Book: Война за океан



Война за океан

Николай Павлович Задорнов

Война за океан

Купить книгу "Война за океан" Задорнов Николай

КНИГА ПЕРВАЯ

Петровская коса

Война за океан

Глава первая

В КАЗАРМЕ

– Подобин, на пост! – услыхал матрос сквозь сон голос унтер-офицера Салова.

Иван Подобин быстро сел на нарах, вытянул жилистые руки, напрягаясь всем телом, словно силясь что-то стряхнуть с себя. Руки гнутся плохо, и «шкура» как задубела. «Как меня нынче одолело! – думает Подобин, – не цинга ли подбирается? Прилег соснуть перед вахтой и заспался». Унтер-офицеру пришлось потрясти Ивана за плечи.

Салов – низкий и плотный, светло-русый, стрижен ежом, с маленькими карими глазами, с веснушчатым лицом в мелких, частых морщинах. Он попал в экспедицию с брига «Охотск», который разбился здесь, в заливе Счастья, осенью прошлого, 1850 года и вытащен на берег. Команда осталась в экспедиции.

Унтер-офицер не уходил, ожидая, не придется ли еще раз будить.

В казарме душно и жарко. Два светильника с фитилями в жиру освещают нары со спящими людьми.

Недавно поужинали, многие улеглись, слышен храп, а иногда стоны. Кости у людей ноют: расчищали пост, откапывали из-под снега пушки и дома, занесенные позавчерашней пургой до крыш. Вокруг поста навалили валы больше чем в сажень.

У края чисто вымытого и выскобленного ножами стола горит свеча. На чурбане сидит рослый рыжеватый казак Парфентьев в матросской рубахе и шьет себе ичиги. Казаки экспедиции одеты в морскую форму. Парфентьеву завтра ехать на реку Амур через залив и горы – прямой дорогой в Николаевский пост. Непрерывно люди назначаются ездить туда и обратно.

Подальше нары перегорожены холщовыми и цветными занавесками. За ними живут семейные.

Слышно, скрипит зыбка. Матрена Парфентьева, высокая, худая, изможденная женщина, еще молодая, со скуластым лицом и карими глазами, качает ребенка и то напевает ему песенку, то ругает и грозит выбросить собакам. Старуха мать толкует с низкорослой смуглой соседкой – женой казака Беломестнова. Иногда в их разговор вмешивается Матрена.

Еще одна женщина – Алена Калашникова, – крепкая, молодая, со скуластым румяным лицом и коротким прямым носом, домывает пол. Она полуразогнулась, чтобы перевести дух, и обтирает потный лоб сгибом голой до локтя руки, а в другой держит мокрую тряпку над ведром и поглядывает с любопытством, как мучается, не оборя сон, сосед Иван. Она выскребла пол метлой с песком. У печи на веревке сушатся портянки, а на плите рядами, один на другом, – валенки и торбаса[1], меховые чулки, ичиги, все ступнями к горячей печке.

Заметив, что Алена смотрит, Иван Подобин несколько приободрился. Салов пошел дальше.

Алена, сунув босые ноги в валенки и придерживая на груди концы накинутого на голову платка, подхватила ведро с помоями. В дверях она столкнулась с молодым матросом Фоминым, несшим полную охапку березовых дров. Фомин взглянул на Алену исподлобья. Та прыснула и кинулась в дверь.

Из-за занавески выглянул муж Алены, матрос Мокей Калашников, назначенный недавно коком. У него черные усы под толстым вздернутым носом и брови черные и мохнатые. Лицо широкое и смуглое. Спросонья Мокей самодовольно и мельком глянул вслед жене, потом перевел взор на Фомина, который, стоя на коленях, укладывал дрова у печки. Обычно суровое лицо Мокея смягчилось и приняло насмешливое и презрительное выражение.

Иван Подобин нашел на веревке свои портянки, а у печи – валенки и обулся. Надел черную суконную рубаху, а поверх нее – полушубок и подпоясался потуже.

Вдоль одной из стен – стойка с ружьями. Матрос взял свою кремневку.

– Иван! – окликнули его с нар.

Скуластое лицо матроса Конева, старого приятеля и сослуживца, появилось из полутьмы.

У Конева белесые брови и узкие хитроватые глаза. Подобин и Конев вместе вышли из Кронштадта на бриге «Байкал» под командованием Невельского, побывали в Англии, обошли вокруг Горна, стояли в Южной Америке, справляли рождество на Сандвичевых островах[2] у гавайского короля, потом пришли на Камчатку, оттуда пошли на устье Амура, искали вход в реку. Конев, идя на шлюпке, заметил первый, что из бухты несет течение, и так открыли Амур. С тех пор прошло более двух лет, и вот уже вблизи входа в огромный амурский лиман на юге Охотского моря, на песчаной косе, отходящей от материка, Подобин и Конев зимуют на Петровском посту, который ставили здесь сами в день Петра и Павла с капитаном Невельским в прошлом году летом.

Конев говорит редко, он молчалив и хитроват. Подобин тоже слов на ветер не бросает. Он прямой, бесхитростный.

– На пост? – хрипло спросил Конев.

– На пост.

– Смотри там…

– Чего смотреть?

– Пурга кончилась. Как раз пираты нападут… может, рыщут.

– Какие зимой пираты!

Конев всегда толкует про опасности, хоть сам и не робкого десятка.

Подобин присел на сырую от мойки длинную лавку и стал заряжать ружье. Он рослый, видный матрос, с высокой грудью и крепкой шеей. У него крупный нос, густые усы и бакенбарды и высокий лоб над светлыми жесткими бровями.

– А ты слыхал, Фомин сегодня к бабке Парфентьихе присватывался? – спросил Конев и осклабился.

Подобин уложил запасные заряды в сумку, надел шапку, а поверх полушубка – огромную доху.

В другом конце казармы казак Кузнецов в тулупе затягивал кушак. Подобин подошел к нему. Они пошли в дверь вслед за Садовым.

«Всем живется голодно, – подумал Подобин, – а Салов наел рожу! Жрет что попало, всякую пропастину. Говорят, собачину у гиляков пробовал!»

Конев, оставшийся в казарме, улегся поудобней, кутаясь в одеяло. С осени всем выдали шерстяные одеяла. Хорошая вещь, тепло под ним! На пост сегодня не идти, можно спать.

А Фомин не на шутку сватался сегодня к старухе Парфентьихе. Все потешаются. Конев и сам думает, что не худо бы жениться. Но не на шепелявой же бабке!

«Найдем место на Амуре с Геннадием Ивановичем хорошее, теплое, а после этого взять бы отпуск, съездить к себе в Пензенскую губернию и там жениться. И жену привезти сюда. Конев уже не крепостной человек после службы. Сказано, что здесь крепостного нет и каждый в Сибири может прожить сам! Вот бы!»


Подобин стоял на морозе у склада, который устроен в вытащенном на сушу бриге «Охотск». В вышине во мгле видны его высокие мачты. Летом на них подымают сигнальные огни. Неподалеку возле казармы конура сторожевой собаки. Чуть что, пес учует, а то и схватит любого. Вокруг поста гиляцкие деревни, они тянутся вдоль лимана и по берегам реки до самого Николаевского поста. Стоят друг от друга в десяти – пятнадцати верстах. Считается шестнадцать деревень и в них населения шесть тысяч. А в экспедиции – сорок человек.

«Но Геннадий Иванович завел с гиляками дружбу и гнет на то, чтобы все с ними обходились хорошо. Эти гиляки – личности самостоятельные, вольные и даже самим маньчжурам не поддаются. Вообще-то, занятно пожить на такой земле, насмотришься всего, если бы только посытней».

Подобин терпит, знает, что долг. Все, кто служит, терпят. На то служба!

Луна взошла. Огонек горит в доме капитана. Долго не спит Геннадий Иванович. А холодно у него во флигеле, день и ночь топить надо. Да семейный, ему легче. Вот Калашников тоже в ус не дует.

А старик Мокринский мучается, хрипит все время, дышать не может. Говорит, как поест рыбы соленой, так все внутри горит и на сердце давит… Унтер Салов всегда с улыбочкой. Алена Калашникова как-то сказала Ивану, что когда служил Салов в Охотске, то просился в каторжную тюрьму в палачи. А сам веселый. Все с шуточкой.

Собака пришла, ткнулась в полы тулупа. Тишина. Поднимешься на вышку, и видно, как снега горят. По обе стороны косы уже давно замерзло море, не шумит. Красиво… Редкая ночь. А в пургу занесет весь пост так, что приходится выбираться через чердаки, пушки искать в снегу шестами на ощупь. Капитан велит от пушек снег отгребать.

Люди на посту начинают болеть. Подобин полагает, что это оттого, что мало дают винного уксуса и водки. К весне будет еще хуже. Если уксус закончится, начнется цинга. А приказчики Боуров и Березин тайком напиваются пьяные. Уверяют, что водку достают у гиляков.

На Николаевском посту у Подобина двое приятелей – Шестаков и Веревкин, которые тоже служили на корабле «Байкал».

Шестаков недавно приезжал из Николаевского поста и рассказывал, что Веревкин объявляет всюду, что будто бы, когда шли в сорок девятом году на шлюпке с лейтенантом Казакевичем, он, а не Конев увидел Амур первый.

Среди матросов, присланных из охотской портовой команды, есть такие, что играют в Николаевском посту краплеными картами, например Сенотрусов. Поэтому, видно, капитан и отправил несколько надежных людей, в том числе и своего любимца Шестакова, на дальний пост. На своих Невельской надеяться может. Значит, капитан сразу заприметил, каких птичек прислало к нему в экспедицию охотское начальство.

«На «Байкале» ничего подобного не было. А тут народ – сброд, сбыты охотским начальством с рук не зря. Надо бы мне перемениться местами и спать рядом с Коневым. Со своим надежней. Правда, пока все спокойно».


В казарме все спали глубоким сном, дружный храп и тяжелое дыхание неслись из всех углов, когда черноусый и чернобровый Калашников при свете фонаря начал щепать лучину из высохшего у горячей печи полена.

Из-под занавески вылезла жена его Алена, зевнула, поправила волосы под платком. Поднялась и худая рослая Матрена Парфентьева, стала собирать мужа в дорогу.

Подобин и казак Кузнецов, сменившиеся в полночь, спали крепко. Едва зашлепала Алена по полу ногами, Иван проснулся.

Стукнула дужка ведра, потом подняли гулкую деревянную крышку полупустой кадушки, вода с поднятого полного ведра плеснулась обратно в кадку. Опять тяжело и быстро зашлепали босые ноги по чистому полу. Да, это Алена… Вот вода широко хлынула в котел.

Теперь послышались легкие шаги, пустое ведро стукнулось о край кадушки, снова погрузилось и опять вырвалось с водой, и опять раздались торопливые частые шаги.

Лучины занялись с треском. Калашников открыл стоявший в углу ларь, достал из него мешок с крупой, безмен, отвесил часть крупы, потом пошел в сени, при которых была кладовка с продуктами, и принес оттуда бочонок с мерзлым коровьим маслом. Он перевернул бочонок и, вывалив масло на стол, стал осторожно соскребать цвель, густой мохнатой зеленью покрывшую полукруглые стороны на кусках.

Подобин сладко уснул. На дворе еще темно. Казак Беломестнов слез с нар. Он смуглый, малого роста, чернявый. Недавно вернулся из экспедиции на Амгунь, куда ходил с офицерами. Обувшись, он ушел на мороз. Вскоре послышался стук. Казак скалывал лед с бочки, в которой возил пресную воду с речки Иски. Прежде возил штрафной матрос старик Яков Мокринский, но заболел.

Вот еще чьи-то худые жесткие ноги в ссевшихся цветных коротких портках спустились на пол. Это казак Иван Масеев, якут. У него орлиный маленький нос на широком лице с сильно набухшими скулами.

– Че, утро? – спросил он, протирая глаза, живо надел торбаса и в одной рубашке ушел на мороз.

Поднялся Парфентьев. Ему надо готовить собак и нарты. В казарме запахло дымом.

– Что это, боже мой! Опять дыма полно, – заворчала старуха Парфентьиха, как зовут тут тещу Семена, – глаза ребенку выест.

Заорал младенец Калашниковых. Алена кинулась к нему, и он сразу стих. Слышно было, как ребенок засосал материнскую грудь. Тяжело вздохнул неспавший Фомин.

Вернулся Беломестнов и поставил деревянный молоток.

Собаки завыли. Они встречают рассвет, ждут корма. Гиляк Питкен, видно, еще не напарил им юколы.

Вода в котле закипела. Калашников высыпал крупу. Алена помогает мужу, топит в миске соскобленную цвель. Ведь и в ней жир, и ему нельзя пропасть, как крупице золота.

Вошли штурманский поручик Воронин, средних лет, темнорусый, с обветренным лицом, как у гиляка, и старший унтер-офицер Козлов. Он мал ростом и щупл. У него сухое, бледноватое узкое лицо, безбровое, с маленькими глазами. От едва заметных скул по щеке падают глубокие морщины.

– Что же плита так дымит? – спросил поручик, глядя, как время от времени дым вырывается из-под котла.

Унтер Козлов заглянул в плиту.

– Да маленько камень завалился, – ответил Калашников.

– Неужто погода опять переменится, – беспокоится Матрена. – Однако пурга не схватит ли тебя в дороге? – говорит она мужу.

– Стройся! – раздался голос младшего унтера Салова.

Воронин и Козлов назначали людей на работы.



Глава вторая

КАПИТАН

…мне мои гуси всегда кажутся лебедями.[3]

Чарлз Дарвин

– Подобин, к тебе дружок приехал, – появляясь в полдень в дверях, сказал казак Беломестнов. За ним вошел молодой гиляк с румяным лицом.

– А-а, Таркун!

Иван летом выменял у Таркуна шкуру лося за несколько старых гвоздей и кусочек листового железа. Он подстилает шкуру на нары и берет с собой в дорогу, когда предстоит ночлег в лесу. А Таркун из железа сделал наконечники для стрел и подстилку под ступни на лыжи, это он сам придумал. Его лыжам теперь завидуют все гиляки.

Подобин перекладывает в углу топку. Гиляк присел на краешек нар, глядя на разломанную плиту. Кто-то ткнул его в спину, он оглянулся и увидал Мокринского, дрожащего от гнева.

– Куда ты, погань, лезешь? Вшей-то по нарам трясти.

– Что значит погань, – заметил Подобин, – он такой же человек.

– Нехристь! Тьфу! – плюнул старик.

Таркун отпрянул и присел на корточки у двери.

– Что это ты? – укоризненно спросила Алена, обращаясь к Мокринскому.

– Даром их нечего приваживать! – заметил Беломестнов.

– Закурим, – доставая кисет, сказал гиляку Подобин. – Сиди, сиди, никто не тронет. – Матрос пригласил гиляка на свое место на нарах, но тот не пошел. – Вот печку перекладываем…

В сенях раздались стук, голоса. Вскоре появились матросы в полушубках. Они с острова Удд привезли две нарты досок. Там еще по осени разобрали корпус разбившегося брига «Шелихов».

– Эка грязи сколько развели! – со злом сказал курносый матрос Фомин, видя разломанную плиту, глину и камни, но тут же усмехнулся, заметив в висевшем на стене зеркале красивое лицо Алены.

– Становись с мутовками! – раздалась команда Салова.

Получив порцию рыбных щей и хлеба, люди подходили к столу и садились на лавки. Молодые ели, держа мутовки на столе, а некоторые пожилые, желая, видно, чтобы во время еды к ним никто не привязывался и не нарушал наслаждения, отворачивались от общего стола и хлебали варево, жадно заедая хлебом.

Алена дала и гиляку мутовку, объяснила, чтобы становился в ряд. Муж ее налил гиляку щей. Матрена Парфентьева подала гостю кусок хлеба и показала, чтобы сел к столу, но гиляк устроился на полу подле нар, поджав под себя ноги, и тоже стал быстро есть.

– Мяса нет, все рыба ржавая, – жаловались за столом.

Таркун немного понимал по-русски.

– Разве мяса нет? – тихо спросил он сидевшего рядом Ивана Масеева по-гиляцки.

– А где же оно? – отозвался тот.

Казак Иван Масеев, живя на посту, быстро выучился понимать по-гиляцки. Поговаривали, что он и прежде бывал тайком в здешних местах с богатыми якутами-торговцами и поэтому язык легко дался ему. Масеев и гость о чем-то поговорили между собой тихо.

– Таркун лося убил, да вывезти не может, – через некоторое время заметил Масеев как бы между прочим.

Все стихли.

– Хорошо, что ты к нам на праздник приехал! – вдруг сказал Беломестнов, наклоняясь к Таркуну. – Ведь завтра праздник, царский день! Эх и хороший же ты парень.

– Что же сидишь там, иди к столу! – сказал Фомин, теснясь на лавке. Сразу весь ряд подвинулся, давая гиляку место.

– Так где, говоришь, это мясо? – спросил Салов.

Таркун молчал, делая вид, что не понимает. Он знал: искайские гиляки уверяют русских, что лоси ушли, как только стали подходить суда и стрелять из пушек.

– Ну а что же ты мясо не довез? Может, съездить за ним? – спросил боцман Козлов.

Рослый казак Андриан Кузнецов, молодой, с широким свежим лицом, с толстыми ногами и огромной спиной, раньше всех управился и со щами, и с кашей. Помолился на икону, подошел к кадушке, зачерпнул полный ковш воды и выпил до дна.

– Вот водица хороша, – сказал он, утирая рот и прокуренные пегие усы ладонью. – Спасибо, Кирша!

– Пейте, ребята, на здоровье, – сказал Кир Беломестнов. Он сегодня привез полную бочку пресной воды. – Пока речка Иска поит. А вот, однако, скоро лед накатит с моря, и эту речку до весны не сыщешь.

Пресную воду трудно добывать, как и тепло для людей, как корм для скота. В колодцах вода солоноватая, а часто и совсем соленая.

– Бывает же такая вода вкусная! Прямо совсем несоленая! Хорошо водой обед заглушить! Спасибо, казак! – подтвердил матрос Конев, тоже управившийся с обедом, принимая полный ковш из рук подобревшего Андриана Кузнецова.

Вечером оленья парка[4] Таркуна лежала горой на нарах, а его новые торбаса валялись под столом. Гиляк босой сидел у вновь сложенной печи. Он сходил в тайгу с Коневым, Калашниковым и Беломестновым. На нартах притащили тушу зверя.

– Пусть остается ночевать, – говорили в казарме.

– Надо дозволение от поручика Воронина.

– Сегодня баня. Пусть помоется.

– Можешь спать тут на нарах, места хватит, – стараясь сгладить свою вину, говорил больной старик Мокринский. – Сходи в баню, хорошо там! Для своего удовольствия!

Подобин пошел к капитану просить от имени команды позволения помыть гиляка и оставить его ночевать в казарме.

… В бане душно. Жар пышет от раскаленных камней. Подобин плеснул ведро ледяной воды на каленые камни. Зашипело. Пар хлынул белой пеленой. В клубах его Подобин, Фомин, Конев. Таркуна потянули туда же.

– Ты совсем разденься, штаны-то сними, не бойся. Не стыдись.

– А теперь плесни на него горяченьким. Не бойсь, Таркун, смотри, мы уважение завсегда сделаем. Да ты не кричи как резаный.

Таркуна вдруг принялись хлестать вениками.

– Чего дерешься? – заорал гиляк, понимая, однако, что ему стараются угодить.

– Ну и меня вениками, пожалуй! Ну-ка возьми и сам хлещи теперь меня, – сказал Подобин, давая гиляку веник.

Гиляка опять окатили из ведра.

– Ты что? – не на шутку разъярился Таркун.

Подобин нагнул ему голову и намылил лохматые волосы. Кто-то поливал, потом ветошью терли спину.

«Такое баловство с кипятком! – думал гиляк. – Можно заживо свариться».

– Давай с дресвой, а то не берет…

– Белеет уж, белеет…

– Домой приедешь, баба на тебя не налюбуется, – сказал Иван. – Не признает, скажет: чей такой молоденький?

– А ты, Ванька, волосатый, как медведь, – надевая подаренное новое белье, отшучивался Таркун в предбаннике.

«Зимой вымылся! Этого еще не бывало, – удивлялся он в душе. – Так терли и мыли, боялся, что сдерут кожу, зато теперь легко».

На другой день после молебна и пальбы из пушек и ружей солдаты и матросы прошагали по расчищенному месту около казармы перед капитаном, потом стали и разошлись. Парад окончился.

«Капитан какой молоденький, – думал Таркун, – и ростом небольшой. Если начальник – старик должен быть обязательно, как у маньчжуров. Старый – умный, а молодой – еще дурак!»

Бывая тут и видя издали Невельского, Таркун всегда хотел с ним познакомиться.

Присутствовавших гиляков пригласили в казарму на угощение. Гиляки садились вперемежку с русскими за большой стол, сложенный во всю длину казармы из досок. Всем подали мутовки с кашей, а детям – леденцы и сухари. Тут же сидел рядом со стариками сам капитан и тоже ел кашу.

– А как пушки, всегда у вас заряжены? – спрашивал Ивана Масеева какой-то гиляк.

– Или как ружье – заряжается, когда надо стрелять? – приставал другой.

– По уставу! – отвечал Масеев.

– Что такое устав?

Устав нашелся у молодого солдата. Боцман Салов на днях велел ему выучить раздел: «Нижние чины и лошади».

Капитан после ужина позвал к себе некоторых гиляков.

Влезгун – патлатый, сутулый искиец лет семидесяти, с соловыми глазами, торговавший в зимнем стойбище водкой, – остался в казарме. Сидя рядом с Таркуном, он вспомнил Джонку-китолова, что придет летом и привезет много рому, тогда будет веселей, и что с Джонкой он кашу не ест. Матросы позвали Таркуна в свою компанию.

– Сыграем в дурака, – тасуя колоду, сказал Подобин.

Таркуну хотелось пойти к капитану. Но он сел играть в карты.

Четверо казаков взяли ружья и оделись в тулупы. Они выстроились перед казармой, и коренастый боцман повел их. У пушек сегодня двое часовых, у склада – один и у флага, где молились и стреляли, – тоже часовой. Часовые время от времени меняются. Все выпили по чарочке, но пьяных нет. В казарме у стойки с ружьями тоже стоит часовой и никому не позволяет трогать оружие.

Иван Подобин стал собираться с Таркуном к капитану. По дороге гиляк доказывал, что валенки – дрянь, а не обутки, ноги в них преют и от этого болят; ступню надо заворачивать в траву, и мороз не застудит. Есть такая теплая трава. Тогда обутки можно носить легонькие.

Вошли в сени к Невельским, очистили метелкой ноги. Вышла Дуняша, служанка Невельских. Шея у Таркуна вытянулась, стала тонкой, голова задрожала. За дверью слышны голоса. Сильно пахло табаком. Дуняша позвала капитана.

Быстро вышел Невельской. Распахнул боковую дверь в кухню, где горела свеча и где кто-то маленький, седой и курчавый, возился с посудой. Дуняша прошла туда же, пособлять.

– А-а! Милости просим, – сказал капитан, обращаясь к Таркуну.

– К вам, Геннадий Иванович, приятель мой, – пояснил матрос.

Невельской обнял гиляка и поцеловал в обе щеки. «Верткий и ловкий сам, как соболь, – решил Таркун, – лапы цепкие!» Капитан поблагодарил Подобина и отпустил, а гиляка повел в большую комнату.

Стол там сдвинут к стене. На полу, посреди комнаты, поджав ноги, сидели старые гиляки в нерпичьих шкурах. Капитан подвел Таркуна и предложил садиться. Лохматые старики потеснились. Таркун робко опустился. Капитан устроился на низком табурете. Рядом с ним Ездонок, важный старик из стойбища Пуир на устье Амура, неподалеку от деревни, где живет Таркун.

Все с трубками, дым валит клубами. То и дело руки тянутся к коробке с табаком.

Ездонок продолжал рассказывать. Переводил узколобый, горбоносый гиляк Питкен, здешний, из стойбища Иски. Большие верхние зубы у него выдались наружу так, словно он всегда смеется. Он служит в экспедиции. По левую руку капитана – лицом в один цвет с гиляками – Воронин. Таркун знал его немного. Вчера по его приказанию приказчик выдал Таркуну белье.

Ездонок на куске бересты рисовал ножом какие-то горы и берег моря с заливами, потом тропы.

Таркун, глядя на его большую круглую коричневую лысину, подумал, что не будет ничего хорошего, если придется просидеть весь вечер среди стариков, где считаешься глупей всех, рта не раскроешь при таких злых медведях. Он решил при удобном случае убраться отсюда потихоньку в казарму к Ваньке Подобину, где можно опять сыграть в дурака.

Вошла та самая маленькая русская в шелестящих одеждах с цветами и с седыми волосами, которая возилась за дверью у плиты с девкой. Таркун испугался, но заметил руки молодые и нежные, держащие поднос с чашками. Он сообразил, что это, видно, жена капитана. «Зима, а на ней цветы, еще совсем молоденькая, а волосы как седые. Такие волосы у русских бывают даже у детей».

– Знакомься с гостем, Катя, – обратился к ней капитан. «Так, правильно, это Катя! – подумал гиляк. – Я угадал!»

Екатерина Ивановна расставляла чашки. Одну она поставила перед Таркуном и, подвинув себе низкий табурет, присела подле мужа.

Она прекрасно знала, что открыто экспедицией и что еще следует открыть, куда направлены поиски. Она знала карту края и представляла, что означают ее необъятные белые пятна. Муж не раз говорил: «Главное, это гавани на юге. Они находятся южнее Де-Кастри и тянутся одна за другой до корейской границы».

Когда муж найдет средство разорвать путы, наложенные Петербургом на его руки[5], он откроет их. Он говорит, что со временем там будут цветущие города и отличные порты, там теплей и людям удобно жить. Туда явятся к нам все флаги со всего мира по океану. Именно о тех далеких бухтах, которые почти не замерзают, рассказывает сейчас Ездонок. Поэтому так светел взгляд мужа и он так бережно берет куски бересты из рук старика.

Да, у экспедиции есть цели дальние, только достигнув которых муж сможет считать свое дело исполненным. Он говорит: в будущем Сибирь – не ледяной мешок, не каторга, не проклятая страна, а преобразованный трудом и наукой цветущий край, преисполненный благами жизни, заселенный сотнями миллионов людей. Во льдах и снегах, в самом гнилом и туманном месте Охотского моря, где его держали петербургские чиновники, он мечтает и трудится для будущего. Одновременно экспедиция достигает целей ближних, не менее важных и кладущих основу для достижения целей дальних.

В то время как на посту стараются сберечь людей и установить доброе соседство с гиляками, лучшие офицеры и служащие экспедиции – ее цвет и надежда – стремятся к этим целям. В чудовищные морозы они бредут среди лесов и снегов, по горам и замерзшим рекам, чтобы совершить необходимые открытия. С ними смелые проводники – казаки, уроженцы Охотского побережья и преданные туземцы. Каждая экспедиция из двух-трех человек. Описываются реки. Ищутся пути по краю, идет торговля.

Ездонок поманил Катю, показал на свою трубку и на опустевшую коробку табаку. Катя принесла другую коробку, раскрыла и набила старику трубку. Ездонок в знак благодарности потрепал своей тяжелой рукой маленькое плечо хозяйки.

Вошла Дуняша с блюдом горячих лепешек. Это любимое кушанье гиляков. Берестяные карты убрали. Появился горячий чай. Разговор переменился.

– Я очень рад, что ты зашел, – обратился капитан к Таркуну. – Откуда ты, из какой деревни?

Молодой гиляк широко улыбнулся и подсел поближе. Оказавшись рядом с Катей, он покосился на цветы, украшавшие ее платье, почувствовал запах цветов. Но не может быть сейчас цветов. Это все так сделано, и даже запах русские подделали.

Гиляк ответил Невельскому, что живет на острове Лангр, неподалеку, объяснил, что от материка идет эта длинная песчаная коса, где стоит пост, потом узкий пролив и очень длинный узкий остров Удд, как продолжение косы, потом опять пролив и остров Лангр в лимане реки. Невельской это сам знал. Таркун снова посмотрел на цветы на платье.

Екатерина Ивановна заметила его любопытство и спросила:

– У тебя есть жена?

Питкен перевел.

– Да, есть жена, – ответил Таркун.

– А ты любишь свою жену? Она красивая? – чуть клонясь к Таркуну, вдруг спросила Катя на чистом гиляцком языке.

Гиляки остолбенели. Старый Ездонок закашлялся, как бы поперхнувшись. Таркун был поражен и вытаращил глаза, морща лоб. Катя смотрела ожидающе, а глаза ее цвета морской воды становились все нежней и мягче, но, кажется, это притворство, она подсмеивалась над мужчиной.

– Красивая! – гордо ответил Таркун. Его открытое и смелое лицо вспыхнуло; оно понравилось Кате выражением достоинства.

– Но почему не скажешь, любишь ли ее?

– Конечно люблю! – решительно ответил гиляк, зная, что позорит себя перед стариками.

– Тогда возьми для нее вот это. – Маленькие руки Кати быстро откололи одну из веток искусственной сирени, что присланы были фирмой Герлен в Иркутск из Парижа еще к прошлому осеннему сезону вместе с платьями, тафтой и выкройками.

Таркун взял цветы на обе полураскрытые ладони, но смотрел не на цветы, а на Катю.

– Почему ты не привез свою жену? Разве вы не берете с собой жен, когда едете в гости? – продолжала Катя, с трудом подбирая слова и обегая взглядом стариков, как бы приглашая их участвовать в разговоре. Но это был солидный народ, что-то вроде отставных генералов, уволенных с мундиром и пенсией.

– Берем! – неохотно ответил Ездонок.

– Конечно берем! – выручая мрачных деловых людей, сказал Таркун.

– Ведь ей скучно без тебя. Она красивая и тебя любит, – продолжала Катя по-гиляцки. – Не правда ли? В следующий раз, прошу тебя, привези ее с собой, – добавила она по-русски, и Питкен снова все перевел.

… Было поздно, когда гиляки дружески простились, обнимая и целуя хозяина и хозяйку.

За окнами был ветер. Стужа на дворе все сильней. Дуняша только что закрыла печи, и от них пышет жаром. Девушка укладывалась на кухне, на кровати за пологом. Под окнами ходил часовой.

– А в Петербурге сегодня парад, балы, торжество! – сказал Невельской, проверяя на ночь свои пистолеты. – А ты, мой друг, подавала чай моим приятелям и набивала гиляцкие трубки!

Но Екатерина Ивановна счастлива и не скучает о далеких балах.

Жизнь гиляков ужасна! Она уже рассказывала мужу, что у гилячек бывают странные обычаи. Оказывается, женщины в казарме давно знают об этом. Второго мужа гилячек они называют «половинщиком». Говорят, что этот же обычай знаком им прежде, он существует у народов Охотского побережья и на Аляске.

У жены гиляка Питкена половинщик – брат мужа. К одному из гиляков напрашивался в половинщики казак Андриан Кузнецов, обещая построить избу.

Геннадий Иванович тоже слыхал что-то подобное от миссионера Иннокентия, когда встречал его в Аяне.

А из казармы доносится пение хора. Там женщины одеты празднично, в белоснежных платочках… Прибежала худая веселая Матрена Парфентьева в платке. Она в сарафане с расшитыми белыми рукавами и нарумянена. Стала рассказывать, что гиляки пришли от капитана очень довольные и гуляют, а Иван Подобин учит Ездонока танцевать камаринского, и вся казарма помирает со смеху.



– Идем, Катя, посмотришь! Да и сама спляшешь.

Через некоторое время в обмерзшую дверь вошла Алена Калашникова, румяная, в седых висках и ресницах: видно, надышалась на морозе. Она под пуховой шалью, в красном сарафане.

– Катя, идем! – сияя от радости, сказала она. – Да и вы, Геннадий Иванович, погуляете с нами в праздник. Закрывай избу, айда, – сказала она Дуняше, – споете с Иваном-то, Геннадий Иванович, порадуйте команду… Да и на кадрель нам кавалеров не хватает! – бойко глянула она на капитана.

Геннадий Иванович и сам не прочь был. Он живо накинул полушубок. Кадриль так кадриль!

– Айда, Алена, да зови Харитину Михайловну.

За дверью кто-то говорил с часовым, видно провожатый Алены, вот и надышалась она, что ресницы закуржавели…

Утром гиляки разъезжались.

– А ты тут один хозяин или еще, кроме тебя, есть купцы? – спросил старый Ездонок у Невельского.

– Тут все купцы. Мы торгуем порознь. Но товар держим вместе, – ответил Невельской.

– А-а! Ну это хорошо!

Глава третья

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЧИХАЧЕВА

– Николай Матвеевич приехали, – всплеснув руками, воскликнула на кухне Дуняша. – И Алексей Петрович с ними! И Афоня! Все живы-здоровы!

Екатерина Ивановна кинулась к протаявшему на солнце кружку на окне. Невельской схватил шапку и выскочил на мороз. Вскоре он вернулся с приехавшими.

– Здравствуйте, Екатерина Ивановна… – говорил, энергично поворачиваясь всем корпусом, высокий бородатый худой юноша офицер. Нос у него прямой, немного вверх, от этого выражение лица несколько гордое и заносчивое. Губы детские, пухлые, голову он держит гордо. Приказчик Березин живо скинул доху, а Чихачев не мог.

Дуняша стала помогать Николаю Матвеевичу раздеваться, стаскивала узкие, заиндевевшие, словно приросшие, рукава тулупа. Геннадий Иванович отдавал распоряжение унтер-офицеру и приказчику Боурову принять привезенные меха и устроить каюров.

– Простите… Я сам… – сказал Николай Матвеевич, заметив, что Екатерина Ивановна хочет помочь. Не позволяя ей принять тулуп, Николай Матвеевич положил его на руки служанке.

Мичман Николай Матвеевич Чихачев, рослый, пышущий здоровьем, осенью поступил в экспедицию с крейсера «Оливуца». Сейчас он заметно осунулся, лицо обросло густой темной бородой и пожелтело, щеки запали. Его синие, когда-то веселые глаза кажутся больными, куртка на нем висит как на вешалке. Входя в комнату, он стал неловко расстегивать сумку одеревеневшими от холода руками. Его спутник Алексей Петрович Березин мало переменился. Только лицо в светлой бороде опухло и почернело. Это от морозов или, быть может, от копоти очагов и костров.

– Полтораста штук соболей и шестьдесят четыре лисицы, Геннадий Иванович! – воскликнул приказчик, поглядывая на стол, куда Невельской уже поставил графин. – Но трудно с маньчжурами тягаться! Ничего не скажешь! Я их еще по Кяхте знаю. Они водкой действуют!

Из кухни доносился треск дров в плите, там забулькали, падая в кипяток, мороженые пельмени.

– Вот карты, Геннадий Иванович! – Чихачев вынул пачку бумаг, развернул одну из них на столе. Он стал рассказывать.

Вошел проводник Афанасий, коренастый тунгусе суровым выражением лица и быстрыми глазами.

– Жаль, что я прерываю вас, господа, но теплая вода готова, и сейчас будет обед, – выходя из кухни, сказала Невельская, обращаясь к Чихачеву. – И я тоже хочу слышать ваши рассказы, Николай Матвеевич!

Чихачев почтительно склонился, втайне вспыхнув от этих слов. Он даже щелкнул унтами один о другой так, словно на них были каблуки.

Екатерина Ивановна поставила две тарелки с тонко нарезанными ломтиками соленой рыбы и холодного мяса.

– Где же вы это ездили? – расспрашивала на кухне Дуняша умывающегося мичмана. – И что это вы так похудели, Николай Матвеевич?

– Были там, Дуняша, куда Макар телят не гонял, – с удовольствием умываясь, ответил Чихачев.

Березин захватил пальцами уголек в плите, закурил трубку и дал закурить Афоне. Когда вернулись в комнату, на столе уже дымилась большая миска с пельменями.

– Не помереть бы нам с непривычки от такого обеда, – заметил Березин. – Как думаешь, Афоня?

Тунгус ел молча, только глаза его сверкали от удовольствия.

Николай Матвеевич был в ударе, рассказывал все со спокойствием и знанием дела. Он объяснил, что достиг селения Кизи на берегу протоки, ведущей из Амура в озеро Кизи, и описал часть озера и протоку.

– А до Де-Кастри не удалось?

– Нет, сил не стало, продуктов не хватило!

По сведениям, полученным от туземцев, подтверждается, что озеро Кизи находится очень близко от морского залива Нангмар, который, очевидно, и есть залив Де-Кастри, описанный Лаперузом. Гиляки утверждают, что этот залив освобождается ото льда гораздо раньше, чем залив Счастья, и замерзает на полтора месяца позже его.

От стола с лежащими на нем черновыми картами Невельской перешел к большой карте на стене, куда заносился каждый вновь открытый пункт. Эта карта в большей своей части бела.

Геннадий Иванович снял ее с гвоздей, продетых в ушки, и положил на письменный стол, стоящий в углу. Карандашом быстро и слабо, как художник, делающий первый эскиз, стал набрасывать протоку и берег озера Кизи, потом изгибы реки и деревни с названиями. Целая цепь их потянулась вниз, – видно, не терпелось скорей заполнить белое пространство. Он умело соблюдал масштаб, так что Чихачев и Березин любовались: верно получалось.

– Одна деревня только не на ту сторону попала, Геннадий Иванович, – заметил приказчик.

Невельской спросил, кого из знакомых встречали и хорошо ли гиляки в тех местах принимали. Березин сказал, что на озере Кизи живут гиляки иного племени и называют себя мангунами[6], у них почище дома и сами полюбезней.

– А выдавали вы себя за самостоятельного купца?

– Как же, Геннадий Иванович! Николай Матвеевич был особый купец, и у него товар свой, а я сам по себе. И товар держали мы порознь, и друг у друга старались покупателей перебить. Все было как вы велели. Да с ними иначе и нельзя.

– Проводники не проговорились, что товар казенный или компанейский[7]?

– Ни боже мой! Они были наши приказчики, и я рассказывал гилякам, что у меня товар лучше, хоть и меньше приказчиков, чем у Николая.

Невельской чувствовал, что Березин все его распоряжения исполняет с охотой и даже с энтузиазмом.

– А угощали покупателей?

– Как же! Это уж как принято. Но тут водки много не идет на угощение. Туземцы приучены пить из маленьких чашечек. Маньчжуры напаивают их допьяна и берут меха дешево. Мы водки не давали, но угощали и дарили подарки и норовили продать ситец и железо, сукно, чтобы они поняли разницу нашего товара с маньчжурским. Николай Матвеевич даже в одном месте лепешки пек. Где это было, да не на самом ли Кизи?

– Совершенно верно!

– На это мы не скупились!

– А встречали маньчжуров?

– Как же… Да только, по правде сказать, – хитро прищурился Березин, – купцы из нас, если сравнить с ними, оказались неважнецкие.

– Чем же? – встревожился Невельской.

– Товару маловато! Уж я гиляков удивлял красным сукном! Живо отбил покупателей от маньчжуров, и те сами прибежали смотреть, схватились за кусок руками, кричат, мол, отдай.

– Отдали?

– Как же! Но не все! Часть! Остальное – гилякам. Да хватило только на три деревни. Один из маньчжуров крепко обиделся на нас и затаил зло.

– Кто же такой?

– Зовут его Мунька, а правильное имя – мне его товарищ сказал – Чжан Синд или Чжан Син. Настоящий маньчжур, породистый, с рыжими усами. Китайцы черные все, а этот белобрысый. У него резиденция обычно в деревне Вайда, неподалеку от нашего Николаевского поста, но он приезжает из Маньчжурии и ездит далеко. У него работники с собой, и в кабале держит он много должников. Гиляки – народ горячий, чуть что – за ножи, но он умело обходится с ними! Соболя возьмет чуть не даром, но побрякушек даст в подарок и угостит – мол, это сверх цены, – и гиляк доволен, про нож забыл и валится пьян. Бывает Мунька и здесь, у него должники на Удде, совсем рядом, и с искийскими он прежде торговал. Но мне сказал: мол, разве вам мало, если вы торгуете на Иски, зачем же пришли торговать сюда? А как увидал, сколько мы товару даем за соболя, так чуть не лопнул от злости.

– А вы?

– Я продал и ему товару. Мне мало важности! А потом он разошелся и стал бузить, так я чуть ему не поднес кулак к носу. Спасибо, Николай Матвеевич вовремя удержал меня. Как же Муньке не серчать, когда ему разорение: так дурить гиляков больше ему не приходится, как прежде.

– Значит, товар наш берут хорошо?

– Смотрите по соболям! Да вы сами, Геннадий Иванович, торговали здесь, знаете. На Тыре вас помнят. Даже слишком наш товар хорош для гиляков.

Березин бывал на Кяхте, встречался и с китайскими торговцами, служил у купцов в Иркутске, потом торговал в Якутске в компании, торговал и в городе, и вразвоз, бывал на факториях.

Приехав в Петровское на службу в компанейскую факторию, он поразился, как умело ведут дела некоторые маньчжурские торгаши на Амуре. И еще тем, какие распоряжения отдал ему Невельской и как он стал торговать компанейским товаром по своему усмотрению, вопреки всем инструкциям, и того же требовал от Березина. Приказал всем офицерам в разъездах называть себя самостоятельными, независимыми от фактории торгашами.

Березин понимал, что маньчжуры – опасные соперники и что у них есть козырь – водка, чего нет у нас. Соперничать с ними можно, лишь торгуя товаром хорошим. Но дурак и хороший товар отдаст и в дураках останется! Еще нужно и умение. И Березин постарался, и Чихачева учил, как лучше действовать. Невельской доволен. Соболей привезено гораздо больше, чем предполагалось.

Недаром обсуждали всю осень, как торговать. Немало помог своими советами пятидесятилетний прапорщик Дмитрий Иванович Орлов, который прожил среди гиляков два года и еще прежде бывал тут у них. Теперь и он путешествует в качестве купца по тайге, торгует и делает опись. Как-то у него идут дела?

Вошел боцман Козлов.

– Что тебе? – спросил капитан.

– Баня готова… Да, каким мылом прикажете каюров мыть, ваше высокоблагородие?

– То есть как – каким мылом?

– Да приказчик Боуров спрашивает, мол, казенным или компанейским? А если, мол, компанейским, так чтобы я прислал письменное требование.

– Вот видели, Николай Матвеевич, какую мы бюрократию продолжаем здесь разводить, – обратился Невельской к Чихачеву. – Да это не просто бюрократия: Боуров в бюрократии видит проявление патриотизма! А ну, Боурова сюда. Это все протест против меня. Разве я не понимаю. Эх, компанейские питомцы!

Козлов, уходя, похлопал дверью, которая не закрывалась, почистил ее чем-то и наконец притворил.

– Служащие Российско-американской компании в Аяне с Кашеваровым во главе все время внушают своим приказчикам, – тут Невельской кинул строгий взгляд на Березина, – что не лавка для экспедиции, а экспедиция для лавки!

«Если это в мой огород, то совсем напрасно, – подумал Алексей Петрович Березин, – что я и доказал! Очень уж пылок наш Геннадий Иванович».

Пришел приказчик. Невельской принялся отчитывать его. Березин обернулся к двери и хитро подмигнул Боурову.

Когда ушел приказчик, Невельской сказал, что новая экспедиция должна из бассейна Амгуни перевалить через хребты в бассейн реки Горюн… И он заговорил про такие далекие и глухие места, о которых Николай Матвеевич слыхал только мельком.

«Ему легко строить подобные планы, – с обидой подумал мичман, идя от Невельских. – Но что все это значит? Не меня ли Геннадий Иванович в новую экспедицию собрался послать? Нет уж, довольно! Неужели он не понимает, что я устал!» Не раз Чихачев проклинал себя, что ушел с «Оливуцы» и остался на берегу, и давал зарок, что никогда больше не пойдет в сухопутные экспедиции. Еще сегодня он как-то постеснялся свои претензии выразить. Екатерина Ивановна восхищалась, слушая его рассказы, и он почувствовал при ней себя героем.

После бани Николай Матвеевич и Березин отдохнули у себя в офицерском флигеле, отдали белье в стирку. Вечером снова были у Невельских.

Пришла Орлова, темно-русая, совсем молодая женщина в пуховом платке и в ватной телогрейке. Она из якутских мещанок. Муж ее, Дмитрий Иванович Орлов, ищет каменные пограничные столбы, якобы поставленные маньчжурами под Становым хребтом[8]. Об этих столбах идет спор в науке, в Географическом обществе, в министерстве у Нессельроде, а гиляки, когда их об этом расспрашиваешь, смеются и говорят, что ничего подобного не существует.

Пришел штурманский поручик Воронин, как всегда серьезный и скромный. Он в ватной куртке и валенках.

А вслед за ним появился доктор Орлов, однофамилец Дмитрия Ивановича. Доктор только что вернулся из селения Коль, куда ездил лечить гиляцких детей.

К чаю Екатерина Ивановна успела испечь пудинг из риса, который привез Березин от маньчжуров. Орлова принесла сибирское кушанье собственного приготовления – сбойны – давленные ядрышки кедровых орехов.

К вечеру ударил сильный мороз. Екатерина Ивановна тоже надела ватную куртку. В комнате прохладно, в такую погоду почти невозможно натопить дом. В казарме, где живут сорок человек и непрерывно топятся два чувала, гораздо теплей. Простой народ умеет согреться и приспособиться. Там топят всю ночь, стены завалены снаружи снегом, казарма как бы закутана.

Слушая своего начальника, Березин хитро щурился.

«Но на кого же Геннадий Иванович рассчитывает? – думал Николай Матвеевич. – Кто будет исполнять все эти неисполнимые планы? Там, куда Невельской метит, нет ничего – безлюдье, пустыня лесная. По Амуру ехали, так хоть в деревнях ночевали, и то еле живы, а в тайге с голоду погибнешь».

Екатерина Ивановна заметила, что Чихачев чем-то недоволен, но не догадывалась о причине и по-прежнему смотрела на него с восхищением.

Вдруг Чихачев заметил выражение ее лица. Как электрический ток прошел по нему. Он взглянул на себя ее взором и подумал, что, быть может, действительно для него нет ничего неисполнимого, ведь это только иногда кажется, что не выдержишь. Малодушие какое-то! Мысль эта воодушевила Николая Матвеевича. Как и каждый молодой офицер, он втайне не раз мечтал совершить подвиг.

– Но снабжение и снаряжение нашей экспедиции, Геннадий Иванович, – смело заговорил Николай Матвеевич, показывая, что не желает сдаваться сразу, – поставлено было из рук вон плохо. Мы торговали и угощали, а сами вернулись голодные и еле живые.

Незаметно для себя Чихачев в этот вечер оказался втянутым в рассуждения о планах нового похода и даже стал развивать мысли, что и как лучше сделать.

– И нельзя брать с собой в такую дальнюю дорогу большой груз товаров и продуктов.

Невельской желал послать две экспедиции: одну – через горную область, другую с тремя-четырьмя нартами товаров и с продуктами – по Амуру.

– Первая будет исследовать, – говорил он, – а вторая – производить расторжку и мену и будет обозом первой. Чтобы видели: страна наша, мы все время ездим по краю, заботимся о безопасности жителей! Для этого взять с собой вооруженных казаков. Одного, посмышленей, назначим вторым купцом, и будто бы вы, Алексей Петрович, путешествуете с ним в компании, но опять товар порознь. Назначить пункт, где встретитесь с Николаем Матвеевичем, когда он выйдет из тайги. Вот вам и не придется, Николай Матвеевич, тащить с собой на Амгунь и оттуда через хребты груз товаров и продуктов. Получите пополнение от Алексея Петровича на Амуре и дальше пойдете вместе в Де-Кастри, снабженные вполне!

«Он уже назначил меня и Березина в начальники экспедиции и маршрут придумал!»

Невельской пошел к карте и стал говорить, что это только начало и он пошлет еще одну, третью экспедицию – на Сахалин.

– К рождеству вернется Дмитрий Иванович. Бошняк будет нашим гостем. Мы, господа, соберемся все вместе, наши представления о крае станут полней, и мы отдохнем и повеселимся. Заодно и решим, обсудим все сообща, куда и кто пойдет.

«Вот бы куда мне! На Сахалин! – подумал Николай Матвеевич. – Рядом Япония! Роскошный, как слышно, остров!»

– Я бы на Сахалин с удовольствием!

Екатерина Ивановна тут заметила, что хорошо бы приготовить на праздник домашний спектакль, разыграть комедию.

– Да, – согласился Невельской, – теперь начинается самое трудное, пуржливое время года, и раньше чем через месяц после рождества никто никуда не тронется.

У Чихачева на душе отлегло. Право, стоит, как Екатерина Ивановна предлагает, разучить «Женитьбу» или еще лучше сцены из «Ревизора» и тем временем обдумать все хорошенько.

«А Геннадий Иванович хитер, хоть и запальчив, – думал Березин, – знает, чем приманить нашего брата». Похоже было, что все экспедиции Невельским давно обдуманы.

Глава четвертая

ТОРГОВЛЯ

Утром Невельской пошел в магазин. Светало, и снега косы, залива и моря слились в сплошной синеве. Нынче зима снежная, и вся коса выросла аршина на три.

Пост раскопан, как открытый разрез с ходами на руднике, и на дне его – дома. Местами укатаны съезды для нарт и лыжников. Внизу тихо, не страшен ветер, когда подует с моря, и мороз не так бьет людей. Над снежным городком торчит вышка с флагом и часовым.

«От снега теплей!» – говорят казаки.

К старому, вытащенному на берег бригу «Охотск» ведет ход в сугробах. Вокруг – завалы снега, а за ними вдали – заструги по всей косе.

На судне каюты, в том числе и капитанская, разгорожены, переборки между ними сняты – образовалось обширное помещение. С потолка, как огромное меховое одеяло, свешивается сплошная мохнатая стена из полномерных лисиц. При свечах работают приказчики. Тут же двое гиляков.

Березин и Боуров рассматривают на прилавке каждую шкурку, сортируют соболей. На небольшом столе стопка бумаги, чернильница, счеты и большая книга. Боуров время от времени записывает число и сорт принятых шкурок.

Тепло. Топится железная печь. По стенам – полки с товарами. В соседнее помещение открыта дверь, там, в бывшей жилой палубе, виднеются бочонки и шкуры больших зверей: медведей, лосей и тюленей. В трюме тоже полно звериных шкур.

Гиляки – соседи, приехали с острова Удд. Они соблюдают порядок и с любопытством смотрят и ждут, когда приказчики закончат дела и займутся ими.

Когда вошел капитан, они поднялись и обняли его по очереди. Таков гиляцкий обычай. Геннадий Иванович строго его придерживается, что нередко вызывает насмешки некоторых его подчиненных.

Торг на посту ведется компанейским товаром, и от Компании присланы приказчики «в распоряжение начальника экспедиции», как просил Муравьев.

Магазином и всем торгом заведует Дмитрий Иванович Орлов. В правлении Российско-американской компании в Петербурге, а также в Аяне, где находится важная фактория и склад для пушнины, прибывающей из Аляски, считают, что в Петровском главное – магазин, а не экспедиция. А экспедиция только для охраны торга. Но Невельской подчинил магазин экспедиции, отстранил Орлова от управления торговыми делами и занимается ими сам, требует от приказчиков полного и беспрекословного подчинения. Цены он меняет и твердит, что всю ответственность берет на себя.

– Когда приехали? – спросил капитан у гиляков.

– Вчера, – испуганно ответил добродушный, толстый Момзгун.

– Вчера на магазин ходили, – сказал, как бы оправдываясь, другой гиляк, Хурх.

Он тоже невысок ростом, лохматый, черный, как жук, с редкими усиками и с пристальными глазами, черными как угли.

– Как раз магазин закрывали, – добавил он, кивая на Боурова, – наша не попали!

– Ночевали деревня! – пояснил Момзгун.

– Имя в охотку! Сами рады поглядеть и у нас пожить, – сказал черноусый молодцеватый Боуров.

Невельской покосился на приказчика.

– Дивные меха привезли, вашескородие!

– А ты опасался, что товар зря транжирили. Вот теперь напиши в Аян, что не даром хлеб едим.

– Завсегда напрасно укоряете, Геннадий Иванович. Я ведь человек подневольный.

Боуров, несмотря на все распоряжения Невельского, оставался верен своему долгу и пытался, сколь возможно, отстоять то, что требовалось данными ему от компанейских служащих инструкциями.

– Глядите, Геннадий Иванович! – воскликнул Березин, растягивая перед огнем черную шкурку. – Глядите, какой мерный! Тигр, а не соболь! Вот зверина! Черный… А посмотрите, какая ость. – Березин дунул в мех, который открывался воронкой под струей воздуха, обнаруживая густой волос. – Какая-то мамзель, купчиха ли напялит на себя! Как полагаете, Геннадий Иванович? Куда этого соболя вывезут? Этот сорт называется у нас «баргузинский». В верховьях Амгуни, говорят, высокие горы со снегом! Там в холоде родятся такие, в хребтах.

Невельской присел на табуретку, угостил гиляков табаком и сам закурил трубку.

– Твоя лавка? – спросил свирепый Хурх.

– Моя.

– Богатый! – похлопал Момзгун по плечу капитана. – Хозяин?

– Хозяин.

– И он тоже хозяин? – кивнул гиляк на Боурова.

– Тоже хозяин!

У гиляков был такой вид, словно им чего-то надо от Невельского. Он догадывался, дело обычное.

– А как ты нерпу зимой бьешь? – спросил капитан Хурха.

– Копьем!

– И стрелой. Или такой штука тоже есть, такой маленький, потом есть еще большой… – сказал Момзгун.

Видя, что капитан на этот раз угощать их не собирается, гиляки стали поглядывать на полки.

– Покажи вон тот красненький, – сказал Момзгун.

– Боуров, снимите для них сукно.

– Они надоели мне, Геннадий Иванович! Сами не понимают, чего хотят, – ответил приказчик. – Красное сукно ему брать не на что, это товар не по нему-с. А что я ему предлагаю – он не берет. Чуть ли не весь магазин для него перерой, а мне некогда, сами видите, – добавил он с раздражением.

Невельской поднялся, и не успел Боуров опомниться, как уж он достал с верхней полки кусок сукна и кинул его ловко, так, что оно частью развернулось по прилавку. Гиляки поднялись и с серьезным видом стали трогать сукно.

– Только зря замарают! – как бы оправдываясь, пробурчал приказчик. – У тебя не на что это покупать, – вразумляюще сказал он гиляку. – Вот миткаль, это по тебе!

Боурову казалось, что Невельской зря хвастается и упрекает его, выказывая себя заправским торгашом.

Березин мотнул головой, подмигнул товарищу, как бы предостерегая его. Но Боурова трудно остановить.

Капитан стал кидать драдедам[9], а потом плис, ситец. Волны материи бушевали на прилавке.

– Позвольте уж я, – засуетился Боуров.

Гиляки достали двух лисиц из мешка, и торг состоялся.

– Запишите все, Боуров!

Капитан повел гиляков к себе. Момзгун и Хурх после обеда укатили домой.

– Как же можно этак обращаться с покупателями! – говорил Невельской, явившись к приказчикам. – Да вы в своем уме? Маньчжур при торге непременно угощает их, одаривает мелочами и всячески ухаживает. Вы-то, Алексей Петрович, знаете это отлично.

Алексей Петрович Березин молчал, показывая, что тут дело не его и он вмешиваться не собирается. Он – разъездной торгаш. Лавка – дело не его.

– Так мы отгоняем от себя покупателей!

– Я не могу разорваться. Какой прок в их лисах, пока вон сколько товару надо убрать. Да и лисы их не так уж хороши! – возразил Боуров.

– Да разве дело в лисах! Умейте взять хорошие меха, но умейте и на риск идти. Ему нужно – дайте, он отплатит в другой раз. Но не оскорбляйте! Как мне вам в голову вбить, что экспедиция не может ограничить свою деятельность извлечением прибылей для Компании. Поймите раз и навсегда: каждый, кто приходит к нам, должен уйти нашим другом. В этом смысл.

– Я этот смысл не могу послать вместо отчета в Аянскую факторию! – раздраженно ответил Боуров. – Товары все на мне в этой лавке, и я ими распоряжаюсь!

– Я здесь капитан, как на судне среди океана, и распоряжаюсь всем я и могу отстранить вас и судить военным судом! И отвечаю за все я! Извольте подчиняться! Извольте не портить мне отношений с туземцами, не знакомить их с вашим отвратительным компанейским бюрократизмом!

– А если, может быть, являются те, кому не на что купить?

– А вам-то какое дело? И в этом случае извольте шевелиться, все показать добросовестно. И я буду следить и взыскивать с вас, если мое распоряжение не выполните. Извольте угощать их, на это средства вам указаны, и я представил вам мое письменное распоряжение! Каюрская изба к вашим услугам, и не посылайте их ночевать в деревню, они наши гости. Это их обычай, мы должны его придерживаться. За нами такая сила, как наш товар, не сравнимый ни с чем для них! Так умейте воспользоваться выгодой, отбросьте раз и навсегда эту надутую важность, гиляк такой же человек, как вы! И как я! Верно, Алексей Петрович?

– Это как вам будет угодно, Геннадий Иванович, – отвечал Березин.

– Вот так-то, господа! Поймите, что мы и Компанию вашу не оберем, так как соболя тут слишком дешевы и мехов много. Но дайте народу избавление от маньчжурских купцов и не уступайте им, а то на этом сыграют, и нам может прийтись плохо.

– Поначалу малая была торговля, – говорил Невельской, придя к себе домой, – а теперь все больше, и мы весной отошлем с первым судном большую партию отличных соболей. Подло это, как подумаешь, что трудимся для акционеров Компании, да что поделаешь… Гиляки очень довольные уехали, а Боуров – бюрократ, вчера даже разговаривать с ними не стал и не пустил в магазин! Проклятые нравы! Гиляка надо понять, для него торговля – отрада. Но ему хочется иметь свободу выбора, он то к одному купцу пойдет, то к другому и тоже ищет выгод. Поэтому они боятся сговора купцов, то есть монополии, которая им ненавистна, и они хоть и дикари, но отлично понимают, что это такое. Они у меня всегда спрашивают, кто у нас хозяин, кто работник, почему, мол, ты говоришь, что вы друг другу чужие, а товар у вас лежит вместе. Видишь, до чего они додумались! Они знают, что в верховьях реки маньчжурские купцы составили компании, поделили речки между собой и закабаляют гольдов, так что тем и некуда уйти, если бы и захотели. На них из Китая движется опасность, и они это понимают и боятся, не с тем ли и мы приехали. Они уже говорили мне, что маньчжуры устанавливают цены общие и между ними, видно, здесь готовится тайный сговор, но гиляки им не хотят поддаваться, грозят ножами и стращают, что перестанут маньчжуров пускать в свою землю! Не хотят монополии, которой боятся, как огня, хотя и не читали газет. Только бы мы с умом действовали и торговля налаживалась бы у нас и с ними, и с маньчжурами.

Невельской рассказывал жене, как в сорок девятом году впервые сошелся с маньчжурскими купцами и еще в то лето наблюдал их торговлю.

– Первое их преимущество – водка. Действуют беспощадно, угощают покупателей, при продаже разводят ее или что-то добавляют, отчего пьющий совсем дуреет. Второе – знание гиляцкого языка и обычаев. А у нас ты единственная во всей экспедиции, кто добросовестно учит его… Еще Иван Масеев.

– Да Дмитрий Иванович знает.

– Но без тунгусов или Чумбоки и он никуда. Хорошо, что соседи наши сами быстро выучиваются по-русски. Как действуют маньчжуры? Купец придет в гости, рассказывает новости: о богдыхане, о войнах, о торговле. Тут потом в ход идет все: и сплетни городские, и небылицы, и все, что делается в соседних державах, и как бы о военных маневрах! Гилякам это нравится, дает пищу воображению. Купец дарит им разные мелочи, уверяет, что привез для них из Китая нарочно подарки, не забудет жену, детей. Еще угощает… Меха скупает по дешевке. Но если надо – дает в долг и понемногу закабаляет. Он становится необходим. Как такому откажешь? Позь мне много рассказывал и Чумбока тоже. Тягаться трудно, если будем действовать как бюрократы! И куда только маньчжуры не добираются! Мунька ездит на Коль, на Сахалин. Но у них есть способы, которые нам трудно перенять. Туземцы страдают от них, но без них не могут. Трудно нам тягаться, но я добьюсь своего.

На другой день прикатил с Удда Тятих, такой же маленький и толстый, как Момзгун. Явился прямо к Невельскому, поцеловал его, попил чаю и попросил показать тот товар, что вчера покупали его товарищи.

Невельской послал за приказчиком, и вместе пошли в магазин.

– Да он не возьмет ничего! – сказал Боуров, показывая то один кусок, то другой.

– Не наше с вами дело! Обязаны показать все, что просит.

Тятих заставил снимать сукно с верхних полок, щупал и потом сказал, что брать ничего не будет.

– У меня на них есть нюх, Геннадий Иванович, – сказал Боуров с гордостью.

– Возьми в долг! – сказал Невельской гиляку.

– И в долг не надо!

– Если бы не ваше приказание, Геннадий Иванович, хоть вы меня завсегда упрекаете, – сказал Боуров, видя досаду на лице капитана, – то я бы дал ему такого пинка, что он бы летел через трап и еще на три сажени в снег вошел.

– Не смейте!

– Разве я не понимаю, Геннадий Иванович! Я завсегда все понимаю, и даже политичность ваша понятна, и обхожусь поэтому с ними ласково, а совсем не так, как они заслуживают. Вот вы сравниваете торговлю нашу с маньчжурской. Да разве можно! У маньчжуров нет ничего хорошего, кроме шелков и дабы синей. Крупа? Да грош ему цена, их пшену! А мы даем ситец, сукно, скобяной товар, инструмент! Эх ты! – с презрением сказал он Тятиху. – Так ничего не берешь?

– Не-тю! – ответил, свирепо хмурясь, одутловатый широкогрудый гиляк и поспешно улыбнулся.

– А ведь считается у них богачом! – сказал Боуров. – Вон и шапка отделана соболем, и хохотунчик из выдры. Они ведь, как маньчжуры, ценят выдру дороже соболя.

Гиляк, улыбаясь, поцеловал и приказчика, и Невельского и уехал.

– Вот, видели его! Перерыл всю лавку, да и был таков. Но я бы не посмотрел, что он богач! И как вы, Геннадий Иванович, благородный человек, позволяете себя целовать дикарю?

На другой день явились гости издалека. Во главе их старик Чедано, знакомый Невельского с лета прошлого, пятидесятого года. Этих пришлось угощать как следует. Их поместили в каюрской. Там теперь поставлен еще один очаг, сделаны нары, столы, табуретки, есть котел для приготовления пищи. Питкен там топит печку, хозяйничает и готовит гостям пищу.

Чедано привез подарки: свежее мясо оленя, меховые торбаса Невельскому и рукавички его жене.

Невельской водил Чедано с его приятелями в магазин. Боурову пришлось опять все показывать. Невельской отдарил гиляка табаком, бусами и материей.

Чедано плохо говорил по-русски, поэтому пришлось вызывать казака Масеева. Обычно переводит Позь, умный и грамотный гиляк, который сейчас путешествует с Орловым.

Чедано остался ночевать в каюрской. Ужинать гиляки пришли к Невельским.

– Алексей твой помощник? – допытывался Чедано.

– Мой товарищ.

– А Николай?

– Тоже мой товарищ.

– А почему у них нет своих лавок? Где их товар?

– Товар мы держим все вместе, в магазине.

– А-а! А не ты главный у них?

– Я по службе главный. А они торгуют сами по себе.

– Ты сегодня только свой товар показывал?

– Да…

– Пусть придет Алексей и мне свой товар покажет. Он у нас ездил и очень хорошо торговал. У него товар дешевле, чем у тебя. Его все хвалили. Но я его не застал.

Послали за Березиным. Тот принес сарпинки и солдатского сукна. Живо вошел в роль, хвалил свой товар, хвастался, щелкал языком, принес свою водку. Чедано был в восторге и полез в мешок за оставшимися лисами и соболями.

– Мы любим торговаться, – признался он. – Если у одного купца нужный мне товар плох, идем к другому. Каждый купец хочет нас обмануть, и мы его тоже обмануть стараемся.

– А удается?

– Конечно! А вот если купцы сговорились, то я кругом попался! А у вас сговора нет? – вдруг с испугом выкатил глаза старик.

– Наоборот, я запрещаю по одной цене продавать!

«Эх, Геннадий Иванович, проговорился!» – подумал Березин.

– Вот это хорошо! – успокоился Чедано и поскреб лысину ногтями. – А маньчжуры про вас говорят, что у вас одна компания и вы хотите их совсем выгнать. Это правда разве?

– Нет! Но почему ты так беспокоишься? Ведь ты сам знаешь, что они вас обманывают. И обижают. А ты их защищаешь.

– Вот и я говорю! Обманывают обязательно! И обижают сильно… Но, капитан, не гони их, пусть они торгуют! И они и вы! Ладно?

– Пусть. Мы им не запрещаем, а напротив – объявляем всюду, что будем охранять их торговлю и жизнь. И сами готовы торговать с ними. Только пусть вас не обманывают. Ведь ты сам был со мной, Чедано, на Тыре, когда я впервые встретил маньчжуров. Я не прогнал их и объявил: пусть честно торгуют.

– Да, это верно, от них бывает и горе. Но выгонять их не надо. Они торгуют плохо, но зато подарки дают. И мы их товар тоже любим. У них такие красивенькие легонькие вещицы есть. И вкусные тоже…

– Согласен с тобой.

– А теперь очень много про вас разговоров всюду.

– Эти слухи пускают про нас из зависти сами маньчжурские торгаши.

– Может быть! – согласился Чедано. – Говорят, что вы хотите все захватить, тогда цены будут единые и никто не сможет от вас убежать, и тогда, не имея соперников, вы будете у нас все брать даром. Верно?

– Нет, не верно!

– А ваш магазин всегда охраняется? – спросил Чедано.

– Всегда! Там человек ночует.

– Вот это хорошо! И хорошо, что вы с пушками. А магазин ведь это ваш корабль, и он дырявый, можно стрелять через дырки. Вы его можете оттолкнуть в воду и плыть, чтобы торговать? Хорошо, у тебя много товарищей. Я тоже так хотел бы! Тебе жить не страшно! И ездить всем вместе хорошо, компанией. Торговать! Да и как нам ссориться с маньчжурами? Ведь ты, если захочешь, уплывешь на своем магазине. А нам некуда плыть. Мы тут остаемся.

– Нет, мы никуда не собираемся. Будем всегда защищать вас.

– А вот у нас был случай на Амгуни, ехал твой парень, который живет в Николай-посту, сам Николай…

– Бошняк?

– Так, конечно! И ехали маньчжуры. Один маньчжур обманул, давно еще, у нас дядю, и наши гиляки решили его убить. И схватили за руки и за ноги, встретив на дороге. И как раз ехал Бошняк. Выскочил из нарты, услыхав крик. И сильно бил наших гиляков, ударил по лицу и в грудь и сказал, что человека убивать нельзя. И вместе с маньчжуром поехал дальше.

– Я это знаю. А почему тебе это не нравится? Если маньчжур виноват, то пусть жалуются, и мы заставим вернуть его все, что он взял незаконно, а убивать человека нельзя.

– Разве нельзя? – с невинным выражением лица спросил старик. – Дядя тогда сказал, что плохо, если русские и маньчжуры познакомятся. Пусть бы лучше ссорились.

Гиляки задымили весь дом, после них остался запах собачьих и звериных шкур.

– Не зазнавайтесь, господа! – сказал Невельской своим офицерам и приказчикам, которые присутствовали при этом разговоре. – Вы видите, как желают сохранить они торговлю с маньчжурами. И те не глупы! И нам надо стараться торговать с маньчжурами. Они могут стать нашими друзьями, быть может, и оптовыми поставщиками нужного нам продовольствия.

Все разошлись. Пришлось студить избу, открывать дверь, проветривать. Печь топилась, и в трубу тянуло.

– Торговля идет бойко! – говорил Геннадий Иванович, садясь в углу за письменный стол. – Но и хлопот много. Опять грязь и тебе неприятности.

– Не беспокойся, Геннадий! Я всегда рада твоим гостям!

– Я знаю, что надо пользоваться, если они охотно идут. Но всех водить к себе мы с тобой не можем. Мне тогда все бросить надо и только ими заниматься. А мне все же придется отчеты составлять, следует написать в правление, что мы тут делаем! – Он показал на кучу бумаг. – В каюрской теперь столы и котел, и я велел, чтобы приказчики там сами всех угощали или назначали бы вместе с боцманом людей для этой цели. А я туда буду ходить на «говорки»!

Глава пятая

РОЖДЕСТВО

Ночью Николаю Бошняку – двадцатилетнему начальнику Николаевского-на-Амуре поста – часовой доложил, что видно северное сияние. Николай Константинович так устал и так ждал рассвета и часа отъезда, что даже не вышел из юрты и не захотел взглянуть. Не верилось, что на рассвете – в путь, а вечером – у Невельских!

Позавчера проезжал Дмитрий Иванович Орлов. Он, возвращаясь из командировки, заночевал у гиляка Ганкина в стойбище Вайда, в семи верстах от Николаевского поста, где его застала ночь и непогода, и явился утром. Привез массу новостей. Но хотел засветло в тот же день попасть домой, в Петровское, где его ждали к празднику, посидел в юрте у Бошняка час, попил горячего чая с лепешками и помчался дальше. Хоть и спешил, а много интересного успел рассказать о своей поездке.

– Нашли пограничные столбы на Становом хребте? – спросил его Бошняк.

– Никак нет! Их нет, а груды камней, про которые идет толк, – места для ярмарок.

– Слава богу… А я нынче тоже был в экспедиции, ехал по Амгуни в нартах и все смотрел на горы, думал о вас, что непременно увижу в трубу Дмитрия Ивановича.

– Мы с Позем очень далеко были от Амгуни, Николай Константинович.

В командировку Орлов выехал из Петровского на север, через Коль и озера направился к хребту, считавшемуся пограничным, проехал вдоль его подножия, свернул на Амгунь и вернулся с юга.

Надо бы ехать было с ним в Петровское, да Бошняк еще не собрался. Но приезд его сильно подстегнул Николая Константиновича.

Теперь Орлов все подробности расскажет. Чихачев вернулся тоже. У Невельского много новостей: может быть, почта пришла.

Бошняк эти дни работал, как рядовой, с топором в лесу, старался разделить со своими казаками и матросами их тяжелую долю. Заготовляли строевой лес. С осени был приказ Невельского: построить к зиме теплые помещения для людей, баню и сделать засеку.

Баня готова, срублена из сырого леса. Готова и засека. Для команды вырыто жилье в земле. Стоймя поставлены бревна, снаружи обложены дерном. Сделаны нары, грубые столы и табуретки. Пол земляной. Крыша крыта дерном.

В таком помещении с земляными стенами живет на нарах более двух десятков людей, двое семейных с женами и детьми здесь же. Бошняк понимает, что это мука, а не жизнь. Духота, теснота, стоит смрад от светильников с тюленьим жиром. И от сырости, от плохой пищи люди болеют.

Такая же землянка, но поменьше – у Бошняка. С ним живут приказчики и горный штейгер Попов – невысокий, сумрачный человек, прослуживший добрый десяток лет среди каторжников на рудниках Забайкалья. В душе Николай Константинович недолюбливает этого штейгера.

На зиму казаки насолили черемши; из Петровского доставили бочки с капустой. Рыбы насолили и навялили, стоят с ней самодельные долбленые ушаты.

Осенью прибыли из Охотска две женщины – жены казаков. Вся команда их встретила с радостью, убирали к их приезду казарму. С их прибытием команда подтянулась.

Жены нижних чинов готовили пищу, содержали помещение в чистоте, стирали, ходили за двумя коровами, для которых тоже выкопано и крыто жердями с дерном помещение.

Вечерами обязательно – песни, пляски, чтобы народ не чах и не зяб.

Каждую неделю – баня. Бошняк полюбил простую баню. И отдых, и удовольствие. Потом – по чарке водки.

День и ночь пушка наготове, как велено; при ней часовой, и в любой миг по тревоге все станут в ружье.

Николай Константинович иногда думал, что и в подобной жизни на далеком посту есть своя поэзия. Но вот получил приглашение на праздник в Петровское, и появилось такое чувство, как будто из тюрьмы отпускают в родную семью. Только сейчас понял, как надоело жить в сырой землянке и все эти караулы, рубка леса, черемша и капуста, перевесы и дележка порций, счет продуктам, свечам и салу…

С рассветом Бошняк пошел в казарму. За Николая Константиновича на посту оставался присланный недавно из Петровского бойкий и разбитной унтер-офицер Салов. Старый унтер Тихонов из команды «Байкала» заболел и отправлен в Петровское. Приказчик Березин по делам задерживается там же.

– Не беспокойтесь, ваше благородие Николай Константинович, будет все в порядке, – сказал Салов. – Людей я знаю всех еще по Охотскому порту и вижу их насквозь. Я их не обижу, но и спуску не дам. Для вас все готово. Аносов едет на праздники в Петровское, сейчас подаст упряжку, только вот собаки маленько заморенные.

– Что это у тебя с носом, Шестаков? – спросил Бошняк, обращаясь к высокому красивому матросу.

– Кто тебе морду погрыз? – усмехнулся Салов.

– Крысы! – печально ответил Шестаков.

«В самом деле, ему обидно! – подумал Бошняк. – Матрос из команды «Байкала», один из лучших был на судне, любимец Геннадия Ивановича».

Вдруг все стали смеяться.

– Глянь, робя, Шестакова крыса за нос укусила!

– А Замиралова за ногу!

– Вон как, ваше благородие, – показывая завязанную ногу, сказал старик Замиралов.

– Искусала – значит, спишь крепко!

– Летом построим казарму, и крыс в ней не будет! – сказал Бошняк.

– Слыхали? – добавил Салов, обращаясь к казакам. – Теперь уж недолго!

– Да вот на них ловушки лажу; пока вы ездите, Николай Константинович, может, всех переловим, – сказал худой смуглый матрос Веревкин.

Собаки вихрем помчали Бошняка. Чуть отъехал от поста, и не стало видно строений, все снегом занесло, лишь торчат трубы. Подумал: «Нелегка жизнь ради идеи. Известность можно приобрести и в Петербурге, не подвергая себя подобным лишениям». Он понимал, что еще придется возвратиться сюда, и от этого являлись обидные мысли. В Петербурге не очень желали осуществления замыслов Геннадия Ивановича, даже государь запретил распространять влияние экспедиции, а Невельской уж после этого опять рассылал объявления, что страна наша. «Боже, чем все это кончится?» Бошняку тоже пришлось побывать с казаком Беломестновым в одной из непродолжительных экспедиций. Но казалось, что его, как самого молодого из офицеров, да еще родственника своих костромских знакомых, Невельской бережет и в трудные экспедиции не отправляет и что успех первой экспедиции зависел не столько от него, как от Беломестнова, который теперь в Петровском ждет новой экспедиции, а пока возит воду.

… Собаки хороши и мчали быстро. Аносов каюрил не хуже любого гиляка. После полудня между сопок завиделось море во льду, на косе дымили трубы. Николай Константинович глазам не верил, что подъезжает.

Вот и Петровское, слава богу! Снег, слепящее солнце, крепкий мороз, и такое чувство, как будто явился домой в Кострому. И там сегодня ждут звезды! Сочельник! А после рождества – святки, все это так торжественно! Может быть, Геннадий Иванович разрешит и святки пробыть в Петровском…

Невельская в шубке и Геннадий Иванович в форме вышли на улицу встречать Колю. Тут же Чихачев, доктор Орлов, Воронин, знакомые казаки и матросы. Крики радости, объятия и поцелуи без всяких чинов. Всплескивает руками невысокий Беломестнов.

– Здравствуй, брат Кир! – обнял его Николай Константинович. Подошел пожилой рослый и плечистый мужчина с густым загаром и черными бровями.

– Доехали, Дмитрий Иванович? – обрадовано воскликнул Николай Константинович.

– Как видите! – отвечал моложавый старик. Широкой, большой ладонью схватил он руку Бошняка.

Тут и Позь – рослый худой гиляк с большим лбом, и жена Дмитрия Ивановича Орлова – молодая, красивая, с выражением спокойного достоинства на смуглом лице.

Почты, оказывается, еще нет. Что делается в Петербурге, в Иркутске и в Костроме – неизвестно.

Орлов – старый штурманский офицер. Был под судом за убийство из-за женщины. В ссылке жил в Охотске и в Аяне, служил в Компании, был нужен, его не держали в тюрьме. Он женился. В прошлом году Муравьев выхлопотал ему прощение и чин штурманского прапорщика. Орлов считается заведующим торговой лавкой в Петровском зимовье, состоит на службе в Компании и отвечает перед заведующим ее Аянской факторией капитаном второго ранга Кашеваровым за все товары.

Во время поездки душа его болела, как тут Невельской распоряжается товарами и как идет торговля. Какие бы приказы Невельской ни отдавал, но в конечном счете придраться смогут к Орлову, и даже обязательно придерутся.

Возвратившись в Петровское, Дмитрий Иванович даже не пошел в первый день в магазин, не ожидая увидеть там ничего хорошего. Явившись к Невельскому, он доложил с подробностями о поездке и, представив карты, пошел отмываться и отсыпаться.

Вечером в тот же день рассказывал Невельским о поездке, о том, что про пограничные столбы никто в тех краях даже не слыхал.

Выехав из земли гиляков, он держал путь на запад, к хребту. При встречах Орлов понимал негидальцев и других туземцев. Он отлично говорил по-тунгусски. Встречался он на реке Горюн с самогирами и с гольдами. Потом был на озере Удыль. Более всего поразило его, что в стойбище Пуль, напротив этого озера, где жили главные и самые богатые маньчжуры, он был принят очень радушно. Пришлось остановиться в их доме. Вслушавшись в маньчжурскую речь, он почувствовал, что понимает и их. Он прожил в Пуле два дня, толковал без переводчика и расстался с купцами по-приятельски. Гиляк Позь удачно сменял маньчжурам лакированную посуду, привезенную им самим с Южного Сахалина от японцев, и орлиные хвосты на шелковые халаты.

На другой день утром Орлов пошел в магазин и был поражен, сколько тут наторговали мехов. Но Боуров недоволен, жаловался, что Невельской объявляет настоящую войну Компании, ругает ее правление; товары все продаются по разным ценам, так что невозможно составить отчет. Одна надежда: скуплены меха в большом числе. Но как уверяет Боуров, упущены большие барыши, которые составили бы здешней лавке славу, а служащие получили бы вознаграждение. И все идет прахом из-за политики Невельского.

– В такой мороз, сами знаете, Дмитрий Иванович, покупатель водки просит и отдаст за нее все, – говорил Боуров. – И торговать с водкой легче. А Геннадий Иванович насчет водки строг: она, мол, нужна к весне для команды, когда начнется цинга. Да можно завалить весь пост соболями при водке и с нашим товаром! Обратно – произвести оборот: на хорошее сукно этой же водки скупить у маньчжуров. Мы держим для дикарей гостиницу и пластаемся перед ними в каюрской, когда его чаем не нагреешь и печка не поможет, если он отмахал полдня нартами. А дай ему полуштоф, он зальет в глотку, и ему не надо угощений и всех разговоров, он отдаст меха сам. А мало, что гиляка накорми, – дай его собакам юколы, если у него своя вышла.

Дмитрий Иванович понимал всю эту политику.

– Наплюйте на Компанию, Дмитрий Иванович, – говорил ему в тот же день Невельской. – Я написал, что беру всю ответственность на себя и имею на это основание, облечен особыми полномочиями. Помните, у нас тут как свое государство, не зависимое ни от какой бюрократии. И выполнять мы с вами будем лишь разумные и приемлемые распоряжения. Если явится чиновник вас арестовывать, то прежде я его сам арестую.

– Почему же почты нет? – спросил Бошняк, входя в дом к Невельским.

– Ждем! Губернатор обещал нынче сплыть по Амуру к нам с флотилией. Он сдержит слово! Мы готовимся, будем весной пахать… Торгуем, карту большую делаю, к приезду Николая Николаевича все надобно в порядок привести.

Невельской пошел с Чихачевым на водосвятие, а Бошняку велел отдыхать на диване, и тот заметил, что, пока не был в Петровском, на большой карте над столом появилось много новых пунктов. Он прочитал: «Озеро Кизи», «Река Амгунь», «Селение Керби» и разные другие.

Вечером со звездой сели за стол.

На ночь Николая Константиновича уложили на диване в большой комнате. Геннадий Иванович снял со стены карту, разложил ее на большом столе. Вооружившись циркулем и карандашом стал наносить какие-то пункты с карт, которые привез Дмитрий Иванович Орлов.

– На юге много хороших гаваней есть! – сказал Невельской не оборачиваясь. – Поэтому занятие Де-Кастри не решает дела! Надо еще южнее идти. Гиляки тут рисовали мне ножами на бересте. Их сведения всегда верны. Они прежде рисовали путь по Амуру, например, и всегда масштаб соблюдали. Не так уж велики оказались их ошибки, когда Николай Матвеевич и Орлов все засняли и определили. Конечно, гиляцкие берестяные карты не могу прилагать к отчетам, но они еще ни разу не обманули нас. А на юге, говорил мне один старик, есть прекрасная, почти незамерзающая гавань! На бересте представил целые атласы. Жил тут три дня, пил и ел, и мы ухаживали за ним, как за богатым дядюшкой. Да вот я вам покажу, они в ящике, – сказал Невельской, становясь на колени и заглядывая под диван. – Вот как раз она сверху лежит! Видите, какая гавань. В форме рога. Туземцы называют ее «Палец».

Он отдал бересту Николаю Константиновичу, встал, подошел к большой карте и повел ладонью по нижней ее части.

– Пожалуй, вот здесь! А? Возможно, южнее Крыма… Как вы думаете, Николай Константинович, неужели и она льдом покрывается?

– Почему вы меня туда не пошлете, Геннадий Иванович?

Дверь скрипнула. Вошла Екатерина Ивановна.

– Что вы, господа, не спите? – Она остановилась над картой и стала смотреть, облокотясь.

… Утром явился Орлов. Густые волосы Дмитрия Ивановича напомажены. Он в новом мундире и чисто выбрит. Усы коротки, и виски выстрижены так, что не видно седины.

– Сегодня сразу десять человек производим в унтер-офицеры, – сказал Невельской. – А как вчера на водосвятии, я не ошибся? – обратился он к Орлову.

– Все благополучно, Геннадий Иванович, – ответил тот. – С праздником, Екатерина Ивановна. Уж утро, Геннадий Иванович. И гиляки съехались. Новых много. Чем угощать будем?

– Кашей, как всегда. И хлебом!

– Слушаюсь…

Нынче, когда Дмитрий Иванович путешествовал, его проводник Позь заболел и отстал. Орлов, оставшись один, выпил в дороге, что с ним редко случалось, и пьяный проехал дальше, чем надо было. Потом пришлось составлять карту со слов гиляков, речь и объяснения которых он без переводчика плохо понимал. Возвратившись, Орлов ничего не сказал об этом Невельскому. Геннадий Иванович и так к нему иногда придирался с тех пор, как прошлой весной Дмитрий Иванович не рискнул разогнать толпу гиляков, не разрешавших ему ставить Николаевский пост, как это велел Невельской, уезжая в Петербург. Пост по его же приказу на прошлую зиму был снят, так как только весной нужно охранять устье от иностранцев. Да и помещения не было.

Большую карту Орлов теперь недолюбливал, так как на ней красовалась река, которой на самом деле, кажется, не существовало…

– Пора на молебен, Геннадий Иванович, – осторожно сказал он капитану.

– Вот экспедиция! Даже попы в ней служить отказываются! – с досадой молвил Невельской. – А кто у вас, Николай Константинович, служит?

– У меня фельдшер. Он же писарь и священник.


После обедни объявлено было о производстве десяти человек в унтер-офицеры, остальным розданы награды и к обеду всем по чарке водки.

В казарме рядом с большим столом – елка. Офицеры, нижние чины и гиляки-гости вперемежку уселись за общий стол. Обедали в три очереди.

После обеда подали десяток собачьих упряжек.

– Едем, господа, кататься! Едем, братцы! – объявил Невельской.

– Эй, Канцлер! – весело крикнул Березин на свою черную тучную собаку.

Подобин выехал на упряжке, которую одолжил у гиляка-приятеля.

– Вот у меня пес Канцлер, – говорил капитану подъехавший Березин, – так ведет упряжку, что никто не перегонит. Право, не вожак, а министр!

– И не упряжка, а правительство! – сказал Невельской. – И наоборот.

– Этого пса я издалека привез, – продолжал Березин.

– А ну давай, Алексей Петрович! – предложил Иван Подобин.

– Давай сгоняемся!

Поехали к торосам. Оттуда пустили псов по ровному снегу залива к селению. Гиляки и русские махали руками и орали в голос.

– Та-тах… та-тах… – раздавались крики погонщиков.

Подобин пришел первым.

– Канцлер проиграл! – воскликнул Невельской.

– У-у, Нессельроде! – со злостью сказал Березин и дал пинка своему вожаку. – Подвел!

Екатерину Ивановну наперебой вызывались катать и нижние чины, и офицеры. Бошняк, попридержав собак, стал говорить ей, что, несмотря на то что он не только глубоко уважает, но даже боготворит Геннадия Ивановича и преклоняется перед ним, он в то же время не может удержаться и не выразить свои чувства. И что это его глубокая тайна, и что он просит ее сохранить навсегда…

Только что ее просил сохранить свою тайну на своей упряжке Николай Матвеевич. «О, мужчины! Неужели и мой муж был столь же легкомыслен? Неужели и он так пылко ронял свои тайны?»

Вечером гиляки разъехались. Опять в казарме хор и танцы.

У Невельских офицеры за столом. Все в мундирах, Екатерина Ивановна в голубом платье, а смуглая темно-русая Харитина Михайловна Орлова – в розовом. На столе бутылка вина и остатки пудинга. Бошняк читает стихи Лермонтова. У края стола Коля Чихачев очень картинно, гордо держит голову, закинув нога на ногу, и курит трубку. Орлов хмелен, взор его чуть заметно играет, и видно, что это еще мужик-огонь, несмотря на то что ему пятьдесят. Его сильно трогают стихи. Молодая жена чуть заметно облокотилась на его крепкую руку.

Дмитрия Ивановича зовут тут стариком. Он смугл от загара, у него суровое лицо с крупным носом, густые волосы с сединой и густые черные брови. Долго искал он окаянные пограничные столбы, забрался туда, где, кроме тунгусов, никто не бывал. Только будь проклята эта река, которой все же, кажется, на самом деле нет, хотя она и попала на карту к Невельскому.

И снился мне, сияющий огнями,[10]

– декламирует Николай Константинович, —

Вечерний пир в родимой стороне.

Меж юных жен, увенчанных цветами…

Екатерина Ивановна чувствовала в этих стихах что-то очень похожее на то, что переживали все вокруг нее. Она испытывала странный подъем; казалось, ей открылся дар предвидения.

«Что ждет вас, господа? – хотелось бы спросить ей своего мужа и его молодых офицеров. – Неужели и вы падете здесь с свинцом в груди? Как это странно все и страшно…»

И ей представлялся пир в родимой стороне: сестра, дядя и тетя.

И снилась ей долина Дагестана.

Знакомый труп… лежал… —

прерывающимся голосом читал Бошняк, —

…в долине той…

Катя желала сказать молодым офицерам, что они должны верить ее мужу, он знает, чего хочет и куда ведет всех…

Березин после декламации принес большую бутыль маньчжурского спирта, попросил не стесняться, уверяя, что это он выменял на свои личные средства у знакомых купцов. Налил немного спирта в стакан, зажег и выпил с огнем, к ужасу Орловой и к изумлению Екатерины Ивановны, а потом быстро запил все водой.

– А я сладкое люблю, – говорил Бошняк, протягивая руку к жженому сахару с орехами.

– Я сама собирала орехи в стланике, – отвечала Екатерина Ивановна.

Чихачев молча курил, пуская дым к потолку.

Березин заиграл на скрипке камчатскую кадриль. Он перевернул скрипку, ударил по ней пальцами и защелкал языком. Чихачев улыбнулся величественно и поднял руку с бубном, который всунул ему в руки приказчик. Невельской щелкнул каблуками и вылетел танцевать с Харитиной Михайловной. Бошняк пригласил Екатерину Ивановну. Дмитрий Иванович Орлов подхватил Дуняшу…

Боуров сидел смирно и вдруг тоже осмелел. Когда Чихачев пошел танцевать, он бил в бубен, потом сам танцевал легко, играл на скрипке.

– Где ты этому всему научился? – удивленно спросил его Орлов.

– Торгаш должен все уметь! – хлопая по плечу товарища, сказал Березин.

– Губернатор дал мне слово, – говорил Геннадий Иванович, – что весной по Амуру спустится сплав, доставит людей, продукты и товары. Надо ждать! Это требует крайнего и полного напряжения сил. Мы полны надежд и благодарности его величеству государю императору и его высочеству великому князю Константину Николаевичу. Нам обещан крейсер для сторожевой службы! Для описи южных гаваней – паровое судно с паровыми катерами для промеров лимана… Инструмент и оборудование для кузницы, и понемногу начнем здесь судостроение.

Но, господа, может случиться, что для нас ничего не будет сделано. Поэтому я сам составлю чертеж ботика, который начнем строить, как только позволит погода. Ничтожность средств, которыми мы располагаем, очевидна. Между тем, не дожидаясь ничего и не надеясь ни на кого, мы собственными силами должны продолжать исследования. Ваши открытия, господа, это начало всех начал. Дмитрий Иванович разрешил пограничный вопрос, в этом основа, фундамент будущего. Мы держим устье в своих руках крепко. Кто сунется – рыло разобьем. Теперь исследовать, а потом и занять Де-Кастри, Кизи, Сахалин. И юг! Гавань Палец! Амур наш, земли по нему исконно наши! Но я не смею принуждать вас совершать действия, которые мне, как начальнику экспедиции, запрещены и не соответствуют воле правительства. Каждый из вас имеет формальное право отказаться… Погодите, погодите, господа. Дайте договорить… Ваш патриотизм и доблесть, выказанные вами в предыдущих исследованиях, дают мне надежду…

– Я прошу вас, Геннадий Иванович… – пылко воскликнул Бошняк.

Все поднялись…

«А я, в то время как другие делают великие открытия, – думал Бошняк, – воюю в казарме с крысами и считаю пайки и порции водки…»

– Цель еще далека, – говорил Геннадий Иванович. – Условия, в которых мы находимся, тяжелы, но остановиться нельзя. Наперекор мнениям ученых и ложным взглядам высшего правительства, которое ставит нам препятствия и глава которого – наш канцлер – готов и желал бы уничтожить нас, – он заволновался, чувствуя, что не должен был так говорить, – и, не считаясь ни с какими ложными предубеждениями, мы будем бесстрашно идти вперед, доказывая истину… Я говорю вам это потому, что дух наш неизбежно будет падать и мы должны воодушевлять друг друга и наших людей. Я, не задумываясь, отдал бы жизнь, но дело требует, как я вам тысячу раз говорил не глупой смерти…

– Господа…

На улице раздался выстрел. Все встрепенулись. Воронин быстро вышел.

Послышались голоса, дверь отворилась, и с Ворониным вместе появились гиляк и казак Парфентьев, ездивший только что в Николаевск. Невельской узнал Чумбоку, старого знакомца, своего проводника.

– Письмо от унтер-офицера Салова, – сказал штурман, подавая пакет капитану. – Под Николаевском восстание гиляков, хотят уничтожить наш пост…

Все вскочили.

– Спокойствие, господа! – по-юношески вспыхнув, сказал капитан.

Глава шестая

ВОССТАНИЕ

Чумбока рассказал, что из стойбища Новое Мео он собрался в Петровское на праздник. С ним хотел ехать гиляк Ганкин из деревни Вайда, но почему-то не заехал, как обещал. Чумбоку это беспокоило, тем более что Ганкин сам все задумал. Чумбока решил, что с ним что-то случилось, и поехал в Вайду.

Явившись туда, он увидел, что у Ганкина гости и сам он жив и здоров, но пьян. На вопрос Чумбоки, почему он не едет на праздник к русским и почему все вайдовские гиляки перепились, Ганкин отвечал, что приехали маньчжуры во главе с богатым Мунькой и всех угощают.

Чумбока спросил Ганкина, почему он не едет на Иски к старшему русскому джанги в гости на угощение. Тот ответил, что на Иски больше не поедет и что нечего знаться с русскими, маньчжуры сказали, что скоро отрубят им головы и, пока не поздно, надо дружбу с ними кончать. Чумбока ответил, что не так просто русским отрубить головы и что дурак тот, кто верит в такие выдумки.

Другие гиляки говорили, что у них сговор идти на Николаевский пост, там много товаров и можно будет все взять, а русских вырезать, и звали с собой Чумбоку, обещая с ним поделиться, если он поможет.

– Но как же мы возьмем пост, – ответил тот, – когда там засека и пушки, день и ночь ходят часовые, а в казарме живут сорок человек с ружьями и еще идут туда сто?

Пьяные гиляки ответили, что толком ничего не знают и что если на посту так много силы, то, может быть, русских лучше не трогать. Но говорят, будет беда, весной придут по реке войска маньчжуров, а до сих пор этого не бывало.

– Поедем к маньчжуру, – звали гиляки, – он тебе сам все расскажет. И ты скажи ему, в чем опасность и как у русских устроена крепость. Хотя и у нас есть люди, которые часто бывают на посту, но мы так хорошо, как ты, всего не знаем.

– Там несколько пушек! – сказал Чумбока.

Гиляки остыли при упоминании о пушках, но тут же добавили, что сверху войско придет тоже с пушками. Сами гиляки признавались, что боятся пушек и не хотели бы идти на пост, к русским вражды не питают, но до весны их надо вырезать, а то будет поздно.

– Пойдем, я сам с ним поговорю! – сказал Чумбока.

Пришли к маньчжуру. Тот подтвердил, что летом приплывет из Сансина многочисленное войско.

– А почему же войско сейчас не пришло? – спросил Чумбока.

– Потому что очень холодно.

– А летом очень жарко, – ответил Чумбока, – и много комаров. На собаках могли бы приехать!

Маньчжур нахмурился и сказал, что за такие разговоры может приказать вытянуть Чумбоке язык и проколоть булавками. Чумбока заявил, что совсем он не друг русских и никто не смеет ему портить язык. Тогда маньчжур похвалил его и сказал, что в таком случае ему бояться нечего.

– Ну а что ты хочешь сделать и как? – спросил Чумбока.

– Это я хочу от тебя услышать, чем ты можешь помочь, если явился.

– По-моему, прежде чем нападать, надо подождать пушек из страны маньчжуров.

– А тем временем русские будут продолжать нас всех обманывать? – показывая и на толпу, и на себя, сказал маньчжур. – Да ты знаешь, чего они хотят?

Гиляки слушали молча, со вниманием и страхом.

– Русские хотят продавать только свои товары, у них один ум и общий сговор. А когда они вытеснят торговлю маньчжуров, то вы окажетесь в полной их власти, и тогда они вас уничтожат, вы им не нужны.

– А вот это неверно! – заговорил вдруг старик Чедано, который ехал из Петровского и по дороге задержался в Вайде. – Русским тоже нужны соболя и разные меха, и они скупают их охотно. Если они нас убьют или напугают, кто им добудет меха? И они честно торгуют.

– Это пока мы здесь, дедушка, они меха скупают честно! – возразил маньчжур. – Они так торгуют, только чтобы нас уморить с голоду. Да иди сюда, садись со мной, я тебя давно хочу видеть. Где ты был все время?

Так, разговаривая ласково, маньчжур усадил Чедано за маленький черный растрескавшийся лакированный столик и угостил его водкой.

– Я тебе привез подарок! – сказал маньчжур, – Все время помнил тебя и хотел отблагодарить за прошлое гостеприимство. – Мунька достал серебряное сияющее кольцо, потер его о шерстяную туфлю и подарил старику.

– Хороший человек! – сказал Чедано и поцеловал маньчжура. Но видно, помнил, как прежде Мунька был жесток и груб. Маньчжур своим подарком заронил в душу Чедано сильное подозрение. Старик покрутил кольцо в пальцах, не надевая. Он понял, что ценой подарков маньчжур хочет получить от Чедано одобрение делу, которое затевалось.

– Да, гиляки больше всего боятся, когда купцы сделают между собой сговор и будут торговать по одной цене! – сказал Чедано. – Как это и делается у вас, маньчжуров, но у русских этого нет, и там каждый торгует по-своему. На, возьми свой подарок, – вдруг сказал он. – Я сам видел, как капитан защитил людей на Тыре.

– Значит, ты врешь! – крикнул Чумбока в самое лицо маньчжуру.

– Они, купцы, друг другу чужие, и каждый торгует своим товаром, – продолжал Чедано, – они защищают вас, Николай спас твоего товарища, когда его хотели убить.

– А мы знаем от их же людей, которые живут на посту и недовольны своими хозяевами, что у них компания одна! И что они вырежут нас. И знаем, что у них нет товара, – закричал Мунька. – Нам таких купцов тут не надо! Да еще с пушками!

– Верно! – дико подхватил Ганкин, желавший еще выпить.

– И зачем они пришли, не можем понять?! – стали кричать вайдовские гиляки.

– Среди них воры, которые все крадут! – сказал старик, сосед Ганкина.

– Воришки! Совсем не должны были маньчжура спасать, когда его давно убить надо!

– Возьмем их пост и заберем все товары до ледохода! Ты говорил, что ждать весны? – обратился маньчжур к Чумбоке. – Не знаю, верно ли ты так думаешь, как говоришь. Ведь ты служил у них… Как же ждать весны, когда придут их корабли и подмога? Нет, схватить сейчас. Все их товары я разделю между вами. У них есть люди, которые помогут нам. А если ждать весны и нашего войска, то и все товары достанутся войску, а не нам. Будет поздно. А наши солдаты грабители. Их сюда лучше не пускать… Но если мы уничтожим русских, то все обойдется благополучно, и, может быть, тогда солдатам сюда не надо приходить! Я попрошу амбаня, и он не отправит сюда свои войска.

– У капитана много товарищей, – доказывал Чедано, – и они все честно торгуют и заботятся о гиляках так же, как о маньчжурах.

Маньчжур так и не взял кольца от него обратно. Чедано еще повертел подарок купца в руках и положил на столик.

– Вы сами видели, что они нас боятся, – уверял маньчжур, – и делают поэтому вид, что хотят с нами дружить и будто бы заступаются за нас. Николай, их начальник на Николай-посту, бил вас за моего товарища. Но нам не надо их защиты!

Чумбока не стал больше спорить. Он вернулся с Ганкиным домой и стал потихоньку уверять, что маньчжур врет. Собрались гиляки. Чумбока осмелел и сказал, что русские не дают Муньке обманывать покупателей, и поэтому он все это затеял, и что он обижен на русских, что заступились за его соперника маньчжура. Гиляки отвечали, что может быть, все это и так, но они боятся и теперь поздно отказываться.

Чумбока стал уверять, что, пока не поздно, надо все бросить и, как только стемнеет, идти в дом богача, кинуться всем разом на маньчжуров, связать их и тут же удавить, как будто нечаянно, в горячке. И что никакое маньчжурское войско не в силах что-либо поделать с русскими…

В это время пришли пьяные должники Муньки, которым было сказано, что они больше ничего не получат в долг, если не помогут хозяину. При виде их слушатели Чумбоки сразу переменились и стали ругать русских и его заодно, а когда Чумбока попытался вывернуться, пьяницы – должники маньчжура начали его бить, разорвали на нем шапку и халат, и сам Ганкин делал вид, что ударяет его. Чумбока еле вырвался и на своей упряжке бежал на пост. Там он предупредил, что маньчжуры отрежут всем языки и уши. Салов привел гарнизон в боевую готовность, а Чумбоку немедленно послал с только что прибывшим казаком Парфентьевым в Петровское за подмогой и распоряжениями.

– Вот моя был праздник! – заключил свой рассказ Чумбока, снимая шапку и показывая висок, на котором была запекшаяся рана.


Бошняк, выслушав этот рассказ, покраснел до ушей. С Николаевского поста в самом деле люди ходили с его разрешения делать промены в соседние деревни. Но, оказывается, они крали. Ничего подобного Бошняк не знал. Все это преувеличено, быть может, но нет дыма без огня. Он, только что с таким воодушевлением читавший Лермонтова, не знал, куда деться от стыда. И кто-то предавал своих, разбалтывая все гилякам. Как? Кто?

– Господа, я виноват… Я не установил должных добрососедских отношений с жителями Вайды. Я не наблюдал… Я пренебрегал вашими указаниями, Геннадий Иванович! И я готов немедленно отправиться и подавить восстание!

– Погодите, Николай Константинович! – сказал Невельской.

– Надо изгнать отсюда маньчжуров! – сказал Чихачев. – Удалить их вообще!

Офицеры все, как один, вызывались немедленно отправиться на усмирение.

«Юноши мои, рыцарски благородные! – подумал капитан. – Но не вас туда надо».

– Позвольте, Геннадий Иванович, мне! – сказал Березин. – Мы с Мунькой Чжан Сином знакомы, и я его возьму. Он будет у меня помнить, как мне грозить!

– Выберите из матросов пять человек самых удалых, Алексей Петрович, возьмите Ивана Подобина, Калашникова, Конева, Фомина да на Николаевском посту Шестакова. Вооружите каждого саблей и пистолетом для рукопашного боя. С вами пойдут Позь и Чумбока. Боуров, приготовьте к утру тулупы и продовольствие, собак лучших, три упряжки; сейчас же поднять Питкена…


Через три дня Березин привез Муньку.

– Господа, Муньку привезли!

– А ну каков он? Идемте…

Все селение сбежалось.

С нарт подняли нестарого человека, рослого, сухого, с жестоким выражением лица и с рыжеватыми жесткими усами. Когда с него стянули белую баранью шубу, руки его оказались связанными. С ним вместе другой купец, маленький, с худым лицом, в белой шапке.

– Подкатили на всем скаку, спрыгнули с нарт – и в юрту! – рассказывал Березин. – Они опомниться не успели. Вот этот купчище? – кивнул он на маньчжура.

Один заряд из двуствольного пистолета Березин, войдя в юрту, где сидел Мунька, сразу влепил в потолок. Матросы держали сабли наголо. Гиляки стали на колени. Маньчжуров тут же перевязали и отвезли на Николаевский пост.

Березин устроил там допрос, забрал Муньку и одного из его товарищей с собой, остальных оставил на посту под охраной.

По обеим сторонам маньчжура – вооруженные казаки.

– Зачем ты подговаривал гиляков?

Маньчжур сказал, что русские мешали ему торговать.

– Николай, – тут он показал на Бошняка, – не велит собирать долги с гиляков.

– А ты знаешь Николая?

– Знаю.

– А вы его, Николай Константинович?

– И я знаю.

– Почему же ты именно теперь начал? – спросил Невельской.

Мунька ответил, что узнал про русский праздник и решил, что на посту перепьются. От матроса Сенотрусова гиляки проведали, что Бошняк с Николаевского поста уехал. Через гиляка Влезгуна стало известно, будто бы на Иски у капитана половина команды больна.

– Кто тебе сказал, что у русских один хозяин?

– Никто.

– Почему ты сказал, что тебе передал это наш человек?

– Я сам придумал.

– Правда, будто бы был у тебя один русский с поста, кто обещал подговорить товарищей побить своих офицеров?

– Нет, это я тоже сам придумал.

Купцы признались, что решили действовать, пока зима и русские подмоги по морю получить не смогут. Мунька сказал, что сансинские чиновники недовольны, но войска в низовья реки не собирались присылать. Они обещали поддержку только в том случае, если торговцы поднимут гиляков и если будет просьба от гиляков прислать войска, хотя сами не уверены, что Пекин разрешит послать солдат в чужую землю.

Маньчжура увели.

– Они сыграли на наших промахах, господа! – сказал Невельской. – И еще на страхе гиляков перед ненавистной им монополией! Урок нам! Гиляки боятся попасть между двух жерновов.

Через два часа маньчжура вывели на площадку у мачты с флагом. Гарнизон поста выстроился с ружьями. Ударил барабан.

Мунька прежде любил смотреть на разные наказания, особенно когда палач рубил головы. Полшеи отрубит, а остальное допилит, жертва дергается, а Мунька в восторге. В городе торговцы и чиновники старались не пропустить ни одной казни. Женщин наказывали бамбуковыми палками по бедрам. Тоже любопытно! После этого всегда хотелось в веселый домик. А сейчас Мунька в ужасе. Это не забава! Идешь на казнь сам! Все глядят и будут радоваться! Как Мунька, бывало, отрубленным головам!

Маньчжура повалили на тулуп, он забился, в ужасе глядя по сторонам, ему задрали рубаху, и не успел он приготовиться к смерти, как двое матросов заработали розгами.

Выпороли быстро, но здорово. Муньку подняли, он не понимал, что же дальше. Испуганное лицо его в поту и пятнах.

– Теперь тебе придется пожить здесь и поработать, перетаскать с берега к казарме кучу бревен, – сказал Позь.

На маньчжура накинули шубу и повели его в юрту.

– Маловато всыпали, Геннадий Иванович, – заметил Березин.

В доме Невельских, за обедом, начался горячий спор.

– Не лучше ли, Геннадий Иванович, в самом деле, как советует Николай Матвеевич, уничтожить гнезда маньчжурской торговли, – заговорил Бошняк. – Так мы честно поступим в отношении туземцев и раскрепостим их от кабалы. А то мы вечно будем жить среди них, как на пороховом погребе… Может быть, постепенно, в случаях насилия купцов над туземцами, запрещать одному за другим торг здесь, уничтожить не сразу, а гнездо за гнездом.

– Легкий путь вы желаете избрать, господа! – ответил Невельской.

– Что же тогда делать, по-вашему? – спросил Чихачев.

– Делать то же, что и делали.

– До следующего восстания?

– Зависит от нас! Наш долг – снаряжать экспедиции! Исследовать и торговать! Стараться заинтересовать маньчжуров торговлей с нами! У них есть к нам интерес, у некоторых – симпатия!

– А как же восстание?

– Восстание – доказательство, что мы были правы! Гиляки соседних деревень не поднялись. Восставшие, если их так можно назвать, вынуждены кабальной зависимостью от маньчжура. Восстание готовилось в деревне, близкой к посту, где наиболее страдали выгоды и преимущества торговца, он не выдержал конкуренции и схватился за оружие. Мы дали поводы, – видимо, каждый проступок наш и наших людей гиляки примечают! Маньчжуры не смогли сыграть на ненависти туземцев к монополии. Я сам не меньше гиляков ненавижу эту распроклятую компанейскую монополию. Компания губит целые народы, держит взаперти земли, которыми владеет. Поэтому мы, формально поставленные под власть монополии, должны сознавать ее вред. Я стараюсь этот вред устранить, отметая все формальности прочь и провозглашая единственным законом нашей жизни любовь к отечеству и здравый смысл, господа! Наш долг – пресекать разбои и обманы маньчжуров. Уничтожать их насилия, но не их самих! Надо стараться гиляков сблизить с нами, принять все меры к сохранению и удовлетворению их материального интереса. Вот основа! Мы нарушаем ее, изгнав маньчжуров! Вы спросите меня, господа, прочно ли то, что мы затеваем? Как долго удастся гилякам избежать эксплуатации? Это, господа, будет зависеть от нас и от наших преемников. И от того, какие формы примет общество в государстве. Но мы со своей стороны обязаны сделать все, что в наших силах, и наметить будущее! Мы ради их удобства установим цены разные, сообразуясь с расходами, издержками в пути, с наймом проводников! Продажа дешевле цены – долг наш во многих случаях! Для чего? Да для того, чтобы приучить их к хлебу, к нашей одежде, к сукну и шерстяным изделиям, которых они не знают. Приучать их к нашему образу жизни! Дарить хлеб, крупу, угощать и приглашать к себе! Надо выработать потребности… Слыхали, Боуров, что было на Вайде? Если не хотите, чтобы гиляки зарезали вас по наущению маньчжуров, поймите меня да напишите об этом в Аянскую факторию, а в Петербург и в Иркутск я напишу сам, господа! И несколько десятков розог Муньке поэтому вполне достаточно. Это лишь форма наказания, формальность. Он должен будет теперь подчиниться нам или уйти отсюда прочь!

… А у юрты, где обычно Питкен готовил корм для собак, столпились у окна гиляки и русские. Там виднелась спина торговца в шубе и затылок в теплой шапке. Дверь была приперта колом. Ходил часовой и время от времени отгонял зевак. Гиляки упорно допытывались, будут ли пороть второго маньчжура или ему все сошло с рук.

Глава седьмая

САКАНИ

Рослый казак, Андриан Кузнецов, стоявший на часах у мачты с флагом, заметил, что со стороны острова Удд через пролив мчится какая-то упряжка. Он доложил капитану. Невельской вышел, надев шубу. Каюр погонял собак, оглядываясь на рыжую чащу кустарника на белом валу острова, словно ожидая погони.

– Таркун несется, вашескородие, – узнал седока Кузнецов.

Вскоре нарта подъехала. За спиной у Таркуна сидела молодая гилячка.

– Что же ты так торопился? – спросил Андриан.

– Жена замерзла, что ли? – осведомился маленький черноглазый Аносов.

Таркун не стал отвечать. Невельской повел молодую чету в дом.

– Вот, Катя, моя жена Сакани, я привез ее к тебе. – Таркун подвел гилячку к Невельской.

Катя ласково обняла ее. У гилячки пылкий взор и чистое, нежное лицо.

– Пусть она поживет пока у Кати. Никуда ее не отпускайте. Только на тебя могу надеяться.

– Да что случилось? – спросил Невельской.

– Ее хотят у меня отбить! – с горечью воскликнул Таркун. – Помнишь, у тебя был Момзгун? Так не он обидчик, а его богатый дядя – Тятих. Он даже был тут и подарки от тебя взял. Он набрал людей, напали на мой дом и меня били, хотели увезти Сакани.

Таркуну помогли соседи. Тятиха выбросили из юрты. Тот, лежа на снегу, поклялся отомстить. Долго грозил…

Выслушав гиляка, Невельской стал советоваться с офицерами. Сакани слушала со вниманием. Умные глаза ее, казалось, готовы были выскочить из орбит. По тону и выражениям лиц она пыталась понять, о чем между собой говорят русские.

С тех пор как Екатерина Ивановна рассказала мужу о своих наблюдениях за гиляцкой жизнью, Невельской стал обращать внимание на семейные отношения гиляков. И у них бывают трагедии любви, бушуют страсти. Но сейчас дело было не только в этом.

– Неужели гилячка будет жить у вас? – тихо спросил Чихачев у Екатерины Ивановны.

– Да, я пригласила ее!

Николай Матвеевич покачал головой. Видно, Екатерина Ивановна еще не представляла, что значило ввести в дом такое сокровище. Невельской приказал Воронину, чтобы часовые не спускали с Сакани глаз, пока дело не уладится.

– Чтобы не получилось, господа, как с Бэлой, – обращаясь к офицерам, заметила Екатерина Ивановна.

– Мы все будем смотреть за ней! – воскликнул Бошняк.

– Николай Константинович, – сказал капитан, – отправляйтесь утром на остров Лангр, привезите сюда Тятиха.

– Простите меня, Геннадий Иванович, – заявил Чихачев, – но стоит ли нам вмешиваться в семейные дела гиляков? Люди утомлены. Всем предстоят тяжелые и далекие исследовательские экспедиции, о которых мы только что говорили. А ведь все это дело с женой Таркуна далеко не политическое, и оно может затянуться.

Офицеры экспедиции открыто высказывали свое мнение, им разрешалось опровергать своего начальника. Он сам требовал говорить все прямо.

– Как же вы предлагаете действовать?

– Я полагал бы, что это все решится со временем само собой, будет достигнуто средствами просветительскими. А мы должны действовать в главном направлении и не разбрасываться.

– Как бы ни были хороши средства просветительские, Николай Матвеевич, но положиться лишь на них я не могу-с. Я облечен властью и несу ответственность. – Невельской стал заикаться от волнения. – Одной баней ограничиться не с-смею! Мы их б-будем мыть и дарить им белье, – он взял мичмана за пуговицу, – крестить, д-давать рубахи, а их будут избивать, рвать наши подарки и красть у них жен? Слыхали его рассказ, почему разорвали на нем русскую рубаху? Именно политическое действие!.. Посягательство на семью дружественного нам гиляка.

– За такие разбои… – заговорил Бошняк, но его перебили.

– Видят в Таркуне нашего друга! Увезти у него жену! Себе приятно, а ему позор и вред! Я их отучу за ножи хвататься и резать моих приятелей, – с яростью заявил Невельской. Он вспомнил, как у него самого хотели отбить невесту. – Мы будем защищать таких, как Таркун. Да еще посмотрим, кто стоит за спиной Тятиха. Николай Константинович, завтра в путь… Схватить его – да на бревна, вместе с Мунькой.


Вечером, возвратившись из бани, Сакани сняла меховой халат. На ней подарок Кати – платье в голубых и красных цветах.

– Да она почти красавица! – сказал Николай Матвеевич, вставая от карты, которую чертил. – Вот что значит одеться со вкусом…

– Нет, она и собой хороша, – ответила Екатерина Ивановна.

Николай Матвеевич стал убирать чертежи.

– За что, Екатерина Ивановна, такая немилость, такое горе – гилячек отмывать, – пожаловалась Дуняша. – У них печки коптят и сажа в кожу въелась. За что такое несчастье?

– Мила, очень мила, ничего не скажешь, хоть и скуластая, – заявил Бошняк, явившись к ужину. Он ласково взял гилячку за руку. Она опустила голову и потупила взор.

Пришел Невельской. Все сели за стол. Катя объяснила гилячке, что у русских кушают все вместе. Жены не ждут, пока наедятся мужья. Она показала, как держать вилку и ножик. Сакани сразу поняла. Явился Таркун. От ужина он отказался: его только что накормили в казарме.

– Капитан, что у тебя за маньчжур работает? – спросил гиляк.

– Это торгаш из Вайды. Он провинился и наказан.

Таркун затянулся и пустил дым.

– Че, был бунт?

– Был.

– И пороли?

– И пороли.

– А-а!

Таркун опять помолчал и попыхтел трубкой.

– По-русски наказывали?

– Да.

Таркун покачал головой, показывая, что смешно.

– Мы его знаем маленько. А теперь купец бревна таскает?

– Да.

– Ему как на плечо бревно положат, он качается. На ногах плохо стоит.

– Он не привык работать!

Таркун сегодня подходил к маньчжуру. «Таскаешь?» – спросил он. Тот не ответил. «Тяжело тебе?» – «Сам попробуй». – «А тебе так и надо! Хорошо наказали тебя! Может быть, ты не только бунтовал, но и еще чего-нибудь делал?» И Таркун замахнулся кулаком. Маньчжур съежился в ожидании удара. «Эй, эй!» – крикнул часовой, делая знаки, чтобы Таркун отошел прочь.

– И часовой там ходит? – с невинным видом спросил Таркун у капитана.

– Да, охраняет… Послушай, Таркун, а что это у тебя за пуговица? – вдруг спросил Невельской, наклоняясь к кафтану гиляка. – Из чего она сделана?

– Это воронов камень.

Капитан повертел пальцами пуговицу.

– Продай ее мне, – быстро сказал он.

– Возьми даром! Я знаю место, где из этого камня стоят целые горы. И разбросанные куски валяются вот с этот дом.

– Горы? Где же?

– На острове, который ты называешь Сахалин…

Гиляк оторвал пуговицу и отдал капитану. Невельской поднес ее к горящей свече.

– Э-эй! Она сгорит! – воскликнул Таркун.

– Смотрите, мои друзья, – обратился Невельской к жене и офицерам по-французски, – это каменный уголь!

Таркун поразился, как долго и горячо в этот вечер капитан со своими товарищами толковал о его пуговице. Пуговицу раскрошили, жгли кусочки и спорили и опять расспрашивали, где стоят горы из такого камня.

На ночь Таркун ушел в казарму. Сакани спала на кухне. Дуняша больше не досадовала на гилячку. С вечера она помогла ей расчесать волосы. Дуняше самой нравилось обучать чему-нибудь гилячек. Рано утром Сакани услыхала, как русские уезжали на Лангр. Сакани сидела на табуретке, смотрела, как топится плита, как моется посуда, какие тряпки, полотенца, кастрюли.

Екатерина Ивановна стала стирать белье. Приятно, когда прозябшие за ночь руки чувствуют горячую воду и мыльную пену, а жар от плиты, казалось, гонит прочь промозглую сырость. Утром холод иногда забирается даже под одеяло. Мужу никогда не бывает холодно, от него всегда пышет жаром, словно у него какая-то особенная, повышенная температура. Но бывали утра, что и он старался закрыть голову одеялом, а потом оказывалось, что ночью замерзли чернила, а в бочке – лед на воде. Теперь в доме теплей, – видимо, бревна сохнут. Какое наслаждение стирать, согреваясь от движений и горячей воды. Верно, ни одна купальщица в южном море не испытывает ничего подобного.

Екатерине Ивановне многое хотелось расспросить у Сакани. Она глубоко сожалела, что еще мал ее запас гиляцких слов. Этот язык, оказывается, здесь нужней, чем любой европейский. Екатерина Ивановна с увлечением изучала его, часто поражаясь своеобразным формам. Это удивительно, как строятся выражения! Как обрадуются тетя и сестра, когда она поделится с ними сведениями о своих необычных исследованиях!

– Есть ли у тебя дети, Сакани?

Оказалось, Сакани недавно замужем.

– Какой ужас! Ты слышишь, Дуня? Они только что поженились, и эти негодяи на них напали. Их медовый месяц был омрачен! А братья у твоего мужа есть? – спросила Екатерина Ивановна.

Сакани затараторила так быстро, что Екатерина Ивановна не могла ничего понять. Это ужасно! Надо учиться. Екатерина Ивановна еще раз почувствовала, что она ничего не сделает тут, если не будет знать язык как следует. Небольшим набором выражений не обойдешься там, где важно каждое слово. Сакани объяснила, что ее хотят украсть, она боится Каждый заходит к ней в юрту и заговаривает ласково. Это пугает ее.

Екатерина Ивановна поняла примерно так, что Сакани не хочет терпеть домогательств братьев мужа и знакомых, когда Таркуна нет дома и не хочет доставлять неприятностей своему мужу. Катя поражалась ее уму и такту, хотя при этом Сакани сморкалась прямо на пол и вытирала нос полой халата, и пришлось тут же подарить ей носовой платок и учить сморкаться.

Пришла жена Питкена и уселась у двери. Она длиннолицая, сухая, молодая. Сегодня она оживленна.

– Что веселая? – спросила Дуняша.

– Охотники ушли за нерпой… Когда мужики уйдут – лучше! – ответила Лаола.

С помощью ее и Дуни, которая, не зная по-гиляцки, кое о чем догадывалась быстрей Екатерины Ивановны, наконец стало понятно, что Таркун не хочет уступать младшим братьям свою жену, чего по гиляцкому закону они требуют, пока он в отъезде.

Зашел Позь. Он тоже уселся на полу в ожидании капитана. Сакани продолжала рассказы.

– У русских только одному на жене жениться можно, и поэтому Таркун за русских, – перевел Позь ее слова.

«Значит, и гиляк человек, – подумала Екатерина Ивановна. – И он чувствует, как мы! И он понимает, что такое единственная любовь!»

– А тебе нравятся его братья?

– Уй! Нет! Зачем они мне?..

– Нет у нее половинщика! – заметила Дуняша.

У Екатерины Ивановны окончательно отлегло от сердца. Невельской застучал у крыльца, околачивая лед с валяных сапог.

– Маньчжур сегодня пришел в магазин, – стал рассказывать он, входя в кухню. – Стоял, смотрел и спросил, что это за товары у нас. Обещал привезти шелков, леденца и риса. А этот бюрократ Боуров не стал с ним разговаривать и заявил, что, мол, это не твоего ума дело. Хорошо, что я тут и застал его. Я спросил маньчжура, что бы он хотел купить. Обещал, как только он закончит сегодняшний урок, повести его на склад и показать все, что у нас есть. Из наказанного человека можем создать себе друга верного. Но как мне из компанейских дураков и мерзавцев друзей сделать! Сколько раз я им говорил, что с маньчжурами надо дружить. Боуров опять ждет каких-то директив из Аяна, твердит, что не смеет снижать расценки и не может позволить мне распоряжаться товарами по моему усмотрению, что должен запросить об этом письменно Кашеварова. А Кашеваров ничего не может сделать без решения Петербурга. А у меня руки чешутся… В экспедицию на Сахалин пойдет Бошняк! И я решил идти с ним до Дуэ, посмотреть выходы угля. Что ты скажешь об этом? Вот привезут Тятиха, выпорем его, Мунька отбудет наказание, и я поеду. Я еще сам по дороге припугну торгашей!


Бошняк привез Тятиха. Его наказали и поставили на работу вместе с маньчжуром таскать бревна.

– Имя теперь не скучно! – говорили казаки.

Вечером Тятиха и Таркуна мирили.

А еще через несколько дней Николай Константинович и Невельской отправились в путь. Позь вел их по бескрайним снегам к далекому синему острову. С ними идет казак Семен Парфентьев, рослый, со светлой бородой.

… Бошняк отстал. Собаки с трудом тащили его тяжелую нарту. Иногда он давал им отдыхать. Они хватали куски снега горячими, парившими пастями. Вокруг – торосы и снежные заструги. Бошняк смотрел на переднюю удалявшуюся нарту, впереди которой, размахивая руками и оживленно разговаривая, брели друг за другом по лыжне Парфентьев, Невельской и Позь. Вот они исчезли, перейдя заструг величиной с хороший корабль. Через него надо перебраться и Бошняку…

«Да, его жизнь была полна благородного служения делу, – продолжал он мечтать про самого себя в третьем лице. – Его судьба… Его судьба…»

Он завяз в гребне заструга, который вдруг растрескался и осел под лыжами. Бошняк поехал вниз… Невельской и Позь ждали его. Казак с нартой шел впереди.

– Геннадий Иванович! Кавказ – это то, чего нам не хватало! Странные очертания гор, вечные чистые снега, созерцая которые делаешься возвышенней и благородней!

Смотрели грозно сквозь туманы[11]

У врат Кавказа на часах

Сторожевые великаны!..

Где-то среди синих полос появилось солнце и вспыхнуло на горных вершинах Сахалина.

И дик и чуден был вокруг

Весь божий мир, —

декламировал Бошняк.

Но гордый дух

Презрительным окинул оком

Творенья бога своего… —

весело отозвался Невельской, закуривая трубку.

Бошняк шел с трудом, но чувствовал в себе такие душевные силы, что готов был презирать все и всех на свете, даже Кавказ и горные хребты Сахалина были ничтожны по сравнению с тем, что он чувствовал. Но он сознавал, что до сих пор его силы были никому не нужны. И от разрыва между тем, что он мог сделать, и тем, что с него требовали, образовывалась пустота. Из миллионов своих душевных сил, ему казалось, он тратит лишь единицы. До сих пор было так. Здесь, у берегов Сахалина, рядом с Невельским, он понимал ничтожество своей прежней жизни.

Но вот ноги, кажется, натерты… Невельской до сих пор оставался для Бошняка привлекательной тайной, все время хотелось быть с ним.

Он мысленно читал стихи и с болью думал, что никому не будет сниться его труп, занесенный холодными снегами, только одна Екатерина Ивановна вспомнит! Она единственная и мать, и сестра, и от этого плакать хотелось. Он знал, что Екатерина Ивановна любит его, как брата. Иногда казалось, что ради нее он готов на любой подвиг. Он представлял себе картину: вот он вернулся в Петровское. «Уж ночь. Все слушают, и я долго говорю. И чай такой вкусный, лепешки! Огонь трещит в плите. Как хорошо у них!»

В кругу юных жен и девиц ни в Костроме, ни в Петербурге никто не вспомнит о Коле Бошняке, никому нет дела, что он молод, нежен и так страстно желает любви, что даже сейчас, в пургу, думает о ней, а не об опасностях и не о том, что ноги болят. Не о пурге, не о полудохлых собаках. Ему горько, что его никто не любит, а не оттого, что болит нога.

Ветер подхватывает льдинки и бьет ими в лицо.

– Та-тах… та-тах… – кричит Семен, видно заметив что-то, предвещающее отдых.

– Че, Николай? – обращается к мичману Позь. – Живой, нет ли? Однако приехали.

Видны юрты, нарты, палки. Это стойбище на острове Удд. Невельской уже в юрте. Видно, целуется там с хозяевами…

Глава восьмая

ПЕРВАЯ ПОЧТА

– Алена, что ты делала, когда была в положении? – спрашивала Екатерина Ивановна.

– Да меня, Катя, и не тошнило, – отвечала жена матроса.

– Капусты соленой поешь, – говорила рослая старуха Парфентьиха. – У Боурова разве нет? Есть, есть у него.

Теперь капуста и рассол каждый день на столе. Еще хочется яблока. Хорошо бы чаю с вишневым вареньем! Сладкого хочется как-то особенно. Но ничего этого нет. А звериное мясо и вяленая рыба опротивели. С почтой из Николаевска изредка присылают несколько свежих осетров. Там стали ловить их подо льдом.

Кате часто кажется, что она обделяет маленькую жизнь в своем чреве, не давая ей ни яблока, ни сахара. А «ей» ужасно хочется всего этого. Но как быть? Кате и больно, и жалко и себя, и своего ребенка. «Это нервы, – старается она успокоиться. – В эту пору женщины тревожны. Так говорили еще там, в обществе тети. Приедет Геннадий, и я успокоюсь. А то я могу передать ребенку свои расстроенные нервы. Да, надо взять себя в руки».

Еще недавно Катя чувствовала себя молодой, здоровой и сильной. Она с увлечением танцевала и веселилась на праздниках. «А теперь такая перемена! Я выгляжу ужасно. Без Геннадия становится невыносимо скучно!»

Кажется, муж стал ей еще ближе. Она видит в нем будущего отца, и чувства к нему нежней и серьезней. Она несколько стыдится, что так подурнела. Геннадий сразу заметит. Но почему он не возвращается с Сахалина, куда поехал открывать каменный уголь? Нашел ли он то, что хотел?

Катя прекрасно понимает, сколь важен уголь. Развитие Англии, блестящее и беспримерное, произошло не только по причине доблести и трудолюбия ее жителей, но и оттого, что там в земле уголь и руды. Она об этом читала.

Как важно открыть уголь для нашей экспедиции, для будущего России. Если бы это в самом деле удалось! Как бы обрадовались в Петербурге. Уголь у самого побережья, выходы его открыты, это удобно, дешево добывать! Каменный уголь для будущего тихоокеанского флота! Какой переворот создаст это в умах тех, кто еще не понимает великого значения деятельности мужа и его сотрудников! Тогда осуществится его мечта о постоянном пароходном сообщении между устьями Амура и Штатами.

Ей всегда неприятны мысли о том, что в Петербурге многие не хотят понимать мужа. Но император милостив к нему! Великий князь Константин ему покровительствует. Чего же еще?

Отрадно подумать, что есть на свете Петербург, величественный и справедливый. Со временем муж ее будет возвеличен там, признан как герой, его подвиги станут очевидны. Каким драгоценным вкладом в умственную жизнь общества будут его открытия! Даже Катины слабые и наивные попытки изучать языки местных племен и внедрять просвещение и человечность будут там приняты с сочувствием. Там, конечно, поймут, что она пошла за мужем на край света и старается трудиться, как проповедует Жорж Санд. Как бы желала она явиться в Петербурге с сыном, рожденным на берегах Охотского моря!

И есть на свете блестящий Париж, в котором Катя никогда не была, но она мечтает быть там. Это затаенное желание, конечно, исполнится.

Ее бывший жених – француз, блондин, тонкий, высокого роста, ловкий… Да, это яд! Как он танцевал, какие руки! Он неглуп, прекрасно воспитан. Теперь ей многое неприятно вспомнить… И Франция – страна разума, света, великих мыслителей, артистов, художников, революционеров, великолепной промышленности и артистического умения жить. Хотелось бы видеть торжественные бульвары Парижа, суету блестящего города, из которого на весь мир идут не только туалеты, духи и искусственные цветы, но и великие идеи, где сами страдания бедняков осмысливаются на пользу будущему человечеству.

– Катя, гилячка пришла, – говорит Дуня.

У Лаолы в руках дочерна засаленный берестяной туес с мороженой клюквой. За полу ее халата держится маленькая дочка с заиндевевшими кудрями. Гостья отдала клюкву Екатерине Ивановне.

– Муж не едет?

– Нет.

– Хорошо! Я люблю, когда мужиков нет! Одной хорошо, правда?

– Да… – нехотя отвечает Катя.

– Черт бы их побрал, моих мужиков, как надоели! А ты все болеешь? Ой, худо, худо! – Гилячка придала кислое выражение своему лицу.

Лаола сама в положении. Мучения Кати заботят ее. Катя берет ее дочку на руки, подбрасывает, потом кружится с ней по комнате, поет: «Ах вы, сени». Маленькая гилячка смеется. Взяв ребенка за ручки, Катя хлопает ее ладошками.

– Приходи к нам, – говорит Лаола на прощанье.

Катя садится за работу. Она научилась кроить и шить солдатское белье. Еще совсем недавно она смотрела на все восторженно – и на гиляков, и на этот бревенчатый дом, на путешествия своего мужа, на шитье грубого белья и даже на нехватки и голод. Казалось, она читала увлекательный роман. Все происходящее с ней было необычным, как затянувшийся маскарад. В последнее время она стала тревожиться и ее взгляды стали реальнее. Муж не возвращался. Ее охватывал страх за него, за себя и за будущего ребенка.

Пришла Алена Калашникова. Лицо у нее в синяках.

– Что с тобой?

– Ах, Катя, Мокей мне с самого рождества покоя не дает. То тычка даст, то толкнет, все норовит задеть побольнее, обидеть.

– Да ведь вы же так дружно жили?

– Да вот катал меня на праздниках сосед, а Мокею моему что-то померещилось, и он покоя не дает.

– Неужели из-за Фомина?

– Ах, нет, Катя, не из-за него. Из-за Ивана Подобина. Он меня на упряжке лихо мчал. А теперь они с мужем зверями смотрят друг на друга. Не дай бог что случится.

Катя знала Подобина. Это серьезный человек, один из самых лучших и надежных в экспедиции.

Алена стала рассказывать, что с тех пор как муж произведен в унтер-офицеры, он стал важничать. Сегодня он пришел со склада, принес муку. Алена мыла пол в казарме. «Что это ты расставилась-то? – толкнул он ее сзади. – Не видишь, унтер-офицер пришел». – «Эка! – усмехнулась Алена. – Теперь все унтера, работать кто будет?» – «Какое имеешь право не оказывать уважение? Что ты рот разеваешь, а?» – злобно спросил муж и ткнул ее кулаком.

Катя замечала, что Мокей после производства в унтеры стал зазнаваться. Он просил Невельского дать ему помощников обед варить и за это получил «распеканцию».

… Ночью Катя проснулась. Она думала о том, что же теперь с Аленой. Потом полезло в голову, что в такую вот ночь могут подобраться маньчжуры, устроят резню. Правда, Геннадий говорил, что ничего подобного быть не может. Но на всякий случай учил Катю стрелять и свой лучший двухзарядный пистолет оставил ей. Он ночью всегда лежит рядом на столике.

«Но почему Геннадий не едет? Он должен был вернуться. Неужели его больше нет? Господи, не погуби моего мужа!» – страстно молилась она.

Иногда в тишине вдруг отчетливо послышится топот рысаков и шелест шин по торцовой мостовой. Это Невский проспект, музыка столицы.

Она жила в Петербурге, запертая в Смольном монастыре. Умственная жизнь лишь в отголосках доносилась за толстые стены.

… А вот кто-то тихо перебирает в тишине клавиши рояля. Послышался Шопен. Это музыка в мозгу. Мозг отдавал свои давние впечатления среди тишины вдруг замершего Охотского моря. «Я соскучилась по музыке. Может быть, моя крошка просит этих звуков, полных чувства? Единственно, что мы можем здесь слушать, это простые песни наших добрых людей и церковный хор, когда муж исполняет обязанности священника».

Утром, выйдя из дому, при блеске солнца, заливавшего все вокруг, она смотрела то с гребня косы, то с вышки на юг, в сторону лимана.

Теперь уж это торжественное ледяное безмолвие, эта сверкающая красота не восхищали ее, не казались необычной живой декорацией, театром природы. Ледяная равнина оказалась далеко не так безобидна.

Природа, временами злая и всегда безразличная и беспощадная, могла погубить Геннадия. Неужели он лежит где-нибудь среди этой равнины и его заносит снегом и никогда и никто не найдет сугроб, под которым самое дорогое для нее на свете? Неужели замерзло его горячее сердце в то время, как стало биться сердечко его ребенка?

Теперь она понимала, что природа может быть страшным врагом. Пурга, мороз, огромные просторы губят человека. Все это далеко не предметы для любования.

Дома, в большой комнате, письменный стол мужа. И опять больно, словно мозг колет игла. Тихо, опустел его маленький столик, маленькое поле, где происходили великие битвы и набрасывались великие планы. А на обеденном столе с убранной скатертью лежат куски грубой белой материи. Сейчас придет помогать Алена… Она рада убраться из казармы с глаз долой.

Под вечер Катя шла в стойбище. Гиляки теперь перестали казаться ей экзотическим племенем. Она понимала безрадостную судьбу этого маленького народа с его вечным существованием на грани смерти.

Она лечила детей, записывала гиляцкие слова, показывая на предметы и спрашивая их названия у взрослых. Гиляки стояли или сидели на корточках и молча слушали, о чем она говорит с их детьми. Иногда в их взглядах скользнет тревога.

Дома ее ждал Таркун.

– Катя, писку тебе привез!

– Что с Геннадием? – испуганно спросила она, но лицо у гиляка такое спокойное и доброе, что она поняла все, еще не читая.

Записка по-французски. Он целует ее, умоляет не беспокоиться, важные исследования задерживают его. А следом за «пиской» через день явился сам Геннадий, почерневший, весь в снегу, но полный энергии.

В постели теперь так тепло и уютно и таким жарким стало большое ватное одеяло, под которым она не могла согреться в одиночестве. А теперь при свете ночника его часто приходится откидывать. Геннадий нежен и осторожен, И целую ночь разговоры шепотом. Она никогда не подумала бы, что ей так много надо сказать ему, ведь жизнь ее была совершенно пуста, скучна, без впечатлений.

Утром его стол опять превратился в арену битвы. В комнате накурено. Воронин, доктор Орлов, боцман Козлов, казак Беломестнов, Конев и Подобин обсуждают с капитаном, когда и как приступать к постройке палубного ботика.

Прошлым летом погибли два судна – «Охотск» и «Шелихов». «Шелихов» разбит вдребезги, но доски удалось спасти. Они годны в дело. Целую зиму возили их с острова Удд на собаках.

Послышался звон ботал.

– Почта! Геннадий Иванович! Олени! – вбегая, вскричал часовой.

Катя тоже вышла из дому и увидела несколько рысивших оленей. Неужели письма от сестры, от тети? А кругом море в страшных сугробах и торосах, но теперь все опять не страшно. Геннадий был с ней, почта шла, ужасные картины потускнели.

Муж вышел на мороз в одном мундире. У него редкое здоровье. Только напрасно шапку забывает снимать в доме.

Нанесло туман. Ботала звенели, а оленей не стало видно. Временами казалось, что почтари забрели куда-то в сторону. Вдруг прямо напротив пакгауза появился на льду всадник на олене, за ним – другой…

Вскоре Антип, тунгус, привезший почту, седоусый, сероглазый, с широким лицом, сидел в комнате на табуретке. Из большой кожаной сумки появились сразу две почты. Антипа наскоро расспросили про Аян и отпустили. Началось распечатывание пакетов.

– Катя… Вот от Варвары Григорьевны и от Саши, – сказал муж.

Екатерина Ивановна с благоговением взяла письма и ушла в спальню. Были письма Орловым, Березину, всем офицерам, нескольким нижним чинам и целая куча писем Невельскому – с орлами и без орлов.

Все разошлись. Капитан начал с главного – с писем генерал-губернатора.

Глава девятая

ПОЧТАРЬ АНТИП

Невельской готов был рвать на себе волосы.

– Право, обо всем этом невозможно судить трезво, пойти облиться ледяной водой. Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его! Экие бестии и подлецы! Экие мерзавцы! Из Петербурга – сплошь подлости, за каждую следует по виселице, – сказал он, входя с пуком бумаг в руке в спальню, где Екатерина Ивановна сидела у ящика, заменявшего столик, и перечитывала письмо сестры. – Один Николай Николаевич к нам расположен и верит. Но что же за известия! Он без дела не сидит, но сплава по Амуру в этом году не будет, людей нам в экспедицию для пополнения не дадут! Крейсер не придет! Все откладывается до будущего года. Предписывается: исследования ограничить землей гиляков. Почему? На Кизи и в Де-Кастри постов не ставить. Пишет: «Собрал и обучил в Забайкалье двадцать две тысячи войска»! Но мне вместо двадцати двух тысяч надо сто пятьдесят человек здоровых и крепких работников с топорами и исправным оружием для охоты и пять офицеров, суда паровые для исследований, товары, продовольствие! И с китайцами столкуемся! Что он двадцать две тысячи собрал – слава богу! Пригодятся и в случае войны с англичанами. Пишет: «Держите Сахалин в узде из Петровского…» Как держать Сахалин в узде, когда у меня сорок человек, часть из них – больные, а езда на Сахалин на собаках, собак нет и корма нет, и некого было туда послать, кроме Бошняка!

А вот из правления Российско-американской Компании… Винят меня, будто бы я виноват, разбил корабли. Бумаги адресованы даже не мне, а Орлову, и он именуется «начальником экспедиции»! Ему прислано предписание, чем должна заниматься экспедиция: торговать с выгодой для Компании! Целая кипа бланков для отчетности. Если заполнять как требуется, то и мне, и всем офицерам надо все бросить и засесть в канцелярии. Требуют, чтобы я нашел гиляцких князей и установил с ними дружественные отношения. Дальнейшие исследования прекратить! Куда конь с копытом, туда и рак с клешней – Кашеваров из Аяна сообщает, что ему предписано обращаться в бумагах только к Орлову. Чья это рука, все эти мерзости?! Кто же я, по их понятиям? Начальник караула, охраняющего их торговлю? Кашеваров пишет, что не знает, когда сможет отправить продовольствие! Требует отчетности, беречь товары. Отговаривается, что формально не может исполнить ни одного из моих требований. Не здесь осиное гнездо, не у Муньки, а в Петербурге!

Вот мы с тобой почты ждали! Верен наш путь, и дело наше глаза им колет, и поэтому тяжек наш крест. Что же я скажу офицерам, когда они вернутся из экспедиций? Что я Николаю Матвеевичу напишу? Как я заставлю офицеров исполнять то, что запрещено правительством?.. Вот тут и для тебя приписка от Екатерины Николаевны и Николая Николаевича.

Она взяла письмо Муравьевых, а ему дала свое, от сестры из Красноярска, и другое – от тети, из Владимира, куда дядя назначен губернатором.

«Ребенок мой, бедный и нежный, только тебя жаль, что я тебя привязал к кресту своему. Катя, ангел мой и друг! За что я тебя гублю?»

Муравьевы писали Екатерине Ивановне кратко, но очень ласково.

– А ты знаешь, мой друг, если Варвара Григорьевна и Саша приглашают тебя, то ведь, может быть, стоит уехать на год-другой, – сказал Невельской, прочитав ее письма.

– О нет… – Она улыбнулась снисходительно.

«В наших делах много влияния имеют дела европейские, теперь же все там устанавливается к спокойствию, поэтому есть надежда, что и у нас не будут так трусливы…» – нетерпеливо читал он другое письмо.

– Нет, в Петербурге как были трусы, так и останутся! Надо думать не о том, что все устраивается к спокойствию, а видеть, что дело идет к войне! Европа сошлется на подлость и преступления нашего правительства, а мы еще тысячу раз сами дадим им в руки козыри. Причину найдут. А в случае мира и спокойствия в Петербурге отлично знают, что надо делать: ехать в Париж за удовольствиями. А вот что будет, если мы захотим выйти в мир, на океанские просторы? Из-за одного этого Англия начнет войну. Они никогда не захотят уступить нам морей.

Он присел рядом с женой.

– Но тебе надо уехать отсюда!

– Я никуда не уеду от тебя, мой дорогой! – сказала она по-французски и обняла его.

– Не отказывайся так быстро… На следующий год, я это чувствую по бумагам, будет еще трудней. Они попытаются взять нас голодом.

– Но разве ты не победишь голод? Ведь ты же говоришь, что мы тут как маленькая независимая республика. Богатства моря и лесов – наши! Не правда ли?

– Если бы это было на самом деле! Но мы живем не для себя. Мы должны непрерывно исследовать и думать о будущем, а не только о прокормлении себя. Я не могу поставить казаков на добывание пропитания, когда не исследован лиман. А цинга уже началась, сегодня Овчинников слег.

– Может быть, не надо так щедро угощать гиляков?

– Мы угощаем тем, чего у нас более или менее хватает: хлебом и крупой. А для больных нужна свежая пища, рыба, которую мы не можем сейчас достать, хотя ее множество, также водка, нужен винный уксус.

… Ночью он написал управляющему делами Компании Этолину, что по получении его распоряжений, а также распоряжения Кашеварова, адресованных Орлову, как ответственному тут от Компании, он вскрыл эти бумаги, пригласил к себе Орлова, прочел ему эти приказания и тут же приказал не исполнять их ни в коем случае.

– Я заведу здесь огород! – сказала ему утром Екатерина Ивановна. – И мы не умрем с голоду… Алена и женщины давно говорят об этом.

Он сел писать Муравьеву, что не согласен с его приказаниями и с его осторожностью, доказывал, что имя Николая Николаевича принадлежит истории, если он будет действовать решительно, молил о помощи, сообщал, что на свой страх и риск поставит посты на озере Кизи и в Де-Кастри во что бы то ни стало. Откровенно написал про голод, про болезни и проступки нижних чинов и приказчиков. Несколько дней письма исправлялись. Доктор Орлов, исполнявший обязанности секретаря, переписывал их начисто.

Тунгус Антип сходил в баню, спал в каюрской на нарах, пил чай, играл в карты с гиляком Питкеном. Олени, разгребая снег в тайге, добывали себе белый мох.

Утром в назначенный день еще затемно олени загремели боталами под окнами домика начальника экспедиции. Антип сидел на табуретке в столовой. Сын его устроился у двери на корточках. Офицеры и приказчики были в сборе. Заливались каплями пылающего сургуча последние пакеты.

– Провизии у тебя хватит до Аяна? – спросил Невельской у Антипа.

– Как же, – отвечал тунгус.

Старик встал, снял парку и меховую рубаху, надел на шею и пристегнул ремнями к телу кожаную сумку, в которой упакованы письма, и снова оделся.

– Тяжелая сумка!

Невельской заставил почтарей проверить свои ружья и пистолеты. Вскоре ботала зазвенели, и всадники на оленях медленно тронулись.

– Ну и слава богу! – сказал Невельской, стоя в толпе провожающих. – Теперь за дело!

За завтраком Геннадий Иванович рассказывал, что стапель для постройки палубного ботика почти готов.

– На ботике попытаемся исследовать лиман.

Екатерина Ивановна радовалась, что муж ее опять спокоен. Он стих, как океан в отличную погоду.

– Огород нужен. Будем заводить свое хозяйство и не надеяться на присылку продовольствия! Я советовался с Дмитрием Ивановичем и казаками. Можно и нужно из охотников составить артели для боя зверей. Мы в самом деле должны стать тут маленькой независимой республикой, только так сможем сделать то, что нам надо, а не то, что приказывает Петербург. Мы будем открывать гавани, занимать их, объявлять об этом иностранцам. А наказать нас? Попробуйте, господа! Руки коротки! Шпионов вздумают прислать? Я приказал все письма частные представлять мне на просмотр. Захотят выморить нас? Но мы осенью мяса впрок наморозим, и сало будет. Но как ловить осетров? Никто не умеет! И гиляки не умеют как следует. Я написал в Иркутск и в правление Компании, прошу, чтобы прислали опытного рыболова из Астрахани, где осетров такое же множество, как в нашем лимане и на Амуре. Доказываю, что будет Компании доход от вымена и продажи осетрового клея и хряща маньчжурам.

Катя вспомнила, как в свое время о нем говорили, что он маленький, некрасивый и рябой. Сегодня такое яркое солнце и ясно видны все его рябины. Но боже мой, он такой богатырь, такой великий герой, и он так красив! Огонь всегда в его глазах. Этот огонь, а не рябины обращали на себя внимание; что смотреть на его рябины… «Но не правда ли, – спрашивала она себя, – ведь рябины очень редки?»

– Не дают судов – сами построим! Ботик мой для России будет дороже девяти стопушечных кораблей на Балтийском море! – твердил он. – Доски с «Шелихова» очищены от гнили, дерево «вылечили» так, что любой хирург позавидует. А мне опять служить, нужны молитвы к этому случаю.

Он не раз бывал при закладках кораблей, но как-то не обращал внимания, что читает священник. Со стапеля Невельской пришел расстроенный.

– Час от часу не легче! Приехали гиляки из старого стойбища с жалобой. Андриан Кузнецов и Фомин избили пожилого гиляка и отобрали мешок с мясом. Я услыхал и чуть не заплакал с досады! Приказал Козлову немедленно послать на Орлов мыс за Фоминым и Кузнецовым, они там лес рубят! Экие негодяи… И болезнь косит моих людей. Я стал служить в шлюпочном сарае. В это время на глазах у меня свалился Агафонов и не мог встать. Овчинников совсем плох. Я приказал уксуса давать двойную порцию и всей команде снова по полчарки вина в день.

Екатерина Ивановна заметила, что Фомин с Андрианом, видно, были голодны, если отобрали мясо.

Сама она терпела. Муж утром и вечером съедал по кусочку хлеба и пил чай.

– Это мародерство! Учим гиляков, виним маньчжуров в разбоях, порем маньчжуров, а сами? Я им покажу…

За обедом он почти не ел ни супа, ни рыбы. Пришел Козлов, сказал, что матросов привели.

– Не будь суров! – попросила Екатерина Ивановна. – Расследуй все. Гиляков можно отдарить чем-нибудь, извиниться. У них существует обычай – за преступление пострадавшему дают выкуп – вещи, это, по их мнению, серьезное наказание, так как они могут приобрести что-либо лишь ценой тяжкого труда. Воспользуйся этим обычаем и не наказывай строго своих людей! Команда будет благодарна тебе.

Невельской, казалось, не слыхал ничего…

Рослый белокурый казак в полушубке и ссутулившийся Фомин, держа шапки в руках, стояли перед ним во флигеле, где была контора и за перегородкой жили офицеры. Тут же гиляки, Воронин, Орлов, Козлов, Позь.

– Андриан, ты отнял мешок?

– Взял, Геннадий Иванович!

– Что было в мешке?

– Мясо.

– Зачем это сделал?

– Не знаю, Геннадий Иванович, пьян был.

– Пьян? Где же ты взял вино?

– Гиляки угощали.

– Кто дал им вина? – обратился капитан к гилякам. – Кто посмел поить моих матросов?

Гиляки молчали.

– Влезгун?

– Нет, он не поил, – ответил Позь.

– Кто же? Ты ведь, Влезгун, водкой торгуешь?

Влезгун молчал.

– Бабы их поили! – сказал Позь.

– Какие бабы?

– Гилячки! – ответил переводчик.

– Еще что за новости? Какие гилячки вас поили?

– Не знаем, пьяные были! – мял в руках шапку огромный Андриан.

– Так ты мясо отобрал и не помнишь? И как у гилячек был, тоже не помнишь?

– Плохо помню.

– А ты?

– А я помню! – признался Фомин со вздохом. – Нас угощали!

– Выпорю за это! И весной вышлю в Охотск или в Камчатский порт в штрафную!

– Ваше высокоблагородие, помилуйте, ведь гилячки бабы глупые! – взмолился Андриан. – Сами навязались.

– Тем более! Ведь они замужние, семейные женщины.

– Девок, что ль, хватать?

– Никого не трогать!

– Как же быть?

– Женись!

– На гилячке?

– Да.

– Я с радостью! Сосватайте, ваше высокоблагородие. Я ей дом построю, я плотник, и тестю дом поставлю. Мне это по сердцу.

– А пока сосватаю тебя с розгами!

– Это нам мало важности. Только в Камчатку не отсылайте.

Матросы и казаки обступили капитана и стали просить за товарищей.

– Аносов, вместо хлопот бери розги в руки!

– Как-то совестно, ваше высокоблагородие, товарища хлестать!

– И меня в свое время пороли!

– Разве? В ученье? Дело казенное.

– Да, и мне приходилось! Такое время! Всем приходится. А ну, живо! Костей не переломит, это не шпицрутены.

– Соизволь, Андриаша, лечь как следовает! – с важностью сказал Аносов. – Когда, может, меня отблагодаришь.

– Молчать! – рявкнул Козлов.

Ударил барабан…

Гиляки столпились.

– Из-за вас, сволочей, своего порем! – сказал им Аносов.

Невельской велел отвести обоих поротых в избу, где Питкен готовил юколу, и приставить часового.

– Казачишки развращены, привыкли, что у инородца можно отнять все, что хочешь. Меня эти нравы сибирских торгашей в бешенство приводят! – говорил Невельской, придя домой и волнуясь. – Команда просила за виновных! А я собрал гиляков и объявил им, что мы и впредь за всякий проступок будем наказывать беспощадно как маньчжуров, так и их и своих людей! Не делая различия. А у нас находятся философы в казарме, которые говорят, мол, гиляки нехристи! Но я неумолим, и пусть знают мою железную волю! И суд мой краток! Они смотрят, что гиляк – собака. Бей его, рви с него. Нет, вот, получай! Теперь будут знать, как обкрадывать гиляков. Христианами себя считают, негодяи! Это развращение глубокое!

– Ведь Андриан славный, работящий! – сказала Екатерина Ивановна.

– Значит, за грех не считают, как зайца ободрать, – как бы оправдываясь, говорил Невельской, усаживаясь на диван и набивая трубку.

Катя знала, что в команде есть очень порядочные и сердечные люди, они прекрасно относятся к гилякам. Но есть там и несколько бывших торгашей и преступники…

Утром пришла Лаола, жена Питкена.

– Катя, наши из старого стойбища приехали. Можно им к тебе войти? – спросила она по-гиляцки.

Но, не дожидаясь позволения, в дверь уже ввалились две здоровые молодые гилячки. Катя обрадовалась.

, – Ай-ай, Катя, Катя! – тараторила Лакха, бойкая женщина. Щеки у нее тугие и красные как кумач.

В одной руке у Лакхи туес с мороженой ягодой. Другой она держит за руку маленького мальчика. Ее товарка Пойха высокая, с мешом в руках.

– Ой, Катя, Катя, такая беда! – жаловалась она, целуя щеки хозяйки и гладя ей плечи.

– Геннадий, к тебе депутация! – сказала Екатерина Ивановна.

Невельской вызвал Позя и сказал, что украденное мясо будет оплачено вещами из магазина, а виновные уже наказаны.

Но гилячек это известие, кажется, не обрадовало.

– Фомку и Андриашку жалко, жалко! – кривясь и показывая, что вот-вот готова заплакать, заявила по-русски толстая Лакха.

– Вот мы им гостинцы принесли! – сказала высокая Пойха застенчиво и грустно.

– Кому?

– Фомка, Фомка.

– И Андриашка! – добавила Лакха. – Которых пороли!

– Они наказаны за дело, за то, что обижали вас.

– Ой-ой! Нас совсем не обижали!

– Чего дядю жалеть! – закричала вдруг Пойха. – Дядя сам виноват, он у них взял табак даром!

– Зачем, капитан, Фомку и Андриашку так били? – с сердцем спросила толстая гилячка.

– Что же ты хочешь?

Гилячки сказали, что привезли для Фомки и Андриашки гостинцев, а часовой не принял, и они пришли просить.

– Отпусти их! – сказала Лакха.

– Не бей! Не будешь?

– Больше не буду.

Гилячки повеселели. Пойха рассказала, что Фомин и Кузнецов возили лес и по дороге заехали с пустыми нартами в зимнее стойбище. Лакха достала у Влезгуна спирта. Вместе с Пойхой она угощала русских. Все были довольны и весело провели время. Матросы ночевали в доме, в тепле, и хорошо вели себя, и утром поехали дальше, встретили дядю Пойхи и отобрали у него мешок, но в этом виноваты не они, а сам дядя. Он не любит русских и не дает им мяса. Мужья Лакхи и Пойхи в этот же день явились с охоты и рассердились на дядю, узнав, что произошло, и обвиняют его во всем случившемся, и еще придут на него жаловаться.

– Ой, жалко, жалко Фомку и Андриашку! – приговаривала Пойха.

– Неожиданное милосердие! – с удивлением заявил Невельской, когда пришли Орлов и Воронин. – Послушайте-ка их!

– Какие дамы сердобольные! – сказал Воронин, приняв подарки для поротых и проводив гилячек.

– Позаводили себе любовников из нашей экспедиции и пришли хлопотать за них. Да этого мало! Еще мужей, говорят, пришлют за этим же! Нет, дисциплина и на любовников распространяется! А за разврат, объявите это команде, Дмитрий Иванович, любой будет порот и выслан!

– За этим, Геннадий Иванович, трудно усмотреть! – заметил Воронин.

Орлов молчал, не зная даже, что тут и сказать. Конечно, капитан был прав…

«Тут с ума можно сойти, если всех слушать! – подумал капитан. – Вот я женю Андриана на гилячке».

Послышался звон ботал.

– Что это? – спросила Катя.

– Видимо, опять почта… – воскликнул Невельской.

– Быть не может! – удивился Орлов.

– Почта идет! Из Аяна, – входя, сказал довольный доктор. Он ждал посылку с лекарствами.

– Тунгус вернулся! – разочарованно вымолвила Дуняша.

– Вот не было печали! – Невельской, Орлов и Воронин вышли из дому.

К магазину, верхом на олене, подъехал Антип. Он слез с оленя и уселся на трапе, но сразу же опять вскочил, заметив капитана.

– А ну поди сюда! – крикнул Невельской. – Почта где? – спросил он.

Тунгус медленно приблизился.

– На дереве! – отвечал Антип.

– Как ты смел ее бросить?

– Я не бросил. На сук повесил, – возразил старик.

– Там документы, письма секретные!

– Ну кто в тайге возьмет, капитан, – с ласковой улыбкой сказал Антип. – У меня табаку мало, на дорогу не хватит…

Невельской покачал головой:

– А ты знаешь, что тебе за это полагается?

– Нет, не знаю, – отозвался Антип.

«Хитрец, сумку в тайге оставил, боится, верно, что запорю. А без него и сумку не найдешь».

– Выдайте ему, Дмитрий Иванович, табаку сколько надо, – сказал капитан.

Через час снова послышались звуки ботал.

– Поехал наш почтарь! – сказала на кухне Дуняша.

Невельской, попыхивая трубкой, мрачный, сидел за рабочим столом над бумагами.

Глава десятая

ЧИХАЧЕВ НА АМГУНИ И НА ГОРЮНЕ

Выехав из Петровского поста, Чихачев и тунгус Афоня к вечеру того же дня прибыли в Николаевский пост.

Березин тут уже давно временно замещает Бошняка и торгует в своей лавке с гиляками и маньчжурами. Невельской велел ему присмотреть за бывшими штрафованными матросами, но приказал рук не распускать, зная такой грех за Алексеем Петровичем.

Как только Бошняк вернется с Сахалина на Николаевский пост, Березин отправится с обозом из трех нарт и с вооруженными казаками вверх по Амуру торговать с гиляками и повезет запасы для Чихачева, который к тому времени должен выйти из тайги на Амур.

Решено, что они встретятся у озера Кизи и там Березин передаст Николаю Матвеевичу продукты на все время весенних исследований. Если же встреча не состоится, Березин постарается узнать, где он, и пойдет ему на выручку, сообщив об этом в Петровское.

Чихачеву предстояло исследовать совершенно неизвестную область: подняться вверх по Амгуни до стойбища Керби, свернуть в дремучие леса и по замерзшим ключам дойти до полулегендарного Самогирского озера, а затем по реке Горюн спуститься до Амура и уж не вверх, а вниз по Амуру идти на соединение с Березиным. Но с прибытием в Кизи исполнится только часть дела. Главное – впереди.

Конечно, экспедиция Бошняка на Сахалин очень важна, и дай ему бог успеха, но Николаю Матвеевичу кажется, что на его долю пришелся неизмеримо более трудный маршрут.

В свои родные места вместе с Чихачевым и Афоней из Николаевского поста отправился и Чумбока. Ему впервые предстояло побывать там после бегства.

Через две недели маленькая экспедиция приближалась к Самогирскому озеру.

Ветер крепчал. Шум шел по тайге. С ветвей сыпался снег так обильно, словно лились сплошные потоки. Казалось, они зальют собак, нарты и путников. Удивительно, сколько снега накопилось на деревьях.

Решили остановиться.

Важные великаны кедры растут поодаль друг от друга, не теснясь толпой. Такого же достоинства полны молодые деревья. У стариков – могучие шапки с черными кистями из густой хвои. И вокруг, как детвора, множество маленьких деревьев в снегу,

Налетел порыв ветра, рассеял снежные потоки. С шапок кедров ввысь поднялись снежные облака и вихри. Внизу было тихо, и только снежная пыль падала и падала, засыпая одежду, собак и палатку, которую ставили трое путников. По вершинам деревьев прокатился нарастающий грохот. Послышался вой метели, ее хлопки и тяжкие стоны стволов.

Ветер налетел низом и чуть не вырвал из рук Чихачева край палатки, к которому он привязывал конец. Грянул грохот, и какое-то черное облако начало быстро падать по направлению к палатке. Когда столбы снега разнесло, стало видно, что упал, вывороченный с корнями и с мерзлой землей на них, старый кедр. Целую тучу желтой шелухи, игл, шишек и сучьев, сшибленных с соседних великанов, нанесло на палатку.

– Если бы на нас попало, что бы было? – спросил Афоня, покачивая головой. – Однако мы бы помирали!

Тайга бушевала всю ночь. Упавший кедр полузанесло. Вздымались лишь черные корявые корневища, да мохнатые ветки кое-где торчали из сугробов. На другой день стихло. С перевала видна стала белая равнина.

– Самогирское озеро! – показал проводник.

Начались заросли белой березы, осинника, елей и тополей.

Чем ближе к озеру, тем ниже сопочки. Одна из них так мала, что уместилась под черным вытянутым плащом древнего однорукого кедра. На другой сопке, похожей на белый курган, в разные стороны клонились редкие черные деревья с узловатыми стволами. Оказалось, что это липы и дубы. Чихачев приказал остановиться. Надо сделать обсервацию.

Иногда думалось, что вот он бредет на лыжах в глубоких снегах, по лесной пустыне. Сегодня ловил на себе вшей, ел бельчатину, перегрызая тонкие кости, как голодный волк. А ведь не хотел больше ходить ни в какие экспедиции. Возвращаясь прошлый раз в Петровское, проклинал себя, что впутался в такое дело, твердо намеревался заявить Невельскому, что никто не смеет заставлять его совершать исследования в нечеловечески тяжелых условиях. И вот опять в пути, тяготам конца не видно. Что впереди – неизвестно. Продуктов – в обрез.

«Конечно, это долг мой… Но как я поддался! Глупо!»

На другой день переехали залив озера, лесистый мыс и спустились к Самогирскому озеру. Черный лес полосами оттенял огромную снежную равнину. Солнце еще не всходило, а с правой стороны за озером проступал хребет, освещенный его лучами. Он казался ближе других. На нем видны ущелья, лес, скалы. Все выглядит призрачно. Горы слева скрыты в тени, таинственно синие и сиреневые, очертания их волнуют и манят.

Солнце взошло. Нарты быстро ехали мимо тальниковых зарослей, которые казались пучками сухой травы или засохшими букетами, воткнутыми в сугробы. Долго тянулись по берегам эти редкие тальники.

– Быстро едем! Самогирское озеро переехали! – сказал Чумбока. – По Желтой речке едем, которая из озера вытекает.

У Чихачева в руках планшет с компасом и карандаш. И горы, и реки, и мысы он наносит на карту.

– Скоро будет деревня Кондон! – восклицает Чумбока.

Лицо гольда осунулось. Горбатый нос стал еще острее. Он всматривается в даль.

– Я тут женил! – вдруг воскликнул он, показывая на сугроб, утыканный голыми тальниками. – Это остров, как раз тут! И на деревне свадьбу играли! У-ух, большая, красивая деревня, как город! У-ух, какой остров красивый!

Афоня, холостяк, пьяница и враг женщин, презрительно усмехается. Наступает вечер. За поворотом виднеются старые кедры с широкими черными лапами. Синие тени деревьев падают на заструги речного льда и на тропки зверей. Повсюду на снегах голубые крестики звериных следов. Большая деревня, «красивая, как город», оказалась десятком лачуг, наполовину врытых в землю. Лицо Чумбоки сияло.

– Вот вы меня звали, и я приехал! – говорил он, сидя с Чихачевым и Афоней в юрте среди своих родичей. – А это Николай – приятель капитана. Как дедушка Никола-святой, только борода маленькая. Николай у нас главный.

В сборе все родственники Чумбоки: тощий дядюшка Дохсо, лысый сын его Алчика, лохматый дедушка Иренгену, долговязый Кога с бородой из нескольких длинных седых волосков. Только Игтонгки нет. Он с охотниками ушел в высокие хребты.

Опять ночлег в юрте, дым, копоть, зыбки с детьми, больные дети, гноящиеся глаза собеседников, то жар, то холод, голодные собаки, скребущиеся в дверь. Николаю Матвеевичу все знакомо и надоело. Он устал очень, но знает, что этого нельзя показать. Чумбока старался услужить ему, расспрашивал у стариков про направление хребтов. Гольды с трубками тоненькими голосами отвечали на вопросы. Чихачева временами брала тоска, и ничего не хотелось спрашивать, но спрашивать надо. А Чумбока ждет, сам знает, что надо узнать, и тут же толково переводит ответы. Назойливость энергичного Чумбоки раздражает Чихачева, но, как дисциплинированный, аккуратный офицер, он исполняет свои обязанности, втягивается в разговор, очень добросовестно расспрашивает обо всем сам, просит стариков чертить ножами карты на бересте и все перерисовывает, постепенно увлекаясь и обретая интерес.

Но едва люди улеглись спать, он остался наедине с думами о своей судьбе и о другой жизни, которую он, возможно, напрасно бросил. Все же очень обидно в двадцать два года оказаться в таком положении! Утром он обязан сделать местным жителям объявление от имени правительства.

– Кто посмеет обижать вас или обманывать или станет вам грозить – будет наказан. Я отдаю вам эту бумагу, – сказал он собравшимся горюнцам.

Чихачев невольно старался говорить так же твердо и с таким же решительным выражением, как Невельской. Разговаривая с дедушкой Иренгену, взял его за деревянную раскрашенную пуговицу и стал ее вертеть, но не так ловко, как Геннадий Иванович, и чуть не оторвал.

Чумбока с утра обсуждал с родственниками семейные дела. Они поклялись друг другу, что старая вражда забыта. Время от времени в их компании раздавался дружный смех.

Афоня вошел с постромками в руках. Сегодня на нем все обязанности по хозяйству. Тунгус накормил собак, исправил нарты и сейчас сел чинить ремни. Он слушает, что говорят горюнцы, иногда вставляет насмешливое словцо в общий разговор.

Чихачев решил, что теперь остается срисовать хребет, видимый с реки, но для этого придется забраться на какой-нибудь холм. Он взял бумагу и вышел вместе с Афоней и с мальчишками, которые взялись найти ему место, откуда хорошо видны горы.

– А что он кушает такое, грызет крепкое как камень и мочит водой? – спросил дядюшка Дохсо у своего племянника Чумбоки, едва за Чихачевым закрылась дверь.

– Это сухари! – ответил Чумбока.

– И ты кушаешь?

– Как же!

– А нельзя ли нам попробовать? – осведомился долговязый Кога, поднося нос к мешку.

Чумбока развязал мешок и дал родичам по сухарю. Прибежали дети из соседних юрт, а за ними женщины и мужчины. Все хотели сухарей. Пришлось дать и им. Самары ели, а Чумбока расхваливал все русское.

Через час, когда Чихачев и Афоня вернулись, тунгус заметил, что мешок с сухарями опустел более чем наполовину.

– Это ты родичей угощал? – спросил он гольда.

– Да…

– Разве ты не знаешь, что Николай не может жить без сухарей? Это ты можешь жрать одну юколу! Обрадовался, что к родственникам приехал, начал их угощать! Зачем ты сухари роздал? Что ты будешь теперь делать, если Чихачев помрет от голода, что скажем капитану?

Они говорили с Чумбокой по-гиляцки. Присутствовавшие в юрте не понимали их, но заметили что-то неладное.

– Вкусное какое угощение! – сказал вошедшему Чихачеву дядюшка Дохсо, показывая на огрызок сухаря. Тут и Чихачев увидел опустевший мешок и все понял. На душе у него вскипело. Первой мыслью было выпороть мерзавца, но тут же вспомнил про обычай местного гостеприимства. Чумбока не раз говорил, что маньчжуры, приезжая, угощают всех водкой, а у Чихачева водка была только на случай болезни. А цвелые морские сухари привели тут всех, кажется, в восторг. Может быть, и в самом деле стоило угостить… Чихачев подумал, что надо сдержаться и нельзя выказывать досаду. В нем с детства вырабатывали умение скрывать свои чувства, быть сдержанным. Но тут их очень трудно скрыть! Все-таки очень досадно! Он пересилил себя, улыбнулся и сказал хозяевам, что ему очень приятно, если угощение понравилось.

– Вот видишь! – обрадовался Чумбока, обращаясь к Афоне, хотя у него и скребло на душе. Он с опозданием сообразил, что наделал.

Афоня молча завязал и убрал мешок подальше. На другой день, когда двинулись вниз по Желтой реке и вышли на Горюн, тунгус всю дорогу корил Чумбоку. К вечеру снова началась пурга. Слышался шелест снега, несущегося по сугробам, и грохот невидимой в его потоках тайги.

У Чихачева пальцы застывали.

– Сюда, сюда! – кричал Чумбока, хватая вожака за хребтину и постромки и поворачивая его к берегу.

Где-то во мгле послышался собачий лай. Вскоре подошли к стойбищу. Собаки оживились и, напряженно упираясь задними лапами, потащили нарты по обледеневшему берегу куда-то вверх. К удивлению путников, едва вошли они в юрту, как с кана, из-под одеяла, вылез и поднялся во весь рост знакомый долговязый, сухой старик с бородой из нескольких длинных седых волос.

– Дедушка Кога? Ты как сюда попал? – удивился Чумбока.

– Я торопился, чтобы рассказать тут новости, – отвечал старик, – что едете вы, что надо хорошо встретить! Протоками раньше проехал. Только немножко замерз.

Когда сели за столик и собрались почти все жители стойбища, Кога потихоньку сказал Чихачеву:

– Все здешние люди сухари очень любят!

Чумбока испуганно глянул на Николая Матвеевича, Афоня с гневом – на Чумбоку, тот – на Когу.

Чумбока стал уверять старика, что сухарей больше нет.

– Нет, надо их угостить! – сказал Чихачев, догадавшись, о чем речь. Он развязал мешок сам и роздал всем по сухарю.


Через неделю приближались к устью Горюна. Ехать на нарте нельзя, снег рыхлый, велики сугробы, собакам трудно, приходится помогать. У Чихачева сбиты ноги. Сухарей осталось десятка два. Афоня отказался от своей порции.

В одной из деревень остановились отдыхать на два дня. Чумбока, желая искупить свою вину и пополнить запасы продовольствия, сходил с хозяином на берлогу и убил медведя. Теперь есть свежее мясо, но зверь царапнул Чумбоке ногу, она болит.

Надо спешить. Еще неизвестно, когда доберешься в Де-Кастри. Чихачев помнит приказ: там надо весновать, сделать опись залива. Могут появиться иностранные суда. Невельской твердит, что весной можно ждать описной эскадры у этих берегов. Дело свое Чихачев исполнил на Горюне и на Амгуни добросовестно. Но часто приходило на ум, что все это выше сил человеческих. Мешок пуст. Вокруг на тысячи верст ни горсти муки, ни единой пекарни. Опять метет пурга. Вовремя, вероятно, не выехать из этой деревни. Разбирала досада на Невельского.

Наконец все прояснилось, ветер стих, солнце засверкало на снегу. Путники снова побрели, пробивая упряжке дорогу своими лыжами.

Вечером опять ночлег в деревне. Тут почти устье Горюна. У одной из юрт стоят широкие нарты, на них – тюки и сверху красная дуга. Сытые, рослые собаки залаяли басами на приехавших.

– Пистолеты у тебя, Николай, заряжены? – спросил Чумбока.

– Заряжены.

– Маньчжуры тут. Это их собаки.

Чихачев не боялся. Он устал и так раздражен, что готов хоть сейчас драться и стрелять. Напади только маньчжуры, он бы им показал! Но он понимает, что надо терпеть, не драться, а завязывать дружбу, договариваться о торговле, как велено.

Вышли маньчжуры с косами и в шапочках. Они сами испуганы и усиленно кланяются. Один из них, Тин Фа, румяный толстяк, улыбается широко.

– Знакомая компания! – воскликнул Чумбока.

– Встречал их прежде? – спросил Чихачев.

– Встречал. На Тыре, когда там был капитан. Они купцы, путешествовали вместе, знакомы с Геннадием Ивановичем. И Афоня их знает.

Чихачев почувствовал, что тут надо держать ухо востро.

– Так ты из Иски? Капитана приятель? Ое-ха! Пойдем к нам в гости, будем тебя угощать, – говорил худой усатый маньчжур в длинном черном ватном халате.

В юрте на столике водка и табак. Николаю Матвеевичу подали горячие паровые пампушки, кашу с маслом. Ургэн – высокий усатый маньчжур в черном халате – велел работнику достать в одном из мешков и разморозить курицу.

«Какая роскошь!» – думал Чихачев, невольно проникаясь симпатией к новым знакомым. Маньчжуры путешествовали с комфортом, у них было все. А у него нет ничего, он голоден, товары почти все распроданы и раздарены. Надо как-то заинтересовать маньчжуров, убедить, что с русскими меняться выгодно, что у них есть нужные для маньчжурских купцов вещи.

Чумбока расспросил здешних жителей, которые тоже приходились ему родственниками, ругают ли эти маньчжуры русских. Гольды ответили, что маньчжуры про русских ничего не говорили. Чумбока прекрасно понимал маньчжурский язык, который знал с детства. Он оказался отличным переводчиком, передававшим все оттенки речи.

– Капитан обещал нам на Тыре выбрать хорошее место, где мы могли бы с вами съезжаться для торговли и размена товаров, – говорил Чихачеву худой Ургэн. – Почему же до сих пор это не сделано? Мы видели ваше красное сукно и ситец. Они очень хороши. Капитан говорил, что вы могли бы привозить нам моржовый зуб. Где все это? Если ты приехал торговать, то где же твои товары?

– Мы уже все распродали, – пустился Чумбока на выручку своего начальника.

Маньчжуры смотрели с некоторым недоумением. Чумбока догадался, что они заметили пустые мешки. Если бы продались товары, в мешках были бы меха.

– Мы все давали в долг, мехов не брали, – пояснил гольд.

Тин Фа сказал, что так и с ним бывало: раздавая товары в долг, он возвращался с пустыми нартами, сам голодный. Именно в это время, весной, когда почти все лучшие меха уже скуплены! И Тин Фа прелюбезно улыбнулся.

Сказано это было с таким выражением, что не поймешь, всерьез он поверил или с очень большим тактом помог Чихачеву выйти из затруднительного положения, оставаясь, однако, при своем мнении.

Но на случай встречи с маньчжурами у Чихачева было красное сукно. Оно извлечено сейчас из мешков, к восторгу покупателей.

– Что тебе надо, Николай, за это, какой товар? – спрашивал Тин Фа.

– Соболей и водку!

Маньчжуры сказали, что все это есть у них.

От вина у Чихачева горели щеки и уши. Маньчжуры наперебой выказывали ему дружбу. Они сказали Чихачеву, что готовы выручить его и отдать ему часть своего продовольствия в долг. Чихачев отказался, заметив, что навстречу ему идет целый обоз нарт со всеми припасами.

Маньчжуры знали про восстание на Вайде и уверяли, что Чжан Сину не сочувствуют.

– Он настоящий хунхуз! – сказал Тин Фа.

Чихачев не особенно доверял собеседникам. Однако было очевидно, что ссоры они не хотят. Он рад был, что встретил их. «Но что же мы срамимся! – думал он. – После всех наших обещаний и заверений, что край наш, что мы тут торгуем и всех защищаем, являюсь я, полуживой от голода… Что же думает Невельской? Нет, он должен был предвидеть. Стыдно!»

Чихачев старался не показать купцам, что голоден, ел немного и как бы неохотно. Купцы напились, обнимали его, подарили ему веер, трубку, кольцо и серебряную монету. Уговорились, что весной русские приедут с товаром на устье одной из верхних рек.

У маньчжуров с собой оказались книги и пекинская газета, вся заполненная официальными распоряжениями, которую они, видимо, недавно получили, так как несколько раз вытаскивали ее, показывали друг другу и обменивались мнениями. Оказалось, говорили с энтузиазмом о каком-то новом богдыханском указе.

Чумбока и это перевел.

По всему видно, купцы – грамотные люди. Дело ведут умело и умно. Но жестоки и беспощадны с туземцами.

– При русских, – уверял Чумбока, – это скрывается, а на самом деле относятся к гилякам, как к собакам, или еще хуже.

«В самом деле, – думал Чихачев, – гиляки и гольды должны страшиться их».

Утром, желая освежиться, Чихачев вышел из юрты, разделся до пояса и натер грудь снегом. С утра подвыпившие маньчжуры вышли следом. Увидев его голое тело, Тин Фа стал хватать Чихачева, пытаясь щекотать грудь, и завизжал от удовольствия. Николай Матвеевич оттолкнул его, но маньчжуры спьяну лезли как безумные. Ему надоела их назойливость, и он, рассердившись, но как бы шутя схватил самого рослого за плечи и с размаху кинул его плашмя в сугроб, а за ним в кучу полетели и другие.

Прикатил еще один маньчжур с работниками. Он рослый, с широким лицом, с колючими усами.

«Опять знакомое лицо!» – подумал Чихачев, войдя в юрту.

– Николай! – воскликнул маньчжур. Глаза его сверкнули странно, он тут же погасил их блеск и широко улыбнулся.

– Вот так встреча! Как ты здесь?

– Ох-ха! – воскликнул маньчжур подобострастно. – Торгую русским товаром, который наменял у вас на Искае. Всем хвалю.

Это был Мунька. Когда его отпустили из Петровского, Невельской сказал, что разрешает по-прежнему торговать всюду, где он захочет, но чтобы не смел обижать больше никого. Маньчжур опасался, что это хитрость. «Буду ждать», – решил он. Однако он был очень рад, что остался жив и здоров. В лавке у русских он набрал товара в обмен на свои меха, которые привез ему приказчик, предполагая, что русские потребуют выкуп.

Маньчжуры тут же попросили Муньку показать русские товары. Они зашумели, рассматривая сукно и фланель, ножи, топоры.

Вечером усатый маньчжур Ургэн рассказывал Чихачеву, что в верховьях реки уже тепло, что там прошел лед, что у Сансина чистая вода. А еще выше все цветет, и крестьяне посеяли рис и пшеницу.

– А у вас, в Иски, очень плохое место. Там еще долго будет зима.

В свое время он это же говорил Невельскому.

Чихачев сказал, что согласен, русские сами виноваты, что до сих пор не выбрали место для торговли. Он обещал, что все передаст Невельскому и что поедут из Петровского и Николаевского все купцы на общий торг. Потом полушутя спросил Муньку, будет ли тот опять бунтовать. Маньчжуры громко засмеялись над Мунькой, но иногда Чихачев перехватывал их серьезные и косые взгляды. На всякий случай и у него, и у проводников оружие было наготове и на ночь сговорились по очереди не спать.

На другой день, дружески простившись с купцами и сказав, что ему надо спешить за товаром, Чихачев выехал на Амур и по дороге, накатанной нартами, поехал вниз, по направлению к озеру Кизи. Он испытывал такое чувство, как будто ехал по знакомым и родным местам, хотя никогда тут прежде не бывал. Каждая черная точка, видимая вдали, казалась ему нартой из обоза Алексея Петровича, посланной навстречу.

Глава одиннадцатая

ПУТЕШЕСТВИЕ БЕРЕЗИНА

«А на посту людишки что-то затевают!» – возвращаясь мысленно на Николаевский пост, думал Березин, мчась в нарте мимо сверкавших на солнце торосов и кутаясь в свой белый бараний тулуп, который он выменял у маньчжура.

Березин сдал пост Бошняку, возвратившемуся с Сахалина, и выехал с топографом Поповым, взяв с собой для охраны трех надежных казаков, один из которых – якут Иван Масеев – знал по-гиляцки, а другой – Парфентьев – был силачом.

Дорога знакомая, Березин ездил тут нынешней зимой. Во всех деревнях у компанейского человека друзья и знакомые, и все рады его приезду.

Геннадий Иванович желает, чтобы непрерывно, в разных направлениях ездили приказчики и офицеры, производили съемку и торговали, показывая этим, что край наш, что мы защищаем туземцев, и он твердит: «Их надо приучать к русским товарам, хоть это и в ущерб казне и Компании…»

Все бы ладно, да сами голодаем! И на посту дела неладные творятся. Бошняк вернулся с Сахалина хворый, непривычен к таким поездкам. Он не усмотрит за варначьем, которое есть в постовой команде. А у Березина глаз наметан.

В Николаевске такая же казарма, как в Петровском. Кругом лес порублен, сделана засека. Стоит часовой, пушка, вышка… Снаружи все хорошо, а вот что внутри…

«Я стреляный воробей, меня на мякине не проведешь! – Березин побыл начальником поста недолго, но многое учуял. – Непонятный человек Салов. Мне кажется, нечист, хотя и ни в чем не замечен. А сердце мое чует! Дал промашку Геннадий Иванович, пустил щуку в воду, назначил Салова в Николаевск, а тот сразу согласился и лыжи навощил. Что там будет? Не свернут ли они птенцу голову? Да и птенец-то хворый. А люди вокруг него лихие».

Березин осторожно открыл свои подозрения Бошняку, но что толку! Тот слышать не хочет и говорит про людей, что они герои-великомученики!

Березин отправился в поездку с большой охотой. Встретить Чихачева и побывать с ним в Де-Кастри – это ли не дело! Березину нравится, что залив называется по-французски – Де-Кастри. Правда, есть натуральное наименование – Нангмар. Ах, господа-птенчики любят стрекотать по-французски. Леший его бей, побывает Березин и в Де-Кастри!

У Алексея Петровича есть с собой спиртик, по дороге встретятся друзья, маньчжуры, и, если удастся, наменяет еще. Муньку бы встретить! Магарыч с Муньки! А с Мунькой можно подсыпаться к гилячкам. Но пока Березин крепится и помнит заклятие Невельского – не пить.

Лучший лес в Николаевске когда заготовлен? При Березине. Лучшая партия рабочих в Петровском чья? Березинская! Кто начал торг с гиляками? Березин. Ни с гиляками, ни с иностранцами, ни с самими маньчжурами Березин никогда еще не оплошал и рылом в грязь не ударил.

Среди матросов есть балованные и даже порченые. На рубке леса они роптали, почему, мол, над ними поставили командовать простого мужика. Это им лес рубить не хотелось. Березин понял их недовольство, и хоть он мужик, а не офицер, но с матросами не церемонился. Где надо – давал им тычка в зубы; мало важности, что они бывали в Англии, а он мужик, – попробуй березинского кулака! Это же кобылка – охотские штрафованные!

Был там один матрос с «Байкала». Невельской его всегда хвалил и ставил в пример. Геннадию Ивановичу по душе, что матросы на воде смелые, моря не боятся. Правда, так. Но лучше бы они боялись моря. И Геннадий Иванович не знает, что его любимец Шестаков снюхался с охотскими. Не знает ничего Геннадий Иванович, а известить его нельзя. Да он и не поверит, так как нет никаких доказательств! И у Березина не было времени проследить как следует. Он сказал Бошняку, а тот – в амбицию: не может, мол, быть.

А в Николаевске быть бунту похуже маньчжурского. Люди есть недовольные, и хотя они все сохраняют в тайне, но Березин не гуран, видит насквозь и еще, как говорится, под землю на два аршина, и от него ничего не утаишь. «Уж по одному взгляду я, Геннадий Иванович, знаю, что человек задумал», – представлял он себе будущий разговор с Невельским. «Ну как вы, Алексей Петрович, можете по взгляду? – слышался укоризненный и недовольный ответ Невельского. – Не так ведь легко в нашей экспедиции, – продолжал воображаемый капитан, – на людей ложится вся тяжесть». – «А вот посмотрите, как они эту тяжесть с себя снимут. Скинут ее в море, как лед пройдет!» Березин на них еще не доносил. Да пока лед, никто ничего не осмелится. А будет бунт в Николаевском – будет и в Петровском. Вот когда вспомнят о Березине!

Вчера в канун отъезда слыхал опять разговоры матросов, что где-то живут русские на Амуре, никого над собой не знают. А охотский матрос Сенотрусов с товарищами Сокольниковым и Дайноковым – с ними был Шестаков – прямо спросили Березина, правда ли, что Орлов ездил в экспедицию и узнал, что есть селение беглых русских. Толковали, что селение русских есть в теплой стране, в верховьях Амура, а другое – на Сахалине и что там наши беглые живут вместе с англичанами, а те женаты на японках.

Шестаков удалой и смелый. Сокольников тоже не уступит ему. Летом был на шлюпке загребным, с мичманом ходил на китобоя. Было это еще в Петровском, до того, как направили его в Николаевск. Пришел с китобоя и говорит, как, мол, славно живется людям у американцев. И он этого до сих пор не забывает и вспоминает в казарме. Мол, у американцев, наверно, хозяева добрые. Он и с китобоями лопотал, говорят, что-то. А Невельской все хвалит его за способности. На все руки, мол!

Березин нынче сам слыхал, как Сокольников в лесу сказал товарищам с досадой:

– Мы, воинские, должны знать ружье, а не топор. А какое право имеет мужик заставлять нас рубить лес? Да еще тыкать кулаком в зубы! Почему нас морят голодом, а за наш счет кормят гиляков?

Березин подозревает, что разговоры про селение беглых русских на Амуре ведутся для отвода глаз. А селение англичан, женатых на японках, – сказочка, а на самом деле метит эта компания совсем на другое.

Дисциплина в экспедиции, как и всюду в армии и на флоте, должна быть строгая. А офицеры-птенчики слабы. Невельской больше грозит, чем порет. Другой бы драл команду как Сидоровых коз, а держал язык за зубами. Катя его нежно просит людей не наказывать. Но такие разговоры, какие есть между людьми в Николаевском посту, по уставу не полагаются. А люди ведут их и смущают других. Березин дал тычка одному, другому, но и он не хочет за других стараться и лезть в петлю. Приходится быть осторожным, хотя при случае он перетряс бы всю николаевскую команду, как старый тюфяк. А Салов что? Он увертлив. Словно и не видит и не слышит. А услышит, когда ему прямо в рыло говорят, – покричит, погрозит, но сделает вид, что не понимает, куда дело клонится.

С такими мыслями Березин ехал из Николаевска.

В нарте у Березина – миткаль, китайка, бязь, фланель. Невельской велел скупать соболей как можно больше, товара не жалеть, чтобы перебивать у маньчжуров торг. Верно, черта ли в этом товаре, если он лежит без толку на складе! Из магазинов выскребли последнее. Невельской хочет доказать гилякам, что мы торгуем честней, чем маньчжуры, пусть, мол, гиляки, привыкают к нам и к нашему товару. А вот Кашеваров, начальник фактории и порта в Аяне, смотрит на это формально и, основываясь на распоряжениях из Петербурга, велит ни в коем случае, как он выразился в бумаге, отправленной осенью заведующему факторией Российско-американской компании и начальнику экспедиции Орлову и приказчикам Березину и Боурову, под строгую ответственность не растранжиривать товар и совершать все операции с наибольшей коммерческой выгодой. Вот и поди! А Невельской – «не жалеть товара». И Березин между двух огней!

– Не скупитесь, Алексей Петрович, – говорил Невельской, провожая его из Петровского месяц назад. – Вы поймите, что я хочу. Не бросайтесь, конечно, нашим товаром. Но поймите: из всего, что мы делаем для гиляков, важней всего торговля. Она – главный нерв. Мы должны соблюдать материальный интерес инородцев.

Березин так и поступает. Миткаль и бязь гиляки берут охотно и несут соболей, которых прежде чуть не даром за водку забирали у них маньчжуры.

Березин смеет действовать вне повелений и ответственности не боится. Миткаль еще не так пойдет, как бязь, и соболя будут перехвачены у богатых купцов вроде Муньки.

«Березин не слушает бюрократов и ради престола и отечества не жалеет ничего! Всякий из приказчиков на моем месте, получив от хозяина наказ и разрешение продавать товар дешевле цены, не гнался бы за барышами, а в лепешку разбился, но уж наменял бы соболей себе. Привез бы их и в валенках, и за пазухой. Барыш тут сам в карман просится, только не зевай. Но Березин хоть и мещанин, но не хуже мичманов и лейтенантов понимает идею и еще не прикарманил ни единой шкурки, а скупил их дивно!»

Вот и деревня. «Это Тыр знаменитый, где Геннадий Иванович геройствовал с шестью матросами «вне повелений» – испугал полсотни маньчжуров!»

Вовремя приехали. Вечереет. Берег надвигается все выше, за ним тонут, скрываются дома деревни. Сиреневая мгла. За деревней лес, побелевший от мороза. Пошли к знакомому гиляку. Дом просторный, с двумя очагами и с теплым каном. Вкусно запахло звериным салом и вареной юколой. Женщины возились у очагов. Часть дома отгорожена – там собаки. Туда понесли ведро с пареной юколой.

Березин снял тулуп и только сейчас, в тепле, почувствовал, как замерз. Казалось, насквозь промерзли и этот тулуп, и полушубок под ним, и суконная куртка, и вся одежда и обувь. Он все стянул проворно и в одной рубашке уселся на горячий кан. Березин роздал подарки – всем по куску хлеба. Моложавая гилячка засмотрелась на него, потом, улыбаясь, видно понимая, как это будет приятно гостю, подала чашку горячего жира с кусочками юколы и с насыпанной туда мороженой ягодой. Попов и казаки, так же проворно раздевшись, подсели к столику. И им подали по чашке. Рыжеватый ушастый Парфентьев поражал гиляков своим ростом и цветом волос.

Березин глотнул жирку и почувствовал, как славно жить на свете, где бывают такие перемены. Грудь сразу согрелась. Давленая брусника такая вкусная!

Березин в былые годы торговал от Компании разным товаром, в том числе и водкой. Сам всегда мог выпить и, бывало, выпивал. Но пристрастился не к выпивке, а к книге. И сейчас у него с собой водка. Но есть и книга «Отечественные записки», дал Бошняк. Там новый рассказ Тургенева, несколько раз перечитывал его Алексей Петрович. Водка с собой на случай болезни и также для угощения. А со скуки, может, и напьешься, хотя Березин умеет греться и без водки. Захмелеть в такой поездке, да еще после того, как усмирял маньчжуров и гиляцких их прихвостней на Вайде, – не дай бог! Тыр – место, посещаемое маньчжурами.

Пришел старик в лохматой шапке. Снял ее. Он лыс.

– Афони нету? – спросил старик по-русски.

– А-а, Чедано!

– Алексей!

Чедано поздоровался со всеми.

– Нет Афони! Он скоро придет сверху.

– Почему сверху?

– Пошел Амгунью на Горюн, оттуда пойдет обратно. Он ведет купца Николая.

– А-а! Эй, да ведь я первый дорогу вам на Амгунь показал!

– Что же ты не откроешь свой товар? – спрашивали Березина гиляки.

Березин уже отошел от усталости, но торговать не стал. Ему хотелось разжечь любопытство гиляков.

С охоты пришел сын хозяина, достал из мешка мерзлую рысь. Околевший язык торчит из ее пасти узким красным треугольником, на окаменевших ушах – кисточки. Гиляк стал широкой спиной к сидящим на кане, подвесил рысь под крышей.

– Правда, что они маньчжурам не позволяют с пьяными торговать? – спросил он Чедано.

Рысь оттаяла. С нее стала капать кровь.

Вечером менялись, играли в карты и рассказывали сказки.

Легли спать, как полагается, ногами к стене.

Невельской много раз предупреждал каждого уходящего в экспедицию, чтобы не нарушали никаких гиляцких обычаев, огонь из юрты не выносили, спать головой к стене не ложились.

– Мы среди многочисленного вооруженного дикого народа, – говорил он. – Помните, что, только уважая обычаи этого народа, мы сдружимся.

«Всех обычаев никто из нас не знает, может, я сам, не замечая, уж нарушал их тысячу раз! – думал Березин. – Почему головой к стене у них спать нельзя? Однако крысы по стене бегают, поэтому… Может, и в самом деле началось с крыс и вошло в обычай…

Действительно, деревня большая, гиляки – народ свирепый, прирезать человека и отобрать у него товар им раз плюнуть. Но что-то держит их, слушаются, покоряются, если скажешь, что, мол, у нас вот такое-то правило есть, водкой, мол, не спаивать… Впрочем, угостить еще придется».

Трое казаков по очереди караулили всю ночь.

Утром топограф Попов проснулся рано и долго тер глаза. Потом он сидел, о чем-то думая. Незаметно, однако, чтобы он был расстроен.

– Весна идет! – сказал он наконец и спросил: – Вы какой местности уроженец, Алексей Петрович?

– Я? – удивился Березин. – Из Сибири.

– В вашей местности хороших коров держат?

Попов мал ростом, вынослив, терпелив. Никогда никаких разговоров, кроме как о деле, никто от него не слышал.

– В вашей местности сметана бывает хорошая? – спросил он опять.

– Как же!

Попов рассказал, что видел во сне сметану и масло сливочное. Он вологодец, вырос на молоке.

– Да, но тут только во сне бывает сметана да свежее сливочное масло. А у нас на Охотском море никто и никогда не видел масла незаплесневелого.

– Масленица уж, видно, прошла, – заметил Попов и стал собираться. – Солнце светит, надо делать обсервацию. Разные сны снятся.

– И женщины?

– Как же!

– А мне нет, – соврал Березин.

В дом собрались гиляки. Начался торг. Тюки раскрылись, и казаки подавали куски товара.

– Вот миткаль! Сукно! Фланель!

Отдохнувший и повеселевший Березин распродавал кусок за куском. Появились соболя. Приходилось опять меняться, гиляки денег не знали.

Вечером Березин заставил гиляков рассказывать про залив Де-Кастри. Один из присутствующих, по имени Захсор, седой крепкий старик с гноящимся правым глазом, бывал там часто. Захсор не тырский, он мангун из деревни Аур.

Березин и прежде наслушался о заливе Де-Кастри, видел карту описи Лаперуза у Невельского и слыхал предположение, что там отличнейшая гавань, которой, однако, никто из экспедиции еще не видел.

Захсор брался провести Березина прямо в Нангмар.

«А что, если махнуть? «Вне повелений»? Чем я хуже?»

Березин подумал и утром объявил Попову и казакам, что решает идти в Нангмар.

«Где-то наш Чихачев, мичман, который скоро будет лейтенантом? Как-то у него идет съемка? А Березин тем временем явится в залив Де-Кастри! А Николай Матвеевич еще пока-то будет. Совсем недурно!»

Захсор оказался проводником говорливым и бойким. Выслушав предлинную легенду, которую Захсор рассказывал чуть не полчаса, казак Масеев передавал ее в трех словах.

– Что же ты ленишься? – замечал ему Березин. – Он рассказывать старается, а ты буркнешь два слова.

– Это к съемке не касается, – отвечал Масеев.

– Как не касается? Должен все передавать. Научился у наших чиновников и стал бюрократом!

На сопках лес в черных пятнах. Березин знал: это кедрачи. Одна из таких сопок, пониже других, но тоже с кедровой чернью, похожа издали на груду свежевскопанной земли. Как будто кто выворотил две-три лопаты и бросил тут же. Вокруг лес рыжий, густой, березовый и лиственничник без иглы. Сопка вдруг оборвалась, за ней стала открываться белая площадь широкой протоки. Навстречу тянется пологий склон другой сопки и остров. На ближней стороне протоки виден ряд домишек.

– Вот деревня Кизи и вход в озеро Кизи, – рассказывал Захсор.

Объехали полукругом сопку и поднялись на берег со стороны протоки. Отсюда видна вся площадь озера. В деревне у входа в озеро у Захсора родичи и друзья, у Березина покупатели и знакомые. На острове посреди Амура тоже видно несколько домишек. Утром, оставив товары у хозяина под охраной казаков, Березин и Попов с Захсором пустились на двух облегченных нартах по озеру Кизи. Собаки, отдохнувшие за эти дни, мчались во всю прыть. Белая равнина. Кругом синие зубцы. Пошел снежок. Захсор говорит, что озеро мелкое. Местами снега на льду нет. Лед растрескался, и кажется, что едешь по бескрайней площади, которая выложена десятисаженными плитами серого и зеленоватого камня.

Ночевали в палатке, поставив внутри нее маленькую печку из листового железа. Березин всегда возил ее с собой.

Утром, перевалив низкий хребет, ехали по лесу. К вечеру во мгле добрались в Нангмар. Виден край залива во льду и снегу. Даль темна, и всюду лед, как будто нет никакого залива.

– Что же тут за народ? – спросил Березин, присматриваясь к низкорослым нангмарцам.

Дом из жердей. Тюленьи пятнистые шкуры на ветру. Их множество, они с красной мездрой, видно, недавно охотники пришли с промысла.

– У-у! Я – Еткун! А вот мой товарищ – Араска! – Маленький чернолицый нангмарец обнимал Березина. – Капитан мне приятель! Ты из Иская? У-у-у! Ну я знаю! Ну конечно, от Иски! Я – Еткун. Еткун – имя. Слыхал когда-нибудь?

– Я тебе подарки привез от капитана, – сказал Березин. – Вот нож, это бусы твоей жене.

Березина, Попова и Захсора угощали тюленьим жиром и мясом.

– В море ходит корабль! Большой! – рассказывал седоусый лохматый старик Араска.

– Чей же корабль?

– Рыжий! У-у-у! Страшно. Корабль ходит-ходит, потом шлюпки пойдут к берегу…

– Корабль хочешь видеть? Иди вон на эту сопку, – сказал Еткун. – Как раз увидишь. Ходит там. Мы с охоты шли, видели. Он далеко еще не ушел, Он туда-обратно ходит.

«Если корабль ходит, об этом надо послать донесение Геннадию Ивановичу», – подумал Березин.

Утром, позавтракав тюлениной, Попов на лыжах отправился с Араской на сопку. Возвратившись, он рассказал, что в самом деле в трубу ясно видно: в море ходит трехмачтовое судно.

– Долго будешь у нас? – спрашивал Еткун у Березина.

– Нет.

– Почему?

– Придет другой человек, тоже капитана приятель, будет жить у вас. Он хочет посмотреть, как залив вскрывается.

– Когда он придет?

– Скоро!

– А вот у меня что есть… – сказал Еткун. Он ушел и вскоре принес разорванный свиток бумаги, на которой был нарисован орел и было написано по-английски, по-французски и по-русски.

По-русски написано, что извещается от имени Российского правительства: все побережье до Кореи принадлежит России и что никто не смеет обижать туземцев.

– Где ж ты взял эту бумагу?

– Капитан на Тыре дал.

«Отчаянный же Геннадий Иванович! Ему не разрешают дальше шагу ступить, а он раздает дикарям такие бумаги. «Вне повелений!» – вот его закон!»

– Че, плохо написано? – спросил Еткун, видя, что Березин насупился.

– Нет, хорошо, – спохватился Алексей Петрович. – Только почему в такие клочья изорвана?

– Не знаю. Наверное, маленько крысы ели.

– Пусть Чихачев к нам приезжает, – говорил Араска. – Мы его примем, накормим, а будет больной – вылечим. У нас старики – лекаря. Как доктор из Иски. Мы слыхали. И у нас трава есть лечебная.

«А где-то наш Николай Матвеевич? Из благородных, а идет пешком несколько тысяч верст. К счастью Геннадия Ивановича, его помощники себя не жалеют. Но у Чихачева проводник хороший, он его ведет. Чумбока – уроженец Горюна. С ним ли не идти!»

Глава двенадцатая

МОРСКОЙ ЦАРЬ

На Амуре тепло.

Сегодня солнце печет, в полдень такая жара, что хоть снимай полушубок. На душе легче, что именно по Амуру идешь, да еще вниз.

Голод дает себя знать. Медвежатина, добытая Чумбокой, кончилась. Всю тушу с собой не взяли, половину оставили хозяину, с которым Чумбока ходил на зверя. По дороге делились всюду, где ночевали. Сухарей осталось очень мало. Приходится иногда сухарь заменять пластиной собачьей юколы. Грызешь ее в пути, чтобы не срамиться перед мангунами, чтобы не видели, как русский ест собачий корм.

Мерцал теплый воздух. Кругом горы, и чем дальше, тем становятся они все выше. Величественно. Южные скаты сопок быстро чернеют. Вода бежит из распадков и, проедая лед, убегает под его толщу. В такую погоду усталость быстро дает себя знать.

Амур все забирал и забирал в себя потоки вешних вод, но заберегов не выпускал. Лед, провисший в зимнюю убыль, все еще не выровнялся. Что огромной реке все эти ручьи! Судя по всему, настоящая весна еще далеко.

– У Амура нынче силы нет! – говорит Чумбока.

Чем ниже спускались по реке, тем холоднее становилось.

На пятый день пути по Амуру до стойбища Кизи, где должен ждать Березин, оставалось, по словам Чумбоки, верст двадцать. Шел сорок второй день похода.

Тут похолодней, снег еще не таял, сопки совершенно белы.

Николай Матвеевич старается не думать, что сегодня-завтра повстречает Березина, опасно зря обольщаться. Алексей Петрович должен доставить нарту с продуктами, лекарства, водку. Может быть письмо от Невельского, известие о том, что делается в Петровском. Если была аянская почта, есть письма из России. Ну, даже если всего этого нет, то просто с Алексеем Петровичем встретиться!

За мысом, в снегу, лежат рыжие крыши стойбища. Обогнули мыс. Открылся тесный ряд бревенчатых юрт.

На берегу какой-то человек малого роста, в полушубке и валенках, смотрит в подзорную трубу.

«Ведь это меня ждут!» – подумал Чихачев. Сердце его застучало. Он соскочил с нарты и пошел, обгоняя заморенных собак.

Человек в полушубке пошел навстречу. Николай Матвеевич узнал его, это топограф Попов, присланный летом из Иркутска.

– Здравствуйте! Как я рад… А где же Алексей Петрович? Вы с ним?

– Алексей Петрович в деревне Кизи дожидается вас, Николай Матвеевич, у входа в озеро!

– Есть у него продукты?

– Как же! Есть. Немного. Он для вас все время берег.

В юрте Попов передал письмо Березина и рассказал новости. По его словам, когда уезжали из Николаевска, о почте еще не было никаких сведений.

Более всего Чихачева поразило известие, что Березин и Попов, не ожидая его, успели побывать в заливе Де-Кастри и сделать там кое-какие съемки.

«А я-то рассчитывал, что это будет мое открытие!»

Попов добавил, что в заливе за льдами ходило трехмачтовое, видимо, иностранное судно и похоже было, что оно ожидает вскрытия льдов, чтобы войти в залив.

«Час от часу не легче!» Усталость сразу стала еще сильней.

– А что говорят туземцы? Долго будет залив во льдах?

– Вот Захсор уверяет, – кивнул Попов на своего седого проводника, – что на этой неделе лед разойдется и море будет чисто.

– Тогда мне надо спешить туда поскорей…

Чумбока перевел слова Захсора о том, что из этой деревни есть прямая дорога в залив Нангмар. Дорога эта зимняя, надо успеть проехать, пока не начнется таяние снегов. Захсор добавил, что за два куска фланели соглашается провести Чихачева.

– И у меня все готово! – сказал Попов.

– Но вам не придется ехать сейчас со мной.

Николай Матвеевич думал, что можно будет день отдохнуть, подкормить собак, подкупить юколы, найти надежного проводника. Но теперь нечего об отдыхе думать, надо спешить, если, как уверяют, в море ходит иностранное судно и ждет вскрытия залива, а дорога в Нангмар вот-вот может испортиться.

Еще неприятность: Березин не прислал никаких продуктов, кроме сухарей. Водки очень мало, а идет весна, самое сырое, опасное время.

Попов сказал, что в деревне Нангмар на берегу залива живут два туземца, дружественные русским – Еткун и Араска, которые знают Невельского, они встречались с ним на Тыре. Березин и Попов останавливались у них. У Еткуна хранится объявление, данное ему Невельским. Оба считают себя гиляками, они своими рассказами расположили все население к русским.

Чихачев достал клок бумаги и, сидя на кане, стал писать, держа его на планшете на коленях. Он сообщал Невельскому, что благополучно прибыл в деревню Оди, откуда прямая дорога в Де-Кастри, что немедленно идет туда, так как в море ходит иностранное судно.

«Я был на Амгуни и Горюне, всюду расспрашивал о направлении Хинганского хребта, и, по сведениям, полученным от жителей Горюна и Амгуни, как и от маньчжуров, это и есть Становой хребет, из него берут начало Бурея, Амгунь. Хребет этот перекидывается через реку Амур и уходит к Корее. Народы, обитающие к востоку от него, видимо, ясака не платят».

Он писал, что встретил маньчжуров и договорился с ними о торговле. Они просят моржовый клык, мамонтовый зуб, сукно, ситец, железные изделия. «Я исполнил все, как вы велели. К августу нам быть на ярмарке, на устье Уссури».

Он писал, что запасы кончились, и убедительно просил немедленно возвратить Березина с распоряжениями и запасом провизии. Написал, что спешит в Де-Кастри, умоляет скорей прислать какой только возможно будет провизии, целует руку Екатерине Ивановне.

Он свернул бумагу вчетверо и подал топографу:

– Вам немедленно следовать в Кизи к Березину, пусть он сколь возможно быстрее отправляется в Петровское с этим письмом. А вы забирайте у него сухари и все, что он может мне отделить, и, пока нет распутицы, спешите с нартами ко мне через озеро Кизи в залив Де-Кастри, где мы вместе будем производить съемку.

Он написал еще одно письмо – Березину. В тот же день Попов с Афоней отправились в Кизи. Попов отдал все свои сухари Чихачеву.

Николай Матвеевич, размачивая их, ел жадно, с мясом и ягодой. Он выпил араки и улегся спать на кане между Захсором и Чумбокой. Спал крепко, во сне видел, что лето наступило, все цветет, видел сад, в котором стоит родной дом в Новгородской губернии.

Проснулся – жарко от очага. Чумбока кричит за дверью, кормит собак. Мангунка качает зыбку. На дворе опять ветер, стужа. Тяжко проснуться после такого сна, очутиться в юрте, опять возиться с собаками и становиться на лыжи…

А через два дня он с Еткуном и Чумбокой стоял на утесе на берегу волнующегося ярко-синего моря. Огромные волны шли на каменный мыс. В море ни паруса. Кое-где нагромождены льдины на берегу, с косы прибой сбивает, рушит их. А на берегу они, видно, еще долго пролежат. Волны бушуют торжественно и грозно, завивают вихри, родной вид их волнует сердце Николая Матвеевича, уж немало поплававшего в свои двадцать два года.

Этот прибой – как торжественная симфония, гул волн и величественный шум в самом деле странно походили на музыку.

Он вспомнил, как Екатерина Ивановна рассказывала, что иногда по ночам в тишине ей слышится музыка, словно кто-то играет на фортепьяно. Геннадий Иванович однажды сказал, что это морской царь играет на ее утонувшем инструменте. Мол, наделенные особым слухом натуры слышат это. И добавил, что ему самому черт знает что тут мерещится, но только не музыка.

И вот теперь Николаю Матвеевичу в шторм самому слышится. И это страшно и прекрасно, и как-то утоляешь себя этими звуками, становится легче, забываешься.

Он с гордостью думал, что вот он здесь, на берегу залива Де-Кастри, успел и сюда вовремя. Один этот последний переход через хребет сам по себе подвиг. Невельской все твердил об этой гавани, и она мерещилась ему, как в горячке. Чихачев на берегу ее стоит, на мысе, у входа в океан. Прекрасная гавань, и море открытое и свободное. Он уж не досадует на Невельского, он благодарен ему и особенно Екатерине Ивановне, а на душе больно, больно и сладко, и верится во что-то прекрасное, что начинается тут. И всего этого не можешь охватить умом и не можешь понять, но чувствуешь, и это так волнует, что, право, совершенно не жаль, кажется, себя.

Глава тринадцатая

ЧИХАЧЕВ В ДЕ-КАСТРИ

Прошло три недели, прежде чем наступила настоящая весна. Чихачев жил в Де-Кастри, ожидая, когда разойдутся льды. Время было Березину возвратиться из Петровского, а его все нет.

Не удалось повидаться с Алексеем Петровичем из-за проклятого иностранного судна! И надежды на пополнение продовольствия не оправдались. Немного привез ему Попов, отвозивший в Кизи письма. Опять разобрала досада. Геннадий Иванович такие планы развивал, так пылко говорил, что Березин послан будет с целым обозом для снабжения, повезет продовольствие и товары, а на деле оказалось – нет почти ничего. Так всегда у Невельского. На словах – одно, на деле – другое.

Чихачев только что вернулся из поездки в соседнюю бухту. В тайге слякоть, он промочил ноги. Его обувь – мангунские улы с загнутыми вверх носами – сушилась, а сам он отдыхал, грея ноги. Опять оброс густой бородой.

В заливе лед посерел и протаял, ветер и волны разбивали его и перегоняли от берега к берегу. Вдали, у мысов, море давно чисто и сверкает по-летнему, как и в тот день, когда впервые пришел сюда Николай Матвеевич и, стоя на скале, отыскивал на горизонте в трубу чужое таинственное судно.

«Но где же Березин? Ведь сейчас весь край залило водой на тысячи верст. Озера стоят на амурском льду. Сможет ли он перебраться через Кизи в такую распутицу? Сухари опять идут к концу, юкола и все эти туземные кушанья осточертели. Неужели что-нибудь случилось в Петровском? Нет сил ждать, я поеду ему навстречу».

Дверь отворилась, в юрту, нагнувшись, вошел Попов с инструментами, поставил их в углу. Он в полушубке, оброс бородой. Следом за ним вошли Чумбока и хозяин дома Еткун.

Николай Матвеевич, лежавший на кане, приподнялся.

– Описали островок! Все закончено, – сказал ему Попов.

– Слава богу! – Офицер спустил босые ноги с кана. – А я, знаете, промерз, так валяюсь.

Попов развернул карту.

– Ну давайте сложим все вместе… Полюбуемся на труды. – Чихачев оживился.

Попов, исхудавший и насупившийся, блеснул глазами. Он полез в ящик, где хранились документы, и достал другие листы. Сдвинули подушки в сторону и на соломенной циновке сложили карту залива с островами и полуостровами.

С риском для жизни на лодке и по льду Чихачев и Попов добирались в самые отдаленные пункты с помощью Еткуна и Араски. Оба мангуна с любопытством смотрят на карту. В ней и их труды. «Если бы не они, еще месяц нам пришлось бы возиться, да и так хорошо не сделали бы», – думает Чихачев.

– Наш залив! – говорит Еткун, показывая себе на грудь, потом на карту.

– Настоящий Нангмар, – подтверждает седой и важный Араска, прозванный еще в прежние годы «адмиралом».

Он похлопал Чихачева по плечу.

– По этому случаю надо заварить свежего чая, – объявил Николай Матвеевич.

Жена Еткуна умела заваривать чай, чайник был, и вскоре вся компания расположилась на кане с чашечками.

«А сухари кончаются», – с беспокойством думал Попов, развязывая мешок.

Еткун безвозмездно кормил своих постояльцев юколой и жиром. В последние дни появилась свежая рыба. Нерпичье мясо было все время. В еде недостатка нет, но все опротивело, и без хлеба чувствуешь себя голодным. Попов и Чихачев сначала ели по четыре сухаря в день, теперь – по три.

«Наше время суровое, всем трудно, – думал Попов. – Одно слово – эпоха Николая Павловича!» Когда-то Попов гордился, что живет в такую эпоху, а теперь проклинал и эпоху и себя, что не вовремя родился.

Чихачев сказал, что решает ехать встречать Березина, да и надо узнать новости. Он полагал, что если в Петровском случилось что-нибудь, то узнает об этом в Кизи от знакомых туземцев. До прихода Попова он лежал и думами растравил себя. Противно сидеть тут со связанными руками. Его энергичная натура требовала нового дела.

– Чумбока, – обратился он к проводнику, – готовь собак и нарты, завтра едем с тобой встречать Алексея Петровича…

– А Василий?

– Василий Алексеевич останется тут, будет наблюдать за морем и судами.

Попову стало жаль, что Чихачев уезжает. Но все же это лучше, чем самому ехать. Очень тяжело было, когда Чихачев послал его в прошлый раз к Березину. Конечно, встреча с приказчиком, который везет провизию, приятна. Чем скорее встретишь, тем лучше. Но пусть уж сам Чихачев едет. Он помоложе. Да и весна – самая трудная пора…

И в то же время как-то жаль мичмана, привык к нему. Он славный малый. Тут один останешься – слова не с кем сказать. «А если с Чихачевым что-нибудь случится, тогда я совсем один, тем более если что-то неладно в Петровском».

Чихачев и Попов об этом между собой не говорили, но такая тревожная мысль была у обоих.

Вечером кипело в котле, сильно пахло нерпичьим мясом. За маленьким столиком Чихачев, Попов, Чумбока и мангуны играли в китайские карты. Чихачев уже постиг все тонкости игры и отлично разбирался в рисунках.

– Постой, брат, ты же ходишь неверно, – вдруг схватил он Еткуна за руку.

Тот резким рывком отдернул свою тонкую сухую руку и, мгновенно переменив карту, сунул на стол другую.

– Ты что? – выкрикнул Чихачев, меняясь в лице.

– Обман! Обман! – подтвердил Араска и выхватил карты у Еткуна.

– Тебе какое дело? – разъярился Еткун.

– Я же видел! Зачем жульничаешь! Нет, брат, без передержек, ты же талию ломаешь, – объяснял Чихачев, забывая, что его никто не понимает, кроме Попова. Сородичи кричали на Еткуна, тот на Чихачева, и Чихачев на него, и все по-своему. Кроме Чумбоки, слов никто не разбирал. Но все спорили так, словно отлично понимали друг друга. Чихачев разволновался, словно он не был наследником миллионного состояния, словно игра шла на большие деньги, а не на пуговицы, которые, правда, тут на вес золота. Чихачев доказывал про талию, а Еткун ссылался на каких-то злых духов, драконов видимо, как понял Чихачев.

В этот вечер карты долго щелкали о лакированный столик и долго не мог успокоиться косившийся на Николая Матвеевича хозяин. Игра кончилась, уже ели нерпу, а Чихачев пригрозил Еткуну:

– Смотри, я тебя отучу жульничать…

Но проигранные пуговицы отдал. А прошлый раз он выиграл собаку, очень хорошую.

Утром Николай Матвеевич и Чумбока выехали. Едва вошли в лес, как Чихачев увидел, что дорога совсем плоха. Чумбока зол. Он сам хотел бы домой, в стойбище Новое Мео. Иногда он думал, что вообще охотно бросил бы Николая. Только совесть не позволяет, а то поехал бы к своей хозяйке. Если бы ехать домой – Чумбока спешил бы. «А то ведь пойдем в Кизи, а потом опять обратно. А разве плохое питание – нерпа и рыба?» Чумбока прекрасно мог обходиться и этим. Он не разделял беспокойства Николая Матвеевича. Он еще вчера несколько раз говорил ему, что дорога плохая.

– Надо ехать, надо ехать! – твердил Чихачев.

«А зачем ехать? – думал Чумбока. – Пока лед пройдет, можно отдыхать и никуда не торопиться. Хозяева хорошие, дом теплый, живи в свое удовольствие. И Невельской не может нам ничего приказать и никуда не может послать». Чумбока надеялся, что, когда кончится съемка залива и настанет распутица, можно будет отдохнуть. Но вот Николай опять затеял новое дело. Опять все из-за сухарей! Конечно, плохо, что у него сухарей нет. Но разве без сухарей жить нельзя? «Вот как русские разбалованы – без сухарей обходиться не могут…»

– Тебе надо сухарей, ты бы сам и ехал, а зачем надо меня тащить и собак мучить? Без меня ни на шаг! Искал бы без меня дорогу на озеро, – ворчал Чумбока по-гольдски, так. чтобы Николай не понял.

В душе гольд догадывался, что не из-за одних сухарей Чихачев пустился в путь. Но в Петровском тоже ничего плохого случиться не могло, и не только в Петровском, но и в Аяне, и всюду в тех местах, где бывал Чумбока, в эту пору никаких происшествий не случается.

Собаки затащили нарту на сопочку и стали. Всю дорогу снег глубокий, мокрый, собакам трудно. Вчера Чихачев ездил по берегу моря и не дал им отдохнуть. Чумбока кричал и, ругая Чихачева, ударял собак палкой. Но они ни с места.

Собаки везли лишь палатку с печкой, оружие и небольшой груз. Напрасно Чумбока пытался поднять их. Собаки залегли. Им дали по куску юколы. Вожак поднялся и с большим трудом стал карабкаться дальше. Одна из собак путалась в постромках и висла на них. Чумбока ударил ее, но она не поднималась. Он выпряг ее. Она жалобно выла, отставая и глядя вслед медленно уползающей нарте и уходившим людям.

Ноги у Чихачева промокли. Плохо дело. Возвращаться нечего и думать.

Вчера, вернувшись из поездки, он так проголодался, что, не согревшись, необтерпевшимися, застывшими зубами схватил горячее мясо. Страшно грызть мороженое мясо, но еще страшней морожеными зубами схватить горячий кусок. Сначала ничего, а потом весь вечер зубы ныли. Вечером боль стихла, а теперь опять. Грудь дышит глубоко, подъем пологий, идти трудно, погода сырая, мерзнешь хуже, чем в мороз, грудь заложило, спирта так мало, что жаль тратить последнее, да и самое трудное впереди.

– Чумбока! – крикнул он. Хотел спросить, пройден ли перевал, но проводник идет впереди и не отвечает. Через некоторое время остановились, опять дали собакам по ломтю юколы. Посидели на нарте, съели по куску нерпичьего жира.

– Перевал прошли! Вот как раз тут перевал, – сказал Чумбока, показывая пальцем на землю. Он притворно закашлялся.

– Ты болеешь?

– А что же! Конечно болею!

Дальше идти стало легче. На стоянке бросили еще одну собаку.

«А много наблюдений полезных делаешь, – думал Чихачев. – Да бог знает, кому они нужны. Если бы я мог писать! Но таких романов вообще нет на свете. Сам Купер[12], видно, не имел представления ни о чем подобном». Чихачев вспоминал прочитанные книги и думал, что если они написаны правдиво, то очень сухи, как Геннадий Иванович говорит, что-то, мол, вроде шканечного журнала[13]. А занимательные романы – вранье ужасное, так как придумывают то, чего на самом деле не бывает, и всякие приключения приукрашиваются. Чихачев и не собирался ничего писать. Он лишь желал знать, сколько миль от перевала до озера, и, если бы ему удалось вставить эту цифру в рапорт – это для него было бы дороже всякого романа, если бы он даже и мог сочинять. «Черт бы их побрал, этих романистов!» Чихачев идет и считает шаги и следит по часам. Чумбоке велено идти прямо, не сворачивая. «Надо только сухарей и провизии, чтобы были силы поскорее закончить все и убраться в Петровское. „Убраться“, конечно, с умом, сделав все как следует, а не кое-как, лишь бы сбежать».

Вечер. Собаки еле живы. Чумбока стал разводить костер, он разулся и жалуется, что вспухла нога.

А вокруг много любопытного. «Вот солнце заходит и просвечивает сквозь мхи, висящие на деревьях. Ветер качает мхи… Все интересно в лесу, как и на море… А какими страшными глазами смотрит усталая собака, когда ее бросают».

Утром Чумбока опять жаловался на ногу, злился. Чихачев рассердился на него и, когда вышли на берег озера, где стояла одинокая юрта, сказал:

– Знаешь, оставайся-ка ты тут с собаками, я дальше пойду один.

Чихачев видел – дальше нарту везти нельзя, все собаки передохнут. Их всего три осталось.

Чумбока подумал, что Николай шутит. Тот достал высохшие за ночь у костра запасные ичиги, переобулся, уложил в котомку оставшиеся сухари и кусок жира.

– Николай… А Николай! – заговорил смущенный Чумбока.

– Нет уж, ты не хотел идти, так оставайся! – отрезал Чихачев.

Проводник заморгал.

– Да ведь знаешь, я не со зла, суди сам, зачем потащимся вдвоем, – примирительно сказал Чихачев и вышел.

На озере вода и слякоть, все размякло. Но есть путь по берегу озера. Надо пройти тридцать верст.

«Хорошо, что прошел я сам через перевал. Теперь не со слов туземцев, а сам могу объяснить Невельскому все. Перевал протяженностью верст восемнадцать, не больше двадцати во всяком случае, низкий, не выше ста пятидесяти футов на водоразделе». Эти мысли придавали бодрости Николаю Матвеевичу.

Он сам удивлялся, как до сих пор все переносил. Он ел сухую пищу, невкусную, а желудок работал отлично. Спать научился в любой юрте и в нартах. «Но, боже, лягу ли я когда-нибудь после бани на всем чистом? Когда все это будет?» Он часто вспоминал мать, особенно на сон грядущий, когда читал «Отче наш», и помнил всегда, как она его обучала молиться. Одно трудно – грязь, вши. И тех бить научился ногтями. Много чему тут научишься, что в романы не идет и чего у Фенимора Купера не вычитаешь…

А навстречу кто-то брел пешком. Видно, какой-то туземец ехал, а вот Чумбока уверял, что сейчас ни один из здешних жителей не пойдет. Встречная нарта исчезла в ложбинке. Николай Матвеевич зашагал быстрее и вдруг лицом к лицу столкнулся с высоким светлобородым человеком в тяжелых рукавицах, в огромной рыжей шапке.

– Алексей Петрович!

– Николай Матвеевич!

– Сухари?

– Сухари и водка!

– Невельской жив?

– Все благополучно! Письма из Новгорода и Петербурга и от Геннадия Ивановича. Да вот еще…

– Что это?

– Крест.

– Как?

– Нательный крест свой послал вам Геннадий Иванович… – Чуть заметная усмешка мелькнула в глазах Березина, но он тут же сдержался, видя волнение Николая Матвеевича. – Благословение… Больше, мол, послать нечего! И запасы все, какие были. Вот письма. В Петровском много больных цингой.

Чихачев взял крест, поцеловал и, расстегнувшись, надел на шею. Потом дрожащими руками стал ломать печати и рвать конверты. Через некоторое время он успокоился и присел на нарту.

– Есть у вас что-нибудь? Я ужасно голоден. У меня осталось два гнилых сухаря, зеленых.

Березин развязал мешок. Николай Матвеевич стал жевать сухарь и глотать кусочками сливочное масло и снова перечитывал письма.

– А где же Бошняк? – вдруг спросил он.

– Тоже в экспедиции. С казаками Парфентьевым и Беломестновым и гиляком Ганкиным прошел мимо Кизи, отправился вверх на озеро Удыль.

К вечеру вернулись в одинокую юрту.

– Эй, Чумбока! – грубо закричал Чихачев, подъезжая.

Заспавшийся проводник испуганно выскочил из юрты.

– Распрягай! Провизию привезли!

На другой день Березин отправился обратно в Кизи. Невельской дал ему приказание измерить глубину протоки в озеро Удыль. Чихачев понимал, чего хочет Невельской. «Невельской ищет мест на озерах, удобных для устройства судостроительных заводов. У него, как всегда, планы великие, и он целит далеко в будущее. Пока что без Еткуна с Араской, Захсора, Ганкина и Чумбоки мы тут ни на шаг». Но, как бы то ни было, Чихачев отчетливо представлял, что план Невельского смелый и вполне выполнимый, и он только удивлялся, как Геннадий Иванович, сидя у себя на косе, посредством малых сил, трех-четырех офицеров и приказчиков, ухитряется находить все, что ему надо. «Он видит все так, словно вырос в этом краю. Чтобы расположить к себе туземцев, он растранжирил все, что было в лавке и на складе, гиляки от него без ума, а заведующий факторией в Аяне и правление Компании в Петербурге – в бешенстве, что он у них корабли поразбивал, товары все раздарил, а самих их иначе как мерзавцами и подлецами не называет и сообщает им, что приказаний их велит не исполнять».

Все это понял Николай Матвеевич из письма Невельского.

«А ведь вообще-то, конечно, он два судна разбил. И что у него будет к августу, даст ли ему товар фактория и сможем ли съехаться с маньчжурами для размена, с которыми условлено и дано русское слово? Трудно сказать!»

Березин уверял, что Геннадий Иванович был без ума от радости, узнав из письма Чихачева, что тот договорился о встрече с маньчжурами для торга.

По словам приказчика, Геннадий Иванович не только не чувствует себя виноватым перед правлением, но все время пишет в Петербург к губернатору, требуя уничтожить зависимость экспедиции от Компании. И в то же время Березин уверяет, что Невельской сам хочет сесть в Петербурге на место председателя правления Компании, но для этого ему надо сделаться адмиралом. «Березин, как всегда, привирает, конечно, хочет удивить своей осведомленностью. Умен, а слабости детские. Надо же такую чушь пороть!»

Доволен был Невельской и сведениями, которые сообщил ему Чихачев о направлении гор. А Чихачев и сам не знает толком, как идут хребты и сколько их, но явно – один протянулся к югу. Очень возможно, что Невельской и тут верно предугадывал многое, как предугадал он и пролив у Сахалина.

Геннадий Иванович требовал идти на лодке от Де-Кастри до Петровского, описать побережье. Попова оставить в Де-Кастри на лето, чтобы объявил иностранцам, если явятся, – край наш.

– Смена ему будет летом, – на словах добавил Березин, – придет на зимовку целый отряд с одним из офицеров.

Березин предполагал, что дело поручат ему или Бошняку.

На обратном пути, поднявшись на перевал, Чихачев остановился. Плакать хотелось от сознания того, что не одинок, что в этой огромной стране, кроме него, несколько человек таких же, как он, по месяцам лишенных возможности не только слово сказать друг другу, но и снестись письмами, так дружно делают одно и то же дело.

«Вот грязь, вода, собаки дохнут, а я иду, и где-то идет Коля Бошняк, и Березин идет своим путем, и Геннадий Иванович… И Екатерина Ивановна ждет всех нас. «Как можно скорей», – пишет Геннадий Иванович. И ее приписка в письме: «Ждем вас…» Боже, счастье какое! А я думал, что вот еще недавно был другим, даже слышался мне Бетховен в плеске волн, а теперь завшивел, весь в болячках, оборванный, из-за карт с туземцами чуть не в драку лезу…»

Получив письма и поговорив с Березиным, он почувствовал, что еще вернется в свой круг, и, как знать, может быть, победителем, и, верно, далеко пойдет!

… В Де-Кастри лето совершенное. Бухта очистилась. На берегу трава, цветы. Араска тащит из тайги пучок лесного лука. Угостил Чихачева и Чумбоку, которые, сложив лыжи на нарты и налегая на ременные петли, помогали собакам тащиться по грязи и песку.

Чумбока разулся.

– У-у! Какая земля тепленькая. Николай, бросай обутки.

– К нам гости приехали, – объяснил Араска. – Хорошие люди из залива Хади[14]. Это большой залив, не очень далеко. Они как раз остановились у Еткуна, где живете вы с товарищем. Познакомитесь и будете друзьями… Спроси их про залив, я знаю, тебе это надо. И Невельской жадный на это дело.

Глава четырнадцатая

КАЗАК ПАРФЕНТЬЕВ

Вернулась экспедиция с Сахалина. Бошняк болен, у него опухли ноги. На обратном пути, в пургу, половина собак передохла. Проводник – гиляк Позь – после болезни ослаб и еле шел. Семену Парфентьеву пришлось тащить вместе с тремя оставшимися собаками нарту с больным офицером.

Привезены карты, образцы угля, руд, много интересных сведений о Сахалине. Бошняк и Парфентьев – пока единственные знатоки Сахалина и уголь видели сами. Парфентьев первый поднял его кусок. Потом на стоянке, пока Бошняк в юрте бинтовал больные ноги и читал на память стихи, Семен лазил на гору, рубил уголь. Узнав, что есть жила в обрыве, Бошняк послал его туда. Николай Константинович, перебинтовав ноги, полез в гору и повидал все сам.

Невельской же не был на Сахалине. Он задержался на островах, пытался зимой определить, где фарватер, но из этого ничего не получилось. Но любопытнее всего несколько листков из русского молитвенника, привезенные с Сахалина.

«Мы, Иван, Данила, Петр, Сергей и Василий, – написано на заглавном листке еле разборчивым почерком, – высажены Хвостовым в селении Томари[15] и потом перешли на реку Тымь».

Невельской не выпускает листков из рук.

– Где вы их достали?

– За три аршина китайки Семен у старухи выменял, – говорит Бошняк.

Лицо у него бледно и обросло черной бородой.

– На Сахалине, на реке Тымь, Геннадий Иванович, местами население состоит из потомков тунгусского племени, переселившихся с материка.

Позь в это время болел, оставшись в деревне у гиляков. Но оказалось, что Семен Иванович прекрасно понимает по-тунгусски. Сначала он о чем-то очень долго говорил с хозяйкой, она разволновалась, потом достала эти листки, которые, кажется, берегла, как драгоценность.

– Туземцы показали нам места, где жили русские. Остались фундаменты изб. Видно, что у них были огороды. Последний из русских недавно умер, но не в этой деревне.

Бошняк рассказал, как к нему подошел в одной из юрт, где они обосновались, голубоглазый мальчик, потомок русских.

– А по-русски не понимает ни слова. Взял меня за руку, прижался щекой. На другой день, когда мы уезжали, он пошел провожать нас и долго держал меня за рукав. Потом попрощался и побежал домой.

Казак Семен Парфентьев считается тихим и молчаливым. У него худое длинное лицо в светлой бороде, большие, сильные, широкие в кости руки.

Он стесняется своего выговора при «российских», но он на хорошем счету в экспедиции.

– Оставайся обедать! – сказал ему капитан.

– Шпашибо, Геннадий Иванович. Нынче уже накормили нашу экшпедицию дошита.

– Чем же?

– Шобачиной-то! – ответил Семен.

– Как это?

– Да так, двух шобак шъели, опоганилишь!

– Оставайся обедать.

– Нет, шпашибо, – повторил казак.

– Рассердился Семен не на шутку! – сказал капитан.

– Он с характером, – ответил Бошняк.

– В Охотске лучшим лоцманом считался для ввода судов в устье Кухтуя. Я удивился, что Завойко его ко мне прислал.

Парфентьев ушел в казарму, там жена его Матрена приготовила мужу обед из свежего оленьего мяса, которое заморожено у нее давно. Нашлась и припасенная для мужа арака. Вечером после бани Парфентьев опять пил араку, потом пошел пройтись и встретил у магазина сходившего с трапа капитана.

– Вот тебя бы на Шахалин. Там еще шнег холодно шкрипит.

– Зачем же мне на Сахалин?

– Штобы жнал! А то шам не жрешь и другим не даешь! На чем душа держитшя! Дворянин, людьми можешь торговать!

Невельской взял его крепкой рукой за рубаху, а другой хотел схватить за бороду. Парфентьев захватил его руку своей огромной ладонью и покачнулся.

– Ну так, паря, это ково же! Ты наш швоей рукой крепко не хватай. Мы жахотим – уйдем! Шкажи шпашибо, у наш швой ум ешть!

Алена Калашникова в это время вбежала в казарму и сказала Матрене, что Семен с капитаном у магазина дерется.

– Да что же это он, на виселицу захотел! – испугалась Матрена. Пока она бежала к магазину, Невельской и казак некоторое время о чем-то говорили, держа друг друга за руки, и потом мирно разошлись.

– Ты что, дурак, камчадал проклятый! – стала бить Семена жена кулаками по голове. – Ково же ты лезешь, дурь ты собачья! Ах ты, тварь!

– Мы штараемшя, они думают – от штраха. Нет, их можем перевешать и уйти. Наш любой джонка вожмет.

– Это ты сказал ему?

– Шкажал! Он всех порет, а шамого Невельшкого надо бичом жа такие экшпедичии!

– Ты и это сказал?

– Шкажал! А он: мол, я, Шемен, отдал вше, што было, штаралшя… «Тебя бы, – шкажал я ему, – шобачину жрать жаштавить!»

– Замолчи! Дурь ты собачья! Куда ты нас теперь денешь?

– Вот и говорю, што терпим, а ково же морят! Ражве мы не понимаем, жачем экшпедичия. Да ты не деришь… Шмотри-ка, мешяц-то какой, это шолнышко его ушшербляет, ден-то шветлее, длиньше, к вешне дело пошло.

– Нагулялся! – объявила Матрена, втолкнув мужа в казарму. «Слава богу, если никто не видал».

На другой день не садились завтракать. Невельской прислал боцмана за Семеном.

– Че, шуд? – спокойно спросил Парфентьев, придя к капитану и стоя в дверях.

– Нет. Садись чай пить… Я тебя должен в новую экспедицию назначить.

– Куда?

– Вверх по Амуру, на Удыльскую протоку. С Николаем Константиновичем.

– А че его нет? Он же у ваш штолуетшя?

– Он еще отдыхает, болен. Но идти не сейчас, через две недели. Ты понимаешь, зачем производим исследование?

– Я вчера шкажал, што понимаю, Геннадий Иванович!

Невельской достал карту.

Парфентьев стал объяснять, что надо не так снаряжать экспедиции, как до сих пор.

– Офицеры, бочмана ли, откуда они жнают тайгу! Ну так это ково же! Штрой – знают. А имя тайга – мачеха!

– А ты понимаешь?

– Как же!

– А зачем наша экспедиция, понимаешь?

– Я не понимал бы, так эти лиштки бы штарухины брошил бы, штарухе бы оштавил!

– Я это вижу!

В этот день Невельской так обсуждал с Парфентьевым предстоящую экспедицию, словно казак был назначен ее начальником.

– Конешно, надо мешто большие корабли штроить! – соглашался Семен. – Ешли хорошее мешто, надо пошмотреть

– Вот и надо исследовать протоку, соединяющую озеро Удыль с Амуром. Остановитесь в деревне Ухтре и будете ждать весны. Будешь наблюдать, покроются ли водой берега протоки, можно ли выбрать там место для завода. Если глубина хороша и берега ее не затопляются, то, может быть, место окажется удобным для эллинга.

Невельской велел ему взять под расписку товар, отдельно на себя и на Бошняка, и торговать отдельно.

Парфентьев к этому отнесся серьезно. Он уже знал, что Чихачев встречался с маньчжурами из стойбища Пуль и что был голоден и стыдился этого.

Парфентьев потребовал разных товаров.

– Второй раж подряд покажать им наш голод и ошрамитьшя нельжя, Геннадий Иванович!

– Это верно! Вот и постарайся не ударить лицом в грязь. А ты слышал разве что-нибудь?

– Про что это?

– Ну, когда шли и у гиляков ночевали. Они что-нибудь про нас говорят?

– Как же!

– Что мы бедней маньчжуров?

– Нет, не про это. Я вот жапамятовал, кто… Кажетшя, штаруха гилячка на Удде говорила: жачем, мол, капитан у ваш вшех порет и ешть не дает? Такая, говорит, жаража на ваш навяжалашь. Его бы, мол, шамого бы бичом выпороть. Мол, у ваш люди ходят как тени.

– А что еще эта старуха говорила?

– Да пока больше ничего. Я их плохо понимаю. Вот no-тунгушшки я могу. Это шамый хороший народ – тунгушы. Ш рушшкими нельзя шравнить. Даже ш гиляком и то нешравнимо! Тунгуш – чештный, не обманет, пошледним поделитшя, ш голоду умереть не дашт!

Глава пятнадцатая

ДЛЯ СУДОСТРОИТЕЛЬНОГО ЗАВОДА

Николай Константинович сидит у входа в мангунский зимник, строенный из тонких, стоймя вкопанных жердей со столбами. Все это обмазано яркой глиной, крыто ладной крышей, крайние жерди не отпилены и украшены резьбой, поэтому низкий желтый дом как бы с огромными рогами.

Окна все на протоку, и в них цветная бумага. Рядом с Бошняком сидит хозяин Куйча в красном ватном халате с отделкой в три разноцветные полосы по расхлесту.

Небо ясное; на берегу, над широкой, как река, протокой, чащи леса красны в лучах раннего солнца, и красные отблески видны по лужам, натаявшим на льду.

Весна и на душе у Бошняка, какое-то ликование, оттого ли, что света гак много и тепло, оттого ли, что выздоровел и чувствует себя хорошо или что попал в этот новый мир, к другому народу, гостеприимному, так разнящемуся от гиляков. Те, как моряки, суровы, чуть что – за ножи, одежда их – тюленьи шкуры, желтые, как бархат, и собачьи шкуры, да изредка лишь носят по праздникам покупные вещи.

А мангуны все в ярком, видно перекупленном у маньчжуров. Они нарядились, ждут весны. На протаявшей, без единой льдинки или сугроба, сплошь галечниковой отмели приготовлено множество лодок, и каких тут только нет: берестяные, дощатые, долбленые.

Бошняк и Семен едва успели доехать. Спешили по Амуру; Невельской велел все время следовать вдоль левого берега, так что справа день за днем тянулись обрывы, и чащи, и поймы, а правый берег синел слева, как далекая загадочная страна.

Мангуны в стойбище все дома, охота у них закончилась, встретили приезжих радушно. У них тут не только собаки, но и свиньи, коротконогие, черные, со щетиной на хребтине, как у диких кабанов. У хозяина есть кошка…

Куйча – скуластый, белолицый, пожилой, безбровый, с умным взором. Его дочь, стройная, в красном платке и синем халате, стоит вдали на камне и смотрит туда, где протока сливается с Амуром.

Куйча рассматривает секстант, которым Николай Константинович производил съемки. Бошняк объясняет. Семен переводит и тоже объясняет. Верно советовал ему Орлов: «Вслушайся и будешь понимать по-мангунски». Мангунский язык в самом деле похож на тунгусский, который Семен знает с детства, отец еще дружил с тунгусами. И Семен чувствует себя так, словно приехал к своим.

Вдруг Куйча вскинул обе руки и раскрыл рот.

– Понял! – сказал он, как бы сильно испугавшись.

Целая орава стариков и мальчишек в расшитых длинных и коротеньких, чуть ниже пояса, халатах пришла в восторг.

Куйча знал, что такое часы и зачем они. Но секстант дался ему трудней. Гости долго и терпеливо объясняли. Семен бывал с офицерами в экспедициях. Он умел, как и многие нижние чины экспедиции, производить съемку.

Объяснив все, гости покорили любознательного ульчу более, чем подарками и платой.

Пролетела стайка уток.

Парфентьев обрадовался, открывая солнцу ряд крупных зубов, и воскликнул, показывая рукой на воду:

– Это шилохвоштки! На хвошту два шильча, как у лашточки.

Удалой мальчишка ударил из лука. Утки поднялись и улетели.

– Самая первая летит ворона, – говорит Куйча. – Ее первую слышно. Лед пройдет, тут много птицы полетит. Сразу много рыбы будет. Уже сейчас на заберегах люди ловят. Как лед начнет ломать, рыба кинется к берегу… Потом под водой пойдет трава, сохатый придет.

Красноносый сынок Куйчи принес убитого острогой тайменя, двух сазанов и черно-золотистого амура. На берегу бьют рыбу, собаки бегают по берегу и тоже ловят на мелях.

Утром похолодало.

– Лед будет рашходитьшя, – говорит Семен.

Куйча подтверждает.

Тут между матерыми берегами ширина реки с островами и поймами, по зимней съемке Чихачева, двадцать пять верст. Матерые берега крутыми сопками в густых лесах стоят над огромной площадью вод, пойм и травянистых островов. Видно, как с одной из сопок туман поднимается тремя косыми столбами, словно там курятся в ее вершине три огромных костра. Несмотря на то что забереги выступили, и начался лов рыбы, и лед покрыт водой, люди на нартах ездят по реке и протоке.

– Собаки веселые, – объясняет Куйча, – быстро бегают. Знают: скоро будет много еды.

– Шейчаш время рубить леш на мелкие поделки! – говорит Семен хозяйственно. Ему скучно без дела. Он взялся ладить хозяину столик, но нет нужных инструментов.

Бошняк попросил женщин показать вышивки и праздничную одежду.

– Лебедь прежде был девкой, – говорит Семен, строгая палку.

Хозяйка принесла халат из бордового китайского шелка, вышитый ярко-синими птицами и цветами. Маленький старик с тонкой переносицей и птичьим лицом, скаля зубы, сказал:

– У меня тоже халат есть, да крови нет, не греет.

Все засмеялись.

На девичьем халате искусно вышиты змея, дракон, бабочка, утка и цветы. У зеленой змеи язык красный, утка зелено-желтая, а глаз тоже красный, цветы подобраны умело, со вкусом.

«Уйма вкуса! – думает Бошняк. – Вот тебе и на! Нет, это не дикарки!»

Появилась девичья шапка, расшитая белым бисером.

… Сейчас нельзя искать удобное место для судостроительного завода.

Невельской говорил: «Оставляя за Николаевском всю важность крепости, защищающей вход в реку, необходимо приискать место, более удобное для постройки судостроительных эллингов, в то же время вблизи берегов Амура, чтобы можно было пользоваться вековыми лесами, в которых есть все нужные для судостроения породы».

Протока из Амура в огромное озеро глубока, широка, удобна. Леса – рядом. В них и дуб, и ясень, и – показывали туземцы – орех, вроде грецкого, и на сопках – кедр, сосна преотличнейшая. Место – удаленное от побережий, скрытое от врага. Но Семен говорит, что тут высоко вода в Амуре подымается, судя по следам на деревьях, все топит, кроме холмиков.

Невельской дал в эту экспедицию лучшие свои инструменты: пелькомпас и новый секстант, хронометр… Военное поручение!

Если в самом деле место здесь окажется неудобным, что делать? Бошняк расспрашивал у Куйчи, где еще есть озеро глубокое, соединенное с Амуром и при высоких берегах.

– А зачем тебе? – спросил маленький старик с тонкой переносицей.

Куйча обстоятельно объяснял, что такие хорошие места есть напротив деревни Мылки вверх по реке, на озере Додьга, там очень высокие берега в лесу и без леса.

Куйча подарил Бошняку свой нож в ножнах из кусочков дерева, перевитых плотно ремешками. Николай Константинович отдарил кинжалом в оправе, усыпанной яркими стеклами.

Вечером приехал сын хозяина и рассказал, что был далеко на Амуре, заезжал к маньчжурам в стойбище Пуль, и они там до него узнали, что в Ухтре проехали русские. Маньчжуры собираются сюда.

– Пронюхали!

Куйча плюнул с досады и стал браниться.

– Это не беда! – остановил его Парфентьев. – Мы их ждем и хотим видеть. Они наших нынче выручили. Надо нам их отблагодарить и угоштить как шледует.

Водка с собой была. Бошняк согласился, что нельзя осрамиться. Решили угостить маньчжуров обедом.

Куйча показал белую баранью шубу, которая называлась бальды. По его словам, такие шубы в большой цене всюду.

– Их покупают у маньчжуров, и маньчжур же их портит! Приедет собирать албан – так прежде было, – и если не дашь соболя за каждого мужика и мальчишку, он возьмет ножницы и срежет с бальды шерсть! Купец богатый так же сделает, если не отдаешь долги.

– А у тебя бальды штрижены? – спросил Семен.

– Нет. У нас выдр много, и я всегда отдавал долги выдрами. Это вы, русские, цените соболя. А маньчжур хорошую выдру ценит дороже. У них выдра идет на одежду амбаням… Видишь, маньчжуры как всполошились, когда вы приехали. Они все хотят узнать, зачем вы на нашу протоку приезжаете.

Куйча согласился за хорошую плату зарезать одну из своих свиней.

На заберегах мальчишки наловили рыбы. Водка, мука и масло были. Семен готовил обед. Женщины помогали ему. На сковородках жарились лепешки.

– Маньчжур берет юколу даром почти, – говорил Куйча, срезая шкуру с убитой свиньи, – а весной, когда охотники вернутся из тайги, если у них нет мяса на корм собакам, купцы продают по двадцать пластин юколы за соболя!

– Николай Конштантинович! Дров тащи, – велит Семен. – А то мне от тешта не оторватьшя.

И Бошняк шел, рубил лесину на поленья, ломал хворост.

Но вот на прогоне видны нарты, красные, широкие, как кресла. У передней собаки – дуга с колокольчиками. Из нарт вылезли Ургэн и Тин Фа. Из других нарт еще трое. Бошняк и Парфентьев обнимали их по очереди и приглашали в дом.

– Скоро начнется большой перелет. Очень большой, – говорил за обедом тощий усатый Ургэн, – потому что наш государь выпустил гуся. Этот императорский гусь с золоченым клювом полетит первым, подавая пример от имени императора… Давая правильное направление…

Мангуны ели свинину, кашу, пили вино и слушали, тая дыхание.

«Маньчжур, как и всякий обманщик, всегда рассказывает что-нибудь очень любопытное», – думает Куйча.

Ургэн рассказывал Бошняку, что у него и у Тин Фа по пять приказчиков, что они служат на паях, держат деньги в деле, что своих лавок ни у кого нет. Купцы останавливаются в юртах у знакомых, которые известны давно.

– Приезжай к нам в гости обязательно. Будем играть в карты, научим тебя в наши карты. Еще у нас есть игра в кости. Бабу положим с тобой молоденькую и твоему товарищу дадим по вкусу.

– У нас это не делается! – гордо ответил Бошняк и густо покраснел, услыхав от Семена перевод.

– Твари они, – заметил Семен по-русски. – Вон Куйча и то плюетшя!

Вдруг, к удовольствию торговцев, Семен развернул плис, красное сукно, потом достал моржовый зуб, кость, шапки казанской работы.

– Ое-ха! – в восторге вскричал Тин Фа.

Даже суровый Ургэн вскочил и хлопнул себя руками по бедрам. Впрочем, на Парфентьева это мало действовало, он знал, что тут не столько восторгов, сколько желания соблюсти вид и вежливость. Потом опять пили вино, ели леденцы, хлеб, сладкое печенье на свином сале, которое настряпал Парфентьев.

Маньчжуры заночевали, утром Семен и Бошняк опять их угощали. Николай Константинович поблагодарил их за помощь Чихачеву, раздал подарки – ножи, сигары, кошельки с отделкой. Довольные маньчжуры взяли слово с Бошняка и Семена, что приедут в Пуль. Купцы укатили на собаках, звеня колокольчиками.

Через день Бошняк, Парфентьев и Куйча отправились.

Стойбище Пуль стояло над Амуром на высоком берегу.

Маньчжурам отведена половина у богатого гиляка в длинной фанзе, у них свой отдельный очаг, свой повар. Снова начался пир, разговоры.

Приехал красивый старик купец, большого роста, с белокурыми усами, в белой шубе, в такой же бальды, как у Куйчи. Маньчжуры встретили его с почетом, познакомили с гостями. Всего собралось семнадцать маньчжуров. Они веселились, играли в карты, проигравшие пили водку; один из маньчжуров-приказчиков проиграл несколько раз и был мертвецки пьян. Все смеялись над ним.

Старик ласково беседовал с русскими. Кто он такой, никто не говорил. Бошняк помянул про англичан; старик смутился, вынул платок, вытер вспотевший лоб. Он быстро овладел собой.

«Много же их тут, – думал Семен. – И старые, и больные, и вороватые».

В обратный путь ехали почти все время по воде. Лед почернел. Торосы оттаяли и сверкали как зеркала. Бошняк думал, как сумеет Невельской достать товар для будущей торговли. Маньчжуры просили приходить чаще, назначили дни и места, где бывают торговые сборища вроде ярмарок.

– Если китаец услышит, где поймали черную лису, – рассказывал дома Куйча, – хоть неделю ему ехать – явится. Бегают по Амуру, ищут.

– А как охотитесь?

– Молимся!

Разговор зашел о шаманах. Куйча уверял, что надо молиться и тогда будет удача.

– Он шаманит, – пояснил Семен, – и на тот грех ему лучше даетшя.

– Кури, Кури! – ласкал Куйча вбежавшую собаку; у нее почти желтая шерсть, хвост не лохматый.

– Хорошая шобака! – заметил Семен.

Куйча сидел на нарах, поджав под себя ноги с черными пятками. Бошняк взял в руки его улы из рыбьей кожи.

– Гиляки легковешные, – заметил Семен, – поджарые, им хорошо в таких, а мне эти обутки на один день.

Амур ночью грохотал и быстро, в два дня, прошел. Над всем пространством очистившихся вод, над лесами и затопленными островами, словно по громадной трубе, как бы в несколько слоев летели птицы.

«Где тут императорский гусь?» – думал Бошняк, удивляясь хитрости торгашей.

– Чирки-то, чирки… – говорил Семен, держа ружье в руке.

Кулики прилетели, уселись на перевернутые лодки. А на протоке вода кишит, вся в пузырях от множества рыбы. Жена Куйчи пришла из тайги, принесла охапку сухого орешника, а дочь – пучки тоненьких побегов дикого лука и жесткой черемши. В тайге уже много белых цветов. Мальчишка с красным носом поймал сазана. У очага готовится строганина, женщины режут лук и рыбу.

– Сейчас самая вкусная дикая капуста! – говорит Куйча.

Утки стаями носятся над протокой. Летят бакланы, правильными, волнующимися черными косяками двигаются гуси. Их косяк похож на громадного тонкокрылого гуся.

В глубине неба, над всей этой массой птиц, идут белые лебеди, и кажется, что кричат девичьими голосами: «Ой-ой… ай-ай-ай».

– Лебеди прежде были людьми, – говорит Куйча, – они летят и жалуются…

– Лебедя за шею подымешь – ноги на полу, – говорит Семен. – Его бить – грех!

По протоке лодки идут в тайгу за клюквой, черемшой, дикой капустой.

Летит крохаль с длинным, зубастым, совсем не утиным носом, в полете – белобрюх, лапы – багровые. Мчатся маленькие нырки и рассыпаются по воде. Чайки кричат, как дети. Летят дикие голуби.

Уж вялится рыба: чебаки, щуки и разная мелочь – на шестах и прутиках, продетых под жабры.

Подул ветер. Волны пошли с Амура в протоку, бьют в берег, перехлестывают через лодки. Нагнало тучи. В лодках полно воды. На берег вытаскивают лодки, переворачивают, выливают из них воду. Бошняк заметил, что у молодых побегов ясеня острые верхушки черны, как наконечники червленой стали.

– Вон… Вон… – кричит Куйча.

Какой-то хищник с пегими крыльями поймал рыбу. Она забилась, вырвалась из клюва и упала. Он метнулся, норовя ухватить на лету. Но не удалось. Пролетел, зло крича, со стоном, виден был его горбатый нос и жесткие крылья с нежным изжелта-зеленым брюхом.

Бошняк сходил за ружьем. Низко летели гуси. Когда раздались выстрелы, гуси сбились, задние пошли быстрее, перегнали передних. В их вытянутых шеях – испуг. Один полетел обратно.

Семен принес сбитую птицу. У большого гуся оранжевые лапы и помутившиеся белесые зрачки. Поперек пепельно-серых крыльев коричневые полоски в красную крапинку.

Волна прибила к берегу огромного мертвого сома с выеденным брюхом.

– Шом погиб, – с сожалением сказал Парфентьев, – его выдра ела.

Река все прибывает. Надо оттаскивать лодки от воды. Семен смотрит на тальники. Вода пока еще не дошла до следов прошлогоднего наводнения.

– Пошлушай, Куйча, – говорит он, – а у ваш шамая большая прибыль, видно, бывает не вешной?

– Конечно! – ответил мангун. – Ведь по деревьям видно.

– Мешто удобное, а жатопляетшя, – сказал казак Бошняку. – Однако нельзя тут штроитьшя!

По слухам, на озере были высокие места. Куйча согласился проводничать за десять аршин китайки и за два топора.

Ранним утром подняли парус и пошли по протоке между ровных зеленевших берегов. Предстояло описать озеро Удыль со всеми впадающими в него речками и все осмотреть и промерить. Куйча не спрашивал, зачем допытываются, затопляет ли эти места вода. Ясно, что тут хотят поселиться. Он радовался этому, никто не будет стричь бальды и продавать юколу за соболей.

– А не нарушим мы, Семен, жизнь этих людей? – спросил Бошняк. – Не обидим их?

Семену и самому было жаль мангун. Построится завод, эллинги, нагонят сюда каторжных, кобылку, прощай все гиляцкое раздолье.

Бошняк замечал – казак умен, живой, все видит.

Николай Константинович все больше привязывался к нему, признавался в душе, что спокоен, только когда Семен рядом. Николай Константинович счастлив, что судьба послала ему такого спутника. Недаром Невельской говорит, что ему и Беломестнову доверяет не меньше, чем офицерам.

В этот вечер, после промеров и черчения карт Бошняк ставил палатку, а Куйча с Семеном ловили неводком рыбу. Принесли сазанов, сома, косаток, верхоглядов, лещей.

– Тут не только шеткой, можно багром ташкать, – сказал Семен. – Рыба хорошая, не моршкая… А ветер дует в палатку, неверно поштавлена! – заметил он. – Придется перештавлять.

– Видел три выдры, – рассказывал Куйча.

– Не стреляли их? – спросил Бошняк.

– Нет! Нам не надо сейчас.

– Прыгает, как колонок, – рассказывал Семен, – ижвиваетшя, как жмея. Ножки короткие. Животом так и борождит. Жрет рыбу.

– Она зимой живет подо льдом, где пустота, – объяснял Куйча, – на пропаринах. Есть теплые места на речках. У нас живет черная птичка – ойфо. Выдра налима любит, саму рыбу не кушает, а выгрызает из нее максу. Сейчас у нее шкура худая.

– А как выдра плодится у вас?

– Два-три детеныша, – отвечал Куйча. – Маньчжурам на курмы[16] хватит.

– Это я видел, у них хохотунчики иж выдры, – сказал Парфентьев.

Глава шестнадцатая

ОГОРОДЫ

На Петровской косе весна наступала медленно. Начался июнь, а в море все еще льды. Залив скован почерневшим льдом. Местами на нем синие озера.

Около шлюпочного сарая, на стапеле, строится палубное суденышко. Бимсы[17] скреплены со шпангоутом[18], и весь ботик кажется издали скелетом кита с белыми ребрами, которого прибуксировали и ободрали на косе.

На море лед разбило, ветер и течение гоняют его мимо кошки то в одну, то в другую сторону. Там, где нет льда, видны черные в тени головы сивучей и их туши, стоймя вытянутые из воды чуть ли не на треть. Кажется, что по всему морю вылезли монахи в капюшонах и молятся, обращаясь к небу.

Снова приехал Березин. Доложил, что доставил продовольствие Чихачеву, привез от него письмо, новые карты. Березин вымылся в бане, напился пьян и после этого пришел к Невельскому и стал уверять, что всю дорогу не пил, а теперь решил отвести душу и просит простить, но сказал, что в Николаевске будет бунт и хваленый Шестаков на самом деле не образец матроса, а прохвост. А матросы там в сговоре с маньчжурами и гиляками перейдут на службу в гвардию богдыхана, о чем тот им писал лично.

Все это была такая чушь, что и слушать не стоило.

Березин получил «распеканцию» и пошел спать во флигель. Наутро Невельской послал за ним. Они поехали на речку Иски, которая давно вскрылась. Алексей Петрович как-то уверял Невельского, что там есть золото. Самодельный лоток в экспедиции был. В тот же день Невельской и Березин брали пробы песков. Как заядлые приискатели, мутили они руками воду в лотке и радовались каждой мельчайшей желтой крупице.

– Отовсюду идут сведения: весна наступила, уж все реки вскрылись, вон какая в Иски вода теплая, – говорил Геннадий Иванович, выплескивая желтую муть из лотка. – По Амуру на лодках разъезжают торговцы! Уж вскрылся Амур. На устьях у Лангра чисто, лед прошел в лимане, а наша Петровская коса затерта со всех сторон. Никакое судно не может подойти. Мы связаны по рукам и ногам, как в карцере сидим, а весь край открыт для любого смелого пришельца. Входи в реку – пожалуйста. А мне запрещено идти дальше этого распроклятого места. Я, как тать под фуркой у купца, прячусь в самом гнилом углу края.


– Вот тут земля-то получше, – говорил Иван Подобин, выворачивая лопатой комья песка и гальки.

– А ты уверен, что будет расти? – спрашивала Екатерина Ивановна.

– Как же! Картошка-то… Место чистое – не болото, посадим, так и вырастет.

– Но ведь ты, Подобин, моряк, а не пахарь, как ты можешь знать, что тут растет? Ты уроженец не здешний.

– Это мало важности!

– Тут все вырастет, Катя, – говорит высокая старая Парфентьиха. – В Охотске картошка растет на дресве. Промеж гальки есть же песочек, и она корнями схватилась. И какая ладная родится!

Екатерина Ивановна улучила миг, когда Подобин оказался подле нее.

– Ты вчера опять с Калашниковым побранился?

Брови у Подобина дрогнули, но он смолчал. Он никогда не говорил о причине своих ссор с Мокеем. Невельской, узнав однажды, что Калашников и Подобин чуть не подрались, пригрозил высечь Ивана, но тот и тогда не вымолвил ни слова. Казалось, он молча готов лечь под розги.

– Гиляки говорят, что тут, мол, ничего не родится, – заметил Конев. Сегодня и он на огороде.

Конев загорелый, худой, с костлявой грудью, выпирающей сквозь рубаху, и с жилистой, дочерна закопченной солнцем шеей.

– Мало ли что они говорят! – ответил Подобин. – Их послушать, так и землю копать грех. Отец Питкена вчера шел, увидел, что огород мы стали у казармы копать, и говорит мне: «Не копай, Ванька». – «А что?» – «Худо!» – «А что худо?» – «Помрешь!» Право!

Геннадий все твердил, что здесь самый отвратительный гнилой угол Охотского моря. Кате больно слышать это. Да, для моряков здесь плохо, им неудобно, их суда могут сесть на мель, им нет простора деятельности, трудно пресекать хищничество иностранцев. А ей иногда кажется, что тут милое и счастливое место. Тут она живет с мужем, текут месяцы ее беременности. Она никогда не забудет этих печально склоненных стелющихся кедров, этих очень нежных весенних ростков травы, редких солнечных дней и робкого сверкания утихшего моря, всей этой северной, нежной и скромной, но по-своему страстной и как бы стыдливой весны.

А пески шелестят под ветром. Сошли снега, и все ветер и ветер. На гребне косы заросли стелющегося кедра дрожат, сдерживая порывы ветра. На море льды редки, под берегом – пена, засохшая желтеющей каймой. На грудах водорослей, напоминающих черное гниющее сено, разбросанное повсюду, и морские звезды, и дохлые, расклеванные рыбы. Гомон чаек. Прилетевшие стаями кулики носятся над заливом, словно проверяя, не застроены ли тут их гнездовища. И рады, что все пока цело, кричат восторженно.

В отлив льды вынесло из залива. В несколько слоев песчаное дно покрыто темными, в цвет песка и ила, живыми пластинами. Это камбала.

Где-то Италия, Франция, Средиземное море с их кидающимися в глаза южными пейзажами, с контрастами ярких красок, с живописными лохмотьями толп в портах. Кате предназначено было жить там. Она должна была уехать в Париж, куда стремятся за радостью и наслаждениями со всего мира.

Пехтерь умел радоваться жизни и понимать ее прелесть, несмотря на то что был молод. Но он лишь блестящий ученик цивилизованного мира. Он оказался бы беспомощным там, где Геннадий величествен. Невельской обнаруживает неумение там, где он соприкасается с «обществом», чиновниками, традициями, становится суетлив, постоянно страдает. Иногда кажется, что он не может решить что-нибудь. Но его планы необычайно ясны. Исполняя их, он выказывает поразительную энергию и ясность ума. Он один из тех, которые создадут новую, еще более величественную цивилизацию. Он всему учится. Ради великого будущего, в которое еще никто не верит, он открывает огромную и прекрасную страну. И в нем есть что-то такое молодое, что он кажется иногда юней благородного, разумного и всегда с восторгом принятого обществом Пехтеря. Геннадий мог очаровательно петь и танцевать, и у него есть вкус, но он губит свой блеск и вкус ради своей цели. Теперь на первый взгляд в нем все может показаться тусклым. В браке с ним нет Парижа. Но Катя знает, что муж велик, и нет ничего удивительного, если со временем все красоты мира откроются ей. Это так естественно. Но не в красотах этих счастье!

Ни Париж, ни Средиземное море никогда не будут ей так милы, как эти нежные картины слабо пробуждающейся природы севера, среди которой она любила. Она сама выбрала Геннадия, Петровскую косу, труд во имя будущего.

Весна! Как оживились гиляки! Они уже возвратились из зимнего стойбища в летнее, на косу. Зимой тут жили всего три семьи. Все время ездят по заливу на своих лодках и бьют тюленей. Лов рыбы в разгаре. Целые выставки из музея естественной истории у каждого гиляцкого дома. В залив зашла белуха. Несколько лодок перед отливом загнали ее на мель. Гиляки добивают ее копьями и ножами.

– Наш Андриан с ними! – говорит Конев. – Вон какой заметный.

У Андриана дружба с гиляками, он намерен жениться, нашел себе невесту, сватается.

Белуху подтянули к берегу. Это большое, толстое животное с маленькими ластами, похожее, по мнению Кати, на рыбу. Шкура бела и без шерсти и, кажется, покрыта чем-то белым, как замазкой. Ее не могли вытащить на берег. Конев подбежал, схватил багор и воткнул в широкую рану белухи, гиляки взялись за ласты, и все вместе потащили.

Коневу нравится тут жить. Хотя холодновато, но богатства велики. Он видел, как народ живет в Финляндии, места – камень, сосны – бедней здешних. На камнях – мох, как на хребте Джугджура. А как эти финны стараются, все разработали. И не жалуются, что им холодно, а зимой у них самое веселое время. На лыжах ходят – куда тебе! Конев решил твердо: здесь жить, окорениться после службы, жену привезти с родины. «Я бы тут развернул дело, – думает он. – Сколько тут леса, сколько рыбы, ей никто названия даже не знает».

… А в казарме умер старик Мокринский. Другие больные цингой поправляются, их спасают свежая рыба и дикий лук.

Утром на другой день появились на огороде Питкен с Лаолой.

– Почему птиц еще мало? – спросила гиляка Невельская.

– Еще не приехали! – ответил Питкен.

– Ну, на, покопай, Питкен, – сказала Екатерина Ивановна, давая гиляку лопату.

Он был услужлив и никогда не отказывал ей в помощи. Но на этот раз он взял лопату с растерянным видом.

– Копай! – сказала кареглазая худая, быстрая на работу Матрена Парфентьева.

Питкен ухмыльнулся. У него узкое лицо, покатый лоб, горбатый нос.

– Грех! – нерешительно сказал он.

– Что за грех? – воскликнула казачка. – Землю копать грех? Эх ты! Сам-то ты грех! – Она быстро стала копать землю около его ног, с силой разбивая лопатой комья.

– Бери, не бойся. – Конев стал показывать, как держать лопату. Питкен взглянул на жену и увидел, что лицо ее выражает и страх, и надежду. Он понимал, что не зря она позвала его сюда. Конечно, она хочет копать. Этот взор окончательно заставил Питкена переступить страшную черту закона. Он поставил лопату так, как это делали русские, и изо всей силы нажал на нее ногой. Дело пошло. «Страшно! – подумал он. – А ловко получается».

Через некоторое время тихо подошел высокий, худой, мрачный гиляк. Он остановился поодаль и смотрел на работающих исподлобья.

– Эй ты, грех! – обратилась Алена Калашникова к Питкену. – Это кто пришел?

– Это брат!

– Чего же он стоит? Эй, брат-половина, иди-ка сюда, бери лопату в руки. Да вон корни надо выдрать, – обратилась она к Питкену.

– Половина! – ухмыльнулась молодая Парфентьева.

– Он боится! – ответил Питкен.

– Что же мы, звери?

– Пусть и он поработает! – ухмыльнувшись, сказал Конев.

Лаола не обращала внимания на этот разговор. Долговязый гиляк быстро взял лопату в руки и стал старательно копать. Изредка он косился на Екатерину Ивановну.

«Теперь важно узнать, – подумал Питкен, – умрешь ли, если огород копаешь? Не может быть, что умрешь. Старики любят ходить к русским кушать картошку, но садить ее не умеют. Капитан тоже сказал – глупости. А Катя говорит – заведи, Питкен, огород».

– Дай-ка я покажу тебе еще раз, – сказала Матрена.

– Ну, еще не помер? – спросила, смеясь, красавица Калашникова.

– Нет…

– А то смотри помрешь, – с любопытством поглядев в лицо гиляка, сказала она. – Вот, давай дери куст. Видишь, как навострился, не хуже казака работаешь.

Рослая, сухая, с тяжелыми плечами, мать Матрены легко работала лопатой. У нее крупные черты свежего лица, седые волосы опрятно подобраны под платок.

«Лучше молодых баб управляется, – думал Конев. – И из-за нее не грызутся, и порядок знает лучше молодых. Она и больного может вылечить лучше фершала».

Тут и жена казака Беломестнова, маленькая ростом, бойкая и ловкая, но молчаливая. «Это тоже хорошо. Иначе можно погубить всю казарму. Счастье Геннадия Ивановича, что у нас такие бабы».

Ребятишки тоже на огороде, помогают матерям.

Питкен вскоре утомился. Екатерина Ивановна велела ему принести со склада картофель.

– Через залив гребет до самого Лангра – не пристанет, – а тут устал, – удивился Конев.

Как только сели отдыхать, долговязый гиляк сразу ушел, желая, видно, показать, что знает отношение жены капитана и компании портить не желает.


В кедровом стланике кое-где снег. Кедры давно уж подняли свои склоненные головы из самых больших сугробов. Теперь сугробы совсем опали и ушли в землю. Только кое-где под ветвями тех самых стланцев, что так долго придавлены были этими сугробами, приютились их остатки, спасаясь от солнца.

Под прикрытием леса, на поляне, маленький белый цветок.

– Подснежник! – воскликнула Екатерина Ивановна.

– Вот и весна! – сказал Геннадий Иванович. – Если бы не проклятые льды. Опять вон тянутся. Судно не сможет подойти.

– А ты забудь о своих льдах!

Легко сказать – забыть льды. Только в эту минуту можно их забыть! Лицо Кати в веснушках, румяно от загара, солнце светит в ее глаза: они добры, нежны и застенчивы.

– Какая прелесть, не правда ли! Я поставлю их в воду.

Он хотел сказать, что нашел золото, правда крупицы мелкие, но при виде белых подснежников смолчал.

– Как ты думаешь, можем мы Питкену дать картофеля?

Невельской на миг нахмурился.

– Дать придется, – сказал он. – Слава богу, что нашелся гиляк, который решается переступить предрассудок глупый. Почин дороже денег!

Вышли из стланика. Невельской снял куртку и взял лопату.

Вечером Невельские, Дуняша, казачки, Конев, Питкен с женой и братом ужинали свежей ухой у костра на огороде. Подобин куда-то ушел. Мрачный Калашников принес ложки, чашки и мутовки. Стемнело, и над половинкой луны, похожей на золотую чашу, в черном небе звезды – как огненные брызги.

Было уже поздно, когда Невельские шли домой.

– Ты не голодна? – спросил он.

На ужин к ухе получили все по небольшому куску хлеба.

– Нет. Я люблю уху. Свежая рыба – прелесть.

В домике тихо и тепло. Дуня затопила печь. Катя зажгла свечу. Она старательно расставляла в стакане подснежники.

– Бог знает, что мне ответят из Петербурга!

Он со дня на день ждал прихода судна, почту, людей, товаров и новых неприятностей. Он готов был к ним, но в глубине души надеялся, что будет много и хорошего. Ведь не тунгус приедет с письмами, а придет военный корабль. При мысли о том, что об экспедиции где-то заботились, теплое чувство согревало душу. Надежды пробуждались: весна идет, все копают землю, костры горят, рыба ловится… «Как прекрасно, если бы все доставили. Мы могли бы продолжать исследования, лишнего я не просил, только чтобы нам с голоду не умереть, не хворать, не унижать русского имени, обнаруживая перед всеми страшную нищету… Николай Николаевич даст отпор нашим противникам. Может быть, разрешат мне идти вверх по Амуру. Он поможет».

Катя заставила его в этот вечер рассказывать. Когда-то он поразил ее своими рассказами о Чили, Бразилии и о шторме в Тихом океане. Но она никогда не предполагала, что у него множество подобных историй. Сегодня он говорил про Венецию. Она лежала в постели, а он сидел рядом и говорил об итальянцах, о древних улицах, дворцах и каналах.

Ей казалось, что эти картины видит не только она, но и то слабое существо, что у нее под сердцем… Эти сильные впечатления отзовутся и на нем, отец баюкает и радует его своими рассказами.

Весной Кате вспоминались балы, спектакли, праздники и веселые прогулки, которые она совершала когда-то вместе с родными.

– А ты знаешь, может быть, все-таки тебе уехать? – вдруг спросил он.

– И осенью ты будешь сам копать картофель и вспоминать меня? – спросила она.

– Да… – Он поцеловал ее руку. – Путь, конечно, тяжек. В твоем положении нелегко совершить такое путешествие. Но что делать! Пока еще не поздно, я мог бы послать с тобой кого-нибудь из офицеров, все равно придется кому-то ехать к губернатору и все рассказывать. Всего не напишешь. Впрочем, посмотрим, что будет с судном…

… Утром Дуня сказала, что Питкен и Лаола копают огород, а вокруг собрались все гиляки и смотрят. Старики ругают Питкена, но долговязый брат заступился за него и чуть не подрался. Пришла старуха Парфентьиха и подсобляет им, указывает.

Через залив шла лодка. На берег вышел высокий бородатый мужчина в изорванной куртке, из которой вата лезла клочьями.

– Николай Матвеевич! – вскричал Невельской, кидаясь ему навстречу. Чихачев прибыл на лодке из Де-Кастри, прошел Татарским проливом и дальше берегом лимана и все время производил опись.

Чихачев, завтракая у Невельских, объяснял у карты свои открытия, совершенные по пути в Петровское.

– Но есть одна из ряда вон выходящая новость, которую я узнал в Де-Кастри перед отъездом сюда. Я услыхал от туземцев, гостивших в Де-Кастри, в доме у нашего приятеля Еткуна, что они прибыли из залива Хади, или Хаджи, который находится в нескольких днях пути на лодке к югу от Де-Кастри. Я постарался расспросить их. Оказалось, что это замечательная бухта, которой, судя по рассказам ее обитателей, видимо, нет равной не только на этих берегах, но и вообще мало где найдется что-либо подобное… Закрытая со всех сторон от ветров, с приглубыми берегами, – говорил Николай Матвеевич, все чаще обращаясь к Екатерине Ивановне. – Что-то поразительное! Я не поверил сначала. «Верно ли то, что они говорят?» – спросил я у Еткуна. «У-у! Это большое озеро, – ответил Еткун, – не как Кизи, не с Амуром соединяется, а с морем. Как наш Нангмар, только больше! От нашего Нангмара идти туда семь дней на лодке. Или пять! Там не один залив, а пять штук, все глубокие, вход в Хади глубокий, в скалах, широкий, и с моря его незаметно». Я спросил: «Бухта больше, чем Нангмар?» – «У-у! Больше! Каждая из пяти бухт больше. Десять, двадцать раз такая, как Нангмар! Да ты послушай сам их, они тебе еще расскажут. Я им рассказал, что ты мой приятель. Они зовут тебя к себе. Если хочешь, поезжай с ними». – «А берега? – спросил я. – Глубоко ли под ними?» – «Очень глубоко, любой корабль подойдет прямо к берегу». – «Похоже на сказку», – подумал я и спросил у Чумбоки: «Не врут они?» – «Однако, не врут». – «А спроси у Араски, он раньше слыхал про Хади?» – «Конечно, слыхал, – ответил Араска. – Да мало ли на побережье разных заливов и заливчиков. Мы не знали, что тебе надо про все говорить». Так все подтвердили мне, что залив действительно грандиозен и удобен.

– Ну и что же теперь?

– Первой моей мыслью было немедленно отправиться туда, написав вам об этом рапорт. Но когда я подсчитал все мои ресурсы, то мне оставалось лишь горько разочароваться.

Невельской закусил ус.

– Я очень хотел пойти туда, Геннадий Иванович, но, как вы видите, я не мог этого сделать. Я был в отчаянии и часто думал, что неужели мне не суждено стать самостоятельным открывателем! Или мне на роду написано всю жизнь лишь исследовать то, что открывают другие? Такая встреча! Такая бухта! – восклицал он, перебивая Невельского, который стал было уверять его, что открытия, совершенные им, и так велики, что история их оценит…

– Я был измучен, – продолжал Чихачев, – и сухарей у меня мало оставалось. А идти в Хади – значит, сидеть на сырой рыбе и без хлеба. Поэтому не пошел. А мог бы, послав вам письмо с Поповым или с кем-нибудь из гиляков. Да кажется, если бы там был не вход в Хади, а ворота в рай, и то у меня не стало бы сил. Опись от Де-Кастри до Петровского потребовала огромного напряжения, но это хоть по пути домой.

Я дал людям из залива Хади объявление на французском языке, что они находятся под покровительством русского царя и что весь край до Кореи принадлежит России. Раздал им подарки и обещал, что летом будущего года к ним придет русский отряд. А сам на другой день с компасом и карандашом в руках сидел на корме гиляцкой лодки, держа курс на Петровское. Попов остался в Де-Кастри следить за судами иностранцев.

Николаю Матвеевичу в пути все время хотелось лечь на дно лодки, смотреть в небо и ни о чем не думать. Или мечтать о том, что когда-нибудь на большом корабле пойдет он в те далекие южные гавани, о которых наслышался за эти дни от туземцев. А может, тогда уж будет построен там порт и город…

Пока что пошли на огород, и Невельской дал ему лопату.

Вечером подул ветер, похолодало, повалил снег. Птицы исчезли. Зверей в море и тех не видно. На косе бушевали вихри. Утром пашни были покрыты снегом. Днем все стаяло. Льды за кошкой опять исчезли. До горизонта море чисто. Под вечер видно было парусное судно, направлявшееся к Петровскому.

Глава семнадцатая

«ОЛИВУЦА»

На рейде – корабль. Это долгожданный крейсер «Оливуца». «Слава богу, Иван Николаевич Сущев прибыл. Гора с плеч моих долой», – думал Невельской, стоя со своими офицерами на берегу и поджидая шлюпку с судна, которая ныряла в волнах, направляясь ко входу в залив Счастья.

– Что-то уж очень далеко они бросили якорь, – заметил Чихачев, которому хотелось вглядеться в черты родного корабля. Он трепетал от нетерпения увидеть своего командира и офицеров, с которыми прошел кругосветное плавание и сдружился, у которых так уютно и приятно на корабле и которые, конечно, не подозревают, как прожил их товарищ эту страшную зиму, что он увидел и открыл… – Так далеко на якорь стали, словно боятся нас, – шутливо заметил он. – Ведь у нас не чума и черного флага нет. – В его голосе был оттенок обиды.

Невельской тоже заметил, что корвет стал на якорь уж очень далеко от берега. Где же это рейд у них? Чего Иван Николаевич опасается? На него не похоже.

Шлюпка вошла в залив. На ней убрали парус и пошли на веслах.

«Сейчас все узнаем!» – подумал Николай Матвеевич.

Невельской чуть не побежал под обрыв, когда шлюпка пристала и из нее вышел молодой статный мичман Овсянкин. Он вытянулся и отдал честь.

– Здравствуйте, Алексей Иванович! – раскидывая руки и как бы желая обнять его, воскликнул Невельской. – А где же Иван Николаевич?

– Иван Николаевич Сущев погиб, – строго, официальным тоном отчеканил румяный чернобровый Овсянкин.

– Не может быть… – изумился Невельской, отступая на шаг. – О боже… – Он схватился за голову.

– Право, так, ваше высокородие. Он утонул… Катался на вельботе в Авачинской губе и перевернулся, – добавил мичман помягче. – Теперь корветом командует лейтенант Иван Федорович Лихачев[19].

«Какой ужасный удар!» – подумал Невельской.

– Мы доставили груз, почту и посылки. Да вот письмо лично вам от Ивана Федоровича.

– А груз?

– Груз четыре тысячи пудов здесь.

«Лихачев… – подумал Невельской, ломая печать. – Что же он сам не съехал?»

– Да что же стали чуть не у Сахалина? – Невельской стал читать письмо.

Быстро подошли офицеры.

– Овсянкин! Здоров, брат! – воскликнул Николай Матвеевич.

– Чихачев! – просиял мичман. – Ты ли? Как я рад, Николушка! Ну, цел? А у нас только и разговоров о тебе… Но ты знаешь, – делая скорбный вид, добавил он, – Сущев утонул…

Чихачев переменился в лице.

– Где же это он? Ведь плавал отлично. Вот судьба…

Чихачев на минуту задумался.

Новости были неприятны, но разговор живой и радостный, и Овсянкин держался с Чихачевым куда проще, чем с Невельским.

Геннадий Иванович кончил читать. По выражению лица его Чихачев понял, что письмо не содержало приятных известий.

– Комедию они собрались разыгрывать, – проговорил Геннадий Иванович. – Да что вы, мичман, со мной дурака валяете! – вдруг грозно сказал он. – Строите из себя бог знает что. Извольте говорить ясно, что за филькину грамоту прислал мне ваш лейтенант Лихачев?

– Мне приказано сказать, что к этому письму, – опять принимая официальный вид, отчеканил Овсянкин, со страхом глядя на Невельского, – сказать ничего не имею, ваше высокоблагородие!

– Николай Матвеевич! Что же это? Лихачев пишет, что офицерам и матросам запрещено сходить в Петровском и сноситься с нами. Да что вы, нам войну объявили?

– В самом деле, что это, Алексей Иванович? – спросил Чихачев.

– Мне приказано сказать, что ничего не имею добавить…

«Видно, сильно настроили тебя против нас, – подумал Невельской. – Такой славнецкий малый, лихой моряк, а смотрит букой. Да, видно, немало извели на нас бумаги за зиму! Ну, малый, я из тебя и из твоего Ивана Федоровича попытаюсь этот дух выветрить!»

– Пишет, что прибыл груз в четыре тысячи пудов и что я должен немедля выгрузить его своими силами. И что мне на службу доставлено два офицера. Это все! Я ждал, что командир русского корвета, прибыв на пост, где люди с нетерпением ждали корабля так долго, съедет сам, и рад был бы ему несказанно. А вместо этого вы привозите краткое письмо, из которого неясно, получу ли я груз. У нас сил нет выгрузить четыре тысячи пудов. Да прислан ли корвет в мое распоряжение или только вы доставили груз?

– Так точно, в ваше распоряжение до первого августа.

«До первого августа, когда сегодня восемнадцатое июля».

– Да что за официальности, господин мичман? Да что вы, мичман, смотрите букой? Не сметь здесь разыгрывать передо мной парламентера, вы не во вражеском стане! Говорите все прямо и откровенно. «Мы в отчаянье! У нас голод! Последняя корова забита!» – хотелось сказать. – Почему вы прибыли с корветом и стали на таком расстоянии, как будто тут вражеская страна и вот-вот вас начнут бомбардировать? Что же вы молчите? И почему Иван Федорович сам не съехал? Или он тоже боится утонуть? Так не надо было становиться за пять пушечных выстрелов.

– Он, как командир судна, не обязан…

– Я знаю, что он не обязан… – строго и холодно перебил Невельской. – Но ведь мы ждали… Мы все… Целый год, господа… – Невельской разволновался. – В прошлом году вы так много сделали для нас, это давало надежду!

Чихачев стоял насупившись, внутренне теряясь, как человек, два приятеля которого ведут разговор к опасной и серьезной ссоре. Он не понимал причины, почему действительно так ведет себя командир судна.

– Уверяю вас, Геннадий Иванович, если бы Иван Федорович и захотел съехать, то не смог бы… – краснея и сбиваясь с официального тона, ответил Овсянкин.

– Ну что ты говоришь!.. Я думаю, что тут нечего считаться, – с укоризной заговорил Николай Матвеевич, принимая сторону Невельского. – Ведь у нас тяжелейшее положение, голод, болезни, дух у людей падает. Подумай сам. А вы так себя ведете.

Овсянкин покраснел еще гуще.

– Именно не мог бы! – твердо и решительно заявил он. – По инструкции, которая вручена ему… – Овсянкин снова сбился. – Оставлять судно, находясь здесь, в Петровском зимовье, он… ну… словом, не смеет этого делать.

Глаза Невельского удивленно расширились.

– В инструкции это сказано? Кто же составил такие дурацкие инструкции?

– Губернатор Камчатской области, его превосходительство генерал-майор Завойко.

– Делать ему было нечего! Что же, Завойко мне войну объявил? Боится, что я, как вождь краснокожих, в плен возьму вашего командира? А тот послал вас во вражеский стан для переговоров? Или Завойко боится, что Иван Федорович увидит до какой степени нищеты и позора довела Компания и расподлейшая ваша камчатская бюрократия всю нашу экспедицию…

– Я не могу этого передать, ваше высокоблагородие! – пугаясь, отчеканил Овсянкин.

– А что же вы стали на рейде чуть ли не у Сахалина? Тоже инструкция?

– Так точно, ваше высокоблагородие!

– Так и это инструкция? Благодарю вас, мичман! Да в уме ли ваш командир, что он эту инструкцию не выбросил за борт или не кинул в лицо генералу!

– Не могу знать, ваше высокоблагородие. Иван Федорович приказал, если у вас будут сомнения, то объявить, что корвет по инструкции не должен приближаться к берегу и входить в залив, так как здесь погибли в прошлом году «Охотск» и «Шелихов» и сам корвет однажды уж подвергался опасности…

– Ну что же, раз так, то будем играть в комедию! – сказал Невельской. – Нам нечего тут обмениваться любезностями, прошу вас, мичман, пожалуйте на пост, где мы будем с вами официально разговаривать.

Мичман вытянулся и отдал честь.

Невельской тоже откозырял и, повернувшись, пошагал к строениям. «Затеем переписку! – думал он. – Этого не хватало».

По дороге Овсянкин рассказал, что на судне идет в Камчатку ученый Дитмар[20] из Петербурга, который тут съедет на берег для исследований. Он хочет познакомиться с новым заселением, пока стоит судно.

Невельской смягчился. «Может быть, живой человек приехал…»

– Попросите его, пожалуйста, съехать. Скажите, что я буду очень рад.

Через час мичман отправился на шлюпке с ответным письмом Невельского к Лихачеву.


В канун отхода «Оливуцы» из Петропавловского порта командира корвета Лихачева пригласил к себе генерал Завойко и сказал ему:

– Так я приказываю вам к зимовью близко не подходить и на берег людей ни в коем случае не спускать, а то Невельской захватит их в свою экспедицию. Вы не знаете, что это за человек. Он забирает себе все суда. Он «Шелихова» забрал и погубил. Поэтому приказываю вам быть на корабле и ни под каким видом не съезжать к нему на берег.

– Слушаюсь, ваше превосходительство. Но как я объясню это Невельскому?

– А вот слушайте меня дальше, я уж знаю, как вы объясните. Как в прошлом году «Оливуца» чуть не села на мель на баре, то мы про то можем сказать, что она подверглась опасности. Так объясните: раз она подверглась, то подойти я не имею права, а выгрузку на рейде произведем, но силами Петровского зимовья! У них для этого есть гребные суда, баркас Геннадий Иванович у вас отнял в прошлом году.

– Да, он взял у нас баркас с обещанием вернуть.

– Боже мой! Ох, не вовремя затеяли всю эту канитель с Амуром! Амур режет и душит меня, и я не могу здесь служить со всеми этими заботами. Невельской все суда обчистил. Это же настоящий пират! Он забирает товары где хочет, людей забирает. Из-за него я не могу исполнить того, что требует от меня долг службы и мое положение губернатора новой области, которую надо развивать. Так вы потребуйте, Иван Федорович, этот баркас обратно, чтобы ему неповадно было пиратствовать в другой раз.

– А если там война?

– Боже мой, с кем там может быть война?

– С гиляками или с маньчжурами. В прошлом году, когда мы были там, гиляки волновались.

– Там – я вам прямо скажу – нет ничего подобного! А если есть война, то только у капитана с молодой бабой в теплой избе!

– Ну если…

– Ну уж если, то тогда нет иного от меня приказания, как защищать всеми средствами Петровское зимовье и действовать с его гарнизоном заодно, до последней капли крови исполняя долг свой перед престолом и отечеством. И тогда посылайте команду на берег с ружьями… И подчиняйтесь старшему по чину.

– Слушаюсь, ваше превосходительство.

– Невельской поймет, почему я вам дал такой приказ. Я губернатор! Фантазиям верить не могу. Открытый им залив Счастья на самом деле есть залив несчастья, если в нем гибнут все суда и к нему нельзя подойти из-за мелей, как и к самому Невельскому из-за дурного характера, как к уросливому жеребцу. Вот поэтому он не может придраться, когда «Оливуца» станет от берега далеко. И он поймет, что не сможет захватить ее и не может отнять у вас гребные суда, а может только кусать локти. А чтобы он не покушался на ваши гребные средства, заявите, что вы требуете с него тот баркас, который он забрал с «Оливуцы» по доброте Сущева в прошлом году, а товары пусть он выгружает сам. Но на самом деле не забирайте у него баркас. Да он и не отдаст, это не такой человек. Пусть он увидит, что его повадки знают. Так вот: идите в Аян, берите груз и почту, какие приготовлены для Петровского зимовья Кашеваровым, не вдаваясь в подробности, что это за груз. И берите почту, если готова, оставляя все это на ответственности Кашеварова, немедля отправляйтесь в Петровское. И можете две недели исполнять приказания Невельского, однако не позже первого августа. Соблюдайте все, что я вам приказываю. А если из Петровского будет в Аян обратная почта, заберете ее и, подойдя на вид Аяна, отправите на шлюпке. И сразу сюда – на Камчатку. Чтобы быть тут пятнадцатого августа.

А если Невельской будет придираться, вы скажете, что потому не велено людям съезжать на берег, что есть подозрения, что в экипаже «Оливуцы» пять человек заболели французской болезнью и что мы заботимся о самом же Невельском и его экспедиции и потому зараженных людей, которые есть под подозрением, не пускаем на берег. А то, если увидит матросов, это такой человек, он их сразу схватит и заберет к себе в экспедицию, так как матросов ему надо и у него их нет. Завтра вы получите конверт с приказом и с богом отправляйтесь.


Екатерина Ивановна была довольна. Пришли французские журналы, «Отечественные записки», «Северная пчела», «Петербургские ведомости» сразу за полгода и куча писем от родных с разными новостями.

– А вот от графа Гейдена… – сказал муж.

Они вдвоем сидели за столом в большой комнате напротив друг друга.

Еще в прошлом году Невельской обращался к начальнику инспекторского департамента морского министерства всесильному графу Гейдену, который ведал всеми назначениями, повышениями и наградами. Он писал, что покорнейше просит за брата своей жены Николая Ельчанинова. Тот желал оставить университет и во что бы то ни стало отправиться на Восток, поступить на службу в Амурскую экспедицию. Граф Гейден очень обязателен, он сразу отвечает. Он всегда благоволил к Невельскому. Он исполняет его просьбу, и Ельчанинов на одном из кораблей, отправляющихся вокруг света, будет в ближайшее время на Крайнем Востоке. Затем граф Гейден в нескольких добрых и сердечных выражениях обращается к Невельскому. Он пишет: «Не пора ли вам в Петербург, не надоело ли?»

– Какая радость! Колька будет с нами! Николенька! – в восторге воскликнула Екатерина Ивановна.

– Да, это очень хорошо… Будет у меня друг и товарищ! – Но глаза Невельского так и тянулись к письму. – Меня другое удивляет: как просто в Петербурге представляют все, что мы тут делаем. Ты не чувствуешь, что граф как бы спрашивает осторожно, не пора ли мне отсюда в Петербург? Бог знает! Не хочу быть излишне подозрительным, но при всей доброте графа и при том, что он брата Колю пришлет сюда, скажи помилуй, что же это за письмо! Что за намеки в нем читаются? Как он обращается ко мне, как будто здесь самое распроклятое богом захолустье, из которого каждый мечтает вырваться. Как это обидно! Ведь он тогда не отличает меня от всех приближенных к великому князю. Да понимает ли граф Гейден, при всем его расположении всегдашнем ко мне, зачем я тут и смею ли я исходить из личных соображений, надоело ли мне или не надоело…

Она тоже заметила, что как-то странно выражал граф свою милость к мужу… Неужели столь высокий и умный человек не представляет себе сути дела?

– «Отдохнуть в Петербурге»! Нет, тут не до отдыха… Кажется, плохой признак такие советы!

Невельской знал: Гейден свой человек с Врангелями и с Компанией. А казалось бы, сочувствовал… И так понимал все, что желает великий князь Константин! Невельской снова стал рыться в бумагах.

– Но самая поразительная новость в письме Николая Николаевича – ответ на все загадки. Муравьев сам возмущен петербургскими интригами, жалуется, что ему там вставляют палки в колеса. А верил в умиротворение по причине европейского спокойствия. А вот теперь пишет, что в самом лучшем случае сплав по Амуру придет к нам, вероятно, в пятьдесят третьем году.

Послушай, друг мой, как он объясняет это. «Я должен предупредить вас, что возмущение в Китайской империи продолжается[21] и распространяется, и, может быть, нынешняя династия не удержится, а потому неловко иметь вам людей далеко вверх по Амуру, а надобно, чтобы все они были ближе к морю, к Николаевскому посту». Вот в чем, оказывается, собака зарыта! Революция в Китае, как бы наши люди не насмотрелись да не набрались. Там везде и всюду, во всем политическая причина… Это не Николай Николаевич революции боится, а в Петербурге!

Утром Невельской опять пересматривал бумаги и реестры товаров, обсуждал с офицерами дела.

Нужных для торговли материй, сукна, моржового зуба, мамонтовой кости – всего, что просили привезти маньчжуры, нет. Правление Компании из Петербурга опять обращается не к Невельскому, а к Орлову, именуя его начальником экспедиции. Еще в одном письме извещают Орлова об отправке маленького парохода. А парохода нет… Требуют сообщить подробно, кому что из товаров продано, сколько, в рассрочку или в долг, по какой цене куплено, если мена, то как исчисляется стоимость мехов.

– Что они, с ума сошли? Отчетность им нужна! Из Компании упреки опять: разбил «Шелихова», тридцать шесть тысяч убытка, кто будет покрывать! Израсходовал все средства уже за пятьдесят четвертый год, а сейчас только середина пятьдесят второго! Требуют отчетности и прислали образцы бланков. Надо привезти чернил из Петербурга и всю экспедицию вооружить перьями и всем нам писать ответы и отчеты с утра до ночи. Сегодня же отдам Дуняше все эти бланки на растопку или матросам на козьи ножки…

Он небрежно смял их и кинул на пол.

– Наглее всех письмо Кашеварова. Он уж не знает, как выслужиться… По всем признакам, нам объявляют войну не на жизнь, а на смерть. Вот с кем война страшна! Катя, ангел мой, собирайся и уезжай. Будущая зима предстоит тяжелая, нас будут брать измором… И не губи дитя. Я выйду с тобой на «Оливуце», провожу до Аяна и все устрою, пошлю письма и объяснюсь.

– Теперь об этом не может быть и речи! Я ни за что не покину тебя! – твердо сказала Екатерина Ивановна. И воскликнула весело: – Коля плывет! Братец Колюшка! А от тебя я никуда, никуда! Ах, милый, милый мой! Мы проживем, у нас будет такой прекрасный картофель, и такая рыба наморожена на зиму, и соленая черемша. И мы не умрем!

– А дитя? Катя… Не губи дитя.

– Нет-нет! Об нем не может быть и речи!

Быстро вошел Чихачев.

– Геннадий Иванович, беда!

– Что такое? – вскочил капитан.

– Гонец от Бошняка. Вот письмо. В Николаевске сбежали матросы, обокрали денежный ящик, угнали вельбот.

– Что вы говорите!.. – Невельской побледнел, взял дрожащими руками письмо. – И вельбот, подлецы, украли! Это охотские. И Шестаков с ними? О боже! Мой Шестаков! Как мог он с ними уйти? На своих байкальских я всегда надеялся. Может быть, его убили? А ну, Березина сюда!

Глаза Невельского забегали.

– Березин, вернувшись в пьяном виде, уверял, что в Николаевске будет бунт, а я значения не придал.

Приказчик живо явился.

– Что вы говорили о бунте в Николаевске? А теперь так и случилось. Что было вам известно и откуда?

Березин усмехнулся, но сразу же сделал серьезное лицо и рассказал, что толком сам ничего не знал, слышал лишь разговоры, в которых проскальзывали намеки…

Вошел часовой и сообщил, что идет баркас. Екатерина Ивановна вышла. Через некоторое время явился молодой белокурый офицер невысокого роста. Невельской знал его по прошлому году. Это мичман барон Розенберг, родственник помощника управителя колонии на Аляске. Лихачев почему-то послал его вместо Овсянкина. Розенберг привез ответ командира на вчерашнее письмо Невельского. Лихачев благодарил Геннадия Ивановича за присланные карты залива, но сообщил, что воспользоваться ими не может, так как корвету воспрещено входить в залив. Он сообщил, что ему приказано давать команду на берег только в крайнем случае, если потребовалась бы она для защиты с ружьями, поэтому он не может дать людей для разгрузки и что к первому августа он должен непременно быть свободен, а распоряжения может исполнять лишь до этого. «Офицеров, прибывших на службу в экспедицию, я отправляю», – писал он.

Невельской поднял взор.

– Честь имею явиться. Мичман Петров[22], – отрапортовал рослый, высокий офицер с широким умным лицом. Он понравился капитану с первого взгляда.

– Мичман Разградский[23]! – громко и с сильным украинским выговором произнес его товарищ, тоже славный и видный, коренастый, румяный и черноволосый. – Прибыл в распоряжение вашего высокоблагородия для прохождения службы во вверенной вам экспедиции.

Невельской перевел взор на спокойное и самодовольное лицо Розенберга, потом на письмо Бошняка, затем на Чихачева и опять на вновь прибывших офицеров. Капитан был взбешен и письмом Лихачева, и известием из Николаевска.

Он уставился на груду бумаг на столе, забыв подать руку прибывшим офицерам. Нервы его были напряжены до крайности. Он не мог не думать об этой куче оскорблений, лежавших у него на столе. И как результат голода в экспедиции – бунт, бегство. Уставшие, измученные за зиму люди не выдержали. Слишком велики были тяготы, взваленные на них. Казалось, и сам вот-вот рухнешь под этой ужасной тяжестью. А офицеры, прибывшие для службы в экспедицию, молоды, полны сил, улыбаются до ушей.

– Нечего улыбаться, господа, – вдруг грубо сказал Невельской. – Да сбросьте ваши мундиры, – повелительно и грозно добавил он. – Прочь их! Здесь форма не нужна. Вы здесь должны будете уметь делать все, как простые казаки. Каюрить, то есть управлять собаками, – пояснил он, заметя вытаращенные от удивления глаза Петрова. – Ходить на лыжах, грести, спать на снегу, в нарте… Да, да! Забудьте все ваши дворянские привычки! Вы тут такие же, как все! Понятно? Николай Матвеевич, – вдруг обратился он к Чихачеву, – немедля выстройте всю команду перед казармой да пересчитайте всех. А я сейчас явлюсь.

Николай Матвеевич понял, что Невельской опасается, нет ли у николаевских бунтовщиков сношений и заговора с кем-нибудь из здешних людей и не бежал ли кто-нибудь отсюда. Березин только что сказал, что корни могут быть и тут.

– Под страхом смерти, чтобы весь гарнизон стоял в строю. Строить без оружия!

«Боже мой милосердный, – подумал Разградский, – куда мы попали?..» Он переглянулся с товарищем.

Невельской замолк и уставился на офицеров.

Петров, видя, что ни о каком деле речи нет, и не понимая, отчего такая суматоха, спросил с холодной неприязнью у Невельского:

– А где же нам поместиться, ваше высокоблагородие?

Невельской глянул на него со злом, распахнул окно и показал вдаль на одинокое дерево.

– Вон, под елкой!

– Что же, мы должны помещаться на открытом воздухе, под тем деревом? – спросил Разградский.

– Да, так точно!

Невельской вызвал Орлова.

– Поместите господ офицеров под елкой. Да объясните им все.

«Вот ад! – подумал Петров. – И что мы тут можем ожидать хорошего…»

Орлов представился, пожал руки и повел офицеров к себе. Выйдя на улицу, он сказал, стараясь выручить Невельского, что даст палатку, которую и надо разбить под елкой, и что именно это имел в виду начальник экспедиции.

Тут Орлов добавил с улыбкой, что капитан очень хороший, но есть причины, по которым нынче он не в духе, и что они привыкнут и сами убедятся. А сейчас неприятности.

«Ну и ад! – подумал упрямый Петров. – Что же тут может быть хорошего! Куда нас занесло!»

А капитан доказывал Розенбергу, что ни один порядочный человек не смеет действовать так, как Лихачев, если у него даже и есть такая инструкция, и что командиру «Оливуцы» придется со временем нести ответственность, что об этом сообщено будет генерал-губернатору и в Петербург князю Меншикову и великому князю Константину и что пусть Лихачев, если он затеял переписку и желает обелить себя, представит немедленно копию инструкции, которая дана ему от Завойко.

Вернулся Чихачев. Невельской увел его в соседнюю комнату и долго говорил о чем-то. Вскоре они вышли. Чихачев с Розенбергом отправился на шлюпке на корвет объясняться с Лихачевым.

Невельской и Орлов пошли к казарме, где был выстроен гарнизон. Вид у людей живой и веселый, и сразу видно, что про николаевский бунт и бегство матросов никто ничего не знает. Все рады, что пришло судно, что прекратится голод. Все готовы идти на выгрузку товаров и продуктов. Невельской успокоился и приказал команде разойтись.

Когда с корабля возвратился Чихачев, Невельской собрал военный совет. Решено было немедленно действовать, в помощь Бошняку отправить Березина с четырьмя самыми надежными людьми. Поедут Подобин, Конев и двое казаков. Подобина при всяком удобном случае Невельской старался посылать в командировки.

Орлов на только что спущенном ботике отправился в лиман искать беглецов. Бошняку было написано краткое письмо. Он должен объявить гилякам, что за поимку беглецов назначается награда.

Во второй половине дня шлюпка несколько раз ходила с берега на судно. Переписка продолжалась.

Наконец Лихачев уступил и согласился помочь при выгрузке, посменно поставить на работу сто человек своих матросов.

На другой день выгрузка началась. Работали экипаж «Оливуцы» и гарнизон Петровского.

Чихачев снова поехал на судно с новой просьбой. Лихачев снова уступил настояниям старого своего товарища и согласился сходить в Аян за недостающим грузом, взять почту оттуда и доставить все в Петровское. Разгрузка шла полным ходом. В полдень на берег съехал Дитмар, молодой ученый из Петербурга, желающий ознакомиться с новым заселением.

Глава восемнадцатая

ПРИЕЗД УЧЕНОГО ДИТМАРА

Дитмар – коренастый, плотный блондин с темно-русой бородкой и свежим цветом лица. Ему лет тридцать пять – сорок, трудно определить по виду. Это довольно известный молодой ученый. Он рассказал в беседе с Геннадием Ивановичем и Екатериной Ивановной, что послан на Камчатку Географическим обществом с одобрения правительства. Должен ради науки совершить это тяжелое путешествие и представить добросовестную картину мест, которые, как он выразился, никогда основательно не исследовались.

Перед его отъездом в Петербург много было разговоров о предстоящем изучении Камчатки. В Российско-американской компании много было сказано Дитмару о деятельности Василия Степановича Завойко, которую надо подкрепить средствами науки. Об этом в письмах на имя родственников своих, известных ученых, просили как жена Василия Степановича, урожденная баронесса Врангель, так и сам он.

Кроме того, Дитмару дано еще одно поручение. Про Невельского и его экспедицию в Петербурге высказывалось очень много противоречивых мнений. Компания и ее управляющий Этолин давно желали, чтобы нашелся человек, который мог бы проверить Невельского на месте. Необходимо составить мнение, ложны ли его исследования, о чем есть сведения в Компании, или же он просто брульон.

Известно было, что Дитмар не сможет посетить самих устьев реки Амура и не побывает в проливе, отделяющем якобы Сахалин от материка, о существовании которого докладывал Невельской. На Камчатке дела важней. Но в правлении Компании очень довольны, что Дитмар хотя бы увидит Петровское.

Для самого Дитмара очень важно было сначала выяснить, как относится Невельской к авторитетам науки и к видным ученым в Петербурге, которые давно занимаются проблемами Великого океана. В Петербурге ходят слухи, что Невельской очень много мнит о себе. Он уж сделал большую подлость, замахнулся опровергнуть достопочтенного Крузенштерна и даже самого Фердинанда Петровича Врангеля… Очень, очень прыток.

Невельской с восторгом принялся рассказывать про все, что тут сделано. Главное: край богат. Есть места для судостроительных заводов, можно строить корабли, есть дуб, железная руда, уголь для пароходства,

«Но я пока не вижу ничего подобного», – думал Дитмар, любезно улыбаясь. Радушный прием и отсутствие у капитана и тени подозрительности к нему, петербургскому ученому, вышедшему из среды немецких ученых кругов, в глубине души возмутили Дитмара.

«Что же, он меня за своего союзника принимает?» – думал ученый, слушая восторженные речи Невельского.

А тот радовался случаю выложить все и открывал все карты в упоении своими планами.

Долго сидели за большим столом, Невельской говорил о будущем края.

«Да он совершенно неуравновешенный фантазер! У него, как послушаешь, все есть в этом краю обетованном. Что за бессмыслица, ненаучная и безграмотная! Откуда это золото может быть на Амуре?» – с раздражением думал Дитмар. Неприятен и смысл речей Невельского, и тон, и его радушие. Так и хочется сказать: «Ну нет, голубчик, гусь свинье не товарищ, и не думай, пожалуйста, что тебя с распростертыми объятиями вот так и примут в наш круг».

Чем больше слушал Дитмар этого восторженного и необузданного моряка, тем больше убеждался, что он, конечно, не ученый. Уж такому, какие бы он великие открытия ни сделал, памятник в Петербурге никогда не поставят. Ни за что!

А Невельской водил гостя по зимовью, потом возил на лодке по заливу, побывал с ним на устье речки Иски и все рассказывал, радуясь, что наконец-то догадались прислать к нему настоящего ученого, который слушает все так внимательно.

С речки Невельской повел Дитмара пешком через лес, по косе. Он уверял, что здесь во всех речках много золота.

«Заморыш, лысеет, губит жену-красавицу!» – думал Дитмар.

Кое-что было очень интересно. Могло пригодиться, тут есть, конечно, простор для будущей научной деятельности, для солидной петербургской экспедиции.

За столом Дитмар был очень любезен с Екатериной Ивановной.

«Хорошенькая дамочка, но, верно, очень скучает с дураком мужем».

– Вам не тоскливо? – спрашивал он Екатерину Ивановну.

– Как тут можно тосковать, когда так много дела, – казалось, откровенно ответила Невельская. – Некогда тосковать!

– Но здесь так однообразно.

– Весна наступила, море зашумело, или, как мы по-здешнему называем, кошка зашумела. Своя прелесть в этом есть!

– Ну что же тут хорошего? – ласково заметил Дитмар.

– А небо, а песок? Он так чист! И море прекрасно.

– Ах, человек! – воскликнул Дитмар. – Куда его ни закинь, он всюду найдет себе утешение!

Вечером Дитмар отправился на «Оливуцу». Он составил себе определенное мнение о качествах Невельского. Прежде всего он решил, что этот знаменитый Геннадий Иванович не может быть настоящим ученым. Очевидно, что у него нет никакого уважения к корифеям современной науки. Он только твердит все «я», «я», «этот край!», «великое будущее России», «выход к океану». Неважное, ох неважное впечатление. Единственное светлое пятно – хорошенькая госпожа Невельская, с маленькими пухлыми ручками, но и те в мозолях. Бедняжка, бедняжка! Конечно, море иногда красиво, но уж муженек у нее ой-ой!

Разгрузка закончилась. «Оливуца» ушла.

Невельской был доволен, что у него побывал Дитмар. Казалось, заинтересовался всем, что услышал и увидел. Катя избегала говорить о Дитмаре. Муж в восторге от его визита, а ей кое-что не понравилось. Но она призналась себе, что может ошибаться. Она молчала, когда муж, вспоминая Дитмара, надеялся на его помощь. Не хотелось рассеивать его счастливого заблуждения. Иногда она упрекала себя: «Быть может, я не увидела то, что ясно моему мужу?»

Пришли письма от Бошняка и Березина. В соучастии с бунтовщиками подозревался матрос Сенотрусов. Березин в своем письме уверял, что обо всем знал боцман Салов, но выяснить это пока не удается. Похоже было, что Бошняк и Березин по-разному судят и что между ними есть разногласия.

– Придется ехать мне самому, – решил Невельской. – Я с Салова шкуру сдеру, с подлеца. У Березина есть нюх!

Невельской взял с собой Чихачева и казаков. Отправились в путь на оленях.

Глава девятнадцатая

ХОД ЛЕТНЕЙ КЕТЫ

В тайге трава поднялась уже высоко, местами скрывая оленей с всадниками. Тут душно и жарко. Чем дальше забирались в горы и чем ближе подъезжали к Амуру, тем сильнее чувствовалось лето, настоящее, континентальное, не охотское. Конец июля – самая лучшая пора в этих местах, ветры начинают дуть с суши, на море конец туманам.

Невельской и Чихачев с двумя казаками и тунгусом пробирались на оленях прямой дорогой в Николаевск.

– Растянулась наша конница, – сказал Чихачев, привставая в седле, вытягивая шею и поглядывая на рога, плывущие над травой на порядочном расстоянии друг от друга. «Дальше болото, потом переправа через речку. Надо всем идти вместе».

Невельской задержал оленя, поджидая остальных, потом заложил пальцы в рот и свистнул.

– Уж надо говорить не конница, а оленница! – заметил он.

Поехали рядом.

– Бегство матросов на руку Компании, – говорил Невельской. – Они за это ухватятся, как за крушение «Шелихова», чтобы обвинить нас. А ведь они довели людей до бунта, до того, что бегут и мрут. Шестаков убежал, а ведь он в свое время учился у меня, астрономией занимался. В Иркутске вы объясните Николаю Николаевичу, что мы гибнем и гибнет великое дело. Россия лишается великого будущего. Христом-богом просите Николая Николаевича переменить взгляд. Расскажите ему все без утайки, и эту историю о беглых. Быть не может, чтобы Лихачев на пути в Камчатку не согласился выйти на вид Аяна и высадить вас в шлюпке.

Невельской послал с «Оливуцей» губернатору письмо, в котором сообщал, что осенью отправит в Иркутск мичмана Чихачева, одного из самых преданных своих помощников.

Чихачев долго упирался. Стыдно как-то было Николаю Матвеевичу оставить на зиму своих, а самому отправляться в Иркутск, жить в прекрасных условиях. Сейчас вместе ехали в Николаевский пост производить расследование. По возвращении Николай Матвеевич отправится в Аян, как офицер, который сам был при следствии.

– Им глаза застит европейская политика! Откройте глаза Муравьеву. Сахалин нужен нам для будущего. Войны не избежать, как бы ни уверял он меня, что дела идут к спокойствию. Европейская война отзовется здесь, и для будущего наш выигрыш или проигрыш здесь будет иметь большее значение, чем там. Объясните не стесняясь, хоть вы мичман, а он генерал, все что нам нужно, о чем мы тысячу раз говорили. Сахалин нужен, южные гавани. Мы тут неуязвимы, пусть англичане нас блокируют, лишь докажут этим, что край наш. Да. Поезжайте обязательно в Петербург, как будто погостить к родным на зиму. Раскройте и там всем глаза. Представьтесь великому князю. Объясните ученым… Вам поверят, дядя Чихачев поможет.

«Я повидаю родных и буду в Петербурге, когда мои товарищи останутся здесь в самых тяжелых условиях, когда грозит голод, и Екатерина Ивановна здесь останется. Но, конечно, заманчиво! Уж я себя не пожалею».

Родные у Николая Матвеевича – люди со связями.

– Камчатская областная канцелярия вторит Петербургу. Придумывает глупости. Я их письма не могу читать. Всех этих требований не счесть – от отчетов до комиссаров. Но, слава богу, что мы живем сами по себе, здравым смыслом. Отношения наши с «метрополией» из рук вон плохи. Но, между прочим… посмотрите, Николай Матвеевич, как вокруг хорошо. Давно мы с вами не бывали летом в лесу! А нуте, давайте забудем, что есть на свете Компания и ее правление и даже сам Петербург. Это ведь они думают, что без них ничего на свете не делается. Вот растет черемуха, – сказал он, подъезжая на олене к дереву. – Да, смотрите, какая вымахала, какой ствол, толстый, каковы ветвищи, сколько на ней цвету было, сколько будет ягод. Такой и в Европе не бывает! И все это без разрешения Петербурга. Так и мы живы, несмотря на все ужасы бюрократии, что сыплются на наши головы. Все, что мы делаем, делаем сами, как независимые, поэтому не протухли заживо, несмотря на все запреты и попытки нам руки связать. Мы идем, открываем. Вот в чем преимущество новых земель, и нельзя удержать – руки коротки. И трудно заставить действовать по инструкции – далеко. Морить нас тоже надо осторожно, так как мы кусаемся и у нас есть немало сочувствующих повсюду. И мы идем вперед. А они – «то не смей», «это не смей», «дальше не моги», «революция в Китае! Бойся!» А мы, пока подлецы душат нас, воспользуемся тем, что дело у нас в руках, и все, что возможно, опишем, пока в оправдание Миддендорфа не нагрянула экспедиция из Петербурга. И все представим государю через великого князя! Вы были в четырех командировках, описали то, что дает вам право на бог знает какую честь и славу. А вернулись голодный, в рванье, больной. И каждый так! Где взяли силы? Вот молодые офицеры прибыли. Петров на меня зверем смотрел, когда я ему сказал: мол, ночуй под елкой. А он поночует под елкой, сходит раза два на баркасе из Петровска в Николаевск и откинет всю спесь. И у него крылья вырастут, забудет и мундир, и дворянство. А будь мы под носом у Петербурга – не пикнули бы. Вот я еще думаю, что надо составить артели – охотничью и рыболовецкую на каждом посту… Я уж просил губернатора, чтобы выписали из Астрахани рыболова. Надо гиляков научить ловить осетров как следует, ведь они не умеют.

Солнце шло к закату, когда в лесу послышался стук. На Николаевском посту строили дома. Вскоре видна стала река. Справа, там, где когда-то основан был пост в палатке, высились стропила не покрытой еще крыши новой бревенчатой казармы, тут же вышка и окружавшая строения засека – груда беспорядочно сваленных бревен, через которые ни пройти, ни проехать. В воротах – пушка.

Сейчас тепло, и рядом с казармой расставлены палатки. Сушится белье, женщины носят воду. Из кустарников выскочила целая ватага ребятишек. У одного солдатский картуз на голове. Он откозырял Невельскому. У другого все лицо в расчесах, а на спине маленькая девочка лет трех. Он пустился с ней вприпрыжку к казарме, а за ними – вся орава.

Вышел Бошняк в парусиновой куртке. Невельской и Чихачев слезли с оленей, и все пошли на пост. Подошел Березин.

– Команда еще на работах. Простите, караула не выстроил, – заговорил Бошняк.

– Я заждался вас, Геннадий Иванович, – сказал Березин. – Много товару привезли?

– Тридцать аршин драдедаму, – отвечал Невельской.

– Славно! Скупим на это пол-Китая! А ус?

– Сами с усами!

– А кость мамонтовая?

– Ничего нет! Судно ничего не доставило.

– А как же быть? Маньчжуры ждут к первому августа нас в гости. Дано русское слово.

– Вот мы и приехали сюда смотреть, что можно послать.

– На складе у нас одна соль, только ее беглые не украли.

– Мичман Петров идет на баркасе, кое-что доставит. Ну, удалось ли открыть преступников?

– Сегодня я нашел в дупле узел и в нем деньги, – сказал Березин.

– Вы нашли? Чьи же?

– Деньги из нашей казенной кассы – двести рублей ассигнациями: серебро беглецы взяли с собой, а ассигнации, видно, отдали своему человеку. Подозреваю Салова в соучастии.

– Салов знает, что вы эти деньги нашли?

– Никто не знает, кроме Николая Константиновича. Даже мог бы себе взять – никто бы не узнал.

Невельской вошел в казарму и приказал вызвать с работы Салова и матроса Сенотрусова.

Сснотрусов – худой, с изможденным лицом и с голубыми глазами; они бегали вправо и влево, как маятник часов. Он в рабочей рубахе из синей китайской дабы и в стоптанных сапогах. Гаркнул, захрипев от волнения:

– Здравия желаю, вашескородие!

– Ты дружил с Дайноковым и Сокольниковым?

– Знал… Как же…

– Где познакомились?

– В Охотске.

– Ну говори прямо, предлагали тебе бежать?

– Да прямо – нет. А вроде… намекали.

– А ты понял их намек?

– Понял.

– Почему же не донес?

– Они убить меня грозились.

– Куда же они пошли?

– Этого не знаю.

– А куда они тебя звали?

Сенотрусов стал рассказывать, что намеревались идти вверх по Амуру, туда, где жилые места. Но иногда говорили, что надо в море искать иностранное судно и наняться на него.

– А точно – куда идти?

– А в точности не сказали. Таились!

Невельской помолчал с мрачным видом. Он приказал взять Сенотрусова под караул.

– Николай Константинович, – обратился капитан к Бошняку, – нельзя быть таким маменькиным сынком. Я нянчусь с вами, как с маленьким ребенком. Где у вас глаза были? Есть у вас голова на плечах?

Бошняк сидел понурившись. Он мог бы сказать, что молод, верил людям, жалел их. Березин терпеливо ждал.

– Салова сюда, – подойдя к двери, крикнул Невельской.

Вошел стриженный ежом Салов, вытянулся. Его колючие глаза зорко и смело смотрели в лицо капитану.

– Говори, Салов, как могло быть, что взломан ящик, украдены деньги, взят вельбот?

– Я ничего… вашескородие… Как перед истинным.

– Я прошу тебя! Беглецов надо поймать во что бы то ни стало. Это позор… Я убежден, что ты знаешь все. Ты не дурак и умеешь держать язык за зубами. Но настала пора один раз тебе открыться. Я знаю – ты соучастник. С тобой они делились деньгами, говори все толком, а то будет худо.

– Как перед истинным! Ничего не знаю!

Он стал сбивчиво рассказывать, как бежали люди, что сам удивлен… Невельской долго слушал и наконец не выдержал. Он подал знак Алексею Петровичу.

– А ну, Николай Константинович, – меняясь в лице, крикнул он, – выстройте пять человек с ружьями. Салова – под расстрел!

Унтера схватили и вывели из казармы. Невельской вышел следом.

– Привязать его, мерзавца, к дереву. Дух из тебя вышибу. Ты отвечаешь за все! Отвечай или сейчас же…

– Это же твой платок, – сказал Березин. – Вот ассигнации!

– Деньги были в этом платке! Ты в сговоре с ними.

– Вашескородие… Ваше… – закричал побледневший Садов. Его прикрутили веревками к дереву. – Что знаю, все скажу. А чего не знаю, то не знаю…

– Куда бежали, где они? Только две дороги есть – на море и по Амуру.

– По Амуру.

– Толком говори! Рассказывай все! Мало им, что вельбот украли, негодяи, – ящик взломали, украли деньги! Шестаков бежал!

Офицеры перешли в землянку. Невельской не мог успокоиться:

– Какой предатель оказался! А как я надеялся на него, как его любил! Если поймаем, придется судить, чего я не хочу и не умею. Надо их поймать! Напишу Муравьеву, что сбежали люди лучшие, грамотные, разумные! Да пусть Николай Николаевич подумает об этом. Вы объясните ему: у людей не хватает терпения. Подло ставить нас в такие условия! Люди поддаются влиянию негодяев, забывают долг. И это те, которые еще недавно были верны!

Подавленные, офицеры молчали.

Капитан знал, что у него еще есть очень преданные и смелые люди: Козлов, Иван Подобин, Конев, Веревкин, Алеха Степанов, казаки Беломестнов, Парфентьев, Аносов, урядник Пестряков, якут Иван Масеев. Есть еще люди в экспедиции и другие – грамотные и разумные.

– Ну, господа, что делать?

Решено было дать знать маньчжурам, что бежали опасные преступники.

– Можно к вам, Геннадий Иванович? – сказал, появляясь у входа, Иван Подобин.

– Войди!

С ним Веревкин, который прежде служил на «Байкале» у Невельского, а зиму провел в здешней команде.

– Вот он знает, Геннадий Иванович. Скажи…

– Они говорили – в Америку… – замялся матрос.

– Зачем? – спросил капитан.

– Мол, царя нету и нет помещиков… Это Шестаков…

– Кто это сказал – нет царя? – испуганно спросил Невельской и поглядел на офицеров.

– Как нет? – так же испуганно отозвался Чихачев.

– Не знаю, так будто они говорили, – сделанной насмешкой продолжал Веревкин и боком глянул на Подобина. – Выборная там власть, мол, и виноград растет, и апельсины, и золото моют…

– Может быть, они про Калифорнию говорили?

– Скорее всего, что про нее. А вот я вспомнил, ваше высокоблагородие… Про Калифорнию!

– Ну?

– Хотели на китобое. А не удастся, так до будущего лета хотели прожить на Сахалине на теплой стороне. Говорят, на Сахалине благодать местечко, теплые воды есть.

– Почему же ты раньше не сказал?

– Да я запамятовал…

– А ну еще Салова сюда.

Ввели боцмана. Он только что после сильной порки. Лицо его в отеках.

– Ну, ворона, теперь будешь говорить? – спросил Невельской. – Говори толком все, что знаешь. Куда пошли они? На иностранное судно наниматься? А ты молчал! Видно, брат, недаром ты был палачом. Теперь сам пойдешь в Охотске под суд.

После увода преступника Невельской сидел на земляной скамье прямо, как аршин проглотив, шея вытянута, глаза горят. Тяжко было ему творить расправу, наказывать людей.

– Их нельзя винить, господа, – вдруг сказал он. – В чем причина?

– Геннадий Иванович, – Бошняк был смущен и бледен, – мне все кажется, что мы обречены! Два восстания за один год! Дальше будет хуже. Вы сами говорите, что эту зиму мы прожили только благодаря тому, что «Шелихов» разбился и мы сняли с него груз товаров, назначавшийся в Аляску. Нас ждет голод и неминуемо новый, более ужасный бунт. Наша команда очень дружна с гиляками, и они, объединившись, совершат общее восстание и перережут нас…

«Он – сумасшедший! – подумал Невельской. – Что он порет!»

– Оружие у команды на руках, – продолжал Бошняк. – Есть сорвиголовы. Нас – офицеров – горсть. Что мешает команде перебить нас и уйти куда угодно, тут весь мир перед ними открыт.

– Но почему они не делают этого? Ведь все не пошли?

– Вот этого я не могу понять.

Чихачев нервно рассмеялся:

– Этого быть не может. У людей есть чувство долга…

Но мгновениями и его взор выражал тревогу. Казалось, он утешал сам себя.

– Горькая наша доля, господа! – сказал Невельской.

– Воронья слепота орлу не указ, Геннадий Иванович, – заметил Березин, – но вот вы толкуете с каждым казаком и матросом и объяснить желаете, какая тут будет благодать и, мол, рай земной в южных гаванях. А зачем ему знать об этом? Его дело – лопата, топор, весло! Они наслышались да и ушли в южные гавани. Вот Николай Константинович знает, что говорит, – все туда уйдут и там выберут себе президента…

Березин любил пуститься в рассуждения о невероятных событиях. Казалось, ему приходили в голову всевозможные несбыточные проекты или смешные подозрения. Но это как-то не вязалось с его умной практической деятельностью. Сейчас он занят был расследованием проделок Салова и все страшные предположения делал исключительно для того, чтобы поддержать офицерский разговор и припугнуть «птенчиков», посмотреть, как у них бегают глаза. Да и Геннадию Ивановичу нечего морить голодом команду. Какое дело матросу – он казенный человек, его корми, а он за харчи должен умирать за веру, царя, отечество… Извольте, вашескородие, расхлебывать все сами! За счет цинготных много не опишешь и цивилизацию отсталым народам не внедришь!

Невельской знал хитрость своего лучшего помощника.

– Ну, если восстанут и захотят идти в теплые гавани, и я восстану и пойду туда вместе с ними, – шутливо сказал он, угадывая настроение Березина. – Бросим тут все и пойдем!

– Но это в крайнем случае? – тревожно спросил Бошняк.

– Да! Займем юг, а потом, как покорители Сибири, пошлем в столицу сорок сороков соболей и ударим челом, подведем землицу под государеву руку! Нет, господа, эти времена прошли. А пока, – грозно сказал капитан, сжимая кулак, – железная дисциплина! Откинуть прочь все предрассудки! Надо немедля вам, Николай Матвеевич, в Иркутск! Требуйте! До-би-вай-тесь! И в Петербург! Если Муравьев будет вас держать, вырвитесь, заболейте! Но отправляйтесь к его высочеству. Я шлю бумаги! Это позор нам! Меня надо, как Салова, расстрелять у лесины! Лучшие люди сбежали. Я дважды подчеркнул это в письме к генералу. Пусть Николай Николаевич поймет!

– Наш баркаш идет, – входя, сказал казак Парфентьев.

– Слава богу! Петров прибыл благополучно, и ваш пост, Николай Константинович, теперь с мукой, крупой и маслом! Не стыдно будет людям в глаза смотреть.

Через час в землянке вместе с офицерами пил чай высокий светлый Петров. Почувствовался свежий человек, чуждый всем здешним наказаниям и «следствиям».

Руки у него сбиты, сам греб, но он их прячет, видно из гордости, сам в рубахе без мундира. «Кажется, во все поверил, что я ему сгоряча напорол!» – думает Невельской, несколько смущаясь. Он с удовольствием слушал рассказ мичмана о его путешествии.

После чая Петров вышел из землянки с Бошняком и спросил его тихо:

– Где у вас отхожее место?

Бошняк, при всей своей гордой выправке, поднял плечи изумленно и выкатил глаза:

– Такового не имеем.

– Это безобразие! – сказал Петров. – Я всю дорогу не мог оправиться как следует из-за мошки и надеялся, что тут у вас человеческие условия и приведу себя в порядок.

Возмущенный, он повернулся круто и отошел.

– Мичман Петров обиделся на меня, – сказал Бошняк подошедшему капитану, – что у нас отхожего места нет.

Невельской, в свою очередь, поднял плечи и раскрыл глаза удивленно. Он не подумал даже ни о чем подобном. А право, безобразие, ведь была же яма.

Через день Чихачев уехал на оленях, повез под охраной Салова, а Невельской отправился домой на баркасе с Петровым и его четырьмя матросами, прихватив арестованных, а также двух казаков – Беломестнова и Парфентьева – и своих матросов.

– Рыба-то идет, Геннадий Иванович! А? – говорил Конев. – Гляди! – Матрос ударил веслом прямо по рыбе. – Глупая, мешает грести!

Хотел бы сказать ему Невельской: «Иди к черту со своей рыбой!» – так мучили его неприятные мысли, но сдержался, и ему время от времени мешает грести кета. Какая масса рыбы! Из воды торчат ее хребтинки, вода вокруг темнеет. Идет какой-то особенный косяк.

– А чудовища-то! – говорит Фомин.

Всюду видны головы нерп, то и дело выныривают, как огромные яйца, овальные спины белух, идущих за рыбой и хватающих ее. На руле сидит Подобин и трясет головой от изумления.

Невельской гребет в паре с Коневым. Загребной – Петров и с ним Фомин. Все в белых рубахах, босые. Жарко. Надо бы мачту поставить, хотели идти под парусом, да ветра нет.

Подобин командует, чтобы налегли. Многовесельный баркас с дружной командой из казаков, офицеров, арестантов и матросов тяжело рубит тучу идущей на нерест, упрямой, толкущейся кеты.

– Из нее котлеты, как из свинины, – толкует Конев. – Щи не хуже свиных. Мясо – как телятина. Вот на привале непременно угощу вас, вашескородие!

«Издевательство над солдатом и матросом в России – дело доходное для командиров полка и капитанов, старая истина, – думал Невельской. – Экономию дает. Но уж так морить, как нас…»

– Геннадий Иванович, рыба-то! – не унимался Конев.

– Видишь, какую ты реку открыл!

Петров садится за руль, Подобин – на греблю. Александр Иванович держит к берегу, под красную скалу, тут рыбы меньше, баркасу легче идти. Прошли еще две тучные сопки, мыс и еще сопку с утесами, за ней пристали к берегу ночевать.

– Вот японцы говорят, – рассказывал Беломестнов, раскладывая костер, – что их особо создал бог, и не сам, а дочь, что ли, богиня. Я спросил: «Дева Мария?» Не знают! Так мы с имя не сговорились. А вот как у нас дворянство, с откудова оно произошло? От людей же?

Петров слушал. Он сам не столбовой дворянин, из штурманов, с понижением переведен в офицерский чин. В нем и мужицкая кровь, и чухонская. Но он молчит, здесь он офицер.

– Вот окончу службу, Геннадий Иванович, и хочу тут пожить, – говорил Конев, сидя после обеда вдвоем с капитаном. – Экая благодать. Эта рыба, я видел в Питере, дорогая. Пошла бы по рублю.

– Да как ты ее туда доставишь?

– Я тут сам бы ее ел да икру солил. Детей бы вскормил! Как вы думаете, Геннадий Иванович? Ел бы каждый день досыта! Да помнил, что в Питере такая икра рубль фунт. Между прочим, – таинственно добавил он, – послушайте матроса, вашескородие. Расстреляйте собаку Салова! Пока не поздно. Зачем вы его пожалели? Не слушайте своих мичманов! Ведь Салов был палач.

– Салова я отправлю в Охотск, пусть его судят. Я руки марать не хочу.

– Там ведь у него, верно, свои. И он вас же оклевещет. Вот вы хотите десять человек воров туда отослать. Они и пойдут нести на нас. Кашеварову это только и надо. Так мы удобных портов долго не заведем с вами, Геннадий Иванович.

– А как быть?

– Право у вас есть. Вы – капитан в океане, сами стреляйте – не жалейте. А воров – в тяжелую работу.

Вечером у костра казак Беломестнов сказал:

– Давно, Геннадий Иванович, толкуете, мол, нужна артель рыбу ловить. Мичмана, что ль, будут у нас артельными?

Петров поразился новой наглости казака. Но молчал, в душе возмущенный. «Я тут должен ко всему привыкать! Но что же дальше будет? Что я еще услышу?» Он знал крепкий свой характер и решил, что цыплят по осени считают. Кто другой смог бы быстро доставить на голодный и ограбленный пост провиант: свежее мясо, свиней живых и обмундирование?

Петров прятал сбитые в кровь греблей руки при Невельском из гордости, не желая показать ему, как выполнял его приказание, чего это стоило.

– Николай Константинович плавает очень хорошо, – заговорил Парфентьев. – Да как-то ловко. Я так не умею. А как шъемку чишто ведет! Мы дружно ш им жили. Я поварил. «Это тебе не шынок?» – шпрашивали гиляки.

– Рыба не ждала – пошла. Вон как ее слыхать! – воскликнул Конев.

– Все в командировках! И бочек у нас нет, – ответил Невельской. – Как мы ее будем хранить? На ветру вялить?

– Мало важности, что мичмана и поручик в командировках! – сказал Подобин.

– Соль у нас есть. Можно в кадки долбленые, – заметил Кир.

– Пусть бы Парфентьев артель составил, – продолжал Конев, – матрос будет грести на лову, а как закидывать – не знает. Привык к казенному пайку.

– Послушайте нас, Геннадий Иванович! – подтвердил Конев.

Невельской подумал, что в самом деле его отважные мальчики-офицеры бессильны без Кира, Семена, Березина и матросов. И люди эти не только исполнители, но, по сути, тоже хозяева дела. Все чаще они присутствовали при принятии важных решений и свободно подавали свой голос. Никогда не говорили лишнего, советы их верны, точны, они привыкают к здешней жизни быстрей офицеров. Бошняк – прекрасный юноша, смелый и энергичный. Но если бы не Семен, что бы он сделал на Ухтре?

– А как вы Николаевский пост нашли? – спросил капитан у Петрова.

– Нужника нет, – отвечал офицер. – За одно этого мерзавца Салова наказать надо! С Николая Константиновича спроса нет, он дитя.

– Вы находите?

– У вас в Николаевске заведено, ваше высокоблагородие, что команда по вечерам пляшет и веселится, а живут как? Пляшут, а женщины ходят в мороз сорокаградусный… Какое этот мерзавец право имел! Рук нет? Двадцать человек! Помещение отвратительное – сырость. И как новую казарму строят, мне не по душе.

– А вы взялись бы построить здесь город, если бы я назначил вас начальником поста?

– Во всяком случае, таких безобразий у меня не было бы. Вот вы просили прямо подавать свое мнение. Извольте!

Утром Конев зашел голый в реку, бил кетин и выбрасывал на берег, порол, ел икру и угощал товарищей.

– Большое богатство, Геннадий Иванович!

Завтракали икрой, ухой из кеты и кетой, жаренной на вертеле кусками.

– Из нее, как из свинины, обед. Правда? Сытно!

– Вон еще идет… Давай живо! – вскочил Подобин, оба матроса, босые, побежали на мель с палками. Кета пошла, вышибая столбы брызг, вилась, толкаясь тучной тушей о песок.

– Хрясь! – с восторгом кричал Конев.

Он думал, что хорошо бы женить Андриана на гилячке, завести кумовство с гиляками.

… В лимане шли под парусом, когда завиднелась военная шлюпка.

– Воронин с Сахалина идет! – узнал Подобин.

Шлюпка подошла. Алексей Иванович перешел на баркас. Он и Невельской сидели на банках друг против друга. Воронин докладывал:

– Беглецов нет, и никто не видел их.

– Но где они? Где? Как их поймать?

– На шлюпке идти на их поиски бесполезно, – продолжал Воронин. – Ветры в проливе сильные, волнение непрерывное.

– Уголь?

Воронин просиял. Он редко улыбался. Углем он занимался как следует. Со шлюпки подали образцы. Матросы на обоих суденышках товарищи между собой, переговаривались дружески, пока стояли борт о борт.

– Это ш Черного мыша или ш Кривой жилы? – спросил Парфентьев у Воронина.

– С Кривой.

– Ш нее, пожалуй, ломать удобней будет. Подальше от берега, но жила толще, легче брать, и, видать, уголь как-то жирней, что ль. Я жег, так ш Кривой лучше горит.

В свое время, вернувшись с Сахалина, Семен говорил: «Вот бы туда ученых мичманов, Геннадий Иванович, пошлать».

– Пароход-то нам пришлют? – спросил Конев. – Угля много, жги!

– А на Черном мысу может быть большая разработка, – говорил Воронин. Он представил рисунки сопок с отмеченными выходами пластов угля.

– А где Дмитрий Иванович? Прошел он в Татарский пролив? Может быть, счастливей нас и захватит беглецов.

– Ботик плох, Геннадий Иванович. Его заливает, он не смог идти. Рысклив и руля не слушается.

– Где же Орлов?

– Отошли двадцать миль от Петровского, и вернулся обратно.

Известие было ошеломляющим. Невельской даже написал в Иркутск, что этот ботик – первенец местного судостроения, что он важней больших кораблей. Предполагалось, что ботик под командованием Дмитрия Ивановича после пробного плавания пойдет на открытие гавани Хади.

– Может быть, команда плоха?

– Нет, Калашников и Козлов. И молодые: Алеха Степанов…

«Какая досада! Кто же теперь пойдет в Хади? Как мы ее откроем?»

Воронин и Невельской перешли на шлюпку. Подняли парус и пошли, обгоняя тяжелый баркас.

– Это не корабль, а плашкоут[24]! – сказал Орлов на другой день, когда в доме Невельских толковали о делах.

– На нем, Геннадий Иванович, через реку людей перевозить, – добавил Козлов.

Тут самолюбия не щадили.

– Я думал, ботик пойдет на открытие в Хади. Если первые плавания будут удачны! Что же теперь делать?

– Надо зимовать в Де-Кастри, – посоветовал Беломестнов.

– Зачем же? – недоуменно спросил Орлов.

«Но Дмитрий Иванович заведует лавкой, послать его на зимовку нельзя», – подумал Невельской, догадываясь о смысле совета казака.

– Мы пойдем с Семеном, – предложил маленький скуластый казак, теребя черные усы. – Да пусть с нами Николай Константинович!

«Отличная идея!»

– Николай Константинович – начальник зимовки в Де-Кастри?

– Конечно, он же офицер! А мы с Семеном уж дом построим. Лодку надо взять у гиляков, Геннадий Иванович.

– Это верно, у них хорошие лодки, – подтвердил Подобин. – Ходят по морю далеко, видели вы, Геннадий Иванович?

– А ты, Подобин, хочешь в Хади?

– Своей волей ни за что!

– Ходки лодки, – сказал Парфентьев. – Я видел у гиляка одну, что и борта прикрыты, и волна не жальет. Вжять такую – и мы жа шемь ден иж Декаштра будем в этой Хадже. А ботик надо жамешто парома перегнать в Николаевшк. Пушть людей череж реку перевожит. Может, гиляки когда мяша привежут.

– Как лед разойдется, тогда только идти из Де-Кастри, – сказал Кир.

– Там же жнакомые. Еткун живет, у них шперва штанем. Они и лодку найдут, и шкажут, когда выходить. От них лочмана примем.

– Пожалуй, верно! – согласился Орлов. «Навострились люди, что придумали!»

– Мне денек можно отдохнуть? – спросил Кир у капитана.

– Отпуск тебе и Семену два дня! Объявите приказом, Алексей Иванович!

– А нам? – спросил Конев.

– Они семейные! Кир, задержись. Надо об артелях столковаться. Мало у нас народу, господа, но делать нечего. Нужны рыбаки и охотники.

… Петров и капитан обедали вместе.

– В Петровском все преимущества цивилизации! – говорил Петров. – А там боцман торговал, крал, обсчитывал команду. Он – жулик!

– То есть как он торговал?

– Скупал меха, рыбий клей, перепродавал маньчжурам.

Невельской не слыхал ничего подобного.

– Мне об этом сказали мои матросы, когда я еще не был в Николаевске, – заявил Петров. – Допросите Салова, он сам подтвердит.

Глава двадцатая

КОКОСОВЫЕ ОСТРОВА

Идет дождь. На море – легкие волны. Пришла «Оливуца». На рассвете было слышно, как во мгле громыхнула якорная цепь.

В залив идет шлюпка. «Судя потому, что послали Овсянкина, – думает Чихачев, – новостей хороших нет. А то старался бы приехать Розенберг».

– Где же пароход? – спросил Невельской, когда мичман выбрался на песок.

– Не могу знать, ваше высокоблагородие! – ответил Овсянкин.

– Разве в Аян не пришел пароход? Мне сообщает об этом правление Компании.

– Никак нет, ваше высокоблагородие!

Опять куча писем. Командир «Оливуцы» сообщает, что грузов в Аяне было две тысячи пудов, но он взял только часть, так как по требованию Кашеварова на судно «погружен груз для Камчатки».

«Опять начинать переписку?!» – в досаде подумал Геннадий Иванович.

Семь человек арестованных привезены в Петровское. Трое подозреваются в кражах у гиляков. Двое уличены в попытке совершить насилие над гилячкой.

– Взял их с собой, чтобы были перед глазами, – объяснил Невельской.

Сюда же привезен Салов.

Веселый блеск карих глаз боцмана исчез.

Невельской решил очистить экспедицию, выслать всех неизлечимо больных и всех в чем-либо подозреваемых и уличенных, которых он назвал «чающими движения воды». Всего с Саловым набралось десять человек.

Сенотрусов обещал исправиться, и его решено оставить.

Невельской сказал Овсянкину, что обо всем этом напишет командиру корвета официальную бумагу.

– Но как же вы могли продовольствие оставить в Аяне?

Пошли домой. Пока Невельской писал, мичман Овсянкин в разговоре с Чихачевым признался, что сам возмущен – продовольствие для Петровского не взято, а погружены какие-то старые якоря для Камчатки. По словам мичмана, даже Лихачев недоволен. На этот раз настоял Кашеваров.

Невельской написал командиру «Оливуцы», что очень просит его на пути в Камчатку зайти на рейд Аяна, необходимо отправить Чихачева курьером в Иркутск и послать важные письма, что высылает десять человек негодных людей и одного уличенного в преступлении и взамен их умоляет оставить из своей команды десять матросов.

Ветер крепчал, и в этот день Овсянкин не вернулся с ответом. К утру «Оливуца» подняла якорь и ушла в море. Начинался шторм. Пока море бушевало, Невельской писал бумаги в Петербург и губернатору.

Муравьеву он сообщал, что посылает Чихачева нарочным.

Опять писал о побеге матросов и о розыске, который произведен в Николаевске; о том, что при формировании экспедиции в нее из Аяна и Охотска сбыты многие подозреваемые в преступлениях. Завойко и Кашеваров отделались от них. Сообщал о посылке официальной бумаги в правление Компании, в которой пишет о своем отказе от полуторатысячного годового оклада, который Компания ему платит. «Отказываюсь, лишь бы не иметь с Компанией дела и не посылать глупых отчетов, которые с меня требуют». Писал то гневно, то с мольбой, то ругал правительство, то клялся в верности ему. Под конец приписал: «За веру, царя и отечество!», чтобы не оставалось никаких сомнений в его патриотизме, чтобы и Муравьева не подвести по нынешним временам.

Шторм бушевал два дня…

Стихло, солнце выглянуло, подошла «Оливуца» и снова бросила якорь… С судна доставили письмо Лихачева, что десять матросов оставить не может. Берет ли он негодных, зайдет ли в Аян – ответа не было.

Между тем началась выгрузка. Невельской сам поехал на «Оливуцу».

Лихачев – молодой, полный, рослый. Служака до мозга костей. Невельского встретил любезно, согласился взять больных и порочных и сдать их в Аяне, а также оставить там почту и высадить Чихачева. Но просил тут же написать официальную бумагу и указать в ней, что в письмах, отправляемых в Иркутск, содержится сообщение о весьма важных государственных делах.

– Если это будет указано, то я, не вдаваясь в подробности, могу подойти на вид Аяна… Только тогда оправдаюсь перед Василием Степановичем Завойко.

Десять матросов он наотрез отказался оставить.

Едва Невельской написал бумагу и с Чихачевым вернулся на берег, как шлюпка, отвозившая их, снова пришла. Прибыл мичман Розенберг с ответом Лихачева на бумагу, только что написанную Невельским на борту «Оливуцы». Геннадия Ивановича дома не было, он ушел на верфь. Розенберг расшаркался, поцеловал руку Екатерине Ивановне…

За Невельским послали. Он сразу явился. Лихачев официально извещал бумагой, что согласен идти на вид Аяна и просит прислать почту. Уверял, что понимает тяжелое положение экспедиции и просит сообщить Геннадия Ивановича, не нужно ли ему что-нибудь. «Для экспедиции будет оставлено в Петровском все, что возможно, из собственных запасов, имеющихся на корвете». Он также сообщал, что баркас может оставаться в экспедиции.

Розенберг сиял, как будто он сам все это выхлопотал для Невельского.

– На этот раз Иван Федорович благородно поступил! – сказал Невельской, когда мичман отправился на судно.

На другой день Чихачев попрощался с Невельским на берегу. Вельбот ждал его. Рослые матросы в шерстяных рубахах сидели наготове с веслами.

– Всех «чающих движения воды» сдайте в Аяне и объясните Николаю Николаевичу, что это за дрянь! – говорил Невельской.

«Дрянь» – замеченные в кражах, в попытках насилия, в картежничестве, обмане товарищей, многие уж не раз поротые, – грузилась на баркас.

А время не ждет. Ветер опять крепчает. Вон видно, на баре грохочет огромная волна, завивает вихри. Трудно пройти будет вельботу.

– Твердите Муравьеву: парохода нет! Золото и каменный уголь есть, но Компания сообщает, что им не нужны. Не верят, что есть уголь. Товаров для торговли нет! Позоримся перед маньчжурами! Говорите Николаю Николаевичу тысячу раз: нельзя потерять Сахалин, смерти подобно.

Поцелуи. Объятия. У Екатерины Ивановны слезы на глазах. Быстро пошел по заливу командирский вельбот «Оливуцы». Тронулся баркас. Грустно было на душе, что Николай Матвеевич уехал.

– Я так и написал, что отчетов, как требует Компания, посылать не буду! – говорил Невельской, ведя под руку Екатерину Ивановну и направляясь к дому. Он старался говорить о деле.

– Вон Николай Матвеевич машет, – заметила Екатерина Ивановна. Она сняла платок и махнула в ответ.

«Он будет в Иркутске, а потом в Петербурге. В Красноярске побывает у сестры Саши…»

– Воронин пойдет крейсировать в южный пролив, – продолжал Невельской, невольно останавливаясь и оглядываясь на вельбот, который входил в полосу прибоя.

А ветер воет. Пески кругом шуршат. Сегодня Кате так грустно видеть все это.


«Оливуца» ушла, а в море, кренясь до рей, мчится какое-то судно. Очень отважный шкипер. Невельской занимается за столом, встанет, посмотрит в трубу – и опять за карту.

«Дальше озера Чля не велено нам ходить! А Березин пойдет рубить просеку в Де-Кастри. Петров – на Кизи и построит там пост. Теперь мука у нас есть… Рыба – в воде. На Амуре занимаем Кизи, на море – Де-Кастри, и все без страха перед китайской революцией. Чем сможем, будем торговать с маньчжурами…»

От Муравьева он потребовал в письме занятия Сахалина, устья Хунгари, устья Уссури, двух пароходов… Просил отказаться от действия под флагом Компании, а действовать от имени правительства. И теперь старался представить, как прочтет все это Муравьев.

… А китобой, убрав часть парусов, прошел бар и уже скользил по гладкой и тихой воде залива.

– Не боится! – заметил Невельской. – Этому только дай карты, он не откажется, как Иван Федорович!

Пришла шлюпка.

– Где домик губернатора? – спрашивали на берегу приехавшие по-английски.

– Американцы прибыли, Геннадий Иванович, – сказал Воронин, входя. Следом явился Орлов с гостями.

– Вот, желают видеть губернатора, – сказал Дмитрий Иванович. – Старый наш приятель.

Долговязый шкипер улыбался. Матросы несут два ящика мандаринов, мешок кокосовых орехов, бананы.

«Какая прелесть!» – подумала Катя.

В прежнее время Невельской наотрез отказался бы принять. Сейчас вспомнил он, как запрещал китобоям промышлять в Охотском море. Немного лет прошло. Теперь он понимает, что сначала надо решить многое другое. И вообще надо действовать не так. Голод учит.

«Но ведь это…» – хотел сказать он и посмотрел на жену. Она уже сдержалась. И по ее виду ни о чем нельзя догадаться. Он понял, она готова к отказу.

– Спасибо, мистер Шарпер, – сказал Невельской и приказал принять фрукты и орехи.

И он заметил, как засияли глаза Екатерины Ивановны.

В тот же день на судно послали свежей рыбы, зелени с огорода и мешки свежего хлеба.

Шарпер за обедом у Невельских разговорился. У него на судне свежие газеты. Новости, которые в них содержатся, придут сюда из Петербурга на будущий год.

Шарпер говорил, что мечтает завести свой пароход.

– И когда тут у вас на устье реки будет порт, я буду привозить товар.

Говорили об Америке, о жизни там, о семье Шарпера.

– У вас есть дети? – спросила Екатерина Ивановна.

– Да… Две девочки.

Шарпер признался, что у него есть сбережения и он мог бы купить пароход и привозить сюда из Америки все, чего не хватает русским.

На другой день Невельской, Екатерина Ивановна, Орловы и задержавшийся Воронин были на борту у китобоя. Екатерина Ивановна для дочерей Шарпера сделала кукол – двух русских баб в сарафанах.

– Очень тронут, очень обязан.

Шарпер прослезился.

«Слезы льет!» – удивился Воронин. Он только сегодня видел, как шкипер своей сухой костлявой рукой бил наотмашь матроса.

– Эти куклы будут напоминать мне о русских, которых я очень люблю!

Шарпер рассказывал, что кокосовые орехи он привез с Кокосовых островов.

– Есть несколько кокосовых архипелагов. Орехи зреют там круглый год… Я очень, очень тронут, – повторял американец, беря в руки кукол и жалко морща большое, желтое от загара лицо.

У него на столике фотография молодой женщины.

Шарпер отдал кипу газет. Он рассказывал, что в Штатах решились наконец отправить экспедицию в Японию. Ее будет возглавлять коммодор Перри[25], очень смелый военный моряк, герой войны с Мексикой. Но тут же Шарпер добавил, что сам терпеть не может военных моряков.

Он предложил Невельскому купить у него продуктов. Конечно, подразумевалось, что платить следует, как и обычно при торге с китобоями, серебром.

Возвратившись на берег, Невельской приказал всем офицерам и матросам сдать серебро в обмен на ассигнации. У Невельского долго толпился народ, на столе набралась куча монет, всего рублей около четырехсот…

В этот вечер Екатерина Ивановна легла рано. Ей запомнились рассказы Шарпера про Кокосовые острова.

«Для них открыты все океаны… Да, Кокосовые острова! А мужу не позволяют занять удобной гавани. Но кто из американцев согласился бы годами сидеть на Петровской косе, как мой муж? Впрочем, у них, видимо, свои подвижники…»

Сквозь приоткрытую дверь она с жалостью смотрела на ссутулившуюся спину своего молодого мужа, который вместе с Ворониным и Орловым считал на столе рубли, четвертаки и пятиалтынные.

– Да, ты права, – сказал Невельской, вставая из-за стола и входя в ее комнату и, видимо, отвечая каким-то своим мыслям. – Нельзя нам жить дальше так, надо плавать и на Кокосовые острова, видеть мир, его просторы. Как ни ужасно наше Петровское, но сюда уже донесся ветер с Кокосовых островов… Я не собираюсь захватывать ни Японию, ни Кокосовые острова, но завести общение с миром, не сидеть за семью замками…

Он понимал – нужно терпеливо и долго трудиться в самых гнетущих, тяжелых условиях на берегу, во льдах, в лесах, среди болот. Сегодня в самом деле донесся свежий ветер. Он заметил, как рассказы шкипера взволновали его любимую жену. Через нее эти впечатления передались ему. Он чувствовал в себе необычайную энергию и еще ясней понимал, как страшно время, в которое он живет, страшен жестокий палочный режим, тюрьма умов, застой.

Ветер широкой жизни, набежавший из далеких тропических краев, волновал людей на этом сыром и холодном берегу. Быть может, в свое время и отсюда побегут волны и подуют ветры, которые взволнуют обитателей тех земель?

Глава двадцать первая

НЕОБЫКНОВЕННАЯ ОСЕНЬ

Октябрь на дворе, а еще тепло.

Николай Николаевич Муравьев по привычке встает чуть свет и после прогулки и завтрака отправляется на весельном катере в город.

Во дворце к его приезду открыты окна. Все вычищено, выметено, вымыто, натерто. В кабинете свежий воздух, сад под окнами, Ангара перед другими, за ней берег, а в сосновом лесу красная крыша дачи. В приемной – лимонное дерево со спелыми плодами. Стража стоит. Адъютанты в новеньких мундирах. Лакеи почтительны. Все делается бесшумно. Сверкают пуговицы.

Еще рано. У подъезда нет экипажей. Начнется через час. Муравьев потребует чиновников, как погонщик поднимает бич, сразу все зашевелится, из сонных улиц покатят коляски. Муравьев не раз думал – дали бы ему власть и волю, он оживил бы всю Россию, как Иркутск.

Муравьев – легкий на ногу, крепкий, стройный, отдохнувший за лето. Он чуть рыжеват, у него тот оригинальный цвет волос, который называется «бланш».

«Надо быть особенным человеком, чтобы любоваться природой в моем положении, чувствовать ее, когда потоки неприятностей сыплются на голову. Зависть, интриги – вот что чувствуется в каждой бумаге, идущей из Петербурга. Вчерашняя почта ужасна. Ужасные новости!

Перовский, родственник, друг и покровитель, больше не министр внутренних дел. Написал дружеское трогательное письмо, даже жалоба слышится. Какие времена! Какие дубы ломаются! Даже всесильный министр внутренних дел жалуется! Право, похоже на сатиру! Трагикомедия, да и только! Второй удар: «Вследствие объяснений канцлера Нессельроде государь император согласился, что Кизи и Де-Кастри занимать нельзя…» Нельзя и нельзя! Так мне и твердят все время. Что же это было за «объяснение», желал бы я знать сам. Невельского бы спустить на них с цепи за это «объяснение». Он там чудом держится, бог знает как! Пишет, чуть не плачет, обещает прислать Чихачева для личного доклада».

… Государь велел прибыть Муравьеву в Петербург этой зимой. Муравьев быстр и в действиях, и в мыслях. Но если почувствует, что спешить не надо, то найдет тысячу причин и прежде времени не тронется. Он сожалеет, что нет больше покровителя Перовского. Но теперь Муравьев сам сидит крепко. Ехать надо! Но ехать так, чтобы там победить! Только! Хотя и быть готовым, что вместо ангарских вод придется ехать за границу на минеральные. Но мутные, из полустоячих рек Муравьев больше пить не будет. Он познал кристальную родниковую чистоту Ангары и свободу, хотя бы для себя одного, и готов сменять Ангару только на Неву, а туда сразу не пускают.

Муравьев не сидит без дела. В жару, в самое знойное лето был в Забайкалье. Двадцать две тысячи войска приготовлено там. Из них две тысячи конных казаков, великолепно обученных и готовых к бою, целая армия. Батареи артиллерийских орудий! Мало того, требует у правительства, чтобы с уральских заводов прислали тяжелых крепостных орудий. Все это удары по «объяснениям» канцлера. Амур нужен! Невельской пока один, сидит как филин, держит все в своих руках. «Но я займу Амур». Муравьев решил составить из бурят – великолепных наездников – конные войска. Нынче же летом буряты в отличном строю встретили его на учении. Лихие наездники, они, казалось, сбрасывали с себя тяжкую и скучную долю инородцев и являлись во всем своем воинственном великолепии. Из двух тысяч всадников теперь половина буряты. Двадцать две тысячи пехоты и кавалерии! А ведь когда Муравьев приехал в Иркутск, в Забайкалье войска не было. Границу охраняли казаки в кожаных рубахах и ичигах, только в Кяхте небольшой отряд носил форму. Было время, его сердце радовали маленькие отряды на ученье в Цурухайтуе. Горсть была, а теперь двадцать две тысячи – радость для государя!

Невельской прислал из Петровского письмо с «Оливуцей». Уверяет, что палубный ботик, который он выстроил, важнее десяти стопушечных кораблей на Балтийском море и что несколько факторий и полторы сотни солдат-рабочих во главе с приказчиками и офицерами сделают для упрочения нашего влияния больше, чем любая армия. Торговля, конечно, двигатель! Но без силы мы ничто. Государь и время наше так судят!

Муравьев никогда не согласится, что двадцать две тысячи войска, выпестованного им, одетого, вооруженного, созданного из ничего, – все это зря.

И Геннадий Иванович обязан радоваться, он русский офицер, и его сердце должно быть преисполнено гордости. Создание войска в Забайкалье означает, что оно со временем будет двинуто на Амур. Кулак собран. Угроза нам может быть. Но и мы погрозим.

На Невельского получен донос. Прислано письмо из Якутска, писано человеком полуграмотным, но почерк прекрасный, писарской. И другой тоже на него же, оттуда же, этой же рукой, шел в Петербург, но перехвачен и никуда не пойдет. Геннадия Ивановича винят, что, собирая своих офицеров, говорит им крамольные речи и подбивает не повиноваться распоряжениям высшего правительства и составить на устьях Амура независимую республику, в которой мечтает объявить себя президентом, что проповедует социализм, ругает канцлера России и называет подлецом. «И надо думать, – пишется далее, – что все проистекает от непочтительности и неуважения к особе его императорского величества».

«Не думаю, чтобы он государя поносил, – решил Муравьев, – не так он неосторожен. А правительство наше в самом деле пестро и неумно, а Нессельроде – подлец! Невельской не ошибся, а просто повторяет мои слова. Надо мне помнить! Верно, и на меня пишут…» Далее доносчик сообщает, что часть людей Невельской отправил на иностранном китобое для установления сношений с некоей заокеанской республикой в целях свержения законного строя. «Бог знает что за глупость!»

В Петербург написано, что Невельской наносит ущерб Компании, продавая товары по произвольным ценам, а приказчики распропагандированы им в духе социализма и подчинились ему вполне. Кроме того, Невельской не составляет и не посылает никому отчетов, а губернатор в Иркутске его покрывает. «Вот и меня помянули! В самом деле, грех велик! Отчеты он не хочет по форме составлять, а требует права присылать их в весьма упрощенном виде. Что с ним сделаешь!»

Муравьев готовится к отъезду в Петербург. Письма Невельского в правление Компании, где он громит правление и требует одновременно товаров, Муравьев задержал. Слава богу, что тот догадался прислать распечатанными. Если переслать их – будет скандал. «В Петербурге я сам все выясню». Об этом уже послано Невельскому: «С вами согласен, но писем не отошлю, так как они «сердитые». Это как бы добрая шутка, но Геннадий Иванович поймет…

Невельской все твердит свое. Дай ему солдат «с топором», снабженных теплой одеждой и продовольствием, и с ружьем, но не для убийства. Дай ему суда для промеров! Но кто их даст, когда тут же канцлер представляет «объяснение» о том, что Кизи и Де-Кастри не нужны. Амур не нужен, пролив не существует и все потому будто бы, что в Китае революция. А на самом деле – бог весть что за причина! Нессельроде – интимный приятель английского посла в Петербурге. Вот и суди их! Вот и готовьтесь к войне, господа!

Колокольцы слышны. Быстро едет кто-то по Большой. Аянской почте быть рано. Все слышней колокольцы, обогнули угол. Экипаж выехал набережную и остановился. Муравьев подошел к окну. Офицер стремглав выскочил. Кони машут головами, отгоняют злых осенних мух. Слышны шаги. Чихачев – рослый, дочерна загорелый, с тугими щеками и маленькими бакенбардами – вошел и представился.

Муравьев обнял его и поцеловал.

– Положение экспедиции очень тяжелое, ваше превосходительство, – пылко заговорил Николай Матвеевич. – На зиму нет продовольствия, все лежит в Аяне, грозит голодная смерть. Геннадий Иванович и все воодушевлены, и не отступим! – Тут Чихачев гордо вскинул голову. – Геннадий Иванович Невельской решил ныне занимать Кизи и Де-Кастри, а в будущем году стать в гавани Хади. Это залив – равного нет в мире! Как начальник экспедиции, он убедительно просит вашего разрешения занять Сахалин. Там превосходный уголь, вот образцы. У нас в экспедиции нет товаров для торговли с маньчжурами, обещано им, но не везем. Геннадий Иванович Невельской говорит, что позорим русское имя! Компания не дает медикаментов для лечения туземцев… Нет паровых средств произвести промеры лимана. Геннадий Иванович считает, что рано или поздно война неизбежна, надо быть готовыми и занять южные гавани.

«Боже! Неужели у всех офицеров экспедиции такая же каша во рту, как и у их капитана, – подумал Муравьев, – или считают хорошим тоном подражать Геннадию Ивановичу?»

– Успокойтесь, Николай Матвеевич! Я не дам экспедицию в обиду. Вот вам моя рука на отсечение. Дорогой Николай Матвеевич! Я много слышал о вас и благоговею перед вашими подвигами! Геннадий Иванович писал, и я сам знаю! Всегда следил за вашей деятельностью. Глубоко восхищен!

– Письмо его высочеству великому князю… вот в правление Компании… адмиралу Гейдену, еще в Географическое общество. Вот письмо Екатерины Ивановны к вашей супруге Екатерине Николаевне.

Муравьев взял все.

– Тяжко, конечно, в экспедиции! – сказал он серьезно.

Длинное послание Невельского придется еще не раз перечитывать. Чего тут только нет! И обмеры, и проливы, и требования! Опять просит разрешения занять целый ряд пунктов. Опять про суда. Ужасная новость про беглецов. Так вот откуда доносчик взял сведения! И как все перевернул!

– Геннадий Иванович – герой, смелый и достойный. Я уж представлял государю, что надо занять Сахалин и бухты… Что за гавань Хади?

Чихачев стал с восторгом пересказывать все, что слышал от туземцев.

– Когда вы с ними встречались?

– В апреле, в Де-Кастри.

– Вы сами слышали?

– Да, ваше превосходительство! Гавань не имеет равных.

– Так Хади – ваше открытие? – изумленно воскликнул Муравьев.

Чихачев густо покраснел. Как он мог считать Хади своим открытием! Он только мечтал побывать там. Но теперь в Хади пойдет другой.

– Невельской должен быть обязан вам! Это счастье – иметь таких сотрудников! Я поражен тем, что услышал! Ни о чем подобном не читал в рапортах вашего начальника. Вы говорите, вам было трудно? Врангель открыл таинственный остров, не видя его, а вы – залив!

Чихачев умолк. Теперь поражен он. Он сам читал в рапортах о себе, о Бошняке, сам эти рапорты переписывал, когда Невельской не успевал управиться. Похоже, что похвалы Муравьева – лесть. Хотя в то же время очень, очень приятно внимание и такой восторг генерала. Думалось – да, возможно, он не обратил внимания, читая рапорты. Хотя в то же время что-то неприятное шевельнулось в душе. Почувствовалось, что здесь дворец, а не наше простое зимовье, где все начистоту и режут в лицо друг другу, где работают сами все. А тут везде капканы, каждое лыко в строку. Интриги, мир светской жизни. На миг подумал: не зря ли его приезд, может быть, напрасны и письма и мольбы Невельского? Здесь все это пустят по той линии, как надо тому, кому в руки попадет. А делу не будет оказано ни на йоту большей поддержки, чем понадобится губернатору. Но нет! Чихачев знал, что Муравьев – благороднейший человек, глава всего дела. Однако, соврав в мелочах, человек терял ценность в глазах Чихачева. Отец, бывало, порол детей за малейшую ложь, так как малая – начало большой. Чихачев хмурился, не в силах понять, что же происходит. Его глаза забегали.

Муравьев, улыбаясь, всматривался в лицо офицера. Кажется, неглуп и уловил фальшь. Но сфальшивил, Николенька, – не подавай вида, хвали снова.

Невельской писал, чтобы Чихачеву была предоставлена возможность поехать в отпуск в Петербург.

«Но нет! В Петербург ему – ни в коем случае!»

– Вы расстроены нервами, – ласково заговорил Муравьев. – Условия у вас были тяжелы. Но вы совершили беспримерный подвиг, о чем я представлю государю.

«Да, губернатор прав, я стал нервным, то есть немного сумасшедшим, таким же, как мы все, – подумал Чихачев. – «Отпетые» – называл нас Геннадий Иванович. Он об этом написал в письме, что сейчас тут, перед губернатором. В самом деле они нас тут отпели, похоронили».

Муравьев вызвал дежурного офицера и приказал поместить Николая Матвеевича во дворце, в трех комнатах нижнего этажа.

– Отдыхайте, сегодня поедем к жене на дачу за Ангару. Мы будем целые дни вместе, и я не устану расспрашивать вас об экспедиции, о Невельском и о ваших собственных подвигах. Интересней всякого романа.

Льстить даже подчиненным надо смело, не бояться. Чередовать лесть и «распеканции», когда что придется. Но в Петербург, конечно, его не пускать. В Петербург пусть едет полковник Ахтэ. Он об экспедиции Невельского ничего толком не знает, но был на Становом хребте и убедился, что никакой границы там нет, что земли там ничьи, что за хребтом «инородцы» маньчжурам дани не платят. Вот он и поедет на днях в Петербург. Кстати, у петербургских немцев он свой, ему поверят. Иногда и немцы дела не испортят.

Вошел Миша Корсаков. Ему двадцать семь лет, но он уже полковник В недалеком будущем предполагается устроить в Забайкалье самостоятельную область. Миша будет там губернатором и командующим войсками. Всеми двадцатью двумя тысячами, в том числе и бурятской конницей.

Корсаков – гладкий, с легкой полнотой свежего лица, которая в сочетании с властной строгостью взгляда сразу, еще до того как взглянешь на погоны, говорит о чине. Но едва Миша вошел, как это выражение властности исчезло, на лице проступило добродушие. Толстые щеки и подбородок обмякли. Он почтительно поклонился генералу и легко кивнул головой Николаю Матвеевичу. Быстро, еще не позабытой адъютантской походкой, подошел к столу.

Муравьев заметил, как холодно и неприязненно блеснули чистые голубые глаза Миши, когда он здоровался с Чихачевым. Губернатору захотелось подразнить своего любимца.

– Каков молодец Николай Матвеевич, какая отвага. Вот тебе, Миша, живой герой! Имя его принадлежит истории! Невельской от него без ума, но наш Геннадий Иванович не понимает, что во многом ему обязан.

Муравьев хитро улыбнулся и помолчал, глядя на обиженное лицо своего двадцатисемилетнего полковника.

– Вот куча писем Невельского. Но откровенно скажу тебе, Миша, – сказал губернатор, когда, щелкнув каблуками, откланявшись и гордо вскинув свою темно-русую голову, Чихачев повернулся и ушел с дежурным офицером, – я не могу дочитать. Перепиши и оставь главное, суть. А то: «Христом-богом», «молю вас», «я в отчаянии». Что за слезливость и нервность! И почерк ужасный! Вот его письма и рапорты в министерство написаны сдержанно, ясно, совсем другим языком и писарем переписаны. Он прислал их распечатанными, чтобы я прочел и послал дальше. Я прочел и вижу, что смело можно посылать. А мне он считает себя вправе писать откровенно, так как любит меня и готов утопить в потоках своего откровения. Он воображает меня святым существом, которое ему все простит и все вытерпит. И мол, раз ты родной и покровитель, так, мол, нате дохлую ворону с грязью вместо соуса, как в сказке. Он все валит на меня, и упрекает, и божится, и выражает любовь. Что-то вроде письма ревнивого любовника. Убери, Миша, весь этот соус, оставь суть, что он хочет и чего требует, о чем рапортует. И представь мне завтра без этой грязи, которую он валит на меня от излишней любви. Не желаю выслушивать его излияния! И почерка не могу разобрать. Не деловые бумаги, а какие-то найденные в бутылках манускрипты. Он слишком рассчитывает на мое терпение. Письма его в Компанию я просто не отправлю, как те, что были с прошлой почтой.

Корсаков взял бумаги. Почерк у него отличный. Он прекрасно понимал желание Николая Николаевича. Ему очень понравилось, что даже Невельскому генерал спуску не дает. Вот что значит человек в силе и уверенно сидит на своем месте.


– Мешай дело с бездельем – с ума не сойдешь, Николай Матвеевич. Едемте к жене на дачу. У нее беспорядок ужасный, она упаковывается, вы простите нас, мы с ней люди простые, – говорил губернатор. Он повез Николая Матвеевича на весельном катере через реку.

– Плавание по Ангаре – прелесть! Смотрите, какая чистейшая вода, все время видно дно, до единого камешка. Даже неприятна такая прозрачность, как по воздуху движемся! Чувствуешь всю рискованность своего положения, – пошутил Муравьев. – На Байкале еще страшней, там целые скалы растут из глубины. Какое торжество природы! А какой чистейший воздух, какая ясность неба, какое солнце яркое! А ведь уж время быть холодам.

За живой изгородью с облетевшей листвой видны красная крыша дачи и застекленные крыши оранжерей.

Из дверей вышла стройная, темноволосая молодая женщина с высоким лбом, выдающимися скулами и римским профилем. Она в коротком пальто, у нее сильное выражение лица, открытый взгляд, узкая, длинная и энергичная ладонь.

Она держится царственно-просто и приветливо. Женственная улыбка, немного кокетства, но всего в меру. Чихачев млел втайне. «Парижанка сразу видна! Очень хороша, может быть не совсем красива, как на чей вкус. Но француженки всегда прекрасны, держаться умеют, как красавицы, хоть и собой не всегда хороши! Невольно поддаешься обаянию».

Екатерина Николаевна спросила про Екатерину Ивановну. Николай Матвеевич слегка покраснел. Губернаторша с интересом взглянула в его красивое лицо, словно стараясь прочесть на нем больше, чем он говорил.

Обеденный стол накрыт на террасе. За обедом Чихачев рассказывал.

Потом Муравьева показала ему свои оранжереи. Садовник, старик итальянец, и его помощница, толстая румяная русская девушка с большими черными глазами, несколько похожая на бурятку, очень довольная, как показалось Чихачеву, но застенчивая, приносили горшки с цветами.

Зимой Муравьевы собираются в Петербург, и если разрешат, то потом к родным в Париж. Поэтому Екатерина Николаевна все приводит в идеальный порядок. Цветы отправляются на зиму во дворец.

– Вот это, конечно, знакомо вам, – улыбнувшись, говорит молодая губернаторша, показывая Чихачеву в комнате с камином чучела птиц.

Николай Матвеевич не сразу понял.

– Ну как же! Ведь это амурский филин! – воскликнул губернатор. – А это орел! Хвосты орлов гиляки очень ценят.

«Да, хвосты орлов я видел, кажется, да не как следует, не до того было…»

Оказалось, что Екатерина Николаевна отправила несколько чучел амурских птиц и зверей в Париж к родным и там все поражались и в восторге от амурской фауны.

Это упоминание про амурских птиц и про Париж очень неприятно. Почувствовал, что, оказывается, как следует не знает Приамурья. Вот что значит люди высшего общества! Они знают все. А он там жил. «Мало все-таки я обращал внимания на все из-за голода и тягот». Ему стыдно стало, что он жил там совсем другой жизнью, все заботился больше о сухарях.

Много говорили о политике, об Англии и о событиях во Франции. Екатерина Николаевна поразила Николая Матвеевича, назвав современных французских политиков во главе с их императором[26] «бестиями».

В ее словах проявилась неподдельная неприязнь. Можно было предположить, что у ее семьи какие-то свои счеты с Наполеоном… «Видно, старинный род! Графиня!» – подумал Николай Матвеевич, оставшись один и чувствуя, как он сегодня высоко вознесся. Похоже, что Екатерина Николаевна сама не раз видела Наполеона и чуть ли не знала его прежде.

Николай Матвеевич ночевал в застекленной беседке на диване. Утром Муравьев увез его в город. В корму катера погрузили горбатые сундуки, обитые клетчатой материей, портпледы, кожаные чемоданы, все какое-то особенное, модное, английское и французское.


Миша переписал письмо начисто. Ночь сидел, а сделал, молодец полковник!

В это же утро Муравьев написал в морское министерство и канцлеру, что Невельской сообщает – иностранные суда были у входа в Де-Кастри. От себя добавил, что флаги у судов нельзя было рассмотреть. Они были, кажется, синие.

«Пусть схватятся за голову! Только ложь и действует на правительство, как на глупцов – лжеромантика. Реализм дуракам непонятен. Дикарям, тупицам и чиновникам тоже. Видят в реализме подвох, крамолу, правда на них не действует, на наше правительство. Ври, Николенька! Синий флаг! А вот это подействует, все флаги пересмотрят по картинкам, какой синей».

Редко, но случалось, что Муравьев писал в рапортах небылицы, и всегда удивлялся, как хорошо это действует и как все терпят эти ничтожества. «А больше всего боятся иностранцев, как будто Россия существует не как самостоятельное государство, а только напоказ, для них, чтобы знали, мол, что у нас все не хуже, чем у них! «Подлецы», как величает их мой Геннадий Иванович».

Откуда-то с Байкала легкий ветерок приносит струю чистейшего горного воздуха.

«Какая природа, как мог бы жить человек в таком раю! А вот я стою, дышу, а думаю о подлецах… Невельской в ужасных условиях. Но мне не легче, чем ему, я уверен. Он все твердит – нужны суда паровые. Если бы его высочество великий князь Константин не был дитятей, то понял бы, что означают мои обращения. Компания ненавидит Невельского. А он их до того, что и тысячу пятьсот рублей жалованья не пожалел, отказался! Каков! Действительно, не маковое зерно!

Невельской велик в глазах Чихачева! Он хочет идти в Кизи? Пусть! На свой риск. Он пойдет, конечно. Он о двух головах. Я не разрешал, но если обойдется – отлично. Он самостоятелен. Исполать! Он – там, я – против Петербурга. Без меня он ноль. И он это отлично понимает. Он хитрый костромич, как мужик».

Сильные люди, с замечательным терпением всегда пробуждали у губернатора какое-то чувство, похожее на жестокость. Как ни бей, ни мори их, прямо, косвенно, они все вывертываются.

«Все живет, и меня хвалит, и клянется в любви. Может быть, такое же чувство испытывает наше полунемецкое правительство к русскому народу. Но к сожалению, народ не всегда выдерживает, чахнет, слабеет, теряет богатырскую силу».


Чихачев работал, писал письма, голова затяжелела, он снял сапоги, лег на диван и уснул. После целого года непрерывных разъездов и ночью и днем спалось особенно сладко. Проснулся и вспомнил, как спал в юрте, как ловил вшей на себе, шел сутками без куска хлеба.

Екатерина Николаевна уж несколько дней как переехала с дачи, вчера играла новые пьесы на рояле, и Николай Матвеевич был растроган.

Вчера опять расспрашивали его о Де-Кастри, и Муравьев название этой бухты произносил как-то особенно, с удовольствием. А Невельской еще не знал, какое название сохранить за заливом, французы назвали Де-Кастри, а туземцы зовут – Нангмар. Говорил, надо бы Нангмар, но придется Де-Кастри, так как будет напоминать в Петербурге об иностранцах. А ведь у нас согласятся продолжать лишь то дело, которое начали иностранцы. Похоже, тут его мнение сходится с муравьевским. А если иностранцы не начинали бы, то и нам незачем. Так и решили: Де-Кастри! Это, по словам Геннадия Ивановича, закон русского правительства. А тут все же названо по-французски, именем французского морского министра, назвал французский мореплаватель. Вот, мол, и останется у дураков на карте имя французского министра, и будут все и всюду, как вороны, повторять. Невельской уверял, что и южные гавани не дают занимать потому, что их еще англичане не описали. А вот когда опишут, тогда и мы схватимся. А кого будем винить? Кого? Да Невельского! Он упустил! Вали с больной головы на здоровую.

Как ни прекрасно в Иркутске, а все же многое, о чем говорил Геннадий Иванович, крепко засело в голове молодого офицера, и он не может, как прежде, оставаться безмятежным. Но в то же время чувствовал Чихачев, что перед ним открыта новая, широкая дорога и что он, кажется, может сделать блестящую карьеру. Но что будет в таком случае с экспедицией? А тут атмосфера очень, очень приятная… и общество… и обстановка! Почет какой! Дворец, да и только! А какие обеды, кушанья! Сколько хлеба! Какая обстановка, мебель, гобелены, цветы, адъютанты, чиновники, лакеи. Лимон растет. А если бы кто-нибудь знал, как иногда до сих пор есть хочется. Уж наешься, а все хочется, так бы и ел и ел, особенно хлеб. И сколько, верно, здесь еды выбрасывается, всю нашу экспедицию прокормить можно. Страшно подумать, что Геннадий Иванович только раз в день ест плотно, за обедом, а утром и вечером – по куску хлеба, правда, бывает, что и мяса съест вдруг фунта три. Екатерина Ивановна обходится без всяких деликатесов! Как она, чувствует ли это? Понимает ли ужас своего положения или нет? Кажется, и я не понимал там всего, хотя и тяготился очень. По Екатерине Ивановне незаметно даже. Голод ведь постепенно подобрался. Там не замечаешь этого, постепенно привыкаешь и слабеешь. Но Муравьев уверяет, что теперь у них все есть. Так ли? Может быть! Дай бог! Он честный человек. Так хочется набрать хлеба тут в мешки да и насушить сухарей, чтобы куски не пропадали. Неужели так трудно прокормить их?

Чихачев задумался и опять уснул.

Его кто-то будил, чья-то сияющая физиономия явилась и доложила, что Николай Николаевич ожидают. Но Николай Матвеевич ничего не понял.

Опять пришел лакей, сказал что-то и ушел, потом приоткрыл дверь, заглянул и опять притворил,

Вдруг вошел губернатор. Николай Матвеевич вскочил с дивана, извинился и признался, что который день не может выспаться.

«Он почти дитя», – подумал губернатор.

Глава двадцать вторая

НОВОЕ ПОРУЧЕНИЕ

– Зима, Николай Матвеевич! Снег валит вовсю, – сказал губернатор.

«Вот почему я спал так крепко», – подумал Чихачев.

Он взглянул в окно. Там бело. Николай Николаевич, видно из вежливости, отвернулся, пока Чихачев надевал сапоги. Неловко перед генералом и вида своего заспанного стыдно. И в то же время очень лестно, что генерал почтил посещением.

А были в этих казенных комнатах нижнего этажа, о которых слышал Николай Матвеевич и прежде, уют и своя привлекательность. Большие окна хороши, и изразцовые печи тоже, тепло, простая, но чистая и строгая обстановка, удобная кровать с накрахмаленным бельем, большой письменный стол с круглыми, точеными ножищами, цветы на лесенке – забота Екатерины Николаевны.

В этих комнатах жил когда-то Геннадий Иванович, он в Иркутске потом женился так удачно. Николаю Матвеевичу сейчас казалось, что ему тоже предстоит пережить тут что-то особенное, может быть, и его ждет свое счастье. Корсаков тут жил, и у него судьба сложилась отлично – в двадцать семь лет полковник.

Оттого, что снег на улицах, в комнатах особенно светло.

– Не только погода переменилась, но и политика! – сказал Муравьев, оборачиваясь. – Прискакал курьер!

«Неужели я колокольцы проспал?»

– Идемте, – дружески сказал генерал, беря Чихачева под руку.

Поднявшись по узкой лестнице с позолоченными рельефами-полубалясинами, Николай Матвеевич услыхал голос Екатерины Николаевны в комнатах левого крыла. Она оживленно разговаривала с прислугой.

– Курьер «из Петербурга… с секретным поручением», – полушутя сказал Муравьев в кабинете. – Предстоит исполнить высочайшее повеление. Мне нужен герой для отважного подвига.

Курьер приехал еще вчера, и Муравьев уж многое обдумал. О многом думал он и прежде, до прибытия курьера.

– Из Кронштадта вышла в Японию эскадра адмирала Путятина для заключения трактата о мореплавании и торговле! Вот вам поразительная весть! Пока идет один фрегат «Паллада». В Англии адмирал купит паровое судно. По прибытии в Восточный океан эскадра должна быть усилена двумя судами: транспортом Российско-американской компании «Князь Меншиков» – он должен пойти на соединение к ней из Ситхи – и вот главное, что касается нас, – нашим крейсером «Оливуцей». Место сбора – Сандвичевы острова.

Мне приказано приготовить для отсылки на эскадру курьера. Но курьеру пока не ехать, а ждать почты на имя адмирала из Петербурга. Пока «Паллада» в Англии, ей могут слать бумаги туда, но когда она уйдет, то почта будет послана через нас. К этому времени могут поспеть важные новости. Видимо, в Петербурге ожидают политических событий и все настороже и начеку. А по получении бумаг из Петербурга – с богом, через хребты и пустыни мчитесь зимним путем на Камчатку. К марту быть там во что бы то ни стало, взять крейсер «Оливуцу» и на нем – в плаванье к Сандвичевым островам.

– Кроме бумаг из Петербурга, – многозначительно сказал Муравьев, прищуриваясь и тычком выкидывая палец, – на имя адмирала пойдут бумаги от меня, в которых я постараюсь объяснить его превосходительству всю суть и огромное значение амурско-сахалинской проблемы. Но на бумаге всего не скажешь. Я решил воспользоваться случаем и отправить курьером человека, который сможет великолепно объяснить все адмиралу на словах. Такой человек у меня теперь есть. Это – вы! Да, мой выбор падает на вас. Вы знаете все не хуже меня и Невельского и, кроме того, вам знаком край и плавание в тех морях. Вы объясните адмиралу все: об Амуре, Сахалине, о проливе, объясните, почему необходимо описать лиман, пролив и фарватеры. Вы сможете быть лоцманом наших кораблей. Надо склонить адмирала к быстрейшему посещению эскадрой лимана и устьев.

Отдавая «Оливуцу» адмиралу Путятину, мы лишаемся нашего единственного военного судна. Но мы должны настоять на том, чтобы вся эскадра послужила нашему делу, чтобы Путятин продолжал то, что начато нами, и занимался бы не только дипломатией с японцами, но и исследованиями у наших берегов. У меня есть сведения, что адмирал Путятин принадлежит к партии графа Нессельроде в Петербурге, он друг канцлера Нессельроде, поэтому, возможно, недостаточно верит в открытия, совершенные вашей экспедицией. Но он прекрасный моряк и благонамеренный человек. Постарайтесь убедить его и доказать истину.

Только вы, с вашим опытом, сумеете за короткий срок добраться зимой до Петропавловска. Итак, вы должны готовиться и ждать почты здесь и с ней и моими бумагами отправиться на Камчатку, взять там «Оливуцу», идти к Сандвичевым островам на соединение с судном Компании, которое к тому времени прибудет туда из Аляски. Будете ждать прихода на Сандвичевы острова эскадры.

От посещения эскадрой Японии, возможно, ожидают выгод акционеры Российско-американской компании. Я убежден, что они хотят открыть новый рынок, чтобы торговать мехами из Аляски, найти им сбыт, так как порты Китая закрыты и возить меха через Кяхту накладно. Конечно, и они не без головы и в будущем, после заключения нашим правительством выгодного трактата с Японией, надеются продовольствовать все фактории Компании, в том числе и Амурскую экспедицию, которую они считают лишь обычной своей факторией, из Японии. Они желают открытия Японии из своих соображений. Об этом разговоры шли давно. Но никто с места до сих пор не трогался. Видимо, произошло что-то, дан какой-то толчок извне! Хотя главный толчок – открытие Амура!

Вы объясните адмиралу, что у нас настоящая торговля с Японией будет, когда присоединим Амур и на берегах разовьется промышленность и землепашество, когда все будет подкреплено по-русски, как следует, своим куском хлеба. В этом – главное. Суть в развитии богатейшей Сибири, из-за чего наш Геннадий Иванович и все вы, его сподвижники, так благородно жертвуете собой.

Чихачев примерно эти мысли о будущем развитии Приамурья уже слышал от Невельского и сам читал в его бумагах, которые не раз переписывал. Разница в том, что генерал говорит лишь о берегах реки, а Геннадий Иванович видит будущее не только на Амуре, но и в южных заливах.

– Невельской будет держать устье, – продолжал губернатор. – Я ободрю его, он воспрянет, когда узнает, что эскадра идет к нему на помощь, и я поддержу его всеми моими средствами. Вы действуйте на эскадре, а я отправлюсь в Петербург и тоже не стану сидеть сложа руки. Вам будут награды и чин!

«Конечно, нелегко в зимнее время добраться до Якутска, а потом в Петропавловск. Но поручение важное, надо постараться. Потом Сандвичевы острова, Япония, – думал Чихачев, – шутка ли! Может быть, в Китае придется побывать. Тропические страны снова!»

И вдруг Николай Матвеевич покраснел. Он вспомнил косу у залива Счастья. Там уж зима, все снегом замело, Екатерина Ивановна все так же жарит рыбу, у нее, верно, ребенок. Геннадий Иванович, может быть, опять ничего не дождался, сидит в ватной куртке за чертежами и картами терпеливо, или бежит на лыжах по лиману, заменяя заболевшего офицера, или опять с топором работает в сарае, строит новое судно. Дмитрий Иванович даже как-то съязвил, что, мол, не на Петра ли Великого хочет походить… Голод, верно, все тот же в экспедиции, свежего ничего нет, если китобои не привезли. Впрочем, нынче, верно, рыбы запасли, составили артели, как Парфентьев говорил. Где же Коля Бошняк? Неужели он в Де-Кастри зимует? Был ли он в Хади? Если не ехать в Петербург, то надо возвращаться в экспедицию!

– Николай Николаевич, – горячо сказал Чихачев, краснея до корней волос, – честь очень велика, каждый охотно отправился бы. Но я желаю вернуться в экспедицию!

– Как? Я поражен.

– Мой долг быть там. Ваше поручение охотно исполнит любой из офицеров.

– Николай Матвеевич, – с ласковой укоризной сказал губернатор, – это ваш долг! Кроме вас, не может никто. Вам неловко перед товарищами по экспедиции? Напрасно! Именно для них вы сделаете больше, если добьетесь содействия Путятина. Эскадра может сделать все описи и промеры и поможет экспедиции. У адмирала будут паровые средства. Надо эту эскадру к нам! Помните: в случае, если они подойдут к нашим берегам, то поступают в мое ведение. Поймите меня верно. Ваша помощь экспедиции будет неоценима! Мы должны с вами указать этой экспедиции верную основу. Кто может это сделать? Конечно, ваше поручение желал бы исполнить каждый. Но никто не сможет! Только тот, кто сам геройски жертвовал собой! Вы один из тех, чьи имена принадлежат истории. А вы хотите обратно на устье! Вот теперь, по всем признакам, в Европе ждут войны! Поэтому все осторожности! Экспедиция пошла, несмотря на это! В канун войны можно ли поручение мое к адмиралу сравнивать по значимости с разъездами на собаках по приказанию Невельского к гилякам и маньчжурам, как бы важно и трудно это ни было! Невельской там прекрасно управится, хоть и трудно ему без вас. Я еду к государю! Вы – третий, кто все решит. Об экспедиции я позабочусь. Я пошлю туда продовольствие любыми средствами. Я поддержу Невельского при первой же возможности. У меня двадцать пять тысяч войска. Я строю пароход на Шилкинском заводе. Это сила, и при первой возможности я пущу ее в ход.

– Но как можно послать продовольствие? Ведь сейчас зима.

– Для губернатора не существует невозможного! – с пылом ответил Муравьев, вскидывая руку над головой, хотя отлично понимал, что теперь уж поздно. – Стада оленей погоним из Аяна! И вы со спокойной душой отправляйтесь на подвиг, на большие океанские пути! В этом – великий смысл появления эскадры. Я не оставлю экспедицию. В Петербурге ударю во все колокола! Подниму на ноги всех. Повторяю: мы должны дать эскадре свою цель! Вы – спаситель Японской экспедиции. Я уверен, что в бумагах, которые я жду из Петербурга, мне будет прислано предписание дать лоцмана адмиралу Путятину.

«Если в самом деле Амурская экспедиция будет снабжена, то я смею отправиться, – думал Чихачев. – Командировка, предложенная Муравьевым, во всех отношениях очень заманчива».

– Будет время, вы еще вспомните меня! В ваши годы такое поручение дается не зря! Помните, что великие адмиралы и морские министры тоже были когда-то мичманами. Кстати, со дня на день я жду бумаги, и вы – лейтенант!

– Скажу откровенно, ваше превосходительство, – снова вспыхнул Чихачев, – я бы охотно. Но мне стыдно перед Геннадием Ивановичем и товарищами.

– А вам не стыдно будет перед Россией?

Очень лестно! Да беда, Николай Матвеевич замечал, что и у Муравьева на словах одно другому иногда, кажется, противоречит. То губернатор хотел повернуть неверную политику правительства на верный путь и для этого слал его к Путятину, то говорил, что за каждым шагом Чихачева будут смотреть из царского кабинета, – значит, это как бы желание государя.

А Муравьев стал говорить, что, конечно, заключить трактат с Японией важно для России и что одно другому не помешает, он сам восхищен, что русские высадятся в Японии.

– Вы сумеете объяснить! Никто другой! Вы выстрадали Амур! А что касается Геннадия Ивановича, то он будет ждать Японской экспедиции, как манны небесной. Ваши же товарищи поблагодарят вас!


Екатерина Николаевна вывела отличные нарциссы. Они впервые зацвели.

Она вела мужа по домашней оранжерее, и каждый из них говорил про свое. Она – про цветы, он – про политику. Оба слушали со вниманием и не перебивали друг друга.

– Про Путятина говорили, что ханжа, узкий человек, приятель с Нессельроде, потому, верно, и послан. Если бы Путятин мог взять в свои руки то, с чем не справляется Геннадий Иванович! Ведь экспедиция Невельского почти обречена.

– Ты сказал это Николаю Матвеевичу перед отъездом? – отвлекаясь от цветов, спросила Екатерина Николаевна, хмурясь, и слегка скуластое лицо ее приняло сильное выражение, как бы побуждающее мужа к энергичным действиям.

– Конечно, не старался его разочаровать слишком, – уклончиво ответил он. – Пусть обрушится на адмирала со всей страстью и надеждой! Геннадий Иванович займет Сахалин, Путятин станет перед свершившимся фактом.

Чихачев уехал успокоенный и умиротворенный. Муравьев перед отъездом показал ему бумаги с приказаниями о снабжении экспедиции Невельского.

В пути он часто думал, что увидит Японию, проведет суда в устье реки, явится перед Геннадием Ивановичем и Екатериной Ивановной. Постарается объяснить все адмиралу.

Страшная нынче зима, в самые трескучие морозы приходится ехать, но у Чихачева одежда отличная, продовольствие с собой и вино, всего взято с избытком. Проводники отличные. Упряжки меняются часто, и все время едешь на свежих собаках. А впереди – океан, тропики. Он помнил, как океан ревет и мечет алмазные тучи.


Зимними вечерами, сидя у себя в кабинете после прогулки, не раз думал Муравьев о том, что положение экспедиции на устье Амура в самом деле тяжелое.

«Матросы бежали к китобоям. Чихачев уверяет, торгаши распространяют слухи, будто бы придут маньчжуры и всех вырежут, очень упрямо это держится среди наших команд, и что те, кто чем-либо недоволен, всегда твердят об этом. Ужасное положение у Геннадия Ивановича. С женой, с ребенком, людей горсть… Вокруг – гиляки».

Муравьев очень основательно выспросил Чихачева о каждом пункте письма Невельского, переписанного и разбитого на пункты трудолюбивым и дельным Мишей.

Чихачев был доведен до такого состояния, что под конец стал совершенно откровенен. Это далось нелегко. Он настоящий ученик Невельского, и тот может гордиться. Клялся, что все, о чем пишет Невельской, – истинная правда.

Муравьев решил сказать государю на аудиенции, что канцлер Нессельроде, пресекая действия Амурской экспедиции и ослабляя ее, сам внушает маньчжурам то, чего нет. Он провоцирует их. Конечно, все это надо изложить в соответствующей форме, но суть остаться должна!

Муравьев написал Невельскому, что едет в Петербург, что в пятьдесят третьем году сплава войск и снаряжения по Амуру быть не может и что надо быть готовым к этому, но что в пятьдесят четвертом году сплав будет обязательно.

Главной силой, которая лучше всех транспортов с провизией и людьми должна была подкрепить железную волю Невельского, будет известие о том, что к нему идет эскадра. Муравьев не писал, что она идет в Японию. «Я не имею официального известия о подробностях назначения этой эскадры», – написал губернатор, но сообщал, что решено определенно, что она войдет в Амур с юга, через пролив, что в составе ее паровая шхуна, которая присоединится к эскадре в Англии. А уж он сам должен понять, что эскадра будет в пятьдесят третьем году, и если нынче осенью не напали на их экспедицию, то теперь она спасена. Придет эскадра, будет и охрана, и средства для описи, и все, все, что желает Невельской.

«Я ожидаю самых благоприятных последствий от путешествия адмирала», – писал он.

В канун отъезда Муравьева в Петербург пришла почта из Аяна. Опять письмо от Невельского. Оно начиналось: «Невозможно выразить на бумаге, что с нами делают. Писать – значит раздражать ваше превосходительство. Бог с ними и господь с нами!»

«Ужасное письмо! Но, слава богу, никакого на них нападения! Продуктов на зиму не хватит, парохода нет… Все это я предвидел и об этом представлю государю. Пока ничего нельзя переменить».

Наутро Муравьевы уезжали в Петербург. Николай Николаевич был очень мрачен.

– Я уж не вернусь больше сюда служить, – как бы по секрету сказал он еще три дня тому назад Бернгардту Струве – своему чиновнику.

Екатерина Николаевна, высокая, оживленная, со здоровым цветом лица, вышла из дворца на снег сияющая и счастливая, в легкой собольей шубке. За два месяца, что прошли с тех пор, как государь повелел мужу быть зимой в Петербурге, ее Николай не раз говорил: если в столице не согласятся на все, что он потребует, то, испытав все средства борьбы, он уедет из Иркутска. России служить честно нельзя! Тогда – в Париж! А если все благополучно будет – обещал исхлопотать отпуск с правом выезда за границу.

На возке огромная труба, и она дымит. Эта карета зимняя, на полозьях, длинная, спальная, в ней широкие скамьи, как диваны – ложись и спи, как дома. Труба от печи так высока, что искры не падают на кожаный верх. Правда, он сделан мехом внутрь. Это целый домик для Екатерины Николаевны и Николая Николаевича. Даже есть маленький туалет, как в вагоне.

Струве тут же, суетится, помогает усесться. Муравьевы едут в трех экипажах. С ними адъютант, повар, слуги.

– С богом! Счастливого возвращения, Николай Николаевич.

– Вряд ли! Вряд ли я вернусь… – обнимая Струве, повторил ему на ухо генерал.

Чиновники и офицеры толпились на снегу.

– Прощайте! – Сияющее лицо Екатерины Николаевны появилось за стеклом. Видна маленькая ручка в перчатке и милая улыбка, локоны. «Как она величественна», – думает Струве. Бернгардт собирался жениться. Его будущая жена – баронесса Розен, она во всем будет брать пример с Екатерины Николаевны, так решил Бернгардт. И сам Струве во многом подражает Николаю Николаевичу и теперь выглядит совершенно русским барином.

Снег заскрипел, возки тронулись. Труба дымит, словно идет паровоз.

Муравьев сидит рядом с женой. Вчера он пил вечером ромок… Почти не спал всю ночь. «Скажите милостиво, что это значит? – писал Невельской. – Я, право, не постигаю… Я теперь замолчал и более ни строчки…» – «И дерзко, и грубо. Обидно получить такое письмо. А что я могу сделать, когда кругом воры, негодяи, когда воруют, моих распоряжений никто не исполняет под тысячью предлогов…» Муравьев достал письмо из кармана, куда спрятал его, как школьник, получивший строку от возлюбленной… «Научите меня: что и как делать?» – «Чему я могу его научить! Я ответил правильно: «Терпение и спокойствие прежде всего!» Пишу в конце письма, что великий князь Константин ныне товарищ министра и управляет, по сути дела, морским ведомством и что я еду туда, что я не забуду, я спешу… Сам же Невельской виноват: нельзя же без конца все строить несбыточные планы и требовать невозможного».

Глава двадцать третья

ТРОПИКИ

Странный остров: ни долин, ни равнин, одни горы.

Там ожидали нас: корвет из Камчатки, транспорт из Ситхи и курьеры из России…

И. Гончаров. Фрегат «Паллада»

«Рай тут земной, особенно после года, проведенного в Амурской экспедиции. Послал же бог счастье и отдых! – думал Чихачев, глядя на гористые берега островов Бонин-Сима с борта «Оливуцы». Когда зимой прошлого года в один из длинных январских вечеров в домике у Невельских зашел про эти острова разговор, не думал Николай Матвеевич, что самому придется вдруг тут побывать. – Как тут легко и просто жить!» Вспомнился разговор, что адмирал Литке советовал снабжать Камчатку всем необходимым отсюда, устроить здесь фермы, разводить скот, сеять. «Вот планы были! Геннадий Иванович иначе как с бранью их не поминал, хоть и уважает своего учителя. Место благодатное, да как отсюда снабжать во время войны, когда кругом англичане? Да и зачем это, когда из Сибири сможем привезти все необходимое, если разрешат плавание по Амуру. Чего бы проще, казалось! Так нет: мечтали устроить для кормления Сибири фермы на островах Бонин-Сима! Вот и бранит Геннадий Иванович ученых!

Впрочем, может быть, есть какие-то иные, высшие соображения, почему и Путятин идет сюда, а не на Гаваи. Неужели он хочет здесь нашу колонию со временем образовать? Скорее всего, не рискнул идти вокруг Горна. «Паллада» – судно старое ведь и гнилое».

Скалы с пышными лесами полукругом обступили бухту. Под ними раскрылась веером широчайшая ровная отмель. Бухта ограждена от океана тянущейся с мыса на мыс проредью больших и малых камней, накиданных природой. Зеленые волны, почти невидимые вдали, подходя, на камнях вдруг поднимаются во весь рост, выскакивают с бешенством, все в пене, и перемахивают в бухту вместе с облаками брызг.

Весной, когда льды разошлись в большой Авачинской губе, губернатор Камчатки Василий Степанович Завойко, желая ускорить ход дела, поставил команду порта прорубать канал во льдах ковша для вывода «Оливуцы».

Вскоре Чихачев плыл к югу в обществе старых своих сослуживцев… Встреча с кораблями Путятина назначена была на Сандвичевых островах. Туда же для усиления эскадры должен подойти с Аляски транспорт Российско-американской компании «Князь Меншиков», с тем чтобы адмирал явился в Японию нес двумя судами, а с целой эскадрой.

Но на Гавайских островах эскадры не оказалось. Получено было от Путятина письмо из Англии. Он шел вокруг мыса Доброй Надежды и назначал свидание в порту Ллойд на островах Бонин-Сима.

На «Князе Меншикове» прибыли с почтой курьеры из Петербурга. По случаю ожидаемой войны следовали они через Америку. Лейтенант Кроун оказался знакомым Николая Матвеевича.

Американский коммодор Перри с эскадрой из четырнадцати судов, из которых чуть не половина пароходы, уже прошел к берегам Японии, чтобы потребовать там заключения трактата о мореплавании и торговле и открытия японских портов для всех европейских наций. Среди шкиперов и торговцев только и разговора было, что про эту эскадру. О ней пишут во всех газетах.

Курьеры также сообщали об этой армаде любопытные сведения. Американцы провожали ее с энтузиазмом, и по всей стране происходили патриотические манифестации.

Второй курьер, дипломатический чиновник Федор Николаевич Бодиско, – совсем еще молодой человек, как и сам Чихачев. Оказалось, сын бывшего русского посланника в Вашингтоне, вырос и воспитан в Америке и сам поэтому производит впечатление совершенного американца, в хорошем смысле слова. Держится просто, с достоинством. Тому, что Чихачев рассказал про действия в Приамурье, придал, кажется, какое-то особое значение. Вид у него был такой, словно его осенило, как будто вдруг для него решилась задача, с которой он давно не мог справиться. Задал несколько вопросов, но сдержанно, словно не желал прежде времени обнаруживать интереса. Либо беспокоился, не дутое ли это все, может быть знал, как у нас дела делаются. Вообще с ним невольно чувствуешь себя как с иностранцем.,

«Красив и молод!» – думал Чихачев, возвратившись на «Оливуцу» после первой встречи. Хотелось бы подружиться. Впрочем, неудобно это выразить. Николай Матвеевич и сам держался с достоинством и сразу не сходился, как бы ни нравился ему человек.

Право, американец, но не похож на тех, что шляются у побережий Охотского моря. Там само слово это понимается как пугало.

Черноволос, высок, голубоглаз, кровь с молоком, пышет здоровьем. В нем чувствуется дух республиканский во всем, какие бы ни были его убеждения. Видно по человеку, что вырос в иных условиях, смотрит прямо, просто, с оттенком трезвой смелости. Чиновник, а нет в нем ничего чиновничьего. Один вид его – пропаганда республиканских идей, да и только. Жизнь, конечно, совершенно не так сложилась, как у Николая Матвеевича, таких тягот он не испытал, да и не знает, каковы они. Тем не менее никакой неприязни к себе он не вызывал.

Встречался еще с ним Николай Матвеевич и заметил, что Бодиско в восторге от Америки, может быть влюблен в нее, но предан России искренне и горячо, желает в душе чего-то, что сказать неудобно, либо… несбыточно.

Говорил много о торговле и о промышленности в Америке, о том, что большое будущее принадлежит акционерным обществам. Все запоминалось. Говорит всегда так спокойно, холодновато даже, но серьезно и значительно. Про Амур только один раз спросил, установлено ли сообщение по реке с устьями, и, узнав, что нет, более не поминал.

«А что-то на нашей косе? – думал Чихачев, оставаясь один и глядя на волны, что бьются во время прибоя на рифах. – Дочь или сын у Геннадия Ивановича и Екатерины Ивановны? Екатерина Ивановна хотела дочь. Доставил ли Кашеваров для экспедиции продовольствие осенью? Были ли еще суда? Как зима прошла? Пошла ли экспедиция в гавань Хади?»

Сами мысли эти не вязались с той роскошью и благодатью, которая была разлита вокруг в природе и такое влияние имела на всех окружающих, за исключением матросов, которых школили и тиранили, как обычно, не давая им опомниться, заставляя делать зачастую ненужные дела: драить без конца палубу или медь, только бы не сидели без дела.

Чихачев не представлял себе, что за личность адмирал Путятин и как он встретит. Как-то странно адмирал действует! Ведь американцы уже пошли в Японию. Зачем же наши ходят в Манилу, на Яву и еще куда-то? Не зря ли теряют время? Знакомятся? Ждут, что американцы первые явятся, да и покажут себя во всей красе? А мы пойдем с целями более гуманными, и разница будет видна. Если так, то, во всяком случае, эскадра должна прежде всего пойти туда, где самое важное: к Геннадию Ивановичу, на Амур, помочь там и, основываясь на открытиях, совершенных экспедицией, продолжать ее дело, описать свои гавани, изучить фарватер. Одновременно действовать в Японии. Снестись с Муравьевым и действовать сообща. Как, верно, обрадуется адмирал, узнав о наших открытиях. Но неужели и тут скажутся отзвуки той ужасной интриги, что ведется в Петербурге между партиями?

«Торговля и договоры с Японией нужны. Это счастье, если с ней и с Китаем у нас будут естественные и правильные отношения.

Но прежде всего надо свои позиции укрепить. Это важней, чем знать, какие силы у европейцев на Яве и Маниле. А у нас в Приморье вот-вот все может на волоске повиснуть».

Но вот в море видны очертания двух судов. Какой вид торжественный! Да, волнуешься, ожидая. Опытный глаз сразу различает: фрегат и шхуна. Идут гордо и величаво, под всеми парусами. Сердце застучало у Николая Матвеевича, когда стих грохот якорей и цепей в бухте и пришло время отправляться на «Палладу».

Хотелось бы с Федором Николаевичем кое о чем посоветоваться, да не следует выказывать себя неопытным. С «Оливуцы» отправились Чихачев и Назимов[28], с «Князя Меншикова» – капитан Фуругельм и оба курьера – Кроун и Бодиско.

На «Палладе», как кажется Чихачеву, вид у матросов бравый, рослые все, плечистые, один к одному. Офицеры обступили прибывших. Объятия, расспросы. Выстроился караул, оркестр из четырнадцати трубачей. Вышел адмирал…

«Паллада» и шхуна «Восток» только что из Сингапура и Гонконга. В каютах у многих – обезьяны, попугаи и еще какие-то птицы. Масса китайских безделушек. Чучела черепах, змей и разных экзотических зверей.

Офицеры были очень благодарны всем трем курьерам, что с разных сторон привезли письма. С большим интересом слушали новости.

Политические новости более чем полугодовой давности, привезенные Николаем Матвеевичем из Иркутска через Камчатку, давно устарели. Еще на Сандвичевых, едва он выложил их, раздались веселые замечания. Но с тех пор события в Европе пошли еще дальше. Никто из курьеров, например, ничего не слыхал о неудаче чрезвычайного русского посольства в Турции[29]. Князь Меншиков, оказывается, взял обратно свои грамоты и покинул Турцию. Английская печать резко винит Россию в желании властвовать на Ближнем Востоке. Английский флот стоит в проливах. Тучи сгущаются, и вот-вот может вспыхнуть всеевропейская война.

После Англии «Паллада» побывала на островах Зеленого мыса, на Мадейре, на Капском мысу, в Гонконге, Шанхае. Офицеры всюду съезжали на берег, жили в лучших гостиницах, обедали в лучших ресторациях, с лучшими винами, ездили на загородные прогулки в отличных экипажах, привыкли к изобилию всяческих благ земных, к обществу благородных английских дам и девиц… Насмотрелись на цветных красавиц…

Несмотря на показавшуюся Чихачеву склонность палладских офицеров к сибаритству, тут все приведено в боевую готовность, это сразу заметно. И все эти молодые люди, конечно, готовы будут сражаться с отвагой.

– Что дальше? – спрашивали офицеры Чихачева. – Что будем делать в случае войны? Вы говорите, в Амур?

Чихачеву обидно. Русские офицеры с такой холодностью судят о том, что должно составлять предмет их гордости. Каково видеть скуку, которая охватывает этих отважных молодых людей при одном упоминании об Амуре!

«Легко сказать Муравьеву, чтобы я убедил адмирала!»

Курьеров пригласили к адмиралу. Как только Бодиско, задержавшийся несколько на палубе с капитаном «Паллады», лысым, молодым еще человеком, вошел в адмиральский салон, все невольно посмотрели на него.

И его ловко сшитый красивый темный костюм, подчеркивающий рост, стройность, красоту сильных ног, и лакированные туфли с обрубленными носами, и его многочисленные брелоки на жилете на обводной цепочке, а главное, спокойное, сытое, тонкое, но сильное лицо с густыми черными бровями, пышный шелковый шарф под белоснежным большим воротником, черные кудри, свободно вьющиеся, – все обращало на себя внимание и было необычным для чиновника. При всем том он был безукоризненно вежлив со всеми и почтителен с адмиралом. За обедом, разговаривая с ним, смотрел прямо, ровно, без тени подобострастия. Путятин – с усами по углам рта, прямые волосы зачесаны на сторону на пробор и чуть завиты.

Знаменитый писатель Гончаров, который в качестве секретаря посольства идет на «Палладе», что-то не появился. Говорят, у него нога болит.

Рассказы Федора Николаевича живо захватили всех. Бодиско быстро овладел за столом всеобщим вниманием.

«Америка и Америка, – подумал Чихачев. – Все про нее!»

Федор Николаевич серьезно и обстоятельно рассказывает подробности об эскадре Перри, о нем самом, о его офицерах, об энтузиазме, с которым американцы отправляли эскадру. Говорит веско, спокойно, без тени угодничества или восторга от присутствия адмирала.

«Но, господа! – хотелось крикнуть Николаю Матвеевичу. – Не будьте слепы. Что Америка, когда у нас есть своя Америка! Поглядите на Сибирь! Каков климат там, каков народ! Что за прелесть будут порты, да надо бухты исследовать, побережье занять. Займитесь этим, Христа ради! Разве это непонятно? Что же восхищаться Америкой, а пренебрегать тем, что есть у нас. Ведь все с малого начинается. Неужели вы не в силах увидеть в нашем зародыше – в экспедиции – великое дело? Ведь сам Бодиско, кажется, просветлел, как я ему сказал…»

Федор Николаевич ни словом не упоминал о Приамурье, не сказал: «Господа, обратите внимание на все, что скажет вам лейтенант Чихачев, присланный из Сибири. В руках экспедиции, в которой он служил, ключи к нашему будущему. Американцы уже теперь более, чем вы, заинтересованы будущим развитием на нашем побережье…»

Но Бодиско не сказал ничего подобного, может быть, имел в виду в будущем сказать.

У Николая Матвеевича вспыхнуло какое-то чувство, похожее на ревность. «Мы там старались в тяжелых условиях… Впрочем, кому тут до этого дело, и поминать нельзя, это непонятно».

«Ах, он сын посланника?» Николай Матвеевич в стороне скромно держится, но ведь он сын богатейших родителей, наследник одного из крупнейших в России состояний. Он вспомнил это сейчас с гордостью.

«Мое богатство я могу поставить себе на службу не хуже любого американца».

Он почувствовал себя членом этого общества, откуда его желали вытеснить, а он совсем не желал уходить. Он понял – нельзя позволить наступать себе на ногу, надо постоять за себя. И что он отстал, конечно, почувствовалось сейчас, но при желании мог бы ни в чем не уступать этому блестящему молодому человеку.

Опять слушая рассказы Бодиско, он подумал вдруг: «Да разве я не могу составить акционерного общества для разработки богатств Сахалина? Да, я могу своими личными начинаниями пробудить край. Надо бы с Геннадием Ивановичем посоветоваться. Что бы он сказал об этом?» Но на другой день, когда срочно пригласили к адмиралу, он почувствовал, что уж идет туда не в прежнем боевом виде, а ослабленным. Боевого духа, с которым он намеревался доказывать все адмиралу, не было, и это поразило Чихачева. Он подумал: «Неужели я безволен?»

Он подумал, что сегодня, видимо, адмирал заинтересовался письмом Муравьева, желает поговорить с курьером. Решили посвятить ему время и позаниматься как следует, после того как сначала перечли главное – петербургские бумаги. Решительная минута настала. Николай Матвеевич взял себя в руки.

Прибыв на фрегат, он услыхал в салоне адмирала пение священника, потом хор.

– Это у нас каждый день! – шепнул Николаю Матвеевичу молоденький мичман, заметив его расстроенный вид.

Чихачев вошел осторожно, как в детстве в церковь. Все офицеры и сам адмирал – с постными лицами, совсем не похожие на вчерашних. Служил иеромонах. Пел хор из матросов. Офицер управлял им.

Когда обедня закончилась и все разошлись, адмирал ушел отдыхать.

Чихачев отправился к себе. Под вечер, солнце еще не заходило, его снова вызвали на фрегат.

Глава двадцать четвертая

ПУТЯТИН

За длинным полукруглым столом целый военный совет.

– Отправляя эти бумаги, в Петербурге, конечно, не могли знать о происшедшем позже почти полном разрыве с Турцией и об угрожающей близости войны. Его высочество предписывает нам воспользоваться сведениями, которые доставлены ему из Восточной Сибири, о доступности устьев Амура с юга, из Японского моря. В случае возникновения опасности наша эскадра, по этим сведениям, может быть введена в реку. Нам предлагается установить там связь с нашими постами.

Так говорит адмирал Путятин, обращаясь то к командирам своих кораблей, то к своему секретарю, писателю Ивану Александровичу Гончарову.

Чихачев посажен прямо напротив Путятина и может разглядеть всех как следует.

Путятин сидит прямо в широком кресле, во главе большого стола. За его спиной угол с иконами.

По правую руку сидит капитан Константин Николаевич Посьет[30], такой же сухощавый, как адмирал. Чихачеву вчера сказали, что Посьет – знаток голландского языка, а японцы знают по-голландски, так как в Нагасаки у них голландская фактория, единственное поселение европейцев по всей стране.

Рядом с Посьетом знаменитость – писатель Гончаров, широколицый, с густыми черными бровями и светлым взором.

Лысый краснолицый капитан «Паллады» Уньковский[31] сидит на другом конце стола. Рядом с ним командир паровой шхуны Воин Андреевич Римский-Корсаков, высокий, с открытым лицом, видно лихой моряк. Это старый приятель и сослуживец Геннадия Ивановича. Он так и ест Чихачева глазами. Еще вчера подумалось, что так смотрят, когда желают поближе познакомиться.

За этим же столом командир «Оливуцы», на которой прибыл Чихачев, – лейтенант Назимов, и командир «Меншикова» лейтенант Фуругельм.

Адмирал стал расспрашивать Чихачева. Николай Матвеевич сразу заговорил с жаром.

Путятин иногда сухо покашливал, выражение лица его менялось, он слушал с таким видом, словно хотел посторониться, как будто неслись и пылали скачущие кони и надо было переждать, перетерпеть пыль.

– А-а, так вы сами служили в Амурской экспедиции у Муравьева? – спросил адмирал.

Вопрос и небрежный тон, которым он был задан, обдали Чихачева как холодной водой. Казалось странным, что адмирал так спрашивает, ведь в бумагах, только что им прочитанных, губернатор просит адмирала посетить и по возможности описать устье Амура. Посылается офицер для проводки судна, знакомый с лиманом. Когда, явившись на судно, Чихачев с Назимовым представились на юте адмиралу и потом на обеде, Путятин был довольно внимателен к тому, что говорили.

Чихачев отбросил чувство неловкости, помня, что от того, как он поведет себя, зависит судьба его товарищей.

Путятин заерзал в кресле. Скуластое лицо его выразило беспокойство, и взор, до того мягкий, вялый и довольный, стал колюч и зол.

Путятин и прежде не раз слыхал, что порты наши должны быть соединены надежным путем по рекам с развитыми внутренними областями России.

Теперь он получил приказание великого князя установить связь с Амурской экспедицией, что необходимо особенно на случай войны, – и принимал его как должное. Конечно, очень удобно укрыть эскадру в лимане. Но это только временное укрытие. А все планы Муравьева и радужные надежды его сподвижников, прозябавших, видимо, на неудобных устьях, адмиралу казались недостаточно основательными.

Японскую экспедицию, значение которой всемирно велико, Муравьев желал впутать в свои губернские дела.

Путятин прибыл с важнейшим поручением. Он должен открыть Японию для русских. Во время переговоров с японцами он намекнет, что в случае беды и опасности от американцев Россия подаст помощь. Японцы в свое время закрыли двери под носом у посла Рязанова[32].

Нужна гавань на побережье вблизи Японии и Китая. Эту сторону деятельности Амурской экспедиции адмирал из очень многих, одному ему известных обстоятельств мгновенно понял и принял, а, как можно понять из рассказов Чихачева, Муравьев ее еще не принимал. А Путятину она как раз представлялась единственно полезной.

– Уголь нашли? – вдруг тонким голосом спросил адмирал, вытягивая руки.

– Да, ваше превосходительство!

Судя по тому, что говорил курьер о Невельском, у которого он служил, и что пишет о нем Муравьев, из этого капитана тщатся раздуть важную особу. Конечно, и тут рука Муравьева!

– А вы знаете, – перебил адмирал Чихачева, – что Невельскому не очень доверяют в Петербурге? И вы не очень доверяйте, когда он станет доказывать, что у него уголь и золото! Уголь! Конечно, хорошо бы… Но…

Чихачев был в том задоре, который еще не успели тут укротить.

– Ваше превосходительство! – ответил он, слегка улыбаясь. – Как же я могу не доверять капитану Невельскому, когда я сам видел уголь.

– Вы видели угольные пласты?

– Я видел бухту, где уголь лежит на отмелях. А также видел уголь, привезенный оттуда, и сам слышал от мичмана Бошняка и его казака, который повсюду находил уголь. Позже я слышал подтверждение всего этого от поручика Воронина. А потом я сам рубил этот уголь на Сахалине.

Писатель Гончаров быстро взглянул на адмирала и чуть заметно улыбнулся, как подчиненный, когда давно досаждавшего начальника невзначай, но больно уязвит кто-то посторонний. В то же время во взгляде Гончарова все время были та самостоятельность и высота, которой нет у подчиненного чиновника. Рассказы Чихачева он слушал с большим интересом и проницательностью, как бы посылая ему взором безмолвное одобрение.

– Ну, что вы! Какой там уголь! – коротко махнул своей длинной рукой адмирал.

– Уверяю вас, ваше превосходительство. Целые скалы. Отличный. Не хуже кардифского. Будучи на Сандвичевых островах, я прочел в американской газете, которую я доставил сюда, что на Сахалине есть уголь. Американцы знают об этом, заинтересовались этими залежами, и, по сведениям, которые открыто и публикуются, коммодор Перри часть эскадры отделяет для обозрения берегов Сибири и Сахалина.

Адмирал замер, подняв брови. «Ах, в американских!» – как бы говорило выражение его лица.

– Ваше превосходительство, Сахалин не принадлежит Японии.

Тут голова у Путятина затряслась.

– Я сам знаю, что не принадлежит!

– Я был на Сахалине. Японцы, конечно, постараются захватить его и…

– И? И? Ну, и? – замахал руками и завизжал Путятин.

Путятин молча несколько раз махнул рукой, как бы предваряя попытки Чихачева снова заговорить. Потом адмирал встал. Лицо его стало строгим и серьезным. Кивком головы он дал знать присутствующим, что этот разговор окончен и он отпускает всех. Взглянул на Чихачева, как бы показывая, что прощает его.

С адмиралом остались Посьет и Гончаров.

«Комик какой-то», – выходя, подумал Чихачев.

Чихачеву не удалось сказать всего, что надо было.

А уже наступила ночь и кругом темь. Чуть отделяются горы на фоне звездного неба. Бонин-Сима, теплое море, тепло – все потеряло прелесть, так грубо поступил адмирал…

Подошел Римский-Корсаков. Чихачев почувствовал, как он в темноте радушно улыбается. Протянул руку и пожал крепко.

– Я очень рад, Николай Матвеевич, услышать все ваши рассказы! Отлично! Так пойдемте в кают-компанию… Разве вы никогда ничего не слыхали про нашего адмирала? – весело спросил он, спускаясь чуть впереди Чихачева по трапу.

Чихачев почувствовал, что отношение к нему переменилось. Видимо, смело держался и на него обратили внимание.

– Ваша экспедиция Амурская, – заговорил Римский-Корсаков, – очень меня занимает. Ведь даже начальника вашего я прекрасно знаю, служил с ним на «Авроре» и учился с ним одновременно.

Римский-Корсаков почувствовал в симпатичном курьере из Иркутска человека с убеждениями и достоинством и решил заговорить.

В кают-компании ужин великолепный, подали очень вкусное легкое вино.

Расспросы и рассказы продолжались. Пришел адъютант барон Криднер[33] и сообщил Римскому-Корсакову, что Чихачев назначается к нему на судно, а лейтенант Шлиппенбах переводится со шхуны на «Палладу».

– Хороший признак! – сказал Римский-Корсаков. – Я так и знал! Ведь если идти для установления связи с экспедицией Невельского, то мне со шхуной придется!

Криднер присел, сказал, что японки, говорят, особенно хороши, и со вздохом предупредил Чихачева, что при адмирале на эту тему приходится держать язык за зубами.

Чихачев понимал, что и здесь людям нелегко. Вон какой штормище перенесли, фрегат плох, опасно их плавание. Была у них и цинга, и холера, на днях двух матросов похоронили.

– Я откровенен буду с вами, – говорил по-французски Корсаков, идя с Чихачевым на вельботе к себе на шхуну. – Вы пытались заинтересовать адмирала. Но это трудно. Однако когда он все увидит, то сам поймет. Расскажите откровенно, что такое Амур? Как живет там Геннадий Иванович?

Вельбот пристал к борту паровой шхуны.

Офицеры поднялись на палубу. Вещи Чихачева унесли.

– Пойдемте в мою каюту. Я очень, очень рад, что вы будете у меня служить.

Корсаков был очень воодушевлен предстоящим открытием Японии, придавая этому огромное значение, и уверял Николая Матвеевича, что с Японией разовьется торговля.

– Камчатка, Аляска, Охотский край оживут необычайно. Адмирал все прекрасно знает! Ведь на эскадре штурмана Халезов и Попов[34]

– Позвольте…

– Да, да… Александр Антонович Халезов был старшим штурманом Геннадия Ивановича на «Байкале». Он и Лев Попов производили описи устья реки и лимана. Адмирал многое знает от них. Получив ныне почту и распоряжение великого князя, сразу же пригласил Халезова. Я познакомлю вас. Халезов прозван у нас Дедом за то, что бывал всюду. А Лев Попов переводится ко мне на шхуну. Значит, готовится экспедиция в лиман, и вы одержали победу!

На другой день Чихачева снова пригласили к адмиралу. Командиры судов и Римский-Корсаков уже там.

– Великий князь пишет, что следует установить связь с Амурской экспедицией на случай войны, – сказал адмирал. – Для промеров надо послать шхуну. Об этом же просит и Муравьев. Если действительно есть уголь, то мы это исследуем!

Чихачев заметил перемену. «Чье это влияние? Или сам одумался?» Путятин сказал, что окончательно с посылкой шхуны все решится в Японии.

– Не будем, господа, загадывать! Дайте сначала прийти в Нагасаки! Как бог даст!

«Кажется, он в самом деле все обдумал», – решил Чихачев. Путятин сказал, что прочел газеты, привезенные с Сандвичевых островов.

– Если вход в реку есть, то честь Невельскому! – сказал Путятин, отпуская офицеров.

«Умри, Денис, лучше не напишешь!»[35] – подумал Римский-Корсаков, выходя из каюты адмирала и натягивая фуражку покрепче.

Чихачева познакомили с Халезовым. Коренастый, сухощавый офицер. Он был очень сдержан при упоминании о Невельском, словно об этом ему запрещено говорить.

Чихачев и Корсаков вернулись на шхуну. Воин Андреевич становился откровенней.

Чихачев замечал, что, кажется, тут принято острить по адресу адмирала.

– А как вам Гончаров? – спросил Чихачев. – Вот этот, я думаю, все опишет. Мог бы разобрать все по косточкам! В том числе и адмирала.

Римский-Корсаков не ответил. Если про адмиралов можно говорить что хочешь, то с художником, полагал Воин Андреевич, надо осторожнее, это нежный, сложный инструмент…


Перед обедом Путятин в каюте, залитой по полу солнцем, сидел за столом в приятной тени в халате, надетом на голос тело, прямой, сильный, рослый, и быстро писал.

Голова его чуть наклонена на сторону, а на лице хитрейшее выражение. Он делал этой бумагой тонкий ход, хотя пишет пока начерно.

Перед отъездом Путятина из Кронштадта в Англию решено было, что экспедиция наша будет поддерживать самые дружественные отношения с американцами и действовать в согласии и контакте с Перри, о чем он будет поставлен в известность и прямо Путятиным, и через Вашингтон.

Но в то же время следовало проводить независимую твердую русскую политику, которая в основе отлична и противоположна американской, и дать это понять японцам.

Подчеркивать, что русские пришли как добрые соседи, и, не хуля американцев, доказать на деле разницу действий их и русских и так уравновешивать влияние. Американцы пойдут в Иеддо[36], в столицу, куда иностранцам доступ воспрещен, то есть они идут на риск и на оскорбление. Русские, уважая традиции и обычаи страны, шли лишь в Нагасаки.

Путятин решил во всем проявлять благорасположение к японцам и терпение. Осторожно внушать японцам, что русские ставят себе совершенно иную цель и действуют иными способами, не трогают обычаев страны.

Конечно, американцы делали очень смелый шаг и отставать от них не следует, но это особая статья. Нам нужны открытые порты, договор о торговле, но не для захватов в Японии, а для того лишь, чтобы американцы не захватили Японию и не стали угрозой нам. В этом Путятин уверен твердо.

Путятин должен не только открыть Японию в согласии с американцами.

Это секрет политический. Сердце православного и верноподданного радуется, что предначертания государя начнут скоро воплощаться, хотя на эскадре о тайной цели экспедиции никто точно не знает.

Итак, Путятин писал, но не японскому правительству, а Невельскому.

Главное в письме – просьба пока не распространять влияние Амурской экспедиции.

Он также сообщал, что посылает шхуну.

Пока что деятельность на Востоке адмирал начинал с того, что своих надо осадить, чтобы не мешали.

Он написал и стал молиться.

Когда-то Путятин был тяжело болен и поклялся пойти в монахи, если бог дарует исцеление. Но не пошел. Он стал богобоязнен и все с тех пор молится и других заставляет. Он надеется, что совершит христианский подвиг на Востоке, приведет здесь народы в соприкосновение с православием.

Помолившись, Путятин вызвал Посьета и Уньковского. Он назначил отплытие на утро.

У борта «Паллады», задумчиво глядя на воду, в которой грациозно танцевали огромные медузы, то распуская, то сжимая розовые и голубые зонты, стоял Гончаров.

В плавании он все время чувствовал себя отлично, «оздоровел», окреп, особенно после того, как пошли из Англии к югу. Виды на будущее – отличные. Намеревался после плавания, скопив деньги, отправиться на воды за границу.

На его обязанности – составлять деловые бумаги. На первых порах Гончарова обучал этому искусству сам Путятин. Кроме того, Иван Александрович вел дневник экспедиции. Была и «своя» работа, писал в Петербург друзьям, да впечатлений так много, что увлекаешься и получаются целые отчеты.

Кроме того, писал очерки путешествия – это уже для печати, тоже в виде писем, все более о нравах и жизни людей, о природе и быте разных стран и, сколь возможно, чтобы ухо не резало, кому не следует, – о том деловом движении, что происходит в мире. Русская публика должна об этом знать и не обольщаться могуществом своего воинства и парадами. Наступало иное время, век машин и торговли. Жестокостью и жадностью все двигалось вперед. В Маниле фабрики оснащены новейшими машинами.

Гончаров своими очерками открывал русской публике широкое окно в мир. Писать же о служебных делах нельзя – все секретно. Да они и не представляют особого интереса.

В жару трудно работать, но Иван Александрович заставлял себя, и дело шло. Выглядел он щеголем, отрастил маленькие дипломатические бакенбарды «котлетками», обзавелся обводной цепочкой на жилет с самыми модными брелоками.

Все шло как нельзя лучше, да в Китайском море попали в страшный тайфун. Гончаров прекрасно переносил качку, но тут началась вдруг рожа на ноге, он слег. Теперь почти поправился, выходит из каюты. А во время болезни обычно собирались к нему офицеры.

Помимо деловых бумаг, личных писем и очерков, мысли Ивана Александровича заняты Обломовым. Фигуру эту находил он очень важной. Путешествие убедило его в этом еще более.

Вокруг, казалось, не было почти объектов для наблюдения по этой «статье». Но Иван Александрович и тут вышел из затруднения. Прежде всего он сам из себя старался произвести характер, подобный Обломову, и наблюдал за ним. Другие замечали, что Гончаров по временам ленив не в меру, и объясняли это тем, что он хандрит и скучает, и еще набалованностью: с ранних лет не прошел он суровой жизни в корпусе.

Часто писатель создает характер, знакомый по себе, но противоположный своему, то есть тому, который получился из-за развития одних, а не других качеств человека.

Гончаров чувствовал в себе полную противоположность Обломову и в то же время находил в себе его качества. Более того, он даже старался иногда рисоваться перед окружающими обломовскими свойствами, как бы в поисках резонанса, чтобы и другие приоткрылись.

Из самого себя он делал как бы лабораторию, в которой изобретался Обломов. И Иван Александрович энергично и внимательно, как настоящий ученый, изучал свое изобретение трезвым взором.

Вот в мире великое движение происходит, англичане пробуждают ударами своего бича Африку, всюду англичанин – холодный, расчетливый и жестокий, в черном фраке и круглой шляпе.

Гончаров желал бы видеть и в своей стране развитие. Но без этого зверства, жадности.

Право, в сравнении с англичанином Обломов кое в чем выигрывает. Он честен до глубины души, благороден. Натура у него чистая, высокая. Много, много хорошего в нем. Если при этих качествах развивалась бы в нем энергия! Может ли это быть?

Все это изучалось на окружающих и проверялось в собственной лаборатории.

В Обломове предстояло изобразить русскую натуру, милую и родную, честную до мозга костей, но часто беспомощную.

Рисуясь, что ленив и не может двигаться иначе как в паланкине, Гончаров, когда надо было, вскакивал, однако, на коня, набивал себе зад, но терпел и учился ездить и потом скакал отлично, хотя прежде совсем не умел. Шел по бурному морю в лодке с китайцем, чуть ли не хунхузом. В Гонконге, как бы невзначай, забрел в английскую крепость, посмотреть, что она собой представляет. И это не для отчета Путятину, а лишь ради эксперимента.

В то же время целые дни проводил, лежа на диване. Даже в бурю любопытно не идти наверх и пролежать, когда все старались быть на ногах и на воздухе.

Словом, он не стеснялся показать себя человеком сухопутным, «натуральным», полной противоположностью энергичным и дисциплинированным морякам и среди них был заметен. Содрогался от мысли, что толстеет, и чувствовал к себе отвращение за это, и в то же время любопытно было, как от этого и мысли становятся тяжелей, неповоротливей.

«Прочь эту тяжесть!» – решал он, удостоверившись, в чем желал, и, когда надо, бывал смел, быстр. И все время работал.

Адмирал не видел всего этого и не понимал, хоть и посол и командующий, а ведь и ему это не скажешь. Он все толкует по-своему и, кажется, не совсем доволен Гончаровым. Чего-то еще хочет?

Путятин – человек дельный, старательный, хотя и ограниченный, потому что подражает англичанам в привычках. Он судит о России, как будто бы и она – остров.

Адмирал хотел от Ивана Александровича чего-то своего. «Да нет, хватит с него и того, что делаю. На казну за жалование тружусь честно. Веду дневник и записки, хватит и этого в такую жару. И так сижу за столом, как зимой в Петербурге».

Встречи на Бонин-Сима оказались интересней сверх всяких ожиданий. Бодиско с его видом, брелоками и рассказами уж очень хорош! Гончаров увел его вчера в свою каюту; нашлось много общих тем.

«Любопытно, что и мы через Амур выходим на берега океана по пути наиболее удобному! Значит, и у нас началось движение!»

Вчерашние рассказы Чихачева Гончаров слушал с интересом. На далеких берегах Сибири люди старались что-то сделать. Но от рассказов о всех этих подвигах в лесной и ледяной пустыне в то же время повеяло знакомой сухостью нашей жизни. Почувствовалось, как безмерно трудно сделать в России что-нибудь. Не лед, не пустыня страшны, а мертвенность бюрократической жизни, застой. Что смогут сделать участники нашей голодной экспедиции?

Почему у нас на Руси глухо, когда есть и умы и таланты?

Следовало бы многое честно описать, но это не для очерков путешествия. Писать надо так, чтобы ударить в самую сердцевину, обнаружить причину всех причин. Но для этого придется изображать не странности и заблуждения Путятина.

Многое, очень многое приходит на ум такое, что придется выразить не в очерках, а в ином, совсем ином сюжете. А пока Гончаров благодарен судьбе, что видит мир.

Глава двадцать пятая

В ЯПОНИИ

Эскадра идет бейдевинд[37], левый галс, восемь узлов[38]. Видны берега Японии, сказочной, таинственной, закрытой для европейцев страны. Римский-Корсаков так мечтал побывать здесь! Заманчиво увидеть наконец Японию! Вот счастье!

Офицеры наверху рассматривают берег в трубы, переговариваются.

– Горы такие же, как и всюду!

– Господа, вот эта гора, слева, прямо как на японской гравюре! – восклицает краснощекий лейтенант Зеленой.

– Да, совсем неплохо бы арендовать тут порт! Стоять эскадре круглый год в подобном климате. Общество прелестных японок!

– Ну, вы, барон, еще не видели ни одной японки! Раненько… – ворчит штурман Халезов.

Море светло-зеленое, иногда накатит волна в слабой пене как искрящееся шампанское.

От берега навстречу эскадре пошли японские лодки.

На «Палладе» подняли сигнал.

На брам-стеньгах[39] всех четырех судов эскадры сразу же взвились белые значки, на каждом красная надпись по-японски: «Русское судно».

Японские лодки приближались. Гребцы на них медно-красные от загара, совершенно голые, у каждого только узенькая повязка под пахом. Гребут стоя, ловко, в каждой лодке по шесть человек, седьмой на корме и правит и помогает грести. Одна из лодок подошла к фрегату, другая – к шхуне. Видно стало, в кормовой будке сидят какие-то японцы в серых халатах. Один из них встал и подал на длинной палке письмо. Матрос принял, голые японцы дружно затабанили веслами, лодка отошла. Матрос отдал письмо капитану. Офицеры столпились.

– О-о! Господа, по-французски письмо написано! – воскликнул Воин Андреевич. – Много вопросов. Прекрасный французский язык! Соблюдаются все правила дипломатии! – Он перевернул бумагу. – А вот те же вопросы по-английски! «Имя и флаг судна. Цель прибытия. Имя командира. Какой груз».

– А мы предполагали, что они говорят только по-голландски!

– Вот так японцы! Да это, господа, то же самое, что в любом из европейских портов! – воскликнул молодой инженер Зарубин.

Римский-Корсаков подумал, что это уж очень походило на готовность общаться с европейскими нациями. Кажется, наши представления о японцах и Японии не совсем верны. Он пожалел, что смотрел на палку, когда лодка подходила, а не заметил выражения лица у того, кто письмо подавал. Он читал вопросы дальше: «Нет ли спасенных от крушения японцев?» Это уж совсем замечательно. А говорят, они не принимают своих, спасенных иностранцами.

За фрегатом плыли японские шлюпки с медно-красными гребцами. За шхуной – тоже…

Ветер менялся. Эскадра лавировала, не входя в бухту. Путятин честно следовал своему плану – ничего не делать без согласия японских властей.

Под вечер к фрегату подошла большая лодка. С «Паллады» просигналили: «Прибыл чиновник с разрешением от губернатора войти в бухту».

Фрегат пошел вперед под всеми лиселями[40], там вызвали наверх музыкантов. Их трубы ярко сверкали в лучах склонившегося солнца. Оркестр грянул «Боже, царя храни».

На юте фрегата стоял адмирал, окруженный множеством своих офицеров.

На шхуне тихо. Машина не работает, идут под парусами.

– Посмотрите, господа, на острове нижняя батарея поставлена с соображением и со знанием дела, – заметил Римский-Корсаков, обращаясь к своим офицерам. – Она обстреляет суда на подходе – вдоль, а на проходе – поперек!

– На каждой по шести орудий! – заметил Чихачев.

– Несколько медных, тяжелого калибра, на корабельных станках, – отходя от острова, не отрываясь от подзорной трубы, говорил Воин Андреевич.

Эскадра прошла узость и острова, вошла в бухту среди гор. Суда отдали якоря.

– Воображаю, как адмирал торжествует, – говорил Римский-Корсаков, – получил чуть ли не приглашение от японцев – войти к ним в бухту! Явная победа!

Кругом масса японских лодок с живописными фигурами в ярких и серых халатах, с голыми гребцами. Возвышенности берега отлично обработаны, как укрыты листьями зеленой бумаги разных оттенков, дальше – масса садов… На обвалах берега почва красноватая, видно, глинистая. «Мы в Японии, она кругом нас, со всех сторон, явилась вдруг!»

«Вход в Нагасакский рейд легок, ибо нет нигде скрытых опасностей и везде берег приглуб, – наскоро записал в своем дневнике Римский-Корсаков, собираясь на фрегат. – Так что можно входить без особенных стараний о пеленгах и курсах, держа карту в руках, как бы гуляя по городу с планом».

Воин Андреевич отправился с рапортом на «Палладу». Там множество японцев. Одних угощают, другие ходят по фрегату и все рассматривают.

Один рослый горбоносый японец шел и называл пушки:

– Карронада[41]! Еще карронада!

«И не ошибется!» – подумал Воин Андреевич.

На другой день с раннего утра он со шхуны рассматривал цветущие берега, цепи лодок, перегородивших бухту, и батареи.

День прошел без толку. Японцы приезжали на фрегат, уезжали, опять являлись.

На третий день Воина Андреевича вызвали на фрегат. Туда явились чиновники от губернатора. Посьет вел переговоры с ними. Римский-Корсаков оказался нужен «для свиты».

Слушая переговоры, он сразу почувствовал, что японцы ведут дело ловко, никакого желания отвечать толком и по существу дела не имеют и что, несмотря на вежливость, готовы сопротивляться.

Посьет попросил прислать зелени и живности. Один из чиновников, вдыхая в себя воздух и кланяясь, ответил, что сначала надо решить дело о том письме, которое привезено из России для императора Японии.

– Но зачем же одно письмо, – сказал он, – везли на четырех судах?

«Срезал Посьета!» – подумал Римский-Корсаков.

День за днем приходилось ему являться на фрегат и присутствовать при переговорах.

«Сижу без дела! Японцы и на берег нас не пускают. Долго ли все это продлится? А Чихачев бесится, говорит, что промедление смерти подобно».

В кают-компании за столом офицеры острили. Поговаривали, что японцы не считаются с нашей вежливостью, что англичане, верно, действовали бы решительней, в таком случае и американцы не станут церемониться. Адмирал говорил:

– Терпение, терпение и терпение, господа! Пусть японцы увидят разницу!

Но и его раздражала уклончивость и медлительность японцев, и он, как и его помощники, советовал Гончарову описать все их церемонии и увертки.

Гончарова самого выводила из себя политика японцев. Он заранее знал, что так должно быть, но часто раздражался против них, как и против адмирала, который вел дело под стать японцам.

«У японцев нет, видно, буржуазии, все чиновничество, и все омертвляется от этого. Неинтересно в Японии пока что. Вельможи их смешны!»

Капитана потребовали к адмиралу.

Час ранний. Японцев на фрегате нет. «Зачем бы?» – подумал Римский-Корсаков, поднявшись на палубу.

Его провели к адмиралу.

– Запаситесь пресной водой и утром поднять пары, выйти из бухты, чтобы японцы видели работу машины. Отправитесь к устью Амура с письмами Невельскому и Муравьеву! – приказал Путятин. Он улыбнулся и добавил, что надо произвести промеры фарватера, ведущего в амурский лиман из Японского моря. – Отпускаю вас на пять недель.

– Но, ваше превосходительство…

– Только на пять. Спешите. Помните, на устье Амура может быть почта с известиями о войне!

Путятин видел, что японцы будут тянуть переговоры и придираться ко всякому пустяку. Он решил, что надо срочно все объяснить Невельскому. По возвращении с Амура шхуна пойдет в Шанхай, возьмет там почту для эскадры и передаст письма адмирала, которые сухим путем пойдут через Китай, Монголию и Сибирь в Россию.

Адмирал дал наставления Римскому-Корсакову, как держать себя с Невельским, объяснить все и настаивать на своем.

– Сахалин наш! Когда трактат будет заключен, я сам исследую и займу Сахалин, – сказал он. – С богом! Собирайтесь! Явитесь вечером проститься и за письмами.

«Передать я все передам, – подумал Воин Андреевич, – и письма, и на словах, но уж уговаривать Невельского – увольте! Да Геннадий Иванович и сам не такой дурак, чтобы поддаваться!»

– На Сахалине, даст бог, угля наломаем и запасемся, – говорил Воин Андреевич, осматривая в этот день с инженером Зарубиным запасы топлива.

Пока что шли на американском угле[42]. Адмирал выказал большую ловкость в Шанхае, раздобыл через консула Штатов для шхуны «Восток» восемьдесят тонн угля из тех запасов, которые с большими затруднениями доставил туда для своей эскадры адмирал Перри и запретил наистрожайше тратить. И на этом угле пошли мы в Японию «уравновешивать» влияние американцев.

– Перри узнает, волосы себе вырвет, – говорил Римский-Корсаков. – Потеха! Единственно, что сделали в Японии, – выморили клопов из всех кают и помещений.

– Зачем нас держали?

– Как же! Нельзя отпустить единственное паровое судно! Пусть японцы увидят! А то у американцев пароходы, и мы не хуже!

К ночи шхуна была под парами. Дым с искрами валил из трубы в темноте южной ночи. Масса огоньков цепями окружала эскадру. Это поперек бухты и по ее берегам протянулись ряды дежурных японских шлюпок, выставленных нагасакским начальством. А на носах у лодок круглые бумажные фонари. Впрочем, бог знает, все ли круглые. Наверное, есть разные…

Римский-Корсаков все эти дни ждал, когда же адмирал пошлет его к устью Амура.

И вот сейчас, когда он получил желанное приказание, почувствовал страх и робость, как ему представлялось, от сознания всей важности и огромности тех задач, что были перед ним. Да, это счастье, конечно! Но и ответственность-то какова!

Глава двадцать шестая

ЗАПАДНЫЙ БЕРЕГ САХАЛИНА

… корветские офицеры, с маленькими камчадалами, певчими, затеяли серенаду из русских и цыганских песен. Долго плавали они при лунном свете около фрегата и жгли фальшфееры.

Скучновато: новостей нет и занятия как-то идут вяло. Почиваем, кушаем превосходную рыбу ежедневно, в ухе, в пирогах, холодную, жареную, раков тоже…

…а шхуна? Вот уже два месяца, как ушла… А ей сказано, чтоб долее семи недель не быть[43].

И. Гончаров. Фрегат «Паллада»

Ясный, теплый день 29 августа.

Воин Андреевич с большим интересом рассматривает в трубу сахалинские горы и долины.

– Первое впечатление от этого острова очень приветливое и заманчивое, – говорил он, обращаясь к своим офицерам, лейтенанту Чихачеву, и мичману Анжу, и инженеру Зарубину.

Тут же, у входа в рубку, штурман – подпоручик Попов. Он чувствует себя именинником.

Пейзаж непрерывно сменяется. То выступят скалы, то откроется пожелтевший луг, похожий на скошенную ниву, то опять пойдет хвойный лес на сопках. Некоторые сопки остроконечны, а вершины их наги и желты. Погода тихая, солнце в зените, берег и море залиты лучами, палуба блестит.

Донесся запах пихтового леса, которого давно на шхуне никто не слышал. Запах нежен, свеж и напоминает о родине.

– Как не радоваться, господа, – говорит Римский-Корсаков, – когда идем в край неизведанный, по следам Лаперуза, Браутона и Крузенштерна, людей известных в истории мореплавания! И сам чувствуешь себя этаким Воином Андреевичем Лаперузом!

На месте Воина Андреевича, отправившись в такую командировку из Японии, другой проклял бы судьбу. А у него было такое настроение, словно он наконец дорвался до настоящего дела.

Бюрократическое правительство даже здесь, в далеком плавании, заставляло нести тяжкий лишний груз, который всегда и всюду дает себя чувствовать русскому человеку. Это проклятие, в виде правительственной опеки, отправляется за русским кораблем в любое странствие. Путятина не любили, избегали, старались не думать о нем, как и о неприятностях, которые он приносит. На первых порах забыть все это было легко. Но с течением времени становилось все трудней. Терпеть больше всех приходилось капитану «Паллады» Уньковскому. Он иногда горько шутил и упрямствовал, чем приводил в бешенство Путятина. Он противился адмиралу в пустяках, делал это нарочно, так как ему надоело терпеть.

После Уньковского вторым мучеником на эскадре Воин Андреевич считал себя. Командир «Паллады» не раз отводил с ним душу.

– Боже мой! – говорил Уньковский про адмирала. – Да в той голове, право, пусто, мякина. Вот на крамолу у него нюх поразительный! Он всюду ее ищет, за всем смотрит. А куда плыть, когда отплывать, сам решить не может.

Много обидных и злых мыслей являлось и в голову Воина Андреевича. Теперь он очень ждет встречи со своим старым товарищем Геннадием Ивановичем.

Попов кинулся с юта в рубку с видом охотника, заспешившего за ружьем. От мыса Крильон – южной оконечности острова – он ведет съемку. «Для проверки Лаперуза и для практики», – как сказал капитан.

В сорок девятом году, когда шлюпки с «Байкала» нашли вход в лиман, Попов был с Невельским на промере южного пролива. Теперь ему предстоит войти в лиман тем же фарватером, но с юга, и описать все заново.

«А Невельской, говорят, теперь женился, командует экспедицией, настроил в этих краях постов. Что-то там у них?» – думал он.

На берегах всюду виден отличный лес.

– На Сахалине уголь. А ведь теперь уголь возят в Китай и на Сандвичевы острова из Европы и продают по тридцать долларов за тонну. Япония откроется – тоже потребуется уголь, – рассуждал вечером в кают-компании Чихачев. – Я уверен, что если бы на Амур и на Сахалин переселить сто тысяч народу, то через десять лет богатство жителей исчислялось бы многими тысячами. Пока это мечты несбыточные. Но вот я кончу походы и непременно составлю капитал на акциях для разработки природных богатств Сахалина и Приамурья!

Римский-Корсаков знал, что Николай Матвеевич – наследник большого состояния. Он, конечно, мог мечтать о компании. Видно, Бодиско заразил его.

– Такая компания могла бы устроить пароходное сообщение между Россией и Америкой!

– И я пожертвую однотретное жалованье и куплю одну акцию вашей будущей компании! – полушутя заявил командир судна, чувствуя себя в этот момент как бы зависимым от своего богача лейтенанта.

Римский-Корсаков когда-то дружил с Геннадием Ивановичем, но у каждого были свои замыслы. Невельского привлекали открытия, а Воина Андреевича – машины и конструкции судов. Теперь Невельской требует машин, он без них бессилен. А Римский-Корсаков рвется к открытиям, он увлечен, воодушевлен подвигами Невельского, ему тоже хочется внести свою лепту в общее дело. И он вносит ее, и это радует, освежает душу, словно он сам совершает что-то очень важное. Да и в самом деле! Как подумаешь, ведь он ведет в лиман Амура за всю историю реки первое паровое судно.

На другой день судно бросило якорь в небольшой бухте. На берегу видны строения. Корсаков, Чихачев и доктор Вейрих на двух шлюпках с вооруженными матросами пошли к берегу.

Их встретили чернобородые и лохматые айны в рубахах из травяной рогожки. Началась меновая. Айны отдали Корсакову пуда два свежей лососины за нож.

– Хватит, ваше благородие, на четыре варки! – приговаривал, сбрасывая тучных рыбин в корму шлюпки, усатый и чернобровый боцман Асаян.

Один из айнов принес кусок каменного угля.

– Гладкий и твердый в изломе! – удивился Корсаков.

– Настоящий антрацит! – сказал Зарубин.

За строениями по долине – высокая трава. По склонам гор – пихта, ель, дубняк, клен. У ручья – дубы и огромные ясени.

– Здешний климат, видно, не так суров, как наш петербургский! – заметил Воин Андреевич. – У нас в Петербурге ясень растет только посаженный, а здесь – в естественном состоянии. А вот тополь, ольха, пробковый дуб!

Вошли в жилище айнов, познакомились с женщинами. Корсаков и Чихачев ходили со стариками в горы.

Ледяная вода в ручье, кругом много дубов, русские березы. И на морском берегу, и на отмелях у речек – золотистый песок. Масса родников! Тут же заросли бамбука.

«В Японии никого на берег не пустили, так хоть тут бамбук посмотреть. Растительность густая, мощная. Почва только ожидает обработки!» – думал Воин Андреевич.

Айны объяснили, что зимой бухта эта не замерзает.

… На следующий день горы на берегу стали выше. Их кряж подошел к самому морю. Повсюду крутые каменные отвесы, а выше – остроголовая россыпь пихт. С гор падают по камням белые от пены потоки воды. Один низвергался прямо в море огромным водопадом, другой, падая с высокой скалы, рассеивался, превращался в дождь. Аромат пихтового леса сегодня особенно густ.

– Вон черные потеки на скалах, – сказал инженер Зарубин, – это от угля.

– Неподалеку должен быть мыс Дуэ, около которого, по глазомерной карте Бошняка, находятся главные залежи каменного угля, – объяснял Чихачев.

Среди моря видны три скалы под берегом…

– Вот и мыс! Залив Жонкьер! – воскликнул Николай Матвеевич.

После обеда капитан с Чихачевым и доктором Вейрихом съехали на берег.

У первого же утеса Вейрих заметил узкий, в палец толщиной, слой каменного угля.

«Трудно представить себе, как мы были обрадованы таким открытием, – писал вечером в дневнике Римский-Корсаков, – с каким рвением пустились дальше в горы и по берегу отыскивать драгоценный камень. Я думаю за других, а за себя даже и ручаюсь, что открытие золота не могло бы порадовать нас больше».

Офицеры и матросы расползлись по скатам гор. Чихачев на высоте ста пятидесяти футов нашел жилу каменного угля, идущую косо, через весь холм.

На следующий день опять весь экипаж искал уголь. Чихачев, идя по берегу моря, нашел два богатых пласта.

– Идут вертикально, – следовательно, удобно брать.

Попов на шлюпке отправился обследовать устье речки.

– Для таких судов, как наше, – доложил он, возвратившись, – речка доступна в высокую воду!

– Следовательно, – заключил его рассказ Воин Андреевич, – в ловких руках, по соседству с такими залежами угля, место это со временем может стать бойким, торговым и благоприветливым портом!

Чихачев в поисках угля дошел до селения и возвратился с целой ватагой гиляков.

– Невельского знаем! – заявил по-русски один из них, почтенный на вид, с проседью в лохматых волосах, одетый в шубу из черного медведя.

Тут же его товарищи, кто в тюленьей шубе, кто в русской рубахе. Все босые.

Римский-Корсаков поразился, услыхав из уст этого народа имя своего старого товарища.

Утром матросы ломали уголь, набирали его в мешки и относили к шлюпкам.

– Даром, ваше благородие! – радостно говорили они капитану. – Бери сколько хочешь!

– Какая благодать! Прямо всюду уголь!

Вся команда перемазалась углем. Свезли котлы и стали греть воду. Вечером в палатке устроили паровую баню.

– Зайдем сюда обязательно на обратном пути! – говорил Корсаков.

На судне жгли уголь в топке.

– Горит отлично! Не хуже валлийского! – говорил Зарубин.

– Даром, Воин Андреевич! – приговаривал пожилой кочегар. – Пять тонн нагрузили! Вот богатеющие места!

Римский-Корсаков только дивился в душе, чему радуется команда. Разве им есть какая-то выгода от того, что уголь берем даром?

Попов не выпускает из рук инструментов.

Появился Татарский берег. Он угрюм, скалист, похож на берега Скандинавии.

Сахалинский тоже становился суровей. Местами на нем сплошные пески. А вдали лесистые возвышенности.

Оба берега начинают сближаться. Горы пошли ниже. Местами на обоих берегах сплошные леса хвои и березы.

Шхуна не раз садилась на мель, приходилось возвращаться.

«И то просто, когда есть уголь! Какая прелесть – судно паровое!» – думал Чихачев.

Но и это судно временами так садилось, что приходилось часами работать, прежде чем удавалось стянуться.

Вечереет. Впереди бушует бурун.

– Возможен риф! – говорит Римский-Корсаков. – Против такого чиновника нечего храбриться.

Отдали якорь и стали ждать утра.

Солнце всходило, когда между двух мысов вошли в лиман.

– Хорошо, что я вчера вовремя остановился! – говорил капитан, очень довольный тем, что наконец убедился сам и может теперь доложить адмиралу, что фарватер существует.

«Итак, мы теперь в лимане Амура, к которому проложили путь сами, и я благодарю бога за то, что он дал мне довольно смелости, чтоб предпринять и вполовину кончить такое дело, которое может иметь влияние на судьбу этого края и тем принести пользу России. Стараюсь заставить молчать свое тщеславие, но едва ли хватит на это хладнокровия, – записал в свой дневник Воин Андреевич. – Стали мы на якорь в самый полдень, а после обеда я съезжал на берег к селению Уаспо и с удовольствием прогулялся по лесу, сбирая бруснику. Это сбирание ягод пахнуло на меня какою-то свежестью, чем-то молодым, беспечным. Что может быть соединено с подобным занятием, как не идея полного досуга и отдыха! После вчерашних и сегодняшних напряжений внимания и предприимчивости мне эта мелочь доставила очень отрадное чувство».

Глава двадцать седьмая

В УСТЬЕ АМУРА

Огромный амурский лиман, который гиляки называют Малым морем, оказался, как и предупреждали Чихачев и Попов, усеянным мелями. Шхуна часто садилась на них.

Лиман местами глубок. Ветры дуют тут почти беспрерывно. Погода переменчива. Под темными высокими тучами прибрежные горы иногда кажутся огромными и грозными. То горы скрыты, низкий слой рыжего тумана мчится при сильном ветре. Туман негуст, где-то близко солнце, оно просвечивает временами и вдруг брызнет сквозь разрывы, и зажелтеет вокруг мутная, взбитая на мелях вода. Далекой полоской синеет на горизонте Сахалин.

Гиляк-лоцман, взятый в одной из прибрежных деревень, вместо помощи чуть не погубил шхуну, крепко посадив ее на лайду. Гиляку подносили кулаки к носу, ругали его наперебой, делали страшные физиономии. Он курил свою трубку и молчал с невозмутимым видом.

– Предполагает, что шхуне так же просто стянуться с мели, как и его лодке! – с досадой говорил Римский-Корсаков, когда шхуна стала крениться на обсыхавшей в отлив мели. – На счастье, тихая погода!

С подъемом воды снялись с мели, отошли на глубину.

Утром шли по лиману под парами. День ясный. Сопки близки и ярко-зелены. Отчетливо видны красные скалистые обрывы и остроголовые вершины темно-зеленых елей. Небо яркое…

Шхуна вошла в устье реки. Это как бы огромный раструб между широко расступающихся скалистых мысов. На скалах – леса. В одной из зеленых тихих бухт бросили якорь.

Гиляк-лоцман поставил шхуну так, что она укрыта пятифутовой отмелью, на случай, если будет ветер с моря. Гиляку больше не грозили, он получил обещанные десять аршин шертинга[44] и, довольный, отправился восвояси.

Шхуна в безопасности. Глубина – три сажени.

Чихачев радовался, что близко Петровское. Он рассказывал в этот вечер об Екатерине Ивановне, как ее любят все, даже гиляки, как она учит их детей, лечит. Как тянет вместе со всем гарнизоном, с мужем и матросами канат под дубинушку, когда приходится вытаскивать суда на берег, и как матросы всегда этому рады и кричат: «Катя идет!» – и налегают изо всей силы, дружно. Все зовут ее просто «Катя»… Она красива, как ангел, очаровала такого зверя, как немецкий шкипер китобоя.

Римский-Корсаков слушал внимательно и с интересом, но все время думал о своем.

– А вы знаете, Николай Матвеевич, нам не придется идти в Петровское, – сказал он. – Нельзя рисковать! Лиман усеян мелями. Мы сделали все, что в наших силах. К тому же слишком долго провалялись мы на мелях!

Собрали офицеров и стали совещаться. Римский-Корсаков объявил, что не рискует вести шхуну через северный бар.

Решили, что инженер Зарубин займется ремонтом машины, Римский-Корсаков на баркасе завтра же отправляется в Петровское, но не морем, а по заливу Счастья, где гораздо спокойней. Одновременно Чихачев на гичке[45] идет в Николаевский пост. Так сведения о положении Амурской экспедиции будут собраны быстро, и шхуна сколь возможно скорее отправится в обратный путь. Команда тем временем будет приводить все в порядок, красить.

Жаль стало Чихачеву, что не побывает он в Петровском и не повидается с Невельскими. «Ну, да ничего! – старался он утешиться. – Ведь может случиться, что Геннадий Иванович как раз в Николаевске, и мы встретимся, тогда вместе прибудем на шхуну. Если же он в Петровском, то, наверно, прибудет сюда с Воином Андреевичем, – захочет видеть первое паровое судно в Амуре. Обидно только, что не удастся встретить Екатерину Ивановну. Впрочем, еще все впереди, даст бог, вся эскадра войдет в Амур».

– У Невельского в экспедиции теперь, надо полагать, гораздо лучше стало, – говорил Чихачев капитану. – Когда год назад я уезжал, было очень тяжело. Муравьев дал слово, что нынче пришлет людей, паровое судно, товары для продажи маньчжурам, оружие, продовольствие.

– Вот посмотрим, что там теперь! Судя по вашим рассказам, Муравьев – благородный человек, – отвечал Римский-Корсаков. – Надо полагать, если он дал слово, то и постарается исполнить. Но парового судна в лимане что-то не видно.

Римский-Корсаков оглядывал на рассвете пустынные воды огромного лимана. «Может быть, пароход в северной части делает промеры?»

Воин Андреевич замечал, что его лейтенант расстроен. Но что поделаешь! Только он мог идти в Николаевск. Не посылать же мичмана Анжу или доктора.

Готовили к спуску баркас.

«Ну что же, – утешал себя Чихачев, стоя на палубе, – такова, видно, судьба! В самом деле, не идти же шхуне! Северный бар еще опасней южного. Течения разные, река капризна. Ну что же, что же… Пора мне в путь».

Из открытых люков доносился лязг и стук металла. Там уже начали ремонт.

Берега Амура сегодня опять очень хороши – ярко-зеленые, со скалами. Очень походит на Скандинавию. Уж начался сентябрь, а желтизна в лесах только кое-где видна. На правом берегу – огромный купол какой-то сопки кажется голубым, прозрачным. Все время летают утки и гуси и множество разной другой дичи. Вдали местами море от нее черно, слышится сплошной гомон; кажется, миллионы птиц там кричат. Все хорошо. Жаль, что ветерок начинается.

Подходит туземная лодка с темным рыбокожим парусом. Она давно была замечена, шла к шхуне со стороны Лангра.

– Николай Матвеевич, вы по-гиляцки, пожалуйста, поговорите с ним, – попросил Римский-Корсаков.

– Николай, здорово! – подымаясь, заявил по-русски гиляк, подходя к борту.

И доктор Вейрих, и Зарубин, и мичман Анжу, и штурман Попов – все поспешили на палубу, желая видеть, с кем это встретился тут Чихачев. Матросы столпились у борта.

– А-а! Таркун! – узнал гиляка Николай Матвеевич.

В лодке стоял молодой рослый, видный гиляк в новой нерпичьей юбке, как из золотистого бархата. Молодая ловкая гилячка в русском, умело сшитом ситцевом платье убирала парус. Другая, старая гилячка с младенцем на руках и двое парнишек смотрели с любопытством. Молодая гилячка бросила из-за плеча живой взгляд, лукавый и застенчивый.

Поднявшись на палубу, Таркун хотел подать руку Чихачеву, но тот обнял его, и они оба одинаково поцеловали друг друга в щеки.

После этого Таркун спросил, кто капитан, и подал руку Римскому-Корсакову, а потом всем офицерам и матросам.

– Невельской где? – спросил Чихачев.

– Невельской, однако, уже дома.

– А где он был?

– Куда-то ходил морем.

– Знаменитый гиляк, Воин Андреевич, – сказал Чихачев. – Он, господа, первый указал месторождение сахалинского угля. Приятель Геннадия Ивановича Невельского… Постой, да ведь это Сакани у тебя в лодке. Сакани – любимица Екатерины Ивановны, господа.

– Пригласите ее сюда, Николай Матвеевич, – сказал капитан.

Чихачев рассказал, как Сакани была спасена.

– Сакани, поднимайся сюда, пожалуйста. Братцы, пособите ей. А это чьи ребята?

– Это наши деревенские.

– Так что нового на посту?

– Огород стал большой. Еще избы построили.

– А пароход пришел?

– Пришел! Только плохой, не ходит!

– А товар привезли?

– Товару много.

– А людей много?

– Много, однако, двадцать еще пришло.

– И это все?

– Все.

– Да ты давно там был?

– Как льды ушли!

Сакани поднялась на палубу, глядя исподлобья и закрываясь краешком платка. Чихачев подвел ее к офицерам, и она поздоровалась с ними за руку.

– У Екатерины Ивановны сын? – спросил Чихачев.

– Нет, девка, – ответила Сакани.

– Еще другой капитан пришел, у него тоже жена, – добавил Таркун.

– Спросите свого приятеля, Николай Матвеевич, не сможет ли он нам рыбы доставить на засол.

Таркун охотно согласился.

– А ты, Николай, куда собрался?

– В Николаевск. А капитан – в Петровское.

– Ветер будет сегодня, не ходи!

Гиляков провели по палубе, открыли и показали им наполненные угольные люки.

– Все это взято на Сахалине. Там, где ты сказал, есть пласты!

Таркуну объяснили, что уголь сжигается в топке, кипит вода и как пар толкает крышку на чайнике, так он и в машине толкает поршень. Гиляк все это уже слыхал.

– А почему сейчас труба не дымит? – спросил он.

– Починяем машину! – ответил Зарубин.

– Это машинный джанги-хозяин! – представил его Чихачев.

– Как тебя зовут?

Инженер ответил.

– Машину покажешь?

– Покажу.

– Хорошо! – ответил Таркун. – Стучишь, рыбу нам не пугаешь? – пошутил он.

– Починим, затопим, и труба задымит!

– И пойдет?

– Да.

– У-у! Без ветра! И мы слыхали – свистит. Мы с Лангра заметили, корабль идет, труба дымит, ходит туда и сюда. Я тебя, Николай, давно ждал! Невельской сказал – ты придешь. Я увидал – лодка с трубой, однако, Николай пришел.

Чихачеву и Римскому-Корсакову пришлось задержаться. Гиляков пригласили к завтраку.

– Скорей починяй шхуну, – сказал Таркун инженеру. – Мне охота посмотреть, как пароход ходит. А Тятиха ты, Николай, помнишь? Ух, он увидел: труба – боялся!

– А помнишь, Таркун, как все началось с твоей пуговицы? Невельской еще говорил тебе, что очень она для нас дорога.

– Как же!

Таркун вызвался сопровождать Чихачева. Но Николай Матвеевич сказал, что важней позаботиться о снабжении шхуны рыбой и, если можно, мясом.

Простившись с гиляком, Николай Матвеевич с матросами пошел на гичке в реку. Через некоторое время уехали и гиляки. Темный их парус быстро удалялся.

Пока Римский-Корсаков отдавал последние распоряжения, ветер стал свежеть. Предсказание гиляка сбывалось. На отмель выбегали огромные волны. Гребцы в байковых куртках были готовы.

В баркас погрузили ящики с фруктами, консервами и сахаром и мешки с белой мукой. Все куплено Чихачевым и Римским-Корсаковым на Бонин-Сима у европейских торговцев или добыто на эскадре.

«Если бы знать раньше, многое можно бы приобрести для Невельских в Гонконге и Сингапуре! Какое там множество товаров всевозможных из Европы!» Об этом Воин Андреевич и Чихачев не раз сожалели. «Но Николай Матвеевич хоть консервы закупил на Сандвичевых!»

Баркас пошел на мыс Пуир – красновато-желтую скалу, видневшуюся на другом берегу. У встречных гиляков купили рыбы.

Лавируя против ветра, вошли в залив Счастья между материком и островом Лангр.

На острове видна деревня, в которой жил Таркун. Лангр тянется к северу, а дальше, по карте, низкий остров Удд, а за ним длинная Петровская коса. Между этими островами и материком – залив Счастья, мелководный, похожий на огромное озеро. Кругом пески и вода.

Начался проливной дождь с ветром. Из залива шло сильное течение. Темнело. На материковом берегу залива, в густом еловом лесу, разбили палатку, развели костер и стали варить лососей.

Тайга шумела все сильней, дождь холодный…

Глава двадцать восьмая

ПЕТРОВСКОЕ ЗИМОВЬЕ

Всю ночь лило. Лес стонал под сильными порывами ветра. Повеяло осенью.

Утром небо опять затянуло тучами. Стихать стало после полудня. Баркас пошел по заливу, время от времени чертя килем по отмелям. Слева виднелись сопки материка, справа – песчаный остров Удд. На нем гиляцкая деревня, лодки, собаки. Гиляки ловят рыбу неводом.

Воин Андреевич, кутаясь в плащ, невольно думал о том, что место тут суровое и нелегко приходится Невельским. Он с нетерпением ждал встречи со старым товарищем. Вспомнилось, как на «Авроре» в сорок шестом году были в Плимуте. Тогда еще Геннадий Иванович говорил, что у России нет настоящего выхода в океан.

Погода сумрачная. Ветер опять крепчает. Хорошо, что волны невелики: залив мелководен.

Римский-Корсаков вспомнил цветущие берега Сахалина, какие там бухты, прекрасные леса, яркое южное море, тепло. Да, в невеселом месте приходится сидеть Геннадию Ивановичу из-за петербургских бюрократов!

Но где же наш пост? Кругом пески.

В эту пору темнеет рано. Огней не видно. Только за кормой мерцает огонек в гиляцкой деревеньке на самой оконечности острова Удд.

На траверзе пролив, отделяющий остров от Петровской кошки. А огней зимовья нет как нет. Впереди темень, мгла. Сильное, видимо отливное, течение вдруг подхватило баркас и понесло его прочь от залива. Налегли на весла.

Вернулись к гиляцкой деревне и взяли проводника-мальчишку. Он бойко говорил по-русски, сидя на корме рядом с Римским-Корсаковым и показывая, как править. Быстро пересекли течение и пошли под берегом косы. За черным бугром открылись огни. Подошли к берегу.

Какой-то человек шел по отмели, Мальчик окликнул его. Оказался гиляк.

– Невельской есть? – спросил его Римский-Корсаков.

– Нету.

– Где же он?

– Сахалин пошел!

«Вот новость!» – подумал Корсаков.

Баркас пристал там, где горел огонь на мачте. На песке виднелись вытащенные шлюпки и перевернутые гиляцкие лодки. Часовой заметил баркас давно, и на берегу собралась толпа. Тут и матросы, женщины, дети, гиляки, У некоторых фонари в руках.

Подошел флотский офицер.

– Доктор Орлов.

Римский-Корсаков представился, сказал, что он от адмирала Путятина, начальника Японской экспедиции, прибыл из Нагасаки с письмом к Невельскому.

– Невельского нет. Он отправился на Сахалин ставить посты, – ответил Орлов.

Немного волнуясь, доктор добавил, что капитан-лейтенант Бачманов[46], назначенный сюда начальником команд, отбыл в Николаевский пост и что вообще никого из офицеров на посту нет, все в командировках. А он, доктор, временно совмещает обязанности командира зимовья. Казалось, Орлов, в свою очередь поражен, что офицер явился сюда из Нагасаки.

Доктор тут же послал боцмана сообщить супруге Невельского, что прибыл офицер из эскадры Путятина с письмом на имя Геннадия Ивановича. Римский-Корсаков попросил распорядиться, чтобы гребцы были помещены и напоены чаем.

Тем временем матросы экспедиции обступили гребцов и приглашали их к себе в казарму.

– Самоварчик сейчас будет! Чайку-с!

– Мокей… Алена… постарайтесь-ка для гостей.

– Да что чайку! Блинов! – сказала Алена.

Радостные, веселые лица обступили прибывших. Были тут и смуглые, и русые, рослые.

– Идите, братцы! – сказал капитан. – Располагайтесь.

Баркас подхватили десятки рук и живо вкатили на косу. Матросы затянули его брезентом и, забрав часть вещей, пошагали куда-то во тьму.

– Свои приехали! – кричали мальчишки.

Орлов повел гостя к себе в офицерский флигель. Разговаривая, вошли в маленькую избу, разделенную надвое побеленной дощатой перегородкой. Орлов зажег свечу. У него лицо с усами и бакенбардами, сизый нос. Он рассказал, что Невельской, уезжая, оставил пакет на имя командира русского военного судна.

Не успел Орлов приказать денщику об ужине, как явился матрос и доложил, что Екатерина Ивановна просит к себе господ офицеров.

Воин Андреевич с нетерпением ожидал встречи с Невельской и надеялся, что хоть от нее добьется толку. Орлов разговаривал очень официально, натянуто, нерешительно. «Жаль, что нет Невельского, что так все получилось. Ну да что же, по крайней мере я познакомлюсь и поговорю с его супругой, о которой так много слышал, и посмотрю завтра пост».

– Вы и письмо передадите Екатерине Ивановне, – сказал доктор.

– Я только хочу повидать сначала моих гребцов, – сказал Римский-Корсаков, выходя из флигеля.

– Да это по пути.

Во тьме горят сигнальные огни. Казарма оказалась рядом. У входа – часовой. Едва офицеры вошли, как раздался крик дневального. Все встали и вытянулись.

– Вольно! – скомандовал доктор.

– Пожалуйста, присаживайтесь, ваше благородие, – предложил один из матросов, рослый и широколицый, подавая Римскому-Корсакову и Орлову табуретки и вытирая их.

– Спасибо, братец Конев.

Гребцы Воина Андреевича мылись, причесывались, усаживались за длинный, чисто вымытый стол. В плите пылал огонь; несмотря на поздний час, что-то варилось и жарилось. На столе появился хлеб на деревянных блюдах, чашки, холодное мясо, лук. Шумит самовар. Прибывших приглашают садиться, угощают наперебой. Около них хлопочут женщины. Тут же дети. Видно, что все рады. «А мои гребцы, кажется, – больше всех. Вот уж подлинная Русь. Русским духом пахнет!»

– Для семейных у нас теперь отдельная казарма построена, – пояснил Орлов. – Это только по случаю встречи гостей все сюда собрались.

– Разве хорошо в Японии? – спросила Алена матросов со шхуны.

– Ладно, что к нам добрались, – говорил Конев.

Матросы и сами думали, что тут лучше, чем в Японии. Да как скажешь об этом?

– Вот тут сразу видно – жизнь настоящая, – сказал своему капитану один из гребцов. – Люди как люди, бабы как бабы.

– Тут бы вам и служить, – ответила матроска.

– Нет, нам опять в Японию эту!

– Тут еда какая хорошая! – потихоньку говорил гребец другому.

На балках потолка сушилось несколько звериных шкурок.

– Что, ребята, охотитесь? – спросил Римский-Корсаков.

– Как же! – отвечал бойкий немолодой матрос со сморщенным желтым лицом. – Уж сентябрь, шерсть добрая, позволяет. Скоро снег пойдет.

– Чем же ловите зверей?

– Головой, ваше благородие!

– Как же это головой?

Матрос – это был Аносов – показал ловушку, которую он устроил.

– На какого зверя?

– Какой попадет, ваше благородие, – уклончиво отвечал матрос. – На рысь, на выдру…

– Картошка, ваше благородие, – с восторгом сказал один из матросов, прибывших с Римским-Корсаковым. – Редька!

– У нас все охотники и рыбаки! Если бы мы сами не добывали рыбу и мясо, что бы сталось? – говорил доктор, выходя из казармы. – Ведь большинство нашей команды – казаки и солдаты, коренные сибиряки, но с прибытием в экспедицию зачисляются в матросы и получают морское обмундирование. У нас и капканы, и всякие приспособления для охоты, и ружьями бьют морских зверей не хуже, чем гиляки, есть невода, рыбу ловим. Охотские казаки огородничать не очень любят, но Невельской заставляет, и нынче много собрали.

У Невельских такая же изба, как офицерский флигель, но побольше.

– Милости просим, господа! Заходите! – встречая гостей, сказала высокая молодая женщина.

Орлов представил Римского-Корсакова, называя даму Елизаветой Осиповной. Доктор и тут толком ни о чем не предупредил. Воин Андреевич догадался, что это, видимо, жена вновь прибывшего в экспедицию капитан-лейтенанта Бачманова. Широколицая девушка, улыбаясь, стояла в дверях кухни, держала в руках свечку.

Бачманова – со свежим цветом лица, белокурая. У нее сильная рука, энергичный профиль. Одета скромно, очень строго, в суконной юбке.

Оставив фуражки в маленьком коридоре, Римский-Корсаков и Орлов вошли следом за Бачмановой в большую комнату, где горели свечи.

Обстановка чистая и скромная, те же бревенчатые стены, что и в казарме. Белоснежная скатерть на столе. В углу письменный стол и над ним огромная карта Приамурья.

Бачманова извинилась, что хозяйка занята с ребенком, и предложила садиться, когда дверь отворилась и быстрой походкой вошла Невельская.

На ней светло-серое платье, отделанное гипюровыми прошвами. Платье модное, нарядное, но скромное. Римский-Корсаков мало понимал в дамских туалетах, но тут ему как-то сразу вспомнился Париж, видно, сшито там. Даже при тусклом свете свечей заметно изящество линий и тщательность отделки.

Голубые глаза Екатерины Ивановны смотрят живо, с настороженным интересом и чуть с гордостью. Лицо свежее, видимо вспыхнувшее. Но оттенок гордости и настороженности исчез при виде Воина Андреевича, словно она готова была к худшему и успокоилась. Кажется, с первого взгляда посланец адмирала произвел на нее хорошее впечатление.

Воин Андреевич почувствовал себя необычайно легким, сильным и молодым. Хотя он и в самом деле молод, но командование судном, постоянные придирки адмирала и его ошибки давили, иногда Воин Андреевич чувствовал себя, словно немало пожил.

Это чистое, оживленное лицо, просто убранные прекрасные волосы, благородная осанка, искренний интерес, светившийся в глазах, – все поразило его. Такая женщина, царственно прекрасная, среди бревен, лодок, гиляков, матросов, рядом со странным доктором! У нее был сильный, воодушевленный взор.

Орлов представил гостя.

– Неужели вы прибыли из Нагасаки на баркасе? – спросила Екатерина Ивановна.

– Нет, Екатерина Ивановна, я прибыл на паровой шхуне «Восток», которой имею честь быть командиром! – не улавливая смысла ее вопроса, ответил Воин Андреевич и поклонился с оттенком шутливости.

Интерес в ее взоре вспыхнул с новой силой. Ей пришлось чуть прищуриться, чтобы не выдать себя.

– Где же ваша шхуна?

– Моя шхуна стоит в устье реки Амур!

– Вы вошли южным фарватером?

– Да.

– Моему мужу упрямо не доверяли, что фарватер существует! – холодно сказала она, в то время как хотелось пожать руку этому молодцу, обнять его, поцеловать – такую горячую благодарность она почувствовала. «Как обрадуется Геннадий! Гора с плеч долой». – Ваше плаванье – разведка?

– Да.

– И вы произвели опись?

– Да, Екатерина Ивановна! Я привез копии карт для Геннадия Ивановича.

– Теперь за вами следом к нам войдет эскадра?

Римский-Корсаков почувствовал, что краснеет, чего давно с ним не бывало.

– Нет, адмирал еще задержится в Японии. Он требует заключения трактата о мореплавании и торговле, – с воодушевлением заговорил Воин Андреевич, искренне гордясь в этот миг, что он прибыл с эскадры, открывающей Японию, и как бы глядя на себя глазами своих собеседниц. – Я привез Геннадию Ивановичу письмо от адмирала. Вот оно! В пакете также бумага для пересылки генерал-губернатору. – Римский-Корсаков подал и поклонился.

– Садитесь, господа, – сказала Невельская. Она взяла пакет и передала Орлову.

– Вскройте его, доктор, и прочтите вслух!

Обычно добрая и сердечная, она, почувствовав неладное, невольно принимала повелительный тон.

– Прошу вас, читайте! – сказала Невельская, нервно сжимая руки.

Адмирал излагал кратко цели своей экспедиции и, обращаясь к Невельскому, просил ни в коем случае не распространять далее влияния экспедиции. Он просил сообщить все последние события, происшедшие в Европе.

Екатерине Ивановне вспомнилось, как, впервые узнав из письма Муравьева, что в Тихий океан идет «Паллада», муж прослезился и назвал это известие светлым праздником. Как он радовался! Но потом столько сомнений. Он догадывался, что Путятин идет в Японию. И вот его худшие предположения оправдались. Эскадра не к нам, это лишь Японская экспедиция! «Откроем Японию, захотим облагодетельствовать ее, а потом еще какие-нибудь страны дальше Японии! – говорил он. – А что же Сибирь? Кто подумает о ней?» Длинная, голодная весна прошла после этого без всяких известий.

– Но есть высочайшее повеление занять Сахалин под флагом Русско-американской компании, – сказала Невельская. Она приняла письмо из рук доктора и говорила, держа его.

Римскому-Корсакову хотелось объяснить, что он сам восхищен и готов согласиться с Невельским и даже гордится, что Геннадий Иванович так настойчиво добивается цели. Он готов был открыть свои взгляды, но чувствовал, что как-то нехорошо, впервые встретив людей, бранить своего командующего. Как жаль, что нет Геннадия! С ним можно было бы говорить откровенно!

Закричал ребенок. Екатерина Ивановна извинилась и вышла в спальню.

Елизавета Осиповна, желая несколько сгладить острые углы, весьма спокойно спросила, как понравилась Япония.

Вошла Дуняша, внесла посуду на подносе. Елизавета Осиповна расставила чашки, тем временем девушка принесла самовар.

Вышла Екатерина Ивановна.

– Геннадий Иванович отправился на Сахалин на трех кораблях, – сказала она, – на транспортах «Байкал» и «Иртыш» и на компанейском корабле «Николай». Всю зиму на Сахалине будут работать экспедиции и производить исследования. Богатства этого острова неисчислимы, и климат его мягок. Наша цель, к которой мы всегда стремились, – поиски на его берегах удобных, незамерзающих гаваней и установление дружбы с туземцами, в чем мы преуспели за два года. Но Геннадий Иванович находит, что восточный берег не столь удобен, как западный, с его незамерзающими гаванями, а особенно южная оконечность острова с заливом Анива. Он давно стремится туда, считает, что бесполезно занимать какие-либо другие пункты на острове, как того требует высочайший указ, если нами не будет занят главный пункт. Поэтому еще до получения высочайшего повеления он, не будучи уверен, что разрешение будет дано, но сознавая, сколь важно нам утвердиться на Сахалине, ранним летом нынешнего года твердо решил занять залив Анива на свой страх и риск. В июне, когда муж на «Байкале» уходил на осмотр гаваней Сахалина, он поклялся, что отступления быть не может. Он вторично обошел остров, вошел через пролив Лаперуза из Охотского моря в залив Анива, встретился там с жителями и выбрал место для нашего поста. Он готов представить правительству объяснение, что действует по той причине, что идут американцы и надо занять фронт. Планы его идут гораздо дальше этого объяснения, но оно наиболее понятно правительству. По возвращении он получил высочайший указ.

Римский-Корсаков был удивлен, слыша все это из уст юной женщины.

Она подошла к столу и достала из ящика пакет с надписью: «Командиру русского военного судна».

– И вот другое письмо – для адмирала.

Невельской писал, что оставляет незапечатанное письмо для Путятина с просьбой оставить шхуну на осень для промеров, что на случай войны надо изучить лиман, в экспедиции нет средств произвести все это, присланный пароходик оказался негоден, машина испорчена.

Римский-Корсаков стал объяснять Екатерине Ивановне и Орлову, что сделал все возможное, но адмирал отпустил его лишь на семь недель, так как грозят события, ожидается война и надо идти в Шанхай за последними известиями, чтобы эскадре не быть захваченной врасплох.

Воин Андреевич тут же передал копии карт южных фарватеров.

Екатерина Ивановна улыбнулась, лицо ее просияло.

– А теперь давайте пить чай, господа, – сказала она и стала наливать чашки. Казалось, она вполне удовлетворена тем, что описан фарватер, и успокоилась.

Римский-Корсаков спросил про известия об ожидаемой войне. Поговорили о турках, о святых местах, об англичанах. Новости примерно были одни и те же здесь и на эскадре.

– А как наш Николай Матвеевич? – спросила Невельская. – Где он?

– Он у меня на судне, вчера послан в Николаевский пост.

– Как жаль! И он не побывает у нас? Мы с мужем очень любим его.

Римский-Корсаков был уверен, что Геннадий, конечно, не послушает адмирала, и это уже не его, Римского-Корсакова, дело, если на то пошло. Откровенничать не хотелось, но сам Воин Андреевич всей душой был с Геннадием Ивановичем, хотя в то же время опасался, что Невельской по своей запальчивости и задиристости может хватить лишнего.

«Какие женщины оригинальные, – думал Римский-Корсаков про Невельскую и Бачманову. – Такие были бы и в Петербурге редкостью, украшением любого общества. И как их занесло сюда?..»

Разговор с войны перешел на Японию, а потом на кругосветное путешествие «Паллады». Римский-Корсаков почувствовал общее внимание, и особенно интерес Екатерины Ивановны, увлекся, заговорил об Африке, Индии, Сингапуре и опять о Японии, рассказывая смелей и подробней об этой стране, с восторгом, сам не заметил, как расхвастался и стал преувеличивать, сказал, что есть мысль даже занять порт в Японии под стоянку русского флота, чтобы иметь теплую незамерзающую гавань, открытую круглый год.

Екатерина Ивановна слушала его с тем же восторгом, как в девичестве Геннадия, когда он рассказывал о своем кругосветном. Вообще, кажется, с тех пор она питала слабость ко всем рассказам о кругосветных путешествиях.

Но вдруг ей пришло на ум, что этот рассказ совсем не вяжется с реальным взглядом на будущее. Мысль, что, видно, на эскадре не понимают сути дела, поразила ее как громом…

Опять закричал ребенок.

Она, хмурясь, быстро вышла. Слышно было, как она пыталась убаюкать ребенка.

За это время Бачманова сказала, что дочь у Невельских болеет, это началось зимой, когда экспедиция голодала.

«Неужели Невельские до сих пор разделяют все лишения со своей командой?» – подумал Римский-Корсаков.

Тут только он обратил внимание, что угощенье на столе более чем скромное: чай, белый хлеб и сахар.

Екатерина Ивановна вышла с ребенком на руках, покачивая его.

– Вот наша Катя, познакомьтесь! – сказала она.

Римский-Корсаков встал, вытянулся, щелкнул каблуками, как будто перед ним была взрослая девица. Он наклонился и узнал знакомые черты. Девочка была светла, как мать, но что-то в ней и отцовское, такой же острый взгляд.

– У ее мамы нет молочка, но теперь нам привезли коров, и мы кушаем! – сказала Екатерина Ивановна, поправляя соску.

Покачивая ребенка, она взяла свечу и поднесла ее к огромной карте, висевшей на стене.

– То, что вы рассказали, глубоко тронуло меня, – сказала она, – но… посмотрите на эту карту, каждый пункт ее нанесен на основании исследований, произведенных офицерами экспедиции и нашими добрыми людьми. Вы говорите, что адмирал желает открыть Японию, торговать с ней, занять порт, чтобы получить удобную стоянку.

– Да. Теперь, обладая устьем Амура, мы смеем мечтать, – заговорил Римский-Корсаков, полагая, что надо как-то попытаться оправдать адмирала.

– Устье Амура… – повторила она.

– Это давно желанный выход в океан!

– Нет, Геннадий Иванович говорит, что одно устье Амура, как бы ни была велика и прекрасна эта река, не составит для России необходимого ей выхода в океан. И не к такому выходу в океан, как это принято думать, он стремится. Его пока не понимает никто, даже генерал-губернатор. Муравьеву нужно плаванье по Амуру для снабжения Камчатки, которая, по его мнению, будет главным портом на океане. Этого же взгляда придерживаются в Петербурге. Но наша экспедиция представляет себе, что России нужен иной настоящий выход. Это, конечно, устье, лиман, весь остров Сахалин, без которого у нас нет выхода, так как устье заперто этим островом. Выход в океан – это, конечно, и река, но нужны гавани южнее устья. На свой риск и страх муж этим летом занял две лучшие из тех, что нам известны. Вот они! Это гавань Нангмар, которая была названа Лаперузом в честь своего морского министра Де-Кастри, и южнее ее – гавань Хади, роскошный залив с приглубым берегом.

– Так они уже заняты?

– Да, туда отправлены отряды, там наши посты, подняты флаги и строятся здания. В Хади, вероятно, будут зимовать наши суда, которые сейчас высаживают десанты. Больше того, муж говорит, что южнее Хади есть еще лучшие гавани, их надо в следующую навигацию занимать, гавани, имеющие сообщение с рекой Уссури. По мнению Геннадия Ивановича, главная стоянка нашего флота со временем будет там, это не умаляет значения территорий, уже занятых и описанных нами, и самой реки Амур. Это все вместе и есть выход в океан. Вместе с Камчаткой, с Курильскими островами, со всем тем, что принадлежало России всегда.

Она поправила соску во рту своей дочки, покачивая ее, и снова обратилась к карте. Римский-Корсаков слушал с восторгом.

– Кстати, в свое время, когда муж говорил о реке Амур, ему бросили упрек в коммюнизме… – как бы между прочим вспомнила она. – Петрашевцев подозревали, что они хотят воспользоваться Амуром для своих целей. Из-за этой нелепой выдумки мужу не доверяют и теперь. Если бы мой муж знал о письме адмирала и о целях экспедиции, о которых вы сообщили, то, я глубоко убеждена, он сказал бы, что цели, поставленные адмиралом, очень мелки по сравнению с тем, что необходимо исполнить для истинного величия России. Мне странно слышать от вас о стоянке флота в порту Нагасаки, когда огромная и прекрасная страна у наших ног. Геннадий Иванович просит об исследовании южных гаваней. Это составило бы честь и славу экспедиции адмирала Путятина. В письме к вам он просит ознакомиться с незапечатанным письмом к адмиралу.

Ребенок стих и уснул, и Екатерина Ивановна унесла его в спальню.

Елизавета Осиповна разговорилась с Рbмским-Корсаковым про здешнюю жизнь. Доктор временами дремал. За ставнями выл ветер.

Римскому-Корсакову хотелось оправдаться. Он с нетерпением ждал выхода Невельской, решив сказать ей все откровенно.

Когда Невельская вышла, лицо ее было радостно, она приветливо смотрела на Римского-Корсакова.

Воин Андреевич сказал, что сам вполне разделяет многое из того, что услышал. «Впрочем, зачем все это? – думал он. – Слышать им пустые мои похвалы». Он сказал, что единственно полезным делом со времени выхода из Кронштадта считает опись лимана и фарватера.

Она снисходительно улыбнулась. Она потому и говорила откровенно, что много хорошего слышала об этом офицере от мужа и теперь увидела сама, что ему вполне можно доверять, что он неглуп, видно, что сочувствует и разделяет ее взгляды. Но зачем это подчеркивать? Еще многое хотелось бы сказать ему.

Было уже поздно. Она пригласила офицеров завтра на обед.

– В полдень я отправлюсь обратно на шхуну, – поднимаясь, ответил Римский-Корсаков.

– Только после обеда, – сказала Невельская. – Я прошу вас!

«Как она его разнесла! Вот это называется «ассаже!» нашему адмиралу! – подумал Римский-Корсаков, выходя с доктором. – Действительно, он мямлит и тянет. Кое-что подобное толковал Чихачев на Бонин-Сима».

Ветер и темь…

«Да, ветер воет, холод, но настроение в тысячу раз лучшее, чем в самых роскошных тропиках. Что я услышал, какие новости?! Хади и Де-Кастри заняты! Залив Анива!»

Римский-Корсаков спросил доктора, кто же начальник главного поста на Сахалине.

– Майор Буссэ. Он произвел тут впечатление шпиона, подосланного следить за Невельским, – вдруг откровенно сказал доктор. – Вместо того чтобы отпустить его в Иркутск, Геннадий Иванович заставил майора Буссэ идти на Сахалин и приказал там быть начальником зимовки.

«Э-э, этот доктор не так прост, – подумал Римский-Корсаков. – Они, кажется, все крепко держатся за Невельского… Но неужели у Геннадия такая разница во взглядах с Муравьевым? И в коммюнизме его обвиняли! Боже! И шпионов подсылали! А говорят всюду, что Геннадий Иванович – правая рука Муравьева, чуть ли не его наперсник! Исполнитель его воли».

Вошли во флигель, Римский-Корсаков разделся и сразу уснул как мертвый.

Утром он вышел из офицерской избы. Дул холодный ветер, небо было чистое. Пески чисты, вокруг бревенчатые крепкие здания из лиственницы, лодки, старое судно, вытащенное на берег. А на близких сопках вокруг залива березы желты.

«О-о! Здесь уж осень! Настоящая Россия! – подумал он. – Право, повеяло Русью от этих бревен и от берез. Единственное место на всем океане…»

Доктор утром ходил к Невельским смотреть больного ребенка. Он вернулся, попили чаю и вместе пошли на осмотр Петровского. Римскому-Корсакову надо было проведать своих людей, отдать приказание боцману, снести подарки Невельским и готовиться к отплытию.

У флигеля встретили Елизавету Осиповну. С ней молоденькая миловидная женщина в платке. Госпожа Орлова – супруга здешнего знаменитого штурмана, однофамильца доктора. Ее муж тоже в командировке.

– Ну, как вам вчера наша капитанша? – с каким-то акцентом спросила Бачманова.

– Следует только преклоняться перед ней!

– Она вам еще многого не сказала, – ответила Елизавета Осиповна. – Зимой был голод, нам ничего не дают в экспедицию и теперь. Так мы ждем вас к обеду. Мы обедаем по-морскому, в двенадцать.

Глава двадцать девятая

РОДНАЯ ОСЕНЬ

Зашли в казарму. Женщины там опять что-то пекут и жарят. Матросы, здешние и приезжие, оживленно беседуют. Один со шхуны диктует письмо писарю. Другой – молоденький – прыгает, держа на спине мальчишку лет трех-четырех. Римский-Корсаков велел своему боцману готовиться к отплытию.

– В час отваливаем!

– Сегодня? – воскликнули женщины.

– Да, сегодня!

– Что уж вы, ваше благородие, погостить молодцам не даете, – стоя у плиты, говорила белокурая Алена. – Мы им сегодня уж и блинов, и пельменей. Видно, у нас не нравится?

– Очень нравится, я и сам бы погостил, да нельзя.

– Не испробуете ли наших блинцов, ваше благородие? Присядьте, покушайте.

Римский-Корсаков и Орлов подсели к столу и съели по паре блинов, жаренных на зверином сале.

– Благодарю тебя! – сказал Воин Андреевич, обращаясь к Алене.

– Да чайку, самовар уж шумит.

– Нет, спасибо.

– Нет уж, верно не понравилось вам у нас, что рано уходите, – говорили женщины.

– Оставались бы зимовать, ваше благородие. У нас весело!

– Маленько бы и молодцы-то твои усохли, – сказала под общий хохот рослая старуха.

Римский-Корсаков попрощался с женщинами, а своим наказал к полудню закончить все приготовления и пообедать. Он заметил, что в казарме чисто, амуниция у людей в порядке. Народ выглядит весело. Он взял из стойки одно из ружей и осмотрел. Оно чисто.

– Ученья бывают, стрельбы?

– Да у нас все время стрельбы, ваше благородие! – отвечал матрос.

– Сейчас перелет дичи. А зимой по морскому зверю, на пропаринах, – сказал доктор. – Сегодня на обед наши дамы приготовят разные деликатесы из дичи. Есть теперь охотничья команда.

Он опять помянул, как плохо снабжается экспедиция.

«Неужели Муравьев обманул? – подумал Римский-Корсаков. – А ведь он уверял Николая Матвеевича, дал слово».

Воину Андреевичу стало стыдно за свои подарки. Но в Японии ничего не купишь. На Бонин-Сима приобрели, что возможно, но и там ничего особенного нет.

Доктор сказал, что здесь всем принято делиться друг с другом, офицеры и матросы получают равные пайки, и молоко делится всем детям поровну.

Пошли по берегу. На другой стороне залива полукругом стояли сопки материка. Они в черной зелени елей и в яркой желтизне берез. Вчера ничего не было видно, а сегодня яркое солнце. Как на ладони видны широкие пласты перепаханных огородов на кошке, пески, лес кедрового стланика. На песках бревенчатые дома. Доктор показал казарму для семейных, заглянули в маленькую больницу, прошли мимо дома священника, видели сарай для трех коров и юрту для кормежки собак. Гиляк парил юколу в котле. По заливу на лодках матросы везли сено.

Зашли на склады, в баню, видели навес для гребных судов, колодец – все новое, из свежего леса, основательно построенное. Вдали бревенчатые юрты гиляцкого стойбища.

На самом берегу наклонно лежит на пузе бриг «Охотск» с невынутыми мачтами и с вантами.

– На этом старом судне у нас магазин.

На флагштоке полощется флаг Компании. Доктор рассказал о неладах между Компанией и Невельским.

– Чем же недовольна Компания? – удивился Римский-Корсаков. – Если принять в соображение, что все, что я вижу, сделано за два с половиной года, то надо удивляться энергии Невельского. Без основания Петровского, за которое Россия обязана Невельскому, тут ничего не было бы предпринято.

Доктор рассказал, что в речках всюду есть золото. Невельской уверяет, что в крае есть железная руда, что на Сахалине гиляки находят горючую жидкость, видимо, нефть.

Подошли к батарее. Из амбразур выглядывают четыре маленькие пушки.

– И это вся защита?

– Да, это пушки с брига «Охотск». Да и ружей у нас современных нет. Ни одного штуцера… Идемте смотреть пароход, который прислала Компания. Трубы все проржавели. Мы в своей кузнице пытаемся отремонтировать. Посмотрите и кузницу.

Доктор полагал, что Римский-Корсаков, как командир паровой шхуны, понимает толк в машинах и поможет механику дельным советом.

– Что же ты смотрел, когда отправляли пароход? – спросил Воин Андреевич у механика.

– Я говорил. Меня не слушали, – отвечал тот.


После осмотра парохода проехали вдоль берега на лодке с гребцами, на ней же возвратились обратно. Пошли к Екатерине Ивановне пораньше, как и были приглашены.

Невельская поблагодарила за подарки.

– Табак такой Геннадий Иванович очень любит! – сказала она.

– К сожалению, фруктов свежих не было. Японцы нам лишь лук, морковь да гнилые арбузы доставили.

– Лук и морковь у нас свои. И капуста, и картофель, брюква, свекла.

– Все растет?

– Да.

«Как это приятно слышать!»

Гостей принимали четыре дамы: Невельская, Харитина Михайловна Орлова, Елизавета Осиповна и еще новенькая.

– Москвичка наша, Ольга Ивановна, супруга священника, – сказала Орлова.

Римский-Корсаков немедленно был представлен. Он уже слышал от доктора, что это жена священника отца Гавриила, молодого человека, который тоже в командировке, послан требы совершать и заодно делать опись какого-то озера. У Невельского и доктор, и приказчики, и священник, и толковые матросы, видно, исполняли поручения, которые сделали бы немалую честь любому офицеру. Отец Гавриил, сын знаменитого Иннокентия Вениаминова, тоже миссионер. «Тут, кажется, знаменитостей выйдет не меньше, чем на нашей эскадре!»

Оказалось, что в прошлом году на ботике, тут построенном и потом переделанном, штурман Воронин произвел весьма тщательную опись берегов южного пролива, делал промеры. Он также описал западный берег Сахалина и его незамерзающие гавани.

«А наши офицеры на «Палладе» ждут, что имена их будут увековечены на географической карте, если удастся описать новые берега. Но Японию, кажется, не придется описывать. Ну, а если опишем те гавани на юге, о которых просит Геннадий Иванович адмирала, то уж, конечно, и Посьет, и Фуругельм, и Криднер, и мой Шлиппенбах, и сам Путятин навеки запечатлят свои имена на карте, как благодетели России. Впрочем, остается же имя Де-Кастри. Чем же они хуже?»

Жена отца Гавриила – пухленькая белокурая женщина, скромная, румяная, на вид нежная и очень аккуратная, судя по тому, как она помогала хозяйничать Екатерине Ивановне.

– Вы видите, Воин Андреевич, все наше дамское общество. Мужей наших нет, мы одни и очень рады вам! – сказала веселая сегодня хозяйка. Ее дочке получше, и она рада.

За обедом дамы рассказывали, как они тут живут, как лечат, крестят, как учат гиляцких и русских детей, как шьют на команду, стряпают, как сами ходят на лыжах и ездят на собаках, когда надо, как ждут мужей из командировок и как, оставаясь одни, терпят страх, как веселятся и устраивают тут праздники, балы и танцуют, и дают домашние спектакли, и какие тут трагедии любви в казарме, пришлось женатых отделить, построить для них отдельную казарму. Были и бунт, и воровство, и драки из-за ревности. И самого лучшего своего матроса Ивана Подобина пришлось Геннадию Ивановичу забрать на судно «Иртыш», так как он не ладил с мужем красавицы Алены.

– Это та, русая, что блины пекла и нас сегодня угощала, – пояснил Орлов.

Бывают ли трагедии любви в офицерском обществе? Никто не говорил об этом. «Но не из-за этого ли мой Николай Матвеевич так томится?»

Римский-Корсаков спросил о маньчжурах, где их посты и селения. Оказалось, что маньчжуры привозят дамам сарацинское пшено[47], сласти, орехи, пряности, китайский шелк.

– Вы видите, мы, дамы, одни и не боимся нападения маньчжуров, которых так опасается правительство в Петербурге! – сказала Екатерина Ивановна.

– У нас есть и китайцы среди знакомых маньчжуров, – заметила госпожа Орлова.

– Первое время было страшно, происходили трения, купцы восстанавливали гиляков против нас. А теперь все стихло и маньчжуры наши друзья.

– Вы можете передать адмиралу, чтобы он не опасался из-за маньчжуров приблизиться к нашим берегам, – с холодной иронией сказала Бачманова.

Дамы подтвердили, что Муравьев не снабдил экспедицию как следует. Он уехал в Петербург и шлет письма, в которых целует ручки Екатерине Ивановне.

Римский-Корсаков стал уверять, что Чихачев честно исполнил свой долг, он хлопотал, старался, какой бой выдержал с генерал-губернатором.

– Мы в этом не сомневались, – ответила Екатерина Ивановна.

– Муравьев ему все обещал, и Николай Матвеевич уверен, что пост снабжен всем необходимым.

– Но губернатор прислал лишь часть того, о чем мы просили. А вы видели наши пушчонки с брига «Охотск»? Были еще две, они отправлены – одна в Николаевский пост, а другая – в Де-Кастри.

Римский-Корсаков думал о том, как нехорошо, что Муравьев дал честное слово, а ничего не сделано, парохода нет. И при всем этом Геннадий Иванович исследовал Сахалин и ушел туда с десантом. На карте явилась масса новых пунктов. Пока наша эскадра стоит в Японии, тут – по карте видно – жизнь далеко ушла вперед. Он понимал, каких трудов стоило занять каждый новый пункт.

– А какое впечатление у вас от нашего Петровского?

– Прекрасное! Я уж говорил доктору, что это единственное место на океане, где англичанами и не пахнет! Здесь все очень основательно сделано, и молодцы ваши производят отличное впечатление.

Она думала: «Все это так. Но идет зима, а у нас нет запасов сахара, масла мало, нам опять предстоит питаться ржавой рыбой, хлебом из старой муки и звериным мясом, к которому начинаешь чувствовать отвращение».

– Да, это так! – произнесла она. – Мы обстроились, и у нас все есть… Но какова будет зимовка на наших новых постах? В Де-Кастри и Хади? Какие там отношения с туземцами? Вы не хотите посетить эти посты на обратном пути в Японию?

– Я…

– Вы ограничены временем и спешите в Японию?

– Нет, это ничего не значит! – вспыхнул Римский-Корсаков и подумал: «Черт побери! В самом деле, долг мой зайти в новые бухты, какую бы я ни снес за это ответственность. Мало ли что там могло случиться». – Я бы прежде всего хотел встретить Геннадия Ивановича и откровенно объяснить ему все. Я сам считаю требование адмирала Путятина недостаточно верным.

– С Сахалина он возвратится в Де-Кастри и высадится там, чтобы следовать вниз по Амуру.

– Я непременно зайду в Де-Кастри. Адмирал ограничил меня временем, так как он опасается, что начнется война, известия о ней могут быть в Шанхае, и по прибытии в Нагасаки шхуна немедленно пойдет в Шанхай за ними. Но судьба новых постов заботит меня, и я непременно постараюсь посетить и Хади, и Де-Кастри. Даже если мне не удастся увидеть Геннадия Ивановича, то я увижу, что делается на этих постах, и постараюсь, чем возможно, помочь…

Ее чистый взгляд был полон благодарности.

– Муж запаздывает, и я очень сожалею, что вы не увидите его здесь. Да, вам надо повидаться. Конечно, проще надеяться на встречу в Де-Кастри. Если его там не будет, вы сможете, ожидая его, зайти в Хади. Вы объявите адмиралу, что у вас не было иного выхода узнать истинное положение вещей с Сахалином, как встретить самого Невельского, так как никто ничего не знал, вы застали в Петровском лишь дам под начальством доктора. Это уважительная причина. Вы искали его, желая исполнить приказание адмирала.

Римский-Корсаков почтительно склонил голову. Заговорили о Хади.

– Муж назвал его именем императора Николая. Это Императорская гавань. Он говорит, что это в самом деле царь-гавань, как существует царь-пушка.

Екатерина Ивановна заметила, что в Хади не бывают маньчжуры, туда даже не заходят китобои. Они не знают ее. Поэтому там нельзя приобрести продовольствия.

– Ведь иностранные китобои иногда помогают нам. Но они требуют за свои продукты серебро или меха. Сначала мы не знали и опасались их и даже стремились запретить им посещение края. Но теперь американцы, как и маньчжуры, которых так опасаются в Петербурге, не раз выручали нас. Если это не было бы запрещено законом и у нас были бы люди, мы могли бы мыть золото на наших речках и таким образом добывать себе пропитание, которого нам не дает правительство.

Много нового услыхал на этом обеде Воин Андреевич.

«Медлить нельзя, – решил он. – Надо спешить скорее навстречу Невельскому. Ну и досталось мне за адмирала!»

Явился боцман и доложил, что все готово.

«Какое счастье, что посланцем от адмирала явился именно Римский-Корсаков, – думала Екатерина Ивановна. – Что было бы, если бы явился кто-то вроде Буссэ? Но того Геннадий взял в железные рукавицы. Да, Воин Андреевич все понял».

– Так будет война, Воин Андреевич?

– Очень возможно! А как здесь в таком случае?

– В случае войны мы все уходим в Николаевский пост. У нас есть об этом распоряжение Геннадия Ивановича. Разве доктор не сказал вам?

– Нет.

– Геннадий Иванович говорит, что рано или поздно война будет. Но он говорит: Турция – предлог, а проливы – глупость. Он уверяет, что где-то на юге тут есть свой Босфор и свой Золотой Рог[48] и что эти проливы будут наши, но не в Турции, где они нам не нужны, а здесь, на Востоке, где они необходимы нам и для России важней.

Римский-Корсаков поднялся, попрощался с дамами. Они перецеловали его, вышли проводить. По случаю отъезда гостей вся команда отпущена с работы.

Опять погода сумрачная. Орлов и матросы собрались на берегу. Едва баркас отошел на два кабельтовых, как все разошлись, видимо по работам.

Ветер, окрестные сопки занесло мглой. Залив слегка зашумел, а на море, за островом, настоящий шторм.

Слева долго тянулись унылые пески.

Ветер становился все сильнее. Пошел дождь. Следовало бы высадиться на берег и ставить палатку. Но Воин Андреевич спешил. Он был как наэлектризован всем, что услыхал от Екатерины Ивановны. Прежде, даже при всем сознании долга, он не рискнул бы переваливать Амур на ночь глядя, когда крепчает ветер и хлещет сильный дождь. Но когда такая женщина переносит в тысячу раз худшее стоически и безропотно, стыдно задерживаться. Казалось, сама родина говорила с ним ее устами. И на шхуну хотелось добраться поскорее. Там сухо, тепло, почувствуешь себя дома, все можно обдумать, записать, впечатления привести в порядок и грога горячего выпить, согреться.

«В Хади? В Де-Кастри? С радостью! Пусть адмирал бранится, волосы рвет на себе, отстраняет меня от командования, но я исполню свой долг и все, что я смогу, отдам из своих запасов на новые посты. Задержусь под предлогом, что ищу Невельского. Да, от такой умной и прекрасной женщины куда приятнее получить приказание, чем от адмирала!»

А про Невельского всегда какие-то слухи пускают! В чем только его не обвиняли!

Вдруг западали снежинки. Ударил сильный порыв ветра, рванувший паруса. Их пришлось рифить[49]. Никогда не думал Воин Андреевич, что мелководный залив может так разыграться. Пошли порядочные волны.

Шли гораздо быстрее, чем сюда. Вот и прошли Лангр. Сразу все вдруг запенилось, загрохотало. Амур бушует, как море. Тяжелый баркас подняло на вершину волны. Смутно виден близкий берег. На нем ни зелени, ни красных скал. Черные, как железные, скалы. Сумрак, мгла.

А далеко-далеко за кипящими волнами под сопками другого берега мерцает огонек. Это шхуна.

Амур кидает баркас, валит его, плещет, окатывает гребцов и рулевого. Через час начались отмели, но и около них грохочет. За большой отмелью стало тише. Потом опять прошли через волны: видимо, была глубина. Ночью, мокрые до нитки, подошли к шхуне. Тут за большой отмелью совсем тихо.

Чихачев встретил Воина Андреевича. Он узнал в Николаевском посту все новости.

Римский-Корсаков обрадовался своей шхуне, своей каюте, переоделся во все сухое. Он собрал офицеров, объявил им, что есть важнейшие соображения, по которым непременно должно искать встречи с Невельским. Шхуна пойдет в Де-Кастри и Хади.

«Да, нелегок путь открывателя, – думал он. – Быть моряком-офицером на южном море или плавать между европейскими портами, рисоваться перед женщинами и ухаживать за ними на берегу или, особенно, на пассажирских судах, где флирт неизбежен, – это ли не занятие для бездельников, именующих себя моряками? Ведь на берегу чуть не каждого моряка считают подобной тварью, охочей до удовольствий».

Хороший урок дала ему Екатерина Ивановна. «А я со всеми офицерами нашей эскадры до сих пор тоже считал себя чуть ли не героем. Нет, право, полезно на родине побывать после роскошных портов и европейских колоний, и познаешь ты, как еще много и много должен трудиться для того, чтобы сметь называться русским. А матросы довольнешеньки, что побывали в России, у своих, и надолго пошли теперь рассказы в жилой палубе».

На другой день под парами к вечеру вышли из лимана.

– Обратно по знакомому, как по-писаному, – шутил Воин Андреевич.

Холодало. Грозным и черным было море вокруг. Черные, как железные, скалы Татарского берега. Берега расходятся, все шире расступается бурное море, как бы давая полный простор шхуне.

На другой день утром Корсаков заметил, что сопки Сахалина ярко-сини, а вершины их белы. Снег в горах. Днем шел дождь со снегом, потом всю ночь валил снег. Утром засияло солнце, было тепло. На прибрежных сопках лес из голых лиственниц, как иглы дикобраза.

Вошли в Де-Кастри. Бухта в горах, на сопках все желто. На берегу маленький пост, два бревенчатых домика. Шестеро матросов под начальством фельдшера заканчивают постройку. Фельдшер временно заменяет начальника поста. Он сказал, что Невельской еще не приходил с Сахалина, должен еще зайти в Императорскую.

Начальник поста в Де-Кастри, мичман Разградский, которого Чихачев знал по весне и лету прошлого года, уехал по делам через перевал, на озеро Кизи, к своему товарищу Петрову, который строит пост на берегу Амура, у входа в протоку, ведущую к озеру.

Николай Матвеевич вспомнил, как явились с «Оливуцы» эти молодцы и как Невельской огорошил их своим приемом, велел спать под елкой. Теперь оба освоились, и Николай Матвеевич с оттенком зависти подумал, что они с успехом обходятся без него. Два важнейших новых поста под командованием этих молодых новичков: Кизи – у Петрова, Де-Кастри – у Разградского.

На посту Чихачев встретил знакомцев.

– Еткун! Араска!

– Колька!

Чихачев перецеловался с туземцами и прослезился от радости, забывая в этот час, что он богат, и снова становясь простым человеком.

– Ты, Колька, теперь на китобое? – спрашивал Еткун.

– Нет.

– Че пришел? Иди, Колька, кушать рыбу и матросов своих зови. Это твой капитан?

– Да, знакомься.

Еткун повел гостей в юрту.

– А где Афоня? – спросил Чихачев.

– Он оленей завел и живет на озере Чля. Обедает вкусной олениной. Давай, Николай, опять в карты играть. Ты тогда пуговицу у меня неправильно выиграл. Ты сказал, я обманываю? Неверно, ну, давай сыграем.

«Неужели это был я?» – думал Чихачев.

– Колька у тебя на шхуне? – спрашивал Еткун у Римского-Корсакова. – Он хитрый! Ты с ним в карты не играй, обманет! Нас обманывал, говорил, я пуговицу неправильно выиграл. Вот такую, – подергал гиляк медную на мундире капитана. – Не хочет опять играть! Ты капитан? Играй ты за него. Давай, чего смотришь? У тебя столько пуговиц хороших. У меня Невельской приятель, тоже со мной играл в карты, не обманывал!

– А где Чумбока?

– Чумбока пошел с Невельским на Сахалин. Он бывал еще давно в Аниве и все там знает.

Утром чуть свет Римский-Корсаков, оставив письмо на имя Невельского, отправился к Сахалину за углем. Днем темно, бушует море, грохочет, пенится, временами валит снег, на палубах сугробы, потом хлещет дождь, и все обледеневает.

Воин Андреевич подолгу сидел у себя в каюте. Был у него любимый брат, девятилетний Коля[50]. Воин Андреевич писал домой письма из Африки, Индии, Японии, зная, что мальчик станет слушать чтение их с волнением. Коля бредил путешествиями, мечтал побывать в разных странах.

Римский-Корсаков начал письмо о путешествии в Петровское. Он писал, как на берегу океана посетил единственный пункт, где и не пахнет английским духом, где в тяжелых условиях живет и трудится горсть русских. Каждую строку, он знал, прочтут Коле, и желал, чтобы тот гордился, что он русский, чтобы с детства чувствовал величие России и знал о великих целях, что стоят перед его народом.

Коля – необыкновенный мальчик. У него редкие способности к музыке. Воин желал дать его воображению пищу, которой ум Коли так жаждал. Он знал, что его письмо произведет сильное впечатление на мальчика. Пусть узнает, как после Англии, Индии и Японии рады были мы нашей суровой родине, бревенчатому селению, добрым и отважным людям и много прелести нашли в маленьком Петровском.

Воин знавал немало умных, даже, казалось бы, гениальных, смышленых, способных ребят, ум которых жадно впитывал те интересы, которыми жили взрослые, окружающие их. Но из них получались чиновники или дельцы. Воин Андреевич не желал брату своему Коле такой участи.

Оставив на Сахалине Чихачева с матросами, чтобы заготовляли уголь, шхуна «Восток» снова вернулась в Де-Кастри.

Оказалось, что Невельской высадился и сразу поехал на Амур. Он спешил до ледостава спуститься по Амуру. Оставил письмо Римскому-Корсакову с кратким описанием того, как занят был Сахалин. И другое письмо, для адмирала.

Торопился, как всегда, очень сожалел, что не повидал Воина Андреевича, и очень, очень, благодарил его. Между прочим, сообщал, что на юге Сахалина еще совсем тепло.

– Жаль и мне, что не повидал я старого товарища, – говорил Воин Андреевич. – Он как молния сверкающая проносится; энергия его неисчерпаема. Не дай бог, сломится. Бога надо молить, чтобы дал ему силы и здоровье.

Шхуна снова шла к Сахалину. Вдали отчетливо видны горы в снегу. Теперь за углем, а потом – в Хади, надо узнать, как просит Геннадий Иванович, прибыл ли на зимовку транспорт «Иртыш» и остался ли там «Николай» – большое судно, принадлежащее Компании.

«А потом – на юг! В Японию! С отчетом адмиралу! Представлю ему все. Опять, верно, придется мне сидеть на дипломатических переговорах!»

Пока вокруг ветер, холод, опять снег несет с дождем, сопки на обоих берегах в снегу, леса голы, листья опали.

Грозная, родная осень. И уж не за горами зима.

КНИГА ВТОРАЯ

Амурский сплав

Война за океан

Глава первая

НОЧНОЙ ВЫСТРЕЛ

… Русская дипломатия, которая опаснее русского военного искусства, снова принялась за работу…[51]

К. Маркс

В ночной тишине оглушительно грянул ружейный выстрел. С вечера термометр показывал сорок два градуса – температура редкая для здешних прибрежных мест. В такой мороз каждый звук слышится отчетливо.

Невельской, откинув одеяло, вскочил и зажег свечу.

Последовал второй выстрел.

– Тревога? – приподнявшись на локте, с испугом спросила Екатерина Ивановна. Она опустила ноги на шкуру лося, служившую ковром. Сквозь сон, меживший веки, на лице ее являлось выражение силы и энергии, руки невольно протянулись к маленькой кроватке, где спал ребенок. Екатерина Ивановна в чепчике, ночном капоте. Она взяла заплакавшего младенца и прижала его к груди.

Невельской оделся, взял пистолет и вышел. Сквозь морозную мглу тускло светила половинка луны. На снегу виднелись черные силуэты людей и оленей.

– Почта, вашескородие! Антип приехал, – доложил боцман Козлов.

Боцман в полушубке и большой мохнатой шапке, почти скрывающей лицо. Тут же двое часовых с ружьями и тунгусы.

– Почему стреляли?

– Обознались, вашескородие! Мчатся вдруг из-за бугра без колокольцев. Да вон их сколько!

На этот раз тунгусы приехали втроем и оленей было больше.

– Шибко гнали, – говорил старый тунгус Антип. – День и ночь гнали! Война с турком!..

Боцман крякнул от удивления:

– Началось, значит!

– Война-а? – переспросил один из часовых.

Невельской повел нарочных в дом.

– Слышишь, Катя, Антип приехал, – сказал он, приоткрывая дверь спальни. – Привез важные известия. Война с Турцией началась. Сейчас прочту, что Николай Николаевич пишет.

Антип скинул шубу на пол, задрал меховую рубаху и отстегнул кожаную сумку, висящую на груди. Сын его, рослый, румяный детина, разговаривал с боцманом.

Невельской открыл сумку и вынул пакеты. Он велел боцману отвести тунгусов в избу для приезжающих, дать по чарке водки, накормить и выдать табаку.

Когда все ушли, боковая дверь приоткрылась.

– Можно к тебе? – спросила Екатерина Ивановна.

На дворе февраль. За зиму это первая почта. Она ждала ее с нетерпением.

– Зайди, мой друг. Да мы тут выстудили, оденься потеплее.

Она вернулась, накинула шаль и снова вошла. Из-за плеча мужа смотрела на бумагу. По телу ее пробежала нервная дрожь.

– Какой подлец Кашеваров! – сказал Геннадий Иванович. – Пишет, что на наше с тобой имя пришли в Аян письма из Петербурга. Под предлогом, что не смеет получить сам, шлет повестки, чтобы мы расписались и прислали доверенность на его имя. Носит же земля таких бюрократов. Вот единственное письмо тебе от Саши.

– Что же, в самом деле война? – нервно поводя плечами, но несколько успокаиваясь, спросила Катя.

– Послушай, что пишет Николай Николаевич.

– Из Парижа?

– Нет, из Петербурга.

– Так он вернулся?

Муравьевы лето и осень отдыхали во Франции у родственников Екатерины Николаевны.

– От двадцать шестого октября… Он тут мне упреки и укоры делает: «Вы неуместно писали мелочные и необдуманные бумаги в главное правление… Не увлекайтесь огромными своими предприятиями, которые исполнены быть не могут и к существу дела не ведут».

Что ты скажешь, ангел мой! Я у тебя и мелочен, и в то же время с пустыми огромными предположениями. Это южные гавани, значит, по его мнению, пустые предположения и не могут быть нами заняты!

«А постарайтесь только приготовить лес для размещения трехсот человек, которые к вам в течение июля должны прибыть».

Дай бог, если это так! Но вот…

«Затем обращаюсь к политическим делам. Объявлена война с Турцией. Англия и Франция заключили союз и вступаются за турок. Со дня на день здесь ожидается разрыв с этими державами и всеевропейская война».

Опять пропуская какие-то служебные подробности, Невельской прочел дальше:

– «Война уж началась на Дунае, и первыми были в бою канонерские лодки и отличились».

Губернатор писал, что и на восточных берегах теперь надо быть в готовности и привести все в порядок, что союзники явятся и туда, что англичане уже ввели свой флот в Мраморное море и что «все эти обстоятельства имеют непосредственное влияние на наши амурские дела».

– «Я располагаю всеми средствами, чтобы с открытием навигации быть у вас, может быть, даже и прямым путем по Амуру в Николаевский пост. Вы сами отлично понимаете, что все это значит».

Прочитав эти слова, Невельской перекрестился:

– Дай бог! Если он наконец прибудет с войсками, это счастье!

«Вы сами можете заключить, любезный Геннадий Иванович, что теперь нам надо дорожить всеми средствами и думать не о распространении и заселении наших владений, но о защите их и беречь казну государственную…»

– Опять понес! – воскликнул Невельской с досадой. – Уж я ли казны не берегу! – И подумал: «И людей и семью заморил!» – Легко им в Париже да в Петербурге в палатах решать амурские дела!

– «Жена не поспеет писать Екатерине Ивановне, – продолжал он читать, – но со следующей почтой непременно напишет, а потом вместе со мной и сама к вам приедет. Покуда обнимаю от всего сердца Екатерину Ивановну. Я целую ее ручки и вашу малютку-гилячку. Убедительно прошу племянницу мою удерживать перо своего мужа, который все прекрасно делает, но многое портит своим пером».

Невельской улыбнулся, словно губернатор польстил ему. Геннадий Иванович не раскаивался в душе, что «портит многое своим пером».

– Я мало еще им писал! Тысячу раз надо было сказать, что они подлецы. Вся их политика ничтожная! Теперь погонят людей на бойню, расходуют средства, которым счета нет.

Екатерина Ивановна пошла к детям. Тяжко болеет маленькая «гилячка», как называл Муравьев старшую дочь Невельских, полуторагодовалую Екатерину. Она без молока, как и только что родившаяся Ольга. Позавчера от бескормицы пала последняя корова.

«Как знать, – думал Невельской, глядя куда-то вдаль, сквозь обмерзшие окна, – может быть, это к лучшему, война все переменит, рухнет наша восточная политика. Буря очистит все. Ну, господа, накликали вы беду на свою голову. Правда, говорят, нет худа без добра. Вот теперь правительство разрешает плыть по Амуру. Конечно, будь у нас голова на плечах, все могли бы сделать без войны».

– Меня не слушали, так война их заставляет, – сказал он, входя в комнату жены с бумагами в руке. – Теперь я верю, что Николай Николаевич прибудет к нам. Хорошо, что мы на Николаевском посту вовремя стали готовиться к этому.

Катя при свете огарка, который тускло озарял бревенчатую стену с кое-где намерзшим льдом, разбирала на листочке милый почерк сестры.

Саша писала о себе, о своем муже. Мазарович после женитьбы назначен командиром казачьего полка в Красноярск. Сообщала про последние моды, тут была масса милых и приятных подробностей из жизни сестрички, описывалось красноярское дамское общество.

Невельской присел подле больной дочери. Он сидел тяжелый, словно с грузом на своих покатых плечах. Большой белый лоб его, казалось, стал еще больше. За последний год чуть поседели виски.

– Только бы Коля Бошняк перезимовал благополучно. Бог знает, дошли олени или нет.

С начала зимы из залива Императора Николая не было никаких известий. В ноябре из Мариинского поста с озера Кизи приезжал Александр Иванович Петров с донесениями и требованием товаров. Но и он про зимовку в Хади ничего не слыхал. Когда в октябре, после занятия Сахалина, Невельской, проезжая из Де-Кастри через Кизи, сказал Петрову, что придется позаботиться о зимующих в Императорской гавани, тот возмутился: «Мало еще у меня обязанностей: я начальник и Николаевского и Мариинского постов. Только мне не хватало еще заботиться об Императорской!»

Но сейчас оказалось, что он честно исполнял наказ Невельского и все это время пытался узнать у туземцев, что делается на новом посту. Но те и сами ничего не знали. Они уверяли Петрова, что в Хади можно проехать зимой по замерзшим речкам и через хребты и будто путь недолог – дней десять.

Невельской и Петров посоветовались и решили, что надо Александру Ивановичу туда ехать самому.

– Так с богом, – сказал Невельской. – Но помните, вы нужны. Если по дороге встретите гонца оттуда, возвращайтесь обратно.

Петров отправился на двух нартах, груженных продовольствием.

Десятого января, в самые страшные морозы, вдруг явился Дмитрий Иванович Орлов. Невельской оставил его осенью на южной оконечности Сахалина искать гавань для зимовки «Иртыша».

На Дмитрии Ивановиче лица нет, он худ и бледен, как мертвец, с огромной седой бородой.

– Боже мой, что с вами? – спросил Невельской.

– Беда, Геннадий Иванович.

– Да что такое?

– Вот рапорты из Императорской. Я оттуда. Там зимуют «Николай» и «Иртыш». Голод, и люди мрут. «Иртыш» не пошел на Камчатку. Поздно ушли с Сахалина. Пришли без руля, с повреждениями. Руль потеряли в шторм. Для зимовки не осталось никаких запасов.

– А Буссэ? Ему же дано было мной приказание на этот случай. У него есть все!

– Мало ли что, да нам он перед уходом с Сахалина ничего не отпустил.

– Как ничего не отпустил?

– Я сам шел на «Иртыше» с Сахалина. Да вот, пожалуйте, в рапорте командир «Иртыша» все пишет.

– А ведь я все запасы продовольствия оставил этому прохвосту Буссэ. Только бы он не трусил на Сахалине и увереннее себя чувствовал. А он…

– Не только не дал, но снял все последнее с «Иртыша», будто надо ему для зимовки.

– Отнял запасы? Как он смел? Да что же вы смотрели?

– Да я прибыл в Аниву, когда с «Иртыша» уже было все снято.

– Так вот он каков, Буссэ. А я было надеялся на него!

«Но каков Дмитрий Иванович! – думал Невельской. – Бесстрашный путешественник, а с бюрократами бессилен, бумаг и доносов боится. Пуганая ворона! Из-за боязни ответственности он в пятидесятом году гиляков струсил. В страхе перед штемпелем и кокардой! Ярыг боится!»

– А что же командир «Иртыша» Гаврилов?

Дмитрий Иванович развел руками.

Рапорты от Бошняка, Гаврилова и Клинковстрема были один другого тревожнее. У Гаврилова один умер и пять больных. И это еще в конце ноября, а теперь январь. Что же там сейчас?

В Хади Орлов пришел на «Иртыше» после исследования Сахалина. Оттуда через горы сухопутьем отправился на Амур. Но путь оказался не на десять дней, как уверяли туземцы. Орлов пробирался целый месяц. Съел собак, остались две, и те не шли. Силы покидали его. Лежа у костра, он умирал с голоду. Ночью его нашел Петров, шедший с огнем в руке.

– Где Афоня? – спросил Невельской, обращаясь к своим офицерам.

– Кочует с оленями на озере Чля, – отвечал поручик Воронин.

Невельской велел немедленно послать за ним.

– Да он здесь, в лавке, сегодня приехал.

– Цингу можно лечить свежим оленьим мясом? – обратился Невельской к доктору.

– Конечно! – отвечал доктор Орлов.

Явился Афоня.

– Сколько у нас оленей?

– Сколько надо?

– Штук восемь можешь перегнать в Императорскую гавань?

– Надо маленько подумать.

– В Императорской – цинга повальная!

– Немало пройдет времени, олени далеко, – сказал Афоня.

Невельской приказал Разградскому, который только что прибыл вместе с Орловым, немедленно возвращаться в Кизи. По сведениям, доставленным осенью Петровым, неподалеку от Мариинского поста, в горах, кочуют тунгусы. Невельской велел немедля искать их и уговориться, чтобы тем же путем, которым проехал Орлов, они скорее гнали оленей через горы в Императорскую. Исполнив это поручение, Разградский должен ехать в Императорскую на трех нартах с грузом продовольствия, но совсем другой дорогой: несколько сот верст вверх по Амуру, до устья реки Хунгари, которая вытекает из хребта, отделяющего среднее течение Амура от океанского побережья, и по реке Хунгари подняться вверх. По рассказам Чумбоки и его брата Удоги, там есть перевал через горы в верховья другой речки, которая приведет к гавани Хади. Разградскому даны всевозможные предметы и отрезы материи на подарки туземцам-проводникам, которых предстоит нанимать. Велено найти Удогу; он доведет до Хунгари, поможет нанять там гольдов, которые доставят грузы в Хади. Если это все удастся, то Данила Григорьевич может возвратиться.

Гаврилову, Клинковстрему и Бошняку были написаны письма в Мариинский пост, а Петрову послано приказание возвращаться в Николаевск к исполнению обязанностей начальника поста. Николаевский пост надо приводить в порядок, готовиться к севу и строительству.

Вскоре Разградский уехал, и в тот же вечер с озера явился Афоня с оленями. Он получил в магазине табак, водку, продукты и наутро отправился дальше. С тех пор прошло больше месяца, новых известий от Бошняка нет, и нет ничего от Разградского.

… Из Николаевского поста прибыл капитан-лейтенант Александр Васильевич Бачманов. Он замещал Петрова, который строил летом и осенью пост на Кизи и там же провел часть зимы. Теперь Петров возвратился на свой любимый Николаевский пост. Он мечтает построить на его месте город Николаевск-на-Амуре.

Бачманов возвратился исполнять должность помощника начальника экспедиции. В штатах он числится командиром парохода «Надежда».

Александр Васильевич – сухощавый, темнобородый. Очень дельный, аккуратный офицер. Ему еще нет тридцати. Как многие молодые офицеры того времени, понимая, что время парусного флота прошло, он изучал двигатели для судов и недавно представил на рассмотрение ученого комитета модель оригинальной паровой машины собственной конструкции. Модель оказалась хороша. О ней доложили государю. После того как на механическом заводе в Петербурге по чертежам Бачманова была построена паровая машина, он был награжден царским подарком – изумрудным перстнем.

Но обстоятельства сложились так, что он попросил о зачислении его в 46-й флотский экипаж в Петропавловск, откуда и попал в Амурскую экспедицию. Далеких краев ни он, ни жена его не страшились.

Бачманов полагает, что судит он обо всем трезво, без пристрастия, свойственного Геннадию Ивановичу. Тем ясней представляется ему вся суть преступлений, совершаемых в Петербурге по отношению к Амурской экспедиции и ее начальнику.

У Бачманова к Петербургу есть собственные претензии. В судьбе Невельского он видит свою судьбу и свои неудачи и поэтому вполне ему сочувствует. Он знает, что многие там были бы рады, если бы открытия Невельского не подтвердились. В том числе вся семья Врангелей, так как Фердинанд Врангель в свое время был повинен в том, что устье Амура признано недоступным.

Бачманов все свободное от служебных обязанностей время проводит за чертежами. Он изобретает новый двигатель, чем Невельской очень интересуется.

Елизавета Осиповна Бачманова ездила в Николаевск вместе с мужем. Она вместе с другими женщинами вычистила казарму. Они все перестирали, перетрясли, даже для крыс и мышей сделали особые ловушки, придуманные Бачмановым.

Елизавета Осиповна – высокая, белокурая, с чуть вздернутым носом, веснушчатая, тонкая, но не худая, крепкая, с сильными руками. Она старше мужа на пять лет, но выглядит гораздо моложе его.

Екатерина Ивановна очень привязалась к Елизавете Осиповне, и, несмотря на разницу лет, они приятельницы. Только между собой они могли говорить по-французски. Кроме них, никто из дам экспедиции языков не знал.

Дочь купца-англичанина, выросшая в Петербурге, Елизавета Осиповна вышла замуж за русского. Она легко переносит путешествия, разбирается в чертежах и помогает Александру Васильевичу чертить. Иногда, если ей общество не нравилось, Елизавета Осиповна начинала говорить по-русски с акцентом или демонстративно спрашивала про какое-нибудь слово, что оно означает.

Тем, кто замечал, что Бачманова нерусская, Невельской обычно не говорил, что она англичанка, а уверял, что француженка. «У губернатора тоже жена француженка. Придирок и подозрений быть не может!» – смеясь, пояснял он.


Кроме Невельского и Бачманова в комнате у стола с картой, в клубах дыма, молчаливый Воронин и доктор Орлов.

Дмитрий Иванович Орлов с неизменной трубкой сидит чуть поодаль, на табурете. После тяжелой поездки он понемногу приходит в себя. Где только он в жизни не бывал, каких тягот не сносил, но такие, как в эту зиму, выпали ему впервые.

– Каковы же наши силы, господа? Чем мы можем встретить врага? – говорил Геннадий Иванович, обращаясь к своему военному совету. – Положение экспедиции, занимающей огромную территорию края, таково: в Петровском – двадцать пять человек с двадцатью пятью кремневыми ружьями и пятью двухфунтовыми пушками, из которых стреляют лишь три. На Николаевском посту тридцать человек и тридцать таких же ружей. Три пушки, а стрелять можно из двух. В Мариинском – восемь человек и восемь кремневок. В Де-Кастри – десять человек, десять ружей да одна исправная пушка. Пороху во всей экспедиции два пуда и по двадцать пять картузов на орудие. Все наши запросы и представления в течение четырех лет об усилении экспедиции остались гласом вопиющего в пустыне. Из письма Николая Николаевича, которое я вам зачитал, можно не только предположить, но и вывести заключение, что у высшего правительства явилась наконец необходимая решимость. По всей видимости, генерал-губернатору разрешено плыть весной по Амуру. Несмотря, что в Китае революционное брожение продолжается, от чего они до сих пор старались сторониться. Угроза войны заставляет всех взяться за ум! У Николая Николаевича на реке Шилке выстроены суда, в том числе и паровые, о чем он мне уже сообщал и о чем вы, господа, знаете. Вот и значит, что вся эта армада тронется к нам вслед за льдами. Прибудут весной свежие войска, артиллерия, снаряжение и продовольствие в изобилии, теплая одежда, инструменты, то есть все, без чего мы жить не можем.

– Губернатор требует заготовить лес на постройку жилья для трехсот человек, – заметил Бачманов. – Где мы будем производить заготовку? Где остановятся эти люди? Где они разместятся?

– Под елкой! – блеснув глазами, сказал Невельской. И добавил, смягчаясь: – Мы будем заготовлять лес в Николаевске. Люди, которые явятся к нам, сами будут вооружены топорами и лопатами. Мы еще не знаем, где станут эти войска, куда они предназначены и что будут делать. У губернатора план на этот счет, конечно, есть, но мы со своей стороны постараемся представить свои соображения. Я буду просить губернатора занимать новые пункты на Амуре и на побережье. Там свежие люди сами нарубят лес за лето и сами построят себе казармы… А мы должны, первое, заготовить всюду, где только возможно, проводников для флотилии, спускающейся вниз по Амуру. Второе – послать распоряжение всем начальникам постов. В случае появления англичан действовать партизански. Третье – разбить огороды на служебных постах. Четвертое – заготовлять лес. Пятое – достроить пристань в Николаевске к прибытию грузов.

Воронин заметил, что сейчас не будет толку ехать и договариваться с гиляками и гольдами и нанимать их для проводки барж: все мужчины ушли на зимнюю охоту и вряд ли кого застанешь в стойбищах. Ехать надо в конце марта или в апреле.

– Как быть с лопатами, Геннадий Иванович? – заговорил стоявший у двери боцман Козлов. – Старые худы. Да и у Александра Ивановича никуда не годятся. Он приезжал, говорил, огород ими не вскопать.

– В Николаевске обязательно разбить огород, – ответил Невельской, – да так о нем позаботиться, чтобы видно было, что тут все растет, что это не бесплодный север, а плодородная и благодатная земля. До открытия военных действий мы переведем в Николаевск все население нашего Петровского поста. Надо будет кормить людей.

– Чем же будешь огороды копать, Геннадий Иванович? – спросил Козлов.

– А у нас старые якоря лежат без дела. Ерема мог бы перековать…

Военный совет долго рассуждал о семенах, лопатах, сошниках, где, что и когда сеять. Позвали кузнеца Ерему.

– А гвозди? – спросил боцман,

– А гвозди никуда не годятся! – отвечали враз и кузнец, и Воронин.

– Прислали восемь пудов обойных гвоздей для продажи гиляцким князьям! – сказал Невельской, обращаясь к Бачманову. – Вот каковы, оказывается, гиляки, по понятиям управителей Компании. Для обивки мягкой мебели гиляцких князей каждый год шлют нам гвозди!

– А о войне? Как же войну вести? – вдруг спросил до того дремавший доктор Орлов. Надвигалась война, и совет был военный, а о войне совсем перестали говорить. Кстати, доктору нужны были медикаменты.

– Но ведь планы – одно, а потом все получается другое. Вертись по солнцу, Невельской! Вот что от меня требуют. Я говорил, писал, умолял и еще раз скажу Николаю Николаевичу: пока не поздно, с Камчатки надо все убрать, кроме партизанских отрядов, а занимать Приуссурийский край. Здесь – под прикрытием сопок, мелей, лесов – мы неуловимы.

– Так, значит, Геннадий Иванович, от южных гаваней не собираетесь отказываться? – спросил Бачманов.

– Ни боже мой. Со сплавом прибудут войска для Камчатки и в Николаевск – триста человек. Не спать же им под елками, надо строить новые посты. Ставить маленькие отряды, которые будут в условиях этого края неуловимы. Начальники постов должны искать пути от бухт к рекам. Пароходы пойдут на промер фарватеров лимана.

С военного совета все пошли в кузницу. По морозу доносился веселый перестук молотов, синий дымок метался по ветру из трубы.

– Но если англичане займут Камчатку, а затем совсем отберут ее? – спросил Бачманов.

Невельской остановился и взял Бачманова за пуговицу.

– С Камчаткой они ничего не сделают. В тайге и там будут наши отряды. Временно англичане могут занять порт. Но что же поделаешь? Москву сдавали, когда надо было! Так пусть англичане постоят в ковше и полюбуются на Авачинский вулкан и на тайгу, куда им не сунуться. А мы людей сбережем и приобретем бескровно огромный край для будущего… Займут Камчатку? За Камчаткой стоит Россия, и чтобы Петропавловск совсем отобрать, надо Россию победить, а это бабушка надвое сказала. Никто еще у нас не отбирал портов, и англичане не знают, куда суются.

Невельской отпустил пуговицу, вздохнул и осмотрелся вокруг, как бы впервые увидев все. Сияло солнце, сверкали снега. Тишина. Далеко за заливом, на Орловом мысу, слышны голоса. Там гиляки с казаком Андрианом Кузнецовым рыбу ловят.


Было уже поздно, когда быстрые шаги послышались по снегу. Кто-то шел к дому.

– Приехал гиляк из Императорской! – доложил Воронин, входя в комнату.

– Капитан, здорово! Я – Еткун! Узнаесь?

– Откуда ты? Здравствуй, брат Еткун.

Гиляк схватил Невельского за ворот и стал целовать.

– Да я ходил на охоту и был в Хади, видал Николая! Худо, ой худо! Там люди помирают. Ой, как помирают! Он писал тебе писку.

Еткун достал конверт из-за пазухи.

Невельской быстро разорвал конверт и поднес бумагу к свече.

«На вверенном мне посту все благополучно. Здоровых нет, – писал Бошняк. – Цинга свирепствует, пять человек уже умерло. Командир «Иртыша» при смерти. Я ожидал этого, иначе и быть не могло, потому что сюда, где приготовлено все для зимовки на десять человек, вдруг собралось семьдесят пять, и половина из них без ничего… Я, впрочем, удивляюсь, что смертность мала… люди, высаженные в пустыню и принужденные в морозы жить в сырых избах… Я очень сожалею, что Н. В. Буссэ, отправивший без продовольствия «Иртыш» в пустыню, не видит всех последствий своей эгоистической ошибки. Он задался какими-то политическими воззрениями, здесь неуместными и гибельными… Надежды на бога и на скорую помощь от вас…»

Утром снова собраны были на совет офицеры, когда к дому подкатили нарты.

– Разградский! – воскликнул Невельской.

Данила Григорьевич ехал с устья Хунгари через Николаевский пост. Не снимая дорожной одежды и лишь скинув доху, с шапкой в руках, он докладывал:

– Хунгари прекрасная река; по ней в самом деле путь вверх до хребта. Там перевал и путь по речке почти до Императорской гавани.

Данила Григорьевич нанял на устье гольдов, которые взялись доставить нарты с продовольствием в Императорскую и сейчас, наверное, уже там.

– Что с оленями? – спросил Невельской.

– Нашли на Кизи тунгуса с четырьмя оленями, который согласен идти в Императорскую, но отправить его туда из Мариинского поста нельзя, в горах рыхлый и глубокий снег, и тунгус говорит, что надо ждать марта месяца.

– А где Афоня?

– И он застрял.

Надо было срочно гнать оленей и спасать людей. Кто мог это сделать?

– Придется, Дмитрий Иванович, браться за дело вам, – сказал капитан, обращаясь к Орлову.

«Да, без меня, видно, и так не обойдется дело», – подумал Орлов, отлично представляя, какой крест придется ему нести.

«Иртыш» теперь выбывает из строя, – думал ночью Невельской. – Бошняк если и сможет весной пойти на юг занимать Самаргу, то только на «Николае». В июне я приду к нему на моем «Байкале». Его пришлет Завойко. Когда же явится вражеский флот, юг будет занят. Но если Бошняк заболеет? Кто его заменит? Надо мне самому ехать встречать Муравьева и объяснить все. На юг! Там – ключ ко всему краю!»

В голове теснились планы и долго не давали сна и покоя.

Глава вторая

СМОТР

Кому из сослуживцев придется побывать на этом месте тяжелых испытаний моей молодости – того прошу не забыть… почтить память моих несчастных товарищей-страдальцев[52].

Николай Бошняк

Чуть слышно завыли собаки в соседнем стойбище, что означало приближение рассвета, и Бошняк, словно по сигналу, проснулся и быстро поднялся с постели. Николай Константинович спал, как всегда, крепко. Видел он неприятный сон, опять снился недавно умерший помощник командира «Иртыша» Чудинов…

Бошняк вышел из офицерского домика. Было темно. Над сопками небо еще не побледнело. Далеко в стойбище у орочон собаки выли все громче. Николай Константинович пошел в барак. Там дотлевают головни в чувале. Матросы спят вповалку. Николай Константинович подкинул дров и растолкал Ивана Подобина, своего лучшего и верного помощника, одного из немногих, кто не болел.

– Все благополучно, ваше благородие! – ответил тот, вскакивая и протирая глаза.

… Бошняк пробрался в угол, где лежал умирающий Веткин, и наклонился к нему. Матрос еще хрипел. Вечером Бошняк исповедовал его и принял все распоряжения.

– Ваше благородие! Ваше благородие! – испуганно шептал Веткин. – Христом-богом…

– Я, Андрей Кузьмич! Ну вот видишь, дело на поправку пошло.

Матрос утих.

– Рядовой Веткин! – вдруг заговорил он. – Сорок седьмого флотского… Рядовой Веткин! Вашескородие, помилуйте, пощадите!

«Что ему представлялось? Смотр? Наказание? За двадцать лет службы привык к окрикам начальства и при первом требовании отвечал «есть!». Называет все время фамилию. Говорят, лет пятнадцать назад его сильно пороли. Не порка ли снится ему перед смертью? Даже в бреду все служба. Смотры… Рапортует… Безропотный, святой человек наш солдат. Товарищи мои родные и дорогие. Тысячу раз я скажу всем, что русский солдат – святой! – размышлял Бошняк. – Но, боже, какой ужас, какой ужас! Мне все время приходится видеть смерть, принимать последние распоряжения. За что все это?»

– Зябну… согреться бы… – жаловался другой матрос.

Бошняк взял топор, Подобин – лом, оба вышли из барака. Бошняку предстояло рубить дрова для камина. Все – и лейтенант Гаврилов, и боцман, и матросы – лежат и ждут смерти, и она не спеша берет их по очереди. Совершенно здоровых, кроме Бошняка и Подобина, не осталось.

Были еще двое крепких казаков, уроженцы Охотска: Беломестнов и Парфентьев. Те отправились на охоту в тайгу, чтобы добыть мяса. Но уж очень глубоки здесь снега.

Командир «Иртыша» Петр Федорович Гаврилов больной ходил стрелять ворон. Это было единственное «освежение» стола, как он выражался. Но Петру Федоровичу теперь плохо, он почти не встает, да и ворон нету, напуганные улетели. Финны с «Николая» ходили, но возвратились с пустыми руками.

Ни о каких исследованиях и поездках по краю, о которых мечтал Бошняк, и речи нет. У всех одна забота – остаться в живых. С тех пор как все слегли, Николай Константинович топил печи и один раз в неделю – бани, ездил на ключ за водой, варил обед. Подобин долбил мерзлую землю, копал могилы для умиравших товарищей.

– Зачем же сегодня могилу рыть? – спросил Бошняк.

– Я про запас… для себя, – полушутя ответил Подобин, взял лом на плечо и пошагал не торопясь, но, остановившись, сказал серьезно: – Пока погода позволяет.

С судна «Николай» пришли двое матросов ухаживать за больными, в числе которых были их товарищи, отправленные Клинковстремом на берег. Бошняк велел им идти рубить дрова.

Очертания сопок появились на востоке. Небо бледнело. На нем еще видны угасающие звезды. Сегодня редкий тихий день. Снега глубокие. Море замерзло мили на две от берега, но дальше все синее. Погода странная, температура то 30 по Реомюру, то поднимается чуть ли не до нуля.

Бухта скована крепким толстым льдом. Старики орочоны из стойбища говорят, что не помнят такой свирепой зимы. Их шаман сказал Бошняку, что духи тайги и моря не хотят, чтобы здесь жили русские.

Под берегом во льду темнеют два судна. Одно из них побольше – «Император Николай», компанейский корабль из Ситхи. Видно, как на нем дымит труба. Там в жилой палубе топят камин. Команда зимует на судне. Другое – казенный транспорт «Иртыш», из Камчатской флотилии. Вся команда его на берегу, в бараке, еле живая.

… Вот уж со всех сторон видны сопки, обступившие безмолвную, скованную льдом и заметенную снегом бухту, одну из пяти, составляющих великий залив Хади, названный теперь именем Николая. На гранитных обрывах стоят безмолвные леса. Левее поста, на мысу, четыре креста. Среди них черная фигура Подобина, то поднимающего, то опускающего лом.

Отсюда сотни верст до Петровского и Николаевского, которые в воображении Бошняка теперь представляются чуть ли не столичными городами.

Орлов поехал туда в октябре с известием о положении, в котором очутился вновь поставленный пост. И до сих пор неизвестно, добрался ли он. Знает ли все Невельской? Хочется, как Остапу, крикнуть; «Батько! Где ты? Слышишь ли ты?»[53] Тяжек путь сюда по бесконечным сопкам. Когда пришлют подмогу? Да жив ли Орлов?.. Если он добрался в Петровское, то, верно, не раньше середины января. Сейчас февраль на исходе, а ответа нет. Помощи просить, кроме как у Невельского, не у кого. С туземцев в маленьком стойбище взять нечего. Они сами голодны. Бошняк никогда ничего у них сам не просит и запрещает своим людям попрошайничать.

Бошняк наколол дров, затопил плиту, сварил похлебку и роздал больным лекарства. Стало совсем светло.

– Зябнем… Водки бы хоть чуточку, сразу бы пошли на поправку, – говорил матрос Сенцов.

Раскрасневшийся Подобин пришел с мыса, сел за похлебку. Первым в экспедиции умер Чудинов, молодой штурманский поручик с «Иртыша». За ним один за другим скончались три матроса.

– Пойдем, Подобин, на «Николая», – сказал Бошняк, когда матрос вымыл посуду. – Попросим…

Иван взял пустой мешок. Лейтенант с матросом отправились.

… В первых числах октября, когда корабль «Николай», оставив Невельского в Де-Кастри, пошел в Императорскую гавань, шкиперу Клинковстрему, человеку рослому, сильному и редко хворавшему, занеможилось. Болела грудь, и ныли суставы в плечах. Его помощники и команда тоже жаловались, что кости болят.

– Ревматизм в плечах – болезнь, приобретенная нами, видимо, вследствие свойств здешнего климата, – объяснял Клинковстрем.

В эту навигацию грузиться и выгружаться приходилось на открытых рейдах, в любую погоду. Но как быть теперь? Где зимовать? Желательно было бы Клинковстрему поменьше ответственности брать на себя.

Кашеваров приказал Клинковстрему: «По окончании плавания на Сахалин имеете остаться с вверенным вам кораблем там на зимовку и быть в зависимости от капитана первого ранга Невельского. Но ежели с наступлением зимы признаете вы невозможным остаться там по причине опасного положения корабля от неимения пристани для зимовки… или по болезням людей ваших, то, испросив от его высокоблагородия дозволения, отправиться вам на Сандвичевы острова».

«Легко сказать, на Сандвичевы! – думал Клинковстрем. – А что я буду там делать?»

Невельской много толковал с Клинковстремом о предстоящей зимовке и еще в Аниве отдал распоряжение зайти «Николаю» в Императорскую, высадить там Бошняка. А если туда «Иртыш» не придет, то остаться на зимовку. Но если «Иртыш» придет в Хади, то действовать «по своему усмотрению».

Итак, Клинковстрем пошел из Де-Кастри в Императорскую.

Наступила бурная осень. Противные ветры держали судно в море. 7 октября «Николай» в тумане вошел в Императорскую гавань. После обильных ливней со снегопадами и штормов люди совсем выбились из сил. «Иртыша» в гавани не было.

– Я решаю здесь зимовать, Николай Константинович! – объявил Клинковстрем.

Бухта нравилась ему. С какой радостью даже его бывалые люди смотрели на ее гладь, на заснеженные горы, на густые леса, чем-то напоминающие родные края.

Начальник поста Бошняк любит книги и шахматы, рядом с ним можно спокойно провести зиму. Здешний пост снабжен отлично, – значит, запасами с «Николая» делиться не придется, да и Николай Константинович никогда не попросит – очень порядочный человек.

Клинковстрем не прочь был оказать весною будущего года посильную помощь Сахалинской и Амурской экспедициям. Может быть, доставить Бошняка на юг, на устье Самарги, куда намеревался отправить его Невельской, а если потребуется, то и южнее? Только, конечно, говорить об этом сейчас еще не время.

– Почему бы не зимовать? – спросил капитан у Бошняка с выражением удовольствия на своем широком лице.

На судне – запасы водки, уксуса, продовольствия. Хватит на зиму и на весну, а может быть, и на лето. Матросы – финны, привыкшие к морозам. Некоторые из них охотники, и почти все рыбаки.

Клинковстрем объявил решение команде и приказал тянуться ближе к берегу, благо глубина позволяла. Положили три станковых якоря и стоп-анкер[54], завезли на берег концы и закрепили за деревья.

В ночь с 7 на 8 октября был сильный мороз. Гавань за мысами покрылась тонким слоем льда.

Клинковстрем гордился втайне тем, что его судно первое зимует в этой гавани. Предстояло превратить корабль в жилой дом. Он был лично знаком с известными английскими и американскими полярными исследователями и подробно расспрашивал их в свое время о том, как они зимовали.

Строить барак и свозить команду на берег Клинковстрем не собирался. На берегу лишь выкопали погреб и свезли туда порох. Бошняк приставил караул. Решили, что на всякий случай надо укрепиться. Один борт «Николая» разоружили, пушки поставили на берег. На острове, у входа в бухту, чтобы беда не застала врасплох, выкопали землянку и поселили караульных. Остров назвали Маячным.

Бошняк в своем бревенчатом домике устраивался на зиму с некоторым комфортом. Тут и печка, сложенная из наломанных у пристани камней, скрепленная глиной, и маленькая железная печурка. Казак Парфентьев сделал полку для книг, стол для занятий. Целыми днями топился камин, просушивая стены, сложенные из сырого леса.

Бошняк звал в компанию к себе Клинковстрема, но тому не хотелось покидать прекрасную капитанскую каюту.

– Все равно переберетесь, – говорил Бошняк. – Холодно ведь на судне, как ни топи!

– Ну посмотрим! – с улыбкой отвечал Клинковстрем.

По первому зимнему пути Бошняк намеревался отправиться в горы в новую экспедицию для обследования перевала через хребет, оттуда – в верховье речки Хунгари, с тем чтобы найти удобный путь из залива Хади на Амур. Двое местных орочон и казак Парфентьев будут сопровождать его. Все готово, и нарта с собаками куплена в деревне. С проводниками договорились. А летом Бошняк пойдет к югу, на Самаргу, а потом, может быть, найдет гавань – Палец… Бошняк мечтал найти эту таинственную бухту, куда, по рассказам туземцев, китайцы приходят из Маньчжурии ловить трепангов.

Невельской твердил, что управление краем должно быть на южном колене Амура, а главный порт – в южной бухте, которая не замерзает. Бошняк перезнакомился с орочонами в стойбище и часто расспрашивал их обо всем.

Но вот однажды утром с Маячного острова просигналили: «Идет судно». Часовой на посту принял сигнал и доложил своему начальнику.

Бошняк и Клинковстрем вышли из домика, где они играли в шахматы, и навели трубы. Из-за острова над низко лежащим на воде туманом показались паруса. Самого судна некоторое время не было видно. Но вскоре открылся трехмачтовый транспорт.

– Да это «Иртыш»! – воскликнул Бошняк.

Судно было какое-то странное. Ползло как черепаха. На нем делалось все очень медленно. Наступил полный штиль. На «Иртыше» отдали якорь. Судно стало у входа в бухту. «Иртыш» и прежде был известен как корабль «плохоход».

– Ну, слава богу, нашелся «Иртыш»! – сказал Бошняк.

Клинковстрем хмурился и даже, как показалось Николаю Константиновичу, озаботился.

– Поздние гости, – заметил он.

Офицеры отправились на шлюпке на судно.

– В нашем полку прибыло, – говорил довольный Бошняк. Но тут он вспомнил, что Геннадий Иванович разрешил Клинковстрему до 15 октября выход в море, если «Иртыш» останется в Хади. А ведь сегодня 11 октября. Николай Константинович знал, что казенные суда Камчатской флотилии снабжаются очень скупо, лишь по день возвращения в Петропавловск. Им всего дают в обрез, так как на Камчатке никогда не хватает продовольствия.

Поднялись на борт. Офицеров встретил командир «Иртыша» Петр Федорович Гаврилов, молодой человек с болезненно желтым лицом. Взор его блестел, но без оживления. Тут же Дмитрий Иванович Орлов с седой бородой и с выдавшимися скулами.

«Что они как из госпиталя?» – подумал Бошняк.

Гаврилов стал говорить, что на «Иртыше» половина команды больна, что гавани на Сахалине нет, на Камчатку возвращаться поздно, поэтому пришли сюда.

– А какое у вас снабжение? Есть ли запасы? – спросил Бошняк.

– У нас никаких запасов нет, Николай Константинович, – разведя руками, сказал Гаврилов, – мы голодали. Буссэ не только не снабдил нас, но еще и у нас отнял последнее продовольствие, узнав, что я иду сюда на зимовку. Он сказал, что здесь есть все и Невельской приготовил тут склады с продовольствием для будущих экспедиций. Поэтому я не мог отказать.

Гаврилов с надеждой посмотрел на Бошняка.

Николай Константинович почувствовал, что от ужаса и гнева у него волосы зашевелились на голове.

– Боже мой! – воскликнул он. – Да здесь у нас запасов только на десять человек! Как же Буссэ посмел так поступить? Ведь он все знал!

– А почему вы отдали свои запасы? – с холодным пренебрежением спросил Клинковстрем. – Вы же знали, что Муравьевский пост снабжен в изобилии?

Гаврилов смутился.

– Буссэ прекрасно знал, что мы здесь очень ограничены продовольствием! – продолжал Бошняк.

– Как же я мог не отдать продовольствие, – отвечал Гаврилов, – когда майор Буссэ приказал мне именем генерал-губернатора выгрузить все, что у меня есть?

– А вы, вы, Дмитрий Иванович, что же смотрели?

– Что я! Я пришел поздно, Николай Константинович! Уж все забрано было, судно отошло, выстрелили, чтобы меня забрали. Да и Буссэ в самом деле уверял, что здесь все есть, что Невельской будто завез для экспедиций будущего года, которые пойдут на южное побережье.

– Почему же командир Муравьевского поста майор Буссэ хоть больных не взял с судна на берег? – запальчиво спросил Бошняк.

– Что я с ним мог поделать! – с досадой ответил Гаврилов. – Он отказался наотрез!

– Это очень неблагородно с его стороны, – заметил Бошняк и подумал про начальника Муравьевского поста: «Он порядочный эгоист. Отпустить в море судно, когда половина команды больна. Это же преступление!»

– Почему же он не оставил судно на зимовку на своем посту?

– Гавани нет. В заливе Анива зимовать суда не могут.

– Ну что же, будем делить что есть! – сказал Бошняк.

«Теперь все эти казенные голодные люди сядут на мою шею», – подумал Клинковстрем.

Клинковстрем только удивлялся, какой бестолковый народ здешние морские офицеры.

Бледный скуластый штурманский поручик Чудинов с лихорадочным румянцем на щеках вдруг сказал Гаврилову с досадой:

– Вот я вам говорил, Петр Федорович! Надо было не уступать!

– Молчать! – перебил его Гаврилов. – Смотрите вы у меня! – Из растрепанного и вялого он в обращении с подчиненными превращался во властного и строгого. – Запрещаю вам такие разговоры!

«Какая растяпа! Тряпка», – подумал Бошняк.

– Времени терять нельзя, – вдруг решительно сказал Гаврилов и приказал свистать всех наверх. Он, казалось, преобразился. На палубе появились больные и здоровые. Начали тянуться к берегу.

Бошняк и Клинковстрем попросили остановить работы и вызвали свои команды. Больных сразу же отправили в шлюпке на берег.

«Иртыш» медленно двигался. Якоря завозили на шлюпках, они тянулись. Когда прошли половину расстояния до берега, вдруг лопнул канат. Оборвался стоп-анкер и ушел в вязкий ил. Его искали на шлюпках, но найти не могли. Пришлось завозить кабельтов[55] на берег, закреплять за деревья. На двух якорях «Иртыш» стал на зимовку.


Согласно инструкции Невельского в случае прихода «Иртыша» Клинковстрем мог поступать по своему усмотрению. Теперь можно было уходить в Гонолулу, как предписывал Кашеваров. Невельской разрешал выход в море до пятнадцатого октября, а сегодня двенадцатое. Очень заманчиво. Зимовка на Гаваях. «Но… прежде всего, если я уйду, то команда «Иртыша» будет обречена на верную голодную смерть. Но как я перед правлением Компании оправдаюсь, что остался здесь, когда там известны будут распоряжения, данные мне, и что я до пятнадцатого имел право выйти в море?»

Клинковстрем ничего не сказал о своих колебаниях Бошняку. Это было бы непорядочно. «Ни в коем случае мне отсюда при таком положении уходить не следует», – полагал он. В памяти Клинковстрема ожили все возражения против зимовки в Гонолулу. Ему и прежде не нравилось, что Кашеваров хочет его туда отправить. Лучше бы прямо в Ново-Архангельск, но теперь и об этом нечего думать, поздно! Все же объясняться с Бошняком придется.

– По инструкции я должен теперь идти на Сандвичевы, – сказал Клинковстрем, явившись на другой день на «Иртыш» к начальнику поста, который отдал свой домик для больных, а сам переехал на судно к Гаврилову, – но отменять своего решения я не буду и остаюсь зимовать!

Бошняк вскочил, крепко пожал руку шкипера:

– Вы благородный человек!

Бошняк ждал этого разговора, он помнил, что Клинковстрем теперь может уйти.

– Хотя нам всем будет очень тяжело, – продолжал Клинковстрем, – и правление Компании может возвести против меня обвинение в неисполнении предписания… Но вот я заготовил черновой рапорт, где объясняю главному правлению, что в Гонолулу сейчас идти было бы неблагоразумно.

«По приходе в порт какого-либо государства, как известно главному правлению, – писал шкипер, – я должен был бы в таможне предъявить свои бумаги и под присягою показать, зачем, куда и откуда иду… Со своей стороны думаю, что открыть и распространить известие о занятии Сахалина и прочих мест никоим образом не следовало бы».

Да, знаете, Николай Константинович, ведь война близка, и, конечно, иностранцы не упустят раздобыться от нас новостями, нужными для них. Шутка ли, простоим всю зиму! А то получится, что в Петербурге от нас – исполнителей дела – еще ничего не знают, а уж иностранные газеты раструбят на весь мир о наших открытиях. Люди мои могут разболтать, а упрек мне.

«Вообще приход наш в Гонолулу мог подать повод ко многим различным подозрениям, – продолжал он читать, – и иностранные консулы не упустили бы случая собрать все возможные сведения о распоряжениях и действиях нашего правительства в сих краях. Кроме того, у меня нет векселей, которые я сдал за ненадобностью, и хотя кредит в Гонолулу я, конечно, получу, но и это вызовет подозрения».

– Пишу, что придется за этот кредит платить порядочные проценты.

«Славный он человек, честный и настоящий товарищ, – подумал Николай Константинович, – и основательно составил рапорт».

– Еще пишу, что погода в эти дни штормовая, – продолжал шкипер.

Он не забыл упомянуть и советы Невельского, и болезнь плечевых суставов у всей команды.

– Тут нашла коса на камень, – самодовольно сказал шкипер, – я все написал, как следует в таких случаях, и придраться ко мне нельзя! На это письмо правлению возразить будет нечего!

Клинковстрем в главном правлении на отличном счету, отношения его с младшим Врангелем и с Этолиным хорошие. Клинковстрем вне подозрений. Но он согласен с Невельским, что правление присылает ошибочные распоряжения и действует в этом краю недальновидно. Клинковстрем шел с неохотой на Сахалин. До него доходило много разных слухов о Невельском. Но теперь он составил свое мнение и даже чувствует, что сам увлечен тем, что делается тут.

В этот день в кают-компании «Иртыша» созвали военный совет. Обсуждали, как зимовать, что строить, чем кормиться. Клинковстрем видел – все поглядывают на него. Он заявил, что предоставляет часть продовольствия в распоряжение начальника поста, но просит назначить пайки и строго все рассчитать. Наотрез отказался делиться своими запасами вина и добавил, что сможет отпускать вино лишь в случае крайней необходимости.

… Однажды вечером, обходя расставленные посты, Бошняк услыхал, что кричит Парфентьев:

– Ваше благородие! Пароход идет.

Бошняк на своих сильных ногах как тигр кинулся к берегу мимо строившегося барака. Он взбежал на бугор.

Над бухтой и лесами растянулся черный дым. Что-то торжественное было в том, как пароход входил в безмолвный залив. Над гладью вод и молодого льда, среди ровных черных стен прибрежного камня и вековых лесов загудел пароходный гудок. Шла долгожданная шхуна «Восток»!

«Первый гость в этих угрюмых местах! Да еще не простой корабль, а винтовой, – с радостью и гордостью думал Николай Константинович. – На нем служит Чихачев, друг и товарищ по многим тяжким скитаниям в тайге…»

Бухта до половины в тонком льду, поэтому шхуна стала поодаль. В тишине раздался отчетливо слышимый звук рухнувшего в воду якоря.

Бошняк, Орлов, Клинковстрем и Гаврилов сели в шлюпку. Гребцы стали пробиваться сквозь тонкий лед. Их встречал командир шхуны Римский-Корсаков, высокий офицер с узким лицом и закрученными тонкими усами. Тут же Николай Матвеевич Чихачев, загоревший, как мулат, и все офицеры шхуны. Приготовлено угощение из свежего мяса только что убитого матросами сивуча…

– Николай Матвеевич! Боже, счастье какое! Удалось повидаться!

Оказалось, что шхуна снова была в Де-Кастри, письмо Невельского получено…

Бошняк остался ночевать на судне, чуть не до рассвета шли разговоры.

Шхуна прогостила в Хади два дня.

Римский-Корсаков предложил Бошняку из своих запасов шесть ведер вина. Для строившегося на берегу барака он приказал из люков шхуны вынуть стекла, какие только возможно.

– Но как же вы сами! Ведь вам предстоит…

– Пустяки! – успокаивал Бошняка молодой капитан-лейтенант. – Мы идем в теплую страну!

– Ах, как я благодарен вам! – восклицал Бошняк.

Клинковстрем и Гаврилов послали на шхуну на своих баркасах пресную воду. Бошняк велел казакам напечь для команды «Востока» свежего хлеба. 23 октября в сумрачный, ветреный день шхуна уходила. Она шла в Японию на соединение с эскадрой адмирала Путятина. Накануне крепким восточным ветром в бухте переломало весь лед и вынесло в море. Бошняк и Гаврилов на вельботе отправились провожать. Долго держались они под веслами, глядя вслед уходившему пароходу. Дым долго еще тянулся над лесом.

Офицеры вернулись на «Иртыш», где Бошняк в эти дни жил в каюте вместе с Гавриловым. На «Иртыше» холодней и неуютней, чем на «Николае». Но Бошняк чувствовал, что по многим причинам должен быть именно тут. С каждым днем Гаврилов становился проще и естественней. Оказалось, что он довольно отважен, трудолюбив, сам работает на берегу, как простой плотник, и, кажется, любит трудиться, умеет владеть топором.

На берегу матросы построили из сырого леса большой барак. Туда должна перейти береговая команда и экипаж «Иртыша». Офицеры поместятся в домике, где сейчас больные. А больные пойдут в «старую» казарму, где постовая команда.

Так начинали жить в гавани Императора Николая I в октябре 1853 года. С тех пор прошло почти четыре месяца.


На палубе корабля «Император Николай I» высокие сугробы. Осенью, когда команда «Иртыша» вместе с постовыми казаками ставила барак на берегу, Клинковстрем приказал своим матросам рубить хвойные ветви и застилать ими палубу в несколько слоев. На груды ветвей навалили снега. Под второй палубой в жилых помещениях поставили камины. Топка не прекращалась ни днем, ни ночью. Теперь корабль весь в снегу, как ледяной дом. Лишь у части иллюминаторов оставлены просветы, как бойницы в стене.

Бошняк и Подобин поднялись по трапу, лежавшему на сугробе между крутых, аккуратно утрамбованных стен снега, как по узкому коридору. Старательные финны настелили хвою и на эти стены, – идешь, как по аллее. У трапа стоял матрос с деревянной лопатой и другой матрос с метлой. У обоих вид нездоровый, мутные глаза. Встав навытяжку, они отдали честь лейтенанту. Проходя палубу, Бошняк и Подобин встретили смертельно бледного матроса, который, держась за переборку, с трудом шел с помощью своего товарища и что-то бормотал по-фински. Подобин направился в жилую палубу, а Бошняк – к капитану.

В капитанской каюте топился камин. Клинковстрем чувствовал себя неважно. На плечах у него полушубок. Настоящего тепла на корабле нет. За последние дни как-то особенно давала себя знать усталость. Капитану все время хотелось согреться и спать. Клинковстрем знал, что это значит. Он старался не поддаваться. Он опасался, что, если сам заболеет, это сильно подействует на команду. Климат тут отвратительный, температура все время меняется. Кости ломит все сильней. Каждый вечер старик боцман натирает спину своего капитана каким-то составом.

Как и Бошняк, Клинковстрем старался занять людей. Днем рубили лес, пилили дрова. Вечерами первое время обе команды и судовая, и та, что зимовала на берегу, – вместе собирались в бараке, пели песни и плясали финские и русские танцы, устраивали горы для катанья.

Теперь на «Николае» многие больны. Трех тяжелых Клинковстрем отправил в барак, решив, что там им потеплей и лучше. Здоровых Клинковстрем посылал на берег помогать постовой команде.

Клинковстрем – высокий, худой. Он оброс светлой, пышной и окладистой бородой. В душе он всегда рад Бошняку. Находил его человеком образованным, смышленым и приятным. Но за последнее время этот молодой офицер часто огорчал его. Каждый приход Бошняка на судно – какая-нибудь новая просьба. То Бошняк просит прислать людей на какие-нибудь работы – а людей здоровых на корабле и так мало, только-только хватает управляться со своими делами, – то попросит провизии сверх нормы, то вина. «Я и так отдал все, что мог, – думал Клинковстрем. – Компания, как всегда, кормит всех. А у казны все в беспорядке, везде голод, болезни.

Когда с поста приходят за пайком, экипаж недоволен. Холодные, чуть выпуклые, с отблесками, глаза капитана с неприязнью взглянули на вошедшего. Клинковстрем не умел скрывать своих чувств.

Бошняк тоже похудел, щеки его запали. Синие глаза его с такими большими зрачками, что кажутся черными. Бошняк чувствовал всю нелепость и унизительность своего положения. Он понимал, как тяжело Клинковстрему отрывать запасы от своей команды. Но надо считаться с обстоятельствами: люди мерли, и дальше нельзя было этого терпеть. Смерть за смертью… Сердце молодого лейтенанта обливалось кровью. При смерти лежали Веткин, Сушков и двое финнов-матросов. Парфентьев пока не уходил на охоту, варил хвою и давал им пить. Но матросы, привыкшие к вину, плохо верили в какое-нибудь другое средство. «Нужна чарка в день, – полагал Бошняк, – и тогда все спасены будут, кого еще можно спасти. Ведь на «Николае» большой запас вина».

– Здешний климат, я думаю, соответствует в зимнее время семидесяти градусам северной широты, – заговорил Клинковстрем. – Я сам никогда бы не поверил, что на сорок девятом градусе может быть такая зима. И это мы переносим при обычных условиях.

Он опять помянул, что знаком лично с капитаном Коллисоном и доктором Андерсеном, которые зимовали два года в знаменитой экспедиции с капитаном Россом[56]. Клинковстрем видел суда полярной экспедиции, они были хорошо оборудованы, утеплены и снабжены.

– И медицинские средства были. Совершенно неожиданно мы попали в худшие климатические условия, чем они. Знакомство с участниками полярной экспедиции дало мне возможность принять некоторые меры, рекомендованные ими.

Бошняк иногда ловил себя на чувстве ненависти к капитану «Николая». Он старался подавить это чувство в зародыше. Он отчетливо представлял себе, что начальник поста должен быть трезв и не поддаваться раздражению. Он мог бы потребовать от Клинковстрема, чтобы тот отдал вино, но не хотел этого делать далеко не из малодушия.

– Веткин еще жив, – сказал Бошняк. – Руки распухли, синюха на лице, сыпь на теле. Запас вина, что был на посту, закончился давно. Вино, оставленное Корсаковым, тоже все. Бог знает, скольких спасло оно от смерти.

Клинковстрем молчал. Он понимал, куда гнет гость, и терпеливо слушал. Потом медленно стал объяснять, что запас вина у него строго ограничен, что расходовать его не может, что с ним он не смеет расстаться, так как не знает, куда судно должно пойти по окончании зимовки, поэтому вряд ли где-либо сможет пополнить запас.

Нервы обоих собеседников были напряжены.

– Какая речь может быть о том, что будет после зимовки? – резко сказал Бошняк. – Беречь продукты и вино для плавания в Ситху, когда гибнут люди! Да как вы пойдете, если и ваша команда перемрет! Мертвым вы бережете, а для живых жалеете. Право, я не стал бы скупиться на вашем месте!

Клинковстрем удивленно поднял свои густые и жесткие белые брови. Такое выражение лица обычно очень спокойного и выдержанного Клинковстрема показалось Бошняку дерзостью, и он вспыхнул.

– Вы, кажется, готовы взять пример с господина Буссэ, – сверкая глазами, сказал он сквозь зубы.

Много обидного мог бы еще сказать Бошняк. «Возьми, ваше благородие, у них силой, – на днях сказал Бошняку один из умиравших матросов, – не дай остальным погибнуть».

Клинковстрем ссутулился, сжал виски пальцами большой своей руки и остался в глубоком раздумье. Эта Амурская экспедиция делала великие открытия. Но право, снабженному судну нельзя быть рядом с ней, так говорили ему все – и Завойко, и служащие Российско-американской компании. Они видели в экспедиции голодного бездельника-нахлебника, говорили, что она ненасытна.

Бошняк сидел и ждал ответа. Клинковстрем молчал, не меняя положения. Вдруг Бошняк резко встал и вышел. Слышно было, как он окликнул своего матроса и они отправились по трапу на берег.

Клинковстрему стало не по себе. Не раз Николай Константинович, с тех пор как построен барак и от больных освободился офицерский домик, уговаривал его переехать к себе. Впервые говорили об этом в тот день, когда команда «Иртыша» переселилась на берег со своего опустевшего судна.

Клинковстрем понимал, что на берегу в домике гораздо лучше, теплее. Но он не хотел оставлять своего судна. Люди тоже не хотели на берег, питаться там пришлось бы наравне со всеми. Но вот теперь болезнь стала косить и команду «Николая». Видя страдания своих матросов, Клинковстрем становился как бы сговорчивей. На судне в такие страшные морозы очень холодно. Он сознавал, что долг обязывает его делиться с береговой командой, что он не смеет перед лицом голодной смерти экономить лишь для своих. «И как знать, – думал он, – не придется ли мне пойти к ним на берег и попросить их приютить мою команду».

Бошняк кликнул Подобина и сбежал по трапу.

– Таков же гусь, как Буссэ! – говорил он. – Ну так пусть пеняет на себя! В конце концов я могу и приказать ему!

– Стыдно, ваше благородие, с пустыми руками идти к товарищам, – заметил Подобин, сойдя на берег. Он пошел в барак.

Бошняк направился к себе. Гаврилова не было. Несмотря на болезнь, он взял ружье и, видимо, опять поплелся за счастьем – стрелять ворон. Постели на деревянных досках свернуты. Солнце светило сквозь стекло. Николай Константинович присел за стол. «Получил ли мое письмо Невельской? Доехал ли Орлов?» – думал он. Хотелось что-то делать, чем-то помочь людям, но чем?

В двери появился Подобин.

– Что такое?

– Сушков помер, ваше благородие. Обмыли его и вынесли.

Бошняк был религиозен и суеверен, но в эти дни часто думал, что, если бы бог существовал, он не допустил бы всего этого. Странно как-то видеть величественную бухту, снега которой сверкают на солнце, торжественный лес на суровых и спокойных гранитных скалах, огромное чистое небо, а среди этой здоровой, чистой, девственной природы мучается маленькая кучка людей, словно рок над нею тяготеет.

«Не я ли виноват? – задумывался он. – Все, с кем мне приходилось соприкасаться, страдают и рано или поздно гибнут. Я это и прежде замечал. Неужели… Может быть, хорошо, что я от Невельских уехал… Господи, пощади его и Екатерину Ивановну! Странно, очень странно, вот на «Николае» есть все, а люди умирают. Неужели и это из-за меня? Я сам совершенно здоров, хотя ем мало и день и ночь работаю. Впрочем, возможно, что Буссэ все отобрал нарочно. Это явно… Впрочем… Прочь! Что за мысль! Я не смею поддаваться… Буссэ, конечно, негодяй и подлый шпион. Клинковстрем и так делится всем, сколько может. Кажется, я вспылил с ним напрасно».

За дверью послышался скрип снега и тяжелые размеренные шаги. Бошняк вскочил. Дверь отворилась. Вошел Клинковстрем. При ярком солнечном свете на его лице видны синие пятна.

– Николай Константинович, – сказал этот большой и тяжелый человек, переступая порог и нерешительно, робко протягивая обе руки, как бы не то прося прощения, не то желая обнять Бошняка. – Я ведь понимаю всю тяжесть создавшегося положения, весь ужас его, и я готов… Я согласен поделиться вином. Но только для больных.

– Теперь уж здоровых нет, кроме меня, Подобина да двух казаков. Гаврилов еле ноги волочит, и тот пошел стрелять ворон. Теперь все больны и нельзя делать исключений, – горячо заговорил Бошняк.

– Но пока ведро…

– Я благодарю вас! Но я прошу вас помнить, что потребуется еще. Напоминаю об этом как начальник поста! – вдруг резко сказал он. – При всем моем глубоком к вам уважении я, если мне будет нужно, потребую от вас. Я не могу согласиться, когда люди мрут у меня на руках, делать какие-то смешные разграничения и беречь ваши запасы только потому, что они принадлежат Компании. Долг человеческий….

Клинковстрем слушал молча и покорно. Он все это знал сам. Чуть заметный румянец слабо оживил его бледные щеки. Бошняк умолк.

– Можно ли мне к вам переехать, Николай Константинович? – вдруг спросил Клинковстрем.

– Конечно! – воскликнул тот по-детски восторженно. – Вы же знаете, что я буду очень, очень рад! И все будут рады!

Бошняк только сейчас заметил, что капитан «Николая» едва держится на ногах.

Опять неприятная мысль пришла Николаю Константиновичу. Он остро взглянул в глаза Клинковстрему, как бы что-то вспомнив. Клинковстрему так тяжело, что он не придал значения взгляду.

«А что, если и с ним что-нибудь случится? – подумал Бошняк. Неприятная мысль эта отравляла всю радость. – Очень может быть, что это возмездие». Бошняк с детства стыдился, что один из его близких был шпионом, подосланным в среду декабристов.

Заболевший Клинковстрем остался на берегу. Матросы перенесли его вещи. На другой день умерли двое: казак и матрос с «Николая». Двое финнов, взмахивая ломами, долбили на мысу мерзлую землю. К вечеру там прибавилось еще два креста.

По трапу с «Николая» скатили бочку. Но это было не вино, а солонина. На бочке надписи по-немецки. Куплена в Гамбурге. Бошняк и Подобин разбивали бочку.

– Что он так скупится вином? – говорил Подобин.

Возвратившись домой, Бошняк вымыл руки под рукомойником и сказал, вытирая их полотенцем и обращаясь к лежавшему на койке больному Гаврилову:

– Возим солонину из Гамбурга! Как наша Компания заботится о процветании колоний на Тихом океане!

– Да что солонину! Все продукты берут в немецких портах! – заметил Гаврилов.

– И с немецкими продуктами идем открывать и благодетельствовать Японию. Вот наша политика – наплюй на своих!

Клинковстрем лежал на спине, закрыв глаза, и не возражал. Он не был офицером флота, как другие капитаны компанейских судов. Он давно служил в Компании, он наемный шкипер. Но он честно служит. Он привык исполнять и слушаться приказаний правления. Он вообще привык исполнять приказания. Офицеры вот говорят, что дурно покупать мясо в Гамбурге. Ведь он брал продукты там, где ему было приказано и где вообще их брали все суда. Что бы делали мы, если бы не запаслись в Гамбурге? Зачем это самолюбие сейчас? Будет время, и все тут будет свое. Клинковстрем верил в это. Но сейчас надо считаться с обстоятельствами.


Подул ветер с моря. Ночью началась оттепель. Чуть свет Бошняк пошел в казарму. Мела такая метель, что, казалось, вся земля бежит навстречу. В бараке голодные, исхудавшие люди по очереди грелись у печки, иногда спорили из-за места. На нарах вповалку лежали больные. На работу они давно не выходили.

– Здравия желаю! – кричит умирающий.

– Кричит, как на смотру, – заметил Подобин.

– Ваше благородие! Согреться бы…

Прахом пошли все замыслы Невельского. Он ставил тут пост, чтобы искать отсюда внутренние пути на Амур и угодья, брошенные древними земледельцами на реке Самарге. Вдоль берега моря идти весной и занимать южные гавани. Но теперь никакие исследования невозможны. Приказания и мечты Невельского забыты. Цель одна – как-нибудь дожить до весны.

С «Николая» принесли на носилках еще троих. А пурга воет не переставая. В такую погоду всегда прибавляются больные. Приехали Парфентьев и Беломестнов. Они ничего не добыли. Нет и ворон – нечего стрелять. Остается лишь бочка гамбургской солонины. Клинковстрему стало хуже, он не встает. Бошняк, Подобин и финн-матрос рубят дрова, укрывшись за бараком от ветра.

– Проклятое полено, поставишь его, а ветер валит, – ворчал Подобин.

А как мечтал Николай Константинович о Самарге, ему наяву мерещились поля, забытые и заросшие, с прекрасной почвой!

Бошняк удивлялся, как сам он не заболел до сих пор. Ради больных отказывал себе во всем, в чем только возможно, уменьшал свои порции сахара, хлеба брал поменьше. Часто голод мучил его, тогда он съедал всю порцию, а потом чувствовал себя виноватым перед умирающими. Ему казалось, что он съедает чужое, что человек мог бы не умереть, отдай он ему свой кусок. Иногда Бошняк набирался духу и терпел, отдавая половину своей порции кому-нибудь из самых тяжелых.

Теперь, когда последние силы покидали людей, когда в мороз и в многодневную пургу они, как приговоренные, не двигались никуда от печки, вся их надежда была на своего лейтенанта.

Близилась весна, самое страшное время для цинготных. Бошняк знал закон Амурской экспедиции – не давать людям падать духом, выгонять их на работу, заставлять трудиться и веселиться, занимать ум и руки. Он долго и честно соблюдал это правило. Но теперь люди так изголодались, что приказания и окрики бесполезны.

На себя Бошняк надеялся. Он был уверен, что с ним ничего не случится, что раз на него наложены иные наказания, то раньше времени бог смерти ему не даст. Он не щадил себя. И в самом деле все обходилось благополучно.

– Ваше благородие! – заговорил Подобин. Матрос бросил топор и стоял, тяжело дыша. – Скажи, ваше благородие… Почему у компанейских на «Николае» все есть… а у нас на казенном «Иртыше» нет ничего? Казна, что ль, бедна?

– Потому, что о нас позаботился Буссэ. А он хочет насолить, братец, Невельскому, чтобы показать, что капитан твой ни на что не способен и что у него команда мрет.

Подобин вздохнул и как-то странно поморщился. Казалось, он не совсем верил в это объяснение или желал какого-то иного, быть может утешительного, ответа. Он нагнулся и взял топор. Бошняк поднял свой, и поленья снова стали разлетаться в стороны. Вышел маленький матрос Стукалов и сказал, что хочет пособлять. Он тоже больной, но покрепче других.

Занося в барак очередную охапку дров, Бошняк сказал, что сегодня опять все получат по чарке водки. Люди оживились. Двое больных вызвались пилить дрова. Все с любовью и надеждой смотрели на своего офицера. Они видели в нем молодого, сильного, быстрого и отзывчивого человека с необыкновенным здоровьем. Вот кого не берет ни мороз, ни голод. Все удивлялись: какой на вид неженка, а ловкий, подвижный, не боится черной работы. Взгляд у него всегда горячий. «Где он силы берет?» – не раз думал Подобин.

– Значит, есть у них вино, – раздался чей-то голос из глубины барака. – Что же они жалели, ваше благородие! Вон помирать-то к нам идут, а ведь у них бочки стоят, я сам видел. Сдохнут на вине.

«Мерзавец Буссэ, – думал Бошняк. – Играет этими святыми жизнями. Они для него как фигуры в шахматной игре! Сколько смертей будет в экспедиции, столько минусов Невельскому, столько шансов на его уничтожение! Он, верно, надеется, что уж теперь Геннадий Иванович будет опозорен. О люди, люди мои! Неужели все они умрут у меня на руках?»

Пурга пробушевала неделю. Наступили солнечные дни. Вино и солонина ненадолго приободрили людей. Однажды Подобин взял ружье и отправился стрелять ворон и появившихся белок. Не дойдя до опушки леса, он повернул и пошел обратно. Когда матрос подошел к бараку, Бошняк, случайно вышедший ему навстречу, заметил, что матрос бледен. Подобин прошел в барак и лег на нары. Ночью Бошняка разбудили.

– Что случилось?

– Иван просит вас к себе, ваше благородие, – сказал казак Беломестнов.

В бараке тускло горела лучина. Воздух душный, спертый и сырой.

– Я помираю, Николай Константинович, – прошептал Подобин. – Вот деньжата. У меня есть семья… дети…

– Да ты не умрешь! – сдерживая отчаяние, воскликнул Бошняк.

– Помираю, – тихо ответил Подобин. – И скажи, как будешь в Петровском…

Утром Бошняк сам долбил ему могилу.

Он видел, что солдаты и матросы помирают молча, без протеста, как бы понимая, что выполняют долг, без ропота.

«Я больше не могу, не могу, – в отчаянии думал Бошняк, держа в руке лом и глядя на полосатую черно-белую стену глины и перегноя, – видеть гибель этих святых людей! Боже мой! – Он зарыдал, бросил лом и присел, закрывая лицо руками. – За что? Ведь мне только двадцать три года!»

Вокруг лес, скалы, снег. Бухта – как равнина, окруженная гранитной стеной. Вид холодный, угрюмый. Корабли в снегу. На «Николае» дымятся трубы.

«Экипаж «Иртыша» погибает, – думает Бошняк. – Гибнут герои многих походов».

Идет Парфентьев, рыжеватый и высокий. Он бледен, полушубок у него расстегнут, он как-то странно невосприимчив к морозу. Казалось, никакая стужа не может охладить его широкую грудь. Это человек необыкновенной силы. Как люди севера, он переносит все невзгоды безболезненно и угрюмо.

– Никак, с рыбой?

– С рыбой, ваше благородие! Маленько поймали сегодня, нашли местечко!

«Слава богу, рыба свежая будет. Есть Парфентьев и Беломестнов – два здоровых человека в экспедиции», – думал Бошняк.

А ночью его опять будили.

– Христом-богом! Христом-богом! – бредил умирающий. – Помилуйте, ваше благородие, за что же! Исповедоваться не дают. Косых, матрос… Здравия желаю…

«Покойный Подобин говорил, что умирающие кричат, как на смотру. Да, они все на смотру. Смотр смерти». Бошняк держал умирающего за руку.

А наутро из тайги вышли тунгусы на оленях. Бошняк увидел знакомое лицо.

– Афоня?

Да, в самом деле, это был тунгус Афоня.

– На тебе письмо! Невельской писал. Оленье мясо кушаешь – и сразу будешь здоровым! – сказал Афоня.

Из барака выбирались изможденные люди встречать приехавших.

– Теперь ни черта! – кричал им Афоня.

Беломестнов тут же повел одного из оленей за барак на убой. Тунгусы вошли в казарму. Афоня, видя, что там происходит, качал головой:

– Ай-ай…

– Кровь пить, ребята! – закричал довольный Парфентьев, забегая за ведром.

Афоня стал рассказывать Бошняку, что шли от Николаевска полтора месяца сначала по Амуру, а потом по горам, через хребты, что сзади идет с другой партией оленей Дмитрий Иванович Орлов.

– Значит, есть дорога через перевал? – спрашивал Бошняк.

– Как же! Конечно! – спокойно ответил Афоня.

Бошняк обрадовался, гора с плеч долой, но неприятные мысли нет-нет да скользнут. «Олени оленями, и мясо есть, и кровь пить можно, а бог знает, чем все это кончится».

Глава третья

ПИСЬМА И ПОДАРКИ

Из Николаевского поста приехал на олене казак Замиралов, привез письмо от своего начальника Александра Ивановича Петрова.

– Да вот приказано, ваше высокоблагородие, передать супруге вашей Екатерине Ивановне, – сказал он, стоя на ярком солнце между столом с бумагами и оттаявшим окном и вытаскивая из-за пазухи бутылочку молока. – Вторая была, да лопнула на морозе, а эту я, видите как довез.

«Как это кстати!» – подумал Невельской.

– Да как же она лопнула! Не надо было полную наливать!.. Вот тебе молочка к празднику, – сказал Невельской, поспешно входя в комнату, где на кроватке играла его бледная маленькая дочь. Жена с младенцем на руках сидела рядом. – Смотри, Катюша, молоко прислал Александр Иванович. Но какая жалость, одна бутылка лопнула! Вот уж казаки охотские, на медведя знают как идти, а как обращаться с молоком, даже не представляют. Замиралов эту спас, у тела вез.

Екатерина Ивановна и Дуняша затопили плиту, стали кипятить молоко.

Казака оставили обедать. Екатерина Ивановна спросила его, счастливо ли живет молодой матрос Алеха Степанов, недавно обвенчавшийся со своей возлюбленной. Степанов совсем молодым вышел на «Байкале» из Кронштадта. Он женился на дочери казака, перед постом приезжал венчаться в Петровское.

– Алеха просил тебя, Катя, – вспомнил казак, – прислать им ниток хоть катушечку.

С каждой оказией между Николаевском и Петровском идет обмен нужными вещами, а также книгами и газетами. Невельские выписывали «Современник», «Отечественные записки» и «Северную пчелу». Сестра Саша присылала Кате французские и русские романы. По прочтении книга за книгой отсылалась Петрову, а тот все аккуратно возвращал. И на этот раз Замиралов привез несколько книг, завязанных в тряпицу.

Казак сказал, что Александр Иванович беспокоится, как быть с часовней к приезду генерала. Об этом же Петров писал в письме, которое только что прочел Невельской.

– Готовитесь к приезду губернатора?

– Как же! Александр Иванович строю учит.

Курица закудахтала на кухне. Екатерина Ивановна поднялась и ушла. Через некоторое время она вернулась, держа в руках яичко…

– К пасхе послать Александру Ивановичу хоть два-три яичка, да кулич испечь надо, – сказала она. – Да Тургенева новый рассказ в журнале.

Вечером Невельской писал Петрову, чтобы на берег от пристани построил лестницу, да без затей, нехитрую, самую простую. Часовню покрыть крышей, но крыльца не строить – и так хорошо. Самое главное – прочная пристань для выгрузки барж. На первый день пасхи он разрешал, как просил Петров, устроить угощение для гиляков за казенный счет, написал, что можно израсходовать продуктов на двадцать два рубля серебром. На нескольких листах расписал свои хозяйственные соображения, сообщал, что посылает лопаты, кузнец сковал из старых топоров.

Писал, что около того места, где в прошлом году сеяли овес и пшеницу, надо весь лес свалить на двадцать сажен. «На следующий год все выжжем и запашем. Как только стает снег, надо готовить землю под капусту и вовремя высадить рассаду, навоз вывозить на поля заранее. Пни жечь надо сейчас, а летом опасно».

В этом письме сообщал, что дочь нездорова. Что другая родилась – Александр Иванович уже знал.

«Маленькая Катенька просит прислать еще бутылочку молока, если пошлете нарту, то есть если будет возможно. Прощайте, любезный друг мой, остаюсь преданный вам Г. Невельской».

Он подписался с грустной улыбкой и, с мыслью о больной дочери, о том, что она голодна, пошел в спальню.

– Я посылаю Петрову лопаты, петли оконные, семена пшеницы, овса, ячменя, гороха, конопли и котел, – говорил он утром, возвратившись со склада. – Ты, Катя, можешь кулич и яйца положить в котел и все обвяжем, а то Замиралов и яйца по дороге подавит. Пусть Александр Иванович вспомнит пасху. Ему приятно будет!

Все утро Невельской с приказчиком и Замираловым отбирали семена, а также драдедам и фланель для торга с маньчжурами. Он все помнил, что делается на всех постах, что покупается и что продается, кем и у кого. Компания ничего не обещала прислать с открытием навигации. Напротив, торговлю собирались сворачивать.

– А маньчжуры прокормили бы нас, – говорил Невельской. – За изделия нашей промышленности вся экспедиция могла быть сыта, были бы и мука, и рис, и овощи. Имей мы мануфактуру, моржовый зуб и мамонтову кость – мы бы со своими приятелями наторговали Компании, как Березин уверяет, десять тысяч соболей и не знали бы голода.

С японцами также начался торг. Гиляк Позь ездил в южную оконечность Сахалина с русскими товарами два-три раза в год. Там айны – друзья русских. Японцы приходили туда ловить рыбу. С ними заводились регулярные сношения.

Утром Невельской вышел из дому чуть свет. С юга дул теплый ветер. Гиляк Питкен нес двух уток.

– Где ты стрелял?

– На море! – крикнул гиляк и пошагал дальше. Потом он остановился, оглянулся, посмотрел на капитана, подошел к нему.

– На тебе… – сказал он, отдавая одну из уток.

– Спасибо. Иди отнеси сам Кате, она даст тебе табаку.

Гиляк обрадовался и поспешил к дому Невельских.

«Уж утки прилетают, скоро надо ехать встречать Муравьева… а дочь больна… – думал Невельской. – Байдарка в Николаевске. При ней Ванька-алеут – специалист незаменимый, талант и мастер своего дела».

В каждом письме, с каждым нарочным Невельской напоминает Петрову, что байдарку надо держать в образцовом порядке и наготове. На Амуре скоро лед тронется.

С утра в кузнице слышались удары молота, там идет работа.

Невельской направился в избу для приезжих гиляков, прошел мимо сугроба, из которого уже протаял нос парохода. Опять вспоминались старые обиды на Компанию. Пароход этот с машиной в двенадцать сил испорчен, трубы все проржавели, его надо привести в порядок. Бачманов в мастерской ремонтировал машину.

… Невельской чувствовал, что за последнее время в нем вновь разгорается ненависть к тем, кто «сидит в палатах», кому незачем и некуда торопиться, кому там тепло и сытно.

А из правления Компании требуют составлять формуляры на всех офицеров и служащих, присылать отчеты о расходах средств, рапортовать, почему, на какие поездки, на какие угощения, подарки, кому, по какому праву производились расходы. Приказывали не ездить далеко с торговыми целями, чтобы не оказаться в опасности и таким образом не понести убытки. Требовали избегать торговых связей с маньчжурами. Даже губернатор твердил об экономии…

По косе ехал человек на олене.

«Это же нарочный, – подумал Невельской. – Гонцы из Аяна в одиночку не ездили и всегда вели с собой запасных оленей. Этот, конечно, из Николаевска».

– Есть известия из Императорской? – нетерпеливо спросил Невельской, когда казак Волынкин подъехал и слез с оленя.

– Ничего нет. Письмо вам от Александра Ивановича да две бутылки молока…

«Какой благородный человек Александр Иванович, – подумал Невельской. – Он свое дело делает и, кажется, хочет помочь мне спасти мою маленькую Катеньку».

Кузнецы вышли, обступили казака. Невельской тут же вскрыл письмо и стал читать. Из залива Хади не было никаких известий, живы они там или уж вымерли, дошло к ним продовольствие и медикаменты, добрался ли туда Орлов со стадом оленей – ничего не известно.

Петров писал, что все меры приняты, байдарка исправлена, два пуда лучшего мяса из мякоти послано нашим голодающим казакам на новый пост, на озеро Кизи. Разградский опять уехал вверх по Амуру нанимать проводников, чтобы летом проводить суда: маньчжуры ждут торга и требуют товаров. Праздничный обед для гиляков готовится.

«Завтра светлый праздник, и у доченьки моей есть молочко», – подумал Невельской и велел казаку отнести гостинцы Екатерине Ивановне.

Когда он вернулся домой, жена и Дуняша стряпали кулич, красили яйца, делали пирожное из риса. В комнатах светло, везде, как паруса на просушке, пеленки.

… Всю пасхальную неделю залив стоял скованный льдом. Волынкин ускакал в Николаевск, увез два яйца. Гиляки привозили дичь, но перелет еще не начинался.

В понедельник, после окончания пасхальной недели, на пост пришли пешком Антип с сыном, принесли сумку с письмом от генерала.

«Письмо из Петербурга, а по времени генерал должен быть в Иркутске», – подумал Невельской, ломая печать.

Муравьев писал, что «плыть» дозволено, около двух тысяч войска на ста судах и лодках двинутся весной вниз по реке и что сам он будет во главе их; требовал подготовить план, как и где разместить эти войска. Ожидается неизбежная война с Англией и Францией, вот-вот будет разрыв. Соединенный флот союзников, безусловно, нападет на наши черноморские посты, а также на наши поселения на Восточном океане. Губернатор сообщал, что со дня на день выезжает в Иркутск. Экспедиция Путятина идет к устью Амура, о чем ей посланы распоряжения.

«Глазам не верю», – подумал Невельской.

– Слава богу, Катенька! Из Забайкалья придет сплав с двумя тысячами солдат и артиллерией. Прибудет сам Николай Николаевич! Великий князь послал распоряжение в Шанхай, чтобы эскадра Путятина шла из Японии сюда! Ну а за нами дело не станет. Николай Николаевич просит проводника для сплава подготовить. Разградский уже послан. Я еду сам ему навстречу! Необходимо доказать, что надо занять устья рек. Идти на Самаргу! Катя, друг мой! – И он стал излагать жене свои планы: – Теперь трудно, очень трудно рассчитывать на Николая Константиновича и его людей. Силами, что прибудут с Муравьевым, мы сможем занять южные гавани. На байдарке я поднимусь до устья Хунгари, узнаю, что с Бошняком, от него уже должны вернуться проводники-гольды, доставлявшие нарты в Хади. Если Бошняк не сможет идти к югу, я буду просить Николая Николаевича дать мне своих офицеров. Силы, которые он ведет, – огромны. Можно занять в одну навигацию все южные гавани, основать посты. Необходимо занять устья рек Уссури и Хунгари, чтобы держать в своих руках внутренние пути.


Пришло письмо с речки Тумнин от Орлова. Привез Араска, сопровождавший Дмитрия Ивановича. Орлов сообщил, что оленей в Императорскую пригнали.

– Слава богу, олени дошли, – говорил Невельской, обсуждая донесение с Бачмановым, – но сил, конечно, там теперь не будет на лето.

А через неделю из Аяна прискакал курьер, пожилой казачий офицер. Для этого и олени хорошие нашлись, и он их не жалел. А тунгус Антип, не доезжая Петровского, оставил своих на ягельниках, чтобы зря не маять, а сам с сыном шел пешком.

Муравьев писал уже из Иркутска. Новые требования и распоряжения посыпались на голову Геннадия Ивановича. Видно было, что Николай Николаевич отдохнул в Европе, добился своего в Петербурге и с новой энергией взялся за дело. Очень может быть, что и взгляды его теперь переменятся в лучшую сторону.

Муравьев просил выехать ему навстречу.

У Невельского к отъезду все готово. Он решил поступить так, как и просит Муравьев. Это необходимо. Но надо объяснить ему весь план во всем объеме. Никто другой не объяснит. Сказать прямо, что нельзя губить дело полумерами. Иностранцы немедленно схватят южные гавани, как только сюда явится их флот. Война увеличивает опасность. А над мерзавцем Буссэ требовать военного суда. Повесить его на рее или расстрелять на палубе в назидание всем бюрократам и прохвостам, пусть не морят ради своих интриг честного солдата.

На Амуре, в низовьях, еще лед, уже ненадежный, а выше – ледоход, но пока рано ехать. Дочь больна, жизнь ее в опасности. Невельской решил тянуть до последнего и отправляться в Николаевск, лишь когда там пройдет лед.

Залив Счастья все еще в почерневших торосах и сугробах. А уже 1 мая! В Европе 12 мая! Самая лучшая пора! Да и в России в эту пору все цветет.

И здесь, на юге, все давно в цвету, и на Амуре и Хунгари леса, говорят, распустились.

Присланы бумаги для адмирала Путятина с приказанием немедленно отправить их в Де-Кастри, куда должна прийти по распоряжению великого князя наша Японская экспедиция.

«Путятин в Де-Кастри идет! Вот когда они вспомнили о наших берегах. Гром не грянет… Но сейчас и в Де-Кастри не проедешь. Надо ждать. Еще бумаги для Завойки, их приказано отправить на Камчатку с первым же судном тоже из Де-Кастри. У меня нет судна, чтобы делать опись, а губернатору – подай первое же – распоряжения развозить!» – размышлял Невельской.

Не было ни гроша, да вдруг алтын! Звенят ботала. Снова олени. Опять почта пришла. Куча новых планов и распоряжений.

Войска и артиллерия пойдут через Кизи и Де-Кастри на Камчатку, на подмогу Петропавловскому порту. В низовьях будет занято большими силами селение Кизи. Из Японии весь флот идет к нашим берегам. Из Кронштадта на подмогу вышли суда. Идет «Аврора». Родное судно! Сердце Геннадия Ивановича забилось от радости. Когда-то были в Плимуте, там англичане писали про нашу «Аврору», что она «wrong»![57] Кратко, без всяких объяснений: «wrong», и все! Поди ж ты! Дай бог, «Аврора» еще себя покажет!

Весна в горах, в море, реки пошли, скоро ледоход в низовьях Амура, предстоит путь по реке в лучшую пору… И на сердце могла бы быть весна. Если бы не горе в Императорской и не болезнь маленькой Кати. И большая Катя очень плоха, кашляет, бледна. А у маленькой Кати животик все болит и болит. Страшными глазами смотрит она на отца с матерью.

Пришла награда – орден Владимира. Муравьев исхлопотал в Петербурге. Николай Николаевич, кажется, все препятствия сломил. Пакет для Путятина. Нарочный – молодой офицер, свежий, веселый – привез массу новостей. Письма от дяди, от Саши, от матери, от родных из Костромы, от друзей из Петербурга, от Литке короткое письмо, одобрение из правления. Но вот новость!

– Катя… Его высочество…

И Орлов, и Ворони», и Бачманов замерли. Писал Головин, секретарь генерал-адмирала русского флота, великого князя Константина Николаевича, сын знаменитого мореплавателя.

Великий князь просил сообщить, что поздравляет своего сослуживца и товарища Геннадия Ивановича с наградой – орденом Владимира. Его высочество просил передать супруге Невельского Екатерине Ивановне… Его высочество считает себя восприемником всех детей Геннадия Ивановича от купели, обнимает, со временем рад будет приезду в Петербург, ждет от него известий, благодарит. В подарок Екатерине Ивановне посылает на кругосветном корабле, выходящем из Кронштадта, мебель и пианино, так как он узнал, что ее пианино погибло во время кораблекрушения.

Щедро и торжественно, чувствуется размах, сердце и царственная рука. Утешение в горе! Величайшая похвала, какой только могли желать морской офицер и его юная жена, воспитанная в Смольном в преклонении перед императорской фамилией. Бачманов, Воронин, Орлов потрясены…

А надо ехать… Сборы сегодня пришли к концу. Снег тает, и все тает. Олени пригнаны с ягельников и ждут…

– Да, это прекрасно! – сказала Екатерина Ивановна, оставшись с мужем наедине.

Но, прислушавшись к голосу сердца, она чувствовала