Book: Последний вампир



Последний вампир

Михаил Зайцев

Последний вампир

Купить книгу "Последний вампир" Зайцев Михаил

Если в мире когда-нибудь существовала основательная, доказанная история, так это о вампирах. Всего в избытке: официальных сообщений, свидетельских показаний людей с хорошей репутацией, хирургов, священников, судей. Законное свидетельство всеобъемлющее.

Жан-Жак Руссо

Пролог

Он оставил «Мерседес» на платной парковке. Жаль, их немного, надежно охраняемых частных парковок на окраинах. Он неторопливо шел к метро, стараясь не замечать отвратительную безликость типовых застроек, брезгливо перешагивая через шрамы асфальтовых трещин, щурясь в первых лучах восходящего светила. Он шел на охоту, он был голоден.

Чем ближе к жерлу метрополитена, тем больше народу вокруг. Самые ранние пассажиры общественного транспорта привычно исчезают под землей, городские артерии с удовольствием поглощают прилив человеческих ресурсов, кровь мегаполиса.

Как всегда, прежде чем спуститься в подземелье, он купил газету. Как всегда, слегка пьянея от обилия тел вокруг, влился в плотный поток у сита турникетов, стесненный толпой, сошел вниз, на платформу, втиснулся в вагон метропоезда.

Сегодня ему повезло — не замолчал еще потусторонний голос, предупреждающий об автоматике дверей, а он уже учуял сладость редкого лакомства.

Сладость источала молодая женщина, что сидела под схемой линий метро. Пробиваясь сквозь толчею к жертве, он, как это случалось и ранее, досадовал, что не с кем разделить охотничью удачу.

Ничем не примечательную на вид самочку под схемой разноцветных линий подземки минувшей ночью оплодотворил, по ощущениям охотника, зрелый и здоровый самец. Причем самец с самкой боялись верить, а охотник знал совершенно точно — физической близости сопутствовало и духовное единение, то есть полное слияние пары, абсолютная гармония, аномальная по нынешним временам. О, да! К величайшей скорби охотника, подобная аномалия встречалась ему все реже и реже, год от года...

Наконец-то удалось встать, нависнув над жертвой. Потребовалась определенная сноровка, чтоб изловчиться и развернуть газету. С тех пор, как метро стало привычным местом его охоты, он приноровился прятать лицо за газетным лоскутом.

Перед глазами плясали буквы. Острые крючки кириллицы напрасно исходили мимолетными для вечности сенсациями. Он настраивался на жертву, а со стороны казалось, что он читает. Лицо его сосредоточенно, глаза бегают, что же касается капелек пота на лбу, так тоже ничего удивительного, в вагоне душно. Слегка трясутся руки? Подумаешь, с кем не бывает, перебрал вчера, экие пустяки.

Он изучал жертву, искал, как бы к ней подступиться, и никто этого не замечал, не чувствовал. В том числе и сама жертва.

Он искал брешь в природных защитных системах и нашел ее. Нащупал мелкую трещинку пустяковых переживаний. Осторожно просочился в прореху, в червоточинку негативных эмоций, и бережно, нежно прильнул к черному, как ночь, родничку в океане оранжевого, как солнце на восходе, счастья. И вздрогнул, содрогнулся конвульсивно от приторной сладости «сока жизни».

Вся жизнь — страдания, прав был самый древний из Учителей! Он пил ее страдания, а вместе с ними и ее жизнь. Он наполнял себя животворящим соком, стремился насытиться, пока жертве не станет плохо. Пока самка вспоминает оплодотворившего ее самца с любовью, а не с проклятиями. Пока у нее не начались рвотные спазмы, пока ее лоно не начало кровоточить, и сердце бьется ровно, без перебоев. Поглощая ее страдания, он их множил. Последним, переполнившим его до краев глотком он выпил ее оранжевое счастье, прошлое, настоящее и будущее...

— Женщина, с вами все в порядке?

— Ой, доченька, ой, боже ж мой, что с тобой, милая?

— Помогите кто-нибудь!

— Помогите вынести женщину из вагона!

— Врача! Врача позовите! На станции должен быть врач!

За спиной галдели пассажиры, словно воронье над падалью. Он ступил на платформу одним из первых, комкая газету, утирая пот со лба. Он позволил себе улыбнуться, лишь когда пересел на поезд, идущий в обратную сторону. Ему было хорошо. Очень хорошо. Очень-очень хорошо. Вам не дано даже представить себе, как ему было хорошо!..

1. До взрыва пять часов тридцать одна минута

Жара. Лето в Москве опять испепеляющее. Плавятся мозги и асфальт. И ночью нет отдыха от духоты — молекулы кислорода целый день жарятся на солнечной сковородке, ужариваются в ноль. Лишь к утру выдается полчаса-час относительного комфорта для перемещения в пространстве утомленного солнцем мегаполиса.

Заветный час Игнат проспал. Хотя и собирался, и жене обещал сбегать на утренней зорьке в магазин, пополнить продовольственные запасы. Инна, наверное, пыталась его разбудить, но сон оказался сильнее любимой женщины. По природе своей «сова», к лету Инна превратилась в «жаворонка», просыпалась чуть свет и, пока градусник не зашкалит за тридцать, убегала в редакцию, в служебный оазис живительной прохлады, к фыркающим от натуги кондиционерам. А Игнат оставался дома. У нее дома, у жены.

Игната разбудил телефон. Мобильник на полу, у передней правой диванной ножки, фиг знает сколько голосил, покуда голое тело Игната Кирилловича не соизволило перевернуться на живот. Вялая ладонь наскребла настырную мобилу.

— Алло, — отозвался Игнат как можно более бодрым голосом.

— Господин Сергач? Я вас разбудила?

— Нет, — соврал Игнат, протирая глаза свободной от трубки рукой. — Ирина Николавна? Я не ошибся?

— Нисколько. Удивлены моим звонком, Игнат Кириллович?

— Да, если честно. — Игнат тряхнул головой, прогоняя сонливость, сел, опустил ноги на пол. — Откуда вы узнали новый телефонный номер вашего покорного слуги? В смысле, бывшего слуги покорного. Кто вам...

— Ах, какие пустяки! — перебила Ирина Николавна. — Обеспеченная и предприимчивая женщина, вроде меня, способна все узнать и все достать. Не будем заостряться на пустяках, поговорим о главном. Игнат Кириллович, это правда?

— Да, правда. Я более не прорицатель, уважаемая и предприимчивая Ирина Николавна. Я более не оказываю магических услуг. С оккультным бизнесом покончено раз и навсегда. Начинаю новую жизнь.

— Я о другом спрашивала. Игнат Кириллович, это правда, что вы женились?

— Истинная правда, Ирина Николавна.

— Ваша супруга — Инесса Александровна Кривошеева, главная редакторша газеты «Московские тайны», правда?

— Нет. Инна всего лишь замглавного, и то с недавних пор.

— Брак с вами у нее второй?

— И у меня с ней тоже.

— Скажу вам по своему опыту, второй брак — это прелесть. Третий и последующие — уже не то, уже проза. Надеюсь, вы будете счастливы. Хотя бы какое-то время.

— И я надеюсь. — Игнат криво улыбнулся: какая же все-таки стерва эта богатая мымра Ирина Николавна!

— Игнат Кириллович, если не секрет, чем вы теперь намерены заниматься? Столько лет практиковать в сфере оккультных услуг, поиметь имя, репутацию, собственную фирму, постоянную клиентуру и в одночасье все бросить — бесспорно, поступок, но не опрометчивый ли?

— Возможно, и опрометчивый, однако я уже продал дело, аксессуары, отказался от аренды офиса. Сжег, образно выражаясь, мосты в потусторонний мир и занялся... — Игнат прикусил язык. — Извините, Ирина Николавна, род моих нынешних занятий пока секрет. Коммерческая тайна.

— Ах, вы меня интригуете! Хотя бы намекните, противный мальчишка.

— Тысяча извинений, но нет. Никаких намеков, секрет.

— Напрасно секретничаете, Игнат Кириллович. Я женщина со связями в самых разных сферах, я могла бы вам помочь, если попросите. Мы с вами столько лет знакомы, рассчитывайте на меня, договорились?

— Спасибо, Ирина Николавна. Всенепременно.

— Ах, Игнат, дорогой, у меня к вам просьба! Я так привыкла периодически бывать в вашем уютном офисе на «Белорусской», так привыкла, что вы мне гадаете, помогаете советом. Вы были для меня чем-то вроде психоаналитика, и я не представляю, как буду жить без наших редких встреч, без ваших советов, без прорицателя Сергача, единственного и неповторимого! Игнат Кириллович, милый...

— Ясно, Ирина Николавна, — мягко пресек льстивые речи бывший профессиональный оракул. — Сейчас вы попросите о встрече, попросите, чтобы я метнул рунный жребий, у вас снова сложности на личном фронте, да?

— Да! Проблемы за линией семейного фронта! С Иннокентием Карловичем мы практически помирились, но в моей жизни возник человек, молодой человек, на пятнадцать лет моложе...

— Простите, снова вас перебиваю. Ирина Николавна! Уважаемая! Я больше не прорицатель! Я больше не гадаю на любовь, не торгую амулетами. Все, баста! Вы не поверите, но я продал даже свои знаменитые руны из бивня мамонта. Я завязал с мистикой окончательно и бесповоротно. Извините, я... Ой! — Игнат ойкнул весьма натурально, будто и правда от неожиданности. — Ой, пардон, звонок в дверь! — Игнат врал по системе Станиславского, живо воображая трель звонка в прихожей. — Миллион извинений, принесла кого-то нелегкая. Ирина Николавна, я с вами вскоре свяжусь, еще поговорим, обещаю!

— Когда, Игнат Кириллович?

— Как-нибудь, в смысле — скоро. Клянусь, перезвоню. Прощайте... то есть до свидания.

— Что ж, буду ждать. Целую!

— Спасибо. — Игнат отключил телефон, брезгливо швырнул мобильник на мятые простыни. Ха! Она его, видите ли, «целует», лошадь страшная. Игнат скорчил кислую физиономию, взъерошил волосы на затылке, медленно вдохнул, резко выдохнул, встал.

Город за раскаляющимися стенами привычно шумел, пытаясь не замечать климатических катаклизмов. Окна в квартире жены выходили на так называемую «солнечную сторону», еще нет и десяти, а в комнате Африка. Под голыми пятками стонет рассохшийся паркет, быстрее в ванную, уже весь потный.

Горячую воду, ха-ха-ха, отключили. Ну и фиг с ней! Плохо другое — холодная нагрелась в трубах до температуры парного молока. Не освежающий душ, блин, а теплый водопад на речке Лимпопо, честное слово!

«Надо было вместо свадебного путешествия, черт его дери, заниматься жильем, — думал Игнат, намыливая мочалку. — Давно в жил как люди, в нормальной хате с кондиционером... Впрочем, нет. Кондишен все равно не успели бы поставить...»

Однокомнатная жены возле «Бауманской» и комната Игната недалеко от «Новослободской» в сумме тянули на вполне приличную «двушку» где-нибудь не так далеко от Садового кольца. С милой, разумеется, и в шалаше рай, однако, когда милой нет рядом, в этом чертовом шалаше ужасно неуютно.

Вытираться после условно холодного душа Игнат не стал. Чистил зубы, брился, а на потрескавшийся кафель с мокрого тела медленно стекала вода. Оставляя влажные следы, как был, голым, Игнат прошлепал на кухню. Первым делом полил многострадальный кактус на подоконнике, затем поставил чайник. И с тоской вспомнил о своей еще более тесной коммунальной кухонке.

Вроде бы логично, что молодожен из коммуналки перебрался в отдельную квартиру супруги, а все равно неловко как-то, чувствуешь себя, блин, альфонсом. Даже невзирая на то, что по условиям «брачного договора» И.К. Сергач на будущую совместную жилплощадь принципиально не претендует.

Заваривая крутой зеленый чай, Игнат улыбнулся, вспомнил, как смутил тещу этот самый «договор», на заключении которого он, Сергач, настаивал. Тещу, учительницу литературы, договорные отношения между брачующимися обескуражили, зато в глазах тестя, офицера в отставке, прагматичный зять сразу же подрос до... до звания прапорщика. А прежде тесть-отставник взирал на потенциального зятя-прорицателя вообще как на негодного к строевой доходягу. В переносном смысле, разумеется. Когда ж Сергач объявил, что решил покончить с сомнительными заработками на суевериях, тестюшка возвысил было Игната Кирилловича, образно говоря, до младшего лейтенанта, но тут же разжаловал обратно в прапоры, узнав, чем надумал зятек зарабатывать на хлеб насущный.

Жалкое подобие ветра всколыхнуло паруса занавесок. От терпкого чая защипало в горле. Желудок заурчал, перемалывая съеденный бутерброд. Игнат потянулся, снял с холодильника кипу писчей бумаги. Отодвинул на край столешницы телефонный аппарат с определителем номера, чей-то, уже не помнил, чей, странноватый свадебный подарок. Отыскал взглядом и взял гелевую ручку без колпачка, колпачок потерялся еще позавчера. Прикусил пластмассовый кончик ручки, зарылся в бумагах.

Изрядное количество серых тонких листков украшали ровные рукописные строчки. Сергач нашел дописанный им минувшей ночью до середины листок, прочел последний абзац.

— Молодчина, Игнат Сергач, — похвалил себя автор. — Мастерство растет не по дням, а по часам. Само собой, не Гоголь и даже не Горький, но на Яна Флеминга в относительно приличном переводе тянет вполне...

Жалко, никто, кроме Игната, не видел, как округлились глаза Инны, когда новоиспеченный муженек сообщил, что, дескать, и он в молодости баловался журналистикой и даже состоял в штате узкоотраслевой заводской газетенки.

Игнат сделал несколько правок в прочитанном абзаце, сел поудобнее, настроился на дальнейшее сочинительство, и тут затарахтел телефонный аппарат по левую руку от обнаженного автора. Цифры на определителе номера знакомые, с Шаболовки беспокоят.

— Алло, Витька, привет! Поздравляю с возвращением.

— Мать твою в лоб, Игнат, как ты догадался, что это я звоню?

— Элементарно, Ватсон. На Российском телевидении, кроме Витьки Фокина, других знакомых у меня нет. Как съездил?

— Нормально. Видел мои репортажи в «Вестях»?

— А то! — соврал Игнат. — Клево выглядишь в кадре, старина.

— Вообще-то, я только готовил материал, сам на экране ни разу...

— Не обижайся, я пошутил! — оборвал приятеля Игнат. — Выразился образно, в том смысле, что ты незримо присутствовал в кадре, находясь за плечом оператора. — И Сергач поспешил сменить тему. — А мы, как ты уже догадался, проблему с жильем до сих пор не решили. После свадьбы махнули в Крым на десять дней, потом дела навалились. Блин! Ты же не знаешь самого главного! Ты месяца два отсутствовал, да?

— Больше. Сразу после вашего бракосочетания, на другой день уехал, вернулся вчера, поздно ночью.

— Вить, ты не поверишь, но я резко поменял ориентацию. В смысле — социальную. Резко и кардинально. Я больше не мистик-профессионал, я теперь политтехнолог.

— Кто?!

— Охренел, да?

— Сергач, мать твою в лоб, кроме сочинения музыки, все остальные виды человеческой деятельности ты, по-моему, уже успел перепробовать. Или я ошибаюсь?

— Ошибаешься, старик! Четверть века тому назад я играл тяжелый рок собственного сочинения в школьном ансамбле, в вокально-инструментальном. И пел, подражал Яну Гилану, а нынче пишу и стараюсь быть похожим на Яна Флеминга, ферштейн?

— Абсолютно нихт ферштейн!

— Тогда слушай: мы уже купили билеты до Евпатории, а тут Инке пришло приглашение на одну презентацию. Я поперся с ней и совершенно случайно познакомился с неким шепелявым дядечкой из некоего политизированного интернет-издания. Какого, не спрашивай, все равно не скажу. Пока. Шепелявый после энной рюмки коньяка проболтался, мол, урвал заказ на весьма и весьма нестандартный долгоиграющий пиар будущей президентской кампании. В двух словах объяснил, в чем оригинальность проекта. Валяясь на детском евпаторийском пляже, я вспомнил пару его шепелявых слов по сути щедро субсидируемого предвыборного проекта и родил идейку в русле общей концепции, а по возвращении предложил новорожденную идейку шепелявому. Теперь вот сижу, воплощаю собственную плодотворную идею, в поте лица и тела отрабатываю офигенно солидный аванс. В Крыму, кстати, отдохнули мы на три с минусом. Условия аховые, цены, блин, кусаются, в море сплошь медузы. В Крым я больше ни ногой.

— Про Крым потом расскажешь. Признавайся, чего сейчас делаешь, авантюрист хренов? Чего, конкретно.

— Создаю кой-какой литературно-художественный текст. Подробности при личной встрече.

— Как раз на предмет встречи я и звоню. К двадцати ноль-ноль мы с супругой ждем тебя и Инку. Отказы не принимаются. Отметим мое возвращение по полной программе.

— О'кей. Кроме нас, кто еще зван, ежели не секрет?

— Большинство ты не знаешь, и... — Витя выдержал эффектную паузу, — ...и я дозвонился до Федора. Он обещался быть всенепременно.

— Серьезно? Блин горелый, я ему звонил-звонил, искал старую черепаху, и все без толку...

Друзья-приятели трепались еще минут десять. Говорили о разном, шутили, посмеивались. Положив трубку, Игнат присвоил началу сегодняшнего дня название «утро неожиданных звонков». И понадеялся, что грядет «день плодотворной работы». В том, что вместе с ослаблением жары случится «вечер приятных встреч и умеренных возлияний», Игнат не сомневался.

Не отрывая голой задницы от табурета, Сергач открыл дверцу холодильника. Взял последнюю из припасенных баночку кока-колы. Открыл, глотнул с удовольствием холодненького, утер пот со лба и, согнувшись над листком в три погибели, принялся писать. Быстро-быстро, едва успевая фиксировать на бумаге остросюжетные и слегка политизированные фантазии".



* * *

В окрестностях Берлина бушевало ненастье. Март напомнил о невротическом характере недоношенного первенца весны, расплакавшись кляксами мокрого снега. Шепеляво свистел порывистый ветер. Тихо и жалобно постанывали ветви деревьев. Свинцовые тучи на бледном, словно лицо больного ребенка, небе спрятали еще зимнее, еще робкое солнце, подменив рассвет хмурыми сумерками.

Островки терзаемых ветром деревьев поредели. Владимир выключил фары. Серпантин мокрого снега мельтешил перед глазами, но Владимир, прищурившись, разглядел далеко впереди темные контуры города. Он улыбнулся. Чуть заметно, более глазами, чем губами. На мгновение лицо его преобразилось. Улыбка смягчила по-мужски скупые черты его простого, открытого лица, а колючие хрусталики глаз полыхнули двумя теплыми огоньками. Мгновение улетучилось в вечность, сгинуло в снежной круговерти за бортом машины, и на лице Владимира вновь, как и прежде, застыло непроницаемое выражение сосредоточенности профессионала.

Владимир переключил скорость, плавно вдавил педаль газа в пол. Двести двадцать километров в час на мокром шоссе в ненастное утро. Вряд ли преследующие его люди (тоже профессионалы, между прочим) решатся гнать свои фирменные авто с форсированными двигателями и прочими техническими чудесами со скоростью более ста двадцати — ста сорока миль. С самого начала безумной гонки Владимир задал неприемлемый для преследователей темп. Да, он рисковал, однако без риска уйти на старенькой «Волге» от «Мерседесов» последней модели было практически невозможно. К тому же он привык рисковать. Риск — это его работа, его образ жизни и ежедневный, ежеминутный, ежесекундный тест на профпригодность.

Шоссе круто вильнуло. Старушка «Волга» вписалась в левый поворот, оставшись на своей полосе движения, а вот мчавшийся навстречу из мокрой темноты «Фольксваген» занесло за пунктир разделительной линии. Спокойное лицо Владимира осветило желтым светом фар встречной машины. Обыватель за рулем «Фольксвагена» с перепугу ударил по тормозам, автомобиль развернуло, и он остановился, перегородив дорогу.

Немец в «Фольксвагене» прикрыл локтями голову, повис на ремне безопасности, зажмурился, ожидая удара металла о металл, скрежета ломающихся автомобильных корпусов, хруста костей, боли и смерти.

«Волга», заложив резкий вираж, обогнула внезапно возникшее препятствие и умчалась за горизонт, но водитель «Фольксвагена» все сидел и сидел скрючившись, шепча поминальную молитву. Владимир успел позабыть о досадном недоразумении на повороте, а до трусливого немца только-только дошло, что переселение его трепещущей души в лучший из миров откладывается на неопределенное время.

«Фольксваген» робко тронулся с места и поехал тихо-тихо, вплотную прижавшись к обочине.

А «Волга» тем временем выехала на окраину города. На пустынную площадь с подслеповатым, одиноким фонарем.

Фонарный столб, будто часовой, торчал подле глухой кирпичной стены многоэтажного жилого дома. Снежные мухи навязчиво липли к тусклой лампе, но она продолжала дисциплинированно светить на телефонную будку, притулившуюся к красному кирпичу.

Владимир остановил «Волгу» под фонарем. Заглушил мотор, ключи оставил в замке зажигания, решительно распахнул автомобильную дверцу и шагнул в холод хмурого утра.

Хлопнула, закрываясь, дверца автомобиля, и как по команде из-за угла красного дома вышли трое. Три массивные фигуры. Каждая достойна украсить обложку спортивного журнала, посвященного тяжелой атлетике. Каждая в отдельности, ибо все трое крупным планом на одной обложке не поместятся, как бы ни исхитрялся журнальный фотограф.

Одна из фигур поспешила к телефонной будке, другая к машине, возле которой застыл Владимир. Третий амбал, выйдя из-за угла, остановился, дернул «молнию» непромокаемой куртки с капюшоном из коричневой болоньи, сунул руку за пазуху.

"Преследователи отчаялись меня догнать и вышли на связь с резервной группой, организовали цепочку засад на подступах к городу, — без особого труда догадался Владимир. — Если они выходили в эфир — велика вероятность, что ребята из штази перехватили сигнал..."

Амбал номер один облокотился на телефонную будку, амбал номер два навис над Владимиром горой мускулистой плоти, амбал номер три вытащил пистолет из подмышечной кобуры.

— Ваш телефонный звонок отменяется, мистер, — произнес по-английски амбал под условным вторым номером. — Предлагаю короткую прогулку за угол к нашему автомобилю. У нас хорошая машина, мистер, не чета вашей. Прокатимся с комфортом, о'кей?

— Не бывает хороших или плохих машин, бывают разные водители. — Владимир непроизвольно поморщился. Из ощерившейся пасти амбала отвратительно пахло чесноком.

Смешно — дородный детина, боясь простудиться, мок под снегом и жевал чеснок для профилактики, а Владимира, судя по поведению, он совершенно не опасается — уверен, что три к одному заведомо выигрышный расклад.

— Теряем время, мистер. Прошу вас, не испытывайте мое терпение. Я десять лет дрался на профессиональном ринге, нервишки, знаете ли, ни к черту...

— Что? Часто попадало по голове?

— У нас инструкция, мистер, брать вас целым и невредимым, но босс простит, если я позволю себе один хук с левой. Пойдемте, я устал вас уговаривать.

— Простите великодушно, однако я все же позвоню по телефону, ладно?

Боксер глянул с откровенным презрением сверху вниз на более чем скромного по габаритам в сравнении с ним Владимира, оскалил неправдоподобно ровные вставные зубы и собрался высказать нечто резкое, оскорбительное, но не успел. Отработанным до автоматизма, до изящной небрежности движением Владимир схватился за складки одежды на груди амбала, развернулся боком к противнику, припал на одно колено — и тяжеленная туша англоговорящего пожирателя чеснока полетела, как принято говорить, «вверх тормашками».

Едзаси — «летняя гроза», так поэтично называют японские дзюдоисты выполненную Владимиром атакующую комбинацию. Меж тем падение боксера на мостовую имело весьма прозаические последствия. Упав неуклюже и неумело, тяжеловес стукнулся головой о булыжник и лишился чувств.

Амбал еще пребывал в состоянии свободного полета, когда Владимир, отпустив захват, потянулся рукой к своей правой голени. Находясь в коленопреклоненной позе, при некоторой сноровке выхватить из спрятанных под брючиной, притороченных ремешками к щиколотке ножен миниатюрный обоюдоострый клинок — секундное дело. Лезвие сверкнуло в воздухе, и одновременно с приземлением жертвы «летней грозы» метательный нож глубоко вонзился в предплечье громилы с пистолетом, что стоял на углу, в пяти примерно метрах от Владимира.

Пистолет покатился по мостовой. Владимир прыгнул. Правая, толчковая нога описала широкую восходящую дугу, каблук полуботинка Владимира ударил в висок последнего невредимого амбала. Того, который подпирал могучим бицепсом телефонную будку.

Будка с телефоном покачнулась — сползая по стеклянной стенке, оглушенный враг чуть было ее не опрокинул. Но обошлось, слава богу. Будка устояла, выстояла...

— Руки вверх! — прозвучала короткая, отданная по-немецки команда за спиной у Владимира.

Он послушно остановился в шаге от телефонной будки, покорно поднял руки, расслабился.

Амбал со стальной занозой в предплечье побежал за угол и тихо вскрикнул. За углом его ждали. Незнакомые люди в черном, много людей, материализовавшись из серой пустоты, мгновенно заполнили пятачок освещенного фонарем пространства.

Тупое пистолетное рыло уперлось в спину Владимира. Чужая ловкая рука забралась под отворот пиджака, извлекла из внутреннего кармана прямоугольник удостоверения.

— Владимир Владимирович... — прочитал имя с отчеством, записанные в удостоверении, голос за спиной. Давление пистолетного ствола между лопаток ослабло. — Доброе утро, коллега, мы из штази.

— Я ждал вас. — Владимир опустил руки, повернулся лицом к незнакомцу, который в одной руке держал пистолет, а в другой документы.

— Капитан Крейсберг, — представился худой горбоносый мужчина и, прежде чем вернуть красную книжицу, еще раз заглянул в удостоверение, запоминая имя-отчество русского разведчика. — Можете обращаться ко мне просто Гюнтер, Владимир Владимирович.

— В таком случае и я для вас просто Владимир, — разрешил русский, отправляя служебное удостоверение обратно во внутренний карман строгого однобортного пиджака.

— Владимир, мы запеленговали сигнал...

— Я знаю, — перебил русский. — Я ждал вас, надеялся, что вы появитесь хотя бы минутой раньше и избавите меня от сеанса весьма специфической утренней гимнастики.

— Ах-ха-ха... А вы юморист, Володя! И вы прекрасно говорите по-немецки, браво!.. Мы спешили, но нас задержала авария на дороге. Представляете — в десяти километрах отсюда, на шоссе, кто-то прострелил шины сразу трем «Мерседесам».

— Вот как? — Владимир улыбнулся. — Уж не из той ли пушки, что минуту назад щекотала мой позвоночник, прострелили колеса «мерсов»?

— Как вы угадали? Ах-ха-ха...

— Извините, Гюнтер, с вами о'чень весело, но мне необходимо сделать один телефонный звонок.

— Помочь со спецсвязью?

— Спасибо, не утруждайтесь. Я воспользуюсь вот этим телефоном-автоматом.

— Не смею мешать, коллега.

— Кстати, Гюнтер! Пока не забыл — когда следующий раз будете осуществлять задержание, прошу вас, не касайтесь пистолетным стволом задерживаемого. Это очень опасно. Опасно для вас, Гюнтер. — Владимир развернулся на каблуках и взялся за алюминиевую ручку двери телефонной будки.

Оказавшись внутри параллелепипеда с телефоном, разведчик смял ладошкой взмокшее под снегом лицо, пригладил русые волосы, нащупал мелочь в кармане и не глядя набрал впечатавшийся в память номер.

Разговаривал он недолго. Говорил ленивым, сонным голосом перебравшего с вечера бюргера. Не представившись, сообщил какой-то тетушке Эльзе, что, дескать, болит голова и надо бы срочно сходить за пивом, но есть подозрение, что по дороге встретятся племянники дядюшки Натана и придется отказаться от кружки баварского, придется пить тот сорт пива, что первым повезет купить в столь ранний час. А так хочется глотнуть именно баварского, светлого. Старушка на другом конце провода понимающе хихикала и успокаивала — главное, чтоб голова не болела, остальное — мелочи. И сердечно попросила передать горячий привет племянникам дяди Натана, буде те повстречаются на пути. И попрощалась, пожелав удачи.

Владимир вышел из телефонной будки. Под фонарем никого не было. Исчезла маленькая толпа людей в черном, испарились туши самонадеянных болванов-тяжеловесов. Лишь Гюнтер скучал, прогуливаясь около залепленной тающим снегом «Волги».

— Поедем на вашей машине, Володя? — спросил Гюнтер, зябко поежившись. — Или...

— Поедем! Однако машина не моя. Бесшабашный автолюбитель очень кстати забыл ключи в замке и... Сами понимаете...

— Вам везет, Володя. — Гюнтер открыл дверцу «Волги», жестом предложил русскому садиться за руль.

— К сожалению, в соответствии с законом всемирной гармонии, каждый случай неожиданного везения с лихвой компенсируется серией патологических неудач.

— А вы философ, Вова.

— Я реалист, Гюнтер!

Владимир втиснулся в автомобильный салон. Гюнтер сел в кресло рядом с водительским. Мотор кашлянул, заурчал, готовый зарычать, «Волга» описала круг почета по безымянной площади и юркнула в метастаз узкого переулка.

— В ГДР не так много советских машин, надо же было такому случиться — мне подвернулась именно «Волга»... Кстати, Гюнтер, ближе к центру я выйду, а вы не забудьте, пожалуйста, вернуть автомобиль разгильдяю-автовладельцу.

— Я думал, мы сейчас вместе едем в...

— Нет! Минут через пятнадцать мы с вами расстанемся, Гюнтер. Я покидаю Германию. Ни к чему, образно выражаясь, «дергать тигра за усы». Все, что от меня здесь требовалось, я выполнил. А играть в кошки-мышки с разозленным моими успехами врагом — увольте! Подобные игры, замешанные на доисторическом чувстве примитивной мести, мне претят.

— Отбываете в Москву, Владимир Владимирович?

— Надеюсь. Очень надеюсь, что так. В любом случае я вам больше не доставлю хлопот, товарищ капитан.

— Да! Голова моя — решето! Володя, мы проверили документы жирных мальчиков, которые пытались помешать вашим телефонным переговорам. Все трое — туристы из Голландии. Бумаги в полном порядке.

— А пистолет они нашли за углом?

— Естественно!

— Фу, как банально! И у ребят из «Мерседесов» с простреленными покрышками, конечно, тоже официально оформленные туристические визы?

— Разумеется.

— Гарантирую — мой отъезд на Родину повлечет за собой массовый отток туристов из вашей прекрасной страны.

— Ах-ха-ха!.. Определенно вы мне все больше и больше нравитесь, коллега! Согласен — вы и есть та заезжая достопримечательность, которая интересовала янки-"туристов".

— Вы мне тоже симпатичны, Гюнтер. Однако... — Путин убрал ногу с педали газа, крутанул рулевое колесо, — ...пора прощаться.

«Волга» остановилась. Разведчики пожали друг другу руки. Владимир взял с диванчика заднего сиденья изящный чемодан крокодиловой кожи и скромного покроя плащ, пожелал Гюнтеру «ни пуха», услышал обязательное «к черту» в ответ и оставил капитана Крейсберга одного в салоне старенькой «Волги».

Некоторое время Гюнтер Крейсберг с легким оттенком грусти в голубых глазах смотрел вслед мирно бредущему среди толчеи позевывающих утренних прохожих русскому разведчику. По мере удаления Владимира Владимировича выражение глаз коллег Гюнтера менялось. Сентиментальная грустинка медленно, но верно превращалась в злобную, мстительную искру лютой ненависти.

Неприметная фигура русского агента затерялась среди случайных прохожих. Крейсберг почесал кончиком пальца горбатый нос, грязно выругался на иврите и перелез в еще теплое водительское кресло.

* * *

Игнат поставил точку. Задумался на секунду, шлепнул себя ладошкой по лбу и схватился за телефонную трубку. С лихостью и азартом виртуоза исполнил на клавишах с тональным набором авангардную мелодию служебного телефонного номера жены, с нетерпением дождался ответа.

— Слушаю вас...

— Инна! Это я! Есть пара минут для любимого мужа?

— В магазин сходил?

— Схожу, обещаю!..

— Новая идея?

— Угадала! Только что родилась, пару мгновений тому назад. Нужно срочно на ком-то проверить, а то вдруг я в маразме?!

— Судя по твоим интонациям, ты в экстазе.

— В творческом! Кажется, придумал гениальный ход — весь опус назову «Ошибка президента», как тебе?

— Банально, дорогой.

— Имеется в виду президент враждебной делу мира во всем мире вражеской корпорации. Злобный президент преступной фирмы ошибся в оценке крутизны нашего кадрового разведчика, что его, злодея иностранного, и погубило в итоге. Как тебе такой сюжетец?

— Напоминает ремейк первого романа о Джеймсе Бонде.

— Именно! Откровенный перепев Флеминга, в том-то вся и фишка! Сейчас возьмусь за эпизод, когда герой мочит в уборной аэропорта двух арабов-диверсантов и вынужденно покидает страну на ближайшем авиарейсе. Отправлю его на Ямайку!

— Смотри, не перегни палку.

— Блин! В программе «Куклы», образно говоря, палку за много лет эфиров гнули и так и эдак, в вашей газете карикатуристы рисуют, кого хотят и как хотят, а писателю ИКС нельзя похулиганить, да?

— Ты работаешь под заказ, не забудь.

— Помню! Помню и то, что кто-то грозился помочь мне с эпиграфом к шпионскому заказному роману.

— И этот кто-то... то есть — эта кто-то не забыла своей угрозы. Тебе везет, Сергач, сегодня с утра пораньше проглядела статью молодой сотрудницы о женском детективном творчестве и выписала для тебя цитату.

— Диктуй.

— Записывай: «Если правда, что зло порождает зло, то добро должно порождать добро». Александра Маринина. Собрание сочинений, том двенадцатый, страница восемьдесят пять.

— Гениально!.. Да, слушай! Чуть не вылетело из головы — сегодня вечером мы приглашены к...

Вдруг раздался звонок в прихожей. Длинный и требовательный. Игнат аж на табуретке подпрыгнул.

— Алло! Эй, Сергач! Ты чего там? Чего замолчал? Алло!

— Ха! Утро неожиданных звонков продолжается, в дверь звонят.

— Поди открой.

— Я голый.

— Оденься быстро и открой! — затараторила Инна скороговоркой. — У меня с соседями завидные отношения, и, будь любезен, пожалуйста, прояви максимум вежливости и доброжелательности. И позвони мне потом.

— Слушаюсь и повинуюсь, моя королева, — ответил Сергач сварливо пикающей трубке. А в прихожей тихо, тишина после первого дз-з-з-ынь. Может, не стоит суетиться? Может, соседи или кто там еще — водопроводчики, почтальоны, свидетели Иеговы, дворники, — разок звякнув, одумались и ушли восвояси, а?

Фиг! Снова настырное дз-з-з-зы...

— Блин! — Игнат соскочил с табурета, побежал в комнату, у поворота в закуток прихожей притормозил, крикнул, оглянувшись на входную дверь: — Обождите шесть секунд! Сейчас открою!..



Разумеется, одевался Игнат дольше шести обещанных секунд, однако и минуты не прошло, а он уже заглядывал в дверной «глазок», одной рукой одергивая футболку с аппликацией трилистника «Адидас», другой подтягивая шорты, опять же фирменные, родные «адидасовские».

За дверью здоровенный мордастый мужлан в нелепом для летнего зноя наряде. Этакий пришелец из осени в костюме-тройке, в массивных ботинках на толстой подошве, при галстуке. И никаких следов потоотделения на грубо слепленном, без выражения лице. Робот-андроид, честное слово!

«Элементарно, Ватсон! — догадался Игнат. — Явился незнакомый мне сосед по парадному. Счастливчик только что вышел из квартиры, оборудованной системой охлаждения воздуха, и направляется к машине опять же с кондиционером в салоне. Или наоборот, неважно. Чего ему, блин, надо?»

Разглядев пришельца через окуляр «глазка» и позавидовав кондиционированному бытию, Игнат ляпнул первую из набора стандартных для подобных ситуаций фраз, которая пришла на ум:

— Вам кого?

Вместо ответа «счастливчик» разинул рот. Во рту вместо языка торчал куцый обрубок. Зрелище кастрированного языка, уж поверьте, производило сильное впечатление. Сергач даже поежился зябко, будто в парилку июля дохнуло холодом ноября, даже вздрогнул. А пришелец меж тем извлек из нагрудного кармана пиджака вчетверо сложенный листок, развернул, поднес поближе к линзе «глазка» и указал крепким пальцем на размашисто написанные строчки.

Листок вместе с вытянутой рукой вздрагивал, то и дело мялся на сгибах, палец елозил по неровностям строк, вдобавок оптика искажала буквы. Игнат только и сумел, что ухватить взглядом последнее слово в правом нижнем углу: «Инна».

«Значит, мужик стопроцентно не ошибся квартирой, — подумал Игнат, потянувшись к рычажкам и колесикам замков. — Одежки на немом вовсе не из магазина „секонд-хенд“, на бандита не похож, стоит один-одинешенек, можно и...»

И открыл. Распахнул дверь, поздоровался с несчастным немым, которого поспешно посчитал «счастливчиком».

— Добрый день, здрасте. Позвольте взять записку?

Немой одобрительно закивал, сунул записку в руки. И Сергач закивал, вежливо, слегка смущенно улыбаясь. И, сохраняя несколько фальшивую полуулыбку, пробежался глазами по строчкам:

«Игнат, меня похитили! Немедленно отправляйся с человеком, передавшим тебе эту бумагу, иначе случится беда. Твоя Инна».

Самое интересное — почерк весьма похож на каракули супруги, с которой только что разговаривал по телефону, которая сидит сейчас у себя в редакции, в прохладном комфорте, курит, конечно, ее трудно представить без сигареты, может быть, пьет кофе, а может, и не пьет, но точно ждет звонка от мужа — последними ее словами, произнесенными одну... нет, две — две с половиной минуты назад, были: «И позвони мне потом...»

Игнат успел перенести вес тела на правую ногу, сжать левый кулак и наметить цели для атаки — в подбородок кулаком, снизу вверх, локтем с подшагом сверху вниз, сбить руки противника, коленкой в пах, стопой зацепить голень. Далее конечности сами разберутся, за что хвататься, чем и куда бить, как добивать.

Игнат учился когда-то фантастическому по эффективности стилю «сегучо» у настоящего Мастера с Востока, и если бы Игнат внял советам наставника Тхыу Тхыонга, если бы продолжал тренироваться самостоятельно, следуя уникальной методике «сегучо», всего лишь пять минут ежедневно, то наверняка успел бы не только настроиться на атаку за долю секунды, но и атаковать.

Если бы да кабы!

Немой оказался быстрее. На диво едкая гадость брызнула в лицо сжатой пружине по имени Игнат, и, образно выражаясь, пружина сломалась. Горло сразу же перехватило, словно румалом туга, глаза ослепли, и, самое страшное, с невероятной быстротой наступил сумбур в мозгах, как после стакана спирта вдогон бутылке портвейна. Игнат вдруг утратил чувство равновесия, пошатнулся...

...Вроде бы его подхватили чьи-то руки. Он уже не сумел сообразить, чьи, сознание померкло, и явь превратилась в сон...

...Вроде пахнуло коньяком, кажется, коньяк брызнул на футболку. Один глаз прозрел, или показалось, что видит в чьей-то руке флягу с пахнущим клопами алкогольным напитком...

...Игната повели, или повел кто-то, или поволок вниз по лестнице? Все же повел, ноги нетвердо шагают по ступенькам, его обнимает кто-то за плечи, поддерживает... Кто?.. Почему?.. Мозг отказывается соображать...

...Возле почтовых ящиков наступило некоторое просветление. Прозрел и второй глаз, или приснился относительно ясный сон. В голове всплыло слово «немой»... Какой немой? Кто таков? Откуда взялся немой, зачем уводит Игната излому? Зачем облил коньяком?..

...Расплывчатые силуэты двух старушек шагнули навстречу, в тень парадного с улицы.

— Здравствуйте, Игнат... а как по батюшке вас — забыла... — произнес дрожащий старческий голос.

«И я забыл», — попытался признаться Сергач. Не вышло. В горле клокотанье, вместо членораздельной речи — хрип.

В глазах призрачная муть, пропал дар речи, зато нежданно-негаданно обострился слух.

— Кто таков? — услышал Игнат тихий шепот второй старушки.

— Инны, что над вами, новый муж, — прошептала вежливая старуха, позабывшая отчество соседа.

— Горюшко-горе, — вздохнула подружка-старушка. — Видная, молодая, и за алкаша вышла...

Скрип дверных петель резанул пилой по барабанным перепонкам. Шум улицы оглушил, вновь шибануло в мозги, взбаламутило серое вещество извилин, смутило сознание...

...Щека легла на горячую металлическую покатость, грудь прикоснулась к стеклу, босая нога к резине. И совершенно незнакомый голос:

— Давай, помогу болезного в тачку усадить. Ишь, как нажрался... Дверцу открывай, я его придержу... Держу, держу... От так, заносим... ногу ему не прищеми, осторожно... От, норма-лек... Сигареточкой не угостишь?.. Спасибо. Я две возьму, ничего?.. Спасибо, братан. Друг протрезвеет, привет передавай и гляди, чтоб он тебе салон не заблевал...

...Хлопок, щелчок. И прохлада. И мягкость под расслабленным телом. Откуда такая усталость? Ни рукой ни ногой не шевельнуть... И думать нету сил...

Жужжание, рокот, рев, движение...

Карусель под черепной коробкой, воронка, чернота, бездна... Пустота...

2. Два часа сорок четыре минуты до взрыва

Природа одарила Игната Кирилловича весьма полезным в иных случаях свойством — его организм умел с поразительной быстротой восстанавливать нормальное функционирование после искусственно вызванных обмороков. Минувшей весной, например, довелось Игнату пребывать, скажем так, — «в анабиозе» порядка суток, но едва действие снотворной химии закончилось, Сергач очухался, всем на удивление, буквально за минуты. Как это уже случалось, сначала он услышал голоса, и первым зычный мужской тенор:

— Гля, кочаном мотает...

— Дайте ему воды, — скомандовало женское сопрано.

Знакомое сопрано или показалось?

— Пейте, уважаемый. — Скрипучий бас возле самого уха, мокрое на губах.

Игнат открыл глаза. Слепящий свет, бледные пятна, карусель, круговерть. Игнат сморгнул, буря перед глазами утихла, пятна обрели размытые очертания, источник яркого света съежился до размеров прямоугольника окна.

— Выпейте, полегчает. — Шепоток в ухо, в рот по капле льется тепловатая влага, зубы мнут картон разового стаканчика.

— Выпейте еще.

— Не хочу... — Игнат с трудом, но повернул голову, прищурился.

Обладатель прокуренного баса сидит на полу рядом с Игнатом, поддерживает затылок Сергача, улыбается.

Игнат оттолкнулся локтями от досок пола, напряг поясницу, рука под затылком помогла, поддержала, пока Сергач сгибал колени, искал опору ладонями.

— Осторожнее, — скрипнул басок громче. — Постарайтесь не делать резких движений и дышите ртом.

Чувство равновесия вернулось к Игнату секунд через двадцать. Не послушавшись совета, он втянул воздух носом. Пахнуло сортиром, затошнило. Игнат поморщился, борясь с рвотными спазмами. Обошлось, отпустило. Сергач проморгался, огляделся.

Комната. Идеально квадратная. Большая. Пол, похожий на палубу, фанерные стены, высокий потолок. Точно по центру над головой торчит, словно прыщ, белый матовый плафон, сантиметров сорок в диаметре. Комната проходная, справа и слева дверные проемы. Окно без занавесок. Стекла какие-то мутные, оконные рамы плотно закрыты. Форточка нараспашку, и, судя по сквознячку, сзади за спиной еще одно окно. Хилый сквозняк безуспешно борется с духотой и неприятными запахами.

Подле Игната сидит, скрестив ноги, лысоватый, упитанный господин лет эдак пятидесяти. Из-под мятых светлых брюк торчат ношеные сандалии. Голубая рубашка, под цвет глаз, расстегнута до пупа, рукава засучены. Руки крепкие, волосатые и загорелые. Круглый тугой животик слегка бледнее коричневых предплечий, но тоже обласкан солнцем. Толстые губы расплылись в доброй, отеческой улыбке, отчего на щеках образовались ямочки, а в уголках умных глаз залегли морщинки.

В правый от Сергача угол забился гражданин значительно старше голубоглазого добряка. Гражданин пенсионного возраста, сильно сгорбившись, полулежит, привалившись голым плечом к стенке. На Игната не глядит, дышит часто, порывисто и, кажется, всхлипывает. Прической и усами он походит на Альберта Эйнштейна. Да и фигурой, пожалуй, и ростом. Одет «Эйнштейн» в копеечные треники с пузырями на коленках и в майку, трикотажное ископаемое, с выцветшей эмблемой Олимпиады-80. Под стать одежке обут в красно-синие кеды, сработанные в СССР задолго до перестройки. Мимолетный взгляд на человека в углу вызвал ассоциации с любимой комедией из далекого детства под названием «Семь стариков и одна девушка».

А возле окна прохаживается туда-сюда молодой рослый парень. Подобные персонажи в советском кино встречались редко, этот типаж вписался бы в мизансцену кинофильма с участием Ивана Охлобыстина, Игоря Верника и Ренаты Литвиновой. Загорелый атлет лет двадцати пяти в плавках за сто и кроссовках за двести баксов. Его широкие джинсы валяются комком в противоположном от советского старичка углу. Там же лежит рваная футболка. Он отменно накачан, коротко подстрижен и стильно невыбрит. Поглядывает на Игната свысока, во всех смыслах этого емкого слова. На бугристом плече татуировка в пять цветов — свернувшийся кольцами дракон. На правой голени белая повязка с бурыми пятнами. Нет, не модный прибамбас, а самодельный бинт, лоскут, оторванный от футболки. Атлет прихрамывает на правую ногу чуть-чуть, едва заметно. Бурые пятна на белом хэбэ, не иначе запекшаяся кровь.

— Игнат, — позвал женский голос, Сергач оглянулся.

Так и есть — за спиной еще одно окошко. Тоже закрытое, за исключением форточки, и мутное. В тени подоконника раз, два... четыре полных пятилитровых баллона с питьевой водой и два пустых. На подоконнике столбик разовых бумажных стаканчиков и женщина.

Она присела на узкий подоконник, ей неудобно, но она старается сохранять грациозную позу. Оставаться изящной всегда, во что бы то ни стало, наперекор и вопреки — основное свойство ее лисьей натуры. На ней брючный костюм из тонкого зеленого шелка, болотного цвета лакированные босоножки на высоком каблуке, солнцезащитные очки. Морщинку на лбу скрывает ярко-желтая челка. Мешки под глазами спрятались под затемненными стеклами. Одутловатость век — ее бич. Массажи и кремы не помогают, надо делать пластику, а она все оттягивает и оттягивает, боится лечь под скальпель хирурга. Некрасивые глаза — единственный недостаток ее внешности. У женщины чертовски сексуальная грудь и дьявольски длинные ноги. Ей тридцать, она ведьма, зовут Ангелиной.

— Ангелика?..

— Здравствуй, Игнат. Как самочувствие?

— Где я, Ангелика?..

— Гхы-хы-хы, — заржал обнаженный атлет. — Гхы-ы, спросил бы чего попроще, хы-гхы-гы...

— Между прочим, и вы, уважаемый Станислав, очнувшись, спрашивали «где я», — вежливо одернул тыкающего молодого человека господин в голубой рубашке, после чего обратился к Игнату. — Ваша фамилия Сергач, уважаемый? Ангелина Степанна не обозналась?

— Я?! Обозналась?! Хм... — хмыкнула женщина и с присущим ей изяществом поправила завиток золотых волос. Сверкнула бриллиантовая запятая в мочке розового уха, в тон блеснул перстенек на холеном пальчике.

— Да, я Сергач. Игнат Кириллович. Объясните, пожалуйста, где... в смысле, чего произошло... то есть происходит?..

— Вас похитили, уважаемый. — Толстые губы вежливого господина улыбнулись еще шире, глаза сузились в щелочки. — Нас всех похитили. Меня первым, вчера днем, к вечеру привезли уважаемую Ангелину, к ночи Станислава. Ян Альбертович пополнил нашу компанию сегодня утром. Вас, Игнат Кириллович, подбросили около тридцати минут назад.

— Что значит «подбросили»? — Игнат оттолкнулся ладонями от шершавого пола, встал, пошатнулся.

— Осторожнее, уважаемый!

— Пустяки, голова кружиться почти перестала. — Игнат шагнул к окну, к Ангелине. — И тебя, Ангелика, и всех остальных усыпляли спреем?

— Нас с Львом Юричем заманили сюда обманом, Стасу и Яну Альбертовичу брызгали в лицо...

— БрызгаЛИ или брызГАЛ? — перебил Игнат, уточняя, вглядываясь в муть оконных стекол.

— Брызгал, — сказал Стас, шлепнув правым кулаком по левой ладошке. — Немой урод развел меня, как последнего лоха, маза фака!

За окном пустой двор с выгоревшей на солнце травой, частокол двухметрового забора из свежевыстроганных досок, за зубчиками забора лес. Остроконечные доски забора и вплотную подступившие деревья, преимущественно хвойные, создают узкую полосу тени, в тени лежат собаки. Игнат насчитал пять доберманов. Тень не спасает, собакам жарко. Розовые языки высунуты, шоколадные тела разомлели.

Игнат утер пот со лба, прикоснулся к мути стекла пальцем.

— В рамы вставлено оргстекло, — вразумил вежливый Лев Юрьевич, хрустя суставами и поднимаясь с пола. — Чтобы собачки не разбили окна. Собак рассредоточено по участку ровно дюжина. Вчера, стоило подойти к окнам, они прыгали на стекла, царапались и еще сегодня утром бурно на нас реагировали, а к полудню угомонились, устали.

Стас фыркнул и стукнул кулаком вертикаль оконной рамы. Оргстекло глухо завибрировало. Валявшиеся в тени доберманы подняли остроухие головы. Пара псов с неохотой, но все же вскочили, выбежали на солнцепек и потрусили к тому окну, возле которого маячил Стас. С другой стороны участка подтянулась еще парочка четвероногих. Особенно крупный цербер, встав на задние лапы, заскользил передними по прозрачной преграде, глядя на обнаженное тело молодого человека с нескрываемым гастрономическим интересом. Голодный цербер гавкнул, ему ответили собратья.

— Игнат, расскажи, как и где тебя взяли... взял немой, — молвила Ангелина, нарочито игнорируя трескучий лай и собачью суету.

— Немой позвонил в дверь, я открыл сдуру и заработал порцию дряни в физиономию. — Игнат облизнул пересохшие губы.

Лев Юрьевич тронул Сергача за плечо, протянул бумажный стаканчик, наполовину заполненный, тот самый, из которого поил приходящего в чувство пятого пленника.

— Ты был у себя дома или у жены? — Ангелина поправила дужку очков на переносице, слегка заметно улыбнулась уголком рта.

— Откуда тебе известно, что я женился? — ответил вопросом на вопрос Игнат, одновременно принимая у Льва Юрьевича емкость с водой, благодарно ему кивая и удивляясь улыбчивости товарищей по несчастью.

«Впрочем, удивляться нечему, — подумал Игнат, глотнув теплой водицы. — Ангелина и Лев томятся в неволе со вчерашнего дня, свыклись с ролью похищенных, и у них, конечно же, есть уже версии относительно целей похитителей. Это у меня руки до сих пор предательски дрожат. Я до сих пор в стрессе, не расплескать бы, блин, воду, не осрамиться бы истерикой. Вон, старик Ян до сих пор в шоке. И молодчик Стас весь на нервах, хотя и скрывает нервозность, находясь в постоянном движении, глядя на остальных с презрением...»

— О чем задумался, Сергач? Разве я спросила о чем-то сложном?

— Ни о чем не задумался, воду пью. А ты ответь сначала, откуда знаешь о моей женитьбе?

— Знаю, Игнатик, — знакомым Игнату жестом женщина поправила челку. — И на ком ты женился, знаю. Так ты был у себя или у нее?

— Какая, к черту, разница? Главное, я был один дома и никто не видел, как немая сволочь меня травила. Он меня траванул и облил коньяком. Помню запах спиртного, да и вот на футболке пятно от коньяка. Смутно помню, как он меня, будто пьяного, выволок из парадного и запихнул в тачку. Больше ни фига не помню. Кто-нибудь объяснит, каким образом я, бесчувственный, преодолел двор с собаками?

— На плече у немого, — сказал Стас и ударил кулаком воздух. Грамотно ударил, резко, красиво застыв на миг в замысловатой боевой стойке. — Ух как я мечтаю уделать немого урода! Силен лось, но я его сделаю! Слепоглухонемым я его сделаю! На костылях!

— Что-то мешало его уделать, когда он вносил меня сюда на плече, да?

— Позвольте, я вам расскажу о конструктивных особенностях наших казематов, — поспешил завладеть вниманием новенького улыбчивый Лев Юрьевич. — Подойдите к двери. Нет, к другой, к двери в сени. Конвоируемый немым, я шел через двор и мысленно сравнивал сени с телефонной будкой, притулившейся к стенке сарая. Подойди поближе. — Опередив Игната на шаг, Лев Юрьевич открыл дверь «в сени». — Кубатура сеней гораздо больше объема телефонной будки, но геометрический принцип конструкции тот же, понимаете? Только геометрический. Одновременно дверь из комнаты в сени и дверцу из сеней во двор открыть невозможно. Сени устроены наподобие шлюзовой камеры. Если вы, уважаемый, сойдете с ума и решитесь выйти на свежий воздух, к собачкам, вам придется сначала зайти в сени, закрыть за собой дверь, и только после этого вы сможете открыть дверку на улицу. Принцип шлюза, понимаете?

— Должен быть какой-то механизм последовательной блокировки дверей, да? Почему его не видно?

— Механизм снаружи. Когда немой конвоировал уважаемую Ангелину, она заметила рычаги и пружины сбоку пристройки в виде телефонной будки, сбоку сеней.

— Бред какой-то, честное слово...

— Отчего же бред? Все логично, все продумано. Конвоир приводит или приносит пленника, если дверь в комнату, как сейчас, во время нашей с вами экскурсии, открыта, немой стучится во внешнюю дверку, и мы закрываемся, спасая себя от собак, понимаете? Оставив пленника в сенях, конвоир возвращается во двор, уводит из шлюзовой камеры забежавших туда с ним вместе собак, захлопывает внешнюю дверь, и внутреннюю можно открывать, понятно?

— В присутствии конвоира собаки не нападают на пленных?

— Тявкают. Немой их ногами пинает, отгоняет. Собаки ему покорны.

— Можно рискнуть и прямо сейчас попробовать, закрывшись в сенях, передушить собак внешней дверкой, одну за другой.

— Гык!.. — хохотнул Стас. — Какой умный! Прям типа меня, дурака, гык-хык-хы!.. Я, дурак, рискнул... на заре, чуть свет, законопатился в тамбуре, гы-хы... Чуток щелку на волю открыл, в нее шмыгнула собачья морда. Я дверку на себя и шею доберману стиснул. Песика заколбасило, а остальные в щель полезли. Задние напирают, передние носы, лапы в щель суют, чисто лавина. Все, думал, край! Не удержу, думал, влезут и порвут. Вмазал ходулей по харям, они джинсуру порвали, мясо зацепили. Тогда я воздуха в живот качнул и на выдохе крикнул, как учили. Шифу учил, что в идеале боевой клич должен убивать не хуже удара. Я крикнул как надо, дверку малость приоткрыл, щелку малость увеличил. Та собака, которую душил, ясное дело, шарахнулась взад, чтоб отдышаться, остальные шарахнулись чисто от крика. Я дверцу хлоп, и все, думаю, пронесло. Живой, думаю... А ты говоришь «рискнуть», хы-гы!..

Стас явно хвастался, явно хотел добавить: «Тебя бы на моем месте, рисковый дядя, псы разорвали», но ограничился особенно высокомерным смешком и эксклюзивно красноречивым взглядом. Не иначе «шифу», что по-китайски означает «отец», в смысле — «наставник», учил подопечных ему бойцов не только шокировать криком, но и унижать взглядом возомнивших о себе лишнее людишек.

Меж тем экскурсовод Лев Юрьевич заботливо прикрыл дверь в сени, пересек комнату и, взявшись за ручку дверцы напротив, позвал Игната:

— Идите сюда, уважаемый. Покажу вам наше «отхожее место», — он открыл вторую дверь в помещении. — Проходите, уважаемый. Рекомендую зажать нос. Входите быстрее, я за нами закрою, чтоб остальным не досаждать излишком запахов.

Смежная комната. Комнатушка-колбаса. Такая же, как и основная, в длину, но гораздо уже. Окно напротив двери. Стандартное по здешним меркам, с оргстеклом. За окном тот же двор, забор, лес. Собаки отлаяли свое, вернулись к забору. С этой стороны сарая-тюрьмы подзаборная тень жиже и собак меньше. Видно всего двух псов у левой границы оконного обзора. Форточка, до которой церберам не допрыгнуть, а ежели допрыгнуть, то не влезть, разумеется, нараспашку. Однако в неравной борьбе с запахом так называемый «свежий воздух», увы, проигрывает. Воняет от простенького алюминиевого ведра с крышкой. Ведро задвинуто в дальний угол, но все равно смердит на жаре страшно. Над ведром роятся жирные и не очень мухи. Из комнатушки, приспособленной под сортир, хочется уйти как можно скорее.

— Вы, уважаемый, догадались, с какой целью хозяева снабдили нас ведром?

— Трудно не догадаться, — прогнусавил Игнат, крепче сжимая пальцами крылья носа. — Обойдемся без объяснений, айда отсюда.

— М-дас, запашок-с. Ну да ничего не поделаешь — жара способствует. Задержаться не желаете? Без стеснений, уважаемый, все равно рано или поздно и вам придется здесь уединяться. Было бы гораздо хуже, если бы нас не снабдили емкостью для испражнений, согласны?

— Согласен, бежим отсюда. Задерживаться, хвала духам, пока не желаю. Уходим.

Покинули «отхожее место», вздохнули свободнее. Стас выругался — из смежной комнаты в основную залетели мухи. Стас с азартом занялся их ловлей. Игнат попросил воды, за ним поухаживала Ангелина — слезла с подоконника, наполнила до краев бумажный стаканчик из початой емкости. Женщина с ангельским именем предложила попить Яну Альбертовичу, старичок никак не отреагировал на ее предложение. Ангелина вернулась к подоконнику, уселась, закинув ногу на ногу, и улыбчивый Лев Юрьевич, закончив короткую экскурсию «по казематам», решил, что настала пора для краткого экскурса в историю сарая-тюрьмы и ее обитателей. Уважаемого Игната Кирилловича опознала Ангелина Степановна, пока господин Сергач пребывал без чувств. Уважаемая Ангелина поведала остальным, кто такой Игнат Кириллович, уважаемый Сергач рассказал, как его взяли, а сам не ведает, как и где конкретно пленили остальных и кто именно составляет ему компанию. Несправедливо, правда, уважаемый? Правда, кивнул Сергач, и вежливый Лев поспешил эту самую информационную несправедливость устранить.

Начал Лев Юрьевич с того, что официально, так сказать, представился, назвался, хотя этого можно было и не делать: имя-отчество здешнего старожила Игнат и без того уже знал и помнил. Не знал Сергач, что Лев Юрьевич является кандидатом медицинских наук, однако с некоторых пор занимается экстрасенсорикой. Практикует экстрасенс с ученой степенью на Юго-Западе столицы, и довольно успешно. Звезд с неба не хватает, но имеет личный кабинет в помещении модного фитнес-клуба и стабильные заработки. Лев Юрьевич изобрел и запатентовал авторский метод «энергомышечного» массажа, успешно восстанавливает эластичность мышц и одновременно «чистит чакры» всем желающим по пятьдесят баксов за сеанс, из которых треть отстегивает фитнес-заведению, где лежит его трудовая книжка. Редко, но выезжает по вызовам мять мышцы и чистить чакры на дому. Почему редко? Потому как ленив — признался Лев, мило улыбаясь. Позавчера на контактный телефон ленивого Льва поступил звонок от неизвестного мужчины, якобы узнавшего об экстрамассажисте из разговоров со знакомыми фитнес-фанатами. Неизвестный предложил тройную таксу, а также автотранспортные услуги «уважаемому доктору», ежели уважаемый согласится на выезд за город, к страждущему, коий мечтает оказаться в числе пациентов Льва Юрьевича, но, в силу ряда обстоятельств, желает сохранить инкогнито, то есть не хочет «светиться» на людях, появляться в фитнес-клубе. Лев Юрьевич немного поломался для солидности, услышал: «Триста долларов и на „Форде“ с кондиционером туда и обратно», поломался еще немного, да и согласился. Обрадованный телефонный собеседник попросил записать номер автомобиля, на котором за доктором заедут, еще раз пообещал, что к вечеру, к началу рабочих часов Льва Юрьевича, тот же автомобиль доставит массажиста в фит-нес-клуб, к месту работы, и вчера, в точно назначенный час, в точно назначенном Львом месте остановился «Мерседес». Шофер «мерса» подошел к доктору, разинул рот, показал обрубок языка, после чего вручил записку с цифрами, соответствующими номерному знаку обещанного «Форда», и припиской, мол, «Форд» сломался, и уважаемого повезут на «шестисотом», что ничуть не хуже, а даже наоборот. Стекла в «мерсе» затемненные, воздух искусственно прохладен, сиденья мягкие, стереосистема хай-фай, музыка убаюкивающая. Лев Юрьевич дремал, не особенно следя за дорогой и не удивляясь ухабам под колесами, ведь всем известно — среди реально богатых господ стало модно обзавестись одиноким коттеджем в глуши, подальше от заезженных трасс, рыгающих выхлопными газами, поближе к природе. Удивился Лев, лишь когда иномарка остановилась возле грубо сколоченных дощатых ворот. Очень удивился, когда, войдя во двор, не увидел и намека на новорусский жилой замок. Собак испугался больше, чем появившегося в руке немого пистолета. Безропотно отдал конвоиру кейс с докторским халатом, массажными кремами и мобильным телефоном. Покорно снял часы, вынул из кармана штанов бумажник. Собаки лаяли, брызгая слюной, сердце с перебоями колотилось в груди, вопреки жаркому солнцу, его знобило, на небе ни облачка, а в глазах потемнело. Опомнился он, оказавшись в одиночестве, в сарае-тюрьме.

Сердечко успокоилось, взор прояснился, и вернулась способность мыслить адекватно. Осмотрев помещения, Лев Юрьевич сделал вывод, что он здесь новосел, что до него здесь ступала нога только строительного рабочего и того, кто принес ведро, баллоны с водой, стаканы. Особенно его заинтриговал белый плафон под потолком. Вроде бы осветительный прибор, но никаких проводов и выключателей не видать. А что же немой? А немой, отконвоировав Льва Юрьевича, уехал. Выгляни в окошко — и такое впечатление, ни единой человеческой души вокруг, лишь преданные хозяевам деревянной тюрьмы собачьи души да коллективная душа почти дикого леса, преимущественно хвойного...

Игнат заметил, как Льва Юрьевича тянет поговорить обстоятельно и подробно на тему загадочного плафона над головой, как он с некоторым усилием заставляет себя не закатывать глаза, излагая истории остальных пленников коротко и торопясь.

Уважаемая Ангелина была обманута по той же схеме, что и Лев Юрьевич. И ее прельстил деньгами незнакомый телефонный собеседник, уговорил прокатиться в Подмосковье ради сеанса снятия порчи с обеспеченного, но стеснительного джентльмена.

«Не верю, — подумал Игнат, скосив глаза, взглянув на спокойную, как и всегда, Ангелину. — На чужих тачках Ангелина не путешествует и от сглаза лечит только... только для отвода глаз... Впрочем, без разницы, каким образом лисица угодила в капкан, бесполезно ее об этом расспрашивать, один черт, соврет, главное — она здесь, она попалась...»

В ответ на быстрый, косой взгляд Игната женщина то ли улыбнулась Сергачу мимолетно, то ли у нее дернулась щека нервно, Игнат так и не понял.

Атлет Станислав, оказывается, промышлял тренерством, руководил секцией кунг-фу. Ежедневно, кроме субботы и среды, Стас возвращался в одно и то же позднее время домой из спортзала. Его обычный маршрут пролегал по безлюдным переулкам, мимо покинутых жильцами домов в аварийном состоянии. В тени мрачных переулков, случалось, шалили хулиганствующие подростки и спившиеся бомжи. Ни тех ни других Стас не боялся, постоянно находясь начеку, держа одну руку в кармане, на рукоятке ножа, а другую сжимая в кулак. И еще неизвестно, что опаснее для потенциальных агрессоров — его нож или его кулак!..

Лирическое отступление про кулак с ножом сделал сам Стас, перебив рассказчика Льва и шлепнув правым кулаком безоружную левую ладонь.

Вчера вечером потенциально опасный Стас узрел в тенистом переулке бездвижный «мерс» и рядом на асфальте неподвижное, прилично одетое тело. Подошел поближе посмотреть, дышит ли тело, а оно вдруг ожило — и в лицо бойцу брызнула воздушно-капельная гадость!..

На сей раз рассказчика Льва Юрьевича перебили свист забинтованной ноги, атакующей воздух, и клятва съесть печень немого сырой.

«Недоросль Стасик эпатирует публику. Глупый мальчик, с ним могут возникнуть проблемы», — подумал Игнат, разглядывая олимпийскую символику на майке Яна Альбертовича, о котором заговорил оратор Лев.

Яна Альбертовича, как и Сергача, еще бесчувственного, опознала уважаемая Ангелина. Женщина и старичок встречались на праздничной тусовке профессионалов оккультного бизнеса 25 декабря прошлого года, там и познакомились. На фуршете в честь дня рождения Иисуса Иосифовича астролог Ян был весел и остроумен. Во всяком случае, таковым он запомнился Ангелине. Она запомнила пару рассказанных им анекдотов и то, как Альбертович хвалился, что, дескать, последние сорок лет и в жару, и в холод, и в слякоть, и в засуху начинает день с бега. Бежит трусцой по Новоясеневскому проспекту навстречу первым прохожим, из дому выбегает ровно в пять, возвращается не раньше шести и в душ, в контрастный. Очевидно, астролога Яна немой перехватил как раз во время утренней пробежки. Молодчика Стаса и старичка Яна, обоих подвела привычка жить по графику, по режиму.

Здоровье в тщедушном теле, вопреки общеизвестной поговорке, к сожалению, к величайшему, далеко не всегда гарантирует здравие и закалку духа. Вернувшийся в сознание при участии и сочувствии доктора Льва, Ян Альбертович сразу же уполз в угол и контактировать с сокамерниками отказался категорически. Максимум, чего добился от шокированного дедушки Лев Юрьевич, так это витиеватой матерной тирады вкупе с одним-единственным цензурным словом «отстань».

Процитировав цензурное «отстань», Лев Юрьевич возвел очи горе, уставился на белоснежный шар под потолком, указал на плафон пальцем и собрался было вновь говорить, но его опередил Стас:

— Опять будешь грузить про скрытые камеры, доктор? — Стас ловко подпрыгнул, дотянулся кончиками пальцев до потолка. — Достану, нормально. Помнишь, доктор, я ночью предлагал шарик расфигачить? Помнишь, ты пугал, типа, если в шарике аппаратура, может от сотрясения контакты замкнуть, может пожар случиться, помнишь? Я чего сообразил прямо щас — если за нами реально подглядывают, тогда спасут, если я его расфигачу и там заискрит, если реально загорится, маза фака.

— Пожалуй... — Лев Юрьевич задумался, вежливая улыбка стаяла с его одутловатого лица, исчезли проталины на щеках, по лбу пробежала поземка морщин. — Пожалуй, мысль интересная. Пожалуй, стоит ее обмозговать как следует...

— Чего мозговать-то? — Стас плюхнулся тугой задницей на пол. — Чего напрягаться? — Стас схватился за кончики шнурков на правой кроссовке. — Отойди-ка с центра, доктор. Сниму тапочку и расхерачу им шарик, чтоб изоляция была.

— Не стоит спешить, уважаемый Стас, вы...

— А чего ждать-то?!. — Станислав потянул шнурок, глянул на матовый плафон, примериваясь. — Если там чего полыхнет, на крайняк, вода есть, сами затушим.

Игнат давно осушил бумажный стаканчик, давно сидел, облокотившись спиной о фанеру, молча слушал, мотал на ус. Доселе информация наматывалась на воображаемый ус легко и непринужденно, но сейчас заклинило, и пришлось переспрашивать, уточнять:

— Я правильно понял — вы, Лев Юрич, подозреваете, что в плафоне под потолком находятся видеокамеры и за нами ведется скрытое наблюдение, да?

— Лично я допускаю такую возможность, — ответил Лев Юрьевич, с опаской глядя на Стаса. — Уважаемый Станислав, вода является проводником электрического тока. Водой опасно брызгать в...

— Карамба! Шнурок порвался! Не бухти под руку, доктор! Сказал, расхерачу шарик, значит, я его расхерачу. Точка!

Лев Юрьевич развел руками, пожал плечами, сместился от центра помещения ближе к Игнату.

— А кто, по-вашему, Лев Юрич, за нами наблюдает? — спросил Игнат, прикидывая, сможет ли он, Игнат Сергач, справиться с молодым атлетом, ежели возникнет необходимость?

«Нет, не справлюсь, — честно признался себе Игнат. — Впрочем, пока, хвала духам, нет надобности рисковать здоровьем. Ну, разобьет оболтус плафон, ну и что?..»

— У Льва Юрьевича теория, — произнесла Ангелина, ответив за доктора. — Все мы, согласно теории Льва Юрьевича, невольные участники телевизионного шоу.

Ангелина зевнула, прикрыла рот узкой ладошкой, как всегда, изящно.

— Да, да, я допускаю, что все это подстроили телевизионщики, — мелко закивал доктор и заговорил быстрее, как бы торопясь изложить свою теорию, пока она не разбилась вместе с плафоном. — В девяносто первом я гостил у друзей в Гамбурге и смотрел по немецкому телевидению поразительную передачу: ничего не подозревающий бюргер уплатил пару марок за обзорный пролет на «кукурузнике» над городом, забрался в кабину к пилоту, самолетик набрал высоту, и пилот выпрыгнул с парашютом, а скрытая в кабине камера фиксировала реакцию бюргера, который не догадывался о розыгрыше — о втором пилотирующем самолет авиаторе, замаскированном в задней части фюзеляжа. Это лишь один сюжет из поразившей меня передачи. Были и другие. Например, немец приходит к стоматологу, ему делают укол, но колют не обезболивающее, а снотворное. Пациент засыпает, его за полчаса, на вертолете, перевозят в другой город. Там такой же, один в один, стоматологический кабинет и тот же доктор, понимаете? Немец просыпается, и ему кажется, что он забылся на секунды, поняли? Ему ставят пломбу, он выходит, а коридоры другие. Идет на улицу — другие дома, погода. Реакцию несчастного немца, как вы поняли, снимают скрытой камерой. Я вспомнил немецкую телепередачу и сопоставил с модой на экстремальные шоу на нашем телевидении; «За стеклом», «Последний герой», из той же оперы и «Слабое звено», согласитесь. С начала две тысячи второго года мой рабочий график уплотнился невероятно, каждый вечер я на работе, в «ящик» смотреть времени нет совершенно. Я не досмотрел шоу «Последний герой», я не в курсе нынешних эфирных тенденций, однако допускаю, что наши телевизионщики могли купить лицензию на ту поразившую меня немецкую передачу, где скрытая камера снимает людей, поставленных в сверхэкстремальные обстоятельства. Когда жестокий, но, я уверен, сверхрейтинговый розыгрыш телевизионщиков закончится, нам предложат баснословную компенсацию за...

— Размечтался! — рявкнул Стас, вскакивая. Помахал зажатой в кулаке кроссовкой, привыкая к импровизированному орудию, распорядился с усмешкой: — Доктор, будешь пожарником. Приготовься, ща я шарик расфигачу в одно касание.

— Станислав, уважаемый, и все же не стоит торопиться! — взмолился Лев, бочком смещаясь к емкостям с питьевой водой.

— Почему? — Стас отрепетировал замах с последующим ударом кроссовкой. Белые шнурки просвистели в затхлом воздухе, рифленая подошва, чмокнув, согнулась пополам и вернулась в исходное положение.

— Потому, уважаемый! Хотя бы потому, что плафон — подозрительный предмет, понимаете? Вы рискнули побороться с собаками — и чем это закончилось? Тогда вы рискнули только собой. Разве я вас тогда не отговаривал? Сейчас вы рискуете всеми нами, понимаете?

— Понимаю, ха-ха-ха!.. — оскалился Стас, гипнотизируя матовую сферу взглядом, переступая с обутой ноги на босую, то напрягая, то расслабляя плечевой пояс. — Понял, доктор, ты боишься. Про видеокамеры ужо молчишь, ужо он тебе подозрительный!.. Подозрительный шарик, я согласен, маза фака! Но он меня напрягает, и я его расфигачу. Я дурак рисковый, пусть! Но шарик меня достал, и я его достану!..

Сергач на всякий случай поднялся с пола, отошел к окну, где на подоконнике восседала царственная Ангелина, невозмутимая и внешне безучастная к происходящему. Затих в своем углу и, кажется, перестал дышать Ян Альбертович. Втянул голову в плечи Лев Юрьевич.

«Блин, какой идиотизм! — подумал Игнат, смяв чуть дрогнувшими пальцами разовый стаканчик в комок. — Четверо взрослых людей и один взбалмошный оболтус, словно персонажи глупой компьютерной игры в жанре „Квест“, кем-то и зачем-то похищены, помещены черт-те куда, и еще этот долбаный, непонятно зачем и кому нужный плафон без проводов... А вдруг эгоист Стасик сейчас его разобьет, и мы все, в натуре... Чего? Взлетим на воздух? Взорвемся, да?.. И какой будет в этом смысл, а?..»

— Ху-у-у... — выдыхает Стас, отталкивается левой кроссовкой, замахивается правой, баскетбольная, двухшаговая пробежка, прыжок, шлепок по матовой округлости...

Шар под потолком лопнул, будто и правда взорвался. Шар раскололся на дюжину больших осколков и множество малых. Осколочная шрапнель посыпалась на пол...

Прикрыв голову локтями, приземлился на обутую ступню Стас, спружинил коленом, оттолкнулся назад. Вздрогнул, приседая, Лев Юрьевич, Игнат моргнул, всхлипнул Ян Альбертович, затаила дыхание Ангелина, зло и яростно залаяли собаки во дворе...

— Гык! Гых-хы... Видишь, доктор, нету никаких видеокамер в нашей камере заключения... — заржал очень довольный собою Стас, балансируя на левой ноге, натягивая на правую, забинтованную ногу сослужившую службу кроссовку. — Хы-гы... Видишь, доктор, дырку в потолке? Вокруг дырки гнутые гвозди видишь? Шарик держался на гнутых гвоздях, прикрывал дыру для патрона с лампочкой. Делов-то на десять центов, а разговоров было, хы, на сто долларов! Проводку в сарай не успели провести, лампочку не успели повесить, гы-гы...

Лев Юрьевич, шаркая сандалиями, разгребая хищно изогнутые, длинные и острые осколки, осторожно вышел на середину комнаты, выпятил пузо, задрал подбородок.

— В дырке что-то есть! — объявил он, прилаживая ладони козырьком ко лбу. — У сарая крыша пологим домиком, чердачок махонький, и там что-то есть, что-то виднеется в дырке выше уровня потолка. Допускаю возможность, что это... это объектив видеокамеры!..

— Какой объектив, ты чего? — Стас бросил шнуровать кроссовку, не обращая внимания на хруст под подошвами, подошел вплотную к Льву Юрьевичу, встал на цыпочки, вытянул шею. — Какой объектив?.. Карамба, темно в дыре, ваше ничего не вижу.

— А вы приглядитесь, приглядитесь, уважаемый, — на лице Льва Юрьевича вновь засияла вежливая улыбка. — Приглядитесь — и заметите выпуклое стеклышко. За нами наблюдают! Они увидели, как вы собираетесь разбить плафон, и включили механизм, который убрал объектив, втянул его в дыру.

Стас не поленился, поднял осколок плафона, посмотрел через него на свет, тыкнул.

— Гы! Сквозь непрозрачное стекло за нами наблюдали? Ты глянь, доктор! Ты в дыру внимательнее погляди. Чой-то, согласен, там есть... вроде... Вроде оно, да, похоже на стекляшку. На лампочку оно похоже! Лампочка над дырой на чердаке, маза фака! И всех, фака маза, делов!..

— Уважаемый Игнат Кириллович! Подойдите, пожалуйста, взгляните и вы, будьте любезны. Определенно нечто на чердаке объективообразное!

— Я босиком, — отмахнулся Сергач. — Пятки не хочу ранить...

«И мне все равно, — добавил Игнат про себя. — Абсолютно безразлично, чего прячется в черной дыре на чердаке, объектив, лампочка или еще чего...»

Едва умолк град осколков и... и ничего не случилось, ничего особенного, на Игната навалилась бурым, гнущим спину медведем мохнатая, расслабляющая апатия. Притухли эмоции, отделы мозга, ответственные за здравый рассудок, один за другим отказывались всерьез воспринимать иррациональную действительность, ужасно схожую со сном. Слишком все стремительно — искусственно вызванный обморок, нелепый плен в нелепом месте в более чем странной компании, поток информации о соседях по фанерной камере заключения, совершенно бредовый саспенс, связанный с этим чертовым плафоном. Слишком всего много — ощущений опасности, намотанных на воображаемый ус данных, собак, людей, тошноты и жары...

— Игнат, налить тебе еще воды?

— А? Воды? Нет, Ангелика, спасибо. — Игнат выбросил бумажный стаканчик, смятый в комок, который все еще машинально комкал в руках. — Можно я рядом с тобой присяду, посижу на подоконнике?

— Садись, конечно, можно.

Они говорили тихо, почти шепотом, Игнат и Ангелина. Они разговаривали, безучастно глядя на вежливого доктора и хамоватого атлета, которые громко спорили под дырой в потолке, а за окном лаяли собаки, и скулил чуть слышно Ян Альбертович в дальнем углу.

— Ангелика, у меня башню сносит. Ущипни меня, хочу проснуться.

— Ты не спишь, Сергач, не надейся.

— Ангелика, я ни хрена не понимаю... Ни хрена, блин...

— Версию Льва ты слышал, Стасик считает, что нас похитили ради выкупа.

— Выкупа?.. Ха... За меня разве что двух небитых дадут... Везет мне, блин, как утопленнику, на всякие разные гадости...

— Ты заметил, что мы все, собранные здесь, так или иначе имеем отношение к эзотерике?

— И мальчик Стас?

— Имеет. Косвенное. Стасик адепт мягкой, энергетической школы кунг-фу. Он полночи хвастался умением «гонять энергии» и знаниями секретных методик цигун.

— То есть ты хочешь сказать, что все мы, пленники, некоторым образом профессионалы, как я его называю, «оккультного бизнеса», да?

— Да.

— Не все. Я завязал с мистикой. Недавно я продал дело, вышел из игры в магов и чародеев, занялся другими игрушками.

— Я не знала. И они могли этого не знать.

— Кто «они»?

— Ты слышал про Инквизиторов?

— Про отморозков, якобы объявивших крестовый поход против мистиков всех рангов и мастей? Да, слыхал. По-моему, Инквизиторов придумали журналисты. Инквизиторы — миф, сплетня, фуфло на постном масле.

— Не спорю, но мы здесь погибнем, и журналисты напишут о пятерых эзотериках, павших жертвами тайной организации «Новая Инквизиция». Найдутся и религиозные психопаты, назовутся крестоносцами двадцать первого века и превратят трагедию в фарс, в балаган...

— То есть ты хочешь сказать, что наши похитители косят под неокрестоносцев, под пресловутую Новую Инквизицию? Ты намекаешь, что на самом деле лукавым убийцам нужно уничтожить одного из нас, а остальных похитили и запихнули в тюремно-образный сарай для отвода глаз, да?

— Быстро соображаешь, Игнат Сергач. Даже в безбашенном состоянии.

— Ты считаешь, существует одна истинная цель и четыре отвлекающие, да? Четверо участников комедийного хеппенинга погибнут, чтоб отвлечь внимание от...

— От моего трупа.

З. Ангелина

Ведьма с ангельским именем познакомилась с Игнатом сама. В смысле, не он, а она проявила инициативу. Знакомство состоялось полгода назад, зимой, во время скандальной гастроли Игната Кирилловича во Дворце культуры железнодорожников у трех вокзалов, она спасла Сергача от цугундера...

В прошлом году, весной, Сергач промелькнул на телеэкранах, поимел всероссийскую халявную рекламу. Впрочем, вряд ли сладкое слово «халява» уместно в случае с Сергачом. Той весной Игнат очередной раз влип в детективную историю с мистической завязкой и вполне материалистической, более того — с экономической развязкой. Та история имела широкую огласку, и Сергач вкусил кусочек Славы. Малюсенькой, будто черная икринка на чайной ложке, однако Славы.

К зиме от черной икринки Славы осталось лишь послевкусие. С первыми холодами Игнат затосковал, решив, что все пики его везения в прошлом, что все самое-самое в жизни уже случилось, и далее ждет его, Игната Кирилловича, тихий омут будней, пресный, как дистиллированная вода. Затосковав, Игнат благоразумно понизил взвинченные до небес расценки на свои магические услуги, тоскуя, подумал о том, что спустя квартал цены опять придется снижать и вскоре они вернутся на исходные позиции. Сергач вздыхал о недавней Славе-икринке и вдруг получил заманчивое предложение поучаствовать в качестве приглашенной звезды в мероприятиях философской школы с оккультным душком под названием «Возрожденный Акрополь».

Тормозные философствующие дамочки из верхушки международной школы «Возрожденный Акрополь», оказывается, все еще помнили весенний телетриумф Сергача, все еще причисляли его к людям-звездам и предлагали весомый гонорар за академический час трепотни со сцены Дворца культуры. И намекали на возможное взаимовыгодное сотрудничество в дальнейшем. Грех отказываться, хотя и влом дурить соотечественников, мараться контактами с этим самым «Акрополем».

«Акрополь» возрождался на деньги и по инициативе некоего сумасбродного миллионера итальянца, который возомнил себя очередным Спасителем Человечества, последним оплотом духовности и пупком земли-матушки. Российский филиал духовного «Акрополя» возглавляла ставленница пупка-миллионера, дама средних лет, то ли албанка, то ли сербка по национальности, говорящая на языке Толстого и Блаватской с придыханием и ярко выраженным молдавским акцентом. Особенно выразительно и часто на своих лекциях она произносила слово «дрэвние». Приезжая просветительница балдела от всего подчистую «дрэвнехо», искренне и душевно, с лихвой компенсируя эмоциями вопиющее невежество как в исторических, так и в оккультных науках. Она буквально оргазмировала, рассказывая аудитории, к примеру, о дружбе «дрэвних» египтян с «дрэвними» иудеями. Балдели и слушатели, конспектировали лекторшу, вздыхали о былом, например о райской жизни под мудрым правлением фараонов — пусть рабом, но все лучше, чем сыто существовать в нашенские вульгарные времена...

В тот памятный вечер в арендованном акропольцами ЦДКЖ у трех вокзалов Игнат Кириллович должен был заблистать на сцене актового зала вторым номером после центровой, помешавшейся на «дрэвних» лекторши. В смысле — сорок пять минут вешает она, перерыв, и столько же умиротворяет публику, заплатившую за билеты по полтиннику с рыла, звездюк Сергач. Предполагалось, что звездный гость тоже расскажет чего-нибудь из жизни высокодуховных «дрэвних». Все первое отделение Сергач сидел в зале, слушал-слушал сексуальные вздохи дамы албано-хорватской национальности, косился по сторонам и, совершенно неожиданно для себя, замандражировал — боязнь полного зала известна любому актеру, ощутил ее и Сергач в полной мере. Ощутил и слинял тихонько из духоты зала в холодок буфета.

Вообще-то выпивал Игнат редко, а еще реже напивался до безобразия. Годы взросления не в счет, кто не злоупотреблял в юности? Обычно Сергач четко чувствовал алкогольный градус в организме и умел блюсти пресловутую меру. Заказав в буфете пятьдесят граммов коньяка для храбрости, Игнат зажевал их долькой лимона с солью и удивился — мандраж, вместо того чтобы пройти, только усилился. Сергач выпил еще рюмашку. Безрезультатно, колени ватные, в груди томление. Опрокинул еще рюмку, еще... Короче, Игнат Кириллович не заметил, как нализался вдрызг. В тот злополучный вечер организм обманул своего носителя, сыграл с ним злую, ой злую шутку!

На сцену актового зала Сергач вышел бодро, но с нехорошим блеском в глазах. Во рту горсть мятных драже «Тик-так», в голове хмель. Выход Сергача подготовили, его неадекватности никто не заметил, и публика встретила приглашенную звезду аплодисментами. Довольная звезда, опершись о трибуну, решила для начала порадовать жаждущую мистико-исторических откровений аудиторию анекдотом. И звезда Сергач рассказал, живо, в лицах, как приходит Христос на тайную вечерю, а там все поголовно в хлам бухие. Сын Божий поднимает Петра, спрашивает: на какие шиши гуляем, Петя? На бабки Иуды, отвечает Петя, он, Искариот, чой-то продал за тридцатник серебром, угощает...

Ожидаемого хохота в зале Игнат не услышал. Не услышал и оваций, пусть и жидких. В гробовой тишине на авансцену выбежала главная ревнительница «дрэвностей», за ней табун приспешниц из числа руководящего состава «Акрополя». Дамы окружили трибуну, точно валькирии, вцепились в слабо сопротивляющегося Сергача и поволокли его за кулисы. Предводительница валькирий тут же кинулась обратно к трибуне и заголосила про провокацию темных сил в храме духовности, в то время как ее приспешницы в кулисах шипели змеями на пьяного Сергача, стыдили и требовали у звездного гастролера вернуть аванс за выступление.

Аванс, к сожалению, остался в буфете, а Сергач, к счастью, малость протрезвел и сражаться в буквальном смысле с валькириями, хвала духам, не посмел. А хотелось, если честно. Игнат оправдывался, дескать, по канонам нельзя допускать рискованные высказывания лишь о Духе Святом, мол, рассказанный анекдот вычитал в газете с миллионным тиражом. Игнат оправдывался, а валькирии свирепели, угрожали милицией и кармической карой. Улучив момент, Игнат Кириллович вырвался из окружения размахивающих кулачками дамочек и позорно бежал. Сначала из закулисья в фойе второго этажа, потом кубарем по мраморной лестнице в холл с гардеробом. А дамы следом, следом с воплями. Пришлось пожертвовать верхней одеждой, от любимой зимней куртки с капюшоном остался на память номерок в кармане пиджака с надорванным валькириями рукавом. Пришлось, минуя гардероб, мчаться к выходу. Сторожа, хвала духам, у дверей нет, погоня, хвала моде, на каблуках, поэтому подотстала. Однако если бы не Ангелина, ночевать Сергачу в кутузке, право слово! Выскочив из клуба, он поскользнулся, грохнулся на обледенелый асфальт, и уж погоня срывала с петель двери за спиной, точнее — за перпендикулярными ледяной тверди подошвами, когда мягко притормозил у бордюрного камня автомобиль, отворилась автомобильная дверца, и очаровательная блондинка поманила Игната Кирилловича пальчиком, дескать, прыгай в тачку, беглец, помогу...

Игнат так и не выяснил, каким, собственно, ветром занесло на лекцию к акропольцам Ангелину. То есть она говорила, каким, но некоторое время спустя Игнат убедился, что верить Ангелине лучше через раз.

Ангелина сидела в зале, когда Сергач хулиганил на трибуне. Она вышла из зала, когда Игната увели в закулисье. Прозорливо предчувствуя, что Игнат Кириллович в конце концов пустится в бега, она поспешила на улицу к припаркованному недалече авто и подъехала к выходу из Дворца будто бы к заранее оговоренной секунде. Ведьма, одним словом.

...Кстати, инцидент с «Акрополем» Сергач уладил с помощью почты. На другой день, раскаявшись в содеянном, похмельный Сергач перевел на расчетный счет импортной философской школы сумму, равную пропитому гонорару плюс полторы тысячи рублей за моральный ущерб. Квитанцию о денежном переводе вкупе с покаянным письмом Игнат отправил по адресу иллюстрированного журнала «Возрожденный Акрополь». Да, представьте себе, международная школа самобытных философов выпускает еще и журнал на русском языке, глянцевое, на отменной бумаге периодическое издание со статьями о жизни «дрэвних» и рекламой платных мероприятий вроде того, которое опошлил пьяный Сергач...

Прекрасная ведьма подвезла пьяного прорицателя до дому. Руку поцеловать на прощание не разрешила категорически, сунула в наружный карман мятого пиджака визитку и вытолкнула дебошира на мороз. Игнат позвонил ей вечером следующего дня, сразу после того, как сделал банковский перевод и почтовое отправление на адрес печатного органа акропольцев. Игнат дозвонился с первой же попытки и счел это добрым знаком. С места в карьер пригласил ведьму в ресторацию, получил согласие, и в ноль часов пять минут уже следующего дня она таки разрешила Игнату Кирилловичу чмокнуть кожу у себя на запястье.

У них оказались общие вкусы, у Игната с Ангелиной. В их первый ресторанный вечер они выбрали одинаковые блюда, предпочли херес и кофе без сахара с песочным десертом.

Они оба крутились в оккультном бизнесе. И она имела крошечный офис в центре. Спектр ее услуг был стандартный — возвращение загулявших мужей в семью, ворожба на картах Таро, снятие порчи и сглаза, заговоры на удачу. Еще она приторговывала, и довольно успешно, средствами от излишнего веса. И еще являлась автором двух книжек про папу Иоанна двадцать второго, приравнявшего колдовство к преступлению, и про исторический период до папы № 22, когда никто не обвинял ведьм в преступлениях против человечества, когда их практика считалась лечебной и называлась «Искусством ловкости». И еще просвещенная ведьма издала брошюру-бестселлер о вреде самостоятельных занятий разнообразными эзотерическими техниками. Ведьма предупреждала — ежели кто без надзора Мастера вздумал разучить комплекс китайской энергетической гимнастики, то энтузиаст рискует ослепнуть, а если заниматься йогой по книжным пособиям, то самоучка может запросто свихнуться. И еще она... Впрочем, неважно, чем еще занималась и о чем писала ведьма Ангелина. Важно, что она намекала на то, что, мол, не хило зарабатывает на оккультной публицистике и еще больше имеет от населения, посещающего ее магический салон. Ангелина допустила легкомысленную промашку, сообщив Игнату о размере своих совокупных доходов, ибо тертый калач Сергач прекрасно ориентировался в, скажем так, оккультной экономике и сразу сообразил — она лжет. Не врет нагло, но привирает.

За дебютным походом в ресторан последовали другие совместные вечера, а где-то спустя месяц и ночи. Их отношения бурно развивались, и все чаше Сергач уличал подругу если не во лжи, то в неискренности.

Она обмолвилась, что ей четверть века от роду, но как-то утром Игнат проснулся раньше ведьмы и случайно опрокинул ее сумочку. На пол высыпались всякие женские мелочи, а также паспорт. Сергач заглянул в краснокожую паспортину, не удержался, оказалось, ведьма скостила целую пятилетку и ей уже тридцать. Хотя это можно легко понять, простить и забыть: возраст женщины особая статья. А как прикажете трактовать наличие в сумочке красного диплома выпускницы МГУ, если она накануне признавалась в неудачах с образованием, говорила, что ее отчислили за неуспеваемость с третьего курса психфака? Впрочем, фиг с ними, с документами, с анкетами и прочей канцелярией, скажите, зачем она притворяется суперстрастной любовницей? Или Сергач пацан сопливый и не в силах отличить притворство от настоящей страсти?

«Она старается мне понравиться. Я с незаконченным высшим образованием, и она, типа, такая же. Мне периодически везет с деньгами, жаль, не часто, и она вроде тоже в шоколаде. Ну и так далее. Диагноз очевиден: Ангелина хочет замуж за Игната Кирилловича», — думал Сергач и ошибался, разглядывая с улыбкой ее фотопортрет с дарственной надписью на обороте: «Мистеру ИКС от Колдуньи».

Их отношения закончились ранней весной. В один день. В пятницу. Накануне они созвонились и условились устроить себе три выходных дня. Она заехала за ним в полдень на личном авто, на вопрос: «Где нынче желает отдыхать королева», ответила: «На твое усмотрение» — и вручила Игнату записку: «Скажи — хочу на природу. Пожалуйста». Игнат, недоумевая, посмотрел на женщину за рулем, ведьма прижала палец к накрашенным губам, улыбнулась и указала красным ногтем на записку, и кивнула. Сергач пожал плечами, озвучил текст, произнес два слова с предлогом между тире и точкой. «Как прикажешь, мой господин», — ответила Ангелина, отбирая у Сергача клочок бумаги с текстом его реплики.

До вокзала ехали молча. На платформе она взяла его под руку и шепнула в ухо: «Приедем, все-все поймешь». Игнат нахмурился: «Ты, часом, не агент ЦРУ?.. Учти, я Родиной не торгую». Она рассмеялась.

В преддверии сумерек они добрались до ее дачи. Точнее, до садового участка площадью шесть соток. Какой, скажите, идиот придумал называть эти стандартные участки «садовыми», а? Как, объясните, можно развести на шести сотках сад?..

От соседних, бедных на сады соток, делянка Ангелины отличалась и отделялась густой-прегустой живой изгородью. Кусты шиповника, буйные да непролазные, окружали клочок земли с могилками-грядками, сортиром и покосившимся хозблоком. «Прежние хозяева сюда пять лет не наведывались, — сказала Ангелина, борясь с колючими зарослями. — Гляди, как калитка заросла, вечно я ее еле открываю, летом калитки вообще не видать, вся в цветах дикой розы... Ой!.. Я палец уколола». Она купила «дачу» недавно, за бесценок. Игнат бы такую халупу в тартарарах и даром не взял.

Самое настоящее бесперспективное захолустье вокруг — кроме дома сторожа, товарищество беднейших огородников может похвастать пятью-шестью более или менее приличными срубами. Остальные постройки неказисты и уродливы. Пространство под «дачи» вырубали в лесной гуще, но старались, как ни жаль, понапрасну — дома и домишки, будто шахматные фигуры к концу партии, торчат то тут, то там, заброшенных участков больше, чем обихоженных. Закат социализма стал началом конца для многих подобных «дачных товариществ» на дальних подступах к столице. На машине сюда, конкретно в это убожество, можно добраться только летом, и то засушливым. На электричке до ближайшего полустанка Игнат с Ангелиной ехали два часа. На своих двоих шли по обочине лесной дорожки три километра. Чудо, что дорожная обочина проходима и даже суха наперекор весенней слякоти, воистину, чудо!..

«На фиг мы сюда приперлись?» — чесал в затылке Игнат, пока спутница искала под доской ступеньки ключ из нержавеющей стали к ржавому замку. Ключ, какая удача, нашелся, замок, кто бы мог подумать, открылся. Вошли в «дом». Батюшки-святы! Бомжи и те существуют в лучших условиях. Диван-кровать, ей-богу, с помойки. Рыжие грабли, топоры без топорищ, ломаные лопаты — всякий хлам по углам. Телогрейка на гвоздике воняет. Табуретка о трех ногах лежит на боку, тяжеленная тумба с выдвижными ящиками обшарпана и грязна. Паутина над головой, крысиный помет под ногами.

«Тумбочку помоги отодвинуть», — попросила Ангелина. Сергач помог, чуть пупок не надорвал. Какого черта ее двигать, не спросил, сдержался. «Игнат, доску на полу вот... — Ангелина выдвинула верхний ящик тумбочки, достала тяжелый и тупой нож, — ...вот этим ножиком поддень». Сергач поддел доску, приподнял, сместил немного. Ангелина сунула руку в образовавшуюся щель, вытащила целлофановый сверток. «Игнат, ставь на место доску, задвигай обратно на нее тумбочку, ножик положи, где лежал...»

В целлофан, а под ним в полиэтилен, а под ним в резиновый пакет были спрятаны деньги. Пачки зеленых американских денег. Ангелина переложила баксы в сумочку, отчего та распухла и забугрилась. «Наметились кое-какие траты, средства нужны», — объяснила Ангелина. «Случился бы здесь пожар, деньжата бы сгорели», — сказал Игнат, чтобы хоть что-то сказать, чтоб челюсть не так заметно отвисала. «Дельное замечание, — согласилась женщина. — Садись на диван, Сергач. Поговорим... На, вот я газету с собой захватила, постели».

Говорила в основном она, он слушал. В машине она боялась его открыто попросить сопровождать ее к тайнику, опасалась скрытых микрофонов. Да, в авто, возможно, есть «жучки», ее, возможно, «пишут». Клиенты Ангелины Степанны способны на многое. В принципе, на любую подлость. Их обслуживать — огромный риск, зато они платят, не скупясь.

Магический салон, сочинительство оккультно-исторических брошюр и книжек, торговля средствами для похудения — все это лишь верхушка айсберга по имени Ангелина. В мутных ледяных водах московского бытия, говоря образно, сокрыта истина об основном роде деятельности очаровательной ведьмы. Ангелина — психоаналитик.

Вообще-то, регулярное посещение психоаналитика желательно для каждого современного человека. В Америке, например, деловые люди не жалеют денег на психоанализ: раз, а то и два в неделю прагматик янки укладывается на кушетку в кабинете аналитика психики и кается в грехах, консультируется, корректирует нервную систему и рассудок. У нас же в отчизне характеристика «деловой» соответствует подчас термину «авторитет». Современные деловые авторитеты — люди по большей части просвещенные, и они не прочь исповедоваться корректору психики, и они готовы платить за психоанализ по-царски, однако, ежели делаешь бизнес на криминале, то с кем поделишься сопутствующими напрягами? С каким психоаналитиком? Правильно — с Ангелиной.

Черт знает, как она затесалась в криминальную среду, как втерлась в доверие, как умудрилась раскрутить подпольный психоанализ. Разумеется, она свято хранит тайны крутых клиентов, что называется, «ходит под статьей» о недоносительстве и, конечно, боится свою клиентуру гораздо больше Уголовного кодекса. Ей трудно в одиночестве, ей бы партнера, опору и помощника. Сергач идеально ей подходит. «Я все продумала, — говорила женщина, глядя в глаза Игнату. — Твое появление рядом мы замотивируем чувствами. Дескать, пришла пора, и я влюбилась...» Сергач жестом попросил ее замолчать, улыбнулся грустно: «Извини, королева, от фальшивой короны с настоящими брюликами я отказываюсь. Само собой, я уже забыл все твои откровения. Пошли отсюда, Ангелика, смеркается, а нам еще до Москвы пилить и пилить...»

Ангелина и не пыталась его уговаривать, сказала лишь: «В России, кто не рискует, пьет шампузик по сто рублей за пузырь, в рашке-матушке родное шипучее из провинции Шампань стоит дорого. Прозябай и дальше, мистер ИКС, раз тебе так больше нравится».

Высказалась и попросила помочь запереть дверь.

На обратном пути они говорили мало, о пустяках. Мерзли, идя по лесу, отогревались в электричке. От вокзала она подвезла его до дому. Простились сухо. С тех пор Игнат ее не видел. И она его...

4. Чуть больше часа до взрыва

— Итак, Ангелика, подвожу итог — существуют три версии, да? Похищение ради выкупа, ради скрытой видеосъемки и... и твоя версия.

— Хочешь, добавлю еще одну для ассортимента?

— Валяй.

— Ян Альбертович в двухтысячном предсказал американскую трагедию одиннадцатого сентября две тысячи первого. С тех пор политики заказывают у него гороскопы.

— Ага, сообразил. Версия номер четыре сродни твоей, третьей. Массовое убийство для маскировки индивидуального заказа. Астролог предсказал, скажем, военный переворот в России осенью грядущего года — и хунта его того, кирдык, пока звездочет не обнародовал имя нынешнего демократа, будущего диктатора. Версия принимается. Итого — четыре. Плюс я, не сходя с места, легко сгенерирую еще пяток. Итого девять. Дошло, к чему клоню?

— Не совсем.

— Элементарно, мисс Ватсон. Твоя версия номер четыре — всего лишь одна из ряда. Не циклись на ней, хорошо? И вообще, версии третья с четвертой, на мой взгляд, маловероятны. Не вижу смысла в организации сортира для обреченных, тем более в запасах воды для потенциальных трупов, ферштейн?

— Ты меня успокаиваешь, Сергач?

— И себя тоже. — Игнат стер пот со лба. Жарко.

— Давай налью стаканчик. Не отказывайся, ты весь мокрый.

— А давай. Духота, блин.

Сергач одернул прилипшую к телу футболку. Ну и пекло, черт бы его! Как, интересно, Ангелика умудряется не потеть? Вон, наливает воду, руку приподняла, и виден абсолютно сухой шелк под мышкой. И лицо у нее сухое, и локоны не свалялись. А у Яна Альбертовича шевелюра будто из клочков пакли. Мускулистый Стас весь лоснится, словно маслом намазанный. Лев Юрьевич раскраснелся, пыхтит. Впрочем, Лев покраснел скорее из-за полемического задора, температура окружающей среды в его случае ни при чем. Эко они со Стасиком сцепились, уж минут десять галдят, на шушуканье Игната с Ангелиной ноль внимания, доспорились до хрипоты, как бы до драки не дошло. Хотя нет, Льву замахнуться на Стаса слабо, и Стасу нужен здоровый оппонент. Оба захлебываются словами, и это хорошо, это полезно, ибо словесный понос вымывает из мозгов шлаки паники лучше всяких антидепрессантов.

— ...Доктор, че ты пургу гонишь? Телевидение нас, по-твоему, голодом морит, а? Кабы реально нас телевидение мучило, разве ж допустило, чтоб собаки меня цапали? Погляди на ногу, маза фака! На ногу мою замотанную глянь и вспомни, че под тряпкой. Забыл? Так я развяжу...

— Помню я, помню! Уважаемый Станислав, возможно, собаки дрессированные, возможно, при возникновении по-настоящему опасного контакта дрессировщики их...

— Где?! Где прячутся дрессировщики?! Откуда они, маза фака, возьмутся, если я ща оборзею и выбегу на двор?..

— Уважаемый, из окошек не видны ворота, вы согласны?

— Ну?

— Не виден участок двора со стороны сеней, согласны?

— Доктор, полчаса назад ты сам говорил новенькому, что, если сойдешь с ума и побежишь на двор, там тебя шавки растерзают! Говорил? Нет?..

— Говорил, согласен. Я не...

— Молчи!

— Уважа...

— Заткнись, я сказал! — Стас вытянул шею, раскрыл рот, смешно выпучил глаза. Сглотнул. Покрутил башкой. — Слышишь, доктор? Мотор тарахтит!..

— Мотор?.. — Лев Юрьевич зачем-то приподнялся на цыпочках, как будто с высоты лучше слышно, застыл на миг, балансируя на тупых носках сандалий, и воскликнул с трепетом в голосе: — Слышу!

Стас метнулся к двери в сени, перепрыгнул через россыпь осколков плафона на полу, прижался ухом к щелке меж косяком и дверной панелью. А Лев Юрьевич, шаркая сандалиями, посеменил торопливо к окошку напротив того, где сидел на подоконнике Сергач.

— На, держи, — Ангелина протянула Игнату бумажный стаканчик с водой. — Быстро на сей раз обернулся немой, раньше новенькие появлялись с многочасовым интервалом.

— Спасибо, — Игнат взялся двумя пальцами за гибкие бока разового стаканчика. — Ты уверена, что привезли новенького? А вдруг...

— Тише там! — рявкнул Стас. — Слушать мешаете!

Женщина высокомерно хмыкнула, мол, тоже мне, раскомандовался мальчишка. Хмыкнув, взглянула сквозь затемненные стекла очков на Игната, пожала плечиками, дескать, какая разница, уверена она или нет, и, цокая каблучками, царственно удалилась в смежную комнатушку. Кому переполох, а кому редкая возможность, не привлекая к себе лишнего внимания, посетить «отхожее место».

Игнат слез с подоконника, выпил залпом теплую до противности воду, смял стаканчик, швырнул на пол. «А вдруг повезло? — думал Сергач, чувствуя, как заколотилось сердце в надежде на чудо. — Вдруг возле запертых ворот притормаживает СЛУЧАЙНЫЙ автомобилист, запутавшийся в паутине подмосковных дорог? Крикнуть, что ли, „помогите“ в форточку, а?..»

Надежду на чудо уничтожила реплика Льва Юрьевича.

— Собаки узнали хозяйскую машину, — заявил доктор-экстрасенс дрожащим голосом, скользя щекой по оргстеклу и силясь заглянуть за оконный край. — Обрубками завиляли, бегут встречать...

Сергач посмотрел в окно — действительно, собаки дружно убегали за границы обзора, к невидимым воротам. Купированные хвостики ходят ходуном, радостно тявкнула одна псина, другая. У соседки по лестничной площадке в доме новой супруги Игната жила доберманша Альма, соседская сука точно так же тявкала, кидаясь к Сергачу целоваться.

— Слышу, ворота открываются! — объявил Стас, затыкая свободное от подслушивания ухо пальцем. — Идет! Слышу! Идет, гад, сюда!..

Что же касается Игната, так он ничего не слышал, кроме последнего чиха умолкнувшего с полминуты назад автомобильного мотора и вышеупомянутого тявканья.

— Подходит, урод! Лось безрогий, Герасим долбаный, — Стас сжал кулак. — Дверцу со двора в сени открывает...

Теперь и Сергач расслышал в хоре собачьего тявканья скрип дверных петель.

— Ты покойник, урод! — заорал Стас, отстраняясь от слуховой щели, вынимая палец из уха и замахиваясь кулаком. — Убери собак, и я тебя урою, дефективный! — Стас от души долбанул дверь, за которой находился неизвестный ему «урод дефективный» с четвероногой охраной. — Позови старшего, урод! Главного своего приведи, шестерка увечная, маза фака! Я хочу говорить с главным, со старшим! Слышишь, фак твою мать, уродина немая?!

Атакуемая кулаком Стаса дверь жалобно трещит, радостное тявканье перемежается грозным рычанием, немой в сенях, ежели это, конечно, он, громко сопит и шуршит одеждой. Минимум фантазии — и легко представить себе собак, жмущихся к ногам крупногабаритного человека, едва поместившегося в тесноте сеней-шлюза. Звуковой ряд внятен и очевиден, как в хорошей радиопостановке. Вот пришелец отпихнул собаку и положил на пол нечто, это нечто брякнуло, и совершенно понятно, что это не тело очередного пленного, а невеликих размеров предмет или предметы. Вот громила выталкивает обратно во двор своих клыкастых телохранителей доберманов, вот и сам уходит, закрывает за собой скрипучую дверцу. Щелкает хитроумная механика последовательной блокировки дверей, теперь она позволяет войти из внутреннего помещения сарая в пристройку, напоминающую телефонную будку, в сени.

Стас разжал кулак, схватился за дверную ручку, дернул. Резко распахнувшись, дверь всколыхнула затхлый воздух, ветерок долетел аж до Игната. Стас перешагнул низкий порожек, гыкнул, опустился на корточки. Из помещения с дырой в потолке и осколками плафона на полу видна лишь его бугрящаяся мышцами спина, острые лопатки и четко обозначенный пунктир позвоночника.

— Уважаемый Станислав, чего там? Чего нам принесли? — Доктор спрашивает с опаской в голосе и соответствующей гримасой на лице, отступая к дальнему углу.

«Чего он боится? — удивился Сергач. — Что в сени подбросили бомбу?.. С пеной у рта твердил, мол, все мы участники экстремального шоу, и боится режиссерских вмешательств?..»

— Гы-хы, гниды, гы-хы-ы!.. — нервно рассмеялся Стас, поднимаясь с корточек и задом выходя из сеней. — Гы! Военнопленные закончились! Военный инвентарь и предмет досуга, гниды, подкинули. Стебаются, уроды! Маза фака!

Стас повернулся затылком к сеням, его левую руку скрывала от взгляда Игната распахнутая дверь, в правой молодой атлет держал противогаз.

Да, самый натуральный противогаз, индивидуальное средство защиты органов дыхания, знакомое каждому, отслужившему в рядах, отнюдь не понаслышке. Резиновая шлем-маска цвета казенных кальсон, круглые стекляшки, имеющие неприятное свойство запотевать во время марш-бросков, и цилиндрическая коробка цвета хаки, фильтрующая «газы», в данном случае привинченная напрямую к шлем-маске.

Сергач только и успел, что опознать армейский аксессуар, как в большем из помещений сарая-тюрьмы вновь возникла внешне невозмутимая Ангелина.

Цок, цок, цокая набойками на каблуках, стараясь не наступать на осколки плафона, подошла к ухмыляющемуся Стасу, изволила поинтересоваться:

— Что это?

— Противогаз! Стебаются, гниды.

— Нет, что в другой руке?

— В левой? Магнитофон. Беспонтовый, маленький с одним динамиком и встроенными часами. На часах светятся нули.

— Юноша, — Ангелина поправила наманикюренным ногтем дужку темных очков, — вам не кажется, что в магнитофоне наличествует аудиокассета с записью?..

— С условиями освобождения! — подхватил Стас, сверкнув глазами, топнув кроссовкой. — Йес, мэм! Которая тут кнопка «плей»?

— Уважаемые, не спешите нажи...

— Лови, доктор! — Стас швырнул Льву Юрьевичу противогаз.

— Жмите «плей», — кивнула Ангелина, разрешила.

Стас нажал.

«Пик», — в дыре под потолком коротко пискнуло. С аналогичным коротким «пиком» включаются и отключаются некоторые бытовые электроприборы.

— Че за херота?! — напрягся Стас. — Я кнопку вдавил, а там, наверху, пи-пи, и на часах, во, двоеточие меж нулями замигало.

— Уважаемые, я пытался вас удержать от поспешных...

— Помолчите! — грубо оборвала Льва Юрьевича Ангелина, и вовремя, поскольку вслед за сигналом под потолком и миганием в часах достаточно громко для своих миниатюрных размеров заговорил резким мужским голосом магнитофонный динамик:

РОВНО ЧЕРЕЗ ЧАС ВЗОРВЕТСЯ СОСУД СО СЖИЖЕННОЙ

ОТРАВОЙ, СПРЯТАННЫЙ МНОЮ, ДЕРЗКИМ. МНЕ ИЗВЕСТНО ДОПОДЛИННО — СРЕДИ ВАС ВАМПИР.

СУЩЕСТВО ЗАДОХНЕТСЯ, НЕ ПОЖЕЛАЙ ОНО

ПРОЯВИТЬ СИЛУ. К ТЕБЕ ОБРАЩАЮСЬ, СТРОГИ МОРИ!

ПРОЯВИСЬ, МОЛЮ Я, УПОВАЯ НИЖАЙШЕ

НА ПРОЩЕНИЕ ТВОЕ.

И все, далее только шорох чистой пленки, белый шум, равнозначный тишине, молчанию.

Все молчали ровно секунду. Только за стенами сарая тявкали собаки, дюжина доберманов.

Что есть секунда? Вдох-выдох. Четверо — красивая женщина в темных очках, мускулистый атлет с шуршащим пленкой магнитофоном, лысоватый пузан, неловко комкающий в крепких руках резину противогаза, взъерошенный Сергач — четверо, будто сговорились, двинулись к центру комнаты, поближе к дырке в потолке. Четверо заговорили одновременно. Ангелина повторила шепотом: «Взорвется колба со сжиженной отравой»; Стас гыкнул, оскалившись: «А я не врубился, чего там пи-пи, и при чем пурга про вампиров», Лев Юрьевич бормотал: «Быть не может, нас разыгрывают, прокрутите еще раз запись, половины не поняли»; Сергач ругался: «Бред, честное слово, бред сумасшедшего, блин горелый...» Цокали каблуки, шаркали сандалии, хрустело матовое стекло под толстыми подошвами кроссовок, трое шли к центру помещения, запрокинув головы, глядя на черную дыру в потолке. И только босой Сергач вынужденно поглядывал на пол. Но и Сергач не заметил, когда зашевелился всеми забытый Ян Альбертович и по стеночке, по стеночке подкрался к сеням...

— Стойте, уважаемый! — крикнул Лев Юрьевич, который боковым зрением в последний момент, в метре от порога все же засек безумного беглеца.

Или беглеца от безумия?..

Сухонький старичок в допотопном спортивном костюме на диво проворно прыгнул в сени. Мало того — сумел как-то в прыжке ухватить край распахнутой двери. К закрывающейся двери кинулся Стас. Вряд ли из человеколюбия, скорее по бойцовской привычке реагировать действием на действие. Растянувшись в длинном и низком выпаде, на манер фехтовального, Стас выронил из левой руки магнитофон с часами и бесполезно шуршащей кассетой, пальцами правой дотянулся до дверной ручки, но поздно — дверь в сени хлопнула, дверца из сеней во двор скрипнула.

— Заклинило, карамба! Блокировка, язви ее, реально сработала! Дед психованный во двор побежал, слышите?..

Такое разве не услышишь? И хочется заткнуть уши, да руки онемели.

— Спасите!!! — орал обезумевший Ян Альбертович, звал на помощь людей с воли, взывал к богу, к черту, громко топал кедами, бежал, бежал и орал: — Спасите!!! Спа...

Вопль отчаяния захлебнулся в лае и рычании, в лязге собачьих челюстей...

А потерянный Стасом магнитофон с электронным циферблатом откатился к босым ногам Сергача. В прямоугольнике над кругляшкой динамика светились зеленым цифры — 00:54.

Осталось чуть меньше часа. Их осталось четверо.

5. Смертный час

— ...Яна Альбертовича растерзали собаки.

Игнат нажал кнопку паузы. Замигала красная точка возле встроенного микрофона, тихое шуршание пленки прекратилось.

В прямоугольнике над динамиком зеленые цифры и отсчитывающее секунды двоеточие — 00:26.

Игнат наговорил на пленку информацию об узниках сарая-тюрьмы и рассказал о событиях, коим был свидетелем, вплоть до гибели старика астролога за какие-то жалкие пять минут. Всего-то пять минут назад Сергач сел, прислонившись к фанерной стенке, подвинул к себе поближе отполированный прозрачный куб с питьевой водой и начал говорить в микрофон.

«Наверное, я очень плохо и слишком кратко рассказываю. Про то, как меня и других похищали, вообще ни слова не сказал. А впрочем, как нас похищали, неважно, не это главное...» — подумал Сергач, откладывая магнитофон подальше, к ногам, берясь другой рукой за горлышко тяжелой емкости с теплой водой. Мелькнула совершенно идиотская мыслишка: «Жалко, здесь нету холодильника». Мыслишка вызвала не менее идиотскую мимолетную улыбку-ухмылку. Странно, но руки совершенно не дрожали. Игнат поднял голубоватый кубик с жидкостью над головой, тонкая струйка полилась на макушку, на плечи. Облегченная емкость встала по правую руку, левой Сергач дотянулся до миниатюрного магнитофона, провел пальцем по кнопкам — сухо, хвала духам, не забрызгал аппарат, и то хорошо...

00:24, осталось, ежели быть беспощадно точным, двадцать три минуты с секундами. Двоеточие пульсирует, мгновения уносятся в вечность, куда первым из пятерых пленников шагнул Ян Альбертович. Точнее — убежал. Кто знает, быть может, астролог находился в здравом уме и твердой памяти, вопреки всем внешним проявлениям истерики на грани безумия. Тщедушное тело старика трепетало, а мозг бесстрастно просчитал ситуацию и сделал однозначный вывод — взаперти стопроцентно не выжить. На что он надеялся? На милость похитителей? Пустая надежда, однако хоть какой-то микроскопический шанс был, и он им воспользовался.

00:23. Сергач медленно вдохнул, резко выдохнул, поднес к губам магнитофонный торец со встроенным микрофоном, щелкнул кнопкой паузы, закрыл глаза, заговорил, торопясь и сбиваясь:

— Яна Альбертовича растерзали... хотя об этом я уже... Ладно... Восстановить дальнейшие события с документальной точностью не берусь. Все происходило слишком бурно, быстро и эмоционально... Взрывно... Мои сокамерники отсидели гораздо дольше взаперти, и их... как бы сказать... их прорвало, а я... скажем так, притормаживал... Все говорили зачастую одновременно, и я... я, так скажем, не все успевал осмысливать. Шок от трагедии с первым убийством... Да, с убийством Яна Альбертовича, иначе не назовешь, хотя фактически... Впрочем, неважно... Шок прошел удивительно быстро. В смысле, у них, у Стаса, Ангелики и Льва Юрича. Со мной-то как раз наоборот... Хотя и это неважно... Снова прослушали подброшенную аудиозапись. Дважды. Стас заявил, что, мол, вампир это он, и заржал, придурок. А сам весь будто на пружинах — психовал Стас, когда рассказывал про свой стиль кунг-фу под названием... сейчас вспомню... ага, вспомнил, под названием чиан-ши-цюань... Или киан-ши?.. Не помню, неважно. В Китае вампиров называют чиан-ши или киан-ши. Кулак по-китайски — цюань, получается «кулак вампира», очень и очень редкий стиль кунг-фу, придуманный в эпоху Мин, если я правильно запомнил. Бойцы чиан-ши учатся атакуя забирать энергию противника, а блокируясь, наоборот, выплескивать. Стаса я слушал вполуха, про китайский боевой вампиризм он вешал лапшу Ангелике, в то же самое время Лев Юрич объяснял мне, что такое «строги мори» и вампиры вообще, поносил эрудицией. Несло, как говорится, доктора. В аудио-обращении есть такая фраза: "К тебе обращаюсь, «строги мори», можно отмотать пленку и послушать, я наговариваю текст после той записи, в смысле, я сохранил, не стер... впрочем... а, ладно... Короче, «строги мори» — вампиры румынского фольклора. То есть в старину в Румынии вампиров называли «строги мори». Брэм Стокер, сочиняя роман о Дракуле, фольклорные истоки игнорировал. На самом деле румынские вампиры очень редко кусались и пили кровь, «строги мори», выражаясь современным языком, — «энергетические вампиры», а пресловутых клыков у них вообще не было, клыки придумали киношники в пятидесятых годах двадцатого века. Кстати, ирония судьбы, но совсем недавно я пролистывал букинистическую редкость, книгу о вампирах вековой давности и действительно ни фига не нашел про знаменитые вампирские клыки... Еще Лев Юрич просветил относительно термина «вампир». Вампир — означает «пиявка», слово произошло, если я правильно запомнил... блин, на фига я все это запоминал... ладно, фиг с ним... Слово «вампир» произошло от литовского «вампти» — «сосать». В прочитанной мною книжке происхождение этого веселенького словечка трактовалось, кстати, совершенно иначе, впрочем... Короче, не суть... Важно другое — Стас вроде бы и не слушал Льва Юрича, вроде бы сам балаболил и вдруг наехал на него, типа, чой-то ты, доктор, многовато всякого знаешь по теме, с подозрительными, типа, подробностями, уж не в сговоре ли ты, Лева, с похитителями? Доктора от возмущения чуть инсульт не хватил, а Стас возьми и отбери у него противогаз. Выхватил шлем-маску, и абзац! Заявил, мол, когда наступит время "Ч", он, Стасик, будет в противогазе, и баста! Остальные... типа, рискните здоровьем, попробуйте отнять, маза фака...

00:18. Игнат нажал кнопку паузы, вновь останавливая лентопротяжный механизм. Над встроенным микрофоном снова замигала красная точка, раза в два интенсивней, чем двоеточие между нулями и цифрами.

«Блин! Заговариваюсь, чересчур подробно описываю события, в смысле — пересказываю. Акын, блин, долбаный, — мысленно отругал себя Сергач. — Надо как раньше, как начинал. Пусть куцо, фигня! Общую фабулу главное донести, обозначить...»

Игнат сморгнул, взъерошил макушку, тряхнул головой.

Капли с мокрых волос разлетелись веером, и одна-две долетели до мертвого чела Станислава, упали на высокий лоб покойного. Смерть облагораживает, Стас выглядел торжественным и серьезным, вытянувшись в тени подоконника, куда его, уже бездыханного, оттащил Лев Юрьевич. Доктор скрестил руки покойника на груди, сдвинул ноги пристойно, опустил веки. Кровавый след из центра помещения к окну, к ране на шее Стаса, все еще не засох. Рана — словно от клыков вампира, рваная и неровная. И как только киношники не понимают, что костяным клыком просто невозможно аккуратно вскрыть яремную вену?..

00:17. Сергач щелкнул кнопкой паузы.

— Еще до того, как Стас заржал и назвался вампиром, а Лев Юрич пустился в разглагольствования про «строги мори», Брэма Стокера и пиявок по-литовски, сразу же после того, как мы, четверо, уже вчетвером прослушали второй раз бредятину, записанную в начале этой кассеты, на которую я сейчас наговариваю текст, сразу после этого Ангелика резюмировала — минет час, взорвется колба под потолком, и которые без средств защиты дыхания, тем абзац!.. Речь идет о той самой колбе, донышко коей Лев Юрич принял за объектив видеокамеры, а Стас за выпуклость обычной электролампочки. О колбе в дыре под потолком, в черноте чердака... При включении подброшенного магнитофона сработало и дистанционное устройство запуска часового механизма адской машины на чердаке. Часы в магнитофоне дублируют... Блин, это и так понятно, что они дублируют... Короче, самому сильному предлагается проявить себя и завладеть противогазом. Остальным хана. Помню, я еще промямлил, мол, в мифах и легендах вампиры обладают невероятной физической силой. Потом Стас заржал и назвался вампиром... Черт подери, хотел рассказывать покороче, а сам растекаюсь мыслью по древу. Ладно, едем дальше... Стас крепко схватил в кулак резину шлем-маски, глянул зверем, оскалился. Невозмутимая Ангелика будто бы испугалась, будто бы ее проняло, зацепило... Блин, трудно все описать, в смысле — пересказать доходчиво, все происходило в таком лихорадочном темпе, что... Ладно, короче... Короче говоря, Ангелика будто бы испугалась, отшатнулась от Стаса, оступилась и вроде бы, точнее — вроде как подвернула ногу. Она нагнулась, схватилась за якобы травмированную лодыжку. А Лев Юрич загомонил — заговорил — затараторил про отравляющие вещества удушающего действия, про фосген, синильную кислоту, хлорциан. Я так и не врубился, чего, собственно, он пытался доказать Стасу, но это и неважно, важно, что Лев отвлек захватчика противогаза, а женщина меж тем незаметно для всех, и для меня тоже, подобрала с пола длинный, острый, как клык, и по форме похожий осколок плафона. Ангелика стиснула осколок в кулачке, распрямилась, как бы невзначай оказалась у Стаса за спиной и полоснула ему по шее. А Лев Юрич... я от него не ожидал, честное слово... Руки у Льва сильные... в смысле — были... Черт, сбился... Итак, по порядку. Стас был бойцом и рефлексы имел соответствующие. Стас рану зажал и на автомате начал контратаку, начал разворот к Ангелике, то есть «вертушку», удар ногой с разворота, а Лев ему бац под дых и другой рукой бац — хук в челюсть. Думаю, Лев Юрич в молодости боксом занимался. Причем успешно. Голова у Стаса от восходящего удара дернулась, и кровища из раны ручьем. Вспомнить страшно, честно... После... ну, когда агония кончилась, она недолгой была — ну минуту максимум... После доктор его к окну отволок и уложил... Красиво уложил... В экстремальной ситуации люди становятся... у людей проявляются такие... ну, в смысле — был улыбчивым толстячком, казалось, мышка пробежит — и он в обморок, а затем жареный петух клюнул и... Впрочем, неважно... Минуты за три, ну, за пять все произошло... то есть Стаса... Это... Ясно, короче...

00:11. Времени осталось с гулькин нос. Игнат вздохнул поглубже, восстановил сбившееся дыхание. Скороговорка отнимала силы, но зато отвлекала от мыслей о будущем, которое наступит или не наступит через одиннадцать минут. Уже через одиннадцать. Еще многое, слишком многое надо бы успеть записать, и замечательно, что нет времени на вдумчивое рассматривание трупа Льва Юрьевича, тела Ангелины. Время сжирает лентопротяжный механизм магнитофона, этакая машина времени. Все мысли и думы только вслух и только о конкретике, поехали!

— Едем дальше!.. В смысле — продолжаю... То есть заканчиваю... Я остановился на... Ага, вспомнил! Лев Юрич тащил мертвого Стаса, укладывал его красиво и говорил о жребии. Доктор предлагал метнуть жребий, кому из нас троих достанется противогаз. Он говорил об интеллигентности и судьбе, говорил очень серьезно, очень-очень убедительно и офигенно быстро, быстрее даже, чем я сейчас тараторю. И при всем при том чертовски, блин, складно. Ангелика внимательно слушала, кивала да на меня поглядывала — бросала, скажем так, вопросительные взгляды: мол, ты согласен тянуть жребий? А я... я смотрел на него, на нее... на нее в основном и... Смотрел как бы со стороны, как будто зритель в театре. Меня поражала их торопливость, они... они будто бы жили в другом измерении, в ускоренном темпоритме, будто кровь Стаса подействовала на них как катализатор. Они включились в игру, придуманную сумасшедшим, существовали в рамках идиотских правил, спешили делать попытки, чтобы осталось время на реванш, а я... Я пытался, честно, заговорить о вопиющих противоречиях в логике похитителей! Поверим на миг в легенды о вампирах, в то, что среди нас упырь, невероятно сильный физически. На фига, спрашивается, суперсильному и сверхжестокому существу бороться за противогаз? Не проще ли выйти во двор и разделаться с дюжиной собачонок, а? Кто опаснее изначально — двенадцать дрессированных четвероногих или четверо двуногих на грани отчаяния? Вопрос спорный, но мне кажется, суперсильному упырю проще уничтожить собак, чем... короче, ясно, да?.. Они, Ангелика и Лев Юрич, никак не отреагировали на мои доводы. Они меня просто-напросто не слушали, я зря сотрясал воздух звуками, в то время как Ангелика, отвернувшись, прятала в одном из кулачков сережку... Женщина с серьгой в одном ухе оборвала мои речи, я первый участвовал в жеребьевке. Олимпийская система, блин, проигравший вылетает. В смысле, не угадал, в каком кулачке спрятана серьга, и... Ясно, короче... Все действо происходило так серьезно, не передать. Я угадывал издалека, в смысле, близко к Ангелике не подходил, сказал «в правом» и промахнулся. Я выбыл, и, если честно, мне было по фигу... Настала очередь Льва гадать на судьбу. Он подошел к ней вплотную и вместо того, чтоб сказать, в какой руке, врезал ей, скотина, под дых, а другой рукой воткнул осколок в шею. Туда же, куда и она Стасу, в яремную вену... Ну ладно я — я тормозил, но как она не заметила? Ведь он, гаденыш, воспользовался ее приемом! В смысле — тоже нашел повод наклониться и вооружился. Она якобы подвернула ногу и наклонилась, а он внаклонку тащил покойника. И зубы заговаривал про интеллигентность... Короче, улучил момент Лева, подобрал острое. Ангелика подняла большой осколок, а он маленький. Она держала орудие в кулаке, а он между пальцев. Она не порезалась, сумела, а он... Я почему-то больше всего удивился тому, что он сам порезался... Ангелика протянула ему два сжатых кулачка, он ей р-раз левой в живот, хук правой, и между пальцев правой осколочек торчит, и пальцы в крови, он себе ладошку, что ли, наколол... Осколков плафона на полу видимо-невидимо, но я всего-то пятку порезал, без крови даже, когда попер на Леву. Включился я не сразу, у Ангелики ноги подкосились, и я попер. Честное слово, не выбирал, куда ноги ставил, и, надо же, всего лишь ороговевшую кожу на пятке царапнул, и все... Юрич исхитрился еще одну острую загогулину с пола схватить, за секунды до моего приближения. Мастер Тхыу Тхыонг учил когда-то, типа, не становись рабом оружия — погибнешь. Юрич слишком рассчитывал на колюще-режущие предметы у себя в руках — наверное, думал, я их испугаюсь. Тхыу Тхыонг учил — работай против вооруженного, как будто он безоружен... Пусть я сто лет без тренировок, пусть я далеко не мастер, однако кое-чего умею. Например, себя не жалеть в критической ситуации. В реально критической, безальтернативной. С немым я оплошал, ну, когда он меня в плен брал, а Юрича, суку... Лева не сумел меня даже царапнуть стекляшками, я... Я его кончил... И ни фига, ноль эмоций, нормально, не страшно совсем... Блин!..

Сергач со злостью, с силой нажал кнопку «Стоп». Идиот! Признался в убийстве, кретин!.. А впрочем... Впрочем, никогда не поздно отказаться от чистосердечного признания. Типа — я подозревал, что где-нибудь в интерьере спрятаны «жучки» и где-нибудь за забором меня подслушивают похитители. Оговорил себя, дабы похитители узнали, какой я крутой и беспощадный, дабы боялись. Менты могут и не поверить, но... Черт! Не о том сейчас надо думать, не о возможных в будущем разборках с ментами! Выжить бы для начала, а уж там... Там видно будет, чего кому врать, где правду говорить... Игнат вздохнул и включил режим записи:

— Короче, я остался один, и у меня появился план... План, чего дальше делать, у меня как-то сам собой созрел. Я Ангелике пульс щупал, а он, в смысле — план, мгновенно кристаллизовался в башке... Она недолго мучилась, чуть дольше Стаса. Жалко — Лева сдох в секунду... Я Ангелике глаза закрыл, плюнул на Леву, интеллигента липового, и взял магнитофон. У стены сел, баллон с водой к себе пододвинул, стекла осколок подобрал... Кстати, раньше внимания не обращал — на баллонах-то этикетки: «Святой источник». Смешно, правда?.. Если кто-нибудь все же найдет эту кассету, передайте ее, сердечно прошу, на Петровку, тридцать восемь, Попову Олегу Ильичу, знакомому моему оперу, ладно?.. Олег Ильич, передай Инне... Впрочем, ладно... Все! Я и так время перебрал, три нуля с четверкой только что высветились. Пока!..

00:04, обидно, блин, но глотнуть воды Сергач не успевает — собирался закончить трепотню строго в 00:05, минуту лишнюю прихватил, плохо. Уж минуту как языку должно отдыхать, а другим частям тела работать с той же самоотдачей. Подъем!..

Сергач вскочил. Как бывалоча на тренировках у Тхыу Тхыонга, с ходу запустил ускоренный режим функционирования всех систем организма. Вскакивая, Игнат вытащил кассету из магнитофона, сунул ее в карман шортов. Делая шаг к двери в смежную комнату, к двери в «отхожее место», Сергач нагнулся, положил магнитофон на пол часами кверху, рядом с противогазом и хищно изогнутым осколком плафона. Распахнул дверь, развернулся на поцарапанной пятке, еще один широкий шаг — и Сергач возле окна, возле единственного окошка в этой пахучей клетушке-комнатушке, в «отхожем месте». Скрюченный указательный палец правой руки подцепил нижний шпингалет оконной рамы, одноименный палец левой зацепился за выступ верхнего шпингалета. Опа! Оконные запоры синхронно щелкнули. Толчок ладонями, и заскрипели, открываясь, оконные рамы. В этом чертовом сарае все петли такие, блин, скрипучие...

Окошко настежь, дохнуло лесом, свежестью, ветерок закружил стайку мух...

— Собаки! Ко мне! Ату меня! Фас меня! Мяу!..

Можно было и не орать, и без того псы сбегаются со всех концов двора к распахнутому окну. Пора сматываться.

Самый проворный доберман оттолкнулся от грунта всеми четырьмя, перемахнул подоконник и — как обидно собаке — чуточку опоздал — дверь в большую комнату, пахнущую свежей кровью, захлопнулась перед чутким собачьим носом...

«Ветер, пожалуйста, не надо закрывать оконные створки, ладно?» — просил Игнат у духа ветра, подпирая лопатками дверь, за которой лаял обиженно и страстно самый шустрый доберман.

00:03 в прямоугольнике над динамиком магнитофона с оттопыренной крышкой кассетоприемника. Двоеточие подмигнуло, и тройка сменилась двойкой...

00:02. Лопатки-полозья съезжают сниз, мокрая футболка липнет к крашенной белым двери, собирается складками и притормаживает опускание тела. Игнат сел, по-прежнему упираясь в дверь спиной. За дверью к лаю лидера доберманов добавилось рычание и скулеж. Рычат перелетевшие через подоконник собаки, скулят псы во дворе, под окном, толкаются, жалуются, что им мешают изготовиться к прыжку нахальные, сигающие в окошко вне очереди собратья...

Сергач машинально поправил одной рукой задравшуюся футболку, другой дотянулся до резины противогаза. Размер средства защиты обозначен цифирью в кружочке непосредственно на шлем-маске, конкретно — двойкой. Маловата будет, однако выбирать не приходится.

Ха, пальцы со времен службы помнят, как ловчее ухватиться, как проще натянуть резину на череп. Оп-ля! И готово. Теперича резиновые складки устранить, пресечь ход воздуха через коробку-фильтр, провериться на предмет прорех. Хотя, ежели чего и не так, один черт, другого противогаза нету...

Все-таки с противогазом все о'кей. С головой беда — забыл смазать слюной кругляшки стекол с внутренней стороны маски, и они, блин, моментально запотели. Однако часы сквозь легкую туманность видно отчетливо — до сих пор 00:02, норматив по надеванию индивидуального средства защиты выполнен на «отлично».

Игнат стукнул затылком дверь, собаки отозвались нестройным лаем. Интересно, сколько их, сук и кобелей, в смежной комнатушке? Какое количество успело запрыгнуть? Эх, хорошо бы вся дюжина... О! О, какой плюх за дверью, и сразу визг — очередная псина перемахнула подоконник и, приземляясь, накрыла сородича. Тесно за дверью от шоколадных собачьих тел, однако не стоит себя обманывать — дюжине сторожевых псов в соседнем помещении просто-напросто не поместиться. Одно радует: обследовать «отхожее место», разочаровавшись, сигануть обратно во двор ни одна тварь из тех, что сейчас там, не успеет, ибо осталась минута до...

00:01, осталась минута до возможной химической атаки. Именно «возможной»: где гарантии, что обещанный взрыв обязательно состоится и что в колбе непременно сжиженное отравляющее вещество, а?.. Да, кстати, уехала машина похитителей или ожидает возле ворот?.. Никто из похищенных, получив «подарки», магнитофон с часами-таймером и противогаз, никто не прислушивался к шумам извне, не до того было, образно выражаясь, паукам в банке — точнее, скорпионам...

Двоеточие между нулями отсчитывает последние секунды. Игнат дотянулся до припасенного матового осколка. Хищный осколок плафона, похожий на плавник молодой акулы, Сергач положил рядом с противогазом, когда готовился наговаривать текст на аудиокассету. «Идиот! Я кретин, — выругался Сергач, в уме, разумеется, взяв осколок, сжал его в кулаке. — Дурак! Надо было чего-нибудь тряпочное намотать, в смысле — обмотать. Сделать надо было подобие рукоятки! Время ж было, блин!..»

Неровные края «акульего плавника» впились в ладонь и согнутые в потный кулак пальцы. Жара за тридцать, резина шлем-маски не по размеру липнет к лицу, плющит нос, щеки. Дышится трудно, труднее, чем в горячем цеху.

00:00! «Пик!» — пискнуло под потолком, зашипело... ну!.. Бабахнуло!..

Взрыв так себе, даже уши не заложило. Можно было и не прикрывать голову рукой. Даже фанерные стены не сотрясло. Только собаки на миг притихли, и труха, пыль с потолка посыпалась. Ну и колба в дырке, разумеется, превратилась в стеклянную мелочь, посыпалась. И задымило чего-то, словно курильщик ядреных папирос выдохнул облачко никотина в потолочную прореху...

— Гав! Р-рав! Ав!.. — залаяли, забрехали с прежним рвением собаки за спиной, за дверной перегородкой.

— Ав! Аф-ф... — собачий лай сменил вдруг тональность — и бац — упала на пол за дверью первая тушка, бух — вторая, третья...

«Дохнут! — встрепенулся Игнат, вскочил. — Вдохнули отравы и дохнут!»

Сергач дернул дверную ручку — раз, два... до фига собак корчится на полу перед распахнутым окном, ступить некуда...

Игнат наступил на пса, с виду уже мертвого, пес дернулся судорожно, босая нога скользнула по гладкой замше собачьего бока, встала на пол, нашла твердую опору. Широченный шаг, и вторая стопа на подоконнике. Толчок, ладонь шлепает подоконник — и прыжок, Сергач выпрыгнул во двор. Колени пружинят, мах правой вооруженной рукой в поисках равновесия, левая придерживает привинченный к шлему-маске цилиндр цвета хаки...

Во дворе, как и ожидалось, собак — ой немало. Однако из окна тянет отравой и нюхачи церберы бегут, убегают прочь! Сваливают собачки подальше, за сарай, а у некоторых, глядишь ты, заплетаются лапы. Четвероногим охранникам, хвала духам, сейчас не до Игната, собачье сознание помутилось, фигово церберам...

Сергач разжал вооруженный кулак, резать доберманов, похоже, не придется. Матовый осколок — «акулий плавник» летит на землю... В принципе, не помешало бы сохранить оружие при себе, по уму надо было сунуть его в карман шортов, но ум занят расчетами расстояния до забора, осколок-плавник еще падает, а тело-болид уже стартовало, уже мчится к следующей преграде.

Игнат мчался практически не дыша, придерживая коробку противогаза правой, размахивая левой рукой, высоко поднимая колени, не жалея пяток. Легкие пылают огнем, в глазах темно и мутно. Кто бегал в средствах защиты, тот знает — единственный способ не задохнуться — ухватить клапана на маске, чтоб они не только выпускали углекислый газ на выдохе, но и впускали кислород на вдохе. Этот единственный способ годится во время учебных армейских тревог, однако ежели в атмосфере отрава, то приходится терпеть удушье, уповать на скрытые внутренние резервы и клеймить конструкторов противогазов.

Остатки внутренних резервов Сергач израсходовал подчистую на прыжок и взмах руками. Пальцы, вцепились в остроконечные торцы забора, грудь ударилась о доски, последние крохи сил вкупе с силой инерции помогли подтянуться, перетянуть туловище за зубчатый верхний край, после чего, безоговорочно подчинившись закону тяготения, Сергач упал в заросли травы с другой стороны деревянной преграды.

Хвала духам, травяные заросли отчасти смягчили удар о землю. Спасибо Мастеру Фаму Тхыу Тхыонгу за то, что научил падать, обогатил набор рефлексов благоприобретенными. Трахнулся о землю Сергач ого-го как, однако ни одного сегмента скелета не повредил.

Ух и высока мурава, лежишь на зеленом дне, а в запотевших линзах темно-зеленая муть. Сломанные в прошлом году ребра жутко болят, словно в них гвоздь воткнули, мягким тканям на заднице очень больно, и локоть, черт, ушиб, и надо подниматься, жизненно важно подняться, но никак. Боль в ягодицах, ломота в ребрах — сущие пустяки по сравнению с огнем в груди. Так и тянет содрать на фиг противогаз и глотать, глотать, глотать воздух, тушить пожар в легких.

Хочется, перехочется! Сергач перекатился на живот, встал на четвереньки, пополз от забора, передвигаясь намеренно медленно, чтоб хоть немного отдышаться. Пройдет вызванное дефицитом воздуха головокружение, тогда и поднимется на ноги, тогда и побежит в лес, подальше отсюда...

«А ну как мне плохо вовсе не потому, что воздуха мало?.. Почему, кстати, его ТАК мало? Фильтры, что ли, барахлят?.. А если проблема в том, что я отравы вдохнул, что она, зараза, ПРОСОЧИЛАСЬ?..»

Одиночные «гав» где-то вдалеке, где-то во дворе, за сараем, наверное, у ворот. Собака гавкнула, и под обтянутой резиной шлем-маски черепной коробкой вспыхнула звездочкой догадка: «А ну, как я уже ВНЕ радиуса поражения?! Раз одна как минимум собака невредима в замкнутом пространстве двора, значит, я, который уже вне этого пространства, могу рискнуть и снять противогаз!..» Ветерок дул в резинку на лице, и Сергач рискнул.

Он стаскивал средство защиты, будто отдирал мясо костей черепа вместе с волокнами мышц и скальпом. Избавился от пыточной маски, стер пот с лица, вдохнул с жадностью, почувствовал вкус свежего воздуха и прилив свежих сил. В глазах и в мозгу просветлело, Сергач встал во весь рост, побежал.

Лапы елок щекотали голые руки, прикрывающие лицо, иголки цеплялись к футболке, и босые ноги уже не ласкали травы, под ногами трещал сушняк. Убегать, что называется, «очертя голову» при всем желании не получалось, елки-палки мешали. Однако еловые кущи закончились гораздо быстрее, чем ожидал Сергач, всего-то минуту пришлось бороться с буреломом, и, будьте любезны, впереди роскошное редколесье, комфортный ковер из желтых иголок, отдельно стоящие деревья, уютные пеньки.

Ага! Пеньки как раз то, о чем мечталось. А допустимо трухлявый, приметный пень в трех шагах слева вообще подходит идеально!

Игнат задержался у выбранного пня, достал из кармана аудиокассету, выругался: «Черт! Надо было с покойника Стаса не побрезговать, снять носок и спрятать в трикотаж кассету, защитить ее как-то... А впрочем, пойдет дождь — и все равно пленке капут...»

Разумеется, во-вторых, кассета предназначалась для правоохранителей, но, во-первых, она повод для торговли с похитителями, ибо Сергач допускал самый плачевный вариант событий, при котором его ловят устроители сарая-тюрьмы, и в этом случае он планировал заявить, что, мол, озаботился состряпать и спрятать надежно аудиодокумент со своими чистосердечными признаниями, одновременно являющийся компроматом против вас, господа нехорошие. Словосочетание «спрятать надежно», конечно, блеф. Пройти по следам беглеца и найти аудиодокумент — задача вполне разрешимая, пустяковая задачка. И все-таки за разговорами об аудиокассете Игнат выиграет время, и шестерка, пусть некозырная, а есть в рукаве, точнее — в пне.

Игнат сунул кассету в трухлявость пня — глубоко вошла, — припорошил сухими иголками. Ежели, как в кино, на место преступления приедет следственно-оперативная группа, то найдут кассету, а если сам Сергач поведет к тайнику похитителей — Игнат подвинул к пеньку поближе валявшуюся поодаль сучковатую палку, — то есть шанс схватить палку и...

И Сергач услышал, как треснула ветка под чьей-то ногой сзади справа. И побежал от елового бурелома по редколесью, наращивая скорость с каждым шагом, с каждым вдохом.

Тринадцать примерно метров, двенадцать — точно — шагов-прыжков, четыре выдоха, два вдоха — и Сергача остановила, выражаясь образно, финишная, колючая, мать ее, ленточка.

— Мать-перемать, копать-пахать, как же я раньше-то, бы-ы-лин, колючку не заметил?!

Колючая проволока и прямо по курсу, и справа, и слева! Полный финиш! Серпантин колючки-егозы тянется насколько хватает глаз, а их, черт, хватает, чтобы сообразить — колючка опоясывает кольцом значительный участок лесной территории с огороженным деревянным забором тюремным сараем в центре. Кто в мог подумать, что забор всего лишь первое и вполне преодолимое препятствие на пути беглеца? А второе и непреодолимое — вот оно, змеится между стволами, фиг перепрыгнешь, хрен подлезешь! Попался, блин!..

Игнат затаил дыхание, услышал треск сухих веток под ногами преследователя, который пока относительно далеко, который, если слух не обманывает, пока один. Он, преследователь, скорее всего перелез через забор там же, где и Сергач. Мокрая футболка Игната оставила специально для погони след-пятно на заборе. Противогаз за забором — второй след. Мятая трава — третий. Он, преследователь, продирается сейчас сквозь ельник. Он пока не видит Игната.

Вперед и быстрее! В смысле — назад! Навстречу погоне! Успеть бы встретить гада на выходе из ельника! Успеть бы найти подходящую дубину, вроде той крепкой палки, что припасена около пня с секретом. Успеть бы напасть первым!..

Сергач не успел. Ничего не успел. Как специально не попадалось на глаза ни одной мало-мальски пригодной палки-дубины, как назло, споткнулся, подбегая к приметному пеньку-тайнику. Потерял равновесие, упал, и — трах — грянул выстрел, и возле виска — бз-з-зиу — просвистела пуля, фр-р — взвился фонтанчик сухих иголок у бедра.

Игнат замер, лежа ничком в нелепой и неудобной позе. Выстрел, вне всяких сомнений, предупредительный, дернешься — немой накажет пулей, например, в ногу. Драгоценной пулей. Бред, мать-перемать, продолжается...

Немого Игнат узнал сразу, едва медленно и осторожно, всего лишь на сантиметр приподнял голову, сморгнул и закатил глаза. Немой стоял на опушке ельника, массивную фигуру выгодно подсвечивало заходящее солнце, рельефно оттеняя складки суровой ткани костюма-тройки, подчеркивая светом грубую фактуру лица, играя бликами на пистолетном никелированном стволе. Морда у немого багровая, не иначе снял минуту назад противогаз и бросил его, наверное, там же, где и Сергач, сразу за забором.

В свободной от огнестрельного оружия руке немой держал кусок коричневого картона с надписью красным толстым фломастером. С похожими картонками бродят хмурые парни по стихийным рынкам на московских окраинах. На таких же картонках, точно такими же печатными буквами у тех хмурых парней написано: «КУПЛЮ ЗОЛОТО», а на картоне в руке немого значится: «ПУЛИ СЕРЕБРЯНЫЕ»...

6. Диагноз: «вампир»

Пальцы на затылке Игнат сцепил по собственной инициативе, команд типа «руки за голову», «за спину», «вверх», естественно, не прозвучало, поскольку конвоир был немым. Сергач шагал, то и дело оглядываясь, немой мотал башкой, указывал подбородком направление следования. Следовали вдоль еловой опушки, забирая все время вправо, шли недолго, минут пять-шесть, и пришли к дороге, к воротам, к «Мерседесу» на дороге у приоткрытых ворот.

Ельник закончился пеньками. Колючие деревья на подступах к дороге вырублены. Для лесной дорога хороша — укатана, утрамбована. И все равно, на лесной дорожке, пусть и замечательной, на фоне еловых пней, пускай и аккуратных, — все равно, блестящая черная машина с затемненными стеклами смотрится предметом инородным, чужим и чуждым.

Возле машины сидел доберман. Один. Собака встретила Игната глухим рычанием, подняла задницу, показала зубы.

«Так и есть, — подумал Сергач, — всего одна тварь осталась боеспособной, остальные вырубились. Отменно вышколенной своры больше нет, всего лишь одному псу повезло, и, надо же, служит. Сказано ему „место“, или, скорее всего, приказано жестом сидеть и бдеть, охранять тачку, он и бдит. А ведь, наверное, и в его собачьей психике не все ладно после гибели на его собачьих глазах одиннадцати сородичей...»

За спиной грянул выстрел, оборвал пространные размышления о собачьей выучке, долге и верности, заставил Сергача вздрогнуть. Вздрогнул и пес в последний раз. Серебряная, за неимением свинцовой, пуля попала точно в собачью переносицу, убила собаку наповал. Отслужил верный Руслан или Бобик, пал от руки хозяина. Жалко псину, честное слово, ни в чем не виноватое рабское создание...

Бесшумно открылась задняя автомобильная дверца. Ствол толкнул Сергача промеж лопаток, Игнат полез в машину. Ствол давил в позвоночник, немой прилип к пленнику, влез в тачку следом, бросил небрежно под ноги табличку с надписью про пули, сел вполоборота к Сергачу, убрал щекочущий спину ствол, нацелил в лицо, в переносицу. Игнат повернул голову, ствол перенацелился в висок. Игнат смотрел в затылок джентльмену за рулем, разглядывал тонкую шею, педантичную стрижку, пергамент ушных раковин. Залезая в машину, Сергач имел и не упустил возможности увидеть благородный профиль мужчины у штурвала «мерса», оценить качество его костюма, белизну сорочки, заметить необычный галстук-бабочку, перстень с монограммой на мизинце левой руки. Джентльмен в годах, но не преклонных, холеный и гладкий, породистый. Все что угодно можно подделать, кроме породы. Галстук-бабочка делает большинство особей мужского пола похожими на официантов, но только беспородное большинство. Перстень на мизинец нацепить может всякий, но лишь у меньшинства он врастет органично в палец. Купируйте хвост дворняге, побрейте ее и покрасьте, но она все равно не будет похожа на шоколадного от рождения добермана, убитого серебряной пулей.

Игнат молчал. Еще шагая под конвоем, Сергач решил придерживаться тактики молчаливого ожидания инициатив противной стороны. Недаром в шестерках ходит немой, безъязыкий амбал, знать и Сергачу лучше помалкивать, знать — прикусить язык будет куда благоразумнее.

Молчал и благородный джентльмен на переднем левом сиденье. Молча изучал отражение Сергача в зеркальце над лобовым стеклом. Когда же их отраженные зеркалом взгляды пересеклись, холеный денди заговорил с растрепанным пленником:

— Вам нравятся обэриуты, Игнат Кириллович? — Голос тот же, что и на аудиокассете. Тот же голос вещал бред про «строги мори». Но кто такие, черт побери, обэриуты, а? Знакомое, черт возьми, слово. ОБЭРИУ — это мистическое учение? Это секта?.. Нет, блин, это совершенно из другой оперы! Точнее, не из оперы, из литературы. Это не секта, а литературная секция — Объединение Реального Искусства. Сергач ожидал вопросов из каких угодно областей, кроме литературоведческих, а потому, конечно, опешил, но виду не подал.

— Игнат Кириллович, не затруднит ли вас послушать мое подражание Николаю Олейникову? Мои дерзкие потуги на стихи?

Похоже, он и не ожидал, по крайней мере пока, ответов на свои риторические вопросы... Пока вопросы были риторическими? Или он слишком привык разговаривать с немым?.. Он выдержал короткую паузу, равную времени, необходимому для глубокого, медленного вдоха, и продекламировал нараспев:

— Бывает так — проснешься рано, в тебя уже летит стрела. Еще чуть-чуть, и в сердце рана, как будто роза расцвела...

Снова пауза, вдох и на выдохе бравурно:

— Игнат Кириллович, вы не находите, что мои потуги на вирши соответствуют стилю ОБЭРИУ? Обожаю русское искусство первой половины последнего века тысячелетия! В нем присутствует стиль и презрение к материальным благам. Я, потомок эмигрантов, рос в заграницах. На родину Олейникова, Введенского, Ювачева я воротился после революции девяносто первого. С тех пор мой русский язык испортился. Вы не сохранили великого и могучего, дорогие соотечественники. Вы наделали дырок в земной коре и воруете у природы ее богатства. Живете за счет воровства. И я ничуть не лучше, я паразитирую вместе с вами на экспорте «черного золота». Я стал редко бывать в Мадриде, я стал забывать промозглость лондонских туманов, вкус круассанов парижским утром, я стал новорусским, и вот вам парадокс — перестал воспринимать себя славянином. Отдайте книгу, Игнат Кириллович, и я поклонюсь вам в пояс.

И все, и замолчал. Начал со стихов, перескочил на автобиографию, назвался нефтяным спекулянтом, пространно пофилософствовал и закончил нижайшей просьбой отдать какую-то книгу. Сергач ни черта не понял, но вспомнил вдруг папу любимой женщины Инны, нынешнего своего тестя — офицера ГРУ в отставке. А впрочем, не вдруг вспомнился тестюшка, очень даже к месту воскрес в памяти первый вечер знакомства жениха с родителями невесты.

Помнится, дамы отправились на кухню якобы резать салаты, а на самом деле, сами понимаете, пошушукаться. Потенциальные тесть и зять остались одни в гостиной. Помнится, отставной грушник вроде бы развлекая жениха единственной дочери, говорил много и о пустяках, и перемежал пространные речи неожиданно конкретными вопросами. Пару-тройку раз Сергач машинально ответил и сболтнул кое-чего лишнее о себе, молодом, красивом, сболтнул то, о чем, если честно, предпочел бы умолчать, чего не плохо было бы утаить от будущих родственников.

Джентльмен в водительском кресле, не дождавшись от Сергача ответной реплики, вздохнул и продолжал словоизлияния:

— Ребенком я читал запоем классику, обожал Льва Николаевича. «Анну Каренину» проглотил в девятилетнем возрасте и ночь напролет рыдал над горькой долей Сережи Каренина. Русскоязычная классика в зарубежье издавалась широко, но в двенадцать я случайно прочел опус Ювачева, Даниила Ивановича, известного более под псевдонимом Хармс, и с первой строчки растворился в эстетике ОБЭРИУ, печенкой понял — это мое. Вы не представляете, сколько времени я тратил в отрочестве на поиски книжек обэриутов. Меня знали в лицо и по имени все парижские букинисты, мадридские собиратели книжных редкостей, лондонские библиофилы. Наша семья постоянно мигрировала по Европе, папенька вечно был в делах, а я все свободное время проводил в книжных лавчонках. Начав с обэриутов, мало-помалу пристрастился к поискам вообще книжных редкостей. Папенька благоволил моему хобби, я никогда не был стеснен в средствах, и меня, ребенка, частенько обманывали книжные «жучки». Однажды, представляете, всучили рукописную Библию времен Крестовых походов, а она оказалась подделкой. Шли годы, я мужал, умнел и юношей редко тратился на раритеты без консультации экспертов. Унаследовав семейное дело, я вовсе отказался от приобретения сомнительных древностей, целиком сосредоточился на собирании всего, что касалось любимых обэриутов, вплоть до детских журналов «Чиж» и «Еж» со стихами Николая Михайловича Олейникова совершенно не обэриутского толка. Но для того и существуют правила, чтобы случались исключения. Однажды я отправился по делам в Румынию, впервые побывал в коммунистической стране и поразился, за какие гроши в Бухаресте можно достать по-настоящему редкие книги. Ни о какой экспертной проверке книжных раритетов на месте не могло быть и речи, как вы понимаете, но бывает, что и подделка тоже раритет, вопрос в цене, а просили румынские книжники сущие пустяки, как я уже говорил. Среди прочего я купил два рукописных томика, на вид совершенно древних. Прельстился их ветхостью в обложке из совершенно почерневшей телячьей кожи, невзирая на полнейший мой дилетантизм касательно старорумынских наречий. Купил, как мы, русские, говорим, «кота в мешке», двух тощих котов, только и поняв арабские цифры на титуле — один и два, поняв, что томики в паре. Я и не подозревал, каким образом томики, писанные в незапамятные времена гусиными перьями, повлияют на мою жизнь. Я и не догадывался, насколько они бесценны, когда из совершенно праздного интереса отдавал копию первого тома на перевод Жану. Мы с Жаном давние приятели, у нас общая альма-матер, Сорбонна. Я, наследник капиталов, и он, сын часовщика, мы имели честь состоять в одном студенческом братстве, хотя и посещали разные кафедры. Жан подавал большие надежды, талант к языкам имел необычайный. Стесненный в средствах, он, обормот, оставил аспирантуру и записался в Иностранный легион. В Африке попал в плен к туземцам, и дикари покарали красноречивого толмача отсечением языка. Вдобавок Жан подхватил малярию с последующими осложнениями. Я навещал его по старой памяти, больного, почти что клошара, бомжа по-вашему. Заказывал перевод со старорумынского бедняге Жану скорее из жалости, как у вас говорят: «дал подзаработать». Озадачил беднягу старорумынским, занял полиглота делом. Моему удивлению не было предела, когда год спустя, оказавшись в Париже, я заглянул к старине Жану и застал его цветущим, полным сил. Да вы посмотрите, посмотрите на него, Игнат Кириллович! Поверните, поверните голову! Каков здоровяк мой Жан. Разве скажешь, что были времена, когда сидящий справа от вас богатырь еле ноги передвигал?

Амбал с пистолетом, стреляющим серебром, замычал и указал перстом на лобовое стекло.

— Вижу, Жан, старина. Вижу. Крыша строения посередине двора дымится. Селекционная ловушка горит. Пожар. Неважный из Жана вышел электрик-подрывник, доложу я вам, Игнат Кириллович. Собаковод Жан не в пример замечательнее. По вашей вине, Игнат Кириллович, моя псарня обеднела. А последнего элитного пинчера Жан пристрелил, к вашему сведению, из сострадания. И вас жаль, и пинчера. Доберман мог бы и ослушаться воли властелина, мог бы вцепиться в ваше горло, коварно выждав подходящий момент. Слишком жестоко держать последнего добермана вместе с вами в машине и не позволять ему отомстить за гибель стаи. Не менее жестоко бросать его одного в лесу. Оставлять, как капкан для первого встречного из рода человеческого. Слишком страдает собака без стаи, слишком жаждет мести. Существа, рожденные жить в стае, не должны страдать от одиночества. Пинчер уже в собачьем раю, со своими. Надобно всегда стремиться к своей стае, Игнат Кириллович. Любой ценой, всеми фибрами. Особенно нам, чернокнижникам, дерзнувшим спорить с уставами природы. Мы с вами, Игнат Кириллович, родственные души и схожие биологические системы, нам предписано держаться вместе. Вы находитесь на следующей эволюционной ступени по отношению ко мне и тем более к Жану. Старина Жан задержался на «ступени крови». Всего ничего с тех пор, как мой верный Жан выходит днем, не страшась открытого солнца, всего год, как он шагнул на «ступень наслаждения соком жизни». Я оказался усерднее и талантливее. Я давно у подножия Трона Драконов и алчу Венец Венцов. Сдается мне, вы. Игнат Кириллович, подобрались к этапу венчания с Вечностью ближе всех из живущих и существующих. Не постесняюсь назвать вас ПОСЛЕДНИМ ВАМПИРОМ на троне Детей Ночи. Нам с вами, и вам, и вам — я настаиваю, выгоднее держаться вместе, стаей. Поделитесь с младшими братьями, благодарность наша будет без меры и без границ. Пять губительных элементов — огонь, вода, ядовитые испарения, ткани запретных растений, серебро — страшны и вам, и мне, и Жану. Я не угрожаю, я прошу вас, Игнат Кириллович. Прежде всего и нижайше о прошении. Второй том рукописи кончался строкой — ищи третью книгу. Я потратил на поиски состояние, нашел документальные свидетельства об уничтожении третьей части рукописи Инквизицией и впал в отчаяние. Но возликовал, отыскав упоминание у алхимика Гельфуса о существовании полного собрания заветов о всех трех частях, собранных воедино еретиком-агностиком в десятом веке Эры Креста, о книге, избежавшей костра. Я продолжил поиски с утроенным рвением, я посвятил им жизнь. Следы наследия Драконов нашлись, и вели они в Россию. Я, урожденный русак, посчитал это добрым знаком. Когда же след затерялся среди родных погостов, я сменил тактику, начал искать не зафиксированный на пергаменте метод, а воплощенный в человеке результат. Наитие подсказало, в какой среде искать старшего брата. Вспомните, брат мой, какой восторг вызывает пробуждение наития на подступах к ступени наслаждения соком жизни. Я скупил все базы компьютерных данных на всех эзотериков России и составил программу селекции. Реинкарнацию далай-ламы ищут по меньшему количеству признаков, я заложил в селекционную программу великое множество параметров. В результате получил четырех кандидатов в братья и одну в сестры. У каждого из вас был свой процент соответствия. У вас, Игнат Кириллович, средний, наибольший у Яна Альбертовича и не намного, на пункт, отставал Станислав Свиноренко. Любопытство и нетерпение глодали — кто же из вас хранитель книги? Жан предлагал спрятать подсматривающую оптику с микрофонами в помещении для прямой селекции. Я не посмел, не дерзнул. Знаю на собственном опыте, каково это, когда наблюдают за твоим проявлением силы. Все равно что за тобой подсматривают в уборной. Нам надлежит держаться стаей, но охотиться в одиночку. Слишком интимный процесс — охота. Сызнова вас прошу, Игнат Кириллович, собрат мой, простите меня, дерзкого, за причиненные неудобства. Социально вы более ни в чем не будете терпеть нужду, я вас всем обеспечу, а вы, пожалуйста, отдайте книгу в руки просящего и алчущего. Жан прекрасно поднаторел в старорумынском, коли есть у вас сомнения в некоторых строчках, он поможет и вам, и мне, и себе. Мы стая, нам предписана взаимовыручка. — Джентльмен-оратор в водительском кресле повернул ключик в замке, который ничего не запирает. Застучал поршнями мотор. — Поедемте, пожалуй. Вскоре запахнет горелым мясом, видите, как разгорается пожар? Это оттого, что ветер усиливается. Помяните мое слово — быть к ночи дождю с грозой. «Мерседес» поехал задним ходом и пятился уверенно метров полста, пока не доехал до зеленого пятна поляны, примыкающей вплотную к дороге. На ровной, словно поле для гольфа, полянке «мерс» развернулся задом к столбику дыма, к солнцу у горизонта, и не спеша выехал обратно на дорогу. И покатил плавненько, легко.

Кондиционер в салоне исправно охлаждал бедный на кислород воздух жаркого летнего вечера, амортизаторы иномарки услужливо гасили неизбежную, увы, даже на лучших наших дорогах, мелкую тряску, тонированные стекла мешали заходящему солнцу слепить из последних солнечных сил, потомок черт знает какой волны эмиграции крутил баранку, безъязыкий полиглот держал на мушке висок Игната, а за височной костью Сергача, выражаясь образно, бурлило серое вещество мозговых полушарий. Ответственное за интуицию и фантазию полушарие что есть мочи помогало соседнему, измученному, строить логические схемы и делать рациональные выводы. Еще до того, как машина развернулась задним бампером к мини-концлагерю для кандидатов в вампиры, Игнат многое понял, уразумел и наметил кое-какие планы дальнейшего выживания.

Джентльмен за рулем, понял Игнат, очевидный шиз. То есть шизофреник. Пространность и витиеватость джентльменских речей с резкими переходами к конкретным и однозначным вопросам, вовсе не хитроумная уловка, а следствие повреждения ума. Джентльмен может быть социально устроен, он может занимать солидный пост, иметь завидную репутацию, и при всем при этом страдать шизофренией. Запросто! Кто-то когда-то рассказывал Игнату про шизофреника — директора научного института, который днем прекрасно соответствовал должности, а вечером докучал телефонными звонками с бредовыми угрозами совершенно случайному гражданину, находящемуся вне круга его профессионального общения. Разумеется, у того ученого директора шизофрения была на начальной стадии, и заболел бедняга, само собой, нечаянно. В случае с джентльменом-вампиром и его холуем «стариной Жаном» все обстоит иначе, их клинический случай «случайным» не назовешь.

Сергач вспомнил брошюрку-бестселлер, что написала и издала уже час как покойная Ангелина, вспомнил весьма ценную брошюрку о вреде самостоятельных занятий разнообразными эзотерическими техниками. В той замечательной брошюре авторша Ангелика циклилась на восточном понятии «тантра». Словечко «тантра», кое у некоторых псевдоэрудитов вызывает ассоциации исключительно с порнухой, проще всего перевести как «сокровенное», или «тайное», но этимология этого слова имеет и более обширную трактовку — применительно к сакральным текстам, оно указывает на «необходимость знакомства с устной традицией комментирования, которая передается непосредственно от Учителя к ученику». Или, говоря попросту, — без Мастера эзотерические «самоучители» — (нет, не бесполезны, то есть — безобидны, не обольщайтесь!) — ужасно опасны. Сакральные учения и методики защищают себя от случайных интересантов и досужих энтузиастов множеством смертоносных ловушек, иначе они бы не были «сакральными».

Мелькнула в извилинах быстрая, как искра, мыслишка: «А интересно, читал ли сумасшедший библиофил ту брошюрку подозреваемой в вампиризме, возможной „сестры“ Ангелины, а?..» Мелькнула мыслишка и сгинула за ненадобностью, уступая место более насущным размышлениям.

Почему бы и не быть, скажем так, «Тантре вампиров»? Почему бы средневековому румыну-чернокнижнику не записать для памяти латиницей, но не по-латински, старинные языческие рецепты и руководства для, выразимся красиво, путников на тернистой «Тропе вампиров»? Китайские даосы извели тонны рисовой бумаги на сочинения про «пилюлю бессмертия», чем же хуже румынские язычники? В Поднебесной наметился один путь борьбы с бренностью плоти, вполне мирный, в Европе — другой, кровавый и эгоистический, почему бы и нет? В демократичной к верованиям и учености Азии спокойно уживались даосизм, буддизм, конфуцианство, синто, шаманизм и т. д. и т. п., в Европах христианство огнем и мечом карало все и вся, а «Тропа вампиров» вовсе не столь безобидна, как «Путь даоса», грех не испепелить поганую тропку, право, грех! Давно развеян пепел Мастеров-проводников по той сомнительной тропке «строго мори», и алчущий джентльмен со своим немым товарищем на — елись, фигурально говоря, сорняков вместо амброзии. Здоровье-то телесное они, конечно, поправили, подлечили организм на первой «ступени крови», быть может, не людской вовсе, а, скажем, бычьей, но умом энтузиасты-чернокнижники, очевидно, тронулись. Игнат вспомнил пример опасного для психики магического упражнения из брошюры покойницы Ангелики — опускаешь правую руку в кипяток, левую в ледяную воду, и так называемый «энергопотенциал» тела возрастает тысячекратно. Но ежели упражнение длится слишком недолго, то кранты головушке. И ежели чересчур долго, тоже абзац мозгам. Определить нужное время — прерогатива Мастера, и для каждого индивидуума оно свое, так-то! Чуть «недо» или «пере», и в здоровом теле зарождается дурной дух.

На ум Сергачу пришло оригинальное сравнение — джентльмена и его немого холуя Игнат сравнил с компьютерами отменной сборки да комплектации, однако с программным обеспечением сплошь «битым», с «глюками» да с «вирусами». Они ж, блин, маньяки! Самые натуральные свихнувшиеся маньяки!

Игнат представил, как говорит сумасшедшему, что, мол, вы ошибаетесь, я вовсе не вампир и в сарае-тюрьме все происходило совсем не так, как вы думаете. Представил ответные реплики и действия сумасшедшего и содрогнулся.

Перечить сумасшедшему маньяку — равносильно самоубийству. Причем повезет, если безболезненному. Джентльмен с диагнозом «вампир» считает Сергача «старшим братом», сиречь вампиром более продвинутым? Отлично! Надо ему подыграть! Тем более что однажды Игнату Кирилловичу уже довелось косить под шизу, и какой-никакой опыт имеется. Сумасшедший джентльмен вбил себе в больную башку, что у Сергача спрятан в загашнике букинистический раритет, включающий в себя третью, столь желанную для маньяка часть «Тантры вампиров»? О'кей, пусть так. Главное — не перечить душевнобольным и СООТВЕТСТВОВАТЬ их картине мира. Тем паче, что в сей кривой картинке есть весьма и весьма полезные для притворщика детальки, для «НАСТОЯЩИХ» вампиров ну очень неприятные.

«Какие он, мать его баронессу, называл „пять губительных элементов“? Дай бог памяти, — Игнат напряг извилины и вспомнил: — ...Ага! Кажется... Нет, не кажется, а точно, он говорил об огне, воде, ядовитых испарениях, серебре и „запретных“ растениях... Неужели маньяк ненормальный думает, что все остальное ему побоку? Что выживет, допустим, без головы или спрыгнув с телебашни?.. Хрен его знает, может, помимо „пяти губительных элементов“ он и опасается дополнительно топора палача, скажем... хм, серебряного, однако гораздо важнее выяснить его... то есть — их ФОБИИ из разряда, так скажем, „бытовых“. Креста, интересно, они боятся? И фольклорные, и масскультурные вампиры крестов не выносят. Если и эта съехавшая на вампиризме парочка не уважает крестов, можно соврать, дескать, я, продвинутый, УЖЕ креста не опасаюсь. Я уже, мол, на той стадии вампирической крутизны, когда перекрестие мне нипочем, и книжку „Тантры вампиров“ я, типа, спрятал в церкви, в подвале... Нет, лучше в кладбищенской часовне... А еще лучше просто на православном кладбище. Да! Зарыл в могиле под крестом! Прикажу рулить на кладбище, на любое из православных, пойду откапывать раритет, а они ждать останутся за оградой. И все, и привет! Ждите, парни, и дождетесь ментовскую группу захвата... Только в самого, блин, в психушку не загребли после звонка в ментуру с сигналом про вампиров-маньяков...»

От полянки, на которой «мерс» развернулся багажником к месту массового убийства людей и животных, отъехали метров двести. Сергач глубоко вдохнул, медленно выдохнул, покосился на пистолетный ствол и произнес осторожно:

— Вы правы, и меня можно сжечь, утопить, отравить газами, застрелить серебряной пулей... — Игнат запнулся, какая беда может случиться с «продвинутым вампиром» по вине «запретных растений», с ходу не сообразил и раньше, черт подери, не озаботился придумать. Промашка, блин! Вертелись на языке банальности про осиновый кол, но озвучивать их Сергач не решился... Запинку в перечислении Игнат замаскировал покашливанием:

— ...Экхе, кхе... Вы правы, но... кхе... но я иногда ношу нательный крестик...

Сергач хотел добавить: «в смысле — могу носить крест», но чуть было не ляпнул сдуру: «для конспирации». Вовремя прикусил язык, хвала духам, и вновь весьма натурально закашлялся.

— Прополощите горло, Игнат Кириллович. — Джентльмен открыл «бардачок», извлек оттуда пластиковую бутылочку минералки емкостью 0,33 и передал ее Игнату.

«Хвала духам, не предлагает кровью горло прополоскать», — подумал Сергач. Промямлив «спасибо», он скрутил пластмассовую пробку, припал к бутылочному горлышку и заработал кадыком. А джентльмен-вампир меж тем высказал свое очень даже естественное недоумение:

— Что вы, Игнат Кириллович, имеете в виду, говоря о кресте? Я вас не понял. Я тоже ношу крестильный крестик, ну и? Вы намекаете, что подошедший вплотную к «венцу венцов» как-то зависит от символов? Как на первой «ступени крови» зависишь от лунных фаз, нет? По-другому?

— Вы угадали, — улыбнулся Игнат, насколько сумел, безмятежно, от всей души сочувствуя себе и врачам-психиатрам. Надо было срочно менять тему. — С «запретными растениями», знаете ли... гм... все... гм... несколько иначе...

«Чего „иначе“? Что „несколько“?! — запаниковало alter ego. — Куда меня, блин, понесло?!! На осиновые, черт, колья голой задницей! Кретин!! Идиот!!! Один конкретный уточняющий вопрос „вампира“ про „запретные растения“ — и мне хана! И, главное дело, сам же, блин, подставился!..»

Игнат взял в зубы бутылочное горлышко, забулькал минералкой и прикинул шансы выжить в рукопашной. А джентльмен-"младший брат" подождал, пока Сергач опорожнит пластмассовую бутылочку, и, не дождавшись продолжения откровений «брата старшего» о «запретных растениях», спросил с искренним интересом:

— Что вы имели в виду, Игнат Кириллович, говоря «несколько иначе»? Я вас не понял?

«Ну вот и финита ля комедия», — улыбнулся Сергач грустно, на сей раз и не пытаясь фальшивить мимикой лица. Скривил уголки губ, расслабил правое плечо, разрешил зрачкам коситься на пистолет, представил мысленно, как правое плечо бьет по стволу, как гавкает выстрел и драгоценная пуля царапает спину. В лучшем варианте — спину, в идеальном — царапает. Да, он нужен маньякам живым, с точки зрения здравой, читай — здоровой логики, но они сумасшедшие, и при самом хреновом раскладе пуля раздробит висок. По здравой и здоровой логике, им бы связать Игната, вместо того чтобы держать на мушке...

— Игнат Кириллович, говоря «иначе», вы подразумеваете аллергию? Неужели на последней ступени исчезает аллергия на табуированные растения?

— Да... — выдохнул Сергач, чувствуя громадное облегчение. Хвала всевышнему, психам тоже свойственна поспешность в речах.

Джентльмен крутанул руль и, плавно вписываясь в крутой левый поворот, заговорил по-французски.

— Простите, — шалея от собственной отчаянной наглости, перебил Сергач. — Мой французский оставляет желать лучшего, не затруднит ли вас...

— Мон ами, пардон! — в свою очередь, перебил Игната потомок эмигрантов. — Извиняюсь, позабыл совершенно, где вы, брат мой, имели несчастье получать образование. Советская образовательная система преступно пренебрегала языковой культурой. В средней школе вас учили примитиву, в институтах вас натаскивали на технические переводы. Я переведу сказанное, я сказал: «Радуйся, старина, сызнова сможешь разводить милую твоему сердцу дикую розу». Старина Жан обожал цветы шиповника. В худшие для себя дни Жан и то не забывал о милых его сердцу соцветиях — ютился в позорной тесноте, а кустик шиповника держал на окошке. Он местами сентиментален, мой Жан. Пройдя первую ступень посвящения, он мучился, как и все мы, от аллергии к дикой розе и пытался терпеть, колючий куст запретного растения долгонько не выбрасывал, предпочитал чесаться и чихать...

Маньяк-говорун лепил одно за другим предложения, чем дальше, тем с большими завитушками, Сергач старался его слушать с прежним вниманием, однако не получалось.

«Шиповник!!!» — орал внутренний голос в голове у Игната, аж уши закладывало, аж по всем членам прокатывалась мелкая дрожь, аж зубы свело! В виртуальной реальности памяти воскрес цветной и объемный тот самый дачный участок Ангелины, где женщина хранила нехилые сбережения. Те самые шесть позорных соток у черта на куличках с живой оградой из густых-прегустых кустов шиповника!.. Правда, Ангелика вроде бы собиралась по весне проредить колючую ограду. Возможно, шиповник и вовсе вырубили хохлы-шабашники, заменив живую изгородь на хромированную сетку-рабицу. Однако есть вероятность того, что у Ангелины, как говорится, «руки не дошли» до занятий по благоустройству богом забытой «дачи» у черта на куличках. Придется, блин, понадеяться на характерную для расейского человека привычку откладывать второстепенные дела «в долгий ящик», поскольку поиск вампирических фобий методом словесного тыка оказался ой как чреват, ой!

— ...Да вы меня совершенно не слушаете, батенька Игнат Кириллович! Улыбаетесь чему-то своему, витаете в облаках.

— Отнюдь, я весь внимание. Меня позабавила история о борьбе Жана с аллергией к шиповнику, вот я и улыбаюсь. — Игнат повернул голову, глянул на Жана, на пистолет в его руке. — Месье Жан, право слово, не пора ли перестать целиться в висок «старшему брату»?

Морда месье сохраняла прежнюю непроницаемость, и ствол в каменной деснице не дрогнул.

— Игнат Кириллович, следует ли понимать ваши улыбки и словеса как согласие отдать книгу?

— Разумеется, копию я оставлю себе, да? И вы обещали дать... гм... перевод. То есть я хотел сказать, что, когда у вас появится перевод, сделанный Жаном, вы мне подарите экземпляр, ладно?

— Будет у вас перевод, и деньгами я вам помогу, мы стая, как же иначе! Об одном прошу нижайше — не обижайтесь, достопочтимый брат мой, Игнат свет Кириллович, но пока я не возьму книгу в руки, буду подозревать вас в неискренности и до тех же пор старина Жан будет целиться в вашу дражайшую персону. Исчерпаете кредит доверия, и Жан, не задумываясь, спустит курок. Мы узнали самое важное, мы ВАС идентифицировали. Книгу не столь и сложно отыскать, зная, кто БЫЛ ее владельцем, и обладая даром наития, а также денежными средствами, временем и упорством, помноженным на желание.

Кабы в водительском кресле сидел нормальный человек, Игнат непременно прокомментировал бы его угрозы вслух с непременной усмешкой: «Блефуешь, сучонок». Но в кресле водителя сидит шизик — и усмехнулся Сергач отнюдь не высокомерно, и промолчал, и вспомнил полные отчаянной боли строки классика: «Не дай мне бог сойти с ума. Нет, легче посох и сума».

Едва у Сергача появился план дальнейших действий, едва он нашел ответ на вопрос вопросов «что делать?», как вновь возникла иллюзия ирреальности происходящего, похожая на то желание проснуться, что тормозило мозг в сарае-тюрьме. Когда же «мерс» свернул еще раз круто влево и впереди показались фигуры в сером, когда увидел желтый драндулет с синей полосой и ярко-синей мигалкой, когда заметил полоску шоссе, тогда и ощущение абсурдности происходящего мигом испарилось, а в душе вспыхнул знакомый огонек проказницы надежды.

Сергач увидел ментов через джентльменское плечо водителя и буквально титаническим усилием воли заставил себя не менять позу, не дергаться, не сверкать глазами. Менты и советских времен мусоровоз породы «козел», он же «луноход», загораживали выезд на асфальтированную двухполосную трассу.

Менты встречали приближающийся «мерс» профессионально равнодушными взглядами уверенных в собственном превосходстве служак, давно свыкшихся и с опасностями, и с трудностями будней правоохранительных органов. Старший, судя по размерам пуза и качеству лысины, вышел навстречу иномарке. Младший, судя по количеству прыщей под козырьком, лениво взял китель с капота «лунохода», набросил его на узкие плечи, нашарил во внутреннем кармане пачку «Примы», спичечный коробок нашел в кармане внешнем. Средний, с прыщиком на щеке и животиком, поправил лямку автомата у ключицы.

«О духи! Спасибо, что шизики не вняли моей просьбе и в руках у месье красуется никелированный ствол! О духи! Пусть мусора заглянут в салон, пусть увидят пушку!» — взмолился Сергач, коченея в крепких объятиях шалуньи надежды.

«Мерседес» мягко затормозил и остановился вполоборота к «луноходу» — передние колеса «мерса» на асфальте шоссе, задние на грунте лесной дорожки. За лобовым стеклом иномарки прикуривает прыщавый милиционер, припудри ему угри — и прям вылитый герой из телесериала «Убойная сила», один в один. Слева нагибается к окошку в водительской дверце пузатый старшой, чем-то смахивающий отдаленно на милицейского начальника по прозвищу Мухомор из бесконечного сериала «Улицы разбитых фонарей». И третий мент, с автоматом, тоже серийный, тоже из разряда типажей, воспетых телевидением, — этакий «агент национальной безопасности» подмосковного разлива.

Тонированное стекло автомобильной дверцы бесшумно и плавно опустилось, Мухомор нагнулся, заглянул в салон, Сергач перестал дышать.

— Уберете там все, — велел рулевой «Мерседеса» лысому Мухомору, сопроводив слово «там» движением большого пальца за спину. — Там приключился пожар, дождитесь углей и головешки заройте в лесу. Забор жечь не нужно, его оставьте себе. Дарственную на участок получите после того, как мой секретарь, — большой палец указал на немого, — примет работу. Оформим дарственную к концу недели.

— Угу, — кивнул мент, внимательно рассматривая пистолет в руке у секретаря Жана. Кивнул и взглянул мельком на Сергача, на грязную футболку Игната, замызганные шорты, коленки в ссадинах. — А этот ваш оборвыш не настучит?

— Какой «оборвыш», господин полицай? Где? В салоне нас двое — я за рулем, и мой секретарь на заднем сиденье.

— Угу, понятно. Э-э... вот еще какое дело. Э-э... хлопцам надо в подкинуть, э-э... надбавочку, э-э... премиальные. Вторые сутки хлопчики парятся, их бы э-э... поощрить.

— Шалишь, господин полицмейстер, — в голосе джентльмена зазвенел металл. — Господам полицейским выплатят по договоренности — деньги вместе с дарственной. И присмотри, голубчик, чтоб без мародерства мне! Что огонь не съест — все зарыть, иначе пеняй на себя, господин будущий землевладелец. Дай я вам сразу всю денежку, вы, обормоты, накушаетесь водочки вместо дела, знаю я вашего брата!

Затемненное стекло поехало вверх, чуть было не прищемив второй и тоже плохо выбритый подбородок Мухомора. Иномарка стартовала рывком,, молодой и прыщавый курильщик прытко отскочили к капоту «лунохода». Пыль из-под фирменных колес попала в ясны очи автоматчику, замутила отражение в зеркальце заднего вида, заклубилась, подхваченная ветерком.

«Ничего, — подумал Сергач, — авось по дороге встретятся и другие мусора... Хотя, если номера у „мерса“ с подтекстом, то... Черт! Не видел я номеров, жалко... А впрочем, лучше не рассчитывать на помощь извне. Никогда. Всегда надо на себя надеяться и только. Только на себя. Всегда».

— Игнат свет Кириллович, брат мой названый, куда мчать прикажете? Во град Москву, к вам на квартиру? На квартиру к вашей супруге? Где книга?

— В Москву не поедем. Книга в тайнике, в хозблоке посереди участка в шесть соток. Едем в садово-огородническое товарищество к черту на кулички. У вас есть карта Подмосковья? Дайте, я покажу, куда ехать.

7. Дикая роза

— ...стало первым моим приобретением на родине предков. Вторая покупка была поинтереснее — купил в букинистическом отделе Дома книги на Новом Арбате издание одна тысяча восемьсот пятьдесят шестого года, труд профессора Московского университета, фольклориста и этнографа Ивана Снегирева. Профессор Снегирев дешифровал употребленное вами выражение «у черта на куличках». Под «куличками» подразумевается церковь Кивра и Иоанна на Кулишах за Варварскими воротами близ Ивановского монастыря в Белом городе Москвы. Осенью одна тысяча шестьсот шестьдесят шестого в «нищепитательнице», то бишь в богадельне при церкви на Кулишах, объявился черт, то бишь бестелесный зловредный дух. Невидимый злой демон творил разные пакости, сбрасывал с постелей обитателей богадельни, кричал им разные гадости, и молва о демоне, то бишь о черте, дошла до царя Алексея Михайловича. Царственная особа велела священнослужителям молитвами действовать против злокозненного духа, но моления только разозлили черта, и лишь когда из Флорищевской пустыни привезли старца Иллариона, преосвященный сумел за десять недель изгнать нечистого обратно в геенну и...

Благородной внешности муж при галстуке-бабочке болтал всю дорогу. И, что характерно, болтал все более и более складно. Закрой глаза, чтоб не косили на вооруженного пистолетом битюга Жана, забудь монологи джентльмена в самом начале знакомства — и, честное слово, легко представить себя гостем приятного и обходительного, неглупого и начитанного, словоохотливого и душевного дворянина из времен прошлых, нынче ажиотажно модных. Цены в ему не было на тусовках так называемых «наполеоников» — молодых и не очень людей современного мещанского сословия, которые облачаются в наряды отшумевших эпох и устраивают балы по образу и подобию дворянских собраний.

«Маньяка Чикатило тоже, наверное, соседи и знакомые считали славным дядькой, — подумал Сергач. — А обрамленный в рамочку дагерротип Джека Потрошителя, так и не пойманного проницательными сыщиками девятнадцатого столетия, поди ж ты, висит сейчас где-нибудь над камином в фамильном имении у какого-нибудь почтенного лорда, и спесивый британец не подозревает, в какое чудовище превращался по ночам его давно почивший в бозе родовитый двоюродный дедушка... Блин горелый! Я даже имени вампира-шизика не знаю! Знаю только, что его „секретаря“ зовут Жан... Если немого действительно так зовут... Допустим, я убегу, свяжусь с Петровкой, тридцать восемь, настучу на маньяков, и?.. Ну да, конечно, жареные косточки в лесу найдут, мусора Мухомора определят на дыбу, однако... Однако джентльмен-вампир, судя по всему, шишка, и хрен его арестуешь по устному навету какого-то Сергача. У него капиталы, адвокаты, связи, и фиг ему устроишь принудительную психиатрическую экспертизу... А если он и правда замешан в нефтяном бизнесе, так вообще числится субъектом особо ценным для государственной казны... И гражданство у него, потомка эмигрантов, возможно, какое-нибудь французско-испанское, мать его в дышло канделябром!»

— ...Церковь находится в центре нынешней Москвы, недалеко от метро «Китай-город», а в период царствования Алексея Михайловича то была окраина. Оттого присказка «у черта на куличках» и означает «далекое место». Игнат Кириллович, гляньте-ка, подъезжаем.

Искомое товарищество ущербных огородников ютилось на границе с Тверской областью, к северу от столицы. Какой, казалось бы, это «север»? Так, одно название. Между тем солнце уж давненько за горизонтом, а в ночном небе белесый кисель, пародия на питерские «белые ночи». Скоро полночь, и, кабы не затемненное лобовое стекло, можно было бы и не подсвечивать фарами отвратительную дорогу через лес.

Мошкара роится в свете фар, комарики-камикадзе рвутся в салон, камешки цепляются за резину и барабанят в днище иномарки. Разгулявшийся к ночи ветер колышет верхушки деревьев, здесь в основном лиственных. «Мерс» ползет медленно, с черепашьей скоростью, и качественные амортизаторы проигрывают в борьбе с ухабами да ямами. Трясет и шофера, и седоков. Бетонные столбы вдоль... язык с трудом поворачивается, чтоб сказать «вдоль дороги», столбы накренились, будто завидуют славе башни из Пизы. На качелях проводов любопытные сороки взирают сверху на престижное чудо автомобилестроения, и понятно почему — отродясь в здешних пенатах не появлялось «Мерседесов». Да еще таких настырных. Здесь и трактора, случается, глохнут, а «мерс», сука, ползет, как танк вражеский, как вездеход какой, чтоб его...

«Вот бы застряли! Наплевать — Жан бы вышел толкнуть тачку, а я остался, или мы с Жаном вылезли, один хрен — появился бы шанс смыться. Хиленький шансик, а все же... А все же я бы не побежал СЕЙЧАС! Я бы воспользовался ситуацией и преумножил кредит доверия шизиков, чтоб, когда придет время, сыграть ва-банк и выиграть наверняка. Время действий скоро настанет, ох скоро! Лишняя кредитка ой как не помешает! Вот бы застрять сейчас!»

Увы, мечтам Игната не суждено было сбыться. «Мерс» пукнул выхлопом, и лес расступился, явив глазу пустошь с лоскутами «садовых» участков и прорву небесного океана с черным мазком туч.

— Помяните мое слово, Игнат Кириллович, быть грозе!.. Нуте-с, куда выруливать прикажете, брат мой? Поспешите с ориентацией, не то разверзнутся хляби небесные, пути земные размоет, и застрянем мы здесь... хм... здесь, у черта на куличках.

— Поспешность полезна только при ловле блох, и то не всегда. Дайте-ка я сориентируюсь, с зимы здесь... В смысле — последний раз наведывался сюда зимой. Новые зеленые насаждения, гляжу, появились с весны... Ага... прямо пока езжайте по обочине обихоженных территорий. Здешняя топонимика похожа на рыбий скелетик. Центральная улица-хребет, ответвления улочек, типа, ребрышек, чешуя зелени мешает с ходу сориентироваться... Ага, во-он, пятистенок с трубой, вперед, к нему. Это жилище сторожа, будем считать его рыбьей головой, там налево и тихим ходом по хребту, где дальше сворачивать, на какое ребрышко, я скажу.

— Очень образно, Игнат Кириллович, изъясняетесь, в стиле ОБЭРИУ. Вы мне все более и более симпатичны, мон ами. Сердце-вещун подсказывает — мы с вами непременно сдружимся, Игнат свет Кириллович.

— Мне в жене звякнуть. У вас, конечно, при себе мобильник, дали бы попользоваться, супругу успокоить, а то...

— Нетушки! — перебил поклонник обэриутов, одну руку оставил придерживать рулевое колесо, освободившейся поправил галстук «кис-кис», смахнул пылинку с накрахмаленного воротничка сорочки. — Вручите мне книжку и звоните куда вздумается, пока же...

— Пока же мне нет доверия.

— Нету, не обижайтесь. Всему свой черед, в том числе и отношениям в стае, построенным на доверии и взаимовыручке. Для окончания сей постройки надобен последний бумажный кирпич, надобна книга. Здесь сворачивать? Ах, о чем я спрашиваю?! Вокруг, как вы изволили выразиться, «рыбьего скелетика» сплошь леса, и все стежки-дорожки тянутся к рыбьей головке червячками. Пред нами отпечаток рыбы на подносе из глинозема в обрамлении зелени лесов, и звезды-дырочки еле виднеются в солонке Вселенной...

— И луна, — подхватил Игнат, — полная, зараза, и бледная, как баба на сносях.

— Пятерка вам, Игнат Кириллович! Ожидал, признаюсь, тривиального сравнения небесного спутника с головкой сыра, приятно ошибся. Куда дальше? Все прямо? По хребтине?

— Да, пока прямо.

Рыба тухнет с головы — в избушке сторожа оного не было. Шлагбаум в виде гнутой железной трубы открыт, заезжай, кому не лень, хоть в полночь, хоть за полночь. «Мерс» заехал в полночь, до смешного, ровно в 24.00, Игнат как раз взглянул через плечо джентльмена — «брата младшего» на часы, вмонтированные в приборную панель.

Четверть часа тому назад еще белесое, еще напоминающее о севере небо быстро темнело. Проклюнулись звезды, тучки с юга подтянулись ближе к дырке Полярной звезды, подкрались к бледной луне. Совсем-совсем скоро грозовая чернь завоюет полнеба.

«Вот бы дождь стеной, и всполохи молний, и раскаты оглушающего грома, и ураган, и все это сейчас, прямо сейчас», — размечтался Игнат, всматриваясь в подсвеченный прожекторами фар пейзаж.

Желтый свет фар залезал за сетчатые заграждения вокруг ветхих домишек с окнами, затянутыми парниковой пленкой. Редкие хибары могли похвастаться стеклами в рамах, и только однажды луч лизнул по боку отдыхающего на участке автомобиля, и то «Запорожца». И за оконными пленками, и за стеклами, как правило, темень — либо экономят огородники электричество, либо устроились ночевать засветло, либо пустует большинство хижин. Лишь за одним оконцем вроде бы померещилось свечение черно-белого телеэкрана, да за другим гавкнул пудель, да за третьим заплакал ребенок и свечкой вспыхнул ночник.

— Стоп, приехали! Назад сдайте, нам вниз по предыдущей улочке-ребрышку.

На углу предыдущей улочки бесхозная земля, сплошь заросшая молодыми березками, напротив — домик-грибок, его-то Сергач и запомнил, когда был здесь весной, и опознал по многоколенчатой трубе от печки-"буржуйки" да по антенне-"метелке".

Иномарка попятилась, развернулась и покатила вниз, под горку. Протекторы оставили след на невеликой куче песка у обочины, борта царапнули сухие прутики облепихи, потом погладили листья черной рябины. Чуть было не задавили кошку, стремительно перебежавшую светополосу фар. Едва не наехали передним правым колесом на россыпь битого кирпича, и Сергач наконец увидел живую изгородь шиповника. Хвала духам, цветет и здравствует дикая роза! Слава всевышнему, топор хохла-шабашника не касался живой ограды.

— Стоп! Прибыли. Взгляните — заросли дикой розы окружили хозблок, в нем, в тайнике под полом, спрятана книга. Она в железной коробке, а коробка в целлофане, все герметично и пожаробезопасно, книжка в целости и сохранности, гарантирую.

Пистолетное дуло уткнулось Игнату под ребра, в печень, Жан налег грудью на переднее пустое сиденье, изобразил на лице нечто среднее между гримасой боли и радости.

Джентльмен отвернулся от руля, сел вполоборота к Сергачу, скривив губы не то брезгливо, не то в усмешке.

— Вы не предупреждали, Игнат Кириллович, о препятствии в виде запретного растения. Почему вы умолчали о шиповнике? Почему?

— Разве? — Игнат вскинул брови, сморгнул. — Разве я про шиповник не говорил? Помилуйте, вы разве не помните? Вы еще мне в ответ про Жана рассказывали, про его страсть к дикой розе. Я еще...

— Не помилую! — жестко оборвал шизофреник. — Вы не обмолвились о том, что книга под защитой дикой розы!

— Да! Да, я мог запамятовать и не сказать о главном, признаюсь! Однако войдите в мое положение, не каждый день проходишь, как вы ее называете, «селекцию». И не каждый день у виска свистит серебряная пуля! И вообще, я не ел с утра, в желудке, пардон, ежики сношаются, а в правый бок, сами видите, ствол давит. Где гарантии, что вы меня вообще не кончите, получив книгу? Обещаете вы, извините, многое, а...

— Пусть! Пускай вы запамятовали предупредить об ограде из дикой розы, но от кого, потрудитесь объяснить, растения оберегают кладезь. От кого защищают? Почему?

Игнат ждал подобного оборота в разговоре, а на ОЖИДАЕМЫЕ скользкие вопросы прорицатель Сергач отвечать умел. Прорицая экзальтированным дамочкам разнообразно высокого достатка, Сергач поднаторел напускать словесного тумана, в коем, при желании, легко углядеть все, чего душе угодно, любую, образно говоря, галлюцинацию.

— От кого шиповник защищает книгу? — переспросил Игнат тихо, почти шепотом. Вздохнул. Выдержал отменно выверенную паузу. — Разве вы сами не понимаете? Давайте поговорим на эту весьма щекотливую тему спокойно и обстоятельно после того, как я принесу книгу и Жан уберет пистолет. Договорились? После того, как вы мне станете по-настоящему доверять, мне и моим словам, согласны?

Сумасшедший собеседник взглянул пристально в честные глаза Игната. Плотно сжатые губы больного шевельнулись, изогнувшись в полуулыбке.

— Не надейтесь, Игнат Кириллович, спрятаться за кустами дикой розы. Отсидеться за живыми редутами у вас не получится. Жан отличный стрелок, участок простреливается и...

— Перебиваю Вас, простите. Я не собирался и не собираюсь прятаться, клянусь. — Сергач и правда не собирался играть в прятки с маньяками столь примитивно. Гораздо разумнее сначала побегать наперегонки, а уже потом переходить к другим играм.

— Ладно, — произнес «вампир» медленно, с расстановкой, — ладно, поверю вам, ладно...

Сановный водитель отвернулся, взялся за рычаги, поставил ноги на педали, «Мерседес» попятился, отъехал подальше от живой изгороди и повыше, — как уже отмечалось, улочка вела под горку. Наконец их благородие выключили мотор, сказали что-то длинное по-французски, затем на родном наречии:

— Ступайте, Игнат Кириллович, принесите книгу.

Ствол перестал давить в печень, отодвинулся. Игнат вдохнул полной грудью, с откровенным облегчением, почти радостно, почти свободно.

— Поторопитесь, Игнат Кириллович.

— Вряд ли получится найти в сумерках ключи от двери под ступенькой у входа в хозблок, поэтому не удивляйтесь, когда я начну взламывать дверь.

— Я редко удивляюсь, а Жан тем более. Поторопитесь, аромат дикой розы проникает в салон, и мне уже немного не по себе.

— О'кей, я быстро.

Первым вылез из машины Жан. Немой лез задом, не переставая целиться в Игната. Вылез, остановился, придерживая дверцу, удерживая цель. Игнат выбирался навстречу пистолету. Голые пятки коснулись холодной земли, футболку на груди сморщил ствол. Закрылась автомобильная дверца, ствол отстранился, немой положил Игнату на плечо левую руку, развернул Сергача спиною к себе, лицом к живой изгороди, подтолкнул, разрешая сделать шаг, еще один, и стиснул плечо пальцами, приказывая остановиться.

А на воздухе-то душновато. Кондиционер в тачке избаловал кожу и легкие прохладой. Открытый всем ветрам воздух пахнет резко и терпко. И ветер так удачно дышит прямо в лицо запахом дикой розы. Легкая дрожь в пальцах на плече не иначе свидетельствует об аллергических реакциях немого на запах цветущего шиповника. Это хорошо, что у него дрожат пальцы, очень хорошо.

Вздрагивающие пальцы разжались, Сергач оглянулся — немой сел на капот «мерса», поджал колени, помог себе левой рукой и слегка неуклюже, но быстро взобрался на возвышение капота. Под толстыми подошвами протестующе затрещала автомобильная твердь, немой осторожно выпрямился во весь рост и сделался похожим на памятник, на надгробный.

Левая рука громилы на капоте махнула: мол, двигай, Сергач. В правой качнулось пистолетное дуло, погрозило, будто пальцем, дескать, не балуй, типа, мне сверху видно все, ты так и знай. Игнат кивнул в ответ и пошел вдоль живой колючей изгороди.

Погасли автомобильные фары, Сергач споткнулся, чуть не упал, схватился машинально за веточку шиповника, наколол ладонь. Три секунды Игнат моргал, привыкая к темноте, и матерился шепотом, тряся ладошкой, продолжил шагать медленнее, осторожнее касаясь листиков дикой розы. Гонимые ветром тучи закрыли лунный лик, и темно-серый сумрак сменила чернота ночи. «Немой будет стрелять на слух, — думал Сергач, теребя пушистые веточки. — Это хорошо, что он ориентируется в основном на слух, очень хорошо».

Поцарапанная ладонь коснулась реек калитки. Совсем калитка заросла, где там у нее засов или что — фиг нащупаешь, сплошь шипы да невзрачные цветочки скромной родственницы царицы цветов. Калитку Сергач открыл ударом ноги. Ляжку царапнул, пятку отшиб, зато соглядатаи слышат и понимают — спешит Игнат Кириллович, как и обещал.

Войдя боком на делянку в шесть нищенских соток, Сергач сумел-таки разглядеть могилки-грядки, заросшие сорняком. Проваливаясь по щиколотку в рыхлость грядок, доковылял напрямик до проплешины у дощечки-ступеньки перед запертой дверью в хозблок. Огляделся, насколько позволяла темень, высмотрел супергрядку справа, похожую на братскую могилу. Длиннющая и широченная, поросшая лебедой, она вытянулась аж до самого угла хозблока. Отлично. За углом лебеда пожиже, и далее кусты шиповника. То, что надо, то, что доктор прописал.

Ключ под ступенькой Игнат искать и не пытался. Примерился к дверной ручке. Нет, не выдержит ржавая ручка-скобка сильного рывка, шурупы вырвет — и дверь не откроется. Но в щель между дверью и косяком вполне можно просунуть пальцы, пролазят. В щели полно какой-то липкой грязюки, однако не до чистоплюйства. Влезли пальцы, зацепили дверной торец. Теперь круче развернуться спиной к грядке — братской могиле, задрать ногу и упереться левой пяткой в выступ косяка. Все, можно дергать.

Игнат посмотрел через плечо на темный силуэт немого, возвышающийся над черной массой живой изгороди. Силуэт мало различим в окончательно накрывшей землю ночи, но услужливое воображение мигом нарисовало и оба чутких уха стрелка; и пистолет, зажатый в обеих руках. Игнат отвернулся.

Глубокий вдох, резкий выдох, рывок! Замок сорвался, дверная панель дребезжит, поддалась, Сергач отталкивается левой пяткой от косяка, правой от земли, разжимает пальцы и падает в лебеду на мякоть грядки.

Дверь, распахиваясь, бьется о стенку — трах-тарарах, в полсотни децибел, а Сергач бесшумно — шелест лебеды не в счет — перекатывается через голову — кувырок назад и в сторону, в сторону хозблока, к углу.

Черт! Показалось, что в бок воткнулся гвоздь! Но это не гвоздь, это памятка от одного козла, отборного, племенного, который в прошлом году, весной, поломал Игнату ребра. Кости давно и успешно срослись и совершенно не беспокоят, ежели не злоупотреблять кувырками, однако выдрессированное Мастером Тхыу Тхыонгом тело забыло в критический момент об ограничениях, и в боку ломануло так, что в глазах заискрило. Ломота в ребрах после прыжка с забора — щекотка по сравнению с нынешней болью.

Меж тем былая дрессура не подкачала — в боку зажглось, в глазах полыхнуло, а кувырок завершился уже за углом, уже вне зоны досягаемости серебряных пуль.

Выучка поставила Игната на ноги, намеченная программа действий продолжала самореализовываться вопреки пыточному гвоздю в боку и фейерверку в глазах.

Еще более смещаясь за угол, прячась за преградой, Сергач в три прыжка пересек полянку с жидкой лебедой и прыгнул в четвертый раз, разворачиваясь спиной к пахучей массе шиповника. Вломился в колючую биомассу выставленным задом, сгорбившись, обхватив руками голову, оберегая глаза, лицо.

Шиповник нещадно драл футболку, цеплялся к шортам, резал кожу, но, хвала духам, пытка закончилась быстро. Сергач выкарабкался на улочку, параллельную той, где встал «мерс», и побежал вниз по пустой улочке-ребрышку, держась за ребро, прихрамывая.

Футболка вся в надрывах, в дырках, плечи и предплечья, ляжки и голени расписаны десятком красных мазков-царапин, на левую ногу больно наступать, чувствительно левую стопу уколол, наступив на сухую иглу-колючку, и все же множество мелких колото-резаных ранок лучше одной сквозной от пули.

Удалось! Получилось обмануть немого стрелка! Нулевой этап многоборья пройден, впереди лес в конце отнюдь не беговой дорожки, настало время для гонок на выживание.

Взревел моторами «мерс» сзади слева, метрах уже в ста пятидесяти за спиной. Уже спрыгнул, конечно, Жан с капота, стрелок уже в салоне, рулевой маньяк жмет на газ, а Сергачу до леса еще бежать и бежать.

Свистит воздух в ушах, пока воздух, пока не пули. Дышать некогда, но это пустяки по сравнению с рывком в противогазе, когда дышать было нечем. Боль в боку сжалилась и отпустила, а на колючую резь в левой стопе можно и наплевать. И бежится под горку быстро, и первая удача окрыляет.

Сзади вспыхнуло зарево фар. Хочется оглянуться, глянуть через плечо, так и тянет... Рев мотора ближе с каждой сотой секунды, но и лес все ближе и ближе. Сергач быстрее заработал ногами, но и у автомобиля колеса крутятся с ускорением. «Мерс» мчится по первой дорожке, по второй финиширует Сергач. У мотора силы лошадиные и их много, у Сергача только сила воли и совсем не спортивная злость. Хвала духам, забег-заезд происходит вовсе не на стадионе, что в итоге и спасает человека-спринтера.

Не рассчитал! Не рассчитал сил маньяк за рулем! Слишком сильно давил на газ, слишком много виртуальных лошадок впряг в автомобильную тягу. Занесло! Занесло «мерс» на повороте у финишной колеи, у колеи, что огибала территорию садово-огороднического товарищества, в которую упирались все ребрышки-улочки. «Мерс» обогнал-таки Сергача, но в поворот не вписался, не выскочил наперерез, хоть и хватало места! Провалилась машина передним правым колесом в ирригационную канавку! Иномарка здорово накренилась, мать ее! Эх, еще бы чуть-чуть — и перевернулась бы машина!

Под сладкую музыку аварии, под аккомпанемент надсадно взвывшего мотора и скрежет рифленой резины о земляной край канавки-ловушки, Игнат мелькнул в косом свете фар и скрылся в подлеске. Мотор «мерса» заглох, клацнула, открываясь, автомобильная дверца, вдогонку бегуну грохнул выстрел. Как будто немой выругался при помощи пистолета, не имея иной возможности. Пуля ушла в никуда, в ушах лишь шелест березовых листьев и никакого пулевого посвиста. Словно вениками хлещут березки по мокрой от пота, разгоряченной коже, и в этой парилке надо выдержать по крайней мере еще минут пять, надо продолжать бег в том же темпе, бежать, бежать, не жалея себя, ибо, если догонят маньяки, они-то не пожалеют ни пуль, ни ярости. Вперед!

8. Восемь часов с минутами до расстрела

Игнат попробовал представить, как выглядит со стороны, и улыбнулся. Мастер Фам Тхыу Тхыонг учил черпать дугой улыбки резервы силушки из организма. «Когда мы сражаемся, — учил Фам, — мы смеемся». Еще Фам учил мочиться на ноги во время долгих пеших переходов и возмущался, замечая кривые ухмылки подопечных, говорил строго: «Даже наш президент, дедушка Хо, не брезговал делать это в походах!» А другой приятель Сергача, фанатевший на йоге, рассказал однажды о методе ментального обезболивания при помощи воображаемых вод священного Ганга. Не той реальной речки, что протекает в Индии, а Божественной Реки, которая берет начало на Небесах и впадает в Великое Ничто. Простой и, между прочим, эффективный метод — надобно только представить болящую конечность опущенной в Священный поток и почувствовать, как волшебные воды вымывают, уносят боль.

Все вышеперечисленные рецепты и методы Сергач уже испробовал, но ничуть не меньше помогла и смекалка — Игнат разорвал пополам футболку и обмотал хлопчатобумажным тряпьем голые стопы, прополоскав их предварительно в повстречавшемся на пути лесном прудике, а потом уже и в воображаемых водах священного Ганга. В том же прудике вымыл руки после втирания в голени природного эликсира, коим не пренебрегал и легендарный дедушка Хо. Оперся на посох, готовый продолжить путь, и улыбнулся особенно широко, представив себя со стороны, — гусь, блин, лапчатый, честное слово! Весь в царапинах, будто его ощипали, с посохом, будто с вертелом, с потной мочалкой вместо шевелюры! Где? Возле мини-пруда в глуши лесов! Почему? Убегал от вампиров! Ей-богу, обэриуты отдыхают! Абсурд полнейший, обхохочешься, ежели забыть о взрыве колбы со сжиженным отравляющим газом в другом уголке Подмосковья и о людях, которые не дожили до взрыва, потому что очень хотели выжить.

Игнат стер улыбку вместе с капельками пота тыльной стороной ладони, оперся на полутораметровый, тяжелый и немного кривой посох и пошел куда глаза глядят.

Глаза глядели в темноту с предрассветными оттенками серого. Над головой громко шелестели верхушками деревья, перешептывались, обсуждая разгон ветрами демонстрации туч. Грозы так и не случилось, а жаль — ночь, увы, не дышит прохладой, и дождичек ой как бы не помешал.

Нудный шелест листвы поначалу ужасно раздражал Сергача, шепот леса не давал определить на слух, бежит ли немой вдогонку или ограничился стрельбой наугад по подлеску. Неизвестность подгоняла, и в первый час свободы Сергач редко позволял себе сбиваться на шаг. Ему везло — всего однажды ушиб не сильно пальцы правой ноги о невидимую корягу и падал, споткнувшись, всего два с половиной раза, два раза на бок и один на четвереньки. Потом сообразил подобрать посох и сменил бег трусцой на шаг. А спустя минут сорок набрел на прудик и устроил привал. Привалился спиной к ближайшему дереву, сунул уставшие стопы в воду и дремал с четверть часа, вспоминал все, какие знает, приемы и методы восстановления сил...

Уходить от прудика не хотелось, но шагать в обмотках, опираясь на посох, было не в пример легче, чем рисковать голыми пятками при каждом шаге или шарить перед собой дубиной, как тросточкой слепого. А совсем-совсем скоро начнет стремительно светлеть и увеличатся шансы заметить, найти тропку или дорожку, отыскать путь из лесу к открытым пространствам, к людям.

Сергач старался не загружать голову вопросами планирования дальнейших далекоидущих планов, выйти бы из лесу, — ведь кончится же он когда-нибудь, чай не тайга, — а там видно будет, авось чего да придумается путное. Вертелась на задворках сознания мыслишка-мечта о телефоне, к которому нужно стремиться в первую очередь, о связи, мобильной или проводной, с Москвой, с Инной, и все, и более никаких посторонних мыслей, остальные о насущном, о сиюминутном — с какой стороны вон ту березу обойти, с которой — эту осину, как бы не начать кружить, как бы держать курс прямее и уменьшить амплитуду шатаний до минимума.

Лес закончился внезапно. Сергач будто из-за кулис вышел на авансцену под шуршание занавеса листьев. Впереди вспаханный холм под светлеющим куполом неба, борозда за бороздой расчертили возвышенность словно ряды кресел в зрительном зале. Близкий горизонт аккуратно обозначен алой полоской, за холмом начинается рассвет. А справа и слева обработанную крестьянами земляную шишку обнимают леса, и, ежели по уму, надо бы вернуться в кулисы листьев, обойти холм лесом, заглянуть за его край осторожно, но мочи нет снова слушать шелест-шепот деревьев и передвигаться вприглядку, обмотки с ног хочется снять, хочется пройтись по полю, по взрыхленной, мягкой земле и быстрее взобраться на холм, поближе к свету, к солнцу.

Сергач сорвал со стоп обрывки футболки, подумал немного и бросил дубину-посох. Начало восхождения на вспаханный холмик обрадовало — оказалось, что вздыбленное поле засеяно морковкой. Игнат выдернул пару моркови, выбрал большую, долго и старательно очищал ее от земли, невольно замедлив шаг и предвкушая вкус сладкого овоща. Однако как ни старался изголодавшийся Сергач, а вместе с овощем на зубах захрустел песок и недожеванную морковку пришлось выплюнуть. Отплевываясь, Игнат взобрался на холм, огляделся.

Внизу долина, вся паханая-перепаханая, вся покрытая туманами, будто снегами. Далеко-далеко сквозь туман пробивается широкая полоска ярко-красного света и первые желтые лучи. На небе размазаны ветром клочья туч. Вообще-то красотища. Перенеси какой живописец этакую красотищу на холст, и эстеты процедят сквозь коричневые от курева зубы: «Фи, лубок». Сергач себя к эстетствующему сообществу не причислял, упаси боже, но и он сморщился, взирая на примитивные красоты природы. Ни хрена конкретного не видать за туманами, одно сплошное благолепие, и куда дальше идти — черт его знает.

Напрягая зрение, Игнат различил в глубине туманных просторов темно-зеленые пятна, островки леса. Возле ближайшего, километрах в нескольких, островка померещилась змейка реки и маячок костра. Или не померещилось? Фиг поймешь — снежную белизну туманов тормошит ветер, что весьма способствует возникновению миражей. Но вот опять мелькнул огонек. И снова скрылся за туманом, и вновь подмигнул.

Ноги сами понесли в сторону огненного маячка. Кто может коротать ночку у костра на берегу речки, на кромке лесного островка? Ну конечно, туристы! Нынче представители малобюджетных слоев населения редко ходят в походы, и вообще нынче в походы не «ходят», а ездят, и велика вероятность, что помимо тачки, любители ночной рыбалки обеспечены и мобильными средствами связи. Главное — не напугать романтиков рыболовов собственным диковатым видом, соврать убедительно, типа, тоже приехал на пикник, отлучился за березку отлить и заблудился по пьяному делу, и плутал, плутал, пока в поле не вышел. Кошмар, короче, и анекдот.

«Неужели повезло?» — думал-гадал Игнат, настраиваясь на подходящий для общения с туристами лад, репетируя походку не до конца протрезвевшего обормота и улыбку безобидного выпивохи породы «рубаха-парень».

До ушей донеслось бряцание гитары, до ноздрей — запах жареной рыбы и запашок водки. Если прислушаться, едва, но уловимо журчит вода, а если принюхаться, чуть, однако попахивает бензином.

Игнат, пошатываясь, вживаясь в роль, спускался по бороздам-ступенькам в низину, звуки и запахи становились отчетливее с каждым шагом, но пелена туманов, как задымление на съемочной площадке, по-прежнему заслоняла костер. Игнат ориентировался на размытое свечение, шагал все быстрее и быстрее, и все расхлябаннее. Вот уже и гитара смолкла — мелодию, кстати, Сергач так и не угадал, лишь понял, что гитарист играть умеет еле-еле, — вот уж слышны приглушенные голоса, наверное, и поступь Сергача услышали у костра, голоса тревожные, вот они смолкли, и вот наконец-то порыв теплого ветра сдул завесу туманов, Сергач сбился с шага, остановился.

Ершики с пескарями, нанизанные на гладкий ивовый прут, и правда жарятся над огнем. Языки пламени отражаются в полупустой водочной бутылке. Детали Игнат угадал по запаху верно, в остальном ошибся. Вовсе не городские туристы расселись вокруг костра, а деревенские тинейджеры. До фига тинов — около десятка пацанов от сущей мелкоты до лбов прыщавого возраста и две пацанки, ровесницы Джульетты. Водочная бутылка в руке с наколкой у самого рослого. Гитара на коленках у меньшей из Джульетт. На гитаре красуется переводная картинка с культовым ликом Земфиры. На заднем плане, за костром, валяются сваленные в кучу велосипеды и гордо стоит мопед.

Две дюжины глаз, из которых половина пьяненькие, смотрели в бегающие глаза Сергача. Племя молодое, незнакомое решало, как реагировать на появление разбитного дядьки в городских шортах. Секунда взаимного рассматривания зависла тягучей каплей.

— Ребяты!.. — Сергач вернул на место отвисшую челюсть, расплылся в отрепетированной улыбке. — А я, ребяты, пьяный сегодня, я гуляю!.. — Сергач пошел к костру, стараясь шататься и размахивать руками посмешнее. — Сын у меня родился, во как! Ну-кося, ребяты, дайте-кося дяденьке шестиструнную! Дяденька в ресторане работает, в оркестре! Эх, ребяты, найти б, где я пиджак с деньгами потерял, я в вас всех угостил! Бабок в пинджаке немерено!..

«Что я несу, идиот?!. — подумал Игнат, расшаркиваясь перед пацанкой с гитарой, жестами умоляя дать ему инструмент. — Какой, на фиг, „пинджак“? Я ж в шортах! Кто ж с шортами пиджаки носит?..»

— Манька, дай чуваку гитару, — приказал рослый пацан с водочной бутылкой и обратился к Сергачу: — Слышь, отец, а где пиджак-то забыл?

Хвала духам, условности моды подмосковной подростне были по барабану.

— А там, — Игнат беззаботно махнул рукой. — Фигня, пацаны! Я в город позвоню, и Косой на «волжанке» ящик конины сюда привезет, спорим? — Одной рукой взяв гитару за гриф, другой Игнат хлопнул по карману шортов. — Блин! — Хлопнул по второму карману. — Блин горелый! Я, блин, мобилу посеял, «Моторолу»! А ну и фиг с ней! Найдете, пацаны, откуда в столицу позвонить, и с меня яшик конины, о'кей? Подвинься, Маня, дай-кося плюхнуться музыкантеру на филей! От так! От, ништяк! — Сергач втиснулся между пацанкой Маней и бритым на-лысо пацаненком лет восьми. — Послушайте-ка, чуваки с чувихами, классику. — Игнат тронул струны. — Блин! Гитара, блин, расстроена, а ну и фиг с ним! Зэ Битлз, классика, музыка моего детства! Зацените!

Игнат лихо сбацал первые аккорды «Желтой подводной лодки», удивляясь, что пальцы помнят все гитарные премудрости, и запел разухабисто:

— В той дере-е-евне, где я рос, шизану-у-утый жил матрос, он все вре-е-емя говорил про како-о-ой-то субмари-и-ин... Оба!.. У них желтый, у нас красный субмарин, отличный субмарин, советский субмарин...

...Полчаса спустя Игнат трясся, сидя на багажнике Васькиного мопеда. Васькой звали старшего пацана, того, который заведовал водкой и отдавал приказы. Васька угостил Игната глотком сорокаградусной и, хитро подмигнув, отправил группу мелких пацанчиков по следам Сергача на поиски пиджака с бабками и «Моторолы». Разумеется, если бы следопыты действительно нашли якобы потерянные вещи, то фигу-две Игнату чего бы то ни было вернули, все, само собой, досталось бы сметливому Ваське. С Игнатом Васька заключил устное соглашение — он, Василий, обеспечивает телефонную связь, а чувак-гитарист гарантирует ящик коньяка в Васькину пользу. Пацанкам и большинству земляков подростковый лидер велел оставаться у костра, дожаривать рыбу, двоим приближенным дал команду в седло, и сейчас за мопедом следовали велосипедисты, вовсю наяривали педали, но все равно отставали.

Солнце минут несколько как выползло из засады за горизонтом, светило угрожало еще одним днем африканской жары. Ветер, солнечный прислужник, разметав остатки туч, угомонился. Туманных испарений полей как не бывало. В поднебесье ведут воздушный бой с насекомыми ласточки-перехватчики, а в обмелевшей речушке плещется рыбешка. Проезжая тропинка виляет, соответствуя изгибам реки, и каждый поворот кажется Сергачу последним, кажется, что мопед вот-вот сорвется с кручи.

После глотка водки у Сергача жжет в желудке, однако сто граммов помогли более убедительно лицедействовать. На совсем трезвую, замороченную голову изображать пьяное веселье было непросто. Глоток спиртного расслабил, но уже на втором рискованном повороте легкий хмельной транквилизатор прекратил действовать. «Не хватало еще разбиться вместе с пьяненьким мотопедистом», — подумал Игнат, оглядываясь на велоэскорт, отдаляющийся все дальше и дальше.

Ага! Вот и мостик через речушку. Васька предупреждал — повезет «отца» на станцию «кругаля» родной деревни, через мост и полем минут двадцать на полной скорости. Свернули на мост, чудом не грохнулись, свернули на узенькую до безобразия тропинку поперек бороздок с морковкой, мопед пукнул, и его мотор выдал все, на что способен. Велосипедисты сзади стали еще быстрее уменьшаться в размерах.

Станционный поселок показался гораздо раньше обещанных двадцати минут. Незнакомый Игнату поселок, весной они с Ангелиной добирались до участка в рамочке из дикой розы с другого железнодорожного пункта. Приближающийся со скоростью сорока километров в час поселок мог похвастаться каменным двухэтажным зданием, роскошными яблоневыми садами и сельскохозяйственными препятствиями на подступах. Железная дорога проходила по насыпи над окружившими поселение частными огородами. Другая дорога, проезжая, прорывалась, буквально проламывалась сквозь зону огородов с границами неприступными, как государственные. Брюссельская капуста отгорожена от посадок картофеля колючей проволокой, картошка отмежевалась от свеклы рвом, подсолнух за рвом защищают куски фанеры, и на каждом огороде по пугалу.

Мопед свернул и по краешку «ничейного» морковного поля, мимо парада частных пугал, поехал к единственному въездному-выездному пути для колесного транспорта. Объехали земельный надел с трехметровой кукурузой, и Сергач увидал ментовский «козлик» у верстового столба. И даже мента в бронежилете, с автоматом, прищурившись, разглядел. Хлопнул мотопедиста по плечу, прокричал ему в ухо:

— Васек! Давай как-то по-другому в село заезжай, а?! Мусора нас точняк стопорнут! Я, блин, пьяный, без документов, мне с легавыми базар не в дугу, чуешь?!.

— Не ссы, отец, отмажу! — проорал в ответ Васька. — Мой братуха участковым горбатится, я со всеми нашенскими мильтонами пил. Другого-то путя до станции к телефону нету ни хера, только по шпалам...

Ну, что ты будешь делать, а? От предчувствия нехорошего в груди щемит, но не прыгать же, в самом деле, с мопеда, и не дергать, как заяц, по полю неведомо куда, правда? Да и поздно прыгать-то, мопед-тарахтелку мусора на дороге услыхали раньше, чем Сергач их увидел. Ишь, автоматчик в бронежилете пялится на приближающийся мопед, пыхая сигареткой. Дверца в «козлике» открылась, второй мусорок вылез из мусоровоза. Второй, хвала духам, без автоматического оружия, однако с кобурой на ремне и с рацией в руке.

«В конце концов, их только двое. Васька не в счет, пацана приструню без проблем», — подумал Игнат, глубоко вдохнув, резко выдохнув.

Подъезжая к ментам, Вася заглушил тарахтящий моторчик, затормозил резко, вывернув рогатку руля и взрыхлив дорогу подошвами китайских кроссовок. Мопед сильно качнуло. Сергач чуть не свалился с багажника.

И опять, как давеча, менты оказались удивительно похожи на актеров в образе милиционеров. На сей раз на великих актеров, на образы из черно-белого киношного прошлого.

— Здоров, — кивнул ментам отрок. — Не признали? Я Лехи Сидорова брательник, младший. Чего дежурите с утра пораньше? Ловите кого?

— А ты чефо, сопля, спозафанку катаефся? — спросил мент в бронике, пыхтя сигареткой.

Старший по возрасту и по званию мент курил цигарку без фильтра, вставленную в толстый костяной мундштук, и говорил из-за помехи во рту неразборчиво, кривя губы. Отними у него курево, сними с него бронежилет, автомат, понизь его в звании, накинь годков этак пятнадцать, и получится остро положительный киногерой, товарищ Анискин, один в один.

— А я дачника на станцию звонить везу, — объяснил юный мотопедист охотно. — Дорогой, вишь, сорвался дачник с мопеду, вишь, царапанный весь, может, еще в медпункт заедем.

— Закфыта станция, фано едете, — старший мент посмотрел на запястье, на циферблат «Командирских». — Полпятофо, станция ф полфестого откфоется, медпункт ф...

— Иваныч! — перебил старшего мусорок с прямоугольником портативной японской рации в заметно дрогнувшей руке. Этого типчика хоть сейчас записывай в шоу двойников, точь-в-точь молодой актер Золотухин в роли Хозяина тайги. Только что он лениво изучал раскрасневшуюся Васину физиономию, только что начал визуальное обследование Сергача и сразу дернулся всеми членами, сразу потянулся к кобуре у пояса. — Глянь, Иваныч! У дачника бровь со шрамом, как у нас в ориентировке! Гражданин дачник, а ну-ка, слазь с мопеду! Как фамилия?

— Моя? — показно удивился Игнат, сползая с багажника. — Мужики, я скажу, только, чур, вы не смейтесь, лады? — Загребая ногами, пожимая плечами, Игнат пошел в обход мопеда к ментам, точнее, к старшему в броне и с «Калашниковым». — Папандопуло моя фамилия, папа мой грек по национальности, Артур Эдипович я. Спасу нет, блин, кому ни представишься, все, блин, ржут! Спасибо, хоть вы не засмеялись. Душевное вам за это гран мерси, мужики! А то обидно, блин...

Болтая без умолку, Сергач выразительно мотал головой, покачивался из стороны в сторону, скупо жестикулировал вялыми, расслабленными руками, изображал пьяного и одновременно мешал служителям закона рассматривать свои особые приметы. Меж тем бдительному мусорку рация мешала справиться с кобурой — переложить японский приборчик из правой в левую пятерню он не сообразил, ковырял застежку кобуры левой рукой, смешно оттопырив локоть. А бронированный Иваныч знай себе чадил сигареткой, прикусив мундштук вставными, как успел заметить Игнат, протезами челюстей с неправдоподобно белоснежными рядами пластмассовых зубов. Кусал кость пластмассой и медленно шарил пальцами по боковине автомата, поглядывая с недоверием то на суетливого напарника, то на расхлябанного «дачника». Не иначе, множество раз за годы службы участвовал Иваныч в операциях типа «Перехват», дисциплинированно потел в бронике, терпел тяжесть автомата на плече, но ни разу на его ментовском веку так ничего и не перехватили возле огородов в окрестностях захолустного полустанка.

— ...Горелый блин, мужики! В натуре, прав был Михаил Сергеич, запрещая водяру. Эко я, блин, нажрался, ноги, честное слово, не держат.

Сказавши про ноги, Игнат талантливо имитировал потерю равновесия и его судорожный поиск, широко шагнул, оказался на расстоянии вытянутой руки от Иваныча и вытянул руку, выбросил ее вперед и вверх, «выстрелил» рукой, метясь открытой ладонью в торец мундштука.

Попал! Ладошка смяла цигарку, костяной мундштук сломал пластмассу искусственных зубов, мент рефлекторно схватился обеими руками за разбитые вставные челюсти, автомат качнулся на лямке, и Сергач поймал оружие за цевье, дернул.

Лямка, на которой болтается автомат, зацепилась за бронированное плечо и порвалась с треском. Сергач подхватил оружие, отскочил назад и в сторону, щелкнул скобой предохранителя, нашел пальцем спуск и, прицелившись в мусора с рацией, крикнул:

— Расстреляю на фиг! Кобуру! Кобуру не трожь, расстреляю! Мне надо срочно связаться с Москвой, ясно?! Не поможешь, пришью на фиг! Понял?!

Мусорок с рацией ошалело выпучил глаза, но продолжал ковырять левой застежку кобуры.

— Я кому велел кобуру оставить в покое! Быстро!

— Нету, — замотал головой мусорок, — нету патронов...

— Тем более руки вверх! Живо!

— В «калаше» патронов нету. Рацию импортную выдали, пистолет новый дали, а с боеприпасами к автомату напряженка...

В следующие секунды произошло одновременно несколько, целый калейдоскоп событий: Иваныч выплюнул осколки вставной челюсти и обломки костяного мундштука, замычал, как марал во время брачных игр, сжал кулаки; в поле зрения появились отставшие пацаны велосипедисты; Васек завел мопед и навис над рогаткой руля с выражением отчаянной решимости на сопливой физиономии; мусорок расстегнул кобуру, вцепился пальцами левой в рукоятку пистолета «вектор», а в его правой руке заработала рация.

— Слышу вас. Первый! — мусорок прижал рацию к подбородку. — Объявленный в розыск тута! Тута он!..

Размахивая кулаками, Иваныч попер на Игната: мусорок-радист вытащил пистолет; Василий ринулся на таран двуличного «дачника».

Разгон у мопеда слабенький, однако Сергач едва успел отскочить от атаки передним колесом, бросил автомат в Иваныча, присел, уходя с директрисы возможного пистолетного выстрела. Благоприобретенные стараниями Мастера Тхыу Тхыонга инстинкты швырнули тело кувырком под ноги бдительному мусорку с пистолетом «вектор». Сломанные в прошлом году ребра, будь они неладны, в отместку за бессознательное действие наказали организм острой болью в боку, и потому толчок пальцами в паховую область мусорку с «вектором» вышел не столь резким, как хотелось. Впрочем, точное попадание в цель с лихвой компенсировало прочие недостатки тычка.

Младший по званию участник операции «Перехват», получив травму гениталий, выронил импортную рацию и новенький пистолет, а у Сергача полыхнула в боку боль. Аж в ушах звон от этой проклятой боли, аж в глазах черно. Так черно, что Игнат не увидел мастерского разворота мотопедиста Васи, прозевал повторную моторизованную атаку.

Переднее колесо мопеда ударило Игната в болящий бок, Вася перелетел через руль, упал на охнувшего Игната, накрыл его, опрокинул... Пацаны-велосипедисты мчатся наперегонки, готовые повторить подвиг лидера Василия. Размахивая автоматом, как дубиной, прет к куче-мале марал Иваныч. Мусорок с травмой в паху, и тот находит силы, чтоб замахнуться ногой...

Били Сергача не очень долго и не особенно чувствительно. Трое подростков и двое ментов мешали друг другу. Обидно, что в ахиллесову пяту организма, в ребра, герой Василий умудрился добавить коленкой и что автоматным прикладом попало по затылку. Кабы не эти попадания... А впрочем, любой мужик после драки обязательно скажет: «Если в они не... то я в их...»

Короткое сообщение по импортной рации, которое успел сделать до начала месиловки мусорок, похожий на артиста Валерия Золотухина, и пустые поутру дороги, по которым можно гнать, как на авторалли, сделали свое дело — вскоре к месту избиения подоспело милицейское подкрепление. Нокаутированного прикладом Сергача, грязного до омерзения, в кровоподтеках и набухающих синяках, дюжие парни из подкрепления сковали наручниками и загрузили в мусоровоз. Игнат пытался говорить складно и внятно, у него почти получилось, но начальник милицейского подкрепления разбил задержанному губы в кровь, и Сергач замолчал, расслабился. А более ничего и не оставалось, кроме как расслабиться и окунуться в воображаемые воды священной реки Ганг.

9. До расстрела три часа ровно

— ...Почему вас, существо невероятной физической силы, сумели заломать жалкие людишки? Потому, что я настроился на ваше, старший брат мой, астральное тело и сковал волевые центры, у меня получилось...

Игнат слушал маньяка, сидя в огромном кожаном кресле, опрокинувшись на мягкую покатость спинки, пачкая прохладный пол голыми пятками. Вчера утром Игната можно было смело назвать «молодым человеком», цветущим и преуспевающим, в самом соку, утром сегодняшним он выглядел, как стареющий бомж, из которого жестокая действительность высосала все жизненные соки, выбила все телесные силы. Потухшие глаза, сосульки волос на перечеркнутом красной царапиной лбу, грязь на разбитых губах, на пухлых гематомах, грязь вперемешку с сукровицей и потом на вывернутых суставах скованных за спиною рук. Черт его знает, как там с астральными «волевыми центрами», но запястья браслеты наручников сковали крепко. Хрен знает, чего там с астральным телом, но тело физическое в шикарном кресле выглядит абсурдно — вся в шишках и ссадинах кожа полуголого человека дисгармонирует с гладкой кожаной обивкой, грязь, пот, кровь и лоск сочетаются плохо.

— ...Конечно, воздержусь пить «сок жизни» из вашего физического тела, поелику это действо сродни каннибализму у жалких людишек. Жан просто вас застрелит, мон ами...

Немой, сидя в кресле-близнеце напротив Игната, не мигая смотрит в глаза Сергачу и целится ему в переносицу. Немому не терпится нажать на курок, указательный палец его правой руки заметно вздрагивает.

— ...Поэтому я обожаю соотечественников полицейских. В полночь, за полночь можно позвонить знакомому начальнику, и спустя минуты перезвонит начальничек пожиже, рангом пониже и спросит подобострастно: «Чего изволите-с?» Чувство долга у высших милицейских чинов в отчизне развито невероятно! Они остро чувствуют дискомфорт, если задолжали вам услугу, и всегда рады, в любое удобное для вас время, в любой удобоваримой форме, рассчитаться. Мне многие должны, Игнат Кириллович. Многие и многое. Вы даже не представляете, какие люди ходят у меня в должниках. А я никому не должен. Ни крупным чинам, ни мелким. Я нахожу возможность одалживать крупных чиновников, а с мелюзгой предпочитаю расплачиваться наличными, сразу и щедро. Мелюзга это чувствует и, как у вас говорят, «рвет когти»...

Солнце едва пробивается сквозь затемненные стекла вытянутых, с закосом под готику окон. На фоне центрального, большего из трех окошек, фигура сумасшедшего джентльмена точно в театре теней, детали одежды и черты лица не разглядеть, только контуры. Рассеянный свет придал свойства зеркал прозрачным и тонким стеклам книжного стеллажа. Игнат видит отражение своего равнодушного лица, отражение стриженого затылка немого, торчащего бугорком над спинкой массивного кресла, и одновременно видны корешки старинных книг, много корешков. Возможно, среди них прячутся и корни зла, первопричина душевной болезни сиятельного хозяина жизни, жизни Игната и этого особняка на Николиной Горе. Возможно, вон те два ветхих томика и свели с ума сначала немого лакея, а затем и его хозяина. Хотя вряд ли чернокнижники выставляли драгоценные фолианты напоказ. Скорее всего, черные книги в сейфе за семью морями, замками и печатями. Лежат ядовитые книги и поджидают следующую жертву. И дождутся — в наше просвещенное время костер Святой инквизиции им не угрожает, нет!

— ...И на удивление свободно Рублевское шоссе. Вас доставили столь быстро, что я еле успел отослать из дома прислугу. Нас трое в доме — вы, я и Жан. За воротами, в садике пьют мою кока-колу те людишки в милицейской форме, которые вас доставили. Пардон за возвращение к теме долгов и должников и за вульгарность формулировки, но у меня все схвачено, Игнат Кириллович, за все уж заплачено. Аванс непосредственные исполнители как раз сейчас пересчитывают. Ваш труп с пулей из серебра в мозгу органы оформят по всей законной форме. Изуродуют до невозможности всякой идентификации и оформят как труп неизвестного бомжа. — Джентльмен неспешно вышел из тени, продефилировал от окна к книжному стеллажу. — Я мечтал, Игнат Кириллович, поговорить с вами о литературе по-свойски, за рюмочкой абсента, вдыхая ароматы сигарного дыма, наслаждаясь музыкой... Вам нравятся музыкальные эксперименты группы «Ленинград»? Я так просто обожаю тексты их песнопений! Живи обэриуты в наше время, и они бы создали некий музпроект, подобный «Ленинграду». Так мне лично кажется. Почему, вы спросите? Потому, что дерзость всегда отличала обэриутов от всех прочих. И я, вторя кумирам, дерзаю подражать букве и духу того же Хармса. Не буду голословен. — Джентльмен открыл застекленную створку книжного стеллажа, вытащил фолиант в ветхом переплете. Между хрустящих страниц с типографским текстом лежал закладкой листок, исписанный от руки. — Игнат Кириллович, я хочу прочесть вам один из своих опусов, мое дерзкое подражание Даниилу Хармсу. Хочу побаловать вас мелодекламацией на прощание. Быть может, увы, на прощание. Да! — Оставив листок, он бережно поставил книгу на место, с любовью погладил корешки переплетов, аккуратно закрыл стеллаж. — Когда я дочитаю сочиненное мною до конца, Жан спустит курок, если... — Он встряхнул листок, взял его поудобнее, поднес ближе к глазам, — ...если вы, мон ами, не скажете, где прячете интересующий меня артефакт на самом деле. Должен вас предупредить, Игнат Кириллович, я настроен по отношению к вам скептически, и если вы скажете что-нибудь вроде: «Дома, под подушкой», я вам не поверю. Все кредиты моего доверия вы исчерпали, увы. Пуля останется в стволе лишь в том случае, если вы сумеете предоставить веские доказательства собственной искренности.

«Какие, к черту, доказательства? — подумал Игнат, вздохнул глубоко, и у него запершило в горле, он закашлялся. — Руки, блин, в браслетах, сижу практически голый, только и могу, что язык показать в качестве доказательства...»

Сергач прокашлялся, тряхнул головой и собрался вступить в диалог с маньяком, однако тот поспешил остановить его жестом и словом:

— Игнат Кириллович! Еще раз предупреждаю — пустую болтовню я слушать не намерен. Напоминаю: мне вполне достаточно знать «у кого», а «где?» — вопрос вторичный, наитие поможет разыскать искомое. Думаете, я не ощущаю, как вы силой своей энергии постоянно угнетаете мое наитие? Вы находитесь на более высокой эволюционной ступени, вы СТАРШИЙ, и вам дано умение низводить сверхинтуицию, сверхнаитие, присущее нам, находящимся лишь у подножия Трона Драконов, до ничтожного уровня обычных человеков. Пока вы живой. Но только пока вы живы, Игнат Кириллович. Исключительно из личной симпатии дарю вам последний шанс, о скупой брат мой. И то, что вы СТАРШИЙ БРАТ, меня, младшего, не смущает, не надейтесь. Каин с Авелем в начале времен явили молодому миру образчик братских взаимоотношений, помните?

«Абзац, — улыбнулся Игнат разбитыми губами. — Вот я и приплыл к борту лодки перевозчика Харона. Назвался груздем — полезай в кузов, назывался мистиком — будь готов свалиться в Хароново корыто и не удивляйся неожиданной встрече с веселым лодочником. Ибо однажды ты обязательно окажешься крайним в пестрой толпе эзотериков или рядящихся под таковых, и тебя, крайнего, обязательно подтолкнут в объятия Харона. Не один, так другой. Не маг, практикующий порчу на смерть, так оборотень, наследник волхвов, не коварный любитель индийского фольклора, возомнивший себя самым хитрым, так сумасшедший чернокнижник с диагнозом „вампир“... Хвала Духам, маньяк — эгоист в галстуке-бабочке не додумался шантажировать меня садистской расправой с Инной. И на том гран мерси его шизанутому превосходительству...»

«Вампир», картинно подбоченясь, пробежался глазами по рукописной страничке, которую держал, оттопырив мизинец, и приступил к обещанной напоследок мелодекламации:

— Николай Петрович имел один недостаток: он ломал мебель и кричал дурным голосом... — Чтец выдержал секундную паузу. — Его супруга, врач-гомеопат, Аделия Маратовна, зачитывалась Ларошфуко, владела четырьмя языками и вышивала гладью, а Николай Петрович ломал мебель и кричал дурным голосом...

"Прыгнуть, что ли, грудью на пистолет и погибнуть, как буревестник, гордо, так сказать, рея, а? — думал Сергач, прикидывал шансы. — А, пожалуй. Кончит шизик декламацию, и прыгну, разинув пасть. На что еще можно рассчитывать, кроме как на расшатанные ментами зубы? На колени в ссадинах, на голову — «калган» в синяках и с шишками?.. Гол как сокол, камикадзе, и, наверное, смешон..."

— Его дочь, студентка консерватории, Стелла, сочиняла стихи, собирала гербарии и разводила канареек, а Николай Петрович ломал мебель и кричал дурным голосом...

«Стоп! Я гол, побит и смешон! Дежа вю! Такое со мной уже было однажды! Да! В прошлом году, в начале лета!..»

— Его отец, Петр Павлович, видный искусствовед, специалист по театру кабуки, коллекционировал оловянных солдатиков, а Николай Петрович ломал мебель и кричал дурным голосом...

"Черт! Голь на выдумки хитра, черт побери! Блин, я гений! Неужели опять выпутаюсь?.. Должен! Обязан! Назло и вопреки! Как всегда — назло и вопреки!.."

— Его дед, профессор-энтомолог, Павел Модестович, кормил голубей и пел тенором, а Николай Петрович ломал мебель и кричал дурным голосом...

"Спокойно, Сергач! Главное — собраться, главное — успокоиться, чтобы... чтобы навеки не упокоиться. Главное — добиться разрешения на телефонный звонок и разговаривать с полковником максимально двусмысленно, чтоб упыри истолковали мои слова по-своему, а отставной полковник КГБ по-своему..."

— Его бабка, милейшая старушка, помнила Льва Николаевича Толстого, а Николай Петрович ломал мебель и кричал дурным голосом...

«Я умный, я смогу! Я должен! Я умный, Полковник — профессионал своего дела, а маньяки сошли с ума на остановке „Вампиры“. Они БЕЗумны, а я с умом, у меня преимущество...»

— Бывало, усядется вся семья ужинать, Николай Петрович посмотрит на всех, поведет носом, да как жахнет кулаком по столу, как заорет дурным голосом: «Хоть бы одна сволочь в этом доме мусор вынесла!..»

И джентльмен-чтец застыл. Рука на отлете, чело восторженно одухотворенное, ну прям памятник Пушкину на площади Искусств в Санкт-Петербурге.

— Браво, — подхватил Игнат. — Честное слово, талантлив мой младший братишка, горжусь!

— Паясничаете перед смертью, Игнат Кириллович. — Подражатель обэриутам сменил позу на схожую с задумчивым Пушкиным в центре Москвы.

— Нисколечко! Мне правда понравилось. Будьте любезны, телефончик организуйте, пожалуйста. Я должен позвонить. Не хотите с меня снимать наручники, тогда трубку возле уха подержите, ладно? Интересующий вас букинистический артефакт, он же раритет, находится на хранении у полковника КГБ в отставке по фамилии Сычов. Полковник наш брат по вере в жизнь вечную во плоти, он...

— Игнат Ки...

— Умоляю! Не прерывайте меня! Пожалуйста, не сбивайте с мысли! Я и сам собьюсь, без посторонней помощи. Говорить и наблюдать, как вздрагивает палец Жана на спусковом крючке, поверьте, весьма и весьма волнительно. И трусость здесь ни при чем, право! Просто-напросто я принял решение, и будет ужасно обидно, если серебро остановит мое...

— Тише! Не спешите, Игнат Кириллович. Говорите тише и медленнее. Я дам вам высказаться. Жан потерпит минут десять. Я дарю вам десять минут свободы слова, удовлетворены?

— Вполне, — Игнат тряхнул головой, глубоко вдохнул, резко выдохнул. — Помнится, вы упомянули про компьютерные базы данных, с помощью которых отбирали кандидатов для селекционных испытаний. Уверен... нет, не уверен, однако надеюсь, что в упомянутых базах найдется кое-какая информация про отставного полковника Сычова. Хотя он и не имеет никакого отношения к оккультной тусовке.

— Я вас не понимаю.

— Вы можете проверить, правильно ли я характеризую товарища полковника. В смысле — его нынешний статус, общественное положение, адресные данные, ну и так далее. Полковник давным-давно в отставке, с бандитами не связан, с ФСБ не сотрудничает. У нас с Сычовым взаимоотношения примерно такие же, как у вас с Жаном. Только я победнее, в смысле, материально, а он сыт и благополучен. Наш брат полковник типичный обыватель, постоянно сонный домосед, полная противоположность мне, непоседе и авантюристу. И я спокоен за ценную книгу, за бесценный артефакт, ибо только и забот у полковника, что хранить древнюю румынскую рукопись. У меня, простите, плохая память на цифры, а записной книжки с собою нет. Я объясню, где обитает господин Сычов, по карте найду загородный коттедж, где он дрыхнет дни напролет, а вы... Вы сможете как-то вычислить номер его мобильника, а?.. Блин, о чем я спрашиваю? Да, конечно, сможете! Его телефонный номер официально зарегистрирован, все честь по чести, все у полковника по закону. Вы наберете его номер и подержите трубку возле моего уха. Я велю Сычову привезти книгу сюда, ладно? Прямо сюда, и немедленно. Такой вариант вас устроит? Насколько я понимаю в новорусской архитектуре — ваш особняк находится на охраняемой территории. Само собой, охрана у главных ворот гостей не обыскивает, однако вы предупредите о приезде одного гостя и сможете удостовериться в том, что приехал именно Сычов и без сопровождающих. А мусора у вас во дворе господина полковника обшмонают, о'кей? Да, Сычов силен, как и все мы, избранные братья, но при этом он грузен и неповоротлив. Выбить оружие из руки Жана бывшему кагэбэшнику слабо, честное слово! Короче, вы ничем не рискуете, и у вас есть возможность проверить мою искренность. Разве не так? Разве я не выполнил ваших условий?

Сумасшедший хозяин положения, особняка в престижной местности и немого громилы с пистолетом призадумался. Помахивая листочком с опусом про Николая Петровича, который ломал мебель и кричал дурным голосом, псевдообэриут подошел к окну, стоя к Игнату спиной.

— Полковник тоже «строги мори»?

— Да, я ж говорю: он наш брат!

— И он просто так, по первому зову, принесет и отдаст бесценную книгу?

— По первому МОЕМУ зову. Он — младший...

— Вы, Игнат Кириллович, назовете мой адрес вашему полковнику, а он зафиксирует его на магнитофонной пленке и свяжется с вашим тестем. Мне доподлинно известно, в какой конторе служил ваш тесть до ухода на пенсию. Также мне известно, что у папеньки вашей женушки до сих пор сохранились некоторые связи, и при большом желании он способен поставить в ружье хоть взвод, хоть роту. Недолюбливаю я серых кардиналов на пенсии, не нравятся они мне.

— О духи! Какой же вы мнительный, оказывается! Во-первых, мне вообще везет по жизни на друзей и врагов из разнообразных спецслужб. Да, мой тесть служил в ГРУ, а хранитель книги работал в КГБ. Однако они друг с другом незнакомы, поверьте! Во-вторых, мой тесть не имеет НИ МАЛЕЙШЕГО отношения к «строги мори». А в-третьих, если хотите, давайте сами нагрянем в гости к толстяку Сычову. Подъедем к воротам его виллы и прямо оттуда я звякну брату Сычову, попрошу немедленно вынести книгу. Ежели не вынесет, согласен, пусть Жан меня пристрелит. Вы ошибаетесь, ежели полагаете, что телефонный разговор, о котором я прошу, будет содержать какие-то кодовые фразы, что мы с полковником типа Штирлица с Джеймсом Бондом заранее предусмотрели...

— Идея! — Джентльмен круто повернулся к Игнату лицом. — У меня появилась превосходная идея! Игнат Кириллович, вы скажете заранее все, что собираетесь произнести в телефонную трубку. Я послушаю, подумаю и решу, чего с вами делать. И если я решу, что вы ОПЯТЬ пытаетесь меня обмануть, тогда... — «Вампир» задумался. — Тогда я поступлю с вами, как Влад Цепеш с пленным турком! Вы осведомлены о методах графа Дракона?

— Да, читал про героя национально-освободительного движения средневековых румын, про Влада Протыкателя, графа Дракулу. Садиться голой жо... пардон, анусом на осиновый кол, честное слово, как-то не хочется. Можно, я подумаю минуту?

— О чем, Игнат Кириллович? О том, стоит ли меня обманывать? Не стоит, мон ами. Звукоизоляция здесь отличная, будете выть, сидя на колу, долго, и никто не услышит. Выстрела также никто не услышит, но смерть от пули мгновенна и легка. Выбирайте.

— Вы меня неправильно поняли. Я просил минуту, дабы поразмышлять над текстом телефонограммы.

— Я подарил вам десять минут и, сдается мне, они на исходе. Больше подарков не ждите. Тридцать секунд, ни секундой больше, по моим ощущениям, у вас в запасе. Думайте.

Игнат закрыл глаза, втянул воздух ноздрями, задержал дыхание. Ему предстояло всего лишь за полминуты сочинить чрезвычайно двусмысленную телефонограмму. «Вампир» должен быть уверен, что речь идет о проклятой книге-артефакте и всякой эзотерической лабуде, а для полковника Сычова те же самые слова и предложения должны звучать как вполне конкретная угроза, пусть и в несколько завуалированной форме, его, полковничьему, личному благополучию. Обмануть сразу обоих — шизанутого маньяка-мистика, витающего в астрале, и заядлого материалиста, крепко стоящего на грешной земле, — задачка высшей степени сложности даже для профессионального авантюриста. Тем более обмануть с первой и единственной попытки, импровизируя на ходу.

Немой поменял позу, и кресло застонало под гнетом его немалого веса. Скрипнул пол под каблуком штиблет сумасшедшего в галстуке-бабочке. Сергач не слышал ни стона, ни скрипа.

Игнат весь ушел в себя, превратился в компьютер, лишенный всех органов чувств и всяких эмоций.

Шизиков обмануть несложно, гораздо сложнее манипулировать товарищем полковником. Год назад случилось так, что, спасая себя, Сычов спас и Сергача заодно. И остался с прикупом. Сегодня надо добиться аналогичного эффекта, угрожая полковнику полной потерей и прошлогоднего прикупа, и вообще всего...

Игнат выдохнул медленно, сквозь разбитые губы, и на выдохе вспомнил в подробностях все события начала жаркого лета прошлого года. Разархивировал нужный файл в директории памяти и меньше чем за секунду прокрутил в голове многочасовую остросюжетную хронику под названием «Венец безбрачия».

10. Венец безбрачия

Лето прошлого года. Самое начало. Июнь. Совсем недавно у Игната срослись сломанные ребра и состоялось звездное интервью на Российском телеканале. Звездный час позади, однако в июне Сергач еще чувствовал себя Халифом в халифате профессиональных оккультистов.

Ласковое солнце гладило загорелую кожу, настроение было много выше ватерлинии плинтуса, Игнат возвращался домой после бурной ночевки у одной... Впрочем, с кем Игнат провел ту ночь, совершенно неважно.

Сергач щедро расплатился с частным извозчиком на раздолбанной «Таврии», вежливо поздоровался с бабушками на скамейке возле родного парадного, игнорируя лифт, бодро взбежал по ступенькам, дверь квартиры открыл, насвистывая мелодию песенки про цыганку со старой пластинки «Дип Пепл». Войдя в тесный коридорчик, убил разомлевшую на зеркале муху, взъерошил волосы и, не снимая модельных полуботинок, пошел в комнату, дабы распахнуть окна настежь — душно в дому, напрасно захлопнул форточки перед уходом, на улице под тридцать, а дома за сорок.

Первое, что увидел Игнат, войдя в комнату, — деньги на кушетке. Россыпь баксов на небрежно заправленном одеяле. Не так чтобы много, но штук десять сотенных бумажек кто-то рассыпал. Игнат остолбенел, стоя у порога, челюсть у него отвисла, а кулаки сжались и уши навострились. В квартире тишь. Только вода шумит в трубах и мухи жужжат. Откуда ж, блин, мани? Черт принес? Домовой подкинул?

Зазвонило в кармане, Сергач вздрогнул, матерясь, вытащил мобильник.

«Алло, господин Сергач? Ваша рукопись у меня. На столе задаток. Выполните простенькую магическую работу, получите еще девять тысяч долларов, и я верну вам рукопись. Откажетесь, надумаете жаловаться на вторжение в жилище, решитесь напрячь влиятельных знакомых, и я отдам ваше сочинение скорым на скандальные разоблачения журналистам. „Вольво“ цвета „мокрый асфальт“ припаркован у соседнего подъезда. Жду вас в машине три минуты, поспешите, господин Сергач», — сказала трубка грубым мужским голосом, и короткие гудки начали отсчет секунд.

Рукопись! Игнат прыгнул к кушетке, заглянул под матрац — рукопись исчезла.

Бумагомаранием Сергач занимался весной, лежа в провинциальной больнице, ожидая приезда телевизионщиков, прекращения болей в боку и славы. Дождался. Сам выступил перед видеокамерами неплохо, да еще и суперпопулярная ясновидящая «русская Ванга» высказалась о Сергаче в превосходных степенях. При монтаже интервью с «Вангой» режиссер поставил перед финальными титрами, будто восклицательный знак в конце хвалебной оды Игнату Кирилловичу. И в рукописи Сергача строчка о «Ванге» частенько заканчивалась восклицательными знаками. Особенно в тех абзацах, где автор разоблачал гениальную аферистку. И еще в рукописи была зафиксирована вся криминальная правда об убийстве человека, называвшего себя «оборотнем». А его убийцу Сергач числил в друзьях...

"Не дай бог, мою писанину напечатает какая-нибудь желтая газетенка! — думал Игнат, выскакивая из квартиры, наспех запирая замок на один оборот и прыгая вниз по ступенькам. — Напечатает, и скандал-скандалище, и судебные иски о защите чести и достоинства, и доследование «Дела об убийстве „оборотня“, все тридцать три „удовольствия“ обеспечены!»

В автомобиле марки «Вольво» цвета «мокрый асфальт» у соседнего подъезда Сергача дожидался грузный, пожилой дядя. Именно таким Игнат представлял комиссара Мегрэ, когда читал в юности Сименона. Большой такой, неповоротливый дядька, с одышкой и глазами-буравчиками.

Заводя мотор; дядька представился полковником. И не забыл предупредить, что изобличающей всех и вся рукописи при нем нету, мол, «в надежном месте» она, бумажная бомба.

Полковник называл себя «кагэбэшником», хоть и вышибли его на пенсию уже из ФСБ. Полковник был одинок на пороге старости, не имел ни семьи, ни детей, ни сестер с братьями, ни друзей закадычных, а имел лишь пенсию курам на смех и работу у частного лица, за которую держался как мог всеми остатками сил, не жалея последнего здоровья.

О личности и проблемах Полковника узнал Сергач, конечно, не сразу, однако с первого взгляда распознал в нем одинокого старого хищника с чертовски острыми, на зависть молодежи, клыками и, что называется, «мертвой хваткой».

Полковник работал соло. Получив задание «найти крючок», чтоб «зацепить Сергача», чтобы Игнат Кириллыч не смог отказаться от предложенной «магической работы», экс-кагэбист неделю подслушивал телефонные разговоры «объекта разработки». Парковал «Вольво» у соседнего подъезда, крутил ручку аппарата, замаскированного под автомагнитолу, настраивался то на стационарный радиотелефон Игната, то подстраивался к его мобильнику и поправлял наушник в ухе, пил кофе из термоса и слушал, пока не повезло, пока не клюнуло.

Вчера вечером Полковник запеленговал телефонный разговор Сергача с тем единственным другом, которому Игнат Кириллович собирался дать на читку злосчастную рукопись. Друг по кличке Архивариус, знаток и собиратель сплетен и слухов о магах, целителях, ясновидящих и иже с ними, узнав про существование заметок мистера ИКС о «русской Ванге» и про «оборотня», сначала пришел в восторг, а потом в ужас. Не сдержался Игнат, вкратце, по телефону рассказал Архивариусу, как «русская Ванга» дурит население, и оговорился, дескать, в рукописи об этом написано во всех подробностях, на ночь, типа, не читай, не уснешь потом, смех всю ночь будет мучить. Вот тут-то друг Архивариус и ужаснулся и заорал в телефонную трубку, мол, ТАКОЕ нельзя доверять бумаге. Игнат ответил шутками да прибаутками, мол, бумага под надежной охраной клопов, а друг стал уговаривать Сергача немедля уничтожить «бумажную бомбу». Дабы успокоить нервного товарища, Сергач клятвенно обещал «бомбу» испепелить завтра, сейчас, извините, некогда — пора перышки чистить и улетать к одной... впрочем, к кому, неважно...

Полковник спокойно дождался, когда благоухающий дорогим одеколоном объект Сергач покинет родное гнездо, и при помощи фабричного изготовления отмычки запросто вскрыл «сейфовую» дверь в квартиру беззаботного объекта ИКС. Рукопись Полковник нашел за минуту, под матрацем, где, кстати, не было ни единого клопа.

Игнат, конечно, спрашивал у шантажиста за рулем, какую, конкретно, «магическую работу» предстоит проделать, чтоб вернуть чертову рукопись и заработать десять штук в баксах, но Полковник отмалчивался, пока не свернули с Кольцевой автодороги в сторону Лобни. Свернули, и Полковник обрадовал — «магическая работа» будет делаться под его, Полковника, бдительным надзором, а он, старый циник, ни в какие магии не верит, и главное для него, надзирателя, чтоб РАБОТОДАТЕЛЬНИЦА была УДОВЛЕТВОРЕНА.

Сергач вздохнул с облегчением — руководит Полковником баба, уже хорошо. И намек подневольного Полковника Игнат понял — можно спокойно водить за нос обеспеченную бабенку, циничный надзиратель не против и даже где-то за. Отлегло от сердца, честное слово. Уж чего-чего, а науку вождения мистически настроенных обеспеченных дамочек за припудренные носы прорицатель Игнат Кириллович Сергач освоил в совершенстве.

Мадам проживала в коттедже возле озера Круглое. Мадам перевалило за сорок, но пластическая хирургия и фитнес отвоевали у возраста лет пятнадцать, а то и больше. Фигура гимнастки, личико студентки, шмотки, разумеется, эксклюзивные, брюлики на шее, изумруды в ушах, прическа, всем хороша, только взгляд подкачал — глупость в глазах не поддается ни хирургической, ни косметической корректировке. Судьба у мадам оказалась вполне стандартной для очень красивой, но чудовищно глупой женщины: ей повезло с первым мужем — помер и оставил ей состояние, однако не повезло с третьим — ушел к другой, совсем недавно, нищим, как и пришел. От Сергача «мадам Брошкина» потребовала категорически: «Верните мне мужа!»

«Я не спец в любовной магии», — вякнул было Игнат, но дама его перебила решительно, и Сергач узнал, что третий муж Боря, бессребреник несчастный, ушел к «этой гадине» Наташе, к постоянной клиентке прорицателя Сергача.

Что правда, то правда — девушка Наташа числилась среди постоянных клиенток профессионала магических услуг Игната Кирилловича. Примерно раз в квартал Наташа заходила в офис прорицателя узнать, что день грядущий ей готовит, купить амулет или обновить оберег. Дочь известного чиновника, Наташа имела квартиру в центре, недалеко от офиса Сергача, ежемесячное, весьма не хилое, денежное пособие от преуспевающего папеньки и на редкость блеклую внешность. Этакий невзрачный воробушек в шелках и мехах, с плохо развитыми вторичными половыми признаками, с носиком-клювиком, с глазками-бусинками. Плаксивый такой воробушек, нудный, неинтересный ни внешне, ни внутренне.

До яркой и голосистой «мадам Брошкиной» дошли слухи, что «эта гадина» околдовала ее наивного Борю, приворожила ее любимого мужа номер три, а Полковник выяснил, что Наташа является прихожанкой магического салона ИКС. Причинно-следственный ряд очевиден — Игнат, мерзавец, помог «гадине» очаровать при помощи черной магии красавца Бориса. Отсюда вывод — как очаровал, так пусть и разочарует! Пущай мерзавец Сергач снимет черные чары, или...

«Я понял, — оборвал негодующую даму Игнат. — Не надо „или“ и девяти тысяч баксов мне не надо! Достаточно уже полученной тысячи. Пускай товарищ Полковник снабдит меня подслушивающим устройством, потом я встречусь с разлучницей, и вы, мадам, и ваш Полковник, услышите, о чем я буду говорить с Натали, и лично удостоверитесь, что не я тот маг-чародей, который помог этой гадине отбить мужа у столь очаровательной женщины, о'кей? Я постараюсь выведать у Наташи имя черного чародея, а вы вернете мои записки, договорились?»

Договорились. Не сразу, конечно. Мадам еще битый час врубалась в план Игната. Когда же врубилась, Сергач получил чашку кофе, разрешение сесть и телефонный аппарат, снабженный динамиком-громкоговорителем. Мадам, оскалив фарфоровые зубы, слушала переговоры Игната с девушкой Наташей, а Полковник тем временем отправился в свою каморку при коттедже за подходящим подслушивающим устройством для второй фазы операции.

Сергач дозвонился до Наташи с первой попытки. Девушке нездоровилось, в клювике у воробушка хлюпало, она сидела дома, смотрела телевизор и дожидалась возвращения с работы любимого человека. Боря обещал вернуться пораньше.

«Вы ведь не знаете, — опомнилась Наташа, — я выхожу замуж. Он разведется, и мы поженимся, он врач, он лучший мужчина на всем белом свете!»

«Натали! — с надрывом в голосе воззвал Сергач, отворачиваясь от дамы, с которой собирался разводиться лучший Боря из всех Борь. — Мне необходимо срочно с вами поговорить с глазу на глаз. Мне было видение про вашего жениха, про Бориса...»

«Откуда вы знаете, как его зовут?!» — испугалась девушка.

«Я ж говорю — видение! В смысле — вещий сон про вас с Борисом. Духи Предков назвали его имя. Раз вы болеете, в офис вас не зову, прошусь к вам в гости. Пока Борис на работе, мы успеем все обсудить, о'кей? В астрале неспокойно! Вы, Натали, возбудили черные эманации, ваша карма в опасности. Ну, так чего? Я еду к вам, ага?..»

Два часа спустя Игнат звонил в дверь Наташиной крупногабаритной квартиры. На поясе у Игната болтался передатчик, замаскированный под мобильный телефон. Псевдомобильник был приторочен к брючному ремню, отчего ремешок заметно провисал, и пришлось расстегнуть легкий летний пиджак, дабы обеспечить прием сигнала без помех, а пиджачная ткань не шуршала, задевая микрофон. На приеме, в «Вольво», остались дама с сигаретой в зубах и Полковник с магнитофоном. Разговор прорицателя с клиенткой кагэбист для порядка фиксировал на пленку.

С топорно сработанным шпионским аксессуаром наголо Сергач чувствовал себя неуютно, но другого, более изящного подслушивающего устройства в хозяйстве Полковника не нашлось. Мощный микрофон в корпусе пластмассовой мобилы Полковник купил задешево на Митинском радиорынке и не преминул высказаться на предмет «недостающего финансирования», однако работодательница пропустила его едкое высказывание мимо ушей с изумрудами. Мадам елозила на заднем диванчике, и слой помады с ее правильно очерченных губ давно стерся от соприкосновения с сигаретными фильтрами, которые уже не помещались в пепельницах, встроенных в автомобильные дверцы.

Наташа открыла дверь, чихнула, высморкалась, извинилась. Сергач переступил порог, насупил брови, глаза его метнули молнии, слова загрохотали громами: «Натали, как вы посмели прибегнуть к магии с целью завоевания мужчины?! Как вы решились?! Вы забыли об обратном астральном ударе?! Признавайтесь, кто вам помогал творить приворотные черные чары?! Кто?!»

Пятясь, кутаясь в теплую шаль, Наташа отступала из прихожей в гостиную, из гостиной в столовую, из столовой в гардеробную, из гардеробной в будуар, где девушка упала на кровать под балдахином с рюшечками и разрыдалась. Всхлипывая, утирая скомканным платочком слезы и сопли, она призналась экзекутору Сергачу во всем. Во всем!

Наташа познакомилась с Борисом в частной клинике по адресу: улица Арбат, дом 28. Борис там работал врачом, а Наташа пришла на прием. Девушка-воробушек болела часто и лечилась много. Она болела чаще, чем влюблялась. А с первого взгляда влюбилась впервые, в доктора Борю. На первом приеме Борис ей улыбнулся как-то по-особенному, на повторном пригласил вечером в кофейню. Девичье сердечко затрепетало — НЕУЖТО? А может быть, он просто альфонс? Быть может, оценил колечки у нее на пальцах и решил раскрутить богатую дуреху?.. Но нет! Боря не был альфонсом... в смысле — был, уже был женат на богатой, на женщине гораздо богаче и красивее дурнушки Наташи.

У девушки постоянно кружилась голова, и она думала сердцем, поступала, как велит морзянка сердечной мышцы. Она ходила к нему на приемы каждый день, исправно оплачивая в регистратуре каждый визит. Они ходили в кофейню, в кино, в Нескучный сад. И дешевая кофейня, когда он рядом, превращалась в сказочное место из тысячи и одной ночи. И глупый голливудский блокбастер казался шедевром мирового кино. И не было скучно в Нескучном саду. И все было прекрасно, но он был женат!..

Однажды Наташа не выдержала, рассказала про женатого Борю лучшей подруге, поделилась счастливой тайной с оттенком отчаяния. Подружка, бывшая одноклассница, девка шустрая да хваткая, научила, как быть, что делать. Подруга отвела Наташу к Шаманке. За пять тысяч американских долларов Шаманка продала Наташе дозу приворотного зелья и гарантировала: «Активизируешь зелье, как я научу, сумеешь опоить суженого, и забудет красавчик на веки вечные про остальных баб, и все они станут для него жабами мерзкими, кроме тебя одной, желанной и единственной! А не подействует зелье, так приходи, верну тебе в три раза больше, чем ты заплатила...»

Прямо от Шаманки поехала Наташа на Арбат, чтобы встретить Бориса после работы. Сидела в машине хваткой подружки, бывшей одноклассницы, слушала ее рассказы про женщин, которые с помощью чудесного зелья увели из крепких семей завидных мужей, слушала и мечтала о штампе в Борином паспорте, удостоверяющем развод, о подвенечном платье, о венце...

Как во сне шла Наташа по Арбату, лавировала между лотков с матрешками, крепко прижимала к себе сумочку и чувствовала сквозь дубленую кожу сумки острые грани коробочки с зельем.

Старая цыганка появилась на пути у Наташи внезапно, возникла как бы из ниоткуда, загородила дорогу, сказала вкрадчиво: «Не поможет тебе ничего, дева. Венец безбрачия на тебе вижу, — старуха дунула Наташе в лицо, всколыхнулись пряди девичьих волос над испуганными глазами, часто-часто заколотилось сердечко. — Не пугайся, дева, сняла я проклятие. Не бойся, денег не попрошу. Выйдешь замуж за пригожего, поставь свечку за рабу Галину. Меня на небесах не слышат, грешница я великая, тебя прошу — покайся сама и помолись за бабушку Галину». И цыганка исчезла. Лишь яркий платок мелькнул в людской толчее...

Наташа встретила Бориса у дверей клиники, он взглянул на нее нежно и спросил ласково: «Чего ты бледненький такой, котенок?» Спросил еще о чем-то и спустя пять минут сделал ей предложение, заявил, что твердо решил подать на развод со «старой дурой, рехнувшейся на подтяжках морщин, удалении жиров, косметике, аэробике и диете». Боря твердо решил жениться на Натали, если она, конечно, согласна...

Девичью исповедь прервал телефонный звонок. Хлюпая носиком-клювиком, Наташа сняла трубку с навороченного телефона на столике у изголовья постели, всхлипнула и произнесла в трубку с надрывом: «Да...» Даже Игнат услышал, как ей в ответ закричал встревоженный мужской голос: «Котенок, что случилось?! Котенок, ты плачешь?! Я скоро-скоро буду, котенок! Я выезжаю! Я бегу!..»

Встреча с влюбленным Борей в планы Сергача не входила, и шпион-прорицатель решил закругляться: «Напрасно вы, Натали, не проконсультировались со мной, прежде чем идти к Шаманке. Кстати, вы брали зелье у той Шаманки, что практикует на шоссе Энтузиастов, да?»

Нет, она покупала зелье в «Центре шаманизма» на Большой Полянке. Она назвала адрес и поклялась, что не использовала зелье. Она била себя кулачками в тощую грудь и причитала: «Вы мне верите? Верите? Я его не опаивала! И цыганка сама! Сама! Она сама ко мне подошла! Я ее не звала!»

В сказку про цыганку Сергач не очень-то поверил, но зато верил безоговорочно и однозначно в то, что некая аферистка Шаманка всучила богатой дурочке копеечный травяной сбор из ближайшей аптеки за пять тонн баксов, и допускал, что хваткая подружка Наташи работает у Шаманки дилером. А опаивала девушка-воробушек, она же котенок, красавца Борю безобидной травкой или заныкала «зелье» до худших в их с Борисом взаимоотношениях времен, честное слово, Игнату было абсолютно все равно, по барабану, как говорится.

«Советую вам отстоять сорок служб и раздать сорок милостыней», — выдал на прощание православный рецепт изменения судьбы к лучшему Сергач, сердечно попрощался с хлюпающей некрасивым носом девушкой и поскакал вниз по ступенькам, придерживая псевдомобильник у пояса и прикидывая резоны сердцееда Бори. «Мадам Брошкина» более обеспеченна, чем Наташа, но у девушки крутой папа со связями, который, безусловно, обеспечит зятю доктору завидную карьеру по линии Минздрава.

Дама с Полковником благополучно подслушали признания Наташи и, хвала духам, первичные претензии к Игнату Кирилловичу мадам с повестки дня сняла. Однако фигушки она согласилась сразу вернуть Сергачу рукопись, стерва! Мадам пребывает в уверенности, что Наташа врет, что «эта гадина» использовала-таки приворотное зелье! Опоила, гадина, Борю! Мадам распорядилась немедленно отправляться на Большую Полянку, потребовала во что бы то ни стало достать отворотное зелье. Причем сама дама, видите ли, не желает переступать порог «гнусного притона черной магии», а желает, чтоб к Шаманке шел Сергач!..

В принципе логично — раз есть в продаже ПРИворотное зелье, значит, должно быть и ОТворотное. Нет логики в том, что мадам возжелала воспользоваться продуктом с лейблом «черная магия», но отказывается общаться с продавцом сей гнусной продукции. Впрочем, у богатых свои причуды. Тем более у богатых дур.

«О'кей, — вздохнул Игнат. — Во что бы то ни стало, вы говорите? Смею предположить, оно вам станет тысяч в десять „зеленых“. Лечить дороже, чем заражать. Отворот дороже приворота. Выдайте мне валюту и дайте клятву, что вернете рукопись в обмен на зелье».

И то и другое Игнат от мадам получил.

Как обычно, к вечеру магистрали страдали от автомобильных пробок. До Большой Полянки добирались долго, Сергач успел пересчитать баксы, надежно спрятать кипу денег во внутреннем кармане пиджака и убедиться, что пачка купюр не выпирает сквозь тонкую ткань.

Ехали с частыми остановками и потом долго искали, где бы припарковаться. В итоге автомобиль встал во дворе прямо под окнами шаманского центра.

«Центр шаманизма» занимал всего-то двухкомнатную квартиру в бельэтаже серого жилого здания. Как ни странно, посетителей в первой, проходной комнате не было. Никого, ни единого страждущего на диванах для пришельцев вдоль стен. Лишь секретарь Шаманки, лысый, потрепанный жизнью мужик в очках, скучая за письменным столом, слушал радиоприемник в FM-диапазоне.

Прежде чем дать Сергачу разрешение на аудиенцию с госпожой Шаманкой, ее секретарь потребовал выложить на стол из карманов все металлические и пластмассовые предметы. На фига? Металлы и пластмассы, видите ли, нарушают энергетическую гармонию при общении с Великой Шаманкой. Секретарь так и сказал: «С Великой Шаманкой».

Игнат выгреб мелочь, выложил из внутреннего кармана пиджака свой родной мобильник, злорадствуя, снял псевдомобилу вместе с ремнем, имеющим металлическую пряжку. Пожитки Сергача легли на секретарский стол рядом с радиоприемником. Полковнику и Даме в «Вольво» предстояло подслушивать FM-paдио, отлично!

Сергач одернул пиджак, пошутил, дескать, пластмассовые пуговицы на одежде можно оставить? Или срезать? Секретарь с умным видом высказался, мол, пуговки маленькие, для гармонии энергий безопасные. Игнат хмыкнул, пригладил волосы и вежливо постучал в дверь соседней комнаты.

Соседняя комната легко сошла бы за жилище чукчи, получившего московскую прописку. Оленьи шкуры вместо ковров, кованый сундук вместо стола, керосинка и железный чайник вместо аналогичного электроагрегата, муляж тюленя в углу. На шею тюленя надеты кожаные тесемки, на тесемках болтаются маленькие тряпичные мешочки, много тесемок и много мешочков — скорее всего это амулеты, предназначенные для продажи, и в данный момент они «заряжаются» энергией от зверя-тотема. А на полу, на расшитых бисером подушках, сидела девушка в балахоне из грубой пряжи и с бубном в руках.

«Железные примус с чайником разве не влияют на энергии?» — спросил Игнат, улыбнувшись. Шаманка засмеялась, презабавно сморщив симпатичный курносый носик.

В отличие от секретаря, она узнала Игната. Она видела его по телевизору и запомнила. Сергач почувствовал, что деваха ему симпатизирует, и быстренько наладил с ней профессионально-доверительный контакт.

Начал с автобиографии, признался честно, что малообразован в магическом плане, что закончил всего-то кратковременные курсы Рунического Искусства черт-те когда, и посему просит не относиться к себе как к мэтру.

Деваха расхохоталась звонко — она тоже училась шаманизму всего два месяца, правда в США и у настоящего эскимоса, и она компенсировала прорехи в образовании природной смекалкой, от нападок конкурентов прикрывалась красивым американским дипломом со всамделишной голограммой.

У них были похожие судьбы — обоих занесла нелегкая в оккультный бизнес, оба относились к мистике с изрядной долей скепсиса и иронии.

Игнат попросил чаю, она заварила зеленый с мятой. Они сидели на полу, на подушках, улыбались, Игнат шутил, пил чай из пиалы и медленно уводил разговор в нужное ему русло.

Он наврал с три короба про некую свою клиентку, жену олигарха, которая попросила достать отворотное зелье. Игнат намекнул, что, дескать, знает, что Шаманка торгует чем-то подобным. Уклонился от прямого ответа на вопрос про источник знаний и заверил, мол, себе за посредничество возьмет не более десяти процентов, плюс с него ресторан, плюс цветы и билеты в театр на ближайшую премьеру у Марка Захарова, о'кей?

Ах какая жалость! Она бы пошла в Ленком на премьеру с удовольствием, но она вообще не торгует ОТворотным зельем, а ПРИворотное закончилось. Осенью к ней в московский «Центр шаманизма», — который, между прочим, является филиалом всемирного Центра шаманских практик со штаб-квартирой на Аляске, — прошлой осенью к ней заглянул самый-пресамый настоящий шаман из Сибири. Древний якут, с виду бомж-пропойца, подарил ей спичечный коробок с травкой, практически с травяной трухой. Наверное, она понравилась якуту, она не выгнала его, а напоила чаем, накормила, дала стольник на водку. Якутский шаман научил самозванку, как готовить зелье — смешать малюсенькую щепотку, такую, чтоб на кончике мизинца уместилась, с кровью из вены и добавить в выпивку объекту приворота. В русских деревнях девки издревле «опаивали» парней, добавляя менструальную кровь в водку, однако якут велел брать кровь из вены. Зелье настоящий шаман оставил бесплатно, пообещав зайти, когда шаманка-самозванка сама убедится в действенности приворотного средства. Предупредил, что следующий коробок с травяной трухой поменяет ей за золото, на вес в пропорции сто грамм желтого металла за грамм зелья. Она бы и рада, и больше дала старому якуту за средство, которое оказалось воистину волшебным, но бомж-шаман более не появлялся. А последнюю микродозу она продала фифочке-страхотулечке по имени Наташа...

«Что-то меня сегодня все сказками балуют, — подумал Игнат, неспешно поднимаясь с подушек. — Сказочку про цыганку выслушал, теперь про бомжующего шамана. Надоело, блин!»

Медленный и задумчивый, Игнат обошел шаманскую вотчину. Остановился подле чучела тюленя, спросил: «Мешочки симпатичные у тюленя на шее — это амулеты, да? Они пустые, да? Понял, в них частички тюленьей души, правильно? Можно, я возьму один на память? На халяву, как подарок? Можно, да?» С мешочком в руке Игнат подошел к керосинке на сундуке, поцокал языком — редкая вещица, погладил керосинку и незаметно ухватил из коробки с чаем щепотку, незаметно сунул щепоть чайных листьев, смешанных с листочками мяты, в мешочек-амулет.

Потом Игнат полюбовался оленьими рогами, рассказал анекдот про геологов и полярную ночь, пообещал шаманке, что все равно сводит ее в театр, пусть она и не помогла с отворотным зельем. Обидно, что не помогла, однако не смертельно, фигня.

Визитками они обменялись уже в прихожей, после того, как Сергач вернул на место ремень с подслушивающим устройством, замаскированным под мобильник, сунул в карман настоящую мобилу и собрат в горсть мелочь. На прощание Сергач галантно чмокнул ее запястье и помахал рукой секретарю. Секретарь проводил Игната странным, шальным каким-то взглядом. Шаманка вежливо улыбалась.

Едва за Игнатом закрылась дверь в двухкомнатный филиал международной шаманской организации, он закашлялся и присел на корточки. Точнее, рухнул на корточки. Кашляя, снял поочередно ботинки. Вернее — сорвал штиблеты с ног. Кашляя, вытащил из внутреннего кармана пиджака пачку долларов, полученных от «мадам Брошкиной», а правильнее сказать — выхватил доллары, будто пистолет из кобуры. Задыхаясь от громкого кашля, располовинил пачку баксов, запихал половинки под стельки полуботинок. Обулся ровно за двенадцать секунд, выдавил из себя последние «э-кхе!». Встал, прочистил горло, смачно сплюнул. В общей сложности переадресовка денег под аккомпанемент кашля заняла не более тридцати секунд. Тридцать секунд подслушивающее устройство передавало в эфир лишь «экхе-экхе!», заглушающее шуршание купюр и прочие звуки. Слухачи в «Вольво» ничего не должны заподозрить!

Но едва Сергач залез в машину, Полковник подозрительно прищурился и поинтересовался: «Ты чего, простужен?» Игнат отмахнулся, типа, хронический бронхит, фигня, всучил даме мешочек с чаем, объяснил: «Тут аж две дозы зелья. Отворотного. Уломал продать две дозы за полцены. Брал с запасом. Добавьте, пардон за натурализм, каплю менструальной крови в пятьдесят грамм водки, туда же сыпанете зелье. Пускай смесь отстоится ночь, обязательно ночь полнолуния, и так, чтобы емкость с отворотным зельем освещала луна. Затем процедите замес и настой добавьте в чистую водку. Как вы устроите, чтобы ваш разлюбезный Боря выпил полученный состав, меня не интересует. Мне интересно, когда я получу свою рукопись, ферштейн?!» За даму ответил Полковник: «Верну компромат после химического анализа зелья, разрешите, — Полковник взял из рук мадам мешочек, понюхал чай. — Надо убедиться, что травка не ядовита. Сейчас подбросим Игната Кириллыча до дому, завезу вас, хозяйка, прихвачу рукопись и сгоняю в одну знакомую лабораторию. Экспресс-анализ стоит недешево, но он того стоит. Окажется все в порядке — сразу позвоню Игнат Кириллычу. Господин Сергач, включите ваш сотовый. Сразу сейчас и включите, а то забудете. И мою цацку, замаскированную под сотовый, не забудьте вернуть».

Игната подбросили прямо до соседнего с его родным подъездом. К родному парадному мешала подъехать карета «Скорой помощи». Игнат вежливо попрощался с дамой на заднем диванчике «Вольво», пожелал ей успехов, заверил, что зла не затаил, поклялся, что все понимает, прекрасно ее понимает и очень, очень сочувствует. С Полковником Игнат не прощался, напомнил, что будет ждать звонка Полковника хоть до утра, спать не ляжет, ибо рукопись твердо решил уничтожить нынче же, до первых петухов. Кстати, а копию рукописи господин Полковник, случайно, не озаботился сделать? Нет! И дама, и ее секьюрити дружно замотали головами. «Не было указаний», — признался Полковник. «Не по понятиям», — заявила дама пространно. Игнат вылез из машины, «Вольво» тронулся, хрустнула бумага дензнаков под стельками в штиблетах Игната Кириллыча, и он двинулся в обход кареты «Скорой помощи». Ни ядов, ни токсинов в зеленом чае с мятой нету ни фига, а жизнь прекрасна и удивительна! Игнат шел к парадному, улыбался и мурлыкал незатейливый мотивчик из старого кинофильма про приключения Буратино, напевал тихонько: «Пока живут на свете дураки...»

В сумраке парадного, у лифта, курила троица разнокалиберных мужиков в белых халатах. «Вы, часом, не Сергач И.К.?» — спросил самый высокий из белохалатников. «Да. Я — он. А что?» — оглянулся Игнат и получил снайперский удар кулаком в подбородок. И сумрак в глазах мгновенно сгустился, а тело обмякло. В коленках затошнило, Сергач покачнулся и упал в объятия высокого белохалатника.

Трое в белых халатах вынесли Игната на воздух, запихнули в карету «Скорой помощи», она поехала, а размякшему, нокаутированному Сергачу сначала связали руки и ноги, потом высокий умело привязал его к носилкам на полу и накрыл простыней. Как накрывают труп, с головой.

В голове Игната прояснилось минут через восемь-десять. Он собрался было закричать, но в последний момент передумал и весь обратился в слух. В ушах ревела сирена «Скорой помощи», голоса троицы в белом Сергач еле слышал. Запахло папиросами.

Сирена замолчала не скоро, и, когда она смолкла, карета помчала все быстрее и быстрее, и все по прямой. Выехали на загородное шоссе? Похоже...

«Гляньте налево, — сказал один незнакомец другим. — Кристаллы в ней выращивают такие же кидалы, как этот фрукт под простыней. Убил бы! Кристаллик за штуку продают, морочат народ! В „Занимательной физике“ Перышкина...»

«Знаю, читал», — перебил первого незнакомца второй.

«И я читал», — добавил третий.

«Надо же, какая образованная компания подобралась! — удивился Игнат. — Я, блин, тоже как-то листал книжку автора Перышкина под названием „Занимательная физика“, — вспомнил Сергач. — Чего там было у Перышкина про кристаллы?.. Ага! Перышкин весьма занимательно описывал физические законы, в соответствии с которыми в пирамидальных сооружениях происходит кристаллообразование... Первый сказал „гляньте налево“... Ага! Значит, карета катит из Москвы по Новорижскому шоссе! На Новорижском, за обочиной, в поле, построили недавно огромную пирамиду из фанеры, типа египетской. Полую. В нее за деньги пускают лечиться якобы волшебными энергиями, и в ней выращивают, как утверждает реклама, целебные кристаллы. Выращивают, естественно, волшебным образом, как же еще? Дурят лохов, которые не успевали в школе по физике и не читали Перышкина. А я читал и с помощью „Занимательной физики“ сумел сориентироваться в пространстве, вот здорово!.. Ученье — свет, честное слово!.. Впрочем, чему я радуюсь? Сообразил, каким шоссе меня увозят, и что с того?..»

«Скорая помощь» притормозила, свернула, и началась тряска. Царапнуло веткой по стеклу. Свернули, очевидно, в лес, в смысле — на лесную дорожку. Опа! Вот и встали. Мотор заглох... Ой!

Ой как чувствительно Сергачу долбанули кулаком в солнечное сплетение! Прям через простыню. Дыхание, блин, перехватило, так же, черт, и задохнуться недолго...

«Боря, полегче! Ты в парадном его в даун капитально отправил, всю дорогу чувак молчал, оклемывался. Ты его...» Борин смех, отнюдь не веселый, оборвал речь человеколюбивого приятеля: «Ха-ха! Эт я только разминаюсь, я его как бог черепаху уделаю! Он моей Наташке сболтнул однажды, по типу, карате занимался. Канифолил мозги бабе доверчивой, что учился у Мастера с Востока энергетике карате. Я этих каратистов-энергетиков ненавижу! Я этих мастеров с Востока и подмастерьев ихних выстраивал и буду выстраивать! Помогите его развязать, мужики...»

Красавец Боря, самый высокий и статный из троицы, добавил Сергачу, тюкнул еще и в живот, сдернул с задыхающегося Игната простыню, занялся веревками, фиксирующими торс на носилках. Коротышка, Борису по плечо, развязал узлы на щиколотках. Толстяк с пузом как два Бориных распутал веревку на запястьях. Выводили из кареты Игната Кирилловича под руки. Слева коротышка, справа толстяк. Жених Наташи-воробушка вылезал последним.

Сергач, конечно же, догадался, что Боря является тем самым яблоком раздора, которое не поделили две обеспеченные, мистически настроенные и не блистающие умственными способностями бабенки. «Ничего особо страшного, максимум — начистит морду и бросит в лесу», — подумал Сергач, давно отдышавшийся, но продолжающий имитировать нехватку воздуха в организме. Однако лишний раз получать в рыло Игнату не очень хотелось, точнее — очень не хотелось. Только что он корчился, согнувшись буквой "г", меж толстяком и коротышкой, и вдруг выпрямился, резко лягнул каблуком толстому по голени, угостил низкого тычком в печень, прыгнул, помчался к лесу.

В придорожный кустарник Игнат вломился, будто бешеный лось. Ветки затрещали, зацепились за полы пиджака, затрещал и пиджак по швам, мобильный телефон вывалился из кармана, исчез в высокой траве. Кусты кончились и... Блин горелый! Сергач споткнулся! Потерял равновесие и... Борина нога настигла задницу! Шлеп! Борин кулак врезал по спине! Бух! И еще чем-то по затылку! Трах!.. Ох, блин, как больно... И в глазах снова темень...

Вновь нокаутированного Сергача с пылающей задницей, в полуобморочном состоянии, драчун Боря выволок обратно на дорогу буквально за шкирку. Хромая, подошел толстый, добавил ногой пониже спины. Коротышка, массируя печень и матерясь, тюкнул носком кроссовки по почкам. «Ша! Хорош с него пока», — дал команду Боря и снова попросил друзей докторов помочь. На сей раз помочь раздеть Игната.

Сергача раздели донага, все сняли, и трусы тоже. Снимая ботинки, нашли баксы. Офигели. Толстяк заржал, коротышка покрутил пальцем у виска, спросил у Бори: «Он, часом, не псих? Деньги под стельками, с ума сошел! Уже пополам поделены! Нам двоим за ущерб здоровью, за пострадавшие печенку и голень!»

Толстяка и коротышку неожиданная добыча увлекла настолько, что они забыли и про друга Борю, и про его недруга Сергача. Меж тем Игнат потихоньку приходил в себя, а Боря глядел на него сверху вниз и нашаривал что-то в накладном кармане белого халата. Нашарил, бросил Игнату маленькую пластмассовую коробочку. В такие мини-коробочки обычно пакуют дешевую бижутерию и иногда — дорогие лекарства.

«Эт тебе, сучонок, — сказал Боря, расставаясь с пластмассовым кубиком. — В коробке приворотное зелье, Наташка просила тебе, стручок, подарить. Зажрись, сучий потрох. Напрасно ты унизил Наташу. Она мне во всем призналась. Она не воспользовалась зельем, убедился? Мне плевать, откуда ты узнал, что Наташка купила зелье, но нам с ней алхимия ни к чему, она хотела тебе это доказать, и доказательство у тебя, стручок, сучок, сучий потрох!» Игнат вдохнул глубоко, резко выдохнул, тряхнул головой. «Погоди-погоди, ни фига не врубаюсь. — Сергач поднатужился и перевел свое голое тело из положения лежа на дороге в положение сидя. Коробочка с зельем скатилась с живота под ноги, Игнат ее подобрал. — Погоди-ка, погоди. Слушай, Боря, я не врубаюсь! Чем я, блин горелый, унизил твою девушку, а? Тем, что обвинял ее в использовании приворотного зелья? Бред! Не было этого. Да, не спорю, застращал маленькую ужасами про черную магию, да, было, но, если честно, мне по фигу, опоила она тебя или только собиралась». Сергач попытался встать, Борис не позволил — нагнулся и отвесил Игнату звонкую пощечину. Увернуться не вышло, пощечина опрокинула Игната Кирилловича на бок. И больно, и, главное, обидно, и Боря орет, как взрослый на ребенка: «Лежать! Стоять рядом со мной ты, сучонок, не достоин! Ты, стручок, унизил Наташку подозрениями! Довел до слез! Она попросила, я передал тебе зелье, зажрись! И не смей думать о ней плохо, она чудо! Раздевать тебя она не просила, а бить тем более. Это моя инициатива. Око за око, унижение за унижение. Останешься здесь голым, без копейки, с синяками на память, а я уеду и буду смеяться, представляя, как ты, нудист, станешь ловить тачку и просить подбросить до Москвы. — Он оглянулся на приятелей. — Эй, вы! Размечтались, капусту на двоих пошинковать? Шурика лысого! Пять штук мне отслюнявьте, скажу Наташе, что стручок за дурь интеллигентно расплатился, ха-ха-ха!..»

Боря присел и хорошо поставленным ударом отправил Сергача в прощальный нокдаун.

Шмотки Игната, все до единой, и носки, и трусы, и ботинки — всю одежду докторишки забрали с собой. Гардероб вместе с троицей друзей-медиков, вместе с деньгами, уехал в карете «Скорой помощи». Сергач остался один на глухой лесной дороге, голый, избитый и смешной. Во всяком случае, господа медики от души хохотали, когда забирались в свою карету.

Игнат глядел в вечернее небо, лежал в пыли, стараясь расслабиться, и дышал, как учил Фам Тхыу Тхыонг. На тренировках у Фама ему доводилось шататься в нокауте и валяться в нокдауне. По недавно сросшимся ребрам не попало, и на том спасибо, а как восстанавливаться после аутов и даунов, Фам научил. Минута, другая, и мысли о здоровье ушли на второй план, ибо пришла пора строить конкретные планы на будущее. И тут зазвонил, заверещал мобильник в кустах!

Телефон! Нокаутированный Сергач совсем забыл про выпавший из пиджачного кармана мобильник! Ура! Нудист с мобилой уже может на что-то рассчитывать! Гип-гип, ура!!!

Игнат сжал в кулаке пластмассовую коробочку с зельем, колдовская травка стоит дорого, и не хрен ее терять, Игнат встал, не вскочил лихо, однако поднялся с первой попытки и, самую малость пошатываясь, ломанулся в придорожный кустарник.

Ветки царапали зреющие синяки, Сергач матюгнулся, опустился на четвереньки, пополз, ориентируясь по звуку телефонных трелей, почти дополз до источника зовущих звуков — и... мобила замолчала! Зараза! Фиг ее найдешь в траве на ощупь... О! Опять верещание! Звонят, кто — неважно! Важно, что в метре справа! Быстрее, пока тому, кто звонил, не надоело слушать длинные гудки. Черт с ними, с царапинами, быстрее!.. Нашел!..

«Алло», — Игнат машинально ответил на звонок.

«Господин Сергач? Твоя рукопись у меня. Под рукой, в „бардачке“, в машине. Экспертизу той дряни, что ты сунул хозяйке, я и не собирался делать. Попробовал дрянь на язык, живой, этим и ограничился. Хозяйку ты кинул красиво, Сергач! По-моему, отворотное зелье пахнет мятой и на вкус вроде бы чайный лист. Щепотка чая с мятой за десять косых, это красиво. Она, слава богу, УДОВЛЕТВОРЕНА, а я пожилой человек и коплю на дряхлую старость, извини. Отдашь десять косых — получишь рукопись. Тыщу аванса оставь себе, и забудем о сегодняшнем суматошном дне, разойдемся красиво. Ты согласен, кидала?»

Вздохнув с превеликим облегчением, Сергач затараторил в трубку. Он тараторил про Борю, про его дружков, про избиение и ограбление. Он клялся, что заплатит Полковнику десять тысяч, что рукопись будет тому залогом. Он сбивчиво и путано рассказал про «Занимательную физику» Перышкина, про то, как сориентировался на местности. Он просил Полковника приехать, взывал о помощи...

«...Алло, алло, господин Полковник! Я спрячусь за обочиной шоссе и, как увижу ваш „Вольво“, звякну вам на сотовый, ладно? Номер вашего сотового скажите, пожалуйста. Алло, вы мне поможете? Помогите, пожалуйста! Алло!..»

Полковник молчал. Сергач слушал тишину в трубке, затаив дыхание. Вдруг в трубке захрюкало. Долгую минуту Сергач силился понять, что означает это хрюканье. Спустя шестьдесят секунд утробного «хрю-хрю» в ухе Игнат сообразил, что Полковник так по-свински смеется.

Отсмеявшись, нахрюкавшись вволю, пожилой полковник в отставке согласился помочь средних лет нудисту с мобильным телефоном. Сергач запомнил номер мобилы потенциального спасителя и, пятясь, пополз из кустов к дороге. Трубка в руке вновь заверещала.

«Алло, Полковник? — мигом отреагировал Сергач. — Вы что-то забыли уточнить, да?»

Вместо ожидаемого голосины Полковника в ухе зазвучал знакомый женский голосок. До Игната дозвонилась Шаманка: «Игнат Кириллович? Алло, вы слышите? Я вам звонила недавно, вы не подходили к телефону. Дала отбой, перезвонила — у вас занято. Я испугалась, что на визитке вашей не те номера. Я так испугалась! Алло, Игнат! Мне жизненно важно срочно с вами встретиться. Вопрос жизни и смерти! Вы сможете приехать сейчас же за город? Встретимся недалеко от Кольцевой, я сейчас вам объясню, как добраться. Алло?..»

Сергач засмеялся. Настал его черед смеяться, и, к сожалению, над собой. Айболиты посмеялись, Полковника рассмешил, теперь и самому не грех похрюкать.

«Ха, хр-р, ой!.. Извините... хм... Извините, милая. Я уже за городом, но встретиться с вами у меня сегодня вряд ли получится. Давайте перенесем рандеву на завтра, о'кей?»

Нет, она настаивала на немедленной встрече. Сергач отказывался сначала мягко, потом грубее, а она повторяла беспрестанно: «Вопрос жизни и смерти», — она намекала на какую-то непонятную Сергачу важность именно немедленной встречи, именно личной, она даже пыталась угрожать, и Сергач резонно подумал: «Бухая она, что ли?» И отключил мобильник, не дослушав очередной ее красноречивой реплики.

Игнат отключил мобилу еще и потому, что, болтая с Шаманкой, успел не только выбраться из кустов, но и отмахать по дороге добрых полсотни метров, дважды свернуть и увидеть между деревьями полоску Новорижского шоссе. Настало время искать место для засады на «Вольво».

Вскоре Игнат уютно устроился под молодой елочкой, залег во мхах на пригорке, в пяти метрах от асфальта.

Сгущались сумерки, кусались комары, от земли повеяло холодом. Игнат терпеливо ждал. Тискал в кулаке коробочку с зельем, держал мобильник на изготовку и ждал, казалось, целую вечность, а на самом деле чуть более двух часов.

И вот наконец увидел «Вольво». Вот оно — или он? или она? неважно! — едет тихонечко, периодически подмигивает фарами. Сергач активизировал мобильник, отстучал номер Полковника. «Хвала духам, приключения закончились!» — подумал Игнат. Увы, он ошибался.

Иномарка, ведомая Полковником, свернула на ту же дорожку, куда сворачивала и карета «Скорой помощи». Дабы Сергач имел возможность одеваться не таясь, Полковник отогнал импортную тачку подальше, за первый дорожный поворот. Ура Полковнику — заехал по пути в ночной магазинчик, где, помимо пива и сигарет, торговали всякой тряпичной всячиной, купил Сергачу футболку и шорты. Сам-то Сергач забыл попросить спасителя озаботиться проблемой хотя бы трусов, хоть бы фигового листа, чтоб срам прикрыть. Копеечная одежонка обрадовала Игната несказанно, он буквально рассыпался в благодарностях.

«Будет, Сергач, метать бисер. На тряпки разорился, чтобы ты обивку в салоне голой жопой не марал. Залазь в авто, поедем».

Сергач уселся в кресло рядом с водительским. Мягкое сиденье расслабляло не только мышцы, но и нервы. Полковник крутанул ключ в замке зажигания и... Вот зараза! Зазвонил телефон на коленях у Сергача. Запамятовал Игнат Кириллыч вырубить мобильную связь — увидел «Вольво», включил телефон и теперь вместо: «Абонент недоступен», Шаманка, мать ее, слушает длинные гудки.

Игнат оказался прав — опять, снова, на связь вышла Шаманка: «Алло! Сергач! Я согласна, приезжайте вместе с Сычовым».

Игнат не понял: «С каким Сычовым? Я не зна...»

Полковник выхватил из рук Сергача трубку-телефон, прижал к своему большому красному уху: «Алло. Полковник Сычов у аппарата. С кем имею честь?»

Сергач, дурак дураком, хлопал ресницами и ни фига не понимал. Единственное, чего смекнул: Сычов — фамилия соседа в водительском кресле. Откуда, блин, Шаманка знает его фамилию? Откуда ей вообще известно про существование пожилого полковника КГБ в отставке? Чего за дела, блин горелый?

Вскоре выяснилось, что и пенсионер Сычов не в курсе, чего и откуда.

— Я, как и ты, Сергач, ничегошеньки не понял, — Сычов переключил скорости. — Поехали разбираться на месте. Едем на стрелку. Подарок сучки Наташи кинь в «бардак», потеряешь.

С Новорижского выехали на МКАД, Сычов пожаловался на необустроенность по жизни и геморрой. Прокатились по Кольцу, опоясывающему загадочный город Москву. Сергач посоветовал лечить геморрой ванночками из отвара тысячелистника и самодельными свечками из сырого картофеля. Повернулись на одной из развязок выхлопной трубой к городу. Разговор «за жизнь» и «за здоровье» иссяк. Попетляли изрядно. Подъехали к озеру, к месту стрелки.

Искусственное озеро смердело в стороне от асфальтовых дорог. Шаманка сообщила Сычову ориентиры, и в соответствии с ними съезжали с асфальта на грунтовку, с грунтовки в чисто поле. «Вольво» не вездеход, однако непаханое поле кое-как преодолели, встали на пригорке. Внизу темные воды и «жигуль» шестой модели на безлюдном берегу. От озера, а точнее от сливной клоаки, воняет, тошнотворный запашок гарантирует отсутствие вблизи посторонних, случайных людей. С возвышенности местность прекрасно просматривается. Время к полуночи, темно, а заводская стена за озером и сточная труба прекрасно видны. Из трубы течет кака. На мертвых берегах ни травинки, ни росточка. Пейзаж апокалиптический. Резко выделяется желтым пятном «шестерка». Возле «Жигулей» курит Шаманка.

Прежде чем покинуть «Вольво», Сычов взялся правой пятерней за ручку «дипломата». Атташе-кейс Сергач приметил еще утром, когда впервые попал в «Вольво». Игнат еще подумал тогда: «Может, врет шантажист, что рукопись спрятана далеко и надежно, может, моя писанина в этом кейсе между передними сиденьями?» На фига, интересно. Сычов тащит сейчас с собой «дипломат»? Боится, что чемоданчик свистнут из машины? Кто? Комары с мухами?

— Что в кейсе? — Первый вопрос, который задала Шаманка.

— Деньги, — Сычов остановился в пяти примерно шагах от курящей женщины, в семи от ее «Жигулей». — А у вас что? Что-то не в порядке? Что за спешка со стрелкой? Что за место для встречи? Объяснитесь.

— Вы сообщили куда следует о моих звонках? — вместо объяснений Шаманка задала второй вопрос.

— А куда следует? — ответил вопросом Сычов.

— Вам виднее, — она выбросила сигарету, спрятала кулачки в карманах плаща. На ней был коротенький плащик с капюшоном.

«Такая теплынь, на фиг она плащ напялила?» — удивился Игнат, догоняя Сычова, спускаясь с пригорка медленно и осторожно, оберегая босые ноги от случайных порезов.

— Полковник Сычов, вас узнал мой... мой секретарь. Сергач вам должен был доложить о присутствии секретаря в моем... Боже, чего я говорю? Вы сами слышали, как секретарь потребовал у Сергача ремень с «клопом»... Секретарь здесь, в багажнике. Я его убила... — Она замолчала, ожидая реакции Сычова.

— Рассказывайте, — кивнул Сычов.

— Игнат, идите сюда. Достаньте из моей машины документы, они на переднем сиденье, покажите полковнику.

— Иди, — полковник кивнул Сергачу.

Шаманка посторонилась, пропуская Игната. Сергач открыл переднюю левую дверцу, взял с водительского кресла пачку бумаг. Толстую такую пачку ксерокопий машинописного текста с синей печатью вверху каждого листа, с грифом «Совершенно секретно, второй экземпляр». Захлопнул дверцу, с пачкой секретных бумаг в руках подошел к Сычову, пожал плечами — ни хрена, мол, не понимаю.

Полковник взглянул мельком на первый лист и в очередной раз кивнул:

— Настоящие, вижу. — Кивнул Шаманке, повторил: — Рассказывайте, я слушаю.

И она рассказала.

Копии документов с печатями — дубликаты резюме по материалам, доставшимся в наследство СССР после победы над фашистской Германией.

За время Второй мировой войны Советский Союз потерял около четырех процентов своего населения, Франция около двух процентов, Польша более тринадцати и так далее, во всех воюющих странах количество населения уменьшалось, кроме Германии. За тот же период прирост населения в рейхе составил семь целых, пять десятых процента. Сотни тысяч германских солдат гибли на фронтах, при этом немецкие женщины рожали и рожали, обеспечивая прирост. Специальная госпрограмма «Источник жизни» стимулировала рождаемость. Германия тратила огромные, баснословные средства на научные, околонаучные и откровенно эзотерические исследования в рамках программы «Источник жизни». В частности, финансировались работы по проекту «Венец безбрачия» — нацисты изучали, не брезговали, любовную магию цыган, а также пытались синтезировать «приворотное зелье», о котором писали, и не раз, многие алхимики Средневековья. Лично Гиммлер сформулировал конечную задачу проекта «Венец безбрачия» — даже самая малопривлекательная чистокровная немка должна найти себе законного мужа немца, а истинные арийцы должны хранить верность самкам только своей расы.

Во время беспредела августа 1991-го будущий секретарь Шаманки почти случайно сумел украсть копии документации из архива КГБ. Он сотрудничал с Комитетом, как биохимик, он занимался совершенно другой темой, далекой от всякой мистики, но эзотерикой интересовался и немало читал о поразительных, порою вполне материалистических достижениях оккультистов рейха номер три. Став обладателем секретной документации, человек из ряда вон талантливый, он самостоятельно синтезировал зелье, завершил эксперименты пятидесятилетней давности. Потом, вместе с Шаманкой, они организовали апробацию зелья на платежеспособных добровольцах, точнее — доброволицах. Они собирались продать технологию производства чудодейственного средства на Запад, они старались. И вот препарат доведен до совершенства, кое-чего в формуле откорректировано, кое в чем усовершенствован процесс производства, последние эксперименты дают сплошь положительные результаты, но вдруг появляется Сергач, и секретарь распознает в его сотовом телефоне «клопа». Как? Выключенный телефон на ремне Сергач положил подле радиоприемника, и начались помехи в эфире, приемник начал «фонить». Секретарь выглянул в окошко. Осторожно, чуть раздвинув шторы. И увидел знакомого ему полковника КГБ за рулем «Вольво». Строго говоря, он не был знаком с Сычовым, однако обладал великолепной зрительной памятью и сразу узнал полковника, с которым во времена оны в одном и том же кабинете ведомственной стоматологической поликлиники лечил пародонтоз. И даже вспомнил фамилию былого товарища по стоматологическим неприятностям, вспомнил, как хорошенькая медсестричка говаривала: «Сычов, опять вы опаздываете на процедуры. Ай-яй-яй, полковник, опять из-за вас очередность нарушается».

Секретарь хотел сразу пуститься в бега. Сразу же, как уехала машина с Сычовым за рулем, Сергачом рядом и взволнованной леди на заднем сиденье. Шаманка изо всех сил пыталась, правда-правда, пыталась уговорить его сдаться. Бежать за кордон она отказалась наотрез, вопреки всем его мольбам и угрозам. Они долго спорили. Очень долго. В результате подельник решил избавиться от подельницы. С ее слов выходило, что она застрелила трусливого биохимика, защищаясь. Она надеется всей душой, всем сердцем, что в ФСБ ей простят это убийство. Она просит отвезти ее «к самому главному». Она уверена, что чистосердечно признается в содеянном сотрудникам «Конторы», товарищу... то есть господину полковнику... или, наверное, уже господину генералу Сычову и капитану... нет, майору Сергачу. Она близка к истерике.

— Успокойтесь, дорогая. — Губы Сычова улыбнулись, глаза остались прежними, внимательными и пустыми. — Я, дорогая, давненько в отставке. Ни я, ни Игнат Кириллыч ни к ФСБ, ни к МВД, ни к мафии отношения не имеем. Мы частные лица, гражданские. Сергач, ну-ка, внеси окончательную ясность, изложи покороче хронику сегодняшнего дня, успокой ее.

Сергач, откашлявшись, приступил к изложению. О факте шантажа умолчал. Типа — просто трудился во благо «мадам Брошкиной». В смысле — трудились, в паре с Сычовым. Помогали мадам разобраться в заморочках на любовном фронте. Игнат живо описал встречу с Наташей, добрался до эпизода прощания с Натали и...

И Сычов толкнул Сергача. Толстое полковничье бедро неожиданно резко качнулось, будто в па эротического восточного танца, рука с атташе-кейсом пихнула Игната в плечо, Сергача качнуло, и пуля просвистела в тридцати сантиметрах левее.

Она бы, первая пуля, и так не попала. Шаманка стреляла, не вынимая пистолета из кармана плаща. Шаманка сделала ставку на внезапность и темп. Она просчиталась.

Вторично женщина выстрелить не успела. Атташе-кейс Сычова завибрировал, затрясся в сильной и уверенной руке, с тихим шелестом из торца «дипломата» полетели пули, к дырке с опаленными краями в оттопыренном кармане плаща Шаманки добавился пунктир дырочек на груди. Очередь опрокинула женщину. Из уголка ее подкрашенных перламутровой помадой губ потекла алая кровяная струйка. Подведенные черным глаза остекленели.

— Чего моргаешь, Сергач? — Полковник, щелкнув замками, открыл «дипломат», собрал гильзы в кулак, сунул за пазуху. — Едало закрой, не то комары в глотку залетят, подавишься. Непонятны мои действия? Гильзы, понимаешь, бултыхаться будут в кожухе, греметь. Изъять, понимаешь, требуется гильзы. Впервые видишь такой кейс, да, Сергач? Полезный чемодан. Маде ин ФРГ, производство фирмы «Хеклер унд Кох». Огонь можно вести, не извлекая пистолет-пулемет, дульная часть ствола упирается глушителем в отверстие на торцевой части кожуха атташе-кейса, рычаг на ручке «дипломата» производит отжим спускового крючка — и та-та-та. Одно плохо — после гильзы приходится извлекать и по новой маскировочную заплатку лепить на выходное отверстие. А в остальном — вещь!

Полковник закрыл «дипломат» с огнестрельным сюрпризом, подошел к убитой, поманил Игната:

— Шлепай сюда, напарник. Поищи у нее в карманах зажигалку и сожги бумаги с грифом «Секретно», а я пока труп в багажнике проверю и «жигуль» с ручника сниму. Погрузим ее в машину, толканем «шестерку», и, сдается мне, гроб на колесах сделает буль-буль. Засосет железный гроб, помяни мое слово, целиком и полностью, потонет «жигуль» в грязюке.

Больше всего времени ушло на ликвидацию отпечатков протекторов «Жигулей». Сергач весь вымазался в грязи, а после кое-как вытерся промасленной тряпкой из запасов Сычова. Двигался Игнат как во сне, выполнял команды «напарника», как зомби.

В нормальное состояние сознание вернулось только в машине, только после того, как отъехали достаточно далеко от озера и ноздри перестали мучить запахи клоаки. Все-таки Игнат замарал обивку кресла рядом с водительским, за что Сычов материл его долго и витиевато. Обругав безответного Сергача, господин Сычов сменил гнев на милость и, не торопясь, следя за дорогой, монотонно и подробно растолковывал Игнату Кирилловичу, в чем состоял истинный смысл слов и поступков Шаманки.

В отличие от паникера биохимика, ее «секретаря», Шаманка допускала, что к зелью проявили интерес люди, не имеющие отношения ни к оригиналам, ни к мафии, но как выяснить точно, что за фрукт такой Игнат Сергач на самом деле и что за овощ нынче старик Сычов? Шаманка подумала-подумала и решила ИМИТИРОВАТЬ явку с повинной. Причем место умная девочка выбрала такое, чтобы было, где спрятать трупы, за что ей Сычов особенно благодарен. Она мечтала стать единственной обладательницей всех документов по зелью. А окажись Сергач агентом ФСБ, окажись, что полковник отнюдь не в отставке, и она бы отыграла раскаяние. И безусловно, она взяла с собой не все ценные бумаги. Если Сергач случайно не обратил внимания, так полковник это акцентирует — Шаманка привезла архивные материалы, сказала про плоды исследований убитого ею секретаря, но ни словом, ни звуком не обмолвилась о том, где спрятана техническая документация по технологии производства чудодейственного средства в лабораторных условиях. Шаманка оставила себе возможность для торговли, окажись Сергач и Сычов посланцами мафии.

Растолковав резоны Шаманки, Сычов задал Игнату вопрос по специальности:

— А скажи-ка, прорицатель, дурь приворотная действует только на мужиков?

Сергач вопроса не понял, Сычов изменил формулировку:

— Скажи, а наоборот, не баба мужика, а мужик бабу опоить может? Бабы подвержены приворотной обработке?

Сергач пожал плечами, дескать, фиг его знает. Полковник рассердился:

— На хрена ж ты оккультным бизнесом занимаешься, если ни хрена в нем не смыслишь?! Был уговор — десять тысяч ты мне должен, а тыща аванса твоя остается, верно? Переигрываем — приедем, я к тебе зайду, возьму тыщу налом, по зернышку птичка кормится, тысчонка сразу мне не помешает, зеленая синица в руках. Долг в десять тысяч я тебе прощаю по доброте душевной, но ты отдаешь мне дозу приворотного зелья — и все, и в расчете. А вообще, по всем писаным и неписаным законам после драмы у озера мне тебя полагается кончать, Сергач. Полагается, да стар я, хвост у меня облез, чтоб им как следует следы замести, как полагается. Мне проще с тобой договориться, чем тебя кончать. Цени откровенность, парень. Пошарь-ка в «бардачке», забери свои каляки-маляки. Советую рукопись сжечь и мемуаров больше не сочинять, никогда. А также советую забыть сегодняшний день навсегда. Проболтаешься кому про наши с тобой приключения, хоть по пьяни, хоть под пыткой, мне до лампочки, как сболтнешь про меня хоть звук, хоть слово, создашь мне проблемы, и я тебя... Сам понимаешь, чего. Хвост у меня облезлый, но зубы еще острые. Не дай тебе бог разозлить старого волка, парень. Не дай тебе бог...

Ключи от квартиры, где тыща лежит, остались в кармане пиджака, который вместе с остальной одеждой Игната увезла карета «Скорой помощи». Полковник легко открыл родную Игнату дверь отмычкой. Подождал за порогом, пока Игнат ему вынесет тысячу долларов, им же, Сычовым, подброшенную. Педантично пересчитали деньги. Простились сухо. Проигнорировав протянутую Сергачом руку с открытой ладонью, Сычов отвернулся к лифту. Игнат пожал вместо пятерни Сычова плечами, захлопнул дверь, закрыл на засов.

Рукопись Игнат сжег прежде всего. Спустил пепел в унитаз. Ополоснулся в душе и мокрый свалился в кушетку. Едва закрыл глаза — звонок. Телефон звонит, домашний, стационарный. Размежил веки — светло в комнате. Вот тебе и «едва закрыл глаза». Взглянул на часы — восемнадцать тридцать. Остаток ночи, утро и день проспал, а будто бы только что прилег.

Звонил тот самый приятель, из запеленгованной телефонной беседы с которым недавно, совсем недавно, Сычов узнал о существовании рукописи. Позевывая, почесывая синяки, Сергач успокоил приятеля:

— Врут, что рукописи не горят! Сгорела родная дотла, до сих пор в квартире пахнет паленой бумагой. Противный запах, у меня от него башка разболелась, а в остальном у меня все, как всегда, все о'кей. Приму таблетку от головной боли и вообще — кум королю, сват министру. Счастливчик я, если честно. Везунчик, баловень судьбы.

Вот и все, пожалуй. Остался заключительный эпизод-эпилог.

Прошло, пролетело чуть больше трех месяцев, и в канун уже ненастоящего, уже «бабьего» лета Игнат опаздывал на свидание с одной... Впрочем, с кем конкретно, неважно. Сергач выскочил из подземелья метро, побежал через улицу, надеясь перебежать магистраль, пока светофор мигает желтым, однако надежды не оправдались, и он застрял на «островке безопасности» меж двух бурных транспортных потоков. Совершенно случайно обратил внимание на длинный, как такса, лимузин: затемненные стекла опущены, в салоне авто для VIР пара брачующихся. Знакомая пара — мадам, бывшая жена врача и драчуна Бори, рядышком ее новый жених, настоящий полковник, хоть и в отставке, но в парадном мундире, при орденах. «Сработало зелье», — улыбнулся Игнат, провожая свадебный лимузин взглядом...

11. Расстрел

— Алло, Сычов? Сергач беспокоит, Игнат Кириллович. Полковник, я нахожусь в компании двух весьма и весьма решительно настроенных господ. Им известна тайна ВЕНЦА. Они похожи на нас с тобой, Сычов. Очень. Понимаешь, что я имею в виду?..

Джентльмен, державший телефонную трубку возле уха Сергача, благосклонно кивнул. Минутой ранее сумасшедший джентльмен внес последние поправки в предложенную Сергачом речевку, и пока Игнат озвучивал утвержденный текст слово в слово, без малейших искажений.

Хвала духам, шизик согласился с Игнатом, дескать, по телефону не стоит говорить совсем уж «открытым текстом», и одобрил туманную фразу: «Они похожи на нас с тобой, Сычов».

Скажи Игнат: «Они, как и мы с тобой, Сычов, тоже вампиры», черт его знает, как бы пожилой офицер в отставке расшифровал слово «вампир». Возможно, как наркотический бред обкурившегося или подсевшего на иглу Сергача. Впрочем, и утвержденная формулировка требовала уточнений, и, плюс к тому, по настоянию «вампира», заканчивалась вопросительно: «Понимаешь?..» Полковник, однако, молчит. Хвала духам, многоопытный Сычов сообразил, что Игнат сейчас у телефона отнюдь не в гордом одиночестве. Пока все нормально — Сычов, конечно же, мысленно прибавил к словосочетанию «тайна венца» словечко «безбрачия», а сумасшедший джентльмен уверен, что Сергач говорит о «венце венцов», к коему стремится каждый «строги мори». И, безусловно, Сычов обратил внимание на цифру — два, всего два господина составляют неприятную компанию кидале Сергачу.

«Пока все о'кей, — вздохнул Сергач. — Едем дальше...»

— Полковник, алло! Я не желаю пробовать анусом остроту заточки осинового кола. Я раскололся, слышишь? Я им все рассказал, сам знаешь о чем. Бери кейс, сам знаешь с чем, и приезжай. Запомни адрес... — Сергач подробно и обстоятельно проинструктировал Сычова, как и куда ехать, чего сказать на въезде в закрытый поселок «новых русских», к какому конкретно коттеджу рулить. — ...Выезжай немедля. Им известно местонахождение твоего гнездышка, и ежели ты не прибудешь через...

— Сергач! — перебил Игната благополучный отставник. — Алло, Сергач. Ты сказал: «Бери кейс, сам знаешь с чем». Уточни, с чем, я не понял.

«Все ты понял, старый конспиратор! Ты понял все как надо! И ты приедешь с огнестрельным кейсом, ибо нет у тебя другого выхода, кроме как рискнуть. Придется тебе, Сыч старый, рисковать ради сытой жизни, ради обеспеченной старости, проклиная меня, болтливого прорицателя, который опять вляпался во что-то мокрое. И я тебя понял, Сычов, — вопрос про содержимое кейса ты задал, чтобы узнать, как я залегендировал наличие в руке визитера чемоданчика-»дипломата". Представляю, как ты ненавидишь меня сейчас, Полковник! Ох как ты меня ненавидишь..." — думал Игнат, произнося в трубку:

— ПИСЬМЕНА положи в кейс. Все, до последней странички.

Джентльмен довольно улыбнулся. Это он, псих ненормальный, придумал назвать букинистический артефакт «письменами» в том случае, если придется этот проклятый манускрипт как-нибудь назвать. Пришлось, и Сергач, честное слово, услыхал мысли Сычова: «Ах так, значит? Значит, ты, кидала долбаный, навешал криминально опасным лохам лапши на уши, мол, документация с грифом „секретно“ вовсе не сгорела год назад у вонючего озера, мол, старый хрыч привезет секретные бумажки — „письмена“ в лощеном „дипломате“ по первому твоему, сука, требованию, так?.. М-да, хитер ты, кидала, мать твою...»

Сеанс телефонной связи с отставником кагэбэшником закончился на две минуты позже сеанса связи телепатической. Сто двадцать секунд ровно понадобилось Сычову, чтобы повторить адрес, по которому его, спасителя, ждет не дождется Сергач, и пообещать:

— Выезжаю в течение получаса, буду не раньше чем через полтора, не позже чем через два с половиной. До скорого.

Мембрана в трубке и внешний динамик немецкого телефонного аппарата синхронно расплакались короткими гудками. Жан расслабил палец на спусковом крючке. Шизик, влюбленный в ОБЭРИУ, зажмурился, как сытый котяра на солнцепеке. Переговоры «старшего брата» с «хранителем артефакта — манускрипта» вызвали чувство глубокого удовлетворения у «вампиров» в кавычках. «Хотя почему в кавычках? — подумал Игнат. — Они себя считают вампирами безо всяких кавычек. Они убеждены в собственной исключительности... Эх, скорей бы приехал Сычов и доказал обратное, скорей бы обычные, стандартные пули изрешетили сумасшедших маньяков и... Стоп! Как же я раньше-то не подумал?! Ведь Сычов запросто может и меня сгоряча отправить на тот свет той же автоматной очередью, что и чернокнижников!.. Хотя вряд ли. Полковнику захочется узнать, во что я вляпался, во что его втянул. Сразу он меня не пристрелит, а потом... Потом, после того, как сгинут сумасшедшие маньяки, с вменяемым Сычовым я все улажу... Как-нибудь... Придумаю, как. Потом...»

Игнат зевнул. Жуткое, в прямом и переносном смысле, напряжение прожитых суток давало о себе знать. Вдруг до невозможности потянуло в сон. Сонливость полезла в уши ватой, навернулась в глазах слезой, наполнила мышцы тяжестью, проникла туманом в мозг.

— Извините, можно я сосну часок, а? — попросил разрешения у джентльмена-вампира размякший Сергач. — Прямо так, сидя в кресле, с руками в наручниках за спиной, можно?

— Я бы не прочь скоротать часы ожидания за беседой об искусстве, — маньяк взглянул на Игната с сожалением и с сочувствием, — но, коли вам невмочь...

— Невмочь, честное слово! Подарите мне час сна, пожалуйста. Я заслужил.

— Дарю. Разбужу вас, когда...

«Когда» Игнат уже не слышал, он уже спал. Мертвецки, без сновидений. Впрочем, состояние абсолютной отключки, полного тайм-аута всех систем организма, классифицировать как «сон» можно с большой натяжкой. Правильнее назвать его, это состояние, близкое к обморочному, — «забытье». Не помнишь о страхах и о радостях, о жизни и смерти, о себе и о мире, и лишь рефлексы заставляют дышать потерявшее чувствительность тело. Нирвана, блин горелый...

— Игнат Кириллович! — Шизик в бабочке тряс плечо Сергача.

— А?! — встрепенулся Игнат.

— Просыпайтесь. Два часа уж храпите. Вставайте, ваш друг приехал.

Игнат тряхнул головой, глубоко вдохнул, резко выдохнул. Слишком резко — на выдохе дернулись руки, и браслеты наручников больно впились в запястья. Игнат выругался.

— Игнат Кириллович! Как вам не стыдно, ругаетесь хуже извозчика! — Джентльмен отпустил плечо Сергача. Он теребил Игната левой рукой, в правой держал револьвер. — Вставайте, вставайте! С минуты на минуту ваш друг будет здесь. Его обыщут полицейские у дверей, объяснят, я распорядился, как нас разыскать в доме. Дом не маленький, но любезный наш месье Сычов скоро появится, не заплутает, я надеюсь.

— Вы, я надеюсь... О, черт! Колени, блин, дрожат... — Игнат с трудом встал с кресла. Голова соображала еще туго, в глазах двоилось, тело слушалось еле-еле. — Вы, надеюсь, предупредили ментов, чтоб не лезли к Сычову в атташе-кейс?

— Да, предупредил. Сычова обыщут, но кейс не подлежит досмотру. Встаньте лицом к окну, Игнат Кириллович. Нет, не так, не совсем лицом. К дверям развернитесь, а я сзади за вами займу позицию.

Игнат повернулся, как было велено. Вдохнул полной грудью, втянул воздух через нос, задержал дыхание, выдохнул ртом, сквозь неплотно сжатые губы, с шипением. И еще раз, и еще. В голове постепенно прояснялось, перестали трястись колени, сфокусировался взгляд. Игнат оглянулся — в трех шагах у книжного стеллажа стоял немой. Жан грамотно держал пистолет у пояса, на уровне пупка, прижав кулак с рукояткой к животу. Тесть однажды показывал Игнату армейский альбом с фотографиями, на одном из фото молодой лейтенант Кривошеев именно так, у пояса, вплотную, по центру, держит «ТТ». Оказывается, не только в российском спецназе ГРУ учат такому необычному для дилетантов методу прицеливания.

А сумасшедший пижон в галстуке «кис-кис» держит револьвер, как и положено лоху, на вытянутой руке. Целится в запертую дверь, отступив от Игната на шаг.

— Извините, до меня со сна никак не доходит, на фига столько оружия, ежели Сычова обыскивают мусора, а?

— Сычов откроет кейс, мы удостоверимся, что в кейсе книга, а не что-либо опасное, уберем заряженное серебром оружие и обнимем Сычова, поприветствуем нашего брата, как полагается.

— И снимете наконец-то с меня наручники?

— Конечно, Игнат Кириллович!

Едва слышно хлопнула уличная дверь в глубинах дома. Игнат напряг слух — шаги, тяжелые, шаркающие. Сычов приближается, легок на помине, тяжеловес.

Сычов войдет и увидит справа от себя, около застекленных книжных полок со старинными фолиантами немого профессионального стрелка. Взглянет левее и увидит Сергача между двух кожаных гигантских кресел. Разглядит за спиною у Сергача пижона с револьвером. Срезать одной очередью обоих вампиров у Сычова не получится — главного маньяка, зачинщика сумасшедших игр, заслоняет Сергач.

Дверь медленно-медленно отворилась, Сычов степенно вошел. Игнат узнал его не сразу, точнее — не сразу догадался, что он спрятал седые кудри под рыжеватым париком и наклеил отменного качества фальшивые усы. Глаза Полковника скрывались за стеклами очков-хамелеонов.

Атташе-кейс Сычов приковал к ЛЕВОМУ запястью браслеткой наручников. В смысле — одна браслетка обхватила его запястье, другая — ручку «дипломата». В первую секунду даже у Сергача сработал стереотип мышления — в «дипломате» деньги или документы, которые его носитель боится потерять, которыми дорожит. К браслетке наручников цеплялся браслет часов, что красноречиво свидетельствовало о праворукости человека с «дипломатом» и являлось лишним отвлекающим фактором от истинного предназначения миниатюрного чемоданчика.

Сычов остановился в полуметре от дверного проема, повернулся вполоборота к Игнату.

— Сергач, представь меня гражданам с пистолетами, — сказал он несколько смущенно, с некоторым оттенком самоиронии, дескать, что за фу-ты ну-ты, вот он я, весь на виду, ментами обысканный, большой и толстый, старый и неуклюжий, и совсем не страшный, зачем в меня целиться?

— Молчите, Игнат Кириллович! Я сам представлюсь товарищу полковнику, — заговорил бодро основной вампир. — Но прежде представлю старину Жана...

Сычов, пыхтя, повернулся всем корпусом к немому. Вместе с тучным туловищем развернулся к «старине Жану» нужным торцом огнестрельный кейс.

— ...Старина Жан — мой друг, помощник и брат, — продолжал джентльмен с револьвером. — Жан в чем-то ваш, товарищ Сычов, коллега. Мой Жан служил в...

Сергач упал раньше немого. Игнат внимательно следил за пальцами левой руки Сычова, Полковник стиснул ручку атташе-кейса, и Сергач прыгнул — ударил плечом спинку кресла, опрокинул мебель. Кожаная спинка смягчила падение Сергача, а массивное основание кресла теперь защищало Игната от случайного плевка свинцом.

Выстрелил револьвер. Серебряная пуля просвистела мимо тучной живой мишени, скованной одной цепью со смертоносным «дипломатом». Боеприпас из драгоценного металла расплющило об оконное бронестекло. Да, как выяснилось, в оконных рамах вовсе не простые толстые стекла. В том числе и пуленепробиваемое, «бронестекло» достойно выдержало испытание на прочность — сплющенная пулька отрикошетила, оставив на прозрачной поверхности лишь царапинку и мелкую паутинку трещин. А податливую плоть промахнувшегося джентльмена рой свинцовых пуль буквально изрешетил. Свинец истрепал галстук-бабочку, порвал шею, раздробил подбородок маньяку, что мнил себя существом нечеловеческой, или, вернее, — надчеловеческой природы.

Последняя порция свинца прошила днище перевернутого Сергачом кресла. Большинство раскаленных свинцовых капель застряло в мебельном каркасе, и только две из них достигли тела Игната. Одна прошла навылет под левой ключицей, вторая застряла в груди над правым соском. Магазин сокрытого в кейсе оружия опустел, брякнули гильзы в замкнутом пространстве — Сычов резво шагнул к агонизирующему немому.

— Полковник! Ты меня подстрелил! Ты специально в меня стрелял! — воскликнул Игнат удивленно.

Боли Сергач не ощущал совершенно, скосив глаза, изучал дырки в коже, наблюдал, недоумевая, как толчками из тела потекла густая, бурая кровь.

Под ногами Сычова хрустнули осколки тоненького стеклышка, — падая, смертельно раненный немой ударился о створки книжного стеллажа и разбил вдребезги защищавшие фолианты от пыли стеклышки.

— Молчи, Сергач, экономь силы для молитвы. — Сычов, крякнув, присел на корточки подле все еще содрогавшегося в последних конвульсиях немого. — Эко пушку старины Жана кровушкой замарало, противно в руки взять.

— Полковник! Ты чего собираешься де... Ой!.. Бл-л-ин... — В груди у Игната так кольнуло, что невозможно стало дышать, страшно шевельнуться.

— Больно? — Полковник, кряхтя, выудил из кармана брюк шестидесятого размера мятый носовой платок. — Потерпи маленько, парень. У моей трещотки в обойме голяк, оботру кровушку с трофейной пушки, и контрольный выстрел избавит тебя от страданий. Ты пока помолись, говорят, помогает.

— Полковник, блин!.. Черт, в груди жжет... Полковник, выслушай меня! Мы договоримся, мы...

— Напрасно себя истязаешь, аферист болтливый. Не договоримся мы с тобой, друг ситный... От, гляди-ка, незадача — рукоятка у трофейной пушки с насечкой рубчиком, как губка, гляди, кровушку держит, хрен ототрешь.

— Послушай, Сычов...

— Цыц, сказал! Заранее знаю, на что ты надеешься, и сразу предупреждаю — неинтересно мне, в каких разборках ты увяз, парень, и почему меня подставил. Ты, сука болтливая, единственный свидетель моих прошлогодних проделок. Вещественные доказательства я в том году уничтожил, помнишь? А тебя, если помнишь, пожалел при тогдашних раскладах. Не с руки мне было тебя кончать. Сейчас другой расклад. Сегодня ты сам себе гнилую карту сдал, парень. Ты, ссученный, разделил со мною тайну зелья и обещал молчать, так? Ты проболтался, а я тебя, парень, предупреждал — молчи. Было такое?

— Было... — Игнат уже не говорил, а хрипел. На губах его пузырилась алая слюна, левая ключица онемела, в правой стороне грудины бесновалась боль, терзала, мучила. — ...Было... Полковник, здесь, в доме... черт, как болит, черт!.. Здесь, в доме, звукоизоляция, но... Блин... в голове карусель с шипами, блин... Но менты во дворе заметят узор от пули на окне... Бли-ин, как фиго-во... ой, о, черт...

— Намекаешь прозрачно, чтоб я сначала с мусарней разобрался? Надеешься, не справлюсь с мусорками, и ты выживешь? Не надейся, с такими, как у тебя, ранениями не живут... Я под старость копушей стал, слышь? Может и так случиться, что пока я с чужой пушки мокрое да красное вытираю, ты и сам успеешь откинуться, без дополнительной свинцовой примочки... Эгей, Сергач! Чего затих-то, друг ситный? Решил дохлым притвориться? Напрасно, патрона для контрольного выстрела я все равно не пожалею.

Сергач не притворялся. Он еще дышал, его сердце еще билось, но сознание, спасаясь от усиливающейся с каждым вдохом, с каждым ударом сердца боли, его измученное сознание отключилось и бросило на произвол судьбы окровавленное тело с руками, скованными за спиной стальными браслетами наручников.

В глубинах дома что-то скрипнуло. Сычов замер, прислушался... Все вроде бы тихо... Старинная мебель, наверное, трещит — скрипит — стонет. Все старое начинает самопроизвольно стонать, рано или поздно. Вот и у Сычова застонали, захрустели суставы, когда он поднялся с корточек, когда шагнул к Сергачу...

12. Через неделю после расстрела

Старичок в пижаме и шлепанцах на босу ногу держал задрипанный радиоприемник бережно, как великую ценность. Динамики хрипели про погоду. В конце каждого выпуска новостей, перед тем, как начнут говорить про погоду, старичок крутил ручку громкости до упора, и все, кто в это время находился в больничном коридоре, — и «ходячие» пациенты, и медперсонал, и неурочные посетители — все спешили к старичку с радиоприемником. Измученный жарой народ слушал прогноз погоды, будто сводки из зоны боевых действий атмосферных фронтов. Даже Инна отвлеклась на миг от мрачных мыслей, замедлила шаг, прислушалась.

— ...Понижения дневных температур в ближайшие сутки не ожидается...

— Черт подери, — пробормотала Инна, потянувшись к сумочке.

Разыскивая в сумочке сигаретную пачку, Инна свернула за угол больничного коридора, вынимая зажигалку, подошла к дверям в больничный двор, прикуривая, вышла на воздух.

Воздух вне больничных стен имел привкус раскаленного асфальта. Великаны тополя в больничном парке не радовали тенью. Редкие скамейки пустовали. Выжженная солнцем трава на газонах поникла, потеряв всякие надежды дождаться дождя.

Инна спустилась с низкого больничного крылечка, уверенно направилась к самой узкой из асфальтовых дорожек, петляющих по невеликому, пустынному парку.

— Инесса Александровна! — крикнул мужчина, только-только появившийся в конце центральной аллеи.

Мужчина в светлой рубашке с короткими рукавами и вызывающих сочувствие плотных угольно-черных брюках побежал трусцой к остановившейся Инне, смешно размахивая на бегу допотопным коричневым портфелем.

— Олег Ильич? — Инна прикрылась от солнца рукой с сигаретой. — Не узнала вас, Олег Ильич, без усов.

— Сбрил растительность, — сообщил Олег Ильич, переходя с бега на шаг. — Фу-у-у... запыхался... — Олег Ильич утер раскрасневшееся лицо ладонью. — Фу-у... успел вас перехватить, слава богу. На работе вашей сказали, что вы до конца дня в больнице, а вы, оказывается, уходите, и мобильник у вас выключен, где бы я вас искал?

— Зачем я, интересно, вам понадобилась?

— Есть один вопросик срочный, пойдемте. Чего мы на солнцепеке-то стоим? Пойдемте, Инесса Александровна, у меня там машина, на улице, у главного корпуса, подвезу вас, и дорогой поговорим.

— Я вышла покурить, Олег Ильич. На работе вам правильно сказали — я сегодня здесь долго пробуду. Сегодня консилиум, буду ждать его итогов. Консилиум еще не начался, ждут какого-то профессора, говорят — светило. Не исключено, что врачи будут ждать светило до вечера, а я, соответственно, пробуду здесь до ночи.

— В таком случае побеседуем где-нибудь э-э-э... на скамеечке?

— В беседке побеседуем. Невдалеке есть беседка, я в ней обычно курю, пошли.

— Вы, вижу, освоились здесь. — Олег Ильич отстал на шаг, раскрыл портфель, запустил пятерню в его пожилое потрепанное чрево. — Пепси будете? Таскаю с собой воду, как старуха валидол. — Он вытащил из портфеля баночку пепси: — Теплая вода, предупреждаю, но все равно советую выпить. В таком пекле без воды недолго и коньки отбросить.

— Спасибо, — Инна выбросила сигарету, взяла железный цилиндрик с красно-синей эмблемой «Пепси», дернула за кольцо. Брызнула фонтанчиком коричневая пена, запузырилась, зашипела, полилась по пальцам.

— Черт подери!

— Зачем чертыхаетесь, Инесса Александровна? Я запасливый, я вам салфетку дам, вытрете руку. Нате вот, держите, фирменные салфетки, из одной ресторации спер.

— Спасибо еще раз, только я по другому поводу чертыхнулась. Беседка, во-он, видите, занята. Пошли поищем другое место в тени.

— Нет уж, Инесса Александровна! — Олег Ильич сунул обратно в портфель баночку пепси, которую достал для себя. — Нетушки! Потерпите минуту. — Олег Ильич застегнул портфель и полез в задний карман брюк. — Всего минута, и мы отдохнем с максимально возможным туточки комфортом. Але-ап! — Из заднего брючного кармана Олег Ильич извлек красную книжицу и бодро обогнал Инну.

Под конусом тенистой широкой крыши пили пиво два дородных санитара. Их скомканные салатного цвета халаты валялись на круглом столике посередине беседки, оба обнажены до пояса, расслаблены, полулежат на лавочках, опершись спинами на столбики, поддерживающие конус крыши, лениво переговариваются, тихо смеются.

— Уголовный розыск! — Олег Ильич по-хозяйски перешагнул порожек беседки, махнул удостоверением. — Попов моя фамилия, я с Петровки, тридцать восемь, нахожусь при исполнении. Ну-ка, гаврики, встали быстро, оделись, забрали правильное пиво «Бочкарев» и, ать-два, в темпе отсюда. Парковая постройка типа «беседка» оккупируется милицией для особо важных, не вашего ума, целей. Вопросы?

Санитар помладше и пожирнее беспрекословно встал, взял халат, накинул на обгоревшие плечи. Второй санитар, с татуированным тигром на груди, продолжая сидеть, изрек:

— Подумаешь, уголовный розыск. Нам-то что до ваших «особых целей»? Здесь места не купленные, мы ничего не нарушаем, мы не в розыске и у нас обед. Где хотим, там и сидим.

— Ты чего вякнул, фофан?! — нехорошо улыбнулся Попов. — Ты вякнул «подумаешь», я не ослышался? А не хочешь ли посидеть в цугундере до выяснения личности и подумать суток трое на тему хамства представителю власти? Кто тебе, стриптизер, разрешил обнажать торс в общественном месте и выпивать на территории госучреждения, ась? И чой-то у тебя за наколка? Повернись-ка, разгляжу. Повернись-повернись! Беглый рецидивист с синим тигром промеж грудей, ей-богу, значится в оперативных ориентировках. Учти, фофан, если я тебя задерживать начну, и ты хлебало ручонками прикроешь, когда я по нему для острастки кулаком съезжу, енто твое действие будет расцениваться как сопротивление властям, учел?

— Уходим, Вадик, — младший санитар схватил халат старшего. — Вадик, не вяжись, уходим.

— Расстреливать, — процедил сквозь зубы татуированный Вадик, поднимаясь с лавки.

— Чего ты вякнул, баклан?! — Олег Ильич Попов с Петровки, тридцать восемь, сморщил лоб гармошкой, вскинул брови.

— Ничего, — санитар Вадик, тиская в кулаке недопитую бутылку «Бочкарева», перелез через жердочки, прибитые к столбикам, на которых держалась крыша — источник тени. — Ничего особенного, вспомнил исторический факт, как Гитлер приказал расстреливать безбилетников. Один раз «зайцев» из поезда вывели и расстреляли, с тех пор в Германии никто без билетов не ездит.

— Ты на что намекаешь, сявка?! — угрожающе низким голосом спросил Олег Ильич, глядя в спину удаляющемуся санитару. — Я не понял!

— Я поняла, и я полностью с ним согласна, — произнесла Инна, входя в беседку и опускаясь на лавку. — Он прав. Если бы нескольких ментов-беспредельщиков расстреляли без суда и следствия да показали бы экзекуцию по телевизору на всю страну, на другой день две трети личного состава уволились бы из органов, а остальные вели себя нормально.

— Если бы, говорите? — Олег Ильич усмехнулся уголком рта, плюхнулся на лавку напротив Инны, полез в портфель за банкой воды. — Если, да? Хм... цитирую по памяти: «Если кто-нибудь все же найдет эту кассету, передайте ее, сердечно прошу, на Петровку, тридцать восемь, Попову Олегу Ильичу». Чья цитата, а? Вашего, Инесса Александровна, муженька! Вы слушали пленку, должны помнить его, так сказать, прощальную фразу. У меня с Игнатом Сергачом взаимоотношения были сами знаете какие, но в критический момент он вспомнил обо мне, а не о знакомых бандитах, так ведь?

— Подмосковные менты, которые избивали Игната, их начальнички, они, по-вашему, сильно отличаются от бандитов?

— Следствие разберется. — Олег Ильич сноровисто вскрыл пепси, отпил глоток. — Я понимаю, Инесса Александровна, ваши настроения — для вас все вокруг дерьмо, и только Игнат Кириллыч в белом смокинге, но это не так, дорогая моя, совсем не так. Игнат Сергач совсем не похож на благородного героя. В эпизоде с подмосковными ментами, к примеру, Сергач первый начал беспредел. Одному заслуженному работнику сломал, между прочим, вставную челюсть, меж тем коллеги пострадавшего, по моему компетентному мнению, спасли Сергача от верной смерти, честь им и хвала. Согласно моей версии, господин Сычов просто не успел добить Игната Кирилловича. Полковник собирался произвести контрольный выстрел в голову Сергачу, а после заманить ментов со двора в дом, расстрелять и их, выехать за пределы поселка, снять грим с морды и фальшивые номера с тачки, и все, и ищи ветра в поле, а найдешь, так затрахаешься доказывать его причастность к содеянному. Мадам Сычова до сих пор орет, что муж в то утро никуда не отлучался. Непробиваемая дура! Адвокатов наняла самых-самых, взятки сует кому ни попадя. Сычов рисковал, и очень, но то был продуманный риск. Полковнику просто не повезло. Ненавистные вам менты, как заметили трещины на оконном бронестекле, так сразу и связались оперативно со службой охраны поселка, молодцы. Ребятишки в той службе — любой спецназ позавидует, любая «Альфа» слюнями изойдет. Ребятишки примчались со скоростью вихря, в дом проникли тихохонько, на цырлах, и повязали Сычова, как в кино, за секунды. Старпер и ахнуть не успел. Малость попортили перышки Сычу, однакося жив курилка, дает показания, поет соловьем.

— Мне известно, о чем поет Сычов, — Инна поставила на круглую столешницу цилиндрик баночки со сладкой водой. — И с вашей версией я не согласна. Папа говорит, что прицельная стрельба из спрятанного в кейсе оружия практически невозможна. Папа верит Сычову — полковник в отставке случайно зацепил Игната, он не собирался его добивать, наоборот, он...

— Инесса Александровна! Слышал я! Слышал я эту песню! Ваш папенька авторитетная личность, но и я себя не на помойке нашел, у меня своя версия. В отличие от вашего папеньки, я не верю в запевку Сыча про «Венец безбрачия». Хотя мы и нашли затонувшую год назад в сточных водах машину с двумя скелетами, хотя и свидетели по делу «Венца» нашлись, но я не верю Сычову. Полковник поет о себе как о спасителе Сергача, а я ему не верю, хоть режьте меня! Сычов чего-то недоговаривает, нутром чую.

— Папа говорит, что у похитителей Игната найден какой-то сверхсекретный спрей, газовое оружие последнего поколения.

Сычов говорит о похищенных из архива КГБ секретных документах. Разве вы не видите, что выстраивается очевидная логическая цепочка?

— Не вижу! Много чего найдено, Инесса Александровна. Собственность погибшего господина проверили, косточки обугленные людские и собачьи нашли, на делянке в гектар аудиокассету в лесу разыскали. Один отрывок аудиозаписи я вам недавно цитировал, могу и другой процитировать, тот, где Сергач признается в убийстве. Ситуация спровоцировала серию убийств, если верить словам Сергача. Исповеди на пленке я верю, но не могу понять, с какой целью была создана убийственная ситуация. Как только начинаю ломать голову над этим главным вопросом, сразу приходят на ум мысли об остросюжетных сочинениях Игнат Кириллыча, найденных у вас дома.

— Неправда. — Инна закурила, жадно вдохнула дым, выдохнула двумя струйками через нос. — Сочинения Игната никто не искал, я их сама передала следствию.

— Значит, и вы не отрицаете чисто политическую версию всего произошедшего?

— Ошибаетесь! Вас интересовало, чем занимался Сергач, уйдя из оккультного бизнеса, и я вам объяснила. Вас заинтересовала конкретика, и я передала вам его рукопись, только и всего! Неужели вы всерьез думаете, что садистский загородный спектакль был задуман некими политическими силами? Ради чего? В смысле — ради кого? Ради Сергача? Из-за того, что Сергач писал заказной шпионский роман с фигой в кармане? Да? Образно выражаясь, это... — Инна стряхнула пепел с сигареты. — Извините, это верх безумия.

— Ух как вы точно выразились: «это верх»! И я допускаю, что это верхушка айсберга, а под темными водами безумных мотивов скрывается Ее Величество Подоплека. И я умею выражаться образно. — Попов отхлебнул воды, подумал и допил остатки пепси в своей банке. — Напрасно Игнат Кириллыч полез в политику, гнилое это занятие и опасное. Окажешься ненароком крайним в многоходовой комбинации и упадешь с доски, так и не сообразив, за что, зачем вышибли и почему вышибали столь ВИТИЕВАТО. Вы ведь в курсе, что за персона погибла в полутора метрах от раненого Сергача, да? Вы в курсе, в чьем доме Сычов устроил стрельбу?

— Вы спрашиваете — в курсе ли я всех сплетен и домыслов о погибшем джентльмене? Да, в курсе. Я неделю не включала телевизор, не заглядывала в газеты, но папа рассказывал, как трактуют его смерть политологи и экономисты. А еще я в курсе, что убитая особо важная персона накануне исчезновения Игната имела контакты с секретаршей нашего главного редактора.

— Проболталась Зиночка? — Попов скорчил кислую физиономию, смял в кулаке пустую баночку пепси. — Я же ее просил! Ну, я ей задам, секретутке!..

— Объясните-ка лучше, Попов, почему я узнаю детали следствия от секретарши Зиночки, а не от вас?

— Эх, Инесса Александровна! Если бы вы слыхали мой разговор с начальством в тот день, когда оно, начальство долбаное, дало указание делиться с вами и вашим папенькой оперативной информацией по ходу работы! Эх, кабы вы слыхали, как я отказывался от дела! Как я проклинал вашего Сергача за то, что он помянул меня в конце той долбаной аудиозаписи! Ей-богу, я и понятия не имел, что мое начальство по сию пору числит себя в учениках вашего папеньки, знать не знал, ведать не ведал, что наш генерал начинал в ГРУ!..

— Вернемся к Зиночке, Олег Ильич. Оставим лирику. — Инна прикурила от окурка новую сигарету.

— Вы много курите, Инесса Александровна.

— Да, много, — согласилась Инна, выдохнув никотиновое облачко. — Свекровь никак не свыкнется с моей страстью к табаку. Мама Игната приехала три дня назад, живет сейчас со мной, и вечерами я вынуждена курить меньше, зато днями наверстываю. Впрочем, хватит об этом. Олег Ильич, я не могу понять, за каким чертом покойному нефтяному магнату понадобился листок с образцом моего почерка. Зиночка призналась, что продала ему мои почеркушки за пятьсот баксов. Полштуки за черновые записи из корзины для мусора — сумма абсурдная.

— А я не понимаю, зачем он сам записал на кассету идиотскую бредятину про «строги мори». Я не понимаю, кому и зачем понадобился именно его голос на кассете. И я не понимаю, зачем вы, Инесса Александровна, рассказали про вампирические бредни Римме Львовне Кузьминой. Вам не хватало слов и слез сочувствия? Вы верите в бескорыстную и беззаветную женскую дружбу?

Олег Ильич размахнулся, бросил мятую жестяную банку в ближайший тополь. Попал.

— Стряхните пепел с сигареты, Инна Александровна. Судя по тому, как хлопают ваши подкрашенные ресницы, я угадал — именно вы поделились не подлежащей разглашению информацией с Риммой Львовной. Ваше выражение лица — красноречивый и однозначный ответ на тот самый вопросик, ради которого я сюда примчался. Полюбуйтесь-ка, — Олег Ильич выудил из портфеля газетную простыню. — У меня в руках газетенка под названием «Сенсация», сегодняшний номер. Передовица озаглавлена: «Убийца вампиров». Полюбуйтесь фотографиями Игната Кирилловича и убитого нефтяного магната. Нравится? Статейка без подписи, но мы успели выяснить имя ее автора. Передовицу написала Римма Львовна Кузьмина, ваша ближайшая подружка.

— Сука... — Инна сломала сигарету, стиснула кулачки.

— Еще какая! И фантазерка к тому же. Излагает события буквально — тайный энергетический вампир похитил пятерых, подозреваемых в вампиризме, и устроил промеж них соревнование. Победил некий ИКСМЕН, фото прилагается. Победитель оказался еще более коварным «строги мори», чем устроитель экзамена по вампиризму, и сумел разделаться с похитителем, смотри фото. В статье никаких конкретных имен, лишь псевдонимы и фотографии. К вечеру фотопортреты идентифицируют владельцы солидных газетных изданий, и ваша задушевная подружка журналистка Римма Львовна свяжется с ними, попросит денег за подробности, сорвет куш. За более подробную информацию ей заплатят — догадываетесь сколько?

— Вы должны ей помешать!

— Мы стараемся. Она сука, но не дура. По месту прописки не ночевала, у друзей не объявлялась. Да и нечего нам ей инкриминировать, откровенно-то говоря. Я ей, конечно же, постараюсь помешать, но сначала должен получить соответствующие официальные санкции у начальства. Мне назначена аудиенция у генерала, — Олег Ильич взглянул на часы, — через час сорок пять. Я намерен просить у начальства и разрешения на ваш арест, Инна Александровна. Строго говоря, по вашей вине, дорогуша, произошла утечка не подлежащих разглашению фактов. Конечно же, «добро» на вашу изоляцию генерал не даст, меж тем отменит прежние указания держать вас в курсе, строго-настрого запретит впредь откровенничать и с вами, моя дорогая, и с вашим дражайшим папенькой заодно. Я думаю, генерал еще и ножкой при этом топнет! И слава богу! Мне более не придется, дорогуша, лебезить перед вами, гнуться перед вашим батюшкой; отныне, когда понадобитесь, вызову вас повесткой.

Олег Ильич улыбнулся, продемонстрировал нестройный ряд зубов и задорно подмигнул собеседнице.

— Недаром... — тихо, едва слышно прошептала Инна, комкая сломанную сигарету в кулаке.

— Чего «недаром», дорогуша?

— Недаром вам дали прозвище Циркач.

— Еще бы! Такое прозвище даром не дают, его заслужить надобно, дорогуша! Теперь, если я не сумею распутать дело, с меня взятки гладки, как говорится! Теперь вы крайняя, моя дорогая. Но вы не расстраивайтесь! Ваш Сергач, ну чисто отыгравший свое герой мексиканского сериала, если и выйдет из коматозного состояния, то стойкая амнезия, сиречь потеря памяти, ему обеспечена. Намедни я сделал официальный запрос, получил копию истории болезни Сергача и проконсультировался с тем самым профессором, которого ждут сегодня к вечеру на консилиум. Не беспокойтесь — отмажете вашего Игната от юридических и прочих разборок. Никому, кроме вас и медиков, он более не интересен. Он не свидетель, и не обвинитель, и не хранитель страшных тайн. За амнезию профессор ручается. Между прочим, шансы Сергача выйти из комы светило медицины оценивает достаточно высоко, учитывая стабильно тяжелое состояние больного. Фифти-фифти его шансы, пятьдесят на пятьдесят. Или в ближайшие день-два пойдет на поправку, начнет хоть как-то реагировать на внешние раздражители, или...

— Молчите! Я верю — он выживет! Он поправится, он сильный!

— Блажен, кто верует. — Олег Ильич поднялся с лавки, смахнул капельку пота с кончика носа. — Ну и жариша! Пепси еще угостить? Нет? Воля ваша. Пойду я, пожалуй. Пора! Газетку вам оставлю, специально для вас запасся лишней — скоротаете время за чтением. Засим разрешите откланяться, дорогуша, и, как говаривал один симпатяга телевизионный ведущий: всего вам доброго.

Эпилог

Он оставил «Мерседес» на платной парковке. Он неторопливо шел к метро, на охоту, он был голоден.

Как всегда, прежде чем спуститься в подземелье, он купил газету, как всегда, влился в общую пассажирскую массу возле сита турникетов, спустился, стиснутый толпой, на платформу, втиснулся в вагон метропоезда.

Сегодня удача его не баловала — рядом ни одного достойного внимания экземпляра. Придется выходить на следующей станции и пересаживаться в соседний вагон. Он зевнул со скуки, встал поудобнее, навис над сидящими пассажирами и развернул газету.

Газета называлась «Сенсация», а передовица «Убийца вампиров». Скука вместе с зевотой моментально исчезли, взгляд помчался по строчкам, спотыкаясь на запятых, прыгая по абзацам. Взгляд остановился на русскоязычной транскрипции двух коротких румынских слов в кавычках.

Неужели он НЕ одинок? Неужели был еще один экземпляр КНИГИ? Неужели еще кто-то СУМЕЛ удержаться на скользких ступенях, ведущих к Трону Драконов? Неужели еще у кого-то ПОЛУЧИЛОСЬ перепрыгнуть пропасть безумия и дотянуться до Венца Венцов? Неужели еще кому-то УДАЛОСЬ познать ИСТИННУЮ сладость «сока жизни» и СОХРАНИТЬ здравый рассудок?

Нет, не может быть! Свой экземпляр книги он давно уничтожил, а другого никогда не было. Описания ВСЕХ ступеней больше не существует. Наитие подсказывало — могли сохраниться отдельные главы и даже части уникального манускрипта, но третья, самая важная часть никому более не доступна. Никому из живущих. Лишь Венец Венцов спасает «строги мори» от душевных болезней, преобразуя Душу в иную субстанцию. Только Венценосцу неведомы Страхи и не страшны Запреты. И только в последних главах манускрипта говорилось об Искусстве ношения Венца...

Он вспомнил, как дымилась почерневшая от времени телячья кожа переплета, как тлел пергамент страниц, испещренных вязью рукописных строчек. Книга исчезала в огне, а он глядел на угли в камине и наслаждался одиночеством... Давно это было. Очень давно, по людским меркам...

Он взглянул на фотографии «вампира» и его «убийцы».

Джентльмен с архаичным галстуком под острым кадыком кое-что понимал в Герметике — при фотографировании он «поставил щит», создал вокруг себя поле и заблокировал всякую о себе информацию.

Зато второй фотопортрет излучал стойкий информационный поток. Позапрошлой зимой молодому еще человеку со смеющимися глазами поменяли Судьбу. На него навели порчу — «порчу на смерть». С тех пор костлявая его и преследовала. Иной раз подбираясь вплотную, иногда отступая. Сейчас она близка к жертве как никогда. Она почти его настигла совсем недавно, неделю примерно тому назад. Любовь женщины — вот та единственная преграда, что встала на пути Рока и что удерживает сегодня, сейчас, обладателя смеющихся глаз по эту сторону бытия. Настоящая Любовь — аномалия по нынешним временам, потому и сила ее нынче огромна. Любовь имеет шанс победить Смерть, все сейчас зависит от женщины...

Он задумался, сравнивая силу Любви с властью Венца, и опоздал к выходу. На станции «Черная речка» никто не выходил, и только он, один-одинешенек, начал было бороться с входящими, как вдруг учуял сладость редкого лакомства. Он прекратил борьбу и остался в вагоне. Он потихонечку пробирался все ближе и ближе к юноше возле раздвижных дверей, к последнему, кто влез в вагон на «Черной речке», к необычайно мощному и девственно чистому источнику «сока жизни». В предвкушении ни с чем не сравнимого наслаждения он забыл о скандальной статейке, о фотографиях на первой газетной полосе, он забыл обо всем на свете. Он, наверное, сошел бы с ума от нетерпения, от страстного, неведомого простым смертным желания, если бы его не хранил Венец...


Купить книгу "Последний вампир" Зайцев Михаил

home | my bookshelf | | Последний вампир |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 6
Средний рейтинг 2.7 из 5



Оцените эту книгу