегося на восточный берег Днепра. Авиации была поставлена задача не допустить подходящие резервы противника и разрушить переправу у ст. Барсуки, Борколабово и Старый Быхов.

507-й полк 148-й дивизии с приданными частями усиления должен был продолжить оборону на участке Селище, Сталки, имея задачу не допустить переправы противника через Днепр и обеспечивая свой левый фланг от возможного удара противника. Усиленному стрелковому батальону 747-го полка 172-й дивизии приказывалось наступать из района Слободки вдоль шоссе на юг с целью уничтожить противостоящего врага и выйти на р. Полка. В дальнейшем батальону предстояло наступать на Следюки, очищая от противника лес к западу от шоссе Могилев – Гомель. 292-му полку, усиленному артиллерией, было приказано от западной опушки леса у Старой Милеевки наступать на Сидоровичи, увязывая свои действия с 747-м полком, имея ближайшей задачей совместно с 747-м полком овладеть садом и восточной окраиной Сидоровичи и в дальнейшем наступать вдоль шоссе на Следюки, очищая лес к востоку от железной дороги.

Усиленный батальон 160-й дивизии получил задачу овладеть селом Прибережье и, выйдя на шоссе, оборонять его с запада и юга. Батальону 496-го полка из исходного положения в лесу восточнее Перекладовичей предстояло овладеть Перекладовичами и в дальнейшем наступать на Следюки, взаимодействуя с частями 187-й дивизии, которая должна была наступать с юга и востока. 137-й дивизии ставилась задача форсированным маршем к 15.00 часам 12 июля выйти в район Слободка, Старая Милеевка и быть в готовности к наступлению по особому приказу. Корпус имел оперативную группу в районе совхоза Грудиновка. Штаб корпуса находился в Червонном Осовце.

Штаб армии планировал начать контрудар в 4.00 12 июля. Командир же 45-го корпуса перенес время атаки на 7.00 из-за неполной готовности войск.

В связи с этим командующий армией генерал-лейтенант Ремизов выехал в 6.00 на КП командира корпуса для личного руководства боем. Его сопровождали адъютант и два офицера из опергруппы. В 7.00 в районе Давыдовичей машины были обстреляны прорвавшейся группой гитлеровцев. Генерал-лейтенант получил пять ранений, но его удалось спасти. 14 июля в командование армией вступил генерал-лейтенант В. Ф. Герасименко.

Приведенный выше столь детально разработанный план, показывающий хороший уровень оперативной подготовленности штаба 13-й армии, в ходе действий удалось реализовать лишь частично.

В 7.00 части перешли в наступление: батальон 747-го полка с севера на Сидоровичи и батальон 364-го полка на Перекладовичи. Однако контратакой танков противник несколько потеснил батальон 747-го полка, наступавший с севера в районе Слободки, а затем начал движение в южном направлении и, не встретив сопротивления в районе Следюки, повернул на северо-восток и достиг рубежа Давыдовичи, Лжичник. Части 137-й дивизии, наступавшие на Сидоровичи, были повернуты фронтом на юг и к 16.00 совместно с 498-м полком 132-й дивизии генерал-майора С. С. Бирюзова заняли рубеж Липец, Кутия, Александров, Усужек, имея в дальнейшем задачу к исходу дня 12 июля выйти на рубеж Колония, Грудиновка, Красница и войти в соприкосновение с частями, удерживающими рубеж Слободка, Сидоровичи, Перекладовичи.

На следующий день, 13 июля, части 45-го корпуса продолжали вести бои с противником, прорвавшимся в старобыховском направлении, удерживали восточный берег р. Днепр на участке Гребенево, до Боровки, далее линия фронта поворачивала на Слободки, Сидоровичи, Перекладовичи. Южнее Перекладовичей до р. Ухлясть наших частей не было. Здесь образовалась брешь. Северный участок до Перекладовичей продолжала удерживать 148-я дивизия с некоторыми подразделениями 187-й и 160-й дивизий. Южнее 187-я дивизия, оборонявшаяся на фронте в 70 км, в итоге непрерывных 10-дневных боев понесла большие потери и уже не представляла собой полноценного соединения. Ее разрозненные отряды, однако, продолжали удерживать гитлеровцев на рубеже Слободка, Сидоровичи, Грудиновка, Прибережье, Поддубье.

Сборный отряд из 236-го стрелкового полка и других мелких подразделений 187-й дивизии под командованием заместителя командира этой дивизии подполковника Иванова удерживал рубеж по южному берегу реки Ухлясть от Подлиповки до устья реки и далее по восточному берегу Днепра до Нового Быхова.

Оперативная группа командира 45-го корпуса, находясь в совхозе Грудиновка, со сводным отрядом попала в окружение, отражая атаки противника и уничтожив несколько танков, начала отход на Малый Осовец. Но в течение дня комдиву Магону и его отряду из окружения выйти не удалось. Для оказания им помощи было решено внезапной ночной атакой отвлечь внимание гитлеровцев и тем содействовать выходу из окружения группы Магона. Благодаря этому комдив Магон и его отряды вырывались из окружения во второй половине дня 14 июля.

Части 20-го стрелкового корпуса в составе двух полков 132-й и одного полка 137-й дивизий с 5.30 13 июля сделали попытку наступать с рубежа Махово, Дубровка, Волковичи, Усужек и к 13 часам вышли на рубеж Рыжковка, Давыдовичи, Комарки, но контратакой противника были отброшены назад. К исходу дня части корпуса занимали западную опушку леса южнее Малого Осовца, Рыжковки, Червонного Осовца, Сутоки.

Таким образом, попытки 13-й армии восстановить положение по всему своему фронту на восточном берегу реки Днепр к успеху не привели.

Несмотря на выдающийся героизм отдельных подразделений и целых частей, довольно четкую работу штабов, дело упиралось в недостаток сведений о намерениях противника и его силах. Направления для контратак часто выбирались без учета обстановки. Они наносились не по флангам прорвавшихся танковых клиньев противника, а в лоб, зачастую на тех участках, где противник был наиболее сильным. Там же, где наши удары имели успех, их не наращивали либо из-за недостатка сил, либо из опасения оказаться в окружении. Очень существенным недостатком наших войск продолжало оставаться отсутствие танков и крайне слабая авиационная поддержка.

В эти дни на участке 61-го корпуса обстановка тоже крайне усложнилась. На Шкловском направлении противник ввел в прорыв мотопехоту, которая двумя колоннами двинулась от Горок на Ленино и Горы. 53-я дивизия фактически оказалась в окружении, и связь с ней была прервана. 110-я и 172-я дивизии продолжали удерживать занимаемые рубежи. В связи с прорывом гитлеровцев в районе Шклова были сделаны попытки локализовать этот успех врага силами 1-й мотострелковой дивизии из района Степанова и 20-го механизированного корпуса из района Сухари с тем, чтобы отрезать прорвавшиеся колонны неприятеля от главных сил и уничтожить их.

Вот как характеризует обстановку в эти дни командир 61-го корпуса генерал-майор Бакунин:

«С утра 11 июля крупными силами авиации, артиллерии и минометов противник обрушился на участок южнее населенных пунктов Орша, Копысь, Шклов и к исходу дня, сломив сопротивление правого фланга 53-й дивизии, организовал переправу в районе Копысь, продвинувшись на 3–5 км в глубину обороны этой дивизии. С утра 12 июля повторились сильные налеты авиации, удары артиллерии и минометов. Танки противника устремились в направлении Яковлевичи, Черное, но были остановлены на р. Лохва частями 137-й дивизии. На этом рубеже противник был задержан до исхода дня 12 июля.

Удары авиации гитлеровцев на участке 53-й дивизии в течение всего дня были настолько сильны, что командир дивизии в одном из телефонных разговоров со мной сказал, что противник, видно, хочет вбить дивизию в землю. «Но мы все равно не отступим», – заверил он в заключение.

Корпусная артиллерия, вся артиллерия 110-й и 137-й дивизий вели непрерывный губительный огонь по противнику; особенно хорошо работала корпусная артиллерия, наносившая сильные удары по скоплениям войск противника в районах переправ.

Вечером 12 июля командующий 13-й армией сообщил, что в мое распоряжение в район Городища прибудет 20-й мехкорпус, и обязал меня поставить корпусу задачу ударом в направлении Копысь, Орша смять противника, восстановить положение 53-й и 137-й дивизий, не допуская впредь гитлеровцев на восточный берег Днепра. Тем временем в течение 13 июля противник крупными силами танков при мощной поддержке авиации, артиллерии и минометов смял правый фланг 53-й и левый фланг 137-й дивизий и устремился в направлении Дубровно.

Вечером 13 июля ко мне на КП явился командир 20-го механизированного корпуса генерал-майор Николай Денисович Веденеев, который доложил, что его войска сосредоточиваются в районе Городище, Дубровка, Ордать и будут готовы к выполнению задачи с утра 15 июля, добавив, что мехкорпус не имеет танков.

В течение последующих трех дней противник отбросил 137-ю дивизию на рубеж Бояры, Барздовка, Ярмоловка. С ее правофланговым полком была утрачена связь. Командир дивизии доложил, что дивизия понесла большие потери. К исходу 16 июля после упорных боев 137-я дивизия отошла на рубеж р. Бася, Маслаки, Варково. 53-я дивизия под воздействием противника понесла большие потери, отошла на рубеж Окуневка, Городец. Мой резерв был использован для создания исходной позиции для наступления 20-го мехкорпуса на рубеже Городище, Княжицы.

К этому времени связь со штабом 13-й армии была потеряна, с соседом слева связи также не было, станция снабжения – Темный Лес – находилась в руках гитлеровцев. С утра 17 июля с рубежа Городище, Княжицы перешли в наступление 20-й механизированный корпус и два полка 110-й дивизии в общем направлении на Копысь, Оршу. Сначала наступление развивалось успешно, войска вышли на рубеж Яковлевичи, Принцевка, но были встречены крупными силами танков и пехоты противника, остановлены и к исходу дня 20 июля вынуждены были отойти на рубеж Первомай, Окуневка, Княжицы. В течение этих боев под воздействием крупных сил авиации и танков неприятеля наши войска понесли большие потери.

Противнику удалось прорваться танками на Городище. Гитлеровцы устремились на юг, угрожая командным пунктам 20-го механизированного и нашего корпусов. Хорошо, что на этом направлении оказались огневые позиции корпусной артиллерии, с которых прямой наводкой бетонобойными снарядами мы уничтожили несколько танков; часть танков повернула на север и была также уничтожена огнем нашей артиллерии и истребителями танков, умело использовавшими бутылки с горючей смесью и связки ручных гранат. Нашим войскам удалось сдержать противника на рубеже Городище, Княжицы.

В течение этих тяжелых трехдневных боев противнику был нанесен большой урон в живой силе и технике. По докладам командиров соединений было подбито и уничтожено около 200 танков, много автомашин, мотоциклов и живой силы противника, взяты пленные.

К утру 21 июля войска 61-го корпуса заняли оборону: 20-й мехкорпус – Чернявка, Рудицы, Ордать, Городище; 110-я стрелковая дивизия – Городище, Княжицы, Плещицы, Мосток; остатки 137-й стрелковой дивизии – Сухари.

Еще раньше, числа 16 июля, ко мне на КП явился полковник В. А. Глуздовский и доложил, что он временно командует 1-й Московской мотострелковой дивизией, которая вела до этого бои в районе Борисова. Командир дивизии полковник Я. Г. Крейзер ранен в бою и эвакуирован, он – Глуздовский – остался командовать дивизией и вывел из окружения остатки дивизии в составе 1200 человек с ручным оружием, небольшим количеством боеприпасов, без продовольствия, обоза и средств связи. Я спросил полковника Глуздовского, может ли дивизия выполнять боевую задачу. Он ответил положительно. Глуздовскому была поставлена задача: оседлать шоссе с направления Чаусы, Славгород, подчинить себе один батальон с полковой артиллерией из левофлангового полка 110-й дивизии и занять оборону на рубеже Вильницы, Дары, установить наблюдение за дорогами, идущими на Могилев, с задачей прикрыть фланг и тыл 172-й дивизии. Командиру дивизии было указано, что продовольствием и боеприпасами дивизия будет обеспечена, связь будет дана на КП Луполово».[48]

Таким образом, главные силы, с помощью которых предполагалось парировать удар противника, 20-й механизированный корпус и 1-я мотострелковая дивизия, обескровленные в предыдущих боях, были не в состоянии полностью выполнить поставленную им задачу.

План нашего командования, идея которого состояла в том, чтобы отрезать мотопехоту гитлеровцев от их танков, прорвавшихся вперед, осуществить не удалось ни на Шкловском, ни на Быховском направлениях по уже изложенным мною ранее причинам.

Тем не менее активные действия наших войск позволили накопить опыт борьбы с врагом. Гитлеровцы получили немало сильных ударов.

Так, Гудериан свидетельствует: «В 18 час. 15 мин. (11 июля. – А. Е.) я направился в 46-й танковый корпус в Шклов... В корпус я прибыл в 21 час 30 мин. Сильный артиллерийский огонь и неоднократные бомбовые налеты авиации противника на район наведения моста 10-й танковой дивизией делали форсирование реки значительно более трудным, чем на фронте 47-го танкового корпуса (между Оршей и Шкловом. – А. Е.). У дивизии CС «Райх» мост также был поврежден авиацией противника».[49]

Далее в записи, относящейся к 13 июля, он пишет: «С юга был слышен интенсивный огонь, и можно было сделать вывод, что пехотный полк „Великая Германия“ ведет тяжелые бои. Этот полк имел задачу прикрывать наш фланг от атак противника со стороны Могилева.

Ночью раздался крик о помощи: пехотный полк «Великая Германия» расстрелял все патроны. Полк, еще не привыкший к боям в России, требовал дополнительные боеприпасы.

13 июля начались ожесточенные контратаки русских в направлениях Гомель... в то же время русские производили вылазки со своих предмостных укреплений из Могилева в южном и юго-восточном направлении и из Орши в южном направлении... с явной целью отбросить немецкие войска снова за Днепр...

14 июля я приказал 46-му корпусу вместе с дивизией СС «Райх» наступать на Горки и затем сам поехал также в этом направлении. 10-я танковая дивизия достигла населенных пунктов Горки и Мстиславль, понеся в тяжелых боях большие потери, особенно в артиллерии».[50]

К 16 июля войска 13-й армии оказались охваченными с обоих флангов, возникла реальная угроза их полного окружения. Внутри этих громадных клещей фронт армии был также прорван на нескольких направлениях.

К этому времени 4-я армия оставила Пропойск (Славгород), в результате фланг 13-й армии оказался совершенно открытым. Генерал-лейтенант В. Ф. Герасименко принял решение отвести войска. Однако довести это решение до подчиненных штабов не удалось. Приказ на отход был отменен и подтверждены прежние распоряжения об удержании занимаемых рубежей. Штаб армии перешел в Кричев. В штаб фронта был вызван представитель штаба армии, доложивший командующему обстановку. Здесь было принято решение оборонять Могилев, а остальные части отвести на рубеж р. Проня.

Обратимся к действиям 172-й стрелковой дивизии, на которую была возложена задача непосредственной обороны Могилева. Эта героическая дивизия заслуживает не меньшей признательности советского народа, чем доблестные защитники Брестской крепости, ибо воины дивизии выстояли на полевых укреплениях, созданных ими с помощью местного населения, двадцать три дня, сдерживая напор танковой армады Гудериана. Они оставили город по приказу своего командира лишь тогда, когда фронт откатился на добрую сотню километров от белорусского Мадрида, как называли Могилев его доблестные защитники.

Об истории дивизии и ее славном подвиге на берегах Днепра рассказали мне участники обороны, встреча которых произошла в Могилеве в апреле 1963 г.

172-я стрелковая дивизия была сформирована в 1939 г. на базе 84-й дивизии и дислоцировалась недалеко от Тулы в городе Новомосковске. Здесь находились штаб 172-й дивизии, 747-й стрелковый полк, 341-й отдельный зенитный дивизион, 222-й батальон связи, 340-й легкий артиллерийский полк. В Богородицке стоял 493-й гаубичный артиллерийский полк, в Ефремове – 388-й стрелковый полк, в Белеве – 514-й стрелковый полк.

Комплектование частей дивизии проводилось из жителей Тульской области и частично Московской, прибыла также группа военнослужащих из Белоруссии и Горьковской области. Но основной костяк 172-й дивизии составляли туляки. Тульский областной комитет партии очень помог в устройстве частей дивизии. Вскоре 172-я дивизия была направлена на финский фронт. Здесь воины дивизии получили первое боевое крещение. После финской кампании дивизия возвратилась в прежние пункты дислокации и приступила к планомерной боевой учебе.

В дни, непосредственно предшествовавшие Великой Отечественной войне, дивизия выехала в Тесницкие лагеря под Тулой для прохождения летней учебы.

К этому времени произошли некоторые изменения в командном составе дивизии. В частности, в конце ноября 1940 г. полковник Крейзер, командовавший дивизией со дня ее сформирования, был зачислен в Академию Генерального штаба. В апреле 1941 г. в дивизию прибыл вместо него генерал-майор Михаил Тимофеевич Романов. До этого он также командовал стрелковой дивизией, дислоцировавшейся в Шауляе.

Сообщение о начале войны дивизией было получено, когда личный состав готовился провести празднование открытия лагеря. Части были выстроены для парада. В сомкнутых шеренгах парадного строя выслушали воины суровые слова правительственного сообщения о вероломном нападении гитлеровцев. Тут же был отдан приказ о возвращении на зимние квартиры, чтобы приступить к доукомплектованию и непосредственной подготовке к отправке на фронт. Уже 26 июня первый эшелон дивизии отбыл на запад. В период с 28 июня по 3 июля, как мы уже указывали, части дивизии сосредоточивались в районе Могилева и совершенствовали оборонительные сооружения. В земляных работах активное участие принимали жители Могилева. Были созданы полевые сооружения, окопы, ходы сообщения и т. д.

Командир дивизии со своим штабом в район Могилева прибыл к исходу 31 июля.

«Командир дивизии Романов и я, – рассказывает бывший комиссар дивизии полковник Леонтий Константинович Черниченко, – прошли в облвоенкомат. Это было самое активно действующее учреждение города, координировавшее в какой-то степени деятельность партийных, советских и военных органов на территории Могилевской области и города Могилева. К этому времени уже в основном были эвакуированы оборудование заводов и часть населения.

В кабинете облвоенкома полковника Воеводина мы нашли представителей партийных и советских организаций, здесь были секретари областного и городского комитетов партии, представители областного и городского Советов депутатов трудящихся. Облвоенком познакомил нас с ходом работы по возведению обороны в районе Могилева. Вместе с тем полковник Воеводин сообщил, что в порядке помощи может передать дивизии поступившие от командования Западного фронта 10 тыс. л горючей жидкости «КС» для борьбы с танками. Этого средства у нас не было. В тот же день мы распределили горючую жидкость по частям и стали обучать войска применению в бою бутылок «КС».

4 июля передовые отряды дивизии впервые в 45 км от города встретили фашистские войска, наступавшие из Бобруйска на Могилев. Это была разведка. Разведывательный батальон Метельского вступил с ними в бой».[51]

Как велась подготовка Могилева к обороне, рассказывает и Андрей Ильич Морозов, тогда второй секретарь Могилевского горкома партии, начальник штаба народного ополчения Могилева.

«Партийная организация в первые дни Отечественной войны получила соответствующие директивы от Центрального Комитета партии. Могилевский областной и городской комитеты партии сосредоточили свои усилия на реализации этих директив. В первые дни войны прошла мобилизация военнообязанных на пополнение Красной Армии, начали разворачиваться госпитали. В Могилеве состоялось собрание партийно-комсомольского актива. Здесь же, на собрании из коммунистов, комсомольцев, работников милиции и НКВД были созданы истребительные батальоны (700 человек). Эти отряды содействовали наведению военного порядка в городе, вылавливали вражеских лазутчиков, шпионов и диверсантов.

Примерно 3 июля было получено указание ЦК партии о создании отрядов народного ополчения. Движущей силой этих отрядов стали коммунисты и комсомольцы.

Отряды народного ополчения формировались на авторемонтном заводе, шелковой фабрике, труболитейном заводе, кожзаводе, овощесушильном заводе, пивзаводе, кирпичном заводе и из студентов пединститута. В народном ополчении насчитывалось около 5 тыс. человек; в дальнейшем общее число участников народного ополчения достигало примерно 10 тыс. Кроме этого, партийная организация организовала людей на создание оборонительных сооружений – инженерно-технических работников, студентов, комсомольцев и др., до 15 тыс. человек, и направила на сооружение вокруг города Могилева прочных оборонительных укреплений.

Руководство этим делом осуществляли областной и городской комитеты партии. Был штаб народного ополчения, который направлял добровольцев в военкомат, а он распределял их по участкам.

Вооружены мы были вначале недостаточно и собирали оружие у раненых, которые прибывали в госпитали. Мы считали также, что оружие нужно брать у гитлеровцев и бить врага его же собственным оружием, но сделать это было нелегко.

Очень активное участие в подготовке города к обороне принимали комсомольцы и пионеры старшего возраста. Был брошен лозунг «Сделать Могилев вторым Мадридом!». Из комсомольцев и пионеров старшего возраста были созданы так называемые ударные группы бронебойщиков, которые должны были сжигать танки, забрасывать их бутылками с горючей смесью. Комсомольцы и пионеры проводили разлив жидкости в бутылки.

Хорошо дрались многие отряды народного ополчения; особенно выделялся отряд, который держал оборону в парке (политруком там был тов. Эстеркин), и отряд труболитейного завода. Лучшим отрядом был, пожалуй, все же отряд шелковой фабрики. Командиром его являлся т. Щербаков. Этот отряд упорно защищал позиции, когда гитлеровцы пытались переправиться через р. Днепр; в отряде погибло около 70 человек. В районе Машековки отличился отряд пединститута».[52]

Рассказ Морозова уточняет и дополняет Василий Иванович Сыромолотов, бывший начальник Могилевского областного управления милиции.

«Мне помнится, – говорил он, – что 25 июня я был вызван в штаб и мне было предложено как начальнику областного управления милиции мобилизовать население на оборону города Могилева. Причем надо прямо сказать, что население было хорошо подготовлено партийными и советскими органами и на призыв выйти на сооружение оборонительной линии вокруг города откликнулись тысячи добровольцев. Ежедневно работали 10–15 тыс. человек. Я сейчас не помню фамилии, но руководил этим делом кто-то из военных, инженер-специалист. Люди, строившие оборону, нередко подвергались налетам вражеской авиации, но не прекращали работу. Линия обороны была сооружена в радиусе 25 км. Эта работа была закончена в 7-дневный срок. Она была проведена очень организованно.

3-4 июля при обкоме и горкоме партии было созвано собрание коммунистов. Оно было очень кратким. Многие коммунисты прямо с собрания шли на предприятия и в учреждения, где провели митинги, мобилизовали рабочих и служащих на организацию обороны родного города. Под руководством обкома партии 3 или 4 июля были организованы отряды народного ополчения, в которые вступили коммунисты, комсомольцы, передовые рабочие и служащие. Отряды эти насчитывали около 5 тыс. человек. Активную роль в их организации и во всей обороне города принимали П. Е. Терентьев, командир ополченцев, и А. И. Морозов – комиссар народного ополчения.

Вместе с войсками 172-й дивизии так же героически защищали Могилев подразделения милиции, народные ополченцы. Был сформирован, например, отряд для обороны территории в районе 7-го кирпичного завода. Командовал этим отрядом начальник школы НКВД майор Калугин, а комиссаром был секретарь парторганизации НКВД. Они стойко держали оборону на своем участке.

Где брали оружие народные ополченцы? Часть оружия – до 3 тыс. винтовок народному ополчению дали работники милиции, НКВД и школа милиции. На наших складах был запас винтовок, и это оружие начальник гарнизона выдал народным ополченцам».[53]

Некоторые данные, уточняющие сведения об организации обороны Могилева, содержатся в воспоминаниях начальника штаба 172-й дивизии полковника А. И. Карпинского. Из них, как, впрочем, и из свидетельств других участников событий, явствует, что вокруг Могилева в радиусе до 25 км был создан оборонительный обвод с более или менее широкой полосой предполья. Оборона была, таким образом, круговой и имела целью не дать врагу ворваться в город ни с ходу ударом в лоб, ни обходным маневром с флангов или тыла.

Такая задача защитникам города была поставлена еще в конце июня, ибо быстрый захват этого важного стратегического рубежа сразу бы нарушил замысел советского командования организовать оборону по Днепру. План обороны города и построение боевых порядков полков предусматривали прежде всего отражение танков врага на наиболее вероятных направлениях ударов, а также тесное взаимодействие и прямую взаимопомощь как между стрелковыми частями дивизии, так и между ними и артиллерией. Тщательно был разработан план прикрытия с воздуха важнейших объектов и боевых порядков частей. Зенитная артиллерия армии получила конкретные задачи по прикрытию аэродромов, железнодорожных станций, мостов, штабов, огневых позиций артиллерии и оборонительных сооружений, занятых пехотой.

Осуществление запланированных мероприятий было связано с громадным напряжением сил всего личного состава, ибо действовать приходилось против превосходящих сил противника при полном отсутствии танков и фактически обходясь полковой и дивизионной артиллерией, так как дивизии был придан лишь 601-й корпусной гаубичный артиллерийский полк. Положение усугублялось тем, что левый фланг был прикрыт крайне слабо, а авиация противника господствовала в воздухе. Однако усилиями обороняющихся частей, командования штаба дивизии, а также дивизионных, армейских и фронтовых инженеров, пишет Карпинский, была построена прочная круговая противотанковая оборона с сильными узлами сопротивления. Большое участие в контроле за ходом оборонительных работ и оказании помощи приняло на себя командование фронтом.

Генерал-майор Романов в соответствии с указаниями командарма и командира 61-го корпуса принял решение занять оборону по западному берегу Днепра. Полкам были назначены участки. От Затишья до Тишовки занял оборону 514-й стрелковый полк под командованием подполковника С. А. Бонича (начальник штаба полка майор Муравьев). Этот полк поддерживал 493-й гаубичный артиллерийский полк. От Тишовки до Буйничей расположился 388-й полк под командованием полковника С. Ф. Кутепова. Полк поддерживался 340-м легким артиллерийский полком. По восточному берегу Днепра во втором эшелоне занял оборону 747-й полк под командованием подполковника А. В. Щеглова. 747-й полк поддерживался 601-м гаубичным корпусным артиллерийским полком. 341-й отдельный зенитный дивизион располагался в районе 388-го полка, прикрывая аэродром и мост через р. Днепр.

Для разведки противника командир дивизии выделил подвижной моторизованный батальон под командованием старшего лейтенанта Волчка из 514-го полка и поставил ему задачу вести разведку противника на подступах к линии обороны. Такую же задачу имел и отдельный разведывательный батальон под командованием капитана Метельского. Они начали действовать 3 июля.

4 июля на командный пункт 172-й стрелковой дивизии прибыл командир 61-го стрелкового корпуса. Ознакомившись с обстановкой, он одобрил действия командира дивизии.

Полковник Карпинский вспоминает: «4–5 июля наши передовые отряды вступили в бой с передовыми разведывательными частями противника, появившимися в полосе предполья, они были высланы от 24-го и 46-го танковых корпусов танковой группы Гудериана, форсировавших реку Березина и занявших города Борисов и Бобруйск.

5-8 июля бои стали еще более ожесточенными. Попытки танковых частей гитлеровцев с ходу захватить Могилев были сорваны стойким отпором наших войск. Противник понес большие потери в живой силе, подбитыми и сожженными танками.

Наглость немецко-фашистских захватчиков поначалу не знала предела. Так, например, при первом наступлении вражеские танки двигались на нашу оборону с открытыми люками, танкисты стояли в люках, как на параде. Но после того как мы противотанковыми орудиями, гранатами и бутылками с горючей смесью уничтожили десятки гитлеровских танков, враг в последующие дни более не осмеливался проводить «парадных танковых атак». Каждый день горели подбитые вражеские танки. Насколько ожесточенными были эти оборонительные бои, говорит тот факт, что в один из дней было подбито и сожжено 39 танков противника, образовавших целое кладбище почерневших машин».[54]

После 8 июля в районе Могилева наступило небольшое временное затишье. Поскольку гитлеровцам не удалось лобовой атакой сломить нашу оборону, они начали искать слабые места на соседних участках. Поступили сведения от отрядов, высланных вперед. Так, из батальона Волчка пришла радостная весть, что он уничтожил несколько гитлеровских танков в районе Белыничей за р. Друть. Воины батальона использовали на полную силу не только те противотанковые орудия, которые были с ними, но и связки гранат и бутылки с горючей жидкостью.

«Это позволило, – говорит полковник Черниченко, – рассказать всему личному составу дивизии об опыте отважного батальона. Мы выпустили листовку „Жги немецкие танки“. В ней писали о дерзких и умелых действиях бойцов, вступивших в единоборство с танками. Этот опыт широко изучался во всех подразделениях. В полках зародилась идея создания команд истребителей танков. В каждом полку на добровольных началах были созданы такие команды. В эти команды вступали также бойцы народного ополчения, хорошо знающие местность. Истребительные команды нападали на пункты сосредоточения гитлеровских танковых войск и наносили им большой урон; особенно успешными их действия были ночью.

9 июля, – продолжает бывший комиссар дивизии, – меня вместе с командиром дивизии генерал-майором Романовым пригласили командир корпуса генерал Бакунин и бригадный комиссар Воронов для доклада.

Командир корпуса проинформировал нас о положении на фронте, познакомил с событиями, которые произошли в районе Борисова, где 1-я Московская мотострелковая дивизия отражала вражеские танки и нанесла фашистам большой ущерб, но под давлением превосходящих сил отошла. Командир дивизии Я. Г. Крейзер, которого мы все хорошо знали, был ранен в руку.

Генерал Бакунин сказал нам: «Крейзер уничтожил до 100 танков, а вам предстоит еще более серьезная задача. Из Минска и Бобруйска на Могилев наступают крупные немецкие танковые соединения, и вы будете иметь дело с несколькими сотнями танков. Готовьтесь к этому сражению». Мы приняли этот приказ к исполнению.

Командир и комиссар корпуса отметили, что части 172-й дивизии хорошо ведут себя в бою, нам было сказано о намерении представить к правительственным наградам отличившихся товарищей. 9 августа 1941 г. Указом Президиума Верховного Совета СССР была награждена большая группа участников Могилевской обороны различными правительственными наградами, среди них генерал-майор Михаил Тимофеевич Романов, он был награжден орденом Красного Знамени, командир 388-го полка Семен Федорович Кутепов и многие другие».[55]

То, что сообщил своим подчиненным генерал Бакунин, опираясь на сведения, полученные из штаба фронта, вскоре подтвердилось. После продолжительной бомбардировки и обстрела из дальнобойных орудий, налетов авиации гитлеровцы 11 июля начали сильное наступление на всем фронте дивизии. 11, 12 и 13 июля шли непрерывные бои на участках, обороняемых дивизией. Глубина нашей обороны была примерно до 25 км. Враг вклинился местами километров на 16. Однако, используя резервы, умело маневрируя силами, генерал Романов организовал ряд контратак, в итоге которых враг был отброшен и линия обороны выровнена.

Л. К. Черниченко рассказал о том, как более или менее подробные сведения о сражении под Могилевом в эти дни стали известны советскому народу.

Как раз в то время, когда враг был отброшен назад, в Могилев прибыли корреспонденты центральных газет. Они собственными глазами увидели 39 сожженных гудериановских танков. Снимок кладбища гитлеровской техники был помещен в «Известиях».

С 13 июля гитлеровцы, форсировав Днепр южнее Быхова, стали расширять плацдарм в районе Сидоровичей. Особенно ответственная задача легла на 747-й полк. Враг понял, что наша оборона ослаблена, и решил отрезать части, находившиеся в самом Могилеве, от частей, оборонявшихся на станции Луполово. Полк встретил наступление танковых войск на шоссе Орша – Гомель на восточном берегу Днепра.

Мне довелось беседовать с бывшим комиссаром полка Кузнецовым и бывшим секретарем партбюро Монаховым и вести переписку с бывшим командиром полка Щегловым.[56] Они сообщили немало интересного о героических боях в районе станции Луполово.

747-й полк имел уже некоторый боевой опыт, так как принял участие в боях на финском фронте в района Кандалакши. В районе Могилева этот полк первоначально оказался в лучшем положении, чем 388-й и 514-й полки, которые оборонялись на западном берегу Днепра и первыми приняли таранный удар врага. Кроме того, 747-й полк, занимавший оборону на 10-километровом участке, поддерживался 601-м гаубичным артиллерийским корпусным полком. На участке полка располагался армейский зенитный артиллерийский полк, что также укрепляло оборону левобережного предместья Могилева. По господствующим высотам, густо заросшим лесом, личный состав полка и население Луполово отрыли траншеи и окопы, построили несколько дзотов, вырыли противотанковый ров, устроили ловушки, установили надолбы и минные поля. Создавались узлы сопротивления, укреплялась полоса предполья. Где позволяли условия, были сделаны лесные завалы, на высоких деревьях оборудованы наблюдательные пункты. На особенно угрожаемых участках установлены проволочные заграждения. В самом Луполово были возведены баррикады и укреплены каменные постройки. В глубине обороны полка тщательно готовились огневые позиции артиллерии.

«Мы с самого начала, – пишет В. Ф. Кузнецов, – включились в разведывательные действия, выделив по указанию заместителя командующего Западным фронтом генерал-лейтенанта Еременко подвижную диверсионную группу, направившуюся в тыл врага. Ее действия были довольно успешными, она захватила в плен двух гитлеровских офицеров, которые дали ценные сведения о составе сил врага и его намерениях. Они, в частности, сообщили, что на Могилевском направлении действует 24-й танковый корпус, а их собственные передовые подразделения имели задачей разведать нашу оборону на этом участке».[57]

У нас было тогда крайне мало фактических сведений о противнике и то, что сообщили офицеры, захваченные разведотрядом

747-го полка, имело действительно большую ценность. Мы, в частности, едва ли не впервые узнали о составе группы Гудериана и о ее 24-м танковом корпусе. В дальнейшем оказалось, что дивизии пришлось иметь дело с этим корпусом, а именно с его 3-й танковой и 10-й механизированной дивизиями.

Большое внимание обращалось в 747-м полку, как и во всей дивизии, по свидетельству участников обороны, на подготовку к отражению танковых атак противника. Основным средством для этого наряду с артиллерией были бутылки с горючей жидкостью. Воины усиленно тренировались в применении этого оружия – «карманной артиллерии», как его тогда называли. Кузнецов рассказывал, что генерал Романов, проверявший полк перед боями, похвалил командование полка за большую работу, проведенную по подготовке истребителей танков. И в ходе боев это простое, но грозное в умелых руках средство сыграло немалую роль в отражении бронированных клиньев врага.

На участке полка положение с вооружением и техникой оставляло желать лучшего: отечественный автомат был один на весь полк, правда, было захвачено уже несколько десятков трофейных автоматов, в полку было всего пять бронемашин и ни одного танка.

Активные боевые действия на участке 747-го полка, которому довелось сыграть важную роль в обороне Могилева, начались 10 июля ураганным артиллерийским огнем врага. Вскоре передовые подразделения неприятеля – мотоциклисты, вооруженные крупнокалиберными пулеметами, атаковали боевое охранение полка (командир – лейтенант Королев), находившееся в 10 км впереди основных сил в небольшом леске, у д. Недашево. Наши воины стойко выдержали их удар, огнем и контратаками нанесли большой урон и обратили в бегство хваленых мотоциклистов. Вслед за ними двигалась пехота, ей тоже был нанесен урон: до двух десятков человек было убито. В плен был захвачен унтер-офицер,[58] показавший, что мотоциклисты двигаются на Чаусы, а основные силы дивизии строят переправы через Днепр и частично начали переправляться. Наступление велось двумя колоннами: одна из них и натолкнулась на передовое охранение полка.

Как уже указывалось, ожесточенные бои развернулись в районе Сидоровичей. На этом участке наступало до двух полков противника с бронемашинами и танками. Гитлеровцы заняли деревню.

По решению командующего 13-й армией в направлении Сидоровичей и Слободки была организована контратака, в которой принял участие и отряд 747-го полка. В его состав подполковник Щеглов выделил стрелковый батальон из курсантов полковой школы, две полковых артиллерийских батареи, дивизион 493-го артиллерийского полка; в отряд вошел также разведбатальон дивизии.

Командиром отряда был назначен начальник штаба 747-го полка майор Г. И. Златоустовский. Хорошо знавшие его товарищи Кузнецов и Монахов характеризуют его как типичного кадрового офицера Красной Армии, впитавшего лучшие традиции советского офицерского корпуса. Это был человек, выросший и сложившийся как командир в предвоенные годы. По словам товарищей, он проявил себя как вдумчивый и необычайно работоспособный штабной работник, могущий по нескольку суток без сна и отдыха четко выполнять свои нелегкие обязанности. Это был во всех отношениях подготовленный командир, заслуживший большой авторитет как среди подчиненных, так и среди старших командиров.

При выполнении приказов он проявлял инициативу, волю и настойчивость, умел повести за собой людей на выполнение самого сложного задания. Поэтому на него и пал выбор при назначении командира отряда, которому предстояло дерзко контратаковать превосходящие силы врага. В отряд он приехал по-уставному подтянутым, в новом обмундировании и снаряжении. Собрав подчиненных ему командиров, он поставил им конкретные задачи, побывал во всех подразделениях, беседовал с воинами, разъясняя им важность предстоящих действий. Комиссаром отряда был назначен инструктор отдела пропаганды полка политрук Берук.

В ночь на 13 июля двумя колоннами по двум дорогам отряд двинулся на южную опушку леса – исходный район для контратаки. Небольшое охранение гитлеровских войск было отброшено. Наша артиллерия и минометы открыли сильный сосредоточенный огонь по скоплению мотопехоты врага в д. Сидоровичи. Роты вышли из леса, развернулись и повели наступление. Гитлеровцы, не ожидавшие здесь такого удара, растерялись. Наши снаряды и мины рвались в гуще скопления войск и техники врага. Горели вражеские автомашины и бензоцистерны, броневики и танки, облитые горящим бензином взорванных бензозаправщиков. Наша наступающая пехота и разведчики ворвались в д. Сидоровичи и Слободка, беспощадно истребляя фашистов. Враг отошел назад к Днепру, оставив на поле боя десятки трупов своих солдат и офицеров, свыше 30 автомашин и бензозаправщиков, много изуродованных орудий, сгоревших броневиков и танков. Это сообщили в своем донесении в штаб полка командир и комиссар отряда. Однако под напором врага отряд отошел назад. Оседлав Гомельское шоссе, он занял круговую оборону по опушке леса севернее д. Слободка и Недашево.

На следующий день с утра с трех сторон загудели моторы фашистских танков, в воздухе появились бомбардировщики. Артиллерия и минометы врага открыли сильный огонь, и началась ожесточенная атака пехоты и танков. Бомбардировщики усиленно бомбили опушку леса, где был КП передового отряда и огневые позиции наших батарей.

По рассказам очевидцев и участников событий удалось частично восстановить картину этих боев. Перед контратакой наши артиллеристы прямой наводкой нанесли удар по танкам и пехоте противника. Сразу загорелись три танка, подбитые батареей капитана Трофимова. К окопам курсантов полковой школы развернутым строем двигалось до десяти танков. Первые три машины проползли прямо над узкими щелями. Их пропустили, но тут же вслед танкам полетели из окопов бутылки с горючей жидкостью. Танки загорелись. Гитлеровцы, пытавшиеся спастись бегством из горящих танков, были убиты. Остальные танки повернули назад. К сожалению, в горячке боя не удалось установить фамилии героев, которые открыли счет сожженным гитлеровским танкам, многие из этого боя не вернулись живыми.

Враг медленно начал отступать, не выдержав шквала нашего огня и дерзкого удара курсантов и разведчиков. Первыми подняли свою роту лейтенант Зинаков и политрук Скляренко. Оба они бежали в первых рядах контратакующих, увлекая за собой всю роту. Их примеру последовали соседние роты. Все чаще разрывались вражеские снаряды и мины, усилилась автоматно-пулеметная стрельба. Враг любой ценой пытался сорвать нашу контратаку, но это ему не удалось. Наш наступательный порыв все возрастал, и враг, не выдержав штыковой атаки, побежал назад. Прямым попаданием мины был убит политрук Скляренко, потомственный шахтер. Наши воины жестоко отомстили за смерть героя.

Пехота врага, не приняв штыкового боя, откатилась назад, сопровождаемая сильным огнем всех видов нашего оружия, оставляя на поле боя трупы своих солдат и офицеров, подбитые и сгоревшие танки, орудия и минометы. В этом бою отличился политрук батареи Смирнов. Когда вражеская атака достигла предела, а прорвавшиеся танки оказались в расположении нашей обороны, разгорелся ожесточенный поединок нашей батареи и вражеских танков. У одного из орудий батареи был убит весь расчет, в живых остался только заряжающий, раненный в бедро боец Воронков. Видя, что орудие замолчало, Смирнов со своим связным бросился к нему. С большими усилиями они выкатили орудие из укрытия и поставили на прямую наводку. Храбрецы расстреливали вражеские танки в упор и подбили две машины. В этой схватке Смирнов пал смертью героя.

Инструктор политотдела дивизии старший политрук Поляков, находившийся среди бойцов отряда, получил ранение, но оставался в строю и личным примером воодушевлял бойцов. Командир отряда майор Златоустовский был серьезно ранен в руку, но поля боя не покинул, несмотря на то что для его замены прибыл командир 1-го батальона полка майор Денисов. Наступившая затем небольшая передышка была использована для укрепления занятых позиций, оборудования огневых позиций и артиллерии и разведывания сил врага. Маневр подразделений и подход резервов к отряду Златоустовского остались незамеченными. Была умело использована лесистая местность, и враг оставался в неведении относительно количества наших войск и техники в этом районе.

Во второй половине дня разведка отряда доложила, что неприятель приготовился к ответному удару, сосредоточив свои танки и пехоту на западной опушке леса у д. Сидоровичи. Вскоре началась сильная артподготовка, а затем в атаку двинулось до 40 танков и до полка пехоты. Они устремились по двум направлениям: по проселочной дороге из Сидоровичей на Недашево и по Гомельскому шоссе. Танки, а за ними пехота, ведя огонь на ходу, шли осторожно, испытывая стойкость и силу обороняющихся. Враг все сильнее теснил наши выдвинувшиеся вперед подразделения. Наши воины оборонялись стойко и мужественно. На стыке двух рот противник бросил на прорыв 10 танков, и бой переместился в глубину обороны отряда. В танки полетели связки гранат и бутылки с горючей смесью. Открыли огонь противотанковые пушки, для ликвидации прорыва была послана батарея лейтенанта Косорукова, которая с первых же выстрелов подбила четыре танка. Лейтенант Косоруков осколком снаряда был ранен в руку, но продолжал умело руководить боем. Враг, не добившись успеха, яростно отстреливаясь, отошел назад. Но бой не утихал. На правом фланге, на участке, где оборонялись курсанты полковой школы, прорвались танки и пехота противника. Танки врага начали утюжить окопы курсантов, снова все было в дыму и пыли. Напряжение боя достигло критической точки. В это время с фланга по приказу командира отряда майора Златоустовского на помощь курсантам из резерва была направлена противотанковая батарея. Быстро выкатив орудия на прямую наводку, батарейцы неожиданно для врага открыли огонь. Вражеская атака захлебнулась.

В этом бою особенно отличилась пулеметная рота 1-го батальона полка под командованием старшего лейтенанта Бордуна, отлично знавшего свое дело. В самый разгар боя Бордуна контузило и ранило. Когда он пришел в себя, то услышал чей-то возглас: «Наводчика насмерть!» Бордун, превозмогая боль, пополз вперед и припал к пулемету. С пригорка с криком бежали гитлеровцы. В каких-нибудь 40 шагах Бордун подрезал вражескую цепь длинной и меткой очередью, но сам снова был ранен осколком гранаты. К нему приближались враги. Напрягая последние силы, мужественный командир одну за другой бросил три гранаты; последняя взорвалась почти рядом. Несколько вражеских солдат заплатили жизнью за попытку взять его живым. Так оборвалась жизнь героя.

Правее полковой школы вместе с ротами разведбатальона дивизии, которым командовал капитан Метельский, оседлав шоссе Гомель – Могилев, вела неравный бой 7-я рота полка. Ее командир лейтенант Мовчак по ранению выбыл из строя. Боем руководил политрук роты Смирнов, однофамилец политрука-артиллериста, о котором речь шла выше. Когда гитлеровцы попытались прорваться по Гомельскому шоссе к Могилеву, Смирнов поднял роту в контратаку и внезапно нанес удар по мотоциклетной роте врага, отбросив ее на 300 м назад, но сам был убит пулеметной очередью недалеко от дороги.

Солдат Крылов на трофейной бронемашине ворвался в расположение врага, раздавил вражеское орудие, расстрелял его прислугу. Не обращая внимания на крики гитлеровцев о сдаче, он стрелял, пока у него были патроны.

Много других не менее героических подвигов совершили воины 747-го полка в этом первом серьезном сражении, продолжавшемся без перерыва 10 часов. Лишенные поддержки танков, воины самоотверженно боролись с танками врага связками гранат и бутылками с зажигательной смесью. Они подбили и сожгли вместе с артиллеристами до 20 танков, уничтожили до 30 автомашин и бензозаправщиков, много орудий и минометов противника, на поле боя остались сотни трупов вражеских солдат и офицеров. Отряд Златоустовского понес значительные потери и вынужден был под покровом ночи отойти в полосу предполья, оставив на дорогах боевое охранение.

Многих командиров и политработников, артиллеристов и стрелков недосчитались однополчане после этого боя.

Полк нанес серьезный урон врагу и в боях за Дашковку, где он взаимодействовал с другими частями дивизии.

Воспоминаниями о партийно-политической работе в 747-м полку поделился со мной бывший секретарь партийного бюро этого полка Сергей Петрович Монахов. Он рассказал, в частности:

«Полку был отведен участок обороны протяженностью более 10 км. В таких условиях, конечно, нельзя было собрать общего собрания коммунистов полка, разговаривать же с ними было необходимо, и мы раскрепили членов партбюро по партгруппам для проведения бесед и собраний. На собраниях коммунисты высказывались за то, чтобы построить в 2–3 дня оборонительную линию на участке полка и насмерть встать на ней в борьбе с фашистскими захватчиками.

Когда противник навалился на 388-й полк, командир дивизии Романов приказал выделить группу из нашего полка на помощь соседу, наносившему контратаку под Дашковкой. Этой группой командовал коммунист младший лейтенант Фуфаев, его заместителем был лейтенант Пугачев. Они хорошо выполнили свою задачу. Рядовые воины и командиры, идя в бой, подавали заявления о приеме в партию и просили: «Если я погибну, считайте меня коммунистом». Использовались любые паузы в боях, чтобы рассмотреть заявления и наиболее достойных принять в партию. Среди них были товарищи Златоустовский, В. В. Сибиряков, Елистратов и многие другие. Молодые коммунисты стремились оправдать доверие партии. Так, майор Златоустовский, назначенный командиром разведотряда, в ночь на 13 июля 1941 г. в районе д. Сидоровичи на деле оправдал высокое звание коммуниста.

Политорганы и партийные организации делали все, чтобы о подвигах героев знали все воины полка. Например, о героизме, проявленном Бордуном, который пал смертью храбрых, воины полка были оповещены в боевых листках и листовках. Фашисты жестоко поплатились за смерть героя. После боя они оставили подбитыми 20 танков и свыше 30 автомашин, сотни трупов.

Бои шли упорные, но партийно-политическая работа не прерывалась. Во время затишья на партсобраниях мы подводили итоги боев. Гитлеровцы иногда мешали нам проводить такие собрания своим артиллерийским обстрелом.

Помню, когда в 1-м батальоне проходило партийное собрание, фашисты атаковали нас. Пришлось прервать собрание и контратакой успокоить врага. В этом бою был ранен инструктор пропаганды полка Иван Берук, но в госпиталь не ушел, остался в строю.

Много героизма проявили комсомольцы. Они, следуя примеру коммунистов, доблестно сражались с фашистскими захватчиками. В одном из боев я находился во 2-м батальоне, которым командовал старший лейтенант В. В. Сибиряков. Батальон нес большие потери, враг упорно наступал, хотя нес вдвое большие потери. Силы наши иссякали. Надо было быстро связаться со штабом полка. Командир батальона Сибиряков на своей лошади послал с донесением комсомольца Амракумова. Гитлеровцы, заметив гонца, открыли огонь. Лошадь была убита, а раненый комсомолец ползком добрался до штаба и все же вручил донесение. Рана была смертельной. Узнав, что батальону послано подкрепление, Амракумов успел сказать: «Я выполнил приказ», – и навеки закрыл глаза.

Комсомолец Возной за несколько часов до боя подал заявление о приеме в партию и был принят; сразу же после этого он отправился выполнять боевое задание. Вскоре он погиб. Это был любимец молодежи нашего полка, активный депутат Новомосковского городского Совета.

Отважными воинами показали себя комсомольцы Альзоба, Гетманский, Мехалишин, Ракитин, Осинин.

Помнится и такой случай. Был воскресный день. Враг всегда по воскресеньям завязывал бои несколько позже обычного. Но вот послышался гул моторов. Часть самолетов шла на Могилев, часть на Луполово. Зенитчики открыли по фашистским стервятникам интенсивный огонь. Вместе с зенитчиками по самолетам противника били из обычных пулеметов и винтовок. Семь самолетов в этот воскресный день рухнули на землю, объятые пламенем. Это было для нас такой радостью, какой мы не переживали, кажется, за все дни обороны Могилева.

Героями этого радостного дня были наши славные зенитчики, коммунист командир взвода Федотов, политрук Жужжалов, комсорг Барановский, командир взвода коммунист Старцев, отважные наводчики комсомольцы Чепелев, Тананаев, Аксенов, Корсокин.

Политрук Акимушкин находился у зенитчиков, оборонявших мост через Днепр. Гитлеровцы с особой яростью обрушились в этот день на мост, связывавший нас с двумя другими полками дивизии. Фашистские стервятники буквально засыпали зенитчиков градом зажигательных бомб. Акимушкин сумел, однако, так сплотить людей, что они не дрогнули и продолжали вести огонь, несмотря на то что позиции их буквально пылали от массы «зажигалок». Акимушкин появлялся в самых трудных местах. Молодой еще человек, он поседел за несколько часов боя, но внешне оставался хладнокровным и бодрым, даже шутил в этой адской обстановке. После этого боя в числе сбитых зенитчиками самолетов было три бомбардировщика. В одном из них были бомбы, которые фашисты не успели сбросить. Они взорвались на земле в горевшем самолете, ранив полковника Якушева.

Одним из сбитых самолетов была зловещая «рама», которая доставляла нам много беспокойства. В этом самолете было обнаружено два мешка листовок с призывом к нашим войскам прекратить сопротивление.

Летчик одного из сбитых фашистских бомбардировщиков спустился с парашютом. Это была женщина. Когда ее спросили, почему она бомбила город, мирное население, она ответила: «А какая разница между вами и ими? Все вы советские, а Советы нам фюрер приказал уничтожать».

Силы наши, однако, иссякали. Враг все усиливал нажим на наш полк. Особо угрожающее положение создалось, когда он вышел в район станции Луполово. На этом участке оборону держал 2-й батальон под командованием старшего лейтенанта В. В. Сибирякова.

Завязался ожесточенный бой. Враг, бросив на это направление две дивизии, потеснил 2-й батальон с занятых позиций. Гитлеровцы захватили станцию. Командир полка приказал контратаковать врага и выбить его из Луполово. Вся артиллерия полка поддержала контратаку. Впереди, как всегда, были коммунисты, они повели за собой остальных воинов. С криками «Ура! За Родину!» устремились роты батальона вперед. Контратака была стремительной и кровопролитной и закончилась рукопашной схваткой. Не выдержав яростного штыкового удара, подавленные нашей артиллерией, гитлеровцы дрогнули и поспешно отошли со станции. Но, перегруппировавшись, части врага вновь двинулись на позиции батальона. Бой разгорался с новой силой. Станция несколько раз переходила из рук в руки. Обе стороны несли большие потери. Командир полка приказал ввести в бой все силы. Именно тогда особенно ярко проявился патриотизм наших людей. Воины хозяйственных и санитарных подразделений заменяли убитых, легко раненные воины из медсанбата вернулись на позиции, вместе с ними и весь медицинский персонал. Медсестра Нина Потапова, будучи ранена, шла вместе со всеми в контратаку. Командир полка подполковник Щеглов энергично и умело руководил боем, он всегда оказывался там, где положение принимало критический оборот. Коммунисты и политработники словом и делом воодушевляли воинов».[59]

К 25 июля противник еще более сжал кольцо окружения, и 747-й полк был частично отрезан от других частей дивизии, некоторые его подразделения переправились в Могилев и приняли участие в заключительных боях за город, а остальные отошли дальше в лесные массивы в направлении Сухарей. Штаб дивизии потерял проводную связь с полком. Враг занял предместье Луполово.

Говоря о боевых действиях 747-го полка, нельзя не подчеркнуть, что эта часть выделялась своим упорством в обороне. 747-й полк, руководимый такими мужественными командирами и политработниками, как подполковник А. В. Щеглов, батальонный комиссар В. Ф. Кузнецов, майор Г. И. Златоустовский (начальник штаба полка) и С. П. Монахов (секретарь партбюро полка), заслужил признательность нашего народа.

На участке 388-го стрелкового полка в эти дни обстановка также крайне обострилась. В районе Буйничи противник ежедневно по нескольку раз яростно атаковал позиции оборонявшегося здесь батальона капитана Абрамова. Батальон был почти полностью уничтожен, пал смертью храбрых и его командир. С 17 июля бои развернулись на второй позиции. Здесь враг был остановлен и не смог прорваться к городу.

Положение дивизии все более осложнялось. По свидетельству многих участников обороны, особенно больным вопросом стало боепитание. Потеряв надежду захватить Могилев с ходу и понеся большие потери, части 24-го и 46-го танковых корпусов Гудериана, обойдя Могилев с двух сторон (46-й корпус – севернее, 24-й корпус – южнее Могилева), соединились в населенном пункте Чаусы, замыкая окружение. Части дивизии оказались в тесном кольце, но продолжали ожесточенные, неравные бои в течение 15–19 июля. В это время враг ворвался уже в Смоленск. Характерно, что противник после своих неудачных танковых атак применил иную тактику и стал наступать пехотой, усиленной двумя-тремя танками, стремясь небольшими группами автоматчиков просачиваться в нашу оборону, особенно по ночам. Эти группы своим внезапным автоматным огнем в ночное время пытались вызвать панику в наших рядах.

Когда противник отрезал наши дивизионные тылы, войдя в Чаусы, в частях стал все сильнее ощущаться недостаток боеприпасов и продуктов. По распоряжению командования Западного фронта наша авиация сбрасывала с самолетов необходимые грузы, но часть парашютов относило в расположение врага, а иногда снаряды, доставленные с таким трудом, оказывались не тех калибров.

22 июля начальник Генерального штаба через штаб Западного фронта запросил конкретные сведения о частях, оборонявших Могилев. Генерал-майор Романов доложил о наличных силах дивизии и настоятельно просил помочь боеприпасами. Из штаба фронта было приказано выложить костры на аэродроме в районе Луполово для принятия боеприпасов. В ту же ночь группа транспортных самолетов сбросила боеприпасы и продовольствие. Часть из них попала на участок, занимаемый 747-м полком, а несколько контейнеров – в расположение врага. На рассвете следующего дня завязался ожесточенный бой за эти боеприпасы, и они были отбиты у врага. 24-го снова были сброшены боеприпасы, на этот раз на участке 388-го полка в районе Тишовки и в районе шелковой фабрики.

По словам комиссара дивизии, это была не только большая материальная, но и моральная поддержка. Воины дивизии чувствовали неразрывную связь со всем народом, воочию убеждались, что командование фронта и Верховное Главнокомандование, несмотря на сложность общей обстановки, не забывало о защитниках Могилева.

Приведу свидетельства генерала Бакунина о событиях этих недель с точки зрения командира, руководившего ходом боевых действий на более широком участке. Оговоримся, что в них частично повторяются факты, уже известные читателю из предыдущего изложения.

«В течение 9 и 10 июля противник проявлял особенную активность. Войска корпуса подвергались сильным и неоднократным налетам гитлеровской авиации. Авиаудар пришелся по районам Копысь, Шклов, эти же районы были подвергнуты воздействию массированного артиллерийского и минометного огня противника, где проходил передний край обороны 53-й стрелковой дивизии. Однако неоднократные попытки врага навести переправы через Днепр в районах Копысь, Шклов, Добрейка в эти дни наши войска успешно срывали.

В полосе обороны 172-й дивизии противник крупными силами танков и пехоты пытался смять передовые отряды на р. Лохва и прорвать оборону дивизии в направлении Княжицы, Ямница, но, понеся большие потери в танках и пехоте, вынужден был отойти в леса южнее этих населенных пунктов. По докладу командира 172-й дивизии Романова в итоге боев было подбито не менее 39 танков. Были взяты пленные, которые показали, что основная задача их частей – наступать на Москву.

На наши просьбы о нанесении ударов с воздуха командующий 13-й армией ответил, что в его распоряжении, как, впрочем, и в распоряжении фронта, бомбардировочной авиации почти нет.

С утра 11 июля противник перенес основные усилия в полосу обороны 172-й дивизии. Примерно после двухчасовой обработки переднего края и глубины обороны двинулась танковая армада по всему фронту этого соединения. Но организованным артиллерийским огнем наших войск, минными полями перед передним краем и многочисленными контратаками продвижение гитлеровцев было остановлено.

В течение всего этого и предыдущего дня 53-я дивизия также подверглась сильным налетам авиации, артиллерийскому и минометному обстрелу. Под прикрытием авиации, артиллерийского и минометного огня противник пытался навести переправы через Днепр, но пока успеха не добился. Он нес большие потери в живой силе и технике. Стало ясно, что неприятель хочет сломить нашу оборону в районе Могилева и организовать переправы через Днепр южнее Орши, Копыси, Шклова.

12 июля в полосе обороны 172-й дивизии продолжались неоднократные попытки противника продвинуться вперед под прикрытием сильных налетов авиации, артиллерийского и минометного огня, но они по-прежнему терпели провал.

По показаниям пленных, большое количество танков противника в районах лесов южнее Княжиц и Ямницы остановилось из-за недостатка горючего. Командир дивизии Романов попросил разрешения организовать вылазку по уничтожению этих танков противника. По докладу командира дивизии, было уничтожено около 50 танков противника и взято в плен до 100 гудериановских танкистов, захваченных возле танков спящими.

С 13 по 21 июля 172-я дивизия ежедневно по нескольку раз в день отражала атаки танков и пехоты противника на переднем крае, но только на некоторых направлениях противнику удавалось вклиниться в нашу оборону, однако организованным огнем и решительными контратаками положение на переднем крае обороны всякий раз восстанавливалось.

Начиная с 20 июля гитлеровцы сбрасывали массу листовок, в которых разглагольствовали о том, что Красная Армия разбита, дальнейшее сопротивление, дескать, бесполезно. В листовках требовали уничтожать комиссаров и сдаваться в плен. Советских воинов уверяли, что им будет гарантирована жизнь, хорошее питание и т. д. Далее геббельсовские пропагандисты перечисляли, какие советские города уже были заняты гитлеровскими войсками.

Эта агитация, однако, не производила на наших солдат ни малейшего впечатления. Они уничтожали листовки и соревновались в обстреле низко летящих вражеских самолетов.

С 21 по 25 июля танки и пехота противника, поддержанные еще более мощными ударами авиации, артиллерии и минометов, на ряде участков пробили оборону 172-й дивизии. Продолжая сопротивление, вновь и вновь переходя в контратаки, полки дивизии вынуждены были отойти на ближние подступы к Могилеву.

Нельзя не отметить, – пишет далее генерал Бакунин, – командиров частей и подразделений этой дивизии, сражавшихся самоотверженно и храбро, не щадивших своей жизни, таких как командир 388-го полка полковник Кутепов, начальник штаба этого полка капитан Плотников. Когда танки противника прорвались через передний край обороны и устремились на КП 388-го полка, личный состав штаба во главе с Кутеповым и Плотниковым, пропустив танки противника, контратаковал пехоту, забросав гитлеровцев гранатами. Командир и начальник штаба бросились вперед на врага, воодушевляя бойцов и командиров примером личной доблести и самоотверженности. Благодаря этой дерзкой контратаке было восстановлено положение батальона, находившегося во втором эшелоне полка.

Подобным же образом неоднократно действовал и командир 514-го полка полковник Бонич.

Командир легкого артполка полковник Мазалов, когда танки подошли к его КП, принял командование батареей, которая вела огонь по танкам противника. Таких примеров было очень много. 172-я дивизия проявила массовый героизм в сражении против превосходящих сил врага.

Командир дивизии генерал Романов показал себя хорошим организатором боя, умело и твердо руководил частями, мужественно и храбро вел себя в бою.

В период с 21 по 26 июля противник довел до высшего предела нажим на северном участке 110-й дивизии 20-го механизированного корпуса, стремясь сломить сопротивление частей корпуса на правом фланге. Под прикрытием авиации, артиллерии и минометов танки и пехота ежедневно по нескольку раз переходили в атаку, но, неся большие потери, решительного успеха добиться не могли.

Наши войска, в частности 110-я дивизия, продолжали прочно удерживать свои позиции, отвечая контратаками на каждый удар противника. Командир 110-й дивизии Хлебцев проявил себя также как зрелый, волевой и мужественный военачальник».[60]

По-иному командир корпуса оценивает поведение исполнявшего обязанности командира 1-й Московской мотострелковой дивизии полковника Глуздовского. Его дивизия несколько дней находилась в обороне южнее и юго-восточнее Луполова, а затем без разрешения командира корпуса полковник Глуздовский снял части с занимаемого ими участка обороны и увел в восточном направлении.

По словам Бакунина, все это время, особенно в 20-х числах, командиры соединений все настойчивее докладывали ему о том, что боеприпасы на исходе.

«Проанализировав обстановку, – рассказывает в заключение генерал Бакунин, – сложившуюся на участке корпуса, которая характеризовалась тем, что войска корпуса оказались в полном окружении, в глубоком тылу врага, а связь с высшим командованием была прервана, я пришел к выводу, что дальнейшее сопротивление без надежного боепитания приведет к еще большим потерям среди личного состава, и принял решение выходить из окружения.

Утром 26 июля я пригласил к себе на КП командиров соединений и отдельных частей с тем, чтобы объявить предварительное решение о выводе войск из окружения. На этом совещании присутствовали командиры 20-го механизированного корпуса генерал-майор Н. Д. Веденеев, 26-й танковой дивизии – генерал-майор В. Т. Обухов, командир 210-й мотострелковой дивизии генерал-майор Ф. А. Пархоменко, командир 110-й стрелковой дивизии полковник В. А. Хлебцев и др. Командир 172-й стрелковой дивизии Романов не присутствовал на совещании, так как его дивизия была отрезана от других соединений корпуса. На совещании генералы Веденеев, Пархоменко и полковник Хлебцев сочли мое предварительное решение своевременным и не высказали возражений против него».[61]

Командир корпуса ознакомил собравшихся с обстановкой, сложившейся перед фронтом наших войск, и изложил в общих чертах план выхода из окружения; детальную разработку плана на основе принятого решения было приказано провести начальникам штабов соединений под руководством начальника штаба 61-го корпуса подполковника А. Н. Корякова.

Время выхода было назначено на исходе дня 27 июля. Планом предусматривалось движение войск тремя маршрутами в общем направлении Мстиславль, Рославль. В авангарде следовал 20-й механизированный корпус, в арьергарде – наиболее боеспособные части 110-й стрелковой дивизии.

Командир 172-й стрелковой дивизии, не имея надежной связи с корпусом, принял решение о выходе из окружения.

В течение этих 23-дневных боев на берегах Днепра и в районе Могилева все войска корпуса в упорных боях с превосходящими силами противника проявили стойкость в обороне, организованность, храбрость, мужество и массовый героизм. Особого внимания и благодарности заслуживает 172-я дивизия, с честью выполнившая задачу обороны города Могилева.

Важную роль в стойкости обороны сыграла артиллерия, и особенно противотанковая.

В итоге 23-дневных боев, по далеко не полным подсчетам наших штабов, было сбито, подбито и уничтожено: самолетов – 24, танков – около 200, мотоциклов – около 400, автомашин – около 500, уничтожено 15 тыс. и взято в плен около 2 тыс. солдат и офицеров противника.

Наши войска понесли также большие потери, особенно от массированных налетов авиации противника. Иногда гитлеровские стервятники действовали нагло, летая на небольшой высоте. Например, 20 июля зенитно-пулеметная рота 110-й дивизии, прикрывавшая КП корпуса, сбила четыре самолета противника.

Все наши войска сражались в этих боях с высоким упорством, стойкостью и самоотверженностью.

Таким образом, войска, которыми командовал Бакунин в операции на днепровском рубеже и в районе Могилева, сдерживали в течение 20–23 дней крупные танковые и механизированные войска противника и этим самым способствовали стабилизации фронта на рубеже Ярцево, Ельня, Дятьково.

В ходе длительных жестоких боев на подступах к Могилеву защитники города – воины 172-й стрелковой дивизии, 425-го стрелкового полка 110-й стрелковой дивизии и бойцы отрядов народного ополчения нанесли врагу большой урон. По подсчетам участника обороны бывшего политрука стрелковой роты 747-го стрелкового полка Ивана Михайловича Брюханова, которые он сделал на основании писем и бесед с участниками обороны, под Могилевом было убито и ранено до 8 тыс. солдат и офицеров противника, взято в плен более 600 человек, подбито и сожжено до полутора сотен вражеских танков и бронемашин, сбито несколько десятков фашистских стервятников. Эти данные не претендуют на абсолютную точность, но, по-видимому, недалеки от истины.

К 26 июля, однако, материальные возможности обороны города были полностью исчерпаны, хотя моральный дух в значительно поредевших рядах доблестных защитников города по-прежнему оставался высоким. Несмотря на огромные потери, те, кто остался в строю, были преисполнены мужества и готовности продолжать неравную борьбу. Однако командир дивизии понял, что в ходе сражения наступил такой момент, когда дальнейшая оборона днепровского рубежа на ограниченном участке не могла уже более иметь оперативного значения. Попытка оставаться далее на занимаемых позициях угрожала истреблением подчиненных ему войск. Боеприпасы и продовольствие были израсходованы, пополнить их не было никакой возможности. Линия фронта откатилась далеко на восток.

В ночь на 26 июля Михаил Тимофеевич собрал совещание в штабе дивизии в помещении городской школы № 11 по ул. Менжинского. Сюда были вызваны командиры, комиссары и начальники штабов стрелковых полков и других частей, подчиненных дивизии. Совещание это носило не совсем обычный характер. Командир дивизии в этот тяжелый час хотел посоветоваться с людьми, выслушать их мнения, выяснить настроения и прийти к согласованному решению.

Из свидетельств участников этого совещания удалось достаточно точно восстановить его ход. Генерал Романов открыл совещание следующим сообщением.

Утром 24 июля в штаб дивизии из 747-го стрелкового полка были доставлены два парламентера – офицер и солдат из полка «Великая Германия» с белым флагом и белыми повязками на рукавах, без оружия. Они вручили мне документ, адресованный начальнику Могилевского гарнизона и подписанный командиром

7-го армейского корпуса. В документе в ультимативной форме высказывалось требование о немедленном прекращении сопротивления и сдаче города, в этом случае враг обещал снисхождение к пленным.

Ознакомившись через нашего переводчика с содержанием документа, мы с комиссаром дивизии сказали парламентерам, что их командование заблуждается, полагая, что защитники Могилева добровольно сложат оружие. В истории Красной Армии еще не было случая, чтобы гарнизон сдавался на милость врага, не исчерпав всех возможностей обороны, а советские части, обороняющие днепровский рубеж у Могилева, являются верными наследниками традиций своих отцов.

После этого ультиматум был возвращен парламентерам, и они отправлены восвояси.

Рассказав об этом, Михаил Тимофеевич спросил присутствующих, одобряют ли они это решение командования дивизии.

– Полностью одобряем, – в один голос ответили участники совещания.

– Спасибо за доверие, – сказал М. Т. Романов и продолжал: – Мы, конечно, сдаваться фашистам не намерены. Как патриоты Советской Отчизны никогда не покроем себя позором. Я хотел посоветоваться с вами, как нам поступить в дальнейшем. Положение наших войск, обороняющих город, трагическое. Части истекли кровью, пополнить их некем. В городе накопилось до 4 тыс. раненых, боеприпасы фактически кончились, продовольствие на исходе. Несмотря на большое численное превосходство в живой силе и технике со стороны противника, окруженные части нашей дивизии, 425-й полк 110-й стрелковой дивизии, народные ополченцы и милиция дрались мужественно, проявили большое упорство в обороне, дерзко и организованно контратаковали врага. Мы понесли большие потери, много командиров и солдат пали в бою смертью храбрых, отдав свою жизнь за Родину. Прошу почтить их память вставанием.

После минуты молчания Михаил Тимофеевич попросил присутствующих откровенно высказать свои соображения.

Первым взял слово командир 388-го стрелкового полка Кутепов. Он сказал:

– Противник не мог сломить нашей воли, мы выполнили приказ командующего войсками Западного фронта по обороне Могилева. Нелегкий участок обороны достался нашему 388-му полку. Мы дрались у знаменитого села Салтановка, где в 1812 г. французским войскам было нанесено поражение. Мне кажется, что воины полка оказались достойными своих предков. Бои здесь носили ожесточенный характер. На каждый удар противника мы отвечали контратакой и нанесли ему немалый урон, но и сами истекли кровью. Беда заключалась в том, что у нас не было танков, чтобы подавить огневые точки противника, которые косили нашу пехоту. Сейчас подразделения поредели настолько, что не из всякого батальона наберешь и взвод. Главное, нет боеприпасов. Я предлагаю собрать все оставшиеся силы и пробиться из окружения.

Взявший после него слово исполняющий обязанности начальника штаба дивизии майор Василий Александрович Катюшин доложил, что противник сжимает кольцо окружения вокруг Могилева тремя свежими пехотными дивизиями. Оставаться далее на занимаемых рубежах значит подвергнуть фактически безоружных людей истреблению. Необходимо начать выход из окружения в двух направлениях – на север и на юг.

Так как это мнение было общим, никто больше выступать не стал.

М. Т. Романов, подытоживая совещание, сказал:

– Спасибо вам, товарищи. Вы укрепили меня в мыслях, с которыми я шел на совещание. Я предварительно уже принял решение на выход из окружения, но хотел посоветоваться с вами. Теперь я твердо убежден, что предварительное решение было правильным.

Михаил Тимофеевич как непосредственный руководитель обороны Могилева и другие участники совещания хорошо знали обстановку. Их решение в тех условиях было единственно возможным.

В заключение совещания командир дивизии огласил следующий приказ:

«1. Противник окружает нас с запада, с севера и юга пехотными частями 7-го армейского корпуса, с востока действует дивизия СС „Райх“.

2. 27 июля с наступлением темноты всем частям и штабам оставить гор. Могилев и начать пробиваться из окружения:

а) частям, действующим на левом берегу р. Днепр, под общим командованием командира 747-го стрелкового полка Щеглова, прорываться в северном направлении, пункты прорыва на местности назначить командиру полка. По прорыву кольца окружения повернуть на восток в направлении лесов, что восточнее Могилева, и двигаться до соединения со своими частями;

б) частям, обороняющимся на правом берегу р. Днепр, под общим командованием командира 388-го стрелкового полка Кутепова прорываться из окружения в юго-западном направлении вдоль Бобруйского шоссе на кирпичный завод и далее в лес в районе

д. Дашковка, в тыл врага. В дальнейшем, следуя в южном направлении, вдоль р. Днепр, переправиться на его левый берег и после этого двигаться в восточном направлении до соединения со своими частями;

в) группе управления дивизии, штабу дивизии, дивизионным частям (батальон связи, саперный батальон и др.) двигаться за 388-м стрелковым полком во втором эшелоне».

Отдав боевой приказ, генерал Романов дал еще ряд указаний: всем частям, штабам и подразделениям все имущество и вооружение, которое невозможно увезти с собой, привести в негодность или уничтожить; все деньги, которые в большой сумме хранились в финансовой части, сжечь; все боевые документы (коды, шифры и т. д.) сжечь; всех раненых, неспособных следовать самостоятельно, оставить в Могилеве в дивизионном госпитале вместе с медицинским персоналом. Старшим врачом назначить начальника дивизионного госпиталя военврача 2-го ранга Владимира Петровича Кузнецова.[62]

Так закончилось это очень короткое историческое для обороны Могилева совещание. Его участники спешно отправились в свои части, чтобы немедленно приступить к выполнению приказа командира дивизии.

В глубоком тылу врага, когда наш фронт откатился уже на добрую сотню километров, 172-я дивизия продолжала оставаться неотъемлемой частью Красной Армии. Ее личный состав жил и действовал в соответствии с законами нашей Родины и воинским уставом. Свершив, казалось бы, невозможное, защитники Могилева удержали город, огражденный лишь полевыми укреплениями легкого типа от бешеного натиска бронированной армады основных сил танковой группы Гудериана. И это при условии, что чуть ли не главным средством борьбы с танками были бутылки с горючей жидкостью и связки ручных гранат.

Во исполнение приказа командира дивизии все командиры частей отдали свои распоряжения о подготовке к ночной контратаке, тем временем бои на всем фронте дивизии не затихали ни на минуту, все более усиливалась артиллерийско-минометная канонада.

В 388-м полку был создан ударный отряд, которому предстояло двигаться в авангарде и пробить кольцо окружения. Предполагалось, что авангард будет действовать в направлении Рогачева, затем форсирует Днепр и будет искать соединения с нашими войсками в районе Гомеля. Руководство авангардным отрядом было возложено на полковника Кутепова и капитана Плотникова.

Арьергардный отряд, которому надлежало прикрыть отход частей дивизии, находившихся на западном берегу Днепра, представлял собой сводный полк, в котором были собраны воины подразделений, обслуживавших штаб, милиция и народные ополченцы; его возглавлял исполнявший обязанности начальника штаба дивизии майор Василий Александрович Катюшин.

В 24 часа авангард завязал ожесточенные бои, начав движение по указанному маршруту. Одновременно выступил штаб дивизии, с ним находились командир и комиссар дивизии. Весь город в это время находился под обстрелом всех видов оружия. Стараясь соблюдать маскировку, не зажигая огней, личный состав управления дивизии сосредоточился во дворе школы № 11. Под обстрелом заканчивались последние приготовления. Впереди, возглавляя колонну, двинулся на броневике командир дивизии, за ним следовали остальные; выехав на одну из улиц, которая выводила из города, штабная колонна натолкнулась на поток вражеских машин, прорвавшихся с наступлением темноты в город. Не обнаруживая себя, колонна штаба пристроилась в хвост гитлеровцам и без единого выстрела продолжала движение. Ночь была темная, лил проливной дождь, и враг ничего не заметил. Так штабная колонна выехала на Бобруйское шоссе в район шелковой фабрики. Гитлеровцы к этому времени, видимо, разгадав намерения защитников города, осветили все пространство ракетами и прожекторами и открыли бешеный огонь по шоссе. Наши залегли в кюветы и начали отстреливаться, экономя боеприпасы. Генерал Романов руководил боем. В этих ожесточенных схватках он был тяжело ранен в левое плечо, но оставался в боевых порядках.

Лесного массива штабной отряд главными силами достиг уже поздним утром, часов около 10. Тем временем гитлеровцы выдвинули свежую часть из Бобруйска навстречу отходящим.

Арьергардный отряд завязал ожесточенные бои на улицах города, пытаясь отвлечь внимание врага от основных сил. Люди майора Катюшина героически дрались до последнего патрона, большинство из них пало на одной из площадей города, где завязался особенно кровопролитный бой. Судьба большинства из них неизвестна. Отдельные бойцы арьергарда затем вышли также в Тишовские леса в районе Дашковки. Здесь, в Тишовских лесах, был сформирован сводный отряд из остатков частей дивизии, находившихся на западном берегу Днепра. Он был вооружен лишь легким оружием и по численности равнялся примерно стрелковому батальону. Отряд двинулся по ранее разработанному маршруту на Рогачев.

Путь был нелегким, с боями пересекали воины шоссейные дороги, по которым непрерывным потоком шли гитлеровские войска, подтягивались их тылы. Рогачев занимал довольно многочисленный вражеский гарнизон. Форсировать Днепр в этом районе оказалось невозможным. Отряд отошел к Новому Быхову и здесь переправился через реку. Дальше на восток он двигался через глубинные деревни Обидовичи, Большая Зимница, Черняковка, Хлевно и достиг р. Сож. Проводниками служили местные жители, охотно помогавшие воинам.

18 августа отряд вышел на территорию Смоленской области и остановился у маленькой деревушки на р. Беседь.

По магистралям Хотимск – Рославль и Кричев – Рославль, проходившим невдалеке, двигались немецкие войска. Расположившись в лесочке, отряд вел усиленную разведку, готовясь перейти линию фронта. Отчетливо доносились звуки не только артиллерийской канонады, но и пулеметной стрельбы. В воздухе появлялись советские самолеты. Линия фронта была рядом. Но разведчики отряда, в ночное время обследовавшие район, установили, что всюду линия фронта бдительно охранялась врагом.

К фронту двигались все новые колонны гитлеровских войск. Возглавлявшие отряд комиссар дивизии Черниченко и комиссар 493-го артиллерийского полка Анпилов решили посоветоваться с людьми, ибо считали, что перейти линию фронта в составе отряда не удастся, мало было надежды выйти таким способом из этого района, чтобы соединиться с партизанами. Личный состав был измотан маршами и боями и в основном состоял из раненых и больных. На импровизированном военном совете решили двигаться в дальнейшем мелкими группами, разбившись по 2–3 человека.

Трудно судить, насколько это решение было верным. К сожалению, у нас почти нет сведений о судьбе большинства воинов этого отряда.

В 747-м полку положение при выходе из окружения сложилось следующим образом. К 27 июля, когда по приказу должен был начаться выход из окружения, как мы уже отмечали выше, подразделения полка частично восстановили положение на ст. Луполово. Атаки гитлеровцев прекратились, наступило затишье.

В ночь на 28 июля остатки полка под руководством командира полка подполковника Щеглова и комиссара полка батальонного комиссара Кузнецова двинулись в направлении д. Сухари, где в окружении бился 425-й полк 110-й дивизии и остатки 20-го механизированного корпуса. 30 июля отряд 747-го полка соединился с ними, дальше двинулись все вместе, пробиваясь с боями на рубеж Ярцево, Ельня, Рославль, действуя партизанскими методами. Эти отряды соединились со своими частями в августе 1941 г.

Судьбы командиров, политработников и солдат 172-й дивизии в дальнейшем сложились по-разному. Прежде всего следует сказать о командире дивизии.

Доброе имя этого храброго воина, достойного сына нашей социалистической Родины, в годы культа личности было предано забвению.

М. Т. Романов в дни обороны Могилева проявил высокие организаторские способности, большую силу воли, незаурядное мужество и храбрость. Командиры и политработники, знавшие его, отзываются о нем наилучшим образом. Вот что, например, говорит о нем бывший комиссар 172-й стрелковой дивизии Л. К. Черниченко:

«Генерал Романов вступил в ряды КПСС в 1940 г., он был хорошим коммунистом. Исключительно волевой и талантливый командир, он имел все данные для того, чтобы решать такую большую задачу, как оборона г. Могилева».

Высокую оценку генералу Романову как коммунисту и командиру дал в беседах со мной его бывший непосредственный начальник командир 61-го стрелкового корпуса генерал Бакунин. С большой теплотой, искренним уважением и любовью отзываются о нем все его подчиненные, с которыми мне довелось встречаться или переписываться. Воспоминаниями о жизни и деятельности Михаила Тимофеевича до Великой Отечественной войны поделилась со мной его жена и боевая подруга Мария Ефимовна Романова.

Михаил Тимофеевич Романов родился в Нижнем Новгороде 21 ноября 1891 г. Отец его, Тимофей Федорович Романов, цеховой ремесленник, умер, когда сыну было 15 лет. К этому времени Михаил отлично окончил городское училище. После смерти отца на руках у подростка осталась мать Анна Николаевна и младшая сестра Юлия. Для того чтобы содержать семью, Михаил стал работать ремесленником-надомником по пошивке фуражек для торговцев Сорокиных. Трудиться приходилось с утра до поздней ночи. Но лишь наступало воскресенье, как Миша отправлялся в городскую библиотеку, где проводил свой единственный свободный день. Большое удовольствие доставляло ему посещение театра, особенно оперы. Сам обладая красивым, сильным голосом, он страстно любил музыку, пение. На всю жизнь запомнились ему голоса Шаляпина, Собинова и других корифеев русской оперной сцены, нередко выступавших в те годы в Нижнем Новгороде.

В 1915 г. Михаил Тимофеевич был призван на действительную службу в армию и направлен в Чистопольскую школу прапорщиков, которую окончил через шесть месяцев. Затем он служил в 72-м полку в Ржеве. После Февральской революции, уже на Западном фронте, солдаты выбирают его в полковой комитет. После Октября Михаил Тимофеевич возвратился в Ржев, где вскоре добровольно вступил в Красную Армию, навсегда связав с ней свою жизнь.

Трудолюбивый, настойчивый, дисциплинированный, умеющий привлечь к себе подчиненных, он быстро завоевывает авторитет. Вскоре 3-й полк, где Михаил Тимофеевич был начальником полковой школы, направили на Восточный фронт. Романов участвовал в боях с колчаковцами. Затем его направили в Туркестан в 11-й стрелковый полк, действовавший против басмачей. В должности помощника командира полка он участвовал в ряде опасных операций, был ранен в голову. В госпитале с ним беседовал Михаил Васильевич Фрунзе. После выздоровления Михаила Тимофеевича за проявленные в боях с басмачами незаурядные командирские способности и доблесть назначили командиром 11-го полка.

Полк стоял в г. Верном (Алма-Ата) и занимался мирной учебой. Михаил Тимофеевич любил спорт, особенно конный, часто лично участвовал в соревнованиях. В Средней Азии Романов пробыл до 1923 г., затем учился. После учебы он командовал 50-м стрелковым полком 17-й дивизии в Нижнем Новгороде, а потом 18-м полком в г. Ливны. Много труда он вложил в воспитание и обучение этого полка. Полк неизменно занимал первые места в соревновании между частями соединения. Личный состав этого полка, который Михаил Тимофеевич справедливо считал своим детищем, отлично показал себя в годы Великой Отечественной войны.

Михаил Тимофеевич был хорошим семьянином, воспитателем, наставником и другом своих детей – двух сыновей и дочери. Старший сын пал смертью героя в годы Великой Отечественной войны.

В 1939 г. М. Т. Романов был назначен командиром 185-й дивизии. В 1940 г. получил звание генерал-майора, а после окончания шестимесячных курсов усовершенствования командного состава при Академии Генерального штаба его назначили командиром 172-й стрелковой дивизии, командуя которой в обороне на днепровском рубеже он заслужил вечную признательность советского народа.

К сожалению, о судьбе генерала Романова мы имеем пока неполные данные.

П. С. Чернышев, старший лейтенант госбезопасности, находившийся с генералом Романовым на пути следования из Могилева, сообщал: «Командир 172-й стрелковой дивизии генерал-майор Романов был ранен во время выхода из города. Перед концом боя генерал-майор Романов, я и еще два командира направились с места боя с целью выйти из леса и выбраться из окружения. Во время следования по лесу нас преследовали автоматчики, от которых едва удалось скрыться в густом ельнике. После того как прекратилась стрельба на месте боя и послышался шум заводимых автомашин, я, оставив Романова в ельнике, отправился к месту боя, рассчитывая найти кого-либо из своих с тем, чтобы вместе выйти из леса в одну из деревень, где можно было бы переодеться в гражданскую одежду, оказать помощь Романову, так как он в лесу несколько раз терял сознание, и выйти из окружения. Придя на место боя, я не нашел там никого, кроме раненых и убитых красноармейцев. Проходив по лесу около четырех часов и вернувшись к месту, где оставался генерал-майор Романов, я его не нашел, так как он, по-видимому, заждавшись меня, ушел один».[63]

Из этого следует, что П. С. Чернышев и еще два командира были приставлены к раневому командиру дивизии, чтобы доставить его на конспиративную квартиру, но по разным причинам оставили его.

По сведениям Елены Михайловны Абложной, проживающей ныне в Могилеве, тяжелораненый Михаил Тимофеевич Романов оказался затем в д. Барсуки и находился в семье ее родителей, колхозников Асмоловских.

Е. М. Абложная писала мне:

«Мы жили в деревне Барсуки Могилевского района. 28 июля 1941 г. мой отец – Асмоловский Михаил Федорович сказал мне, что в бане, расположенной за огородами у кустарников, возле реки Лохва, лежит раненый генерал-майор. Я взяла перевязочный материал и пошла в баню. Там, истекая кровью, лежал человек в военном мундире со знаками высшего комсостава (две большие звезды на петлицах). Я его быстро перевязала. На нем уже была изорвана нижняя рубашка. Он ее использовал для перевязок. Покормила раненого, а вечером того же дня перевели его к себе в дом. Ранение Михаила Тимофеевича было тяжелым. Пуля попала в левую лопатку и застряла в груди. Долго пришлось лечить Михаила Тимофеевича. С предосторожностями приглашали врача Валентину Владимировну Фроленко.

Во время пребывания в нашем доме Михаил Тимофеевич организовал группу, в состав которой входили военнослужащие и местные жители. Из военнослужащих я знала двоих человек: младшего лейтенанта Набатова и старшину Бобака Григория Николаевича. Из местных жителей в группу входили: мой брат Асмоловский Федор Михайлович, муж Абложный Семен Яковлевич, Рупрехт Евгений Михайлович и я с отцом. Группа занималась в основном сбором оружия и боеприпасов, а также переодеванием солдат в гражданскую одежду. Было собрано много боеприпасов. Они были спрятаны в лесу. Моя основная обязанность была следить за здоровьем Михаила Тимофеевича. Михаил Тимофеевич все время мечтал о больших действиях, о переходе линии фронта. 15 сентября мой отец перевез через реку Днепр младшего лейтенанта Набатова и старшину Бобака. После освобождения города Могилева старшина Бобак приезжал в Могилев, нас разыскал и забрал свои документы, спрятанные у нас.

18 или 19 сентября Михаил Тимофеевич послал меня с мужем в разведку к реке Друть. В больших лесах на Друти уже начали действовать партизаны. По возвращении к дому мы узнали страшную весть: 22 сентября 1941 г. на рассвете наша деревня была окружена немцами. Было расстреляно 13 человек. Среди расстрелянных – пять человек нашей семьи: отец, мать, брат, его жена и бабушка. Односельчане рассказывали мне, что немцы увезли Михаила Тимофеевича с собой. С тех пор о нем я ничего не слышала. Остались у нас документы Михаила Тимофеевича: партийный билет, медаль 20-летия Красной Армии, удостоверение на право ношения медали, удостоверение о звании генерал-майора, пропуск в Министерство обороны, больше не помню. Все эти документы мы передали в 1942 г. в 113-й партизанский отряд для отправки в Москву».[64]

Жена генерала Мария Ефимовна получила два письма от бывших солдат 172-й дивизии. Один из них писал: «Будучи ранен, я лежал в Могилевском госпитале уже после того, как город заняли немцы. Вдруг разнеслась весть: раненый генерал Романов бежал из плена. Это было такое радостное известие, что весь госпиталь буквально ликовал. Все говорили, что генерал Романов показал, как надо поступать, находясь в плену у фашистов».

Другой солдат, находившийся в Могилевском лагере военнопленных в районе аэродрома, сообщал: «Побег генерала Романова вызвал переполох среди гитлеровского командования. Очевидно, были приняты все меры к его поимке. Романов после неудачного побега лежал в лагере в отдельном помещении на куче гнилой соломы, раненный в плечо и с перебитой рукой, избитый и измученный. Я, заделавшись санитаром, приносил ему пить. Романов дал мне шифр, если останусь в живых, как найти его семью в Горьком на случай, если забуду адрес». По этому шифру он и нашел семью генерала Романова в Горьком после войны.

Этот же солдат, лично посетив ее, рассказал Марии Ефимовне, что Михаила Тимофеевича после побега в лагере сфотографировали, а так как он не мог сам держаться на ногах, его поддерживали под руки два гестаповца.

Бывший комиссар 172-й стрелковой дивизии Черниченко добавляет к этому следующее:

«Будучи в плену, в декабре 1941 г. в Ивановской крепости я просматривал один немецкий журнал, в нем был помещен снимок Михаила Тимофеевича. Он в центре, по бокам гитлеровцы. Михаил Тимофеевич в гражданской одежде с приподнятым правым плечом, правая рука засунута в карман пиджака. Этот снимок сопровождался надписью: „Генерал-майор Романов М. Т., командир 172-й стрелковой дивизии, как руководитель партизанского движения в Белоруссии задержан в г. Борисове и повешен“.

Все эти данные говорят о том, что генерал Романов остался до конца верен своей Родине-матери, делу коммунизма и был подвергнут зверским пыткам, а затем казнен фашистами-людоедами.

Одним из первых о героических делах наших воинов на днепровском рубеже у белорусского города Могилева рассказал советской общественности писатель Константин Симонов. О начальном этапе обороны Могилева он писал еще в своем очерке, помещенном в «Правде» 20 июля 1941 г. А затем, спустя почти два десятилетия, вернулся к этой теме в романе «Живые и мертвые», за что хочется высказать ему свою признательность. Не имея намерения анализировать эту книгу в целом, я вынужден все же сказать о ней несколько слов.

Роман К. Симонова является художественным произведением, и было бы ошибкой требовать от автора сохранения всех деталей подлинных событий, которые легли в основу повествования: имен, дат, наименований населенных пунктов и т. д. Но читатель вправе требовать, чтобы верным было изложение сущности событий, характеров, линии поведения их основных участников. К. Симонов сохранил подлинное название места действия, когда писал о Могилеве, но изменил фамилии участников обороны и наименование частей и соединений. Это вполне правомерно, потому что с помощью художественного домысла он мог таким образом восполнить недостаток фактического материала, имевшегося у него, и ярче воспроизвести сами события и деяния их участников. Но к сожалению, автор романа «Живые и мертвые», изменив фамилии некоторых действующих лиц, по своему произволу изменил и их характеры, всю линию их поведения. Оборона Могилева – немаловажный эпизод Великой Отечественной войны, и Константин Симонов не мог не понимать, что рано или поздно мир узнает о подлинных героях этих событий. В самом Могилеве оборонялась одна дивизия – 172-я, ею командовал на всем протяжении один и тот же командир – генерал-майор Михаил Тимофеевич Романов. Поэтому любая замена фамилий у основных героев в данном случае не может скрыть от читателя их прототипов.

Кто, например, не знает, что прототипом героя «Железного потока» Серафимовича явился командир таманцев Епифан Иович Ковтюх. Образ Кожуха не является копией Ковтюха, но тем не менее в главном они сходны.

Симонов же, дав руководителю Могилевской обороны двусмысленную фамилию Зайчиков, сделал этот персонаж героем своего произведения, однако героем Зайчикова можно назвать лишь в чисто литературоведческом смысле, двусмысленным и по характеру, и по всей линии поведения. Этот бестолковый и грубый крикун, мечущийся без видимого смысла из одной части в другую, стремится за грубостью к подчиненным скрыть собственное малодушие и растерянность. Встречались ли подобные командиры и имеет ли писатель право изображать их? Да, встречались, хотя и не часто, и писатель не только может, но и обязан показать их. Но автор исторического романа должен обладать не только художественным, но и историческим тактом.

Я далек от мысли, что К. Симонов «по злому умыслу» опорочил руководителя Могилевской обороны. Он отразил в Зайчикове, как видно, черты какого-то или, быть может, каких-то других командиров, встречавшихся ему на дорогах войны. Сожаление вызывает то, что писатель наделил этими чертами образ руководителя Могилевской обороны, чей подвиг не может не заслужить благодарность миллионов советских людей и наших друзей за рубежом.

Возможно, что К. Симонов использовал личное дело М. Т. Романова, куда ошибочно попали документы одного из многочисленных его однофамильцев.

Скажем несколько слов о судьбе других руководителей обороны Могилева.

Леонтий Константинович Черниченко находился в отряде, составленном из остатков войск 172-й дивизии численностью до батальона, с легким вооружением, который, вырвавшись из Могилева, двигался на восток в направлении Рогачева.

После того как было решено разбиться на мелкие группы, Черниченко пошел с комиссаром 493-го артиллерийского полка Анпиловым. Они пытались проникнуть в леса в Глусском районе, чтобы соединиться с партизанскими отрядами, но скоро потеряли друг друга, и раненный в ногу Черниченко попал в плен. Он прошел тяжелый путь по концлагерям и был освобожден в 1945 г. Вернулся на родину и в настоящее время живет в Могилеве.

Василию Федоровичу Кузнецову, выходившему из окружения в составе отряда 747-гo полка, выпало счастье в октябре 1943 г., действуя в составе 50-й армии 2-го Белорусского фронта, освобождать г. Могилев.

Мы надеемся, что публикация материалов о героической обороне г. Могилева поможет выяснить судьбу и многих других активных участников этой эпопеи.

В городе после выхода из него штаба дивизии и подразделений, обслуживавших его, осталось лишь одно советское воинское учреждение – дивизионный госпиталь.

Командование дивизии сделало все зависевшее от него, чтобы раненые не подверглись хотя бы на первых порах репрессиям со стороны оккупантов. В помощь начальнику госпиталя Кузнецову были выделены еще два военных врача – командир 224-го отдельного медико-санитарного батальона 172-й дивизии Алексей Иванович Паршин и младший врач этого батальона Федор Ионович Пашанин. Они и начальник госпиталя были соответствующим образом проинструктированы. Госпиталю были переданы почти все сохранившиеся еще запасы продовольствия, вещевого имущества, медикаментов, перевязочного материала, разработана система связи с оставшимися в подполье партийными работниками.

Владимир Петрович Кузнецов, удаляя осколки кости из раздробленной руки младшего сержанта-минометчика, не помнил уже, какую по счету он делает операцию. В это время в операционную вошел начальник политотдела дивизии батальонный комиссар Самуил Иванович Приходько. Поздоровавшись с хирургом, он попросил его после операции прийти в свой кабинет.

Здесь с глазу на глаз состоялась беседа двух коммунистов.

– Владимир Петрович! – взволнованно сказал батальонный комиссар врачу. – Вы были на совещании у генерала Романова и знаете, что вам приказано остаться с ранеными в Могилеве, после того как дивизия оставит город. Это нелегкая и ответственная задача. От вашего мужества, предприимчивости, находчивости будет зависеть жизнь 4 тысяч советских воинов. Командование дивизии, партийная организация верят вам и надеются, что вы сделаете все, что от вас будет зависеть, для облегчения участи ваших подопечных.

Кузнецов взглянул в глаза комиссару и тихо ответил:

– Сделаю все возможное и невозможное.

– А теперь, – заканчивая разговор, сказал Приходько, – одна очень важная формальность – сдайте мне все документы, подтверждающие вашу партийность, в том числе и партийный билет. Выйдем из окружения, передам его в ГлавПУРККА, там и получите его снова.

– Это время покажет, – отдавая билет, сказал Кузнецов, – получу или не получу, но буду жить и умру коммунистом.

Сразу же после ухода Приходько Владимир Петрович вызвал к себе врачей – Паршина и Пашанина. Прикрыв плотно дверь, Кузнецов сказал:

– Сегодня вечером, примерно через час, части дивизии оставляют город, мы с вами по решению командования остаемся в Могилеве с ранеными воинами.

Оба врача приняли это сообщение спокойно, а начальник госпиталя продолжал:

– В нашем распоряжении одна короткая ночь, а дел предстоит много. Фашисты истребляют советских людей и в первую очередь коммунистов, командиров и политработников. Надо, во-первых, принять все возможные меры, чтобы спасти раненых коммунистов и командиров, наших замечательных солдат, а во-вторых, обеспечить лечение в более или менее нормальных условиях всем, кто находится в госпитале. Нужно, конечно, позаботиться и о том, чтобы сохранить себя на этой работе, поэтому придется проявить большую изворотливость и осторожность по отношению к врагам.

Продовольствие и медикаменты, которые у нас имеются, хотя и в небольшом количестве, припрячем подальше, чтобы они не попали в руки врагу, а сейчас, как только вернетесь в свои отделения, немедленно уничтожьте все документы, которые подтверждают партийную принадлежность, воинские звания и служебное положение коммунистов, командиров и политработников, и заведите на них новые истории болезни. Сделайте их беспартийными рядовыми солдатами или сержантами, а часть гражданскими лицами, которые получили ранения якобы при бомбардировке города. Всех, на кого переделаете документы, проинструктируйте соответствующим образом.

В то время, когда наши части вели напряженные бои с противником, стремясь выйти из окружения, в госпитале началась напряженнейшая работа по «превращению» коммунистов в беспартийных, командиров и политработников – в рядовых. Она была проделана в течение одной ночи. Этим Кузнецов и его коллеги спасли от зверской расправы сотни командиров, политработников, коммунистов и комсомольцев. Основную работу сделал сам Владимир Петрович.

На следующий день гитлеровцы явились в госпиталь. Это была тяжелая минута. Врачи старались показать, будто ничего особенного не случилось, но нервы их были напряжены до предела.

– Кто старший? – спросил дежурного военфельдшера немецкий врач в чине обер-лейтенанта. Тот указал на Кузнецова. Гитлеровец осведомился, сколько раненых в госпитале.

– Примерно 3800 человек, – ответил Кузнецов.

Приказав провести его в канцелярию, гитлеровец и сопровождавшие его переводчики принялись просматривать документы. Их удивление нарастало по мере того, как росли груды просмотренных медкарточек.

– А где же командиры, политработники, коммунисты? – нетерпеливо обратился к Кузнецову обер-лейтенант.

Кузнецов спокойно ответил:

– Я слышал разговор в нашем штабе, что имеется приказ верховного германского командования о репрессировании всех коммунистов, политсостава, комсостава и военнослужащих еврейской национальности, поэтому, видимо, все раненые этих категорий систематически эвакуировались в глубь страны.

– А когда ваши войска находились в окружении, куда направляли раненых коммунистов? – неожиданно, пристально глядя на Кузнецова, спросил гитлеровский врач.

Кузнецов так же четко и быстро ответил:

– В полном окружении мы находились сравнительно недолго, раненые за это время коммунисты и командиры взяты частями с собой и, по-видимому, уже попали к вам в плен или были убиты, ведь, по вашим сообщениям, никто из окружения не вышел.

Так кончился первый допрос Кузнецова. Создалось впечатление, что его ответы не вызвали подозрения.

Группа советских медицинских работников во главе с Кузнецовым продолжала свою работу в госпитале. Немцы оставили их на прежних должностях, поставив своих «комиссаров» и охрану.

Но, кроме исполнения своих основных обязанностей по лечению раненых, Владимир Петрович и его ближайшие помощники вели и другую работу – подпольную. Они, во-первых, с большой энергией и изобретательностью сумели добиться того, что излечившиеся воины попадали не в лагеря для военнопленных, а в партизанские отряды.

Методов было немало. Нередко, например, выздоровевшего воина выносили в мертвецкую, а оттуда устраивали ему побег к партизанам. В документах он оформлялся как умерший.

Многих красноармейцев, командиров и политработников Кузнецов и его товарищи выписывали из госпиталя как гражданских лиц (согласно документам, сделанным заблаговременно). Такие пациенты шли в партизаны или работали в могилевских подпольных организациях по указанию обкома КП(б)Б.

Героическая, самоотверженная работа врачей-патриотов была прервана подлым предательством резидента германской разведки в Могилеве Н. Л. Степанова, работавшего при гитлеровцах начальником отдела здравоохранения городской управы Могилева и подославшего в госпиталь своего агента Каснаки. Этим подонкам, продавшимся врагу, удалось пронюхать о патриотической деятельности врачей Кузнецова, Паршина и Пашанина. Степанов донес об этом в гестапо, и все три врача были арестованы.

Зверские пытки в гитлеровских застенках не сломили волю коммунистов, они до конца остались патриотами, преданными своей Родине. 17 ноября 1941 г. на главной площади Могилева фашистские палачи публично казнили их. Перед тем как взойти на помост, Кузнецов во весь голос, чтобы слышала толпа могилевчан, согнанных фашистами на площадь, воскликнул: «Слава нашей Родине, позор кровавому фашизму!»

Мужественно встретили смерть герои-врачи, не склонив головы перед палачами.

Вместе с врачами был повешен капитан Юров, о деятельности которого рассказывают чудеса. Так, однажды он зашел в кабинет бургомистра, представился ему как руководитель партизанского отряда и потребовал оказать помощь, в противном случае угрожал расстрелом. Бургомистр был настолько перепуган таким визитом, что даже не попытался задержать Юрова. Подобный же «визит» он нанес начальнику полиции и отнял у него документы, касающиеся Юрова (т. е. его самого).

Позже в кинотеатре «Родина» Юров был опознан провокатором и арестован. Он до этого неоднократно арестовывался, но всякий раз бежал. На этот раз гестаповцы цепко держали его, и он был повешен вместе с врачами.

17 ноября 1941 г. было черным днем в Могилеве. Гитлеровцы публичной казнью советских патриотов хотели запугать жителей города и его окрестностей, притупить их волю к сопротивлению, но добились обратного. Еще на площади, куда они были насильно согнаны, многие могилевчане поклялись отомстить фашистским извергам за смерть своих братьев-единомышленников. Когда был оглашен приговор, вся площадь глухо и грозно загудела. Плотнее сомкнулись ощетинившиеся штыками ряды эсэсовцев и полицаев, охранявших эшафот. Но вот раздался звонкий голос Кузнецова, бросившего в толпу пламенный призыв к борьбе и сопротивлению. Вновь загудела площадь, но это был гул одобрения.

После казни врачей и Юрова новые десятки и сотни жителей героического Могилева ушли в партизанские отряды, шире развернулась подпольная работа в самом городе.

Подлый наймит фашизма, предавший врачей, Степанов пока избежал народной кары. Сейчас он живет в Америке под крылышком новых покровителей – империалистов США.

Мы преклоняемся перед подвигом героев-врачей Кузнецова, Паршина и Пашанина, которые мужественно и самоотверженно, до последнего дыхания боролись за свою Родину, отдали жизнь во имя народа и светлых идей коммунизма.

Подпольная работа патриотов в Могилеве и области ждет еще своих исследователей. Но уже сейчас можно сказать, что она не прекращалась ни на минуту, несмотря на зверский террор гитлеровцев. Трудно перечесть все злодеяния, совершенные гестаповцами в этом городе. Многие преступления они совершали тайно от населения, но иногда ярость палачей прорывалась наружу, и они устраивали публичные расправы над патриотами. Так, 25 апреля 1942 г. вновь на главной площади был сооружен эшафот и согнаны жители города. На этот раз были повешены подпольщики и партизаны товарищи Михаил Метелкин, Анатолий Рыжков, Павел Пехотин (Хохлов) – офицеры Красной Армии. На улицах Могилева перед казнью были расклеены объявления, в которых гитлеровцы пытались выдать советских патриотов за уголовных преступников, но почти все эти объявления были сорваны членами подпольных групп и другими гражданами города.

Эта группа патриотов вела себя перед лицом смерти так же мужественно, как и врачи. Впоследствии было установлено, что под именем Хохлова скрывался бывший помощник начальника штаба 649-го мотострелкового полка 210-й мотострелковой дивизии 20-го механизированного корпуса капитан Павел Арсентьевич Пехотин. Ему было в то время 36 лет. По национальности он был украинцем, родом из Подольской области. Коммунист Пехотин с 1928 г. служил в Красной Армии. Он попал в плен во время боев в районе Могилева, но осенью при содействии своей сестры Евгении Васильевой, передавшей ему в лагерь гражданскую одежду, бежал и создал из бывших военнослужащих и граждан города подпольную группу, которая развила активную антифашистскую деятельность. Ее члены составляли и распространяли листовки, организовывали побеги военнопленных из лагерей, собирали разведданные, оружие и боеприпасы для партизан.

О работе этой группы свидетельствуют и документы гитлеровцев. Так, в донесении в Берлин полиции безопасности и СД на оккупированной территории СССР за № 193 от 17 апреля 1942 г. сообщается:

«В городе Могилеве в последнее время снова были распространены и расклеены в общественных местах листовки, изготовленные организацией „Гимн“. Листовки призывают к активной борьбе против германских властей. Установлено, что изготовлением листовок занимался бывший капитан Красной Армии Метелкин Георгий (так в тексте. – А. Е.), уроженец города Красноярска, проживавший в гор. Могилеве под вымышленной фамилией. Метелкин и его жена арестованы».[65]

Подпольная работа в Могилеве все более нарастала, приобретая массовый характер и четкую организационную структуру. В начале 1942 г. разрозненные группы сопротивления, созданные в разных районах города, были объединены в единую патриотическую организацию «Комитет содействия Красной Армии». Организаторами и руководителями комитета были коммунисты К. Ю. Мэттэ, И. С. Малашкевич, В. П. Шелюто, М. М. Лустенков, А. И. Шубодеров, О. В. Герошко, М. П. Кувшинов, В. И. Пудинов, А. И. Рослов, И. Т. Гуриев, В. И. Варчук, В. Д. Швагринов, П. А. Пехотин (Хохлов) и др. Всей боевой и агитационной деятельностью «Комитета содействия Красной Армии» руководил Могилевский подпольный обком КП(б)Б, Белыничевский и Могилевский райкомы партии. Организация выполняла задания партизанских отрядов, действовавших в Могилевской и прилегающих областях.

После казни трех активистов комитет еще настойчивее развернул борьбу. Расскажем кратко о некоторых эпизодах этой борьбы.

Поистине легендарный подвиг совершил Василий Иванович Варчук, уроженец деревни Михайлово-Александровка Березовского района Одесской области. Ему было тогда 29 лет. Находясь на действительной службе в Красной Армии с 1940 г., В. И. Варчук в первые дни войны в составе 467-го стрелкового полка участвовал в боях с гитлеровцами на территории Белоруссии. Попав в плен в районе местечка Довск Гомельской области, он был помещен затем в лагерь военнопленных, находившийся на аэродроме в пригороде Могилева – Луполове. Вскоре в числе группы военнопленных его направили работать в госпиталь, который находился в здании одного из учебных заведений города. Осенью 1941 г. его как специалиста назначили слесарем-водопроводчиком в тюрьму, которая находилась недалеко от госпиталя. К этому времени Варчук установил связь с одной из подпольных групп, входивших в состав «Комитета содействия Красной Армии». Руководил ею К. Ю. Мэттэ.

Работая в тюрьме, Варчук оказывал помощь арестованным советским гражданам, через него они поддерживали связь с партизанами и подпольными организациями.

Осенью 1942 г. по доносу провокатора Генвмана, штатного агента немецкого контрразведывательного органа «Команда СД-8», втершегося в доверие патриотов, были арестованы подпольщики шелковой фабрики Гусаков, Соболевский и др., всего 15 человек.

Когда арестованные во главе с Гусаковым и Соболевским были заключены в тюрьму, Варчук решил освободить их и уйти с ними к партизанам. Это намерение одобрил Мэттэ. Освобождение арестованных из тюрьмы было приурочено к празднику Рождества – 25 декабря 1942 г. в расчете на то, что гитлеровцы будут в этот день веселиться и ослабят охрану тюрьмы.

Под вечер 25 декабря, вооружившись двумя пистолетами и своим неизменным слесарным молотком, Варчук пришел на работу. Поднявшись на второй этаж, он застал там двух полицейских, сетовавших на судьбу по поводу дежурства в праздник. Слесарь, поздоровавшись, сказал, что может помочь их горю, так как в его мастерской есть добрый самогон. Полицаи изъявили желание отведать его и прошли вместе с Варчуком в мастерскую. Здесь он споил охранникам изрядную порцию крепчайшего самогона и, дождавшись, когда они охмелели, уложил их без шума ударами своего молотка. Завладев ключами, Варчук освободил товарищей Соболевского, Гусакова и Маркова, передал им ключи и распорядился, чтобы они открыли другие камеры, а сам спустился на первый этаж и убил двух гитлеровцев, дремавших в дежурной комнате.

Тем временем заключенные, человек 120, были освобождены. Забрав оружие у убитых гитлеровцев, они во главе с Варчуком, Соболевским, Гусаковым, Галушкиным и Марковым вышли из тюрьмы и стали спускаться в овраг, находившийся на ее задах. Непредвиденный случай, однако, позволил гитлеровцам обнаружить, что происходит что-то неладное. Марков, спускаясь в овраг по обледенелым скатам, поскользнулся и упал. При этом выстрелил автомат, который он нес. Выстрел был услышан в комендатуре, расположенной рядом с тюрьмой. Поднятые по тревоге охранники перехватили часть арестованных. Однако Варчуку удалось увести к партизанам большую группу освобожденных им патриотов. В партизанском отряде Варчук стал командиром батальона и продолжал борьбу с оккупантами. Сейчас Василий Иванович Варчук проживает у себя на родине в Березовском районе Одесской области, на станции Рауховка.

Подобный подвиг совершил бывший комиссар одного из батальонов 388-го полка 172-й дивизии Илья Гаврилович Гуриев – активный участник обороны Могилева и боя под д. Салтановкой. Он был тяжело ранен и направлен в тот госпиталь, где начальником был В. П. Кузнецов.

Документы Гуриева были переделаны так, что он значился гражданским лицом, случайно попавшим под обстрел и получившим ранение. Кузнецов лично проинструктировал Гуриева, как себя вести при посещении госпиталя немцами.

До Отечественной войны И. Г. Гуриев служил политработником в политотделе 6-й Кубано-Терской кавалерийской дивизии 6-го казачьего корпуса, которым я одно время командовал. Мы находились в одном гарнизоне в Осиповичах, и я лично знал Гуриева.

Находясь в госпитале, Илья Гаврилович установил связь с подпольными организациями Могилева, в частности с Казимиром Юлиановичем Мэттэ.

По излечении Гуриев оказался на свободе как «гражданское лицо» и по заданию подпольного обкома устроился на работу в тот же военный госпиталь в качестве слесаря. Здесь он возглавил подпольную группу из бывших раненых воинов, своих сослуживцев и гражданских лиц. Группа стала называться «Непокоренные». Активными участниками группы были, кроме Гуриева, Генрих Захарьян, Григорий Бойко, лейтенант Ралдугин. Они не только выпускали листовки, но и проводили также диверсионную работу: поджигали эшелоны противника с боеприпасами и горючим.

Агентам гестапо удалось выследить Генриха Захарьяна. Его схватили в момент, когда он распространял листовки на рынке. Захарьян мужественно вел себя в застенках гестапо, был замучен палачами, но никого не выдал.

Над группой Гуриева нависла угроза ареста. Приняв дополнительные меры предосторожности, она решила уйти в партизанский отряд.

На «прощание» было решено провести крупную с точки зрения подполья операцию: захватить госпиталь и увезти к партизанам выздоравливающих раненых и медицинский персонал.

К этому времени запасы продовольствия и медикаменты, имевшиеся в госпитале, были израсходованы, гитлеровцы же, естественно, ничего не давали, раненые и медперсонал были обречены на голодную смерть.

В один из мартовских дней 1943 г. в 11 часов вечера по условному сигналу «пора спать» начал осуществляться план операции. Группа, которую возглавляли товарищи Бойко и Гуриев, без выстрела расправилась с охраной госпиталя. Немецкие часовые были уничтожены кинжалами, в это время вторая группа объявила в палатах: всем выходить и строиться. Третья группа проделывала проходы в колючей проволоке. В эту ночь многие медицинские работники и выздоровевшие раненые ушли в леса к партизанам.

Вот что говорится об этой операции в донесении в Берлин полиции безопасности и СД на оккупированной территории СССР за март 1943 г.:

«...В городе Могилеве... проводится большая пропаганда среди полицейских и служащих национальных легионов. В результате этой пропаганды в госпитале для военнопленных в г. Могилеве вспыхнуло восстание, в результате которого четвертая часть немецкой охраны была убита. 41 человек из числа русского обслуживающего персонала госпиталя (врачи, фельдшера, сестры, рабочие, сторожа и т. д.) бежали к партизанам».

В этом донесении далеко не все сказано, но даже сказанного достаточно, чтобы понять, как смело и успешно действовали могилевские подпольщики.

Тех, кому не удалось бежать из госпиталя, гитлеровцы перевели в лагерь смерти Майданек.

И. Г. Гуриев до лета 1944 г. сражался в партизанских отрядах, в настоящее время он пенсионер, проживает в г. Гомеле. О судьбе других участников этой группы у нас нет, к сожалению, данных.

Скажем несколько слов еще об одной подпольной группе. В ее основное ядро входили капитан Красной Армии коммунист Виктор Денисович Швагринов, младший лейтенант Василий Александрович Смирнов, бывший начальник полковых оружейных мастерских майор Николай Александрович Жуков, начальник штаба разведбатальона лейтенант Георгий Востриков и Петр Костелов. Они широко развернули подрывную деятельность в оккупированном Могилеве, причинив много неприятностей врагу.

Подпольщики установили связь с военнопленным Валентином Готвальдом, работавшим в немецкой школе офицеров оружейником. Совместно с ним они разработали план диверсии с целью взрыва здания этой школы. Готвальду была передана раздобытая группой большой силы мина. Он установил ее в складе с боеприпасами, расположенном на первом этаже школы. Мина сработала, и здание взлетело на воздух. Под его обломками нашли себе могилу гитлеровцы, которых здесь учили убивать советских людей. Готвальд после этого ушел в партизанский отряд, где боролся с фашистами до освобождения Могилевской области Красной Армией.

Это лишь эпизоды героической борьбы наших патриотов в Могилеве. Придет время, и будет воссоздана полная картина самоотверженной борьбы советских людей против ненавистного врага.

Хотелось бы горячо поблагодарить всех тех товарищей, которые помогли мне собрать материал об этом выдающемся событии.

Чем глубже и шире познается история Великой Отечественной войны, тем ярче вырисовывается непреклонная воля нашего народа к борьбе против захватчиков. Поистине нельзя победить народ, который познал радость освобождения от оков эксплуатации. Оборона Могилева – это немеркнущая страница героической борьбы советского народа и его армии с фашистскими захватчиками.

Вернемся, однако, к положению 13-й армии, которая после 15 июля уже фактически не могла управлять соединениями 61-го стрелкового корпуса.

В течение 16 июля никаких сведений о положении частей

61-го, 20-го стрелковых и 20-го механизированного корпусов штаб армии не имел, несмотря на все попытки установить с ними связь.

Было решено отвести левое крыло армии и удерживать Могилев и его предмостные укрепления частями 61-го стрелкового и

20-го механизированного корпусов. Штаб фронта одобрил это решение и приказал во что бы то ни стало оборонять Могилев.

В течение дня район расположения штаба армии неоднократно подвергался бомбардировке авиацией противника. В ночь на

17 июля штаб переместился в район восточнее Кричева.

От частей 20-го стрелкового корпуса через офицера связи армии стало известно, что 137-я дивизия в течение 16 июля вела бои в полуокружении в районе Любавино, уничтожив при этом шесть танков противника. 160-я дивизия двумя батальонами в течение этого дня вела бои в районе Усачева. Остатки других ее частей сосредоточивались в районе Слободы.

Остатки 45-го корпуса (148-я и 187-я стрелковые дивизии) все еще находились южнее Могилева, а частью были подчинены командиру 67-го корпуса 21-й армии. Другие подразделения этих же дивизий и частей 20-го стрелкового корпуса формировались управлением 45-го корпуса в сводный отряд, которому была поставлена задача – оборонять восточный берег р. Сож. 148-я дивизия удерживала рубеж по восточному берегу р. Проня. По восточному берегу р. Сож в районе Кричева оборонялись части 4-го воздушно-десантного корпуса, 8-я бригада которого занимала рубеж Бахровка, устье р. Соженка. 7-я бригада оборонялась по восточному берегу реки Сож против Кричева.

В течение 16 июля противник пытался форсировать р. Сож у Бахровки. Эти попытки противника были отбиты.

17 июля остатки 20-го стрелкового корпуса после боев у Горок вышли на восточный берег реки Сож, имея в своем составе всего несколько батальонов пехоты.

С утра 18 июля противник форсировал р. Сож, а части 4-го воздушно-десантного корпуса отошли в район Дубровки, Климовичи. Сводные отряды 45-го корпуса, оборонявшие восточный берег реки Сож севернее р. Соженка, также отошли. Таким образом, направление на Рославль оказалось открытым.

Главнокомандующий Западным направлением дал категорический приказ восстановить положение в районе Кричева, возложив ответственность за выполнение этой задачи на командующего 13-й армией. Достаточных сил для восстановления положения под рукой не оказалось, поэтому принимались меры к мобилизации всех сил, которые можно было использовать для этого. Прежде всего 4-му воздушно-десантному корпусу был отдан приказ с утра 19 июля выйти в исходное положение для контратаки на Кричев.

Последующие действия частей 4-го корпуса были неудачными. Он вынужден был отойти на рубеж Красный Бор, Михеевичи, Великан, где начал приводить себя в порядок и готовиться к новой контратаке. 8-я бригада корпуса, в силу труднопроходимости дорог и действий мелких групп противника, к месту боя не подоспела и принять участие в бою не смогла, к исходу дня сосредоточилась в районе Загустино.

Части 4-го корпуса продолжали удерживать берег р. Сож на участке Громов, Клины.

В течение дня 20 июля 4-й воздушно-десантный корпус продолжал действия с целью уничтожения противника на восточном берегу реки Сож в районе Кричева.

8-я бригада этого корпуса по тем же причинам принять участие в боевых действиях в этот день не смогла и к исходу дня достигла рощи северо-западнее Палицкая с тем, чтобы в ночь на 21 июля выдвинуться в район боевых действий и быть в готовности к наступлению с утра 21 июля.

7-я бригада корпуса начала наступление с утра 20 и к 15.00 овладела рубежом Ковылкина, платформа Труд, роща юго-восточнее Михеевичей, но под воздействием сильного артиллерийского и пулеметного огня из района Михеевичей вынуждена была отойти на рубеже платформа Великан, Грязивец, восточнее Корепец, роща севернее Корепец, чтобы привести себя в порядок и подготовиться к новой атаке.

С утра 20 июля 20-й стрелковый корпус частями 137-й стрелковой дивизии начал переправу на южный берег реки Сож в районе Александровки, главные силы дивизии находились в лесу севернее Острова. В этот же день дивизия получила задачу главные силы на южный берег реки Сож не переправлять, а ударом с востока содействовать окружению противника в районе Пропойска (Славгород). По тем же данным, 132-я дивизия также начала подход к реке Сож.

Части 28-го корпуса подготавливали наступление с целью овладения Пропойском. Отряд Гришина (137-я стрелковая дивизия) на северном берегу реки Сож в районе Александровки 2-й оседлал шоссе. Командиру 45-го стрелкового корпуса Э. Я. Магону было поручено формирование сводных отрядов из отходящих подразделений в районе ст. Понятовка.

21 июля была получена самолетом последняя оперативная сводка из штаба 61-го корпуса. В последующие дни армия продолжала попытки овладеть Кричевом и Пропойском (Славгородом).


Оборона Могилева, представлявшаяся до последнего времени историкам минувшей войны лишь как один из многочисленных эпизодов героизма наших войск, причем и на эту сторону дела не всегда обращалось должного внимания, в действительности имеет гораздо более широкое значение. Во-первых, она показала, как могли бы развернуться события на фронтах войны в начальный период, если бы нам удалось своевременно создать полевую оборону на таком важном рубеже, как Днепр, занять его войсками, насытить артиллерией, разработать систему огня и контрмероприятий против танковых клиньев вермахта. В этом случае Гудериан и его сосед на севере Гот не смогли бы осуществить свой авантюристический замысел выйти на дальние подступы к Москве до подхода основных общевойсковых соединений. Ударная сила этих танковых группировок была бы истощена в попытках преодолеть наши оборонительные рубежи.

Успех врага при форсировании Днепра на участке 13-й армии объясняется тем, что наша оборона имела много слабых мест. Оборонительные работы не были завершены, а войска в ряде случаев прибывали тогда, когда враг уже достиг этого рубежа. Поэтому танковые тараны гитлеровцев находили слабые участки, где без особых усилий разрывали линию фронта и выходили на фланги и в тылы тех соединений, которые удерживали оборону.

Важным достоинством организации нашей обороны в районе Могилева было то, что она сразу же была создана в расчете на возможный обход противника.

Тыловой рубеж 172-й дивизии был столь же прочен, как и ее передний край.

Имела ли, однако, смысл длительная оборона города после того, как войска оказались в полном окружении, не целесообразней ли было вывести их, пока имелись для этого более благоприятные условия? На этот вопрос следует ответить отрицательно. Дело в том, что благодаря хорошей организации обороны сравнительно малочисленные силы советских войск сдержали напор во много раз превосходивших сил противника. В итоге врагу был нанесен большой урон. Могилевский очаг обороны содействовал задержке сначала танковых, а затем и пехотных соединений гитлеровцев и затруднил им взаимодействие с передовыми танковыми группами.

Длительная оборона могилевского и других рубежей не позволила гитлеровцам произвести фактическую оккупацию занятой ими территории, что дало возможность большому количеству наших войск в составе соединений, частей, подразделений мелкими группами и в одиночку выйти из окружения, соединиться со своими частями. Она содействовала также широкому развитию партизанского движения в Белоруссии и укрепила массовое движение сопротивления оккупантам в городах и селах республики.

Удерживая Могилев в своих руках, советские войска в немалой мере нарушали систему снабжения гитлеровских войск. Могилев являлся крупным узлом железных и шоссейных дорог и должен был служить перевалочным пунктом для следовавших с запада людских резервов и воинских грузов. Поэтому гитлеровское командование бросило в 20-х числах июля крупные силы трех дивизий своих войск на подавление сопротивления одной, лишенной всякой связи с тылами, обескровленной советской дивизии, хотя было ясно, что ее сопротивление не может продлиться долго.

Вместе с тем героическая 23-дневная оборона Могилева явила собой пример доблести и самоотверженности советских воинов и гражданского населения, их неразрывного единства. Подвиг могилевчан был неоднократно повторен в дальнейшем, он явился прообразом героической обороны Сталинграда, где подвиг защитников белорусского города был повторен в ином, гораздо более крупном масштабе и с иным исходом, ибо к этому времени коренным образом изменилась вся обстановка на советско-германском фронте и во всей нашей стране.

И сейчас, по прошествии 23 лет с того времени, как прогремел последний выстрел на берегах Днепра, невозможно без волнения перелистывать страницы воспоминаний участников Могилевской эпопеи.

Советский народ низко склоняет голову перед этими легендарными героями, без страха и упрека глядевшими в глаза смерти и думавшими о светлом будущем своего народа. В веках не померкнет слава доблестных защитников Могилева.

Глава пятая

Контрудар 21-й армии

Левым соседом 13-й армии, как уже упоминалось, была 21-я армия, которой в конце июня – начале июля командовал генерал-лейтенант В. Ф. Герасименко, а затем последовательно Маршал Советского Союза С. М. Буденный, генерал-лейтенант М. Г. Ефремов, генерал-полковник Ф. И. Кузнецов, генерал-майор В. Н. Гордов. Это все в период июля – августа 1941 г.[66] Такая «текучесть» командармов, конечно, сказалась на управлении войсками. Фактически командиры корпусов нередко были предоставлены сами себе.

Первоначально и соединения, вошедшие в состав 13-й армии, в частности 45 и 61-й стрелковые корпуса, объединялись командованием 21-й армии. Однако к началу боевых действий на днепровском рубеже, 7 июля, состоялось решение о подчинении войск, находившихся и сосредоточивавшихся на линии Днепра от Шклова до Лоева, командованию 13-й и 21-й армий. В силу этого в составе 21-й армии остались 63-й стрелковый корпус под командованием генерал-лейтенанта Леонида Григорьевича Петровского (61-я, 117-я, 167-я стрелковые дивизии корпуса занимали участок Радиловичи, Рогачев, Цупер), 66-й стрелковый корпус под командованием генерал-майора Федора Дмитриевича Рубцова (232-я, 154-я стрелковые дивизии корпуса занимали участок Жлобин, Стрешин), 67-й стрелковый корпус под командованием комбрига Филиппа Феодосьевича Жмаченко (151-я, 132-я стрелковые дивизии корпуса занимали рубеж Речица, Гомель, Добруш, Лоев),

25-й механизированный корпус под командованием генерал-майора танковых войск Семена Моисеевича Кривошеина (219-я мотострелковая, 50-я и 55-я танковые дивизии корпуса сосредоточивались во втором эшелоне в районе Новозыбков).

В состав 21-й армии включался также отряд бронепоездов (два бронепоезда № 51 и 52 и до 2 тыс. штыков пехоты). Отряд находился, однако, в тылу противника в районе ст. Мошны; связи с ним штаб армии не имел, и участия в ее дальнейших действиях бронепоезда фактически принять не могли.

Таким образом, к 10 июля в составе армии на довольно широком фронте от Нового Быхова до Лоева было всего восемь стрелковых дивизий, считая 75-ю, переданную в состав 66-го стрелкового корпуса из 4-й армии. Эта дивизия с боями отходила вдоль р. Припять и к этому времени достигла рубежа Ленин, Давид-Городок. На участке армии к Днепру вышли три дивизии противника – одна танковая, одна кавалерийская 24-го танкового корпуса 2-й танковой группы и одна пехотная 2-й полевой армии. 75-ю дивизию длительное время преследовали две пехотные дивизии гитлеровцев из 2-й армии. К этому времени немецко-фашистское командование уже установило присутствие в районе Гомеля группировки войск 21-й армии, однако пока не придавало ей значения и не планировало против нее каких-либо решительных действий.

Чтобы читатель имел представление о том, какой путь пришлось пройти дивизиям, включенным в армию из числа вышедших из окружения, приведу здесь данные о 75-й стрелковой дивизии, извлеченные из воспоминаний ее комиссара полковника И. С. Ткаченко.

75-я стрелковая дивизия в составе 115, 28 и 34-го полков была сформирована в 1927 г. Командно-политический состав был выделен из 25-й стрелковой дивизии им. В. И. Чапаева. По сформировании 75-я дивизия входила в состав Киевского, а затем Ленинградского военного округа. Она принимала активное участие в войне с белофиннами.

В мае 1941 г. дивизия была выдвинута к новым западным границам в Брестскую область и вошла в состав 28-го стрелкового корпуса 4-й армии. Части дивизии сосредоточились по р. Западный Буг. Полки заняли участки обороны южнее Брестского укрепленного района.

34-й стрелковый полк (командир полка майор Бардеев) располагался в районе д. Медная, оз. Рогозное. 28-й стрелковый полк (командир полка майор Д. С. Бондаренко) находился в стыке с Киевским особым военным округом на левом фланге 4-й армии. 115-й стрелковый полк (командир полка майор А. Н. Лобанов) располагался во втором эшелоне в районе восточнее Малориты в лесу. Штаб дивизии, политотдел и отдельные спецподразделения дивизии размещались в Малорите.

В то время дивизией командовал генерал-майор С. И. Недвигин, начальником штаба был полковник Я. А. Мартыненко, начальником артиллерии Д. Я. Селезнев.

Дивизия напряженно занималась боевой и политической подготовкой, строительством оборонительных полевых позиций вблизи границы по р. Западный Буг, сохраняя постоянную боевую готовность.

22-23 июня полки дивизии оказали ожесточенное сопротивление врагу. И. С. Ткаченко пишет:

«В это время мне довелось находиться в районе обороны 115-го полка. Противник шел колоннами во весь рост, впереди шли танки с автоматчиками, пехота и кавалерия. Командир полка т. А. Н. Лобанов отдал приказ командиру полковой артиллерии открыть огонь по танкам противника. Сразу загорелись два танка, один броневик, третий танк попал на заминированный участок дороги и подорвался. Противник продолжал наступать и, готовясь перейти в атаку, открыл беспорядочную стрельбу из автоматов. Кавалерийские части фашистов пошли в обход правого фланга обороны полка.

Капитан Корчма, командир 2-го стрелкового батальона, оборонявшегося на правом фланге, увидев движение гитлеровской кавалерии, быстро перестроил боевой порядок батальона, подтянул к переднему краю две зенитные спаренные установки и выдвинул их на фланг вражеских кавалеристов, затем, подпустив их на 200–250 м, открыл минометный, пулеметный и ружейный огонь по колонне. Одновременно открыли огонь зенитные спаренные пулеметные установки. Колонна противника, неся большие потери, заметалась и приостановила движение вперед.

Успешно действовал и 1-й батальон полка.

На всем участке обороны полка противник был остановлен. Воспользовавшись создавшейся обстановкой, командир полка майор А. Н. Лобанов быстро перебросил 3-й батальон с левого фланга на правый и под прикрытием сильного минометного и пулеметного огня контратаковал гитлеровцев. От неожиданного флангового удара фашисты стали отступать.

Однако на участках других полков после трехчасового боя сопротивление было сломлено, и они начали медленный отход в район, где располагался КП дивизии».[67]

Упорно обороняя свой участок, неоднократно переходя в контратаки, дивизия удерживала свои основные позиции до 26 июля. К этому времени были израсходованы боеприпасы и за малым исключением утрачена артиллерия. Соединение оказалось в окружении. И. С. Ткаченко рассказал:

«В ночь с 26 на 27 июня дивизия была полностью окружена. Командир дивизии генерал Недвигин, посоветовавшись с работниками штаба и политотдела, принял решение прорвать заслон противника, выйти на Ковельскую дорогу и соединиться с остальными частями 4-й армии. С этой целью послали разведку для рекогносцировки участка прорыва. В разведку был назначен с ротой 115-го стрелкового полка капитан Ярышкин. При выполнении этой задачи он был ранен. Ярышкина сменил капитан Лютин, который через связного донес, что дорога Брест – Ковель занята противником. К середине дня группа разведчиков возвратилась и принесла тяжелораненого Лютина.

Противник усилил наступление, ведя артиллерийский и минометный огонь. Командование дивизии решило с наступлением темноты все же выйти на Кобрин по Ковельской дороге на соединение с 4-й армией. План прорыва был следующий: командир дивизии генерал Недвигин с правой группой должен был прорываться через Мокраны. Я возглавил среднюю группу, идущую в направлении оз. Луково, начальник штаба дивизии Мартыненко – левую группу.

В более трудных условиях оказалась средняя группа; окопавшийся на этом участке противник сразу же стал косить наши ряды огнем всех видов. Правда, минометный огонь гитлеровцев пришелся по болоту, многие мины при падении глубоко входили в илистую почву, камуфлировали, что снижало наши потери. В зоне поражения автоматным и ружейным огнем между атакующими красноармейцами и фашистами завязался ожесточенный бой, доходивший до рукопашной схватки. Противник упорно оборонялся, но не выдержал нашего натиска и начал отходить, оставляя оружие и убитых. Образовалась брешь, через нее мы вышли в район оз. Луково.

Левая группа, руководимая Мартыненко, с тяжелыми боями также прорвалась через Ковельскую дорогу и подошла к оз. Луково. Здесь обе группы соединились и с боями стали пробиваться в направлении Кобрина, но, встретив сильное сопротивление противника перед Кобрином, отошли в направлении Пинска. 29 июня противник вновь начал преследовать нас. Имея большие потери, неся на руках раненых, почти без боеприпасов, пробиться к основным силам на Пинск мы не смогли. Туда вышли лишь отдельные подразделения. Посоветовавшись, мы решили отходить в направлении г. Сарны. При отходе к нам присоединились отдельные бойцы и подразделения 6-й и 42-й стрелковых дивизий, группы танкистов, воинов авиационных подразделений. 2 июля мы вышли на ст. Сарны и по приказу штаба армии погрузились в эшелон и выехали в район Пинска, где и заняли оборону.

Первая группа, руководимая генералом Недвигиным, должна была двигаться через Мокраны, часть ее сил прорвалась на западную окраину этой деревни, но была отброшена в исходное положение. Другая часть прошла южнее Мокран и сумела с боями выйти в район ст. Сарны. Во время прорыва смертью храбрых погибли капитан С. М. Лютин, инструктор политотдела Шершнев, был тяжело ранен заместитель политрука Миричев, политрук А. П. Быков и др.

Штаб дивизии и политотдел организационно оформили присоединившиеся к нам во время выхода из окружения подразделения из 6-й и 42-й стрелковых дивизий и отдельных бойцов 10-й армии и передали их частям и подразделениям дивизии. В Пинске к нам присоединились и другие части, в частности десантная группа полковника Левашова.

4 июля гитлеровцы сосредоточивали крупные пехотные и кавалерийские части в районе Пинска и готовились с ходу овладеть этим городом. Командование дивизии приказало в ночь с 4 на 5 июля занять оборону: 28-му полку – в районе аэродрома, 115-му полку – в районе Днепро-Бугского канала, 34-й стрелковый полк назначался во второй эшелон.

5 июля противник повел наступление в районе аэродрома. 28-й полк оказал сильное сопротивление и контратакой отбросил наступавшего противника. На поле боя осталось шесть орудий, восемь разбитых автомашин, мотоциклы и много убитых лошадей. Пленные сообщили, что наступало около полка кавалерии, две роты автоматчиков с приданными орудиями и до двух взводов мотоциклистов 45-й пехотной дивизии.

6 июля противник наступления не вел.

На складах Пинского аэродрома дивизия взяла около 5 млн. винтовочных патронов. Часть их была распределена среди полков, часть погружена на железнодорожные платформы. По инициативе начальника артиллерии дивизии Д. Я. Селезнева на железнодорожной платформе была организована бронеплощадка, командиром ее был назначен капитан Кириленко.

7 июля противник возобновил наступление, подтянув новые силы, но успеха не имел.

9 июля в 20.00 дивизия с боем стала отходить из района Пинска в направлении Лунинец и дальше за р. Случь, где заняла оборону на узком участке фронта, оседлав железную дорогу Пинск – Жидковичи.

На р. Случь части дивизии отбивали наступление противника до 10 июля. В этот день бой шел до поздней ночи. В итоге противник прекратил преследование. В последующие дни дивизия, оторвавшись от гитлеровцев, по приказу отходила на оборонительный рубеж в район р. Птичь, где и заняла оборону на рубеже старой советско-польской границы.

28-й полк занял участок обороны в районе д. Ленино, 115-й полк – в районе Жидковичи, 34-й находился во втором эшелоне.

Противник усиленно атаковал правый фланг дивизии в районе д. Ленино, но атаки фашистов с большими для них потерями были отбиты. Мы с командиром дивизии находились на переднем крае, руководя боем. В этом бою был ранен командир 28-го полка майор Д. С. Бондаренко. Особенно отличились в бою начальник штаба полка Ф. М. Рябых, комиссар полка П. В. Попета, политрук пулеметной роты А. П. Павлов и др.

Вскоре дивизия вошла в состав 21-й армии, в это же время командир дивизии генерал-майор С. И. Недвигин был отозван и назначен командиром дивизии полковник А. М. Пиров. Дивизия прикрывала левый фланг 21-й армии».[68]

С 1 по 12 июля 1941 г. 21-я армия производила сосредоточение и перегруппировку, создавала оборонительную линию, готовясь к предстоящим боям. Развертывание 21-й армии происходило в сложных и неблагоприятных для наших войск условиях, как, впрочем, и всех других соединений, стягивавшихся в этот период на западное направление. Сроки прибытия эшелонов нарушались в связи с перегруженностью железных дорог, поскольку одновременно с потоком воинских транспортов на запад на восток шел поток грузов эвакуируемых промышленных предприятий. Железнодорожные коммуникации непрерывно подвергались воздействию вражеской авиации. Часть воинских эшелонов направлялась окружными путями. Иногда обстоятельства складывались так, что выгрузка частей производилась далеко от станций назначения, и они следовали дальше пешим порядком.

Соединения армии, в частности 63-й стрелковый корпус, своими 61-й и 167-й стрелковыми дивизиями завязали бои уже в первых числах июля. Так, 61-я дивизия при поддержке 167-й решительной контратакой отбросила противника, форсировавшего Днепр.

Действовавшая в полосе корпуса, а затем вошедшая в его состав 117-я стрелковая дивизия в первых числах июля двумя полками, 240-м и 275-м, с поддерживающей их артиллерией была окружена продвигавшимися к Днепру частями 24-го танкового корпуса в 7–8 км западнее Жлобина. До исхода 7 июля эти полки героически дрались с врагом, будучи в полном окружении. Но силы были неравные, и в ночь на 8 июля оба полка начали отход. В итоге этих боев 240-й полк потерял всю артиллерию. Велики были потери и 275-го полка, пропал без вести его командир. К исходу 12 июля 117-я дивизия, выйдя двумя полками из окружения, сосредоточилась в районе Буда Кошелевская, Кошелев, Питьковка.

8 июля армия отразила несколько попыток врага форсировать Днепр в районе Вещина и на всем фронте артиллерийско-минометным огнем препятствовала продвижению противника, в свою очередь, непрерывно обстреливавшего рубежи соединений армии. В последующие три дня противник заметно снизил активность, и войска армии форсировали подготовку оборонительной полосы, ведя поиски разведотрядами.

Как мы уже указывали, советскому командованию не удалось воспрепятствовать превосходящим силам противника преодолеть крупную водную преграду, какой являлся Днепр. К вечеру 11 июля враг овладел плацдармами южнее Орши и севернее Быхова, а с утра 12 июля перешел с этих плацдармов в наступление в восточном направлении.

В создавшейся обстановке Ставка 12 июля приказала командованию Западного фронта, удерживая днепровский рубеж от Орши до Могилева, нанести контрудары из районов Смоленска, Рудни, Орши, Полоцка и Невеля с целью ликвидировать прорыв в районе Витебска и одновременно перейти в наступление из района Гомеля на Бобруйск с целью выйти на тылы вражеской группировки, наносившей удар в направлении Могилева.

О контрударах северного крыла Западного фронта речь будет идти ниже. Здесь отметим лишь, что в силу ряда причин они не привели к тем результатам, которые планировались, хотя и сковали крупные силы врага.

Перед 21-й армией, таким образом, была поставлена задача нанести контрудар в направлении Бобруйска, выбить оттуда противника и восстановить на этом участке фронт по р. Березине. Начало наступления по плану операции было назначено на утро 13 июля. В первом эшелоне предстояло наступать шести дивизиям, во втором двигалась 151-я стрелковая. Развить успех должны были 219-я мотострелковая и 50-я танковая дивизии. Однако они фактически не успели сосредоточиться к назначенному времени.

Соединения 67-го корпуса имели задачу наступать строго на запад с занимаемого ими рубежа Новый Быхов, Гадиловичи. 63-му корпусу, наносившему удар непосредственно на Бобруйск, предстояло двигаться вдоль шоссе Жлобин – Бобруйск с рубежа Гадиловичи, Стрешин. 66-й корпус, занявший исходное положение на участке Стрешин, Белый берег, имел главной задачей охват Бобруйска с юга.

Поскольку армия не имела в своем составе инженерных частей и табельного переправочного имущества, переправа через Днепр производилась с помощью подручных средств и несколько затянулась. Тем не менее наступление началось в назначенный срок. Действия первоначально развивались успешно, к 20 часам 13 июля основные силы армии преодолели водную преграду и продвинулись за Днепр на 8-10 км. Передовые отряды гитлеровских частей, вышедшие ранее в этот район, начали отход, прикрываясь дымами, разрушая мосты. Боевые порядки наступающих войск подвергались непрерывному воздействию артиллерийского и минометного огня. В течение следующих двух дней, преодолевая упорное сопротивление, соединения продвигались вперед, пройдя еще 4–6 км, и к исходу 16 июля достигли рубежа Веричев, Заболотье, Рудня. В этом районе находились авангарды 1-й кавалерийской дивизии из состава 24-го танкового корпуса 2-й танковой группы Гудериана. Эта дивизия передовыми частями выходила в район Нового Быхова. Сбив ее заслоны, 63-й корпус форсировал Днепр, освободил города Жлобин и Рогачев.

Довольно яркая картина действий соединений 21-й армии и, в частности, 63-го стрелкового корпуса воспроизведена в воспоминаниях бывшего командира 167-й дивизии этого корпуса генерал-майора Василия Степановича Раковского.

«12 июля к 12 часам я был вызван на командный пункт командира корпуса, имея с собой все данные о состоянии частей и их боеспособности. На КП Л. Г. Петровского был и командующий 21-й армией. Я представился командующему, и он устно отдал мне приказ, суть которого была такова:

Перед 167-й дивизией противник в данный момент занимает оборону на широком фронте и достаточных резервов не имеет.

Приказываю:

13 июля в 15.00 167-й стрелковой дивизии форсировать р. Днепр и занять г. Рогачев, имея в виду дальнейшее наступление в направлении Бобруйска.

Для меня этот приказ был неожиданным, так как раньше никаких признаков на переход в наступление с форсированием Днепра не было. 167-я дивизия занимала оборону тоже на широком фронте и к наступлению была не готова. Поэтому я обратился к командующему армией с просьбой увеличить время на подготовку. Однако командующий разъяснил, что времени дать не может.

Тут же с КП комкора я передал по телефону начальнику штаба полковнику Чечину распоряжение: собрать командиров частей, их заместителей и начальников штабов, вызвать к реке переправочный парк дивизии. Но в ответ он сообщил, что переправочный парк дивизии сегодня уничтожен авиацией противника. Положение резко осложнялось.

Перед моим уходом Л. Г. Петровский сообщил, что придает 167-й дивизии корпусной артиллерийский полк, командир которого находится уже в пути к моему КП, и, кроме того, сказал, что он в 15.00 будет в районе переправы у Рогачева.

На обратном пути мы с комиссаром А. Г. Сергеевым обдумывали план действий, исполнение которого могло встретить немало затруднений.

На командном пункте дивизии все офицеры были уже в сборе. В нескольких словах я изложил боевую задачу, очень коротко заслушал соображения начальника инженерной службы и начальника артиллерии дивизии. Чтобы дать командирам частей возможно больше времени для подготовки и организации боя, приказ отдал коротко. Очень краток был и полковой комиссар Сергеев при изложении политической задачи.

План форсирования Днепра был прост, так как, кроме десятка обыкновенных лодок, никакого переправочного имущества не было. Суть плана состояла в том, чтобы форсировать Днепр на двух полковых участках. 520-й стрелковый полк (командир полка подполковник Иван Яковлевич Некрасов) переправлялся у подорванного деревянного моста близ Рогачева. 615-й стрелковый полк (командир полка полковник Ефим Георгиевич Голобоков) имел целью активными действиями с применением дымовой завесы на возможно более широком фронте отвлечь внимание противника от основного направления. Средства переправы – подручные и лодки, которые имели командиры полков. Задача 520-го полка состояла в овладении Рогачевом, 615-го полка – в захвате плацдарма глубиною 1,5–2 км.

У западного берега Днепра скопилось много плотов и сплавного леса. Было решено под прикрытием артиллерийского огня переправить отряд для захвата этого леса, чтобы построить из него штурмовой мостик для пехоты.

После отдачи приказа комиссар дивизии А. Г. Сергеев, начальник политотдела батальонный комиссар Герасименко и почти весь состав политотдела направились в части. Сергеев выехал в 615-й полк, так как его участок был удален на значительное расстояние, а средства обеспечения этого полка были незначительны. Политические работники, коммунисты разъясняли личному составу задачу и значение ее выполнения. Все было направлено к тому, чтобы уничтожить фашистов в этом районе.

Сложность обстановки, тяжесть борьбы еще больше сплотили личный состав дивизии, воины были готовы выполнить поставленную задачу. Только эта самоотверженная решимость помогла нам преодолеть препятствия, и дивизия, растянутая более чем на 30 км по фронту, смогла, произведя перегруппировку, начать наступление с форсированием крупной водной преграды на подручных средствах.

Погода стояла солнечная, жаркая. На берегу, под прикрытием леса и кустарника шла интенсивная подготовка, прибывало одно подразделение за другим. Воины совершали быстрые переходы. Теперь уже все знали, что будет наступление, и были воодушевлены этим. Очень помогло нам то, что еще до начала артиллерийской подготовки приехал Л. Г. Петровский. Помню, я пришел в район рогачевского моста и в это же время подъехал туда комкор. Мы вместе проверили подготовленность подразделений первого эшелона к форсированию. Это были роты 2-го батальона 520-го полка. Под руководством капитана Покатило и политрука Козлова они готовились выбросить под прикрытием артиллерийского огня на лодках первый десант, состоящий из штурмовых отрядов по захвату плацдарма. Леонид Григорьевич дал им несколько ценных советов.

Начальник артиллерии дивизии полковник Рудзит доложил о готовности артиллерии и минометов к открытию огня. Ровно в 15.00 началась артподготовка. Такого сильного огня до этого наступления на нашем участке еще никогда не было. Три артиллерийских полка, артдивизион и минометы обрушили на противника шквал огня. На противоположном берегу видно было, как заметались ошалелые фашисты.

С первым артиллерийским залпом от берега отошли лодки со штурмовыми отрядами. Спецотряды по сплаву плотов и сооружению штурмового мостика совместно с саперами начали сплав. Другие солдаты саперного батальона подтягивали эти плоты, крепили их к сваям разрушенного моста, несли с уцелевшей части моста настил и стлали штурмовой мостик.

Противник настолько был ошеломлен и деморализован, что вначале не оказал никакого сопротивления. Но вскоре гитлеровцы опомнились и обрушили на переправы артиллерийский и минометный огонь, начали бомбить их с самолетов. На реке создалось тяжелое положение, но воины дивизии продолжали выполнять поставленную задачу. Очень молодой недавно сформировавшийся саперный батальон блестяще справился с возложенной на него задачей. Штурмовой мостик на всю ширину реки был построен очень быстро. Я до сих пор не могу без волнения вспомнить тот героический момент, когда, не обращая внимания на взрывы снарядов, мин и авиабомб, саперы продолжали упорно и самоотверженно работать. К сожалению, память не сохранила фамилии героев-саперов.

С наведением штурмового мостика началась переправа всего 520-го полка, затем 465-го. Решение о переправе обоих полков у рогачевского моста подсказал мне Леонид Григорьевич. Дело в том, что 615-й полк, выполнив задачу по отвлечению противника, не смог полностью осуществить переправу на своем участке, так как там условия были особенно трудными, хотя несколько взводов переправилось и удерживало небольшой плацдарм на западном берегу. Попытка переправить остальные подразделения полка в этом районе стоила бы нам больших потерь и отняла много времени.

Как только 520-й полк переправился, началось наступление, завязался упорный бой в г. Рогачеве. Противник, используя заранее приспособленные здания, оказывал упорное сопротивление. Воины дивизии, пренебрегая опасностью, самоотверженно бросались в бой и громили опорные пункты противника. Я помню доклад командира 520-го стрелкового полка подполковника Ивана Яковлевича Некрасова о героических поступках солдат и офицеров.

Во время боя за город между полками образовался некоторый разрыв. Гитлеровцы пытались атаковать во фланг, и правофланговое подразделение начало отходить, тогда сержант Лукьяненко выскочил вперед и крикнул: «Ни шагу назад! Бей захватчиков!» Он бросился к пулемету, который замолчал, и с небольшой дистанции начал расстреливать вражеских солдат. Следуя его примеру, подразделение открыло губительный огонь по фашистам, и противник вынужден был отойти. Во время этого боя геройски погиб командир 2-го батальона 520-го полка капитан Покатило, который первым форсировал Днепр и первым ворвался в Рогачев. После гибели командира батальон продолжал выполнять задачу. Бой в городе Рогачеве продолжался до 23 часов 14 июля.

Используя темноту, гитлеровцы отошли за р. Друть.

Как только пехотные подразделения 520-го и 465-го полков переправились по штурмовому мостику, саперный батальон приступил к устройству переправы для артиллерии. Переправа к рассвету 15 июля была закончена, и первым пошел 576-й артиллерийский полк под командованием подполковника Степана Ефимовича Попова. Гаубичный полк под командованием майора Лихачева оставался на прежних позициях. Тыловые части и подразделения не переставали работать, всю ночь обеспечивая воинов всем необходимым, в том числе и питанием.

По телефону я доложил командиру корпуса о последних событиях и получил от него распоряжение привести все в порядок и после переправы 576-го артиллерийского полка продолжать наступление. На следующий день дивизия, обеспеченная за ночь всем необходимым, возобновила наступление. Мы, продвинувшись на 10–12 км, встретили упорное сопротивление. Гитлеровское командование перебросило резервные соединения, начались ожесточенные, кровопролитные бои.

Несмотря на то что мы понесли значительные потери, был тяжело ранен командир 520-го полка И. Я. Некрасов, дивизия не только отразила все атаки свежих сил врага, но и значительно потеснила их, заняв еще несколько населенных пунктов».[69]

Вскоре, однако, в полосе наступления 63-го корпуса, наносившего главный удар, резко возросло сопротивление неприятеля, развернувшего все силы 53-го армейского корпуса 2-й полевой армии.

Продвижение 66-го корпуса, фактически его 232-й дивизии, действовавшей в первом эшелоне, развивалось успешно. Не встречая серьезного сопротивления, дивизия к исходу 14 июля передовыми подразделениями вышла в район 25–40 км южнее и юго-западнее Бобруйска. Гитлеровское командование всполошилось, опасаясь за тылы своих войск, наступавших на Могилев, и направило из своего резерва против 66-го корпуса 43-й армейский корпус в полном составе, а затем еще две пехотные дивизии. Гитлеровское командование, как явствует из книги Гудериана, считало, что на Бобруйском направлении наступает из района Гомеля до 20 советских дивизий.[70]

17 июля выдвинутые гитлеровским командованием соединения предприняли ряд сильных контратак. Особенно активно действовали они в направлении на Пропойск (Славгород), Рогачев и Житковичи. Пехота противника, поддерживаемая танками, начала обходить фланги выдвинувшихся вперед соединений армии. 67-й корпус, прекратив попытки продвинуться вперед, стремился прикрыть правый фланг армии, его 151-я стрелковая дивизия уничтожила до полка пехоты противника, а 132-я под давлением превосходящих сил отходила к Новому Быхову, в районе которого перешла к обороне.

На следующий день передовые соединения 21-й армии продолжали попытки развить первоначальный успех в направлении Бобруйска, однако силы врага перед их фронтом все более наращивались, а контратаки, артиллерийское и авиационное воздействие усиливались. В этот день стало ясно, что главные силы гитлеровцев на этом направлении получили задачу приостановить дальнейшее продвижение 63-го стрелкового корпуса. Однако, отразив все контратаки, его дивизии оставались на прежних рубежах. 66-й корпус 232-й дивизии вел упорные бои на рубеже Боровая, Королев, Свобода. Остальные соединения армии занимали рубеж по восточному берегу Днепра. Сюда подтягивались новые, правда, незначительные силы из тылов. Отходящая по Березине Пинская речная военная флотилия вела бои с противником в 5 км севернее Паричей.

50-я танковая дивизия, завязав бои с моторизованными частями противника в районе Машевской слободы, уничтожила в эти дни до 10 танков, несколько десятков автомашин и до 500 солдат и офицеров противника. Другие соединения 25-го механизированного корпуса продолжали сосредоточение в районе Новозыбкова.

В течение 20 июля 21-я армия продолжала вести исключительно упорные бои с подходившими частями двух армейских корпусов противника на рубеже Ржовка, Куликовка, Прибор, Вьюн, Реста, Рудня и на подступах к Бобруйску с юга на рубеже Стасевка, Боровая, Глеб, Рудня, Черные Броды.

Перед фронтом армии, все более наращивая силы на участке Рогачев, Жлобин, развертывался 53-й армейский корпус противника, а на участке Стасевка, Глеб, Рудня, Черные Броды – 43-й армейский корпус, в районе Житковичи сосредоточивались части 45-й и 293-й пехотных дивизий.

Противник все сильнее контратаковал на Жлобинско-Рогачевском направлении и в районе Паричей, а на правом фланге армии на участке 67-го корпуса утром 21 июля нанес удар из района Куликовки и овладел районом Реста, Журавичи, Шапочицы, Веричев.

Наши войска, действовавшие западнее Рогачева и Жлобина (61, 167, 154, 117-я дивизии, 110-й стрелковый полк 53-й дивизии), встретили сильное сопротивление частей 53-го армейского корпуса противника, перешедшего к обороне на рубеже Озеряны, Тихиничи, Стреньки и контратаковавшего в разных направлениях. Наши части вынуждены были отказаться от дальнейших попыток наступать на Бобруйск и направили все усилия на удержание занятых рубежей. До 22 июля они в основном удерживали их.

Наша паричская группировка (232-я стрелковая дивизия), атакованная двумя дивизиями 43-го армейского корпуса с фронта и одной дивизией во фланг от Слуцка, к исходу 21 июля отошла на рубеж Паричи, Слободка, Оземля и здесь закрепилась.

В последующие дни под угрозой полного окружения сильно поредевшие части 63-го корпуса и действовавших совместно с ним дивизий отошли к реке Днепр на участке от Жлобина до Рогачева.

Правда, 24 июля из-за левого фланга 232-й дивизии в район юго-западнее и западнее Бобруйска прорвалась наша кавалерийская группа (три дивизии), создав угрозу коммуникациям 2-й немецкой армии. С целью ликвидации прорыва гитлеровцы выдвинули сюда три пехотные дивизии из резерва главного командования. Они действовали здесь в течение трех недель по охране тылов и коммуникаций, оказавшихся под угрозой наших конников.

25 июля 21-я армия, как и ее сосед на севере – 13-я армия, были переданы из состава Западного фронта во вновь созданный Ставкой Центральный фронт.

За время действий в составе нашего фронта войска 21-й армии прошли немалый боевой путь, доказав, что Красная Армия и в тех тяжелых условиях была способна на активные наступательные действия.

Подводя итоги действиям армии в течение июля месяца, следует подчеркнуть, что 21-я армия, еще не закончив полностью сосредоточения, получила задачу 13 июля перейти в наступление на Бобруйск, уничтожить переправившегося через Березину противника и захватить г. Бобруйск как важный оперативно-стратегический узел дорог. Корпусам армии предстояло форсировать р. Днепр и встречным ударом разгромить гитлеровские части, находившиеся в этом районе.

По плану операции в первом эшелоне наступало шесть дивизий, во втором – для развития успеха развертывались 151-я стрелковая, 219-я мотострелковая и 50-я танковая дивизии. Таким образом, на главном направлении удара была создана такая группировка, которая была способна разгромить противостоящего ей в то время противника. Но нашему наступлению помешали следующие обстоятельства: а) пехота не получила танковой поддержки и наступала не всегда уверенно; б) господство авиации противника, в силу которого она почти безнаказанно бомбила наши боевые порядки, сильно задерживало продвижение наших частей; в) особенно отрицательно сказалось на наступлении 21-й армии на Бобруйск то, что правая группировка 2-й танковой группы Гудериана – 24-й танковый корпус (3-я и 4-я танковые, 29-я моторизованная и 1-я кавалерийская дивизии) 12 июля 1941 г. прорвала наш фронт на левом фланге 13-й армии в районе Новый Быхов, Быхов и развила успех на восток, что создало серьезную угрозу правому крылу 21-й армии.

Командующий армией вынужден был бросить для прикрытия своего правого фланга сначала 219-ю мотострелковую и 50-ю танковую дивизии, а затем 151-ю и 132-ю стрелковые, а в дальнейшем в этом же направлении была использована и 117-я стрелковая дивизия. В результате образовался новый боевой участок на рубеже Пропойск, Быхов фронтом на север, появилось новое операционное направление, теперь уже удар армии распылился по двум направлениям, устремленным на запад, на Бобруйск и на север, на Могилев. Это основная причина, почему армия не могла решить задачи выхода в район Бобруйска.

Оказалось так, что соединения, выполнившие свою первую задачу по форсированию Днепра и занятию исходных рубежей на его западном берегу, не получили необходимого усиления для развития успеха, в то время как противник успел выдвинуть из резерва и развернуть в полосе наступления армии крупные свежие силы пехоты, поддержанной танками и авиацией. И они не только воспретили дальнейшее продвижение наших войск, но и серией сильных контратак нанесли им невосполнимые потери и под угрозой полного окружения и разгрома вынудили отойти назад.

Тем не менее армия ожесточенно дралась с противником, нанесла ему немалый урон, нарушила взаимодействие между его передовыми танковыми группировками и следовавшими за ними общевойсковыми соединениями.

Решающую роль в этих боях сыграл 63-й стрелковый корпус, действиями которого руководил талантливый военачальник генерал-лейтенант Леонид Григорьевич Петровский, сын выдающегося деятеля нашей партии и государства Г. И. Петровского.

Действия корпуса в обороне также отличались особым упорством. В конце июля и первой половине августа 1941 г. его дивизии прочно удерживали свои позиции, остановив наступление пяти пехотных дивизий врага.

С рассветом 14 августа противник перешел в решительное наступление превосходящими силами по всему фронту корпуса, прижав его части к Днепру.

Поступил приказ от командующего армией отвести части корпуса на восточный берег Днепра. Отход происходил в сложных условиях. Один из полков 61-й стрелковой дивизии, а также управление корпуса с корпусными частями оказались в окружении в районе населенного пункта Святое. Леонид Григорьевич лично возглавил авангардные подразделения, пробившие брешь в кольце окружения; в результате указанные части вышли в район ст. Сантиновка. Однако к этому времени, кроме малого кольца, о котором шла речь, врагу удалось замкнуть более широкое, в котором оказались обе стрелковые дивизии корпуса, входившие в его состав в этот момент (61-я и 154-я), его артиллерия и штаб. Основные силы корпуса оказались в клещах в районе юго-восточнее Жлобина к 16 августа. Генерал Петровский решил выходить из окружения и поставил всем частям конкретные задачи. Им предстояло ночью атаковать противника и разомкнуть клещи. Нельзя не привести один пункт из этого приказа, который наилучшим образом характеризует комкора 63-го и методы его руководства.

«Всему начсоставу вне зависимости от званий и занимаемой должности – в период ночной атаки и вплоть до соединения частей корпуса с основными силами Красной Армии находиться в передовых цепях, имея при себе эффективное оружие. Задача – объединять вокруг себя красноармейцев и начсостав и вести их на Губичи».

Воодушевляя воинов личным примером, Леонид Григорьевич пал смертью героя во время прорыва вражеского кольца 17 августа 1941 г.

Вот что рассказывает об этом бывший командир 154-й стрелковой дивизии, ныне генерал-лейтенант Я. С. Фоканов:

«16 августа 1941 г. генерал-лейтенант Л. Г. Петровский прибыл ко мне, на командный пункт дивизии, в район ст. Хальч, юго-восточнее города Жлобина, где мне и командиру 61-й стрелковой дивизии поставил задачи идти на прорыв вражеского окружения. Время прорыва было назначено на 3.00 утра 17 августа. По решению генерал-лейтенанта Петровского штаб корпуса и он сам должны были идти на прорыв с 61-й дивизией.

Согласно его приказу 154-я дивизия, впоследствии 47-я гвардейская, начала прорыв ровно в 3.00 17 августа. В это время ко мне прибыл начальник штаба корпуса полковник А. Л. Фейгин и передал приказ Петровского явиться к нему.

Оставив у себя в резерве батальон связи, саперный батальон, батарею противотанкового дивизиона, я пошел искать Петровского. Когда я нашел его, он сообщил мне, что выход 61-й дивизии обеспечен, и он будет теперь находиться с моей дивизией. К этому времени основные части 154-й дивизии, прорвав кольцо окружения, продвинулись километров на шесть. Обеспечивая их выход с тыла с оставшимися в резерве подразделениями, мы шли с Леонидом Григорьевичем от ст. Хальч до д. Рудня-Барановка. В это время кольцо окружения вновь сомкнулось, и нам пришлось прорывать его еще раз.

Прорвав первую линию обороны у д. Скепня, что 20 км юго-восточнее г. Жлобина, мы натолкнулись на вторую линию обороны гитлеровцев. Здесь в бою был убит адъютант командира корпуса, а сам Петровский был ранен в руку.

Поставив мне задачу атаковать д. Скепня, Петровский со своим резервом пошел севернее д. Скепня, чтобы обеспечить фланг атакующих. Это был наш последний разговор с ним.

После прорыва второй линии обороны врага, спустя часа два, я встретил раненного в живот начальника артиллерии 63-го корпуса генерал-майора артиллерии А. Ф. Казакова в 2 км северо-восточнее д. Скепня. Я спросил его, где генерал Петровский и его штаб. Он ответил, что Петровский и его начальник штаба полковник Фейгин были убиты недалеко от него в кустах вражеской засадой, часть которой была переодета в красноармейскую форму, а часть в женское платье.

Я принял меры к розыску Петровского и его начальника штаба и выслал две разведгруппы в направлении, указанном генерал-майором Казаковым. Обе группы вернулись с одними и теми же данными, подтвердив сообщение генерал-майора Казакова о засаде неприятеля, но трупов они не обнаружили.

Генерал-майор Казаков был положен на повозку и следовал со мной. Однако вскоре прямым попаданием мины повозка была разбита, а генерал Казаков убит. Мы его тут же похоронили. Как потом выяснилось, местные жители захоронили Л. Г. Петровского в одном километре южнее д. Руденка. После освобождения этого района 13 июля 1944 г. в присутствии родных его останки были перенесены и похоронены с воинскими почестями в с. Старая Рудня Жлобинского района Могилевской области».[71]

Леонид Григорьевич Петровский родился в 1897 г. в местечке Щербинский рудник Донецкой области. В период Первой мировой войны он окончил школу прапорщиков. Добровольно вступив в Красную Армию, участвовал в Гражданской войне с 1918 по 1920 г. на Северном, Восточном и Южном фронтах в должностях командира взвода, начальника разведки, начальника штаба бригады, командира полка, начальника штаба дивизии. После Гражданской войны он командовал дивизией и корпусом.

При личном общении с Леонидом Григорьевичем всегда поражала его громадная убежденность в правоте нашего дела, в конечной победе над фашизмом.

Это был настоящий советский военачальник, пламенный патриот нашей Родины, обладавший широким оперативным кругозором, выдающимися организаторскими способностями, несгибаемой волей и беззаветной храбростью.

Таким его образ остался в сердцах всех, кто его знал.

Глава шестая

Смоленское сражение

К концу первой декады июля враг несколько конкретизировал свои планы. Так, 8 июля 1941 г. на совещании в ставке Гитлера были поставлены ближайшие задачи группам армий.

Группа армий «Север» должна была силами 4-й танковой группы, не дожидаясь подхода пехотного эшелона, продолжать наступление на Ленинград с целью отрезать его сильным правым крылом танковой группы с востока и юго-востока. Одновременно с этим войска группы армий должны были продвигаться вдоль восточного берега Чудского озера на Нарву, чтобы отрезать пути отхода советских войск из Эстонии.

На группу армий «Центр» возлагалась задача – двусторонним охватом своих сильных внешних флангов окружить и ликвидировать действующую перед ее фронтом группировку советских войск и, сломив, таким образом, их «последнее», как выражался Гитлер, организованное сопротивление, открыть себе путь на Москву.

Группа армий «Юг» должна была продвинуть войска своего левого крыла на Киев и продолжать операцию с целью окружения советских войск на Правобережной Украине.

Финская армия получила приказ начать 10 июля наступление по обе стороны Ладожского озера.

По выполнении этих задач гитлеровское командование планировало дальнейшие операции следующим образом. После выхода группы армий «Центр» в район восточнее Смоленска пехотными дивизиями продолжать наступление на Москву; 3-ю танковую группу направить в зависимости от обстановки или для поддержки группы армий «Север», или же для охвата и окружения Москвы; 2-ю танковую группу из района Смоленска направить на юг или юго-восток, восточнее Днепра, для поддержки наступления группы армий «Юг». Общей целью последующих операций ставилось овладение всей территорией до Волги, после чего рейдами подвижных соединений и авиацией уничтожить оставшиеся в наших руках промышленные центры. Это были лишь предварительные наметки планов, по которым длительное время не было достигнуто единого мнения среди гитлеровского генералитета.

На совещании Гитлер объявил о своем людоедском решении сровнять с землей Москву и Ленинград, чтобы полностью избавиться от населения этих городов и не кормить его в течение зимы. Задача уничтожения городов возлагалась на авиацию без участия танков.

Боясь советских людей, оставшихся на оккупированной территории, волю которых к сопротивлению немецко-фашистские захватчики не могли сломить никакими репрессиями, Гитлер приказал при оккупации территории Советского Союза располагать войска в специально построенных зимних бараках вне населенных пунктов, «чтобы можно было в любой момент произвести бомбардировку населенных пунктов с воздуха в случае возникновения в них беспорядков».[72]

Гитлер был настолько уверен в переходе войны в самое ближайшее время из фазы борьбы с Красной Армией в фазу «экономического подавления» СССР, что 8 июля заявил о своем желании оставить в Германии все новые танки, выпускаемые заводами, с целью сохранить в тайне сделанные усовершенствования в танкостроении и дал указания не возмещать в широком масштабе понесенные на фронте потери в танках, а из ослабленных танковых дивизий создавать сводные соединения. Освободившийся при этом личный состав танковых специалистов направлять в Германию для укомплектования экипажами вновь формируемых и вооружаемых новыми танками соединений.[73]

Положение на фронте оставалось для нас по-прежнему неблагоприятным. Враг продолжал наступать на Витебском, Смоленском и Могилевском направлениях.

Командующий фронтом направил меня на участок 19-й армии, которой командовал генерал-лейтенант И. С. Конев.[74] Армия была переброшена с Юго-Западного фронта. Она должна была сосредоточиться в районе Яновичи, Лиозно, Понизовье, а затем развернуться на стыке 22-й и 20-й армий и не допустить захвата Витебска.

В состав 19-й армии входили шесть стрелковых дивизий и 23-й механизированный корпус. Из этих соединений к 9 июля в назначенный район прибыли лишь управления армии и трех корпусов, 220-я мотострелковая дивизия, два полка 134-й стрелковой дивизии, один полк 162-й и некоторые части 158-й стрелковых дивизий.

К исходу 9 июля на стыке 22-й и 20-й армий нависла реальная угроза – противник захватил Витебск и мог легко выйти в тыл главным силам Западного фронта.

Катастрофы можно было избежать, лишь введя в бой второй эшелон фронта. Но резервов в связи с преждевременным и неудачным контрударом механизированных корпусов, по существу, уже не имелось. Оставалось бросить в бой еще не закончившую сосредоточения и не развернувшуюся 19-ю армию, главные силы которой еще следовали по железной дороге.

Командование фронта приняло решение нанести контрудар на Витебском направлении, для чего привлечь наличные силы 19-й армии и часть сил правофлангового корпуса 20-й армии.

Командующий 19-й армией генерал-лейтенант И. С. Конев пытался организовать контрудар 10–11 июля. Он ввел в бой 220-ю мотострелковую дивизию с полком 229-й стрелковой дивизии

20-й армии, но так как противник значительно превосходил нас в силах, эти части 12 июля отошли на восток. Однако их действия сыграли свою положительную роль, так как они отбросили назад к Витебску передовые части противника и задержали на некоторое время наступление его главных сил в направлении Витебск – Рудня, Витебск – Сураж-Витебский.

11 и 12 июля противник силами 7-й и 20-й танковых дивизий и других частей при поддержке значительных сил авиации, главным образом пикирующих бомбардировщиков, продолжал оказывать давление на участке 19-й армии, нанося сильный удар по двум направлениям – Витебск – Демидов и Витебск – Рудня.

В это время я и прибыл в штаб 19-й армии, который находился в лесу севернее Рудни, и застал там генерал-лейтенанта И. С. Конева, члена Военного совета армии дивизионного комиссара И. П. Шекланова и начальника штаба генерал-майора П. Н. Рубцова.

Мы с командующим армией выехали в передовые части. Он – под Витебск, я – на правый фланг, под Сураж, где действовала одна стрелковая дивизия. Связи с этой дивизией уже не имелось, так как она вела бой в окружении. В районе Колышки я встретил стрелковый и артиллерийский полки другой дивизии, которые имели приказ выдвинуться на Сураж. Гитлеровцы тем временем уже захватили этот населенный пункт, продвинулись к городу Велиж и заняли его. Правый фланг 19-й армии оказался открытым. Я приказал стрелковому и артиллерийскому полкам прикрыть рубеж Понизовье, Колышки, чтобы не допустить удара противника по открытому флангу армии, сам же вернулся в штаб, чтобы выяснить, как подходят войска.

Начальник штаба генерал-майор Рубцов доложил мне, что получен приказ, подписанный начальником штаба фронта тов. Маландиным, в котором для развертывания 19-й армии указывался новый рубеж, отнесенный вглубь на 50–60 км. Приказ вносил страшную путаницу в управление войсками, так как некоторые дивизии уже вступили в бой, а теперь их нужно было отводить.

Я был удручен этим непонятным решением. Без всяких на то оснований врагу оставлялась территория в 50–60 км глубиной.

Телефонной связи со штабом фронта не было, и я, не медля ни секунды, выехал туда. Еще не взошло солнце, как я уже был у маршала Тимошенко. Он только что лег спать, но я его разбудил и доложил о странном приказе.

– Андрей Иванович, – сказал маршал, – видимо, произошло какое-то досадное недоразумение, прошу вас, поезжайте быстрее обратно и восстановите положение.

Я немедленно выехал в район Рудни. Средства управления состояли всего из двух адъютантов Хирных и Пархоменко и двух офицеров связи на автомашинах. По дороге я задержал 10 мотоциклистов и оставил их при себе в качестве связных.

Передвижение штабов, да частично и войск, происходило главным образом по магистрали Витебск – Смоленск, поэтому перехватывать части было легко.

Однако штаб 34-го стрелкового корпуса мы перехватить не сумели. Командир корпуса, оставив части под Витебском, отошел со штабом на 60 км, как и было приказано.

Мы выбрали свой передовой командный пункт в одном километре северо-западнее Рудни, в 150 м от шоссейной дороги на Витебск. Оперативная группа 19-й армии находилась в сторону Смоленска на удалении 18–19 км.

Противник наносил удар в двух направлениях: Витебск – Велиж и Витебск – Демидов. У него было много танков, а 19-я армия их почти не имела. Наши войска не имели достаточного опыта борьбы с танками. Тяжелая артиллерия оказалась неповоротливой и также не имела опыта борьбы с танками. Пехота и кавалерия при появлении танков чаще всего уходили в недосягаемые для танков районы – в леса и болота, частенько этот «уход» протекал весьма панически.

В мирное время мы учили наши стрелковые войска укрываться от танков в противотанковые районы или в противотанковые щели и окопы, если они отрыты, и пропускать танки, чтобы затем с ними расправились противотанковая артиллерия, наши танки и другие средства. Пехота же должна лишь отсекать от танков вражескую пехоту и уничтожать ее. В результате такой учебы пехота оказалась недостаточно подготовленной к активной борьбе с танками. Получив сигнал о появлении танков врага, наши роты, батальоны, полки иногда метались в поисках укрытий, нарушали боевые порядки, скапливались в противотанковых районах. Авиация противника, которая почти беспрерывно висела над полем боя и, активно взаимодействуя со своими наземными войсками, засекала места скопления нашей пехоты, наносила по ним сильнейшие удары. Все это приводило к тому, что наши части лишались маневренности, боеспособность их падала, нарушались управление, связь и взаимодействие.

Уже в те дни я пришел к выводу о необходимости широко применять активные методы борьбы с танками. Пехота на любом рубеже, как только заняла его, немедленно должна отрыть щели и никуда не отходить. В случае появления танков и авиации противника укрываться в щели и вести самую активную борьбу с танками врага, применяя гранаты, бутылки с горючей жидкостью (КС), стреляя по смотровым щелям танков. Вся артиллерия и минометы должны вести огонь по танкам. Против танков противника немедленно направляется штурмовая авиация.

Правда, незадолго до войны мы начали осваивать подобные методы борьбы с танками противника, но они еще не дошли до войск. Неудивительно, что активная борьба с танками имела успех даже тогда, когда обстановка ей не благоприятствовала. Такое положение создалось на Витебском шоссе.

...Солнце уже стояло совсем низко над горизонтом, когда в районе Рудни появились немецкие танки. Шли они по дороге в направлении города, вблизи которого был мой командный пункт. Услышав стрельбу, не похожую на стрельбу полевой артиллерии, я послал офицера связи на легковой машине вперед, чтобы выяснить, что там происходит. В 3 км от моего командного пункта на повороте шоссе он столкнулся в упор с немецкой танковой колонной, впереди которой на легковой машине ехали три фашистских офицера.

Офицер связи, будучи находчивым человеком, выскочил из машины, бросил ручную гранату в машину фашистов и, нырнув в высокую рожь, бегом направился обратно, чтобы предупредить нас об опасности.

Танки противника на некоторое время задержались возле подбитой машины, затем снова двинулись на Рудню.

Пока офицер связи добрался до нас, вражеские танки вышли в район командного пункта. Они обстреливали дорогу и обочины. Над нашими головами то и дело проносились немецкие самолеты, бомбившие и обстреливавшие местность, лежащую на пути движения танков.

Мы находились в густом кустарнике в ложбине, в стороне от дороги. Машины и люди были отлично укрыты густой рожью, а выезд с командного пункта на шоссе был сделан далеко в стороне.

Когда вражеские танки оказались в полукилометре от Рудни, из города навстречу танкам, не подозревая об опасности, выехали две военные легковые машины. Сидевшие в них люди, заметив танки, вышли из машин и подбежали к позициям противотанковой батареи, расположенным на подступах к городу. Несколько пушек немедленно открыли огонь по танкам. Головной танк остановился, следовавшие за ним танки стали разворачиваться вправо и влево, открыв огонь по нашей батарее, но она продолжала стрелять, задерживая их продвижение. Люди, организовавшие борьбу артиллерии с танками, сели в машины и, свернув с шоссе, поехали по проселочной дороге.

Позже выяснилось, что в машинах ехали командующий 19-й армией генерал-лейтенант И. С. Конев и начальник политотдела армии бригадный комиссар А. М. Шустин, который был в этом бою ранен. Они направлялись в передовые части, попутно предполагая заехать и на наш командный пункт. Выехав из города и неожиданно натолкнувшись на вражеские танки, И. С. Конев быстро организовал отпор танкам.

На подступах к Рудне головные танки вновь задержались, открыв прицельный огонь по станции и городу. Остановилась и развернулась следовавшая за танками колонна мотопехоты. Заработали станковые пулеметы. Немецкие автоматчики двигались прямо на нас.

Оставалась единственная возможность: выбраться на север. Впереди было открытое пространство метров в 150–200. Я сказал шоферу Демьянову, чтобы он сделал несколько резких поворотов в сторону, пока мы не въедем в рожь. Со мной сели Хирных и Пархоменко, остальные тоже приготовились к отходу, кто на машинах, кто на мотоциклах, кто пешком.

Фашисты никак не думали, что у них под носом находится командный пункт заместителя командующего фронтом. Орудия танков и пулеметы не были повернуты в нашу сторону, и наш маневр удался. Вслед нам раздалось несколько автоматных очередей. Как это ни странно, но спаслись все. Что и говорить, минуты были весьма неприятные! Генерал Конев, считая меня погибшим, донес об этом в штаб фронта.

Из-под Рудни наш КП перешел в район сосредоточения и развертывания 16-й армии, которой командовал генерал-лейтенант М. Ф. Лукин, членом Военного совета был бригадный комиссар тов. Лобачев – опытный политработник. Это было близ совхоза Жуковка в 12 км севернее Смоленска на магистрали Минск – Москва. КП располагался в леске, на небольшой возвышенности, с которой открывался хороший обзор местности, лежавшей в западном направлении.

Начальник штаба армии полковник Шалин вручил мне записку маршала Тимошенко.

«Лично.

Тов. Еременко А. И.

Штаб фронта переходит в район Ярцево. Вам надлежит остаться в районе Смоленска для увязки действий 16, 20 и 19-й армий и оказания им помощи.

Тимошенко».[75]

В связи с этими указаниями мы организовали рядом со штабом армии свой КП. На нем находилось всего четыре офицера (адъютант, порученец и два оперативных работника) и несколько связных на мотоциклах. Техническими средствами связи мы пользовались через штаб армии.

Я получил возможность близко познакомиться с этой замечательной армией, сыгравшей существенную роль в обороне Смоленска, и прежде всего с ее командиром Михаилом Федоровичем Лукиным. Ему было за пятьдесят. Открытый взгляд, выразительное волевое лицо. Трудолюбием, тягой к знаниям, а также незаурядной храбростью зарекомендовал он себя еще в Первую мировую войну, когда ему было присвоено офицерское звание и доверено командование ротой. В период Гражданской войны он сражался в рядах Красной Армии. В мирные годы занимал должности начальника Управления кадров РККА, военного коменданта Москвы, начальника штаба Сибирского военного округа.

16-я армия была сформирована Лукиным в Забайкалье летом 1940 г. Здесь она прошла хорошую закалку, так как дислоцировалась в очень суровых условиях.

В самом конце мая армия получила приказ передислоцироваться. Первоначальным местом назначения было Закавказье близ иранской границы, однако еще в пути следования произошли изменения, и армию направили сначала в Орловский военный округ, а затем в Киевский особый военный округ. Пунктами дислокации соединений армии были назначены Житомир, Винница, Бердичев, Проскуров, Шепетовка, Изяслав, Староконстантинов.

Командарм 16-й армии прибыл в десятых числах июня в Киев к командующему войсками Киевского особого военного округа генерал-полковнику М. П. Кирпоносу. Здесь состоялся обмен мнениями по поводу обстановки на Западе. Оба считали, что война неизбежна.

М. П. Кирпонос в телефонном разговоре с Москвой просил разрешения занять укрепленные районы и сосредоточить войска округа согласно плану прикрытия государственной границы, а также вернуть с полигонов соединения, артиллерию, часть связи и саперов. Однако получил решительный отказ и заверения, что никакой войны не будет. Когда же неделей позже поступил приказ о движении войск округа к границе, то им пришлось уходить без достаточного количества боеприпасов, забирая с собой учебное и мелкокалиберное оружие, учебные пособия, сейфы, лагерное имущество и т. п., а боеприпасы остались на местах прежней дислокации. Командиры частей и соединений не были ориентированы в обстановке. Когда же началась война, части и соединения округа вынуждены были направить свои скудные транспортные средства (они были в штатах мирного времени) за патронами и снарядами, за остальным боевым имуществом на зимние квартиры.

К началу войны, когда враг был в непосредственной близости, передовые части и соединения 16-й армии – 5-й механизированный корпус (около 1300 танков), отдельная танковая бригада (300 танков), 32-й стрелковый корпус – начали сосредоточиваться в указанных выше районах. Командарма 16-й война застала в Виннице. Днем 22 июня командир корпуса принес ему приказ наркома обороны, в котором говорилось: «Немцы провоцируют нас на войну. Сегодня утром бомбили наши города, в ряде мест перешли нашу границу, приказываю: зарвавшегося противника выбить с нашей территории, границу не переходить».

В последних числах июня от прибывшего на Украину начальника Генерального штаба Красной Армии генерала армии Г. К. Жукова был получен приказ (16-я армия находилась в распоряжении Ставки) такого содержания: противник быстро продвигается на Ленинград и Москву. В г. Ровно в окружении сражаются два корпуса – механизированный и стрелковый, состояние их неизвестно. Задача 16-й армии: закончив сосредоточение, двигаться на запад через Шепетовку, Острог, Ровно и далее. Из Владимир-Волынска двинется с той же задачей 9-й механизированный корпус К. К. Рокоссовского и еще одно соединение южнее 16-й армии...

Генералу Лукину, однако, вскоре стало известно, что части его армии грузятся вновь. Ставка, минуя штаб 16-й армии, дала указания тем частям, которые уже прибыли в район сосредоточения, погрузиться вновь, а эшелоны, которые были в пути, повернуть в другом направлении. В это время погрузка войск шла уже полным ходом. Лукин очень жалел, что Ставка не вовремя вмешалась и ему не удалось начать выполнение предыдущего приказа. Возможно, что хорошо вооруженная, укомплектованная сибиряками 16-я армия, имея 1600 танков, стрелковый корпус, механизированный корпус Рокоссовского, хотя и малочисленный, и еще одно соединение южнее, встречая и собирая на своем пути потрепанные авиацией и танками противника наши части, сумела бы нанести серьезный урон противнику.

Прибыв в Шепетовку, где в это время вел погрузку 5-й механизированный корпус, Лукин увидел там тяжелую картину. После одного из налетов авиации противника в центре и в районе вокзала началась ружейная и автоматная стрельба. На вокзале скопились сотни мобилизованных офицеров запаса, разыскивающих свои части. Из этих военнослужащих под командой офицеров механизированного корпуса он организовал отряды для прочесывания улиц и вылавливания автоматчиков. Было взято 17 автоматчиков. Все они оказались украинскими националистами из Западной Украины и были вооружены немецкими автоматами. К этому времени к Шепетовке подошли разведывательные части противника. Зная, что в Шепетовке находятся склады всех видов боевого снабжения, командарм 16-й не мог уехать с эшелонами своей армии и оставить Шепетовку без боя противнику. Никаких других частей в Шепетовке не было, поэтому было принято решение не погружать 109-ю мотострелковую дивизию и один танковый полк 5-го механизированного корпуса и их силами не допустить противника в Шепетовку. Командарм с армейским интендантом полковником Маланкиным, двумя офицерами штаба и двумя офицерами политотдела остались в Шепетовке.

Западная Украина была уже в руках врага, а эшелоны, груженные сельскохозяйственными машинами, пшеницей, шли через Шепетовку в направлении Львова и других городов Западной Украины по довоенному графику. Командарм приказал начальнику станции остановить этот поток, но это оказалось невозможным, так как были бы забиты все железнодорожные пути и негде было бы принимать воинские эшелоны. Таким образом, товарные поезда двигались на запад, в сторону противника.

Командир 109-й механизированной дивизии донес, что неприятель сильными мотомехчастями занял г. Острог (20 км западнее Шепетовки) и ведет наступление на Шепетовку. Лукин приказал выбить противника из Острога и одновременно безуспешно пытался связаться с командующим фронтом М. П. Кирпоносом. Наконец удается установить связь с заместителем командующего генерал-лейтенантом В. Ф. Яковлевым, который находился в Киеве. Командарм доложил обстановку. Яковлев ответил, что захват противником Шепетовки оставит войска фронта без боеприпасов.

109-я мотострелковая дивизия вела упорные бои с превосходящими силами противника, неся огромные потери. Командиры полков и командир дивизии лично водили свои части в контратаки. Командир дивизии был тяжело ранен, в командование вступил его заместитель. Командарм лично выехал в дивизию, в период особенно напряженных боев командовал ею. В это время через Шепетовку походным порядком проходила второочередная только что отмобилизованная стрелковая дивизия, которая направлялась в 5-ю армию, но местоположения 5-й армии никто не знал. Командарм подчинил эту дивизию себе, поставив задачу оборонять Шепетовку. Положение на некоторое время стало менее напряженным: налицо были две дивизии, кроме того, командиры импровизированного штаба доложили, что в лесу севернее Шепетовки собираются выходящие из окружения наши части и что уже собрано около двух полков пехоты из разных частей и до трех дивизионов артиллерии.

Лукин организовал их в части и соединения, недостающих командиров назначил из числа офицеров запаса, находящихся на станции Шепетовка. Таким образом, имелась уже «армия», правда, не сколоченная, но это уже были готовые войсковые части и подразделения со всеми присущими им атрибутами. У командарма не было штаба, средств связи, шифра, кода, его командный пункт располагался в кабинете начальника станции Шепетовка. Связь с войсками осуществлялась по железнодорожным и обычным проводам. Штаб состоял из только что мобилизованных командиров, которые на автомашинах беспрерывно бывали в частях. Лукин через них управлял своей «армией».

Командарм 16-й фактически становится уже не командармом, а командующим оперативной группы, которая фигурировала в сводках фронта и Ставки как оперативная группа генерал-лейтенанта Лукина.

Командир оперативной группы держал связь с генерал-лейтенантом Яковлевым и требовал средств связи, шифр, код, людей и офицера, способного возглавить штаб оперативной группы.

После одного особенно ожесточенного боя, когда на неоднократные атаки противника оперативная группа ответила контратаками, враг понес очень большие потери в людях и технике. Наши потери были тоже весьма ощутимы. Так, из двух танковых полков осталось немногим более одного, но особенно велики были потери офицерского состава. За 5–6 дней боев выбыли почти все командиры рот, три четверти командиров батальонов, пять командиров полков и один командир дивизии. Части быстро укомплектовывались мобилизованными офицерами. Хуже обстояло дело с сержантским составом: его укомплектовали из числа рядовых.

Атаки противника приостановились. Надо было собраться с мыслями, оценить обстановку, разобраться, сколько времени войска еще могут продержаться, что будет, если противник усилится.

К исходу дня произошел эпизод, с особой силой подчеркнувший необходимость наличия кода и шифра для связи. Связь между частями осуществлялась по железнодорожным проводам, открытым текстом, и провода в сторону противника, по-видимому, не были обрублены. Противник, подслушав переговоры, отдал приказ от имени командира оперативной группы командиру дивизии оставить занятый им рубеж и сосредоточиться на южной окраине Шепетовки.

Когда генерал Лукин выяснил обстоятельства дела, то командир дивизии получил контрприказ немедленно занять оставленный им рубеж. Надо полагать, что враг не ожидал такого быстрого выполнения своего приказа или, неся большие потери, был не в состоянии занять оставленные позиции и перейти в наступление. Если бы он сделал это – участь Шепетовки была бы решена в пользу неприятеля. Командир дивизии, быстро оценив создавшуюся обстановку, к утру следующего дня занял прежнее положение.

В последующие два дня противник снова перешел в наступление, введя свежие силы, и несколько оттеснил части опергруппы. Так как фланги оперативной группы были открыты, генерал-лейтенант Лукин создал четыре мотоотряда, силою до батальона пехоты, 2–3 батареи артиллерии, 15–20 танков. Эти отряды сыграли роль подвижных резервов, которые не позволили противнику обойти фланги и зайти в тыл опергруппы. Зная, что западнее Шепетовки есть укрепленный район, генерал-лейтенант Лукин с самого начала обороны Шепетовки пытался связаться с частями укрепленного района, но оказалось, что огневые точки разоружены. Все же, когда обескровленные, отходящие части опергруппы заняли огневые точки укрепленного района, они в течение нескольких суток отражали бешеные атаки противника и наносили врагу большой урон в живой силе и технике.

Противник подбрасывал на Шепетовское направление все новые части, а опергруппа таяла с каждым днем, не имея возможности пополнить свои войска. Генерал-лейтенант Лукин доложил командующему фронтом, что ни отвага, ни самопожертвование войск не смогут дольше удерживать шепетовский узел, если не будет дано сильное подкрепление. Наконец, было получено сообщение, что прибывает 7-й стрелковый корпус из Днепропетровска под командованием генерал-майора Добросердова, который принял командование этим боевым участком, а Лукину было приказано отправиться в 16-ю армию.

Генерал Лукин прибыл в Смоленск 5 июля и нашел здесь только две стрелковые дивизии своей армии – 46-ю и 152-ю, все остальные соединения армии были переданы в 20-ю армию!

Членом Военного совета 16-й армии был бригадный комиссар А. А. Лобачев, опытный и хорошо подготовленный политработник, прошедший в Красной Армии немалый путь.

Начальником штаба 16-й армии был полковник М. А. Шалин, участник Гражданской войны, в мирное время получивший академическое образование и накопивший ценный опыт штабной работы. Под Смоленском Шалин оказался первым из командования армии, а поэтому неплохо знал обстановку.

Когда я прибыл в 16-ю армию, ее дивизии располагались следующим образом: 152-я находилась на рубеже перекресток дорог Орша – Витебск, р. Каспля, ст. Гусино. Дивизия в основном состояла из уральцев и была сколоченным и боеспособным соединением. Ее командир полковник Петр Николаевич Чернышев, старый командир-коммунист, участник Гражданской войны, показал себя волевым, умеющим быстро оценить обстановку командиром.[76]

Чернышева хорошо характеризовал следующий эпизод. Незадолго до отправки армии из Забайкалья он был назначен на солидную должность в управление округа, но когда узнал, что дивизия едет на новое место, возможно, для участия в боях, он добился, чтобы его возвратили на прежнюю должность.

Особое удовлетворение вызывало то, что дивизия за короткие дни пребывания на своем участке сумела хорошо подготовить его в инженерном отношении, обеспечить танкоопасные направления.

46-я стрелковая дивизия обороняла рубеж Холм, Сыр, Липки. Командовал дивизией генерал-майор А. А. Филатов.[77]

В беседе с товарищами я поделился своим опытом организации боя и взаимодействия, в частности порекомендовал создавать подвижные отряды типа действовавшего под Городком на участке 22-й армии. В такие отряды должны были входить стрелковые подразделения, артиллеристы, танки или бронемашины, минометчики. При слабости нашей обороны и отсутствии эшелонирования такой метод укреплял оборону и позволял предпринимать короткие контратаки. В свою очередь, генерал Лукин поделился своим опытом, полученным под Шепетовкой. Он, в частности, считал очень важным подчинение себе тех сил, которые разрозненными группами выходили из окружения.

К 10 июля было создано Западное направление, главнокомандующим которого стал маршал Тимошенко, я был назначен заместителем главнокомандующего.[78]

Главнокомандованию войск Западного направления были подчинены войска Западного и Резервного фронтов.

Войска Западного фронта продолжали сосредоточение и развертывание на рубеже Себеж, Улла, Орша, Шклов вдоль Днепра по линии Жлобин, Калинковичи. Господство авиации врага не позволило завершить переброску войск, а тем более их развертывание к назначенному сроку.

Всего к этому времени были развернуты: тридцать одна стрелковая, семь танковых и четыре моторизованных дивизии, что составляло более половины сил, предназначенных для фронта.

К 10 июля в состав фронта входило семь общевойсковых армий (22, 20, 13, 21, 16, 4, 19-я), из них в первый оперативный эшелон были выделены 22, 20, 13, 21-я армии.[79]

Во втором эшелоне в районе Кричев, Новозыбков собирались остатки 4-й армии в составе пяти стрелковых дивизий, приводившей себя в порядок после тяжелых приграничных боев. Укомплектованность армии была крайне низкой, так, например, 143-я стрелковая дивизия имела 2471 человека и 3 орудия.[80] В районе Смоленска начала сосредоточение 16-я армия.

Одновременно шла подготовка к развертыванию Резервного фронта на рубеже Осташков, Селижарово, р. Днепр, Дорогобуж, Ельня, р. Десна, Жуковка, а также на линии Калинин, Волоколамск, Малоярославец.

В первом эшелоне Западного фронта имелось всего 145 танков, 1200 орудий калибра 76-мм и выше, около 1700 минометов и 380 исправных самолетов. Фронт располагал 997 радиостанциями, что составляло лишь 9 % штата, управление войсками по радио не могло быть осуществлено.

Рассмотрим несколько подробнее положение войск фронта. О правофланговой 22-й армии мы уже говорили выше.

Левее 22-й армии занимала оборону 20-я армия в составе девяти стрелковых, четырех танковых и двух мотострелковых дивизий, которой командовал генерал-лейтенант П. А. Курочкин.[81] Членом Военного совета был дивизионный комиссар тов. Симановский. Армия обороняла полосу 100 км (иск.) Бешенковичи, Орша, Шилов.

Эта армия находилась в лучшем положении по сравнению с другими армиями, так как была своевременно сосредоточена и более полно укомплектована личным составом: 153-я стрелковая дивизия имела 12 655 человек, 235-я – 12 652 человека.

В армии имелось 765 танков, 932 орудия (из них 45-мм пушек – 417) и 641 миномет. В первом эшелоне армии развертывались 69-й и 20-й стрелковые корпуса, второй эшелон составляли части 5-го и 7-го механизированных корпусов, отходившие после контрударов в район Сенно, Толочин, южнее Бобр, а также 1-я мотострелковая дивизия, части 2-го стрелкового корпуса и прибывающая 144-я стрелковая дивизия. Оперативная плотность в полосе армии также была удовлетворительной – 10–12 км на дивизию. Уже к 10 июля в армии было развернуто семь стрелковых дивизий.

На участке армии наступали моторизованные и танковые войска противника. Их удары на узком фронте приходились по флангам. Это создавало угрозу охвата и окружения армии, но вместе с тем и давало возможность маневрировать по внутренним линиям, снимая части с неатакованных направлений.

Южнее 20-й армии на фронте Шклов, Могилев, Быхов занимала оборону 13-я армия (61-й, 45-й стрелковый, 20-й механизированный корпуса) в составе восьми стрелковых, двух танковых и одной мотострелковой дивизий. Командовал армией генерал-лейтенант Ф. Н. Ремезов, а с 14 июля – генерал-лейтенант В. Ф. Герасименко. Ширина полосы обороны армии равнялась 90 км, охватывая Шклов, Могилев, Нов. Быхов.

Общевойсковые соединения 13-й армии были в основном укомплектованы. Но в 20-м механизированном корпусе не имелось танков, вследствие чего он использовался как стрелковое соединение.

К 10 июля сосредоточились и заняли оборону только четыре дивизии этой армии. Оперативное построение армия имела в один эшелон, а плотность составляла 20–25 км на дивизию.

Войска армии вели упорные бои в районе южнее Шклова с 10-й танковой дивизией и в районе Быхова – с переправившимся через Днепр 24-м танковым корпусом противника.

И наконец, на левом крыле фронта в полосе (иск.) Быхов, Рогачев, Речица занимала оборону 21-я армия в составе трех стрелковых корпусов (63, 66 и 67-го). Командовал армией генерал-полковник Ф. И. Кузнецов. Армия обороняла полосу шириной 140 км, имея оперативное построение в два эшелона. Ее укомплектованность была примерно такой же, как и у 22, 20 и 13-й армий. Оперативная плотность составляла 19,5 км на дивизию.

Перед правым флангом армии в полосе примерно 60 км действовали передовые части 2-й немецкой армии (две дивизии) Гудериана, в центре и на левом фланге противник не наступал.

Все общевойсковые армии первого эшелона Западного фронта были укомплектованы удовлетворительно: 8-10 тыс. человек в дивизии. Однако минометов, 76-мм пушек и 122-мм гаубиц было недостаточно. Противотанковая оборона состояла в основном из 45-мм пушек.

К описываемому периоду армии развернулись лишь на 50–60 %, и их оперативное построение не имело необходимой глубины. Вторые эшелоны и резервы существовали лишь номинально, выделенные в них соединения либо еще только сосредоточивались, либо были небоеспособны.

Оборона занималась поспешно и потому была недостаточно подготовлена в инженерном отношении, исключая район Могилева. Особенно плохо обстояло дело с обеспечением стыков между армиями.

Средств радиосвязи почти не имелось, поэтому осуществить устойчивое и достаточно оперативное управление войсками в условиях беспрестанно меняющейся обстановки было невозможно.

Недостаток и мелкие калибры зенитной артиллерии, а также недостаток в истребительной авиации не позволяли организовать сколько-нибудь удовлетворительной противовоздушной обороны войск и ставили под угрозу провала любую операцию фронта.

Перечисленным войскам Западного фронта предстояло отразить наступление группы армий «Центр» (9-я и 4-я полевые армии, 2-я и 3-я танковые группы), значительно превосходившей наши войска в силах и средствах. Против развернувшихся к этому времени 40 дивизий Западного фронта действовали 55 немецких дивизий. По живой силе противник превосходил нас в 2,4 раза, по орудиям и минометам – в 2,4 раза, в воздухе господствовала вражеская авиация.

Гитлеровцы наносили одновременно несколько сильных ударов на широком фронте от Идрицы до Быхова. Это заставляло нас распылять и без того слабые резервы, а врагу давало широкий простор для маневра сильными танковыми кулаками на узких участках фронта при одновременном массировании всех сил и средств, особенно авиации. Так, 2-я танковая группа наступала на фронте 190 км, а удары наносила на двух участках общим протяжением 70 км.

В полосе главных ударов плотность танков противника достигала 30 единиц на 1 км, в результате чего на избранных направлениях враг добивался подавляющего превосходства в силах.

Так, 10 июля в полосе наступления 10-й, 18-й танковых и 29-й моторизованной дивизий (37 км) противник сосредоточил до 350 танков. В противостоящих же им наших 18, 53 и 110-й стрелковых дивизиях танков вообще не было. Из сказанного становится понятно, чем объясняются успехи противника. Наши попытки контрударами остановить продвижение немцев всякий раз кончались неудачей.

13-14 июля продолжались напряженные бои. 22-я армия отходила на восток под угрозой глубоких фланговых ударов противника. Дальнейшее продвижение 3-й танковой группы врага на Велижском направлении и севернее все более отрывало 22-ю армию от левого соседа – 20-й армии. Овладение Велижем и районом севернее Демидова позволило двум танковым дивизиям 3-й танковой группы под командованием Гота выйти в тыл войскам 20-й и 16-й армий. 12-я танковая дивизия вклинилась в оборону 69-го стрелкового корпуса 20-й армии, однако усилиями армии прорыв вскоре был закрыт.

В это же время тяжелая обстановка создалась на стыке 20-й и 13-й армий. Танковая группа Гудериана, нанеся здесь удар, прорвала оборону этих армий. Враг занял Косыль. Левофланговые дивизии 20-й армии ночной контратакой выбили противника из этого населенного пункта. Однако 61-й стрелковый корпус 13-й армии под напором врага сдал Шклов и отошел на юго-запад. Попытки контрудара не удались. Наши части, по которым пришелся удар, отошли и загнули свои фланги. В результате этого между 13-й и 20-й армиями образовался разрыв. Противник немедленно использовал его и развил наступление в направлении на Горки – Kpacное, захватив их к вечеру силами 29-й моторизованной дивизии. Другие соединения врага прорвались в тыл 13-й армии в районе Дрибин. Над 20-й армией нависла самая реальная угроза окружения. Вот когда пригодились бы для нанесения контрудара механизированные корпуса!

Правда, 21-я армия в это время несколько продвинулась вперед в направлении Бобруйска.

В этой обстановке по настоянию Ставки был отдан приказ о наступлении. Войска получили задачу: «Отрезать прорвавшегося противника от его тыла на участках Городок – Витебск и Орша – Шклов с закреплением устойчивого фронта. Активными действиями отбросить велижскую группировку и разгромить группировку мехвойск противника в районе Горки, Мстиславль и Шклов».[82]

22-й армии приказывалось нанести удар в направлении Городок, Витебск. 19-я армия должна была овладеть к исходу 16 июля городом Витебском. 20-й армии к этому же сроку надлежало ликвидировать прорыв на фронте Орша, Шклов, а в ночь на 15 июля нанести удар на Горки и отрезать прорвавшиеся туда танковые части противника. Эти действия с рубежа р. Бася должна была поддерживать 13-я армия. Предусматривался ввод в сражение 4-й и 16-й армий, которым предстояло содействовать разгрому горкинской группировки противника. 16-й армии, кроме того, было приказано двумя дивизиями встретить выход противника на дорогу Смоленск – Ярцево.

С утра 15 июля некоторые наши соединения контратаковали противника, однако не добились реального успеха. Лишь 1-я мотострелковая дивизия 20-й армии несколько потеснила 18-ю танковую дивизию в 20 км восточнее Орши. Действия же 69-го стрелкового и 5-го механизированного корпусов оказались безуспешными.

Войска 4-й и 13-й армий, за исключением 61-го стрелкового корпуса, не только не смогли принять участия в контрударе, но, втянутые в тяжелые оборонительные бои на некоторых участках, вынуждены были отойти. При этом в 13-й армии управление было потеряно, два ее корпуса (61-й стрелковый и 20-й механизированный) были отрезаны и окружены в районе Могилева. Другие разрозненные соединения и части отошли с боями за реки Бася и Сож, где их объединили с частями 4-й армии под общим командованием командующего 13-й армией генерал-лейтенанта В. Ф. Герасименко.

К исходу дня 15 июля противник силами 2-й и 3-й танковых групп и 9-й полевой армии стремился ударами по сходящимся направлениям завершить двойное окружение 20, 19 и 16-й армий, сдерживавших жестокий напор врага в треугольнике Рудня, Смоленск, Духовщина, а затем захватить Смоленск и открыть путь на Москву. Для обеспечения этой операции с юга враг наступал на Ельню, Дорогобуж.

19-я армия частью сил отходила на Смоленск, Ярцево, другие ее соединения сосредоточивались восточнее Смоленска.

План гитлеровцев разгромить нашу группировку в районе Смоленска имел целью устроить здесь для наших войск новые «канны». Для этого противник наносил сильные удары с Витебского направления танковыми войсками Гота на Духовщину – Ярцево, с юга, с фронта Красное – Горки, в направлении Смоленск – Заборье танковыми частями Гудериана.

Оперативное положение наших войск в районе Смоленска было крайне невыгодным, но, несмотря на это, они проявили много смелости, маневренности, упорства и не дали врагу осуществить его замысел.

20-я армия, наиболее укомплектованная и имевшая в наличии все свои соединения, должна была сыграть основную роль в срыве этого плана. В районе южнее Демидов, Рудня, севернее Красное эта армия при развертывании вела упорные бои западнее Смоленска с сильно загнутыми флангами, фактически в полуокружении.

16-я армия сосредоточивалась в районе Смоленска. К 15 июля туда из ее состава прибыли и вступили в сражение только три дивизии, в том числе одна танковая.

К исходу 15 июля 7-я танковая дивизия 3-й танковой группы противника при сильной поддержке авиации вышла с севера к Ярцево и перерезала шоссе Смоленск – Москва. В тот же район враг выбросил и воздушный десант. Теперь наши войска в районе Смоленска были глубоко охвачены с востока и отрезаны от основной артерии снабжения.

В руках нашего командования в этом районе не имелось каких-либо резервов, чтобы нанести контрудары и укрепить оборону и таким образом предотвратить развитие наступления противника на Смоленск или Вязьму.

16 июля главнокомандующий Западным направлением донес в Ставку: «Подготовленных в достаточном количестве сил, прикрывающих направление Ярцево, Вязьма, Москва, у нас нет. Главное – нет танков».[83]

Закончив свои дела в районе 16-й армии, я направился в Ярцево, еще не зная, что оно находится под угрозой захвата противником, чтобы доложить маршалу Тимошенко о положении дел. Едва я успел проскочить на рассвете 16 июля автостраду, как ее перерезали вражеские танки, наступавшие со стороны Духовщины. Штаб фронта уже перебазировался из Ярцево в район Вязьмы. Я передал донесение с офицером связи, а сам занялся организацией контратаки. Командиру 44-го стрелкового корпуса генерал-майору

В. А. Юшкевичу, находившемуся в районе Ярцево (фактически здесь было до трех полков пехоты и столько же артиллерийских полков), была поставлена задача создать оборону на правом берегу р. Вопь. Одновременно были собраны остатки 38-й стрелковой дивизии и других частей в группу под командованием комбрига

А. В. Горбатова, а в районе Смоленска из двух батальонов и нескольких танков создана группа под командованием начальника охраны тыла 20-й армии комбрига П. И. Киселева. Этим группам удалось отбросить врага от автострады.

Ожидать более существенных результатов от действий этих малочисленных частей, наспех вооруженных и сведенных воедино из разрозненных соединений, не приходилось. Я запросил у главнокомандующего направлением подкреплений и получил разрешение взять из состава 16-й армии 110-ю мотострелковую дивизию. Кроме того, Резервный фронт выделил нам еще 69-ю танковую дивизию, но для подхода этих соединений требовалось время, а враг стремился развить достигнутый успех.

К исходу 16 июля вражеские танки, ворвавшиеся в Смоленск с юга, овладели южной частью города. В тот же день 7-я танковая дивизия противника полностью захватила Ярцево.

Теперь 20-я и 16-я армии, боевыми действиями которых мне было поручено руководить, а также 19-я армия были отрезаны от основных коммуникаций и оказались в полуокружении. Связь с тылом можно было поддерживать лишь по лесисто-болотистой местности южнее Ярцево через Соловьево.

110-я мотострелковая и 69-я танковая дивизии получили задачу с рассветом 18 июля нанести удар на Духовщину, разгромить 7-ю танковую дивизию противника и выйти к Смоленску. Эту задачу дивизии не выполнили, так как их действия по ряду причин начались разновременно и с опозданием. Само собой разумеется, что враг продолжал развивать свой успех.

Попутно стоит рассказать здесь об одном весьма интересном случае, который относится к первой половине июля (к сожалению, далеко не все его детали сохранились в моей памяти).

Из Ставки была получена телефонограмма следующего содержания:

«Предполагается широко применить в борьбе против фашистов „эресы“ и в связи с этим испробовать их в бою. Вам выделяется один дивизион М-8. Испытайте его и доложите свое заключение».

Долго я размышлял после этого, что это за «эресы». Никто из окружающих меня командиров тоже никогда не слышал такого странного слова. И лишь когда прибыл дивизион этих «эресов», я узнал, что это за оружие. Незадолго до войны, будучи председателем государственной комиссии по испытанию новых видов оружия, я видел эти «эресы», правда, в то время их не называли еще ни «эресами», ни «катюшами». Они прибыли к нам с минами осколочно-фугасного действия.

Новое оружие мы испытали под Рудней против 39-й пехотной дивизии врага. 15 июля 1941 г. во второй половине дня непривычный рев реактивных мин потряс воздух. Как краснохвостые кометы, метнулись мины вверх. Частые и мощные разрывы поразили слух и зрение сильным грохотом и ослепительным блеском.

Эффект одновременного разрыва 320 мин в течение 10 секунд превзошел все ожидания. Солдаты противника в панике бросились бежать. Попятились назад и наши солдаты, находившиеся на переднем крае вблизи разрывов (в целях сохранения тайны никто не был предупрежден об испытаниях).

Это было одно из первых боевых испытаний «эресов». После опыта я послал донесение в Ставку с подробным описанием результатов. Фронтовики дали самую высокую оценку нашему новому оружию.

Захват южной части Смоленска 16 июля 1941 г. был связан с тем, что мы в то время не научились еще организовывать оборону крупных населенных пунктов малыми силами, в частности расположенными в них гарнизонами. В условиях Второй мировой войны при минимальной подготовке города могли быть превращены в прочные опорные пункты, которые нелегко было бы преодолеть противнику, даже с помощью крупных сил авиации, танков и артиллерии.

Наличие в городах каменных сооружений с подвалами, возможность баррикадирования и противотанкового укрепления улиц, особенно в центральных кварталах, где они представляют собой узкие дефиле, и другие подобные мероприятия позволяют сковывать крупные силы врага.

Надо сказать, что партийная организация области во главе с первым секретарем Смоленского обкома Д. М. Поповым проделала значительную работу по эвакуации промышленного оборудования, ценностей, гражданского населения. Неплохо была налажена ПВО в городе, вопросами которой занимался председатель Смоленского городского совета депутатов трудящихся Вахтеров.

Однако несмотря на эти усилия, непосредственная подготовка к обороне города со стороны городских и областных организаций оказалась недостаточной. Это же можно сказать и относительно мер, предпринятых начальником гарнизона полковником Малышевым, который формировал в городе дивизию, но успел создать лишь слабую бригаду. Причина нашей неудачи заключалась главным образом в отсутствии опыта в обороне городов. Условия, если бы подготовка началась своевременно, позволяли организовать сопротивление врагу, нужно было привлечь силы милиции, войск НКВД, а также рабочих и служащих.

Основной костяк войск, действовавших в районе Смоленска, составляли, как известно, силы 16-й армии (46-я и 152-я стрелковые дивизии). За несколько дней до захвата Смоленска, поскольку левый фланг 152-й стрелковой дивизии был открыт, Лукин сформировал подвижной мотоотряд: один батальон пехоты, две саперные роты, дивизион 76-мм пушек, дивизион 122-мм гаубиц и выдвинул его юго-западнее Смоленска под Красным. Отрядом командовал подполковник П. И. Буняшин, комиссаром был батальонный комиссар И. И. Панченко. На линию Воскресенск – Ополье с целью занятия обороны была направлена бригада полковника Малышева, состоящая из батальона милиции и трех батальонов добровольцев из Смоленска.

Для проведения рекогносцировки и организации обороны с отрядом Буняшина и бригадой Малышева выехал начальник артиллерии армии генерал-майор Т. Л. Власов.

Отряд Буняшина 9 июля вступил в бой под Красным с мотоциклетным полком 29-й мотодивизии противника. Мотоциклетный полк попал в засаду на походе и почти весь был уничтожен. Были взяты пленные и около 100 мотоциклов. Пленные показали, что им было приказано занять Смоленск и было сказано, что там советских войск нет. Остальные полки этой дивизии вступили в бой северо-западнее Красного с 57-й танковой дивизией 20-й армии. Если бы под Красное не был выдвинут мотоотряд, то мотоциклисты ворвались бы в Смоленск 9 июля, что создало бы угрожающее положение для 16, 20 и 19-й армий. В бою с мотоциклетным полком был убит начальник артиллерии армии генерал-майор Т. Л. Власов.

На правом фланге армии 13 июля 46-я стрелковая дивизия вступила в бой с 7-й танковой дивизией противника и в течение трех суток сдерживала яростные атаки противника, поддержанного очень сильной артиллерией. Дивизия неоднократно переходила в контратаки, в результате этих боев противник понес тяжелые потери, был также разгромлен штаб артиллерии соединения и захвачены важные документы.

С утра 15 июля противник, введя в бой свежие части и большое количество танков, сумел нанести дивизии значительный урон. Бой в течение всего дня происходил внутри оборонительной полосы. В ночь с 15 на 16 июля 46-я дивизия оставила Демидов.

Бригада Малышева, отряд Буняшина и левофланговые части 152-й стрелковой дивизии до 15 июля вели беспрерывные бои с наседающим противником. 15 июля противником было занято Красное. Измученные боями, сильно поредевшие подразделения Малышева и Буняшина отошли к Смоленску.

В ночь на 16 июля враг быстро смял эти слабые части и на их плечах ворвался в южную часть Смоленска. Полковник Малышев взорвал мосты через Днепр в городе. В то время Малышева все ругали за самовольный взрыв мостов. Оценивая обстановку теперь, 20 с лишним лет спустя, я считаю, что Малышев оказал огромную услугу 16, 20 и 19-й армиям, ибо тогда не было в резерве ни одной роты для обороны мостов.

Неприятель, заняв Демидов, двигался на Ярцево и Соловьевскую переправу через Днепр, впоследствии получившую известность на Западном фронте. Из Смоленска на восток, по линии железной дороги Смоленск – Москва, южнее этой дороги и на северо-восток по шоссе Москва – Минск не было никаких частей, которые могли бы помешать противнику переправиться через р. Днепр и двигаться в любом направлении, создавая опасную обстановку для трех армий фронта.

О занятии противником южной части Смоленска Лукин узнал в 1.30 16 июля от заместителя начальника политотдела армии, посланного в Смоленск с группой офицеров штаба для мобилизации населения на постройку противотанковых препятствий.

Лукин с членом Военного совета армии Лобачевым сразу же выехал к мосту на р. Днепр в Смоленске. В городе, по его словам, стояла зловещая тишина, но стоило им подъехать ближе к реке на машинах, как сразу заговорило несколько пулеметов. С трудом разыскали подразделения Малышева и Буняшина, люди которых, измученные до последнего предела, спали мертвым сном. Был отдан приказ срочно занять дома по берегу реки и открыть огонь, чтобы показать противнику, что противоположный берег занят нами.

46-й стрелковой дивизии приказано было срочно перейти на левый фланг, оседлать железную дорогу Смоленск – Москва. На ее участок отходили соединения 19-й армии, о чем имелась договоренность с Коневым. Как мне рассказывал недавно Лукин, организовав из имеющихся подразделений оборону реки, они с Лобачевым сели на бугорок у ответвления дороги на Смоленск от шоссе Москва – Минск и задумались, что делать дальше, где взять хотя бы один стрелковый и один артиллерийский полки. 46-я стрелковая дивизия перебрасывалась на важное направление, у нее взять нельзя, 152-я стрелковая дивизия вела бои с наседающим противником. В резерве не было ничего. Штаб армии и тылы? Но из них уже сформирован отряд и отправлен под Ярцево.

И, как бывает в сказке, в нужное время вдруг появляется спасение. Точно так случилось и на этот раз. Лукин увидел перед собой стройного, выше среднего роста, красивого брюнета в форме генерал-майора, доложившего, что он командир 129-й стрелковой дивизии Городнянский. Его дивизия стягивалась в небольшой лес, в 1 км от развилки дорог в составе двух стрелковых и одного артиллерийского полков. Эта дивизия входила в 19-ю армию, которая после ожесточенных боев за Витебск отходила на восток.

Генерал Городнянский, выслушав Лукина, обрисовавшего создавшуюся обстановку, сказал:

– Приказывайте.

Дивизия получила задачу занять оборону по р. Днепр в центре, на флангах ее оказались слева 46-я, справа 152-я стрелковые дивизии.

129-я стрелковая дивизия в последующих боях за Смоленск и восточнее его показала себя с наилучшей стороны.

До 20 июля на долю 129-й стрелковой дивизии выпала основная тяжесть оборонительных боев. Сейчас трудно себе представить, как эта малочисленная дивизия, к тому же составленная из разных частей, при крайнем недостатке артиллерии, минометов и пулеметов, при слабой обеспеченности боеприпасами неоднократно врывалась на позиции гитлеровцев на северной окраине Смоленска, но закрепить захваченную территорию дивизии было нечем. Сильные контратаки противника, поддержанные мощным артиллерийско-минометным огнем, каждый раз вынуждали дивизию отходить на исходные позиции. Однако подразделения 129-й стрелковой дивизии вновь и вновь, днем и ночью, с упорством, достойным высшей оценки, продолжали настойчиво атаковать позиции врага. В смоленских боях бойцы, командиры, политработники всех степеней проявили массовый героизм. Командир дивизии Городнянский зарекомендовал себя всесторонне зрелым войсковым начальником, исключительно мужественным человеком.

К нашему счастью, ворвавшаяся в Смоленск моторизованная дивизия врага, ожидая подхода основных сил, не предпринимала попыток форсировать Днепр 16 июля, а когда днем 17 июля противник пытался переправиться через реку, то левый ее берег довольно прочно оборонялся тремя дивизиями. С 17 по 22 июля каждый день гитлеровцы пытались в разных местах форсировать Днепр, но безуспешно.

129-я и 152-я стрелковые дивизии стремились переправиться на правый берег Днепра и выбить неприятеля из южной части города. Так, 152-й стрелковой дивизии сначала удалось переправиться, но контратакой противника переправившиеся части были отброшены обратно.

Когда 19-я армия после ожесточенных боев за Витебск отошла на переформирование, ее 34-й стрелковый корпус под командованием генерал-майора Хмельницкого в составе 127-й и 158-й стрелковых дивизий вошел в подчинение 16-й армии. Корпус была сосредоточен на левом берегу Днепра, южнее 46-й стрелковой дивизии.

В ночь с 22 на 23 июля противнику удалось переправиться на левый берег Днепра в районе кладбища в стыке 129-й и 152-й стрелковых дивизий. Разгорелись ожесточенные уличные бои, дрались за каждый дом, в доме – за каждый этаж. Особенно упорные бои происходили за кладбище и аэродром, которые в течение недели переходили из рук в руки.

Противник массировал не только артиллерийский огонь, но вводил большое количество танков и авиации. 16-я армия, к сожалению, ни танками, ни авиацией не располагала. 5-й механизированный корпус, детище 16-й армии, и 57-я танковая дивизия, прибывшие из Забайкалья, дрались в составе 20-й армии.

В беспрерывных боях соединения армии несли огромные потери. С захватом противником переправ у Ярцева армия несколько дней не получала боеприпасы и продовольствие. Отряд, сформированный из офицеров штаба и тылов армии, посланный под Ярцево, почти полностью погиб.

Даже в эти тяжелые для армии дни мысль о возвращении Смоленска не покидала нас. С этой целью корпус Хмельницкого наступал южнее Смоленска, а 152-я стрелковая дивизия – из района Гнездово. Переправа через Днепр прошла очень удачно, и дивизии корпуса подходили к южной окраине Смоленска в район кирпичного завода. 152-я стрелковая дивизия также удачно переправила один батальон, но больших успехов он добиться не смог.

Противник, при поддержке танков и сильной авиации, перешел в наступление на 34-й корпус, потеснил и отбросил его части на левый берег Днепра. Для 34-го стрелкового корпуса сложилась тяжелая обстановка. Она усугублялась еще и тем, что командир корпуса заболел, управление дивизиями ослабло, и это оказало отрицательное влияние на выполнение корпусом задачи. Я был вынужден выехать в дивизии, чтобы помочь навести порядок в управлении войсками.

В связи с болезнью генерала Хмельницкого обязанности командира корпуса по моему приказанию принял начальник штаба корпуса полковник А. З. Акименко, показавший себя энергичным и знающим военачальником. Вскоре, однако, все корпусные управления Красной Армии были расформированы, и А. З. Акименко стал командовать одной из входивших в корпус дивизий – 127-й стрелковой.

Тем временем западнее Гнездова на 152-ю стрелковую дивизию наступали сильные моторизованные части, также поддержанные авиацией. Разведка заранее установила наличие в этом районе гитлеровских моточастей. Противник, упоенный успехом, повел себя очень неосторожно. На виду у дивизии колонны машин сосредоточивались в небольшом редком лесу на очень небольшом удалении от переднего края дивизии. После короткого, но сильного артналета 152-я стрелковая дивизия, упредив противника в развертывании, перешла в наступление и быстро разгромила его. Части дивизии ворвались в Смоленск на своем участке и в тяжелых уличных боях медленно, но уверенно стали освобождать дом за домом, квартал за кварталом, улицу за улицей. Дивизия продвигалась вперед, невзирая на то, что в ее тылу в руках немцев продолжали оставаться отдельные здания, оборудованные под опорные пункты.

Уместно отметить, что в боях за Смоленск командир 152-й стрелковой дивизии полковник П. Н. Чернышев проявил себя как командир высокой инициативы, твердый и настойчивый, смелый, прекрасный организатор и руководитель боя.

Врывалась в город и 129-я стрелковая дивизия. По всему фронту с новой силой разгорелись ожесточенные уличные бои. Будь у нас немножко более артиллерии и минометов и прежде всего, если бы дивизии 34-го стрелкового корпуса в этот момент выполнили поставленную им задачу и не начали отход, судьба Смоленска, бесспорно, была бы решена в нашу пользу.

К 23 июля немалая часть Смоленска была очищена от врага, а 25 июля наши войска, продолжая наступление, овладели всей северной частью города, заняли вокзал, вышли к Днепру. Попытки армии переправиться через Днепр для освобождения южной части города Смоленска существенных результатов не дали.

Командир 46-й стрелковой дивизии генерал-майор А. А. Филатов в смоленских боях показал себя также способным командиром, достойно выполнявшим свой долг. Дивизия без артиллерии и почти без пулеметов упорно дралась на северо-восточных подступах Смоленска и внесла свой вклад в героическую эпопею Смоленского сражения.

Почти три недели в тяжелых условиях, в боях с превосходящими силами противника, при наличии у него и отсутствии у нас танков и авиации части 16-й армии дрались за Смоленск. Они не только переходили в контратаки, но и наносили контрудары, стремясь вновь взять Смоленск. В результате намерение командования группы армий «Центр» – окружить 16, 19 и 20-ю армии – было сорвано.

Когда 20-я армия отошла на линию 16-й армии, то правый фланг последней оказался прикрытым. Положение как будто несколько стабилизировалось, но стабилизация была кажущейся. Противник производил перегруппировку своих сил. И уже 28 июля после полудня обстановка на фронте 20-й армии резко осложнилась. Враг сильными танковыми частями и авиацией прорвал оборону армии. В результате 152-я стрелковая дивизия и часть 129-й стрелковой дивизии попали в очень тяжелое положение и могли быть окружены в Смоленске. 152-я стрелковая дивизия резко загнула свой правый фланг, а 129-я стрелковая дивизия выставила заслон на шоссе Москва – Минск. Часам к четырем пополудни танки противника появились с северо-востока. Обстановка для 16-й армии обострилась. Чтобы не оказаться окруженной по частям, ей пришлось окончательно оставить Смоленск и отходить, что было сделано в ночь с 28 на 29 июля. Однако еще 30 июля некоторые части армии вели бои у северо-восточной окраины Смоленска, не теряя надежды на переход в общее наступление.

За все время боев с 9 июля 16-я армия получила всего только 2 тыс. человек пополнения. В армии было пять дивизий, но, к сожалению, они были крайне малочисленны. Тылы армии и дивизий очищались до предела. Все, кто мог сражаться, были направлены в строевые части. Штабы корпусов были расформированы для этой цели. Питание армии, ведущей бои в очень тяжелых условиях, боеприпасами удалось наладить по воздуху путем сбрасывания пакетов на парашютах. Артиллерии, минометам и пулеметам было приказано сократить до минимума расход боеприпасов и открывать огонь только по верным целям и в силу крайней необходимости. В этот период особенно ярко проявились стойкость, мужество, хладнокровие и беспредельная преданность Родине рядовых воинов, командиров и политработников армии.

В тяжелые недели Смоленского сражения и при отходе за Днепр генералы и офицеры штаба и политотдела армии, включая члена Военного совета, начальников штаба и политотдела армии, командиров дивизий и полков и весь личный состав управлений и штабов соединений и частей, всегда в трудные моменты боя находились в передовых частях, там, где особенно яростным был нажим врага.

19 июля 1941 г. я вновь был назначен командующим войсками Западного фронта. Членом Военного совета фронта был назначен дивизионный комиссар Д. А. Лестев, начальником штаба фронта – генерал-лейтенант Г. К. Маландин.[84]

На 21 июля 1941 г положение войск фронта было следующим.

Войска правофланговой 22-й армии по-прежнему вели упорные бои. На правом фланге они сдерживали продвижение противника, а в центре выходили из окружения. 126-я стрелковая дивизия, двумя полками отбивая ожесточенные атаки гитлеровцев, отошла и закрепилась на рубеже Селище, Горы. 170-я стрелковая дивизия одной группой удерживала рубеж Станьково, оз. Удрай, второй группой вела тяжелый бой в окружении в лесу западнее Усть-Долысс, стремясь выйти к основным силам.

112-я и 98-я стрелковые дивизии с боем выходили из окружения, пробиваясь в северо-восточном направлении на соединение с частями 170-й стрелковой дивизии. Головные части этих дивизий во второй половине дня 20 июля пересекли шоссе Пустошка – Невель на участке Бегуново – Барконы.

174-я и 186-я стрелковые дивизии, окруженные в районе Новохолмска, продолжали тяжелые бои.

19-я армия продолжала вести тяжелые бои в районе Смоленска.

127-я стрелковая дивизия, вошедшая в 16-ю армию, на рассвете 20 июля была атакована мотомехчастями противника с 20 танками при поддержке тяжелой артиллерии, наносившими удар вдоль Рославльского шоссе. Противнику удалось ворваться в расположение дивизии и уничтожить передовую батарею 391-го артиллерийского полка. Однако дальнейшее продвижение врага было приостановлено огнем нашей артиллерии и упорной обороной занимавших этот участок подразделений. Враг оставил на поле боя девять подбитых танков и много машин. Мотопехота противника отошла на юго-западную окраину Смоленска. В течение этого дня 127-я дивизия отбила еще несколько атак, удерживая рубеж Дресна, Брылевка.

158-я стрелковая дивизия занимала Штылов и участок южнее этого населенного пункта. 29-й стрелковый полк 38-й стрелковой дивизии совместно с подразделениями 129-й стрелковой дивизии прочно удерживал станцию Сортировочная, железнодорожный мост через Днепр и село Покровская Гора. На северной окраине Смоленска также продолжались напряженные бои. 50-я стрелковая дивизия продолжала подготовку оборонительного рубежа по восточному берегу р. Днепр на участке (иск.) Буяны, ст. Приднепровская.

20-я армия в эти дни производила перегруппировку, сосредоточивая свои войска на новом оборонительном рубеже, и наносила короткие контрудары в направлении Рудни, где противник нависал над ее флангом.

16-я армия, сдерживая противника со стороны Донец, Холм, отходила своим правым флангом на Ополье. Ее войска, также готовя контрудар в направлении Смоленска, производили перегруппировку. К этому времени дивизии армии занимали следующее положение: 46-я стрелковая дивизия – Ополье и лес северо-западнее; 152-я стрелковая дивизия сосредоточилась главными силами в районе Лук. 129-я стрелковая дивизия вела бой на северо-западной окраине Смоленска.

Части 13-й армии, продолжая удерживать могилевский рубеж, вели бои на восточном берегу р. Сож, стремясь восстановить положение в районе Кричева.

61-й стрелковый корпус (110, 172-я стрелковые дивизии), 20-й механизированный корпус, 57-й стрелковый полк 148-й стрелковой дивизии, 543-й стрелковый полк 132-й стрелковой дивизии организовали круговую оборону и прочно удерживали рубежи.

26-я танковая дивизия 20-го механизированного корпуса, прикрывая восточное направление, занимала рубеж Гладково, Сухари, Большое Башково, Чернявка, Доманы. 38-я танковая дивизия держала оборону на участке Чепоровичи, Николаевка. 110-я стрелковая дивизия 154-м стрелковым полком прочно удерживала рубеж Николаевка, Полыковичи.

172-я стрелковая дивизия одним батальоном 514-го стрелкового полка и 394-м стрелковым полком при поддержке артиллерии прочно удерживала предмостный плацдарм в Могилеве и в районе Полыковичи, Пашково, Тишовка, Буйничи, (иск.) Печеры, Большая Боровка.

4-й воздушно-десантный корпус с утра 19 июля контратаковал противника в направлении Кричева. Его 7-я бригада достигла Кореной и леса западнее ее, где была остановлена огнем неприятеля со стороны Михеевичей. 8-я бригада, достигнув леса восточнее Пондохово, также была остановлена сосредоточенным огнем артиллерии и минометов врага.

21-я армия вела упорные бои с подошедшими пехотными соединениями гитлеровцев на рубеже Ржовка, Кульковка, Прибор, Вьюн, Рехта, Рудня и на южных подступах к Бобруйску на рубеже Апасевка, Боровая, Глеб, Рудня, Черные Броды.

Забегая несколько вперед, я хочу остановиться на одном весьма важном вопросе.

Главком Западного направления С. К. Тимошенко отдал приказ войскам 16-й и 20-й армий Западного фронта перейти в наступление с задачей в течение 30–31 июля овладеть Смоленском. Армии, измотанные и обессиленные непрерывными напряженными боями в течение месяца, конечно, не могли выполнить этой задачи. Это было далеко не лучшее решение в сложившейся обстановке, оно было принято под нажимом Ставки. Получив этот приказ, я доложил Семену Константиновичу свои соображения о нереальности поставленной задачи. Он согласился с моими доводами и предоставил мне право самому решать этот вопрос. Принимая на себя тяжелую ответственность, я отказался от попыток организовать это наступление.

К этому времени Смоленская битва сыграла свою роль: противник остановлен, понес большие потери, мы выиграли месяц ценного для страны времени, и теперь, когда армии находились в мешке, ввязываться в затяжные бои за Смоленск не имело смысла, ибо мы ослабили бы свои силы на внешнем кольце окружения, где противник все время усиливал свои войска. Это могло привести к сжиманию кольца окружения и в конечном счете к гибели двух армий.

Армии в районе Смоленска совершили великий подвиг, который не забудет народ. Здесь наши войска нанесли первый удар по гитлеровской стратегии «молниеносной» войны и подорвали ее основу, остановили врага и заставили Гитлера изменить планы наступления. Наша задача состояла в том, чтобы вывести армии из окружения, отвести на новые рубежи и уберечь от разгрома противником.

Говоря о боях в районе Смоленска, нельзя не отметить действия 57-й танковой дивизии полковника В. А. Мишулина.[85] Эта дивизия, входившая первоначально в состав 16-й армии, сразу отлично зарекомендовала себя, в частности, восточнее Борисова, где танкисты поддерживали действия дивизии Крейзера.

К середине июля в составе 57-й танковой дивизии уже не было основных сил 114-го и 115-го танковых полков: один потерял танки в боях под Шепетовкой, а второй находился в составе 20-й армии.

Накануне захвата немцами Смоленска 57-я дивизия стремительным маневром выдвинулась в район села Красное и завязала упорные бои с противником, пытавшимся развить наступление на этом направлении.

По моей просьбе Василий Александрович Мишулин поделился своими воспоминаниями о боях в середине июля 1941 г.:

«Наступило время подачи сигнала для выступления передового отряда, в голове которого я находился вместе с командиром 57-го мотострелкового полка майором Осокиным. Головная и боковые заставы на местах, связь установлена. Приблизительно в 6–6.30 утра слышу стрельбу и одновременно поступили данные от подполковника Холмогорцева, моего заместителя по строевой части, возглавлявшего разведбатальон, о том, что им встречено охранение противника и что обход слева успеха не имел. У разведчиков была подбита одна машина, у гитлеровцев же сгорело два танка. Справа от разведчиков двигалась колонна (до 25–30) танков противника. Головная застава завязала бой на восточной окраине Красного. Стало известно также, что перед нами мотоциклисты. Отдаю приказание к бою. Сейчас же мотострелковый батальон с двумя взводами танков БТ-7 и одной батареей бросается в решительное наступление. В результате 30-минутного боя разогнан вражеский мотоциклетный полк на восточной окраине Красного. Вслед за этим правый дозор донес, что в селе танки и пехота противника.

В это же время противник с южной стороны открыл сильный артогонь по передовому отряду и по главным силам дивизии. На восточной окраине Красного появилась танковая рота, однако она не атаковала передовой отряд, а повела огонь с места. Главные силы дивизии приняли боевой порядок. Появилась авиация противника и прижала наши войска к земле. Во время бомбежки из Красного в восточном направлении начали отходить погранотряд и местные партизаны. Увидав наши танки, они сразу же прекратили отступление и залегли. Я приказал командиру отряда оставаться в моем распоряжении.

Машины 57-го мотострелкового полка по команде ушли в укрытие. В это время противник продолжал бомбить главные силы и автомашины и одновременно открыл беглый артогонь из с. Красное. По шоссе, прямо на наши боевые порядки, на полном ходу развернутым строем шли девять немецких танков. Артиллерийский дивизион встретил их огнем прямой наводкой. В течение 10–15 минут было подбито четыре вражеских танка, остальные развернулись и скрылись в Красном. Появилась пехота противника, она дважды поднималась в атаку, но огнем пулеметов и артиллерии была прикована к земле. На основной дороге перед нами танки больше не появлялись, но на правом фланге перед погранотрядом противник силою до батальона с 15 танками начал наступление. К этому времени артполк уже занял огневые позиции и своим огнем приостановил наступление врага. Главные силы дивизии заняли оборону по опушке леса, перекрыв основную дорогу с. Красное – ст. Гусино. Наспех занятая позиция была крайне невыгодной, а поэтому пришлось остальные силы дивизии подтянуть к передовому отряду, а передовой отряд, в свою очередь, отвести к главным силам. Пехота и танки противника при сильной поддержке авиации и артиллерии в течение дня трижды атаковали, но успеха не имели. С наступлением темноты бой с превосходящим противником закончен.

За первый день боя было взято в плен пять солдат и ефрейтор и подбито девять танков противника. Первая ночь на новых позициях была для дивизии крайне напряженной, так как не имелось связи с соседями ни справа, ни слева. Потери за день в людях были невелики, сгорела автоцистерна, было разбито одно орудие и выведена из строя бронемашина. За день между боями и ночью были отрыты одиночные окопы и окопы на отделение, техника была замаскирована, на флангах созданы засады. Во втором эшелоне (он же и резерв дивизии) осталась танковая рота разведбатальона.

Наиболее доступная местность для действия танков была перед левым флангом дивизии. На этом фланге была создана засада из двух 76-мм орудий, двух бронемашин и отделения пехоты. В этом же направлении была выслана пешая разведка в составе одного взвода. Приблизительно в 23–24 часа разведка услышала лязг гусениц и шум моторов. Укрывшись в перелеске, разведчики установили наблюдение за движением танков. Вскоре на позициях артиллерийской засады услышали движение танков в этом направлении. Там находился командир мотострелкового полка Осокин. Три вражеских танка развернулись строем на дистанции метров 10 друг от друга. Подойдя к нашему переднему краю метров на 200, они открыли артиллерийский и пулеметный огонь. Как только противник вспышками огня обнаружил себя, была подана команда: «Огонь!» Эта ночная перестрелка продолжалась несколько минут, затем наступила неприятная тишина. Услышав стрельбу и выяснив по телефону в чем дело, я прибыл к командиру полка. Выяснилось, что два вражеских танка стоят с разбитыми гусеницами и катками. У нас раненых не оказалось, почему-то противник вел огонь очень высоко над окопами наших войск. Возможно, предполагал этим налетом создать панику.

Уточняя обстановку вместе с Осокиным, мы услышали артиллерийскую и пулеметную стрельбу на нашем правом фланге. Через некоторое время противник открыл минометный огонь по нашей обороне. Одновременно он выбросил массу осветительных ракет. Мы предположили, что противник и на нашем правом фланге тоже пытается вызвать панику либо стремится держать в напряжении наши войска. Возвратилась пешая разведка. Командир взвода доложил: «Окопы врага по опушке леса, в течение 30 минут наблюдали, как подходили группы солдат к окопам, о чем-то разговаривали и обратно уходили в глубь леса, слышно движение танков, удалось схватить „языка“ – это танкист, вероятно, из тех танков, которые мы пропустили. Когда его свалили на землю в кустах, он успел что-то крикнуть, и после его крика появились осветительные ракеты и была открыта стрельба из автоматов по тому месту, где мы находились. Когда мы пробирались к своим, то впереди нас разрывались немецкие мины и снаряды. Один боец ранен в плечо осколком мины».

Полученные от пленного данные о противнике были, однако, чрезвычайно скудны. Тем не менее было ясно, что гитлеровцы готовят наступление и надо быть готовым ко всяким неожиданностям. Наступил рассвет. Оставив КП Осокина, я вернулся на КП дивизии. Приблизительно в 5.30-6.00 утра начался новый налет авиации, но не на передний край, а на тылы и штаб дивизии. Потери от налета авиации – пять человек раненых, две транспортные автомашины подбиты. Час спустя противник открыл сильный минометный и артиллерийский огонь с одновременным налетом авиации (девять самолетов). Артиллерия и минометы обрабатывали наши окопы, авиация вновь бомбила тылы и штаб дивизии. В это же время поступило сообщение, что враг наступает. Его боевой порядок – впереди до двух рот танков, развернутым строем за танками в пятидесяти метрах пехота. Спешу на НП артиллеристов. Командир артполка подполковник Дубинский по ранее разработанному плану открыл сильный артогонь по танкам и пехоте противника. Танки и пехота гитлеровцев под огнем начали метаться из стороны в сторону. Я приказал усилить огонь всеми средствами. В результате противник не выдержал и отошел в свое исходное положение. Отдав некоторые распоряжения, я возвратился на КП дивизии. Мои НП были в первой линии окопов на правом и на левом фланге в непосредственном соприкосновении с бойцами. На правом фланге, как правило, находился мой заместитель подполковник Холмогорцев, я находился на НП вместе с командиром полка на левом фланге. Правда, такое расположение до некоторой степени было неудобно, но, исходя из оценки местности, другого выхода не было. КП дивизии был расположен в лесу в 2 км от линии окопов.

Командир мотострелкового полка майор Осокин оправдал мои надежды. На первый взгляд он производил впечатление человека медлительного и даже тугодума. Однако в бою он мгновенно преображался. Приказания воспринимал быстро, моментально ориентировался в обстановке, решительно, четко и кратко отдавал приказания, не поддавался панике и презирал паникеров. Таким он показал себя за время наших совместных боевых действий. Хорошо показал себя и мой заместитель подполковник Холмогорцев.

В 10.00 утра немцы повторно перешли в наступление. Открыли сильный минометный и артиллерийский огонь по тылам и штабу дивизии. Я не успел прыгнуть в щель и был ранен в голову осколком мины.

Когда прекратился артиллерийский и минометный огонь, появилась девятка самолетов, которая бомбила одновременно линию окопов и тылы дивизии. После ранения я чувствовал адскую головную боль и тошноту. Начальник медико-санитарной службы Каруник сказал мне, что донес в штаб 16-й армии о моем тяжелом ранении и уже получил приказание эвакуировать меня в госпиталь в г. Смоленск. Я ответил, что в госпиталь не поеду, и потребовал доложить обстановку. Мне сообщили, что наступление противника приостановлено, на фронте затишье. Головная боль и тошнота все усиливались. К этому прибавилось еще одно – стал плохо слышать. По настоянию комиссара дивизии полкового комиссара Вольховченко и начальника штаба майора Рудого я вынужден был уехать в госпиталь, но сказал, что вряд ли там останусь. В нескольких километрах от Смоленска мы обратили внимание на поспешно отходящие отдельные группы наших солдат. Остановив машину, выяснили, что подразделения отходят к Ярцеву, так как в Смоленск ворвались гитлеровцы. Решил вернуться в дивизию и по дороге заехать на КП 16-й армии, чтобы узнать обстановку и получить медицинскую помощь. Мимо проехала легковая машина, в которой я узнал сидящего рядом с шофером генерал-лейтенанта А. И. Еременко. В это время адъютант доложил, что в соседнем перелеске, в полукилометре впереди нас и метрах в пятидесяти от дороги, действует десант противника в 15–20 человек. Я к этому сообщению отнесся скептически, так как только что машина генерала Еременко прошла мимо этого леска, но стрельбы не было слышно. Мы тронулись в обратный путь от Смоленска на ст. Гусино. Проезжаем мимо злополучного леска, вдруг внутри машины что-то подорвалось. Послышалось цоканье пуль о башню. Приказываю водителю ехать быстрее. Но мотор снижает обороты. Водитель, к счастью, сообразил, что бензин в баке на исходе, и быстро переключил подачу горючего из второго бака. Проехав метров восемьсот, остановили машину и вышли, чтобы посмотреть ее. Оказалось, что мелкокалиберным снарядом пробиты ланжероны под передним сиденьем. Поэтому-то нас так и тряхнуло. Мы обнаружили также следы пулевых попаданий на броне башни. Заехав на КП 16-й армии, я доложил командарму генералу Лукину о положении в дивизии, о данных, собранных в дороге. В это время на КП 16-й армии находились генерал-лейтенант Еременко, командующий 19-й армией генерал-лейтенант Конев, начальник штаба 16-й армии полковник Шалин, его заместитель подполковник Рощин. Генерал Еременко усомнился в справедливости той части моего доклада, где говорилось о десанте. Он сказал, что его в этом месте никто не обстрелял. Однако, когда