Book: Наследие чародея



Сара ЗЕТТЕЛ

НАСЛЕДИЕ ЧАРОДЕЯ

Памяти Иды Льюис,служившей смотрителеммаяка в Лайм Роке, штат Род-Айленд,с 1879 по 1911 год

Автор благодарит Безымянную писательскую группу за помощь и терпение. Спасибо Историческому обществу Бейфилда и смотрителям маяка Песчаного острова за помощь в исследованиях. Спасибо завсегдатаям таверны Гроэнка на Первой улице, которые оказались на месте в нужную минуту.

Отдельная благодарность Мэри Луизе Клиффорд и Дж. Кэндэйс Клиффорд, авторам труда «Женщины — смотрители маяков», послужившего в некотором роде толчком к написанию этой книги, а также Ли Мердок, чья интерпретация «Хранителя маяка» тоже сыграла не последнюю роль.

Глава 1

1 ноября 1899 года. Штат Висконсин.

Маяк на Песчаном острове.


Бриджит проснулась ровно в полночь. Глухо стучали ставни — на Верхнем озере <Самое крупное (82 100 кв. км) и глубокое (наибольшая глубина — 405 м) озеро в системе Великих озер на востоке Северной Америки. Второе по площади бассейна (после Каспийского моря) озеро в мире. Прим. перев.> опять бушевала буря. Сквозь щели в оконной раме тянуло промозглым ноябрьским холодом. Свет маяка горел ровно, но, отраженный от беспокойной поверхности воды, судорожно метался бликами по стенам комнаты.

Маяк взывал к тем, кого угораздило оказаться на озере в такую ночь. Он будто кричал: берегитесь, здесь скалистый берег, здесь опасно! Однако предупреждению вняли не все. Бриджит закрыла глаза и внутренним взором увидела лодку с изорванным в клочья парусом. В ней метался человек: он пытался совладать с разбитым румпелем и направить суденышко к пристани, но его старания были тщетны. Волны неумолимо несли лодку к каменистой отмели.

Сердце Бриджит забилось сильнее. Она не сомневалась: видение, как всегда, правдиво. Отбросив одеяло, Бриджит босиком пробежала по холодному полу, схватила со стула шерстяные чулки, сдернула с крючков теплую юбку и свитер. Если бы не отблески маяка, в комнате было бы совсем темно. Но, несмотря на это, движения Бриджит были быстрыми и уверенными.

Под карнизом угрожающе завывал ветер. Совсем скоро озеро выбросит ярко раскрашенную скорлупку на камни и разобьет вдребезги. «Ну уж нет!» Бриджит распахнула дверь на винтовую лестницу. Каждый шаг по узорчатым железным ступеням гулким эхом разносился под потолком. «Сегодня озеру ничего не достанется».

Можно было разбудить экономку или ее сына, но Бриджит не стала тратить на это время, решив, что справится и сама. Накинув на плечи старый отцовский дождевик и сунув ноги в высокие растоптанные сапоги, она зажгла фонарь, отперла дверь и шагнула навстречу буре.

Ветер тут же набросился на нее, сбивая с ног. Он как будто пытался загнать Бриджит обратно в дом. Но она упрямо, хотя и медленно, двигалась вперед, и ветру оставалось только завывать от ярости и бессилия.

В воздухе пахло приближающейся зимой. Бриджит поежилась. На Верхнем озере бывали ночи и похуже, однако и нынешняя не сулила ничего хорошего.

По крутым деревянным ступенькам Бриджит спустилась к лодочному сараю, примостившемуся у самой воды. Черное озеро бурлило и пенилось, сливаясь с чернотой неба. Ледяные брызги окатывали Бриджит с головы до ног, слепили, не давали дышать. Она с трудом подавила дрожь: не хотелось, чтобы озеро решило, что она боится. Бриджит поглубже надвинула капюшон и подняла фонарь над головой, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть.

Дрожащий луч упал на край отмели, высветив лодку, под нелепым утлом торчавшую из воды. Мачта еще кое-как держалась, но рваный парус бестолково хлопал на ветру.

Бриджит осторожно ступила на скользкие камни и двинулась к лодке. Волны хлестали по ногам, юбка намокла и отяжелела, каждый шаг давался с трудом. Подхватив подол, Бриджит поспешила дальше.

Нос лодки лежал на каменистом берегу, в то время как корма находилась в воде, болезненно содрогаясь от накатывающих волн. Озеро тянуло лодку к себе, пытаясь завладеть бесчувственным человеком и навсегда спеленать его холодом.

Чудом не поскользнувшись, Бриджит добралась до судна и ухватилась за борт. Лодка была полна воды. Снасти, бочонки и сети плавали в ней, сбившись в кучу. На дне, лицом вниз, лежал человек.

Бриджит повесила фонарь на мачту, зацепив за какой-то обломок, и осторожно перевернула человека на спину. Нужно было убедиться, что ему в горло не попало ничего, кроме воды. Разжав бедняге челюсти, она засунула ему в рот палец. Незнакомец закашлялся. Бриджит поскорее перевернула его лицом вниз, чтобы желудок и легкие освободились от воды.

Разбитая лодка раскачивалась и потрескивала при каждом движении, и Бриджит чудилось, что это озеро посмеивается, исподтишка утягивая их в воду. Незнакомец прокашлялся, и Бриджит наконец почувствовала, что его дыхание выровнялось. Она с трудом усадила его на скамью. Человек хрипло дышал, с усилием глотая воздух измученными легкими. У него была смуглая кожа, темные волосы и черная одежда.

— Вы можете идти? — чтобы перекрыть шум ветра и волн, Бриджит приходилось кричать. — Нам нужно выбраться отсюда!

Человек поднял голову, и она увидела, что глаза его черны, как воды озера. Но за этой темнотой был свет. Как мороз пронизывает тело через одежду, так этот свет проникал сквозь ее кожу — до самого сердца. Бриджит вздрогнула и отшатнулась, но холодная рука крепко сжала ее запястье. Человек попытался встать, и Бриджит, забыв о наваждении, подхватила его под мышки, помогая ему сохранить равновесие.

Только теперь она заметила, что незнакомец одет в плотное шерстяное пальто с высоким воротником и множеством пуговиц, с ажурной металлической застежкой у ворота. Это платье не похоже на одежду рыбака. Но сейчас важно другое: поскорее отвести несчастного в тепло. В конце концов, озеро выбрасывает на берег людей, не разбирая сословий.

Зажав фонарь в одной руке, а другой поддерживая спасенного, Бриджит стала медленно пробираться к твердой земле. Порой ей приходилось практически нести рослого мужчину на себе, но она никогда не была хрупкой барышней, да и незнакомец по мере сил все же помогал ей.

Наконец они добрались до лестницы. Мужчина пошатнулся и схватился за перила. Взгляд его огромных черных глаз был прикован к ступеням. Бриджит с тоской подумала, что сам он наверх подняться не сможет. Но в этот миг человек увидел свет, льющийся с башни маяка. Он взглянул на маяк, перевел взгляд на нее, и вдруг лицо его осветилось улыбкой — такой прекрасной, что у Бриджит перехватило дыхание.

Незнакомец взобрался по ступеням и даже смог удержаться на ногах, пока Бриджит отпирала дверь летней кухни. Но едва переступив порог, он стал оседать на пол, прямо в лужу холодной воды, которая текла с него ручьями. Бриджит едва успела подхватить его. По комнате разнесся запах озерной воды, холода и мокрой шерсти.

— Миссис Хансен! — крикнула Бриджит. — Миссис Хансен! Сэм!

Вдова-норвежка и ее взрослый сын давно привыкли вставать по зову хозяйки ночью, и вскоре оба были тут. Миссис Хансен куталась в шаль, накинутую поверх сорочки, а заспанный Сэм в длинной ночной рубашке и красных фланелевых штанах больше всего походил на большого теленка.

— Сэмюэль, отведи его в спальню для гостей, — Бриджит отдавала распоряжения, скидывая плащ и сапоги. — Миссис Хансен, принесите…

— Грелки, — закончила за нее вдова. — Пойду затоплю печь.

Миссис Хансен служила экономкой еще у отца Бриджит и прекрасно знала, что следует делать в подобных случаях. Подобрав длинные полы ночной рубашки, она проворно поднялась в зимнюю кухню. Сэмюэль немного неуклюже, но легко поднял незнакомца на руки и понес его вверх по лестнице в маленькую комнату рядом со спальней Бриджит. Она тем временем достала из чулана охапку одеял — старых, полинявших и залатанных, но зато очень теплых. Прихватив с собой кружку и квадратную бутылку крепкого бренди, Бриджит отправилась вслед за Сэмом.

Когда она вошла в комнату для гостей, Сэмюэль уже успел уложить незнакомца на железную кровать и снять с него ботинки. Широкое пальто странного покроя висело на крючке, и влага Верхнего озера капля по капле стекала на дощатый пол. Бриджит положила одеяла в изножий кровати, а бренди — на столик, где уже стояли кувшин с водой и таз для умывания.

Буря все еще терзала ставни, но силы ее были на исходе. Казалось, она решила: на сегодня хватит. Впрочем, Бриджит знала, что непогода вскоре вернется, и уже со снегом.

Пока она зажигала лампу, Сэм безуспешно пытался снять с незнакомца брюки. Ни секунды не раздумывая, Бриджит пришла ему на помощь. Вот уже восемь лет она вытаскивает из озера тонущих рыбаков, и вид обнаженного мужского тела давно перестал ее смущать.

Бриджит поняла сразу, почему Сэмюэль не мог справиться сам. Талию незнакомца обвивал необычный пояс. Толстые, неуклюжие пальцы Сэма безуспешно боролись с изящной пряжкой, которая, похоже, была сплетена из нитей чистого золота. Но Бриджит удалось нащупать потайной замок, и пояс со щелчком расстегнулся. «Дорогая штучка», — подумала она и положила пояс на подоконник — так, чтобы незнакомец увидел его, как только очнется.

Брюки тоже оказались необычными: не простые полотняные штаны, а кожаные, в обтяжку, со шнурками вместо пуговиц. Под ними обнаружились рейтузы, под рейтузами — полотняное белье. Кроме того, на незнакомце была надета шерстяная блуза, а под ней — льняная сорочка, почти такая же длинная, как ночная рубашка Сэмюэля.

Наконец вдвоем они освободили мужчину от мокрой одежды. Его смуглое мускулистое тело украшали два старых шрама — длинная рана на животе и короткая зарубцевавшаяся отметина возле сердца. На шее у незнакомца висел полотняный мешочек, снимать который Бриджит не стала.

В дверях появилась миссис Хансен: в руках у нее был старый облупленный таз, а в нем — полдюжины грелок. Четыре грелки Бриджит приложила к ледяным ступням незнакомца, оставшиеся две — ему на грудь. Во время всех этих манипуляций он ни разу не пошевелился. Сердце Бриджит сжалось от страха и разочарования: неужели все было напрасно…

— Миссис Хансен, помогите-ка мне, — попросила она. — Попробуем дать ему бренди.

Экономка приподняла голову мужчины, а Бриджит тем временем откупорила бутылку, плеснула терпкую жидкость в чашку и поднесла ко рту незнакомца. Однако его бледные губы не разомкнулись. Только после того как миссис Хансен осторожно приоткрыла незнакомцу рот, Бриджит смогла влить туда несколько капель. Человек закашлялся, но все же проглотил напиток. Следующий глоток он сделал уже сам.

Глаза его открылись. Они были темными, почти черными. Теперь в них не было и следа того света, который так поразил Бриджит там, на озере, только недоумение и растерянность. Бриджит склонилась над кроватью, откинула с лица мужчины влажную прядь и потрогала его лоб. Кожа заметно потеплела.

— Вы в безопасности, — с улыбкой сказала она. — Это маяк Песчаного острова, а я Бриджит Ледерли, хранитель маяка.

Незнакомец что-то произнес в ответ, но Бриджит не поняла ни слова. По ритму язык был похож на норвежский, а жесткостью звуков напоминал немецкий, однако не был ни тем ни другим.

«Может, русский?» — подумала Бриджит. В деревеньке неподалеку когда-то жил русский рыбак, у того кожа и волосы тоже были темными. Незнакомец замолчал и погрузился в свои мысли, не замечая ничего вокруг. Затем сжал в кулаке мешочек, что висел у него на груди, и вновь что-то тихонько забормотал.

— Отдыхайте, — сказала Бриджит как можно дружелюбней и спокойнее, чтобы чужеземец понял если не слова, то хотя бы тон, которым они сказаны. — Утром вам будет гораздо лучше.

Она наклонилась и ободряюще похлопала его по плечу… В тот же миг его рука крепко вцепилась в ее запястье. Миссис Хансен испуганно охнула. Бриджит вздрогнула и оцепенела от неожиданности. Воспользовавшись ее замешательством, незнакомец проворно обернул вокруг руки Бриджит матерчатый шнурок и пристально вгляделся в ее глаза. Бриджит увидела, что в его зрачках вновь сияет странный потаенный свет. Это сияние наполнило ее душу… И тогда открылся ее собственный внутренний взор, и она увидела…

Увидела испуганную девушку в золотом платье. Увидела мужчину, который всматривался в морскую даль. Тревога и подозрение омрачали его смуглое лицо. Бриджит знала, что он разыскивает того, кто находится сейчас в ее доме.

Увидела золотую клетку, в которой заключена странная птица — вся словно из ясного пламени. Прутья клетки истончались на глазах, и, видно, вскоре огненная птица вылетит на свободу.

…Бриджит очнулась, когда Сэмюэль грубо отдернул руку незнакомца. Петля распустилась, свет померк и в глазах мужчины, и в сознании Бриджит. Ее передернуло. Она подняла загрубевшую от воды руку и от души шлепнула незнакомца по уху.

— Никогда больше так не делайте, сэр! — резко сказала она. — А не то, клянусь Богом, я вас сброшу обратно в озеро!

— Простите, — прошептал он, но Бриджит заметила на его лице тень удовлетворенной улыбки. — Я только хотел говорить с вами.

— Так используйте для этого язык, а не руки, — она расправила плечи и попыталась прийти в себя. — Тем более что по-английски вы, оказывается, говорите.

— — Хорошо, — кивнул он, придав лицу серьезное выражение. — Простите меня.

— Миссис Хансен, Сэмюэль, идемте. — Бриджит решительным шагом вышла из комнаты. Но, оказавшись за дверью, она прислонилась к стене, чтобы не упасть, — так задрожали у нее колени.

— Мисс Бриджит, что с вами? — встревоженно справилась экономка. — Что он вам сделал? Может, Сэму лучше остаться присмотреть за ним?

— Нет-нет, все хорошо, — отозвалась Бриджит. Однако правдой это было лишь отчасти. — Можете идти спать. И Сэмюэль тоже.

Она сосредоточилась и обратилась к внутреннему зрению в поисках хоть какого-нибудь намека на то, что этот человек опасен. Бриджит почти желала почувствовать это — тогда у нее будет предлог и оправдание перед собой для того, чтобы от него избавиться. Но нет, ничего. Никаких предчувствий. Только смутное ощущение надвигающихся перемен, и непонятно — к лучшему или к худшему.

— Он просто чужеземец. Хоть я и растерялась немного. Думаю, он не доставит нам хлопот.

«По крайней мере, сегодня».

— Вы уверены?.. — протянула вдова с явным беспокойством.

Но Бриджит кивнула в ответ, и миссис Хансен не стала ей перечить. Бриджит знала, что перед тем как вернуться в постель, экономка повяжет сыну на шею амулет против дурного глаза. И, пожалуй, ее нельзя упрекнуть в излишней предосторожности.

Пожелав миссис Хансен и Сэму спокойной ночи, Бриджит прошла в свою комнату. Больше всего ей хотелось сейчас вернуться в теплую постель, но в такие ночи, когда от света маяка зависит чья-то жизнь, лениться нельзя. Надо проверить, все ли в порядке там, наверху. Сжав зубы, чтобы не стучали, она сняла мокрую одежду, вытерлась насухо, накинула ночную рубашку и, завернувшись в вязаную шаль, снова вышла в коридор.

Дом был пристроен к башне маяка, и на всех этажах, даже в подвале, были двери, соединявшие эти два помещения. Около каждой двери стоял маленький столик, на котором всегда лежали свечи и спички. Крошечный огонек освещал ее путь по узким, кое-где заржавевшим ступеням винтовой лестницы на верхний этаж башни, а затем — в люк лампового помещения.

Это была тесная круглая комната. Приспособления из меди и стекла занимали почти всю ее, оставляя лишь узкий проход по периметру. Часовой механизм равномерно выкачивал нефть из резервуара и снабжал ею фитили лампы, луч которой простирался над беспокойными водами озера. Бриджит наклонилась и открыла медную дверцу под главной лампой, чтобы проверить уровень топлива. Резервуар был наполовину пуст. Из стоявшей поодаль канистры Бриджит долила нефти, убедилась, что на сегодняшнюю ночь горючего хватит, и закрыла дверцу. Затем проверила, нормально ли работает насос.

К этому времени ветер уже стих. Озеро перестало бесноваться и вернулось к своему обычному бормотанию. Лампа горела ровно, посылая над ним свой чистый луч.

— Кого ты принесла мне? — спросила Бриджит угасающую бурю.

Но вопрос ее остался без ответа. Только теперь Бриджит позволила себе почувствовать, как она устала. Она пошла вниз, в свою комнату, надеясь, что в постели осталось хоть немного тепла. Будет день, и будет время для вопросов и ответов.


…Как и обычно, Бриджит проснулась на рассвете. Она привыкла к короткому, часто прерываемому сну, поэтому чувствовала себя сносно. Бриджит встала, умылась, оделась и привела в порядок волосы. Утро предвещало хорошую погоду, хотя небо было серым, а озеро — неспокойным. Бриджит взглянула на барометр: стрелка застыла в неподвижности.

Бриджит слышала, как на кухне миссис Хансен занимается обычными домашними делами, напевая что-то по-норвежски. При мысли о завтраке и горячем кофе Бриджит почувствовала, что умирает от голода. Но маяк — прежде всего.

Она снова взобралась на вершину башни — на этот раз для того, чтобы погасить все четыре фитиля и остановить механизм. Затем проверила резервуар и запасы топлива. Надо будет принести несколько канистр из подвала до того, как стемнеет. Бриджит протерла линзу кусочком замши, хотя в этом и не было особой необходимости. Отец рассказывал ей о том, что раньше лампы работали на китовом жире, от которого за ночь линзы покрывались толстым слоем копоти. Помня его суровые наставления, Бриджит всегда с усердием выполняла свою работу.



«Я должен быть уверен, что смогу оставить маяк на тебя, Бриджит, — говорил он, объясняя ей, как работают насосы, или когда она помогала ему втаскивать по железной лестнице канистры с нефтью. — Работа — это все, что я могу тебе завещать». Отец стал говорить об этом чаще, когда одышка, появившаяся после пневмонии, уже не позволяла ему подниматься по лестнице так же быстро, как раньше. Но сколько бы он ни повторял эти слова, он ни разу не добавил: «После того как ты уничтожила то, что оставалось от нашего доброго имени». И все же Бриджит была уверена, что у него были такие мысли. Абсолютно уверена.

Когда лампа остыла, Бриджит аккуратно подрезала фитили, готовя их к будущей ночи. Напоследок она задвинула шторки, которые закрывали лампу от солнца: сфокусированные линзой лучи могли воспламенить нефть в резервуаре.

Выполнив привычные обязанности, Бриджит ощутила в себе приятную цельность и основательность. Теперь она готова была лицом к лицу встретить любые трудности. В бодром расположении духа она вернулась в дом.

Подойдя к гостевой спальне, Бриджит негромко постучала. Не получив ответа, она отворила дверь и вошла. Незнакомец по-прежнему лежал на спине, левая рука свешивалась с кровати, правая покоилась на груди. Несмотря на смуглый цвет кожи, лицо его казалось очень бледным. Бриджит подошла ближе, встревоженно пригляделась и с облегчением увидела, как грудь незнакомца равномерно вздымается. Каким бы подозрительным ни казался ей этот человек, она вовсе не желала ему смерти. Она коснулась его лба — он не был ни холодным, ни чересчур горячим.

Волосы мужчины, высохнув, превратились в волнистую черную гриву, и Бриджит подумала, что ему не мешало бы постричься. На квадратном подбородке темнела щетина. К тому времени, когда он достаточно окрепнет, для того чтобы заниматься своей внешностью, надо будет найти папино лезвие и бритвенный ремень. Бриджит осторожно подняла его левую руку и положила на край постели. Незнакомец даже не шелохнулся.

Бриджит спустилась на кухню, откуда разносились вкуснейшие запахи свежего печенья, бекона, кофе и яичницы. Миссис Хансен хлопотала у плиты, где аппетитно шкворчали яйца. Бриджит взяла кофейник и налила себе кружку черного дымящегося напитка.

— Как вел себя наш гость ночью, миссис Хансен? — спросила она, отхлебывая горячий кофе маленькими глоточками.

— Я ничего не слыхала, Сэмюэль вроде тоже, — ответила экономка, и ее широкое загорелое лицо посерьезнело. — Но вот что я скажу вам, мисс: не смогу я спать спокойно, пока он здесь.

— Хорошо. Когда он проснется, я поговорю с ним. — Бриджит поставила чашку на стол.

— Если вы собираетесь его дожидаться, нечего рассиживать, сходите-ка лучше в курятник. — Миссис Хансен отвернулась и принялась сурово разглядывать свою стряпню, словно опасаясь встретиться с Бриджит взглядом.

Хозяйкой была, конечно же, Бриджит, но миссис Хансен помогала ее отцу воспитывать и растить ее. И когда эта добрая женщина волновалась, она напрочь забывала о том, что Бриджит уже давно выросла, и обращалась с ней, как с десятилетней девочкой.

— Хорошо, миссис Хансен, — с деланной покорностью отозвалась Бриджит и со вздохом встала из-за стола.

В ответ экономка лишь махнула рукой, выпроваживая ее из кухни. Улыбнувшись, Бриджит пошла к черному ходу, но ее улыбка вскоре погасла. Опасения миссис Хансен были вовсе не беспочвенны. Бриджит понимала, из-за чего волнуется добропорядочная вдова: если человек, которого они приютили, не сможет достоверно объяснить все свои странности, в округе пойдут дурные разговоры. И их будет еще больше, если он не покинет остров как можно скорее.

Но делать нечего: пока незнакомец спит, нет причин отлынивать от обычных утренних дел. Бриджит накинула на голову шаль и захватила стоявшую у двери кухни корзинку для яиц. Выйдя из дому, она прошла через заросший кустарником заиндевелый двор. С озера дул свежий ветер, пощипывая нос и кончики пальцев, но не обещая в этот пасмурный день ничего страшного, кроме дальнейшего похолодания.

У одной из прибрежных скал слегка покачивалась на волнах лодка пришельца. Надо будет вытащить ее на берег.

Бриджит покормила кур, которые скреблись на своем пятачке, и собрала в корзинку яйца, снесенные ими сегодня. Проходя мимо сарая, она увидела Сэмюэля, который колол дрова и складывал их в поленницу. Бриджит отнесла яйца на кухню и как раз поспела к завтраку, чтобы насладиться результатами вчерашних куриных трудов. С беконом. А еще — хрустящими галетами, намазанными толстым слоем меда.

Миссис Хансен и Сэмюэль с аппетитом уплетали свои порции, и беседа за столом, по молчаливому уговору, сводилась к замечаниям о погоде и невинным сплетням об обитателях соседнего городка. Допив свой кофе, Бриджит объявила:

— Я собираюсь сегодня на лодке в Истбэй. Нам что-нибудь нужно купить у мистера Гэйджа?

— Привезите, пожалуйста, соли, — кивнула экономка.. — Да, и еще кофе.

— Мисс, а мне, пожалуйста, бочонок гвоздей по десять пенсов, — добавил Сэм. — И ведро извести.

— Хорошо. — Огрызком карандаша Бриджит записала заказы на обратной стороне старого конверта. — Я вернусь засветло.

Она протянула руку через стол и коснулась ладони Сэма, чтобы привлечь его внимание.

— Сэмюэль, я хочу, чтобы ты спустился к озеру, там лодка нашего гостя. Посмотри, что там еще можно спасти. Только будь осторожен. Хорошо?

Сэм, который в этот момент сидел с полным ртом бекона, торопливо проглотил его и произнес:

— Да, мисс.

— Спасибо. — Бриджит похлопала его по руке и обернулась к миссис Хансен: — Перед тем как ехать, пойду взгляну, как он там.

— Вам нужна моя защита? — шутливо спросила миссис Хансен.

— Думаю, я и сама справлюсь, — в тон ей ответила Бриджит. — Если что — вы услышите, как я закричу.

Встав из-за стола, она вновь поднялась в спальню. Постучала, снова не получила ответа и вошла в комнату. Незнакомец лежал на узкой кровати неподвижно, как мертвец, и не проснулся даже от ужасающего скрипа половиц. Бриджит подошла к подоконнику и взяла пояс, который привлек ее внимание накануне.

Золотая пряжка поблескивала в неярком свете, проникавшем сквозь плотно задернутые шторы. Тонкие ниточки драгоценного металла переплетались, образуя нити потолще, которые в свою очередь свивались в причудливый овальный узор. Бриджит взвесила пряжку на ладони — тяжелая, не меньше фунта.

Бриджит остановилась в нерешительности. С одной стороны, она стеснялась брать такую дорогую вещь без разрешения хозяина. С другой — ей не хотелось будить усталого путника. А пряжка сделана с таким мастерством и оригинальностью, что в городе кто-нибудь наверняка опознает по ней владельца и подскажет Бриджит, как связаться с его друзьями или родственниками. Она задумчиво провела пальцем по узору.

…И увидела женщину, уже далеко не молодую, в платье пурпурного бархата, расшитом золотом. Женщина передавала эту самую пряжку ее нынешнему владельцу.

Затем Бриджит увидела этого человека на лесной просеке — он протягивал флягу с вином какому-то рыжему зверю. Лису?..

Потом она увидела того темноволосого мужчину, который уже появлялся в ее видении раньше. В прошлый раз он высматривал в море ее нынешнего гостя. Теперь она увидела его перед льдиной, на которой стояло чудище с красной шкурой, рогатой головой и ужасной, полной клыков пастью.

Бриджит пошатнулась и не упала только потому, что оперлась рукой о подоконник. «Да что это со мной?» Видения никогда раньше не сменялись так быстро и не были такими отчетливыми. Даже в самый страшный шторм. И они всегда были понятны ей. До сих пор она видела только обычных людей, мужчин и женщин, попавших в беду. Она видела кораблекрушения, аварию на лесопилке или обвал в каменоломне — что-нибудь в этом роде. Очень редко ей открывалось будущее: будет ли женщина счастлива в браке или каков пол не рожденного еще ребенка.

Но то, что заставил ее увидеть этот человек… Это было словно из сказки. Нечто неведомое и загадочное. Бриджит сжала виски ладонями, как будто это могло ей помочь. Что до прежних видений, то она находила утешение в том, что знала: о них нужно рассказать. Даже много лет назад, когда люди еще не верили ее словам, она чувствовала, что должна рассказывать — о тонущих судах, о разрушенном разливом мосте… С детства она была уверена, что Бог или некто другой хочет, чтобы она говорила вслух о том, что является ее мысленному взору.

Но нынешние видения были не такими. В них не было никаких приказаний, они не приносили ни уверенности, ни цели. Только страх.

«Нет, так нельзя! — Бриджит выпрямилась и положила пояс обратно на подоконник. Если этот человек останется здесь, она может лишиться рассудка. — Надо срочно что-то делать!»

— Что вы видели?

Бриджит резко обернулась. Незнакомец спокойно глядел на нее. Над грудой одеял возвышалась только его голова, и на секунду Бриджит показалось, что у него и вовсе нет тела.

— Что вы видели? — повторил он. Голос у него был слабый, но резкий; такой мог бы быть у человека, лишенного легких.

— Рада, что вы проснулись, — Бриджит попыталась выбросить из головы эти нелепые образы. Она подошла к кровати, взяла кувшин, наполнила водой чашку и подала незнакомцу. Его руки не дрожали, и воду он выпил залпом.

— Спасибо, — он отдал ей чашку, и она вернула ее на столик.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Бриджит, поправляя передник. — Голова не кружится? Не болит? Жара или боли нигде не чувствуете?

Каким бы странным и чужим ни был этот человек, он все же едва не утонул и нуждался в отдыхе и уходе.

— Спасибо, госпожа. Ничего из перечисленного. — Он подложил под спину подушку и, тихо застонав, сел на кровати, словно для того, чтобы показать, что тело у него все-таки есть. — За исключением того, что я довольно слаб и чрезвычайно голоден, чувствую я себя великолепно.

— Очень хорошо, — кивнула Бриджит. Она вновь ощутила себя в своей тарелке. — Я распоряжусь, чтобы вам приготовили что-нибудь поесть. Например, молочную кашу. Если не возражаете, от более грубой пищи пока следует воздержаться.

Он покорно склонил голову:

— Я согласен на все, что вы посчитаете нужным, госпожа.

Бриджит глянула на него с удивлением: ни один из спасенных ею рыбаков так легко не согласился бы есть кашу, когда по дому разносятся запахи бекона и яичницы. «Что ж, спасибо ему за эту любезность». Она скрестила руки на груди.

— Могу я узнать ваше имя, сэр?

Секундное колебание отразилось на его лице. Затем он, очевидно, принял решение.

— Мое имя Вэлин Калами. Я главный чародей и советник Ее Величества вдовствующей императрицы Медеан, дочери Эдемско, внучки Начерады — владычицы государства Изавальта. По ее повелению я прошел через Земли Смерти и Духов, чтобы найти вас здесь.

Глаза Бриджит изумленно округлились.

— Понимаю…

«Видимо, все-таки сотрясение мозга».

Калами, или кто бы он ни был, покачал головой:

— Нет, госпожа. Не понимаете.

— Не смешно. — Бриджит попыталась придать своему голосу деловитость. — Я прикажу принести ваш завтрак. Мой вам совет: отдохните…

Калами поднял тонкую смуглую руку:

— Не соблаговолите ли вы все же ответить на мой вопрос?

— Какой вопрос, сэр? — Бриджит уже взялась за ручку двери.

— Когда вы прикасались к моей пряжке — что вы видели?

Вопрос застал ее врасплох — но только на мгновение. Бриджит обернулась и посмотрела ему в глаза, сделав вид, что ничуть не смутилась:

— Я видела красивую вещицу из благородного металла. — Она вскинула голову. — А что еще я должна была увидеть?

Калами опустил глаза и покачал головой:

— Как знаете, госпожа. Не смею возражать.

«Спасибо и на этом. — Бриджит сдвинула брови. — Откуда же ты узнал о моих странностях? Думаешь, я такая же безумная, как ты сам? Потому и явился сюда?»

Внезапно у Бриджит возникло ощущение, что она не выдержит больше ни минуты рядом с этим человеком. Ей захотелось быть где угодно, только не здесь. А лучше всего было бы сейчас оказаться там, где она сможет спокойно обдумать все, что происходит, и прийти в себя. Она не желала больше находиться рядом с человеком, который проникает в ее видения, обжигает ее светом черных глаз и разговаривает с ней так почтительно, что становится не по себе.

— Советую вам отдохнуть, сэр, — повторила Бриджит. — Откуда бы вы к нам ни прибыли, вам здорово досталось этой ночью, и теперь вам нужно набираться сил.

— Да, госпожа, — ответил он подчеркнуто смиренно, точно так же как миссис Хансен, когда подшучивала над Бриджит.

«Я окружена». Ее смятение вдруг сменилось раздражением, и она вышла из комнаты, чуть ли не хлопнув дверью.

На кухне миссис Хансен мыла оставшуюся после завтрака посуду.

— Знаете, — Бриджит оперлась кончиками пальцев о свежевыскобленный стол и вдохнула успокаивающие запахи теплой воды и мыла, — похоже, наш гость страдает каким-то душевным расстройством.

«Ну вот, сказала — и сразу полегчало на душе».

— Он сумасшедший?! — Вода так и брызнула с рук экономки, когда она схватилась за крестик на груди.

Реакция пожилой женщины была такой знакомой, что Бриджит успокоилась окончательно.

— Возможно, это просто временное помрачение рассудка от того, что он ударился головой. Точнее скажет доктор Ханнум.

Она взяла миссис Хансен за руку:

— Я поеду за доктором и заодно подыщу для этого человека более подходящее место, — она ободряюще улыбнулась, и миссис Хансен с неохотой, но все же выпустила крест из распаренных рук. — Он еще очень слаб и, скорее всего, будет спать весь день. Не надо нервничать, лучше скажите Сэмюэлю, чтобы он отнес ему кашу. Бояться вам нечего.

— Ну, если вы уверены… — Миссис Хансен с сомнением взглянула на Бриджит.

— Уверена, — твердо ответили та. — Если бы моему дому угрожала опасность, я бы об этом знала.

— Все-таки надо быть настороже, Бриджит Ледерли, — сурово сказала экономка. — Не нравится мне этот тип.

Бриджит сжала мокрую ладонь миссис Хансен:

— Не беспокойтесь. Я постараюсь вернуться поскорее. Осенний день короток, и ей нельзя задерживаться на материке до темноты.

Приободрившись, миссис Хансен кивнула:

— Я послежу за ним, пока вы не вернетесь.

Бриджит задержалась у дверей, чтобы надеть шляпу и шаль. Почту, которую нужно было отправить, в том числе квартальный отчет в Управление маяков, она вместе со списком покупок сунула в карман передника и вышла навстречу утру. Вздохнула и по скрипучим ступеням направилась к причалу.


Стоя у окна спальни, Калами наблюдал, как лодка Бриджит отчалила от берега. Видно, она сочла его слишком измученным и слабым, чтобы представлять опасность для ее домочадцев. Ясно также и то, что она сочла его безумным. А еще она думает, что видит его впервые…

По правде говоря, он действительно очень устал. Пресноводное море, лежавшее у дверей Бриджит Ледерли, разъярившись, едва его не погубило. За последние восемь лет он и забыл, что озеро такое широкое. К тому же предыдущие два раза он переплывал его в тихую погоду. Да, этот мир суров и могуч. Калами покачал головой: вот бы провести здесь год или даже больше и хорошенько разведать эти земли. «Когда-нибудь, но не теперь, — подумал он, возвращаясь на жесткую кровать. — Сейчас у меня другие задачи».

Сочтя его сумасшедшим, Бриджит, скорее всего, отправилась за лекарем. И есть опасность, что его увезут из ее дома прежде, чем она его выслушает. Кто же станет держать у себя душевнобольного?..

Калами сел на кровати. Необходимо поговорить с Бриджит. Он обязан заставить ее все понять и всему поверить.

Послышался робкий стук в дверь. Калами откинулся на подушки и прикрыл одеялом обнаженное тело.

— Войдите.

Дверь отворилась, и в комнату вошел упитанный парень с подносом, на котором стояла дымящаяся тарелка. Пока он с преувеличенной осторожностью подбирался к кровати, Калами почувствовал густой запах овсяной каши с медом и улыбнулся.

Во время своего первого посещения Калами нужно было понять лишь Бриджит, а не тот мир, в котором она жила. Во второй раз ему требовались только темнота и крепко спящий дом. Поэтому его представления об этом мире были в лучшем случае поверхностными. Если ему придется убеждать доктора в здравости своего рассудка, к этому нужно подготовиться.

— Спасибо, — сказал он, когда парень неуклюже протянул ему завтрак. «Ну а теперь, мой мальчик, посмотрим, что у тебя имеется и чем ты мне поможешь».

— Пожалуйста, — произнес тот, пятясь назад. Широко распахнув голубые глаза, он опасливо разглядывал Калами.

«Что ж ты так уставился? Ни разу сумасшедшего не видел?» Калами отодвинул поднос в сторону:

— Не могли бы вы подать мне воды?

Парень, должно быть, привык делать то, что ему приказывали. Не раздумывая, он наполнил кружку водой и протянул ее Калами. Пока он стоял спиной к кровати, тот достал из мешочка шнурок для чтения мыслей, и теперь петля туго затянулась на запястье юноши. Похолодев от ужаса, тот промычал нечто невразумительное и попытался вырваться, но лишь пролил воду из кружки на пол. Заклятье держало крепко.



— Ш-ш-ш… — кончиками пальцев Калами коснулся его губ, и парень окаменел. Затем осторожно вынул чашку из рук парализованного и поставил ее на столик. — Не надо бояться, ты же хороший мальчик… Мне только нужно немного твоих воспоминаний, вот и все.

Здесь требовался совсем другой подход. Если от Бриджит Калами нужно было простое понимание, то сейчас необходимо нечто более глубокое.

— Ты меня помнишь, я нормальный человек, хороший человек. Ты видел меня и раньше, наверное, возле лодок. Дай-ка я взгляну… Сэмюэль. — Калами усмехнулся, узнав имя парня из мысленного потока, перетекающего в его мозг через шнурок.

Сознание Сэмюэля повиновалось. Калами расслабился и стал ждать, пока все воспоминания юноши перейдут к нему. Теперь у Сэмюэля не будет воспоминаний. Но они и раньше не приносили ему особой пользы. К тому же он так простодушен, что вряд ли кто-нибудь заметит произошедшую перемену.

Получив то, что нужно, Калами освободил запястье Сэмюэля и взял чашку.

— Спасибо, Сэм. Теперь можешь идти.

Тот пошатнулся и тупо уставился на свою руку, словно пытаясь припомнить что-то важное.

— Можешь идти, — строго повторил Калами. — Ты сказал, что хозяйка попросила тебя вытащить на берег мою лодку. Так вот, особенно позаботься о парусах и куске веревки, перевязанном красной лентой. Это важнее всего. Ты понял?

— Да, сэр. — Все еще глядя на свое запястье, Сэм повернулся и двинулся к двери. По мере того как он удалялся от Калами, плечи его расправлялись, и из комнаты он вышел уже так, как будто ничего и не произошло.

Калами улыбнулся, взял ложку и принялся за густую горячую кашу. Вот теперь можно ждать, отдыхать и собираться с силами. Теперь у него есть все, что нужно. По крайней мере до тех пор, пока не вернется Бриджит.

Глава 2

Бейфилд был большим, грязным и шумным городом. Над обрывистым берегом высились каменные дома зажиточных горожан, бдительно наблюдающие за раскинувшейся внизу громадой порта. Покрытые сажей пароходы и старые рыбацкие шлюпки стояли в пропахших рыбой, нефтью, опилками и дегтем доках. Даже свежий ветер с озера не в силах был развеять этот смрад. Воздух был наполнен грохотом, криками, руганью мальчишек и взрослых рабочих, грузивших на отплывающие пароходы лес, щебень и рыбу и разгружавших суда с привезенными товарами.

Бриджит привыкла к тишине и покою на своем острове, и ей было не по себе от этого шума и суеты. Она почти физически ощущала, как все это давит на нее, прижимая к земле. Стиснув зубы, она прошла по пыльному дощатому настилу между бондарной мастерской и депо к Вашингтон-авеню, чтобы слиться там с потоком пешеходов и повозок. Небо слегка прояснилось, выглянуло солнце, и Бриджит с радостью ощутила тепло его лучей. Вокруг сновали толпы рабочих и служащих. Они проходили мимо, не узнавая ее, не обращая на нее никакого внимания. Ей нравилось это ощущение анонимности, оно придавало уверенности в себе. Но Бриджит помнила, что сегодня ей придется пойти туда, где ее хорошо знают, и выдержать все, что с этим связано… Ничего не поделаешь, дело срочное и откладывать его нельзя.

В Бейфилде было два кладбища. Оба находились на вершине пологого холма и отделялись друг от друга посыпанной гравием дорожкой. Бриджит никогда не заходила на ту половину кладбища, что была предназначена для католических покойников, зато хорошо знала другую его часть. Ступая по жухлой траве, прибитой первыми морозами, она прошла мимо скромных гранитных надгробий и причудливых мраморных памятников в дальний конец кладбища, за которым начинался лес. Сюда почти не доносились городские и портовые звуки.

У самой ограды из земли выступали корни старого дуба, а рядом лежали две простые серые плиты. Под одной из них была похоронена мама. Надпись на камне гласила: «Ингрид Лофтфилд Ледерли, любимая жена и мать. 12 марта 1848 — 15 октября 1872». Вторая могила была папина. «Эверет Ледерли, любимый муж и отец. 19 июля 1845 — 27 февраля 1892». Бриджит прошла мимо, коснувшись холодного камня в знак тихой скорби, и направилась к третьей плите, меньшей по размеру. На белом мраморе были высечены слова: «Анна Ледерли Кьости. 2 августа 1891 — 28 августа 1891. Любимая дочь».

Несколько бурых дубовых листьев упало на могилу. Бриджит присела на корточки и смахнула их на землю.

— Доброе утро, милая, — прошептала она каменной плите, под которой покоился прах ее дочери. — Прости, что ничего не принесла тебе сегодня. Опять наступила осень, и все цветочки уснули. Мне нужно зайти в церковь по одному делу, но сперва я решила поздороваться с тобой.

Бриджит коснулась губами холодного мрамора. На глаза навернулись слезы. Восемь лет… Они промчались незаметно, но мысль о смерти Анны, как и прежде, отдавалась болью в сердце.

— Мамочка любит тебя, — прошептала Бриджит. — Я скоро приду к тебе опять.

Она постояла у могилы еще чуть-чуть, вытирая ладонью слезы, а когда они высохли, побрела обратно мимо других, более солидных и дорогих памятников. Белый камень хранил под собой столько горя, что когда-нибудь, думала Бриджит, оно утянет за собой и ее.

Рождение Анны было последствием одной-единственной ночи. Бриджит тогда было девятнадцать. Она все еще ясно помнила то, что было тогда — эту ночь, и эту страсть, что соединила ее и Азу в темноте у озера. Встретив ее, Аза не произнес ни слова и так же безмолвно ушел. Она думала, он вернется. Верила, что он любит ее. До той безумной ночи он говорил, что любит, и она верила. Потом, когда он не вернулся, она решила, что ее утешением будет Анна, но та умерла, не прожив и месяца. Бриджит видела беспощадные глаза женщин, заполонивших галерку зала суда во время дознания. Все они жаждали увидеть, как «эта девка Ледерли» будет признана виновной в убийстве своего внебрачного младенца. Она помнила, как по душному помещению разносился шепоток, на разные лады повторяющий старые и новые сплетни: что ее ясновидение — от нечистого, что Эверет Ледерли не отец ей, что ее мать в молодости исчезла и, вернувшись только через год, уже наверняка беременной, долго еще вздыхала по какому-то сбежавшему любовнику.

Все эти россказни Бриджит слышала тысячи раз, с тех пор как стала достаточно взрослой, чтобы их понимать. Они были вечным фоном ее существования, подобно тому как озеро вечно окружало ее дом на острове.

Погрузившись в эти невеселые мысли, Бриджит ничего не замечала вокруг, как вдруг услышала чье-то осторожное покашливание. Она вздрогнула и машинально взглянула туда, откуда донесся звук. На тропинке, прямо перед ней, стояла женщина. Ее напудренное лицо было пухлым и бледным, линялые светлые волосы топорщились от неумелой завивки. В ушах у женщины побрякивали серьги с нанизанными монетками, на веснушчатой груди красовалось такое же ожерелье. Еще больше золота, по всей вероятности поддельного, сверкало у нее на руках. Несколько дырочек на черной кружевной шали с бахромой, точно так же как и прорехи на кремово-зеленой юбке, были старательно заштопаны.

— Тетя Грэйс, — сказала Бриджит так спокойно, как только сумела, — зачем вы сюда пожаловали?

«Ужконечно, не для того, чтобы посетить могилу своей сестры?» Бриджит едва удержалась от того, чтобы сказать это вслух. Грэйс Лофтфилд вдруг изменилась в лице, словно услышала эту невысказанную мысль, но тут же гордо расправила плечи, демонстрируя, что она слишком великодушна, чтобы обижаться.

— Мне нужно с тобой поговорить, — заявила она. Бриджит вздохнула:

— Так говорите же. — Она скрестила руки на груди и принялась раздраженно постукивать носком ботинка по гравию, но тут же, спохватившись, перестала. Даже если тетя и заметила ее нетерпение, то виду не подала, только огляделась по сторонам. Неизвестно, что именно она там увидела, но что-то ее встревожило.

— Не здесь. Пойдем ко мне.

Бриджит начала злиться. «У меня нет ни малейшего желания потакать вашим капризам, милая тетушка».

— У меня есть дела поважнее. К тому же я должна вернуться домой до темноты. — Бриджит решительно обошла тетку. — Если вы действительно хотите мне что-то сказать, можете идти со мной.

Грэйс окаменела от такой дерзости, и у Бриджит возникла надежда, что тетя оставит ее в покое. Однако вскоре у нее за спиной послышались хруст гравия, шелест юбок и звон украшений. Бриджит продолжала смотреть прямо перед собой, а поля шляпки защищали ее лицо от настойчивых взглядов тети.

Наконец терпение Грэйс лопнуло, и она воскликнула:

— Бриджит! Я хочу тебе помочь!

— Помочь?! — Бриджит резко остановилась и взглянула на свою тетку глазами, полными изумления. — Никогда, ни разу в жизни вы не предлагали мне свою помощь! С какой стати это понадобилось вам теперь?

Тетя Грэйс расправила плечи и с наигранной гордостью вздернула круглый подбородок, видимо, решив еще раз проявить чудеса благородства и оставить без внимания новое оскорбление.

— Тебе угрожает опасность, — объявила она, — я ВИДЕЛА это.

Бриджит пристально, не понимая, посмотрела на тетю, и тут до нее дошло. Она невесело рассмеялась:

— Вы видели? О, тетя, я вас умоляю!

Грэйс покинула Песчаный остров и переехала в Бейфилд в ранней молодости. Вскоре после этого она объявила себя медиумом и гадалкой. Те самые дамы, что брезгливо отворачивались при встрече с Бриджит, сидели, трепеща и затаив дыхание, в полутемной гостиной Грэйс Лофтфилд, пока та сверлила глазами голубой стеклянный шар и сообщала им о том, что «видит».

В шестнадцать лет Бриджит, нарушив запрет отца, пробралась на один из сеансов тети Грэйс. Она надеялась, что если тетя и вправду окажется ясновидящей, то в ее лице она обретет союзника. Ведь она понимает, каково это, когда реальность ускользает и на смену ей приходят видения. Может, тетя Грэйс даже возьмет ее к себе, в город, где так много людей, не то что на маяке. А может, она расскажет Бриджит о маме… Бриджит сидела в полутемной гостиной, опустив поля шляпки, которую ни разу до этого не надевала, так низко, чтобы другие посетительницы не разглядели ее лица, и нервно теребила передник. Из-за кружевной занавески в комнату впорхнула Грэйс и, останавливаясь перед каждой из женщин, обошла гостиную по кругу.

— Сегодня вы получите ответ на ваш вопрос, — сказала она первой даме.

Обращаясь к другой, она лишь покачала головой:

— Сожалею, но известия, которых вы так ждете, принесут весьма печальные перемены.

Наконец она поравнялась с Бриджит, та подняла голову, и взгляды их встретились. Бриджит поняла, что тетя ее узнала. Но Грэйс произнесла:

— Сожалею, но для вас у меня ничего нет, — и двинулась дальше.

Спиритический сеанс продолжался, где-то грохотали невидимые барабаны, беспокойно трясся и двигался столик, Грэйс закатывала глаза, что-то бормотала и завывала потусторонними голосами… Все это время Бриджит сидела ни жива ни мертва, а когда тетушка уронила голову на руки, изображая изнеможение, Бриджит поднялась и ушла.

Грэйс была мошенницей. Даже хуже, ведь и мошенникам вовсе необязательно плевать на своих родных.

— Знаю, ты думаешь, будто ты — единственная, кто наделен даром ясновидения, — сказала Грэйс, — но хочу напомнить, что ты не первая в нашей семье, кто…

Это уж чересчур!

— Прошу вас, тетя Грэйс, — Бриджит подняла руку, не желая больше слушать, — вы можете продавать свой товар городским кумушкам, но не надейтесь, что его буду покупать я. Я видела, как вы работаете, и, признаюсь, невысокого мнения о ваших талантах.

Под подбородком Грэйс заколыхались складки кожи и жира.

— Я не обязана отчитываться перед тобой, девчонка, — огрызнулась она.

— Разумеется. Собственно, вы вообще не обязаны со мной разговаривать, — Бриджит подобрала подол юбки и решительно зашагала дальше, глядя прямо перед собой.

Позади послышалось пыхтенье и голос тети:

— Тот человек, что находится на маяке. Он собирается забрать тебя с собой.

Бриджит остановилась как вкопанная. Какое-то время она не слышала ничего, кроме собственного дыхания и шума ветра в ветвях деревьев. «Не поддавайся. Недавай ей запугать себя». Она обернулась:

— Откуда вы можете знать, что происходит на маяке?

Грэйс тем временем приближалась — медленно, шаг за шагом, будто кошка, готовая наброситься на свою жертву.

— Держись от него подальше, — злобно прошипела Грэйс, и Бриджит не могла не заметить, как побледнело ее лицо. — Он увезет тебя так же, как…

«А вот это вы зря, тетя. Это уж чересчур».

— Так же, как что?

Но та уже и сама поняла, что сболтнула лишнее. Глубоко вздохнув, она вернулась к своему обычному жеманству:

— Как мешок сахара, — сказала она, растягивая губы в улыбке, — увезет тебя в своей маленькой красной лодке.

Это было невыносимо. Тетя Грэйс просто обманщица! Но если так, то откуда она знает о необычной окраске лодки? Конечно, от Песчаного острова до Бейфилда слухи доходят быстро, но ведь кроме нее самой, миссис Хансен и Сэмюэля незнакомца еще никто не видел…

На лице тети Грэйс отразилась тревога, и на этот раз, похоже, искренняя.

— Я просто не хочу, чтобы ты попала в беду, — кротко сказала она.

Только теперь Бриджит заметила, что запуталась пальцами в концах шали и машинально туго скручивает ткань, словно пытаясь ее разорвать.

— Но почему вы решили помочь мне именно теперь? — спросила она и смутилась, услышав свой хриплый, дрожащий голос. — Я попадала в беду много раз, однако раньше вас это не волновало.

Грэйс не стала изображать раскаяние.

— Я зарабатываю на жизнь, играя на женских слабостях, — ответила она. — Конечно, мои клиентки ожидают от меня некоторой эксцентричности, но есть вещи, которых они бы мне не простили.

И в этот миг волшебство исчезло. Ветер донес до кладбища отголоски городского шума, и Бриджит с ненавистной четкостью снова осознала свое место среди людей.

— Ну да, например, если бы вас увидели в обществе ублюдка и убийцы в одном лице? — усмехнулась она.

На этот раз Грэйс отвела взгляд, сердито стрельнула глазами куда-то в сторону и скрестила руки на затянутой в корсет груди.

— Я никогда не говорила о тебе ничего подобного, Бриджит.

— Но вы никогда этого и не отрицали, разве не так?

Грэйс не появилась в доме на острове, когда Бриджит лежала в горячке после родов. Она не появилась и в зале суда, когда Бриджит обвинялась в убийстве собственного ребенка.

— Мы все пытаемся прожить свою жизнь как можно лучше, Бриджит, — сказала Грэйс, как будто это было достаточное оправдание для стольких лет предательского молчания. — Возможно, я и совершила ошибку, что тянула так долго… Но теперь-то я здесь! — Она картинно раскинула для объятия свои полные, унизанные кольцами руки.

Бриджит едва удержалась, чтобы не фыркнуть, и отступила.

Грейс сделала шажок к ней:

— Теперь я раскаиваюсь и готова на все, что в моих силах. Говорю тебе: ты в большой опасности из-за этого человека.

— И что же мне теперь делать? — спросила Бриджит скептически, выпутывая пальцы из шали. — Об этом ваши видения сообщили?

Грэйс немного помедлила. Только секунду, но Бриджит не могла ошибиться: тетя на что-то решилась.

— Увези его подальше, — сказала она, — и живи, как жила раньше.

— Как жила раньше… — эхом отозвалась Бриджит и притворно вздохнула. — Хорошо, тетя. — Она поправила шаль и взглянула вверх, чтобы проверить, как высоко над деревьями поднялось солнце. — Благодарю за совет. А теперь, если не возражаете, мне все-таки пора идти.

Но тетя Грэйс решила оставить последнее слово за собой:

— Если бы твоя мать была жива, она сказала бы тебе то же самое.

Это была последняя капля. Бриджит не выдержала.

— Да как вы смеете! — сказала она ровным тихим голосом, чеканя слова. — Отец говорил, вы даже не пришли на ее похороны! Прощайте, тетя Грэйс.

На этот раз тетка не пыталась ее остановить. Сердце Бриджит готово было разорваться от ярости, обиды и невысказанных слов. И все же, несмотря на гнев, она понимала, что тетя Грэйс действительно что-то знает и рассказала далеко не все. Однако возвращаться было уже поздно. Бриджит оставалось только идти и идти вперед, спускаясь вниз по холму обратно в город.


Будучи крупным и быстро развивающимся городом, для отправления религиозных нужд Бейфилд предоставлял своим разношерстным обитателям выбор из шести церквей. Целью Бриджит была Епископальная церковь Христа на Третьей улице, похожая на изящный пряничный домик. Дом священника, стоявший по соседству, был таким же беленьким и аккуратным. Цветочные клумбы перед домом заботливо вскопаны, газончик очищен от опавших листьев.

Бриджит поднялась на каменное крыльцо и позвонила в колокольчик, который был когда-то преподнесен жителями города в дар первому священнику этой церкви, отцу нынешнего мистера Симмонса. Бриджит не повезло: дверь открыла миссис Симмонс, супруга священника. Она узнала Бриджит сразу, но продолжала молча стоять в дверях, разглядывая ее с головы до ног и стараясь не упустить из виду ни одной детали — ни состояния ее платья, ни шляпки, из-под которой выбилось несколько прядей, ни заштопанной шали, ни потрепанных, заляпанных грязью башмаков.

— Доброе утро, миссис Симмонс, — сказала Бриджит, пытаясь не обращать внимания на выражение явной неприязни на лице женщины. — Мистер Симмонс дома?

— Нет, его нет, — ответила миссис Симмонс таким тоном, словно была удивлена, как Бриджит вообще осмелилась задать этот вопрос. — Мистер Симмонс очень занятой человек и не имеет обыкновения сидеть дома целыми днями.

— Понятно, — спокойно отвечала Бриджит. — В таком случае не могли бы вы передать ему записку? На маяке произошло нечто…

— Думаю, все, что происходит на маяке, касается только вас и вашего начальства.

Бриджит закусила губу. Не стоило и начинать этот разговор. Миссис Симмонс ни за что не пустит ее на порог, ведь одно ее присутствие может осквернить святость дома честного христианина. В душе Бриджит с новой силой вспыхнула ярость, которая еще не вполне улеглась после стычки с тетей Грэйс. Но печальный опыт подсказывал: если дать выход своим чувствам, будет только хуже, а у сплетников появится новый повод для злословия.

— Простите, что побеспокоила, миссис Симмонс. Всего хорошего.

— Всего хорошего.

У миссис Симмонс все же хватило такта не захлопнуть дверь у Бриджит перед носом и подождать, пока та отвернется. Щеки Бриджит пылали от обиды и растерянности, когда она спускалась по ступенькам. Она прошла уже полквартала, когда ее окликнул чей-то приветливый голос.

— Доброе утро, мисс Ледерли!

По булыжной мостовой к ней направлялся сам преподобный Захария Симмонс с охапкой бумажных пакетов.

— Доброе утро, мистер Симмонс! Я только что заходила к вам домой, но, к сожалению, не застала.

— Что ж, я буду дома через минуту, — он улыбнулся и кивнул в сторону крыльца. — Попробуем еще раз?

— Большое спасибо, мистер Симмонс. — Бриджит пошла с ним рядом, подстраиваясь к его шагу.

Преподобный Симмонс был высокий степенный мужчина с вытянутым лицом и внушительным римским носом. В свое время ему не хватило амбициозности и лицемерия, чтобы сделать карьеру, и он остался, так сказать, прозябать в северном Висконсине. Миссис Симмонс так и не смогла ему этого простить.

Мистер Симмонс осведомился о здоровье Бриджит, миссис Хансен и Сэмюэля, а также о том, как они перенесли бурю, что бушевала накануне. Бриджит поблагодарила его за заботу и ответила, что все в порядке, опуская пока историю спасения незнакомца. Она собиралась рассказать об этом подробно, но только не на улице.

Мистер Симмонс поднялся на крыльцо и распахнул дверь, приглашая ее войти. Оказавшись в прихожей, Бриджит с удовлетворением наблюдала, как поджала губы миссис Симмонс, выйдя из гостиной навстречу мужу.

— Вот то, что вы просили купить, миссис Симмонс, — сказал священник, отдавая ей пакеты. — И принесите, пожалуйста, пару чашечек кофе в мой кабинет. Мисс Ледерли хочет проконсультироваться со мной по одному важному делу.

Внутренняя борьба так явственно отразилась на лице его супруги, что казалось, еще немного — и она лопнет от распирающих ее противоречий. Но ей удалось взять себя в руки.

— Я скажу Маргарет, — холодно произнесла миссис Симмонс и удалилась на кухню.

— Мисс Ледерли, прошу вас, — священник жестом предложил Бриджит следовать за ним.

Они прошли по узкому коридору, сделав вид, что этой милой супружеской перепалки не было и в помине.

Бриджит вовсе не хотела быть причиной раздора в семье священника. Если в глазах миссис Симмонс она, несомненно, была падшей женщиной, то ее супруг всегда относился к Бриджит с пониманием и искренне желал ей добра. Сразу после родов он несколько раз предлагал ей помочь куда-нибудь пристроить ребенка. Но тогда Бриджит была уверена, что отец девочки вернется, и не воспользовалась предложением священника. Тем не менее она была благодарна за его заботу. А когда малышка Анна умерла, преподобный Симмонс был единственным, кто согласился похоронить ее по христианскому обряду.

Кабинет священника представлял собой небольшую, заставленную шкафами с книгами комнату с двумя глубокими креслами и резным письменным столом, доставшимся священнику от отца. Мистер Симмонс раздвинул шторы, впустив в комнату неяркий солнечный свет, и устроился в одном из кресел.

— Прошу вас, мисс Ледерли, садитесь и рассказывайте, чем я могу вам помочь.

Бриджит повиновалась. Она подробно рассказала о спасении незнакомца, умолчав лишь о своих видениях: это была опасная тема в разговоре со священником. Она описала странную одежду незнакомца и его необычную лодку, а затем рассказала о его странном заявлении.

— Я собиралась попросить доктора Ханнума приехать, чтобы он определил, временное ли это помрачение рассудка или же полная его потеря. Но в любом случае не думаю, что это разумно и безопасно — оставлять душевнобольного в доме с двумя женщинами и юношей. Я надеялась, что вы поможете подыскать для этого человека более подходящее место.

Бриджит так откровенно говорила с мистером Симмонсом, потому что была уверена, что он не станет болтать лишнего. Священник деловито кивнул.

— Понятно. Но, боюсь, вы не застанете мистера Ханнума. Его срочно вызвали в поселок — кажется, на лесозаготовках произошел какой-то несчастный случай. Так что вернется он, самое раннее, к завтрашнему дню.

— Вот как… — Лицо Бриджит вытянулось. Она машинально начала разглаживать рукав платья. — Ну что ж, тогда я…

— Но знаете, мисс Ледерли, у меня появилась одна идея.

— Слушаю вас, святой отец.

— Позвольте мне поехать с вами на остров и поговорить с этим джентльменом. У меня есть кое-какие познания в медицине. — При этих словах он опустил взгляд с просто-таки девической стыдливостью. — Я смогу поставить хотя бы предварительный диагноз, а значит, определить для вашего гостя наиболее подходящее место.

Священник поднял голову и продолжал уже более уверенно:

— Если же он еще слишком слаб и не может двигаться, я мог бы переночевать на маяке, а утром мы бы решили, что и как. — Во взгляде мистера Симмонса Бриджит почудилась мольба.

Теперь настала ее очередь опустить глаза. Предложение было разумное, и сделано оно было из лучших побуждений. Но отношения мистера и миссис Симмонс были далеко не безоблачными, об этом знала даже Бриджит. И вот ему представляется прекрасный предлог для того, чтобы выбраться из дома и провести вечер в обществе более… приятной женщины. Не то чтобы у него на уме было что-то дурное. Нет, конечно. Совесть мистера Симмонса была безупречно отлаженным инструментом, так что у него даже и мыслей-то таких не могло возникнуть. Но все это могло дать повод для пересудов. Миссис Симмонс при желании способна очернить Бриджит так основательно и повсеместно, что к следующему приезду инспектора из Управления маяков положение ее может оказаться отчаянным. А ее сбережений не хватит даже на то, чтобы просто нормально существовать. Заработок ей необходим.

С другой стороны, на маяке находился сумасшедший, и ей совсем не улыбалась перспектива решать эту проблему самостоятельно. К тому же, вопреки воле Бриджит, предостережение тети Грэйс беспокойной занозой застряло где-то на краю сознания.

— Спасибо, мистер Симмонс, — наконец решилась она. — Я принимаю ваше предложение. Конечно, если миссис Симмонс не будет возражать.

Взгляд преподобного Симмонса как-то сразу потускнел, но потом вновь прояснился:

— Миссис Симмонс, разумеется, поймет, что тут ситуация исключительная.

«Слишком хорошо вы о ней думаете, сэр», — мелькнуло в голове у Бриджит, а священник тем временем продолжал:

— Я попрошу Йохана Людвига поехать с нами, если, конечно, отец его отпустит.

Йохан был старшим сыном Тода Людвига, кузнеца из Истбэя. Это был здоровый, жизнерадостный малый, который давно и терпеливо ухаживал за дочкой Вэйла Джонсона и не интересовался ничем, кроме нее и скобяных изделий. Однако привлекать его к этому делу было опасно. Тогда-то уж точно новость о незнакомце с маяка моментально распространится по всему городу: Йохан расскажет о нем своей матери, а она — всему свету.

«Что ж, — скрепя сердце подумала Бриджит, — все равно это неизбежно. Будет намного хуже, если священник поедет один».

— Спасибо, мистер Симмонс. Это отличная идея.

Священник просиял, и Бриджит заметила облегчение в его глазах.

— Так значит, решено. — Он поднялся. — Подождите меня здесь, а я пока объясню ситуацию миссис Симмонс и захвачу необходимые вещи.

Мистер Симмонс оставил ее одну. Бриджит была рада, что на этот раз ей не придется быть свидетельницей семейных сцен. Она наслаждалась отличным кофе, который принесла Маргарет, и разглядывала корешки книг. В основном здесь были книги по философии и теологии, но среди них попадались и романы — Диккенса, Твена и других авторов в том же духе. Была еще книга о моральном воспитании детей и несколько медицинских трактатов. Она выбрала «Записки Пиквикского клуба» и погрузилась в чтение, стараясь не обращать внимания на пронзительный голос миссис Симмонс, который без труда проникал сквозь стены, так что иногда можно было даже разобрать отдельные слова. Особенно часто слышались гневные восклицания «эта женщина!» и «как ты мог!»

Однако немного погодя буря утихла. Бриджит допила свой кофе и продолжала перелистывать книгу до тех пор, пока мистер Симмонс не вернулся с раскрасневшимся лицом и с саквояжем в руках.

— Вы готовы, мисс Ледерли? — произнес он каким-то не своим голосом.

Бриджит мысленно прокляла себя за то, что затеяла все это, но смысла отступать теперь уже не было, и вслух она сказала:

— Да, конечно. Идемте.


На борту шумного и дымного буксира Френсиса Блачарда преподобный Симмонс расслабился и почувствовал себя как дома. Даже наверное, лучше. Бриджит знала, что он много времени провел е разъездах по островам Апостолов, помогая людям, независимо от того, были они его прихожанами или нет. Сейчас он стоял рядом с ней на носу буксира, с нескрываемым удовольствием глядя на стального цвета воду, на чаек, на каменистые острова, увенчанные зелеными шапками лесов, которые, правда, сильно поредели за последнее время благодаря стараниям лесозаготавливающих компаний.

В отличие от Бейфилда, с его прямыми улицами и добротными каменными домами, Истбэй был стихийно возникшим поселением. Дощатые лачуги с очагами из булыжника были разбросаны там и сям вдоль грязных, сплошь в рытвинах, тропинок и дорожек. Но несмотря на то что население поселка состояло главным образом из рыбаков и фермеров, здесь имелись своя почта, лавка и кузница.

Пока священник разыскивал Людвига, Бриджит зашла в лавку мистера Гэйджа. Она заранее оставила там свой список и теперь могла наблюдать за погрузкой покупок на ее маленькую плоскодонную лодку. Стоимость этих припасов прибавилась к счету в лавке, который Бриджит оплачивала, получив очередной чек из Управления маяков. В ответ на взгляд миссис Гэйдж, исполненный праведного негодования, Бриджит одарила сухопарую женщину таким ледяным взором, что та поспешила вновь уставиться на свои банки с консервами.

К тому времени, когда Бриджит добралась до кузницы, Йохан и его отец уже согласились с планом преподобного Симмонса, а жена кузнеца сгорала от нетерпения узнать подробности появления таинственного незнакомца. Бриджит осторожно отвечала на ее расспросы, хотя и знала, что независимо от того, что она скажет, все ее слова будут перевраны.

В маленькой лодке Бриджит едва хватило места для двух взрослых мужчин и хозяйственных приобретений. В результате перегруженная лодка осела так низко, что волны порой перекатывались через борта. Но Бриджит мастерски управлялась с парусом и румпелем, и они благополучно обогнули остров, причалив у маяка чуть позднее четырех часов пополудни.

В доме вроде бы все было спокойно. Пока они шли по дорожке от пристани к дому, Бриджит заметила, что разбитая лодка незнакомца лежит не на камнях, а в лодочном сарае. Сэмюэль опять взялся за колку дров и казался абсолютно безмятежным.

Йохан вызвался помочь Сэмюэлю разгрузить лодку. Бриджит поблагодарила его и вместе с мистером Симмонсом пошла в дом, откуда уже доносились аппетитные запахи ужина: миссис Хансен готовила копченое мясо и бобовый суп. Услышав, как хлопнула входная дверь, экономка появилась на пороге кухни.

— День добрый, миссис Хансен. Все в порядке? — спросила Бриджит.

— Да, мисс, — ответила та, и у Бриджит отлегло от сердца. Если бы что-нибудь случилось с Сэмюэлем или с миссис Хансен, она бы себе этого не простила.

— Добрый день, святой отец. — Вдова поклонилась священнику и исчезла на кухне, чтобы снова взять под контроль приготовление супа.

— Не хотите ли поужинать, мистер Симмонс? — спросила Бриджит, после того как сняла шаль, пальто и шляпку и развесила их на крючках вешалки.

— Спасибо, но я бы хотел сначала осмотреть пациента. — Он передал ей свое пальто и шляпу.

— Хорошо, — Бриджит повесила одежду священника. — Пожалуйста, сюда.

Она повела мистера Симмонса наверх. Дверь комнаты для гостей была закрыта. Бриджит постучала.

— Войдите.

Бриджит помедлила: что-то изменилось в голосе незнакомца, она услышала это даже сквозь закрытую дверь. Появились легкая хрипотца и гнусавость, которых раньше не было.

Гадая, какие сюрпризы ждут ее на этот раз, Бриджит вошла в комнату. Спасенный ею человек сидел на кровати в старой рубашке Эверета Ледерли, которую, должно быть, дала ему миссис Хансен. У кровати, на ночном столике, стояли миска с остатками каши и кофейная чашка.

— Мое почтение, мисс, — весело сказал он. — Мое почтение, святой отец, — добавил он, увидев воротничок ее спутника.

Мистер Симмонс глянул на Бриджит, приподняв брови, и обернулся к незнакомцу.

— Здравствуйте, сэр. Я преподобный Захария Симмонс.

— Рад с вами познакомиться, сэр, — человек протянул священнику руку. — Дэн Форсайт. Я сам-то буду из местечка Маркетт. Вот, хотел посмотреть, нельзя ли мне наняться здесь лесорубом, а то сами знаете, зима на носу, рыбацким ремеслом не прокормишься.

— Рад нашему знакомству, мистер Форсайт, — мистер Симмонс пожал ему руку. — Как вы себя чувствуете сегодня?

— Маленько разбитый, но пока дышу, а все благодаря мисс Ледерли, вот ей, — незнакомец кивком указал на Бриджит. — Вытащила меня прямо из воды, когда мою лодку разнесло на кусочки. Уж и не знаю, что бы я без нее делал. Я от холода-то совсем в отключке был.

— Вы далеко не первый, кто должен благодарить Господа за старания мисс Ледерли, — рассудительно сказал мистер Симмонс.

— Да уж, думаю, что так, — спасенный лучезарно улыбнулся Бриджит, являя собой в этот миг воплощенное дружелюбие.

Бриджит нахмурилась. Но что она могла сделать? Сказать: «А как же насчет того, что вы говорили раньше?»

Мистер Симмонс выдвинул стул, стоявший у кровати:

— Мистер Форсайт, мисс Ледерли попросила меня приехать сюда, так как беспокоилась, что некоторые ваши предыдущие заявления могут свидетельствовать о более серьезном душевном расстройстве, нежели просто последствия слишком длительного пребывания в воде.

— Чего-чего? Заявления? — улыбка сползла с лица незнакомца, и он перевел взгляд с мистер Симмонса на Бриджит. — Я что-нибудь сказал? В смысле, что-нибудь обидное?.. Ну, может, ругнулся разок… Но клянусь вам, святой отец…

— Нет-нет, мистер Форсайт, ничего дурного. Скорее кое-что своеобразное, — успокоил его мистер Симмонс и пересказал ему то, что услышал от Бриджит.

Пока он говорил, незнакомец, мистер Форсайт, становился все мрачнее.

— Что, вот прямо так и сказал? — Он запустил пятерню в волосы. — Бог ты мой… Извиняюсь, преподобный, извиняюсь, мэм. Это, должно быть, от того, что я слишком долго плыл совсем один в этой дья… дурацкой финской лодке, вот в башке у меня и помутилось.

— Финской? — переспросил мистер Симмонс.

— Да, сэр. Видели ее? Не по-здешнему выглядит, а досталась мне считай задаром. Один финн приплыл на ней в бухту Суо. Сказал, что хочет остаться в Маркетте. Божился, что на этой лодке я переплыву хоть Верхнее, хоть что угодно. Почти правду говорил… — Он сокрушенно покачал головой. — Все, что я могу сказать, мисс, так это, что я извиняюсь, если потревожил вас, вот. Я даже и сам не понимаю того, что, как вы говорите, я сказал.

Бриджит напряженно смотрела на него. В его глазах она не видела ничего, кроме простодушного смущения. И все же что-то тут явно было нечисто… Она была в этом уверена.

— Все в порядке, мистер Форсайт, — сказала она первое, что пришло ей в голову. — Уверена, вы это не нарочно.

— Как бы то ни было, в таких случаях лучше перестраховаться, — заявил мистер Симмонс. — Мы рады, что ваше умственное здоровье восстановилось. — Он поднялся. — А теперь отдыхайте. Мисс Ледерли, так как насчет ужина?

— Сейчас, мистер Симмонс, — она повернулась к двери, не отрывая глаз от незнакомца. — Прошу вас, идемте.

Бриджит начала спускаться по лестнице, но вдруг остановилась:

— Мистер Симмонс, кажется, я кое-что забыла в комнате. Вы спускайтесь на кухню, а я скоро к вам присоединюсь.

Она подождала немного, чтобы убедиться, что священник не последовал за ней, и без стука распахнула дверь спальни незнакомца.

Он лежал, откинувшись на подушки и тяжело дыша. Увидев Бриджит, он удивленно заморгал, но не поднялся.

— Простите меня, госпожа, — сказал он. От новоявленной гнусавости не осталось и следа.

— Великолепный спектакль, — Бриджит встала, уперев руки в бока. — Что собираетесь изобразить в следующий раз?

«Он опасен. Он собирается забрать тебя с собой…»

— Я предполагал, что вы мне не поверите, — сказал он резким свистящим шепотом, — и не мог допустить, чтобы вы избавились от меня до того, как я смогу доказать правдивость своих слов.

Бриджит фыркнула:

— Доказать, что все эти сказки о вдовствующих императрицах и колдунах — правда?

Он кивнул:

— Приходите вечером. Захватите с собой зеркало и какие-нибудь веревки или ремни — такие, из которых можно было бы сплести, например, сеть. Тогда я докажу свои слова. Простите, но сейчас я очень устал.

Бриджит стояла, глядя на него, и не знала, что и думать. Человек на кровати задышал ровно и глубоко, погрузившись в сон.

«Что же мне делать? Как может безумие то появляться, то исчезать по воле самого человека? Да и безумие ли это?»

В сердце Бриджит вновь закралось беспокойство. Но если это не бред сумасшедшего, тогда что? Законы — и божьи, и природные — не допускают существования колдунов!

«Тыуверена, Бриджит Ледерли? Почему же они допускают существование твоего ясновидения?»

Бриджит вышла из комнаты. Кто бы ни был этот человек, он обещал предоставить ей какие-то доказательства. Что ж, у него будет такая возможность.

Глава 3

Вечером, когда солнце скрылось за верхушками деревьев и дневной свет начал меркнуть, Бриджит оставила мистера Симмонса в гостиной в обществе книги и кофейника, сославшись на неотложную работу на маяке. Йохан предпочел провести вечер в зимней кухне вместе с миссис Хансен и Сэмюэлем, чтобы поведать им обо всех последних событиях в Истбэе и на материке: проходя мимо кухни, Бриджит услышала, как он во всех подробностях живописует несчастный случай, из-за которого доктора Ханнума вызвали на лесопилку.

Поднявшись на башню, Бриджит наполнила резервуар нефтью, завела часовой механизм и подожгла фитили. Затем подождала несколько минут, чтобы убедиться, что лампа горит ровно и ярко. Подойдя к окну, Бриджит отметила про себя, что маяк на острове Дьявола отлично виден, а значит, можно надеяться, что ночь будет ясной. После этого по длинной винтовой лестнице она спустилась на второй этаж и прошла в спальню своего загадочного гостя.

Он сидел на кровати, чуть улыбаясь, и выглядел значительно более оживленным, чем днем. Бледный сумеречный свет за окном погас, и комната теперь была освещена лишь свечой и лампой. В глубоких черных глазах незнакомца плясали блики огня.

— Вот то, что вы просили.

Из кармана передника Бриджит вытащила охапку цветных полосок материи, из которых она когда-то собиралась сплести коврик. Затем из другого кармана было извлечено зеркало с серебряной ручкой — единственная вещь, доставшаяся Бриджит от матери.

— Спасибо, госпожа, — торжественно сказал чужестранец, взяв принесенные Бриджит предметы. — Не хотите ли присесть? Придется немного подождать.

Бриджит опустилась на стул, выпрямив спину и скрестив руки на груди. Она оставила дверь чуть приоткрытой — чтобы, в случае чего, иметь путь к отступлению. Кроме того, она внимательно прислушивалась — не послышатся ли на лестнице шаги. Ей совсем не хотелось, чтобы кто-то из домочадцев или гостей застал ее в обществе лунатика. Но все было тихо. Никто и не догадывался, чем они тут занимаются.

Пришелец разложил лоскутки на одеяле. Быстрыми уверенными движениями, выдававшими длительную практику, он принялся переплетать и продевать матерчатые полосы одну в другую, крепко связывая их концы. Через некоторое время Бриджит поняла, что он плетет небольшую сеть. Причем узор создавали не только комбинации узелков и переплетений, но и сочетания лент различных цветов: красные располагались с одной стороны, синие — с другой.

Лоб незнакомца покрылся испариной. Губы его непрерывно шевелились, словно шептали молитву. Но он ни разу не прервал своего занятия, даже когда пот стал струйками стекать по его щекам и капать на постель.

Бриджит сидела, боясь шевельнуться. Вскоре она почувствовала, что озябла, дышать становилось все труднее. Воздух стал холодным, разреженным и словно бы безжизненным. Тело Бриджит покрылось мурашками, и она ощутила странный зуд в затылке. Дыхание незнакомца участилось. Ему пришлось несколько раз моргнуть, чтобы убрать заливавший глаза пот, в то время как пальцы его двигались не переставая.

Наконец он откинулся на подушку. Сеть, свисавшая из его пальцев, была примерно в две ладони шириной и по сложности и мастерству не уступала произведениям пауков.

— Как тяжело, — пробормотал он. — Никогда еще не было так тяжело.

Он вытер пот со лба. Бриджит не двигалась. Сердце бешено колотилось у нее в груди, хотя она понятия не имела, что именно ее взволновало. Теперь дышать стало чуть легче. Немного придя в себя, незнакомец расправил сеть, разложил ее перед собой на одеяле, а в центр, стеклом вверх, поместил зеркало.

На какой-то миг на серебристой поверхности отразились беленый потолок, складки одеяла и рука чужестранца. Затем все исчезло, осталась только мглистая пустота, как будто в зеркале отражался густой туман.

— Что это? — Бриджит наклонилась ближе.

— Мое доказательство.

Пока Бриджит удивленно смотрела на зеркало, сквозь пелену проступил цветной вихрь. Постепенно разделяясь, цветные пятна становились все четче, пока не сложились в изображение огромного каменного здания, увенчанного множеством башенок и колонн. Все это сооружение было сплошь покрыто затейливым орнаментом и украшено фантастическими фигурами. Бриджит могла бы поклясться, что слышала, как из зеркала доносится звон колоколов, далекие голоса людей и даже лай собак.

Она крепко сжала ладони, но усидела на месте.

— Это дворец Выштавос, зимняя резиденция моей госпожи, Ее Величества вдовствующей императрицы Медеан Изавальтской.

Пришелец из другого мира провел пальцем вдоль края зеркала, и дымка поглотила изображение. Однако в ту же секунду оно вновь прояснилось, чтобы отразить пожилую женщину, волосы которой, покрытые золотистой вуалью, были совсем седыми, хотя осанка оставалась величественной. Одеяние ее из расшитого серебром бордового бархата было оторочено светлым мехом. Она шла вдоль галереи, гладкие каменные стены которой украшали гобелены с изображением празднеств, охоты и танцующих людей в ярких одеждах.

Бриджит узнала эту женщину: в одном из недавних видений она передавала золотую пряжку ночному гостю Бриджит. Разглядывая императрицу, она заметила, что худые руки женщины все время сжимаются и разжимаются, словно пытаясь поймать что-то неуловимое.

— Что это ее так тревожит? — спросила Бриджит и вздрогнула от звука собственного голоса.

— Ее сын, император Микель.

Пальцы Вэлина Калами (похоже, это все же было его настоящее имя) вновь описали круг по краю зеркала, и видение опять изменилось. Вместо пожилой женщины в зеркале отразился великолепно сложенный юноша в алом бархатном плаще, подбитом мехом. Из-под украшенного драгоценными камнями головного убора вились густые белокурые волосы. Он стоял возле шахматной доски, где фигуры были сделаны из коралла и слоновой кости. Взяв в руки одну из пешек, он бессмысленно на нее уставился. Казалось, он просто не понимает, что находится у него перед глазами. Когда фигурка выпала у него из рук, он сгорбился и побрел куда-то, спрятав руки в бархатные рукава камзола. «Как дитя, — подумала Бриджит, — руки в карманы и слоняется без дела».

— Это и есть император? — с недоверием спросила она. Калами кивнул:

— Когда-то это был очень способный и подающий большие надежды юноша. Речи его были исполнены здравых суждений и мудрых мыслей. — Голос его дрогнул. — Он был любим народом, но еще больше — матерью, которая раньше других заметила, что он равно талантлив и в науке, и в искусствах. Едва Микель выучился говорить, она потребовала, чтобы он посещал все собрания Совета — чтобы воспитать в нем мудрого правителя.

Взгляд Калами был устремлен куда-то вдаль, прочь от того, что Бриджит видела в зеркале.

— Что же с ним случилось? — спросила она.

— Ананда, — он произнес это слово так, словно оно было ядовитым, и видение вновь изменилось.

Перед Бриджит возникла комната, так же как и галерея, украшенная гобеленами с изображениями пейзажей — деревьев, холмов и разнообразных животных. В комнате было много женщин — некоторые в платьях, похожих по покрою на платье императрицы, но не таких роскошных, другие были одеты в просторные шелковые балахоны. Все они занимались различными делами: вышивали, пряли, читали, что-то писали серебряными перьями… Одна девушка играла на флейте, другая аккомпанировала ей, отбивая такт на маленьком барабане. Нежная мелодия постепенно ускорялась, становилась все настойчивее — и тут девушка с золотой лентой в волосах, одетая в тунику из небесно-голубого шелка, вскочила на ноги и принялась плясать. Она хохотала, кружилась, развязно поводя плечами и покачивая бедрами. Бриджит никогда раньше не видела ничего подобного и теперь, при виде такого бесстыдства, не могла понять, какое чувство в ней сильнее — отвращение или зависть… Что касается Калами, то одного взгляда на его угрюмое лицо было достаточно, чтобы понять, какие чувства испытывает он. Встретившись глазами с Бриджит, он поспешил отвернуться и стал глядеть в окно на ночное озеро, освещенное лучом маяка.

— Ананда, принцесса из страны Хастинапура, была сосватана за императора Микеля. — Голос Калами из-за едва сдерживаемого гнева звучал тихо и напряженно. — Этот брак должен был способствовать заключению мира между Хастинапурой и Изавальтой. Необходимость этого мира вызвана тем, что обе страны страдают от агрессии граничащей с ними империи Хун-Це, — Калами опустил голову, руки его сжались в кулаки. — Кроме того, этот союз должен был стать гарантом того, что зло, которое империя Хастинапура однажды причинила Изавальте, более не повторится.

Он покачал головой.

— Я должен был предвидеть, — прошептал он, — я обязан был предвидеть, что в нашем стремлении к миру они увидят лишь слабость.

Мы приветствовали Ананду и вместе с ней — мир, на который мы так надеялись. — Калами с трудом выговаривал слова, дрожа от гнева и изнеможения. — Какое это было заблуждение! Единственным стремлением Ананды было исполнение воли отца. А его единственным стремлением, очевидно, было завоевание Изавальты.

Калами поднял голову и посмотрел в глаза Бриджит:

— Ананда — настолько могущественная колдунья, что даже императрица со всем своим колдовским искусством не в силах противостоять ей. Она околдовала нашего императора любовными чарами, которые столь сильны, что он делает лишь то, что прикажет ему жена. И мы ничего, ничего не можем сделать, не подвергнув риску его жизнь.

Бриджит снова заглянула в Зазеркалье: Ананда кружилась, поднявшись на цыпочки, но вдруг остановилась и обернулась. В это мгновение Бриджит ее узнала: это была та самая перепуганная девушка в золотом платье из ее прежнего видения. Горло Бриджит почему-то сжалось, и ей пришлось судорожно сглотнуть, прежде чем она смогла что-либо произнести.

— Это, конечно, очень интересная история, — согласилась она, — и то, что вы мне показали, — она указала рукой на зеркало, — выше моего понимания. Но почему тогда вы находитесь здесь, вместо того чтобы вернуться… в свою страну?

Вэлин Калами дрожащими руками поднял сеть с коленей и принялся тянуть за узелки, развязывая то, что сплетал с таким усердием.

— Я уже сказал, что Ананда настолько сильна, хитроумна и непредсказуема, что моя госпожа не может с ней справиться. Используя лесть и, конечно же, свои чары — как физические, так и магические, — она втерлась в доверие и к нашей знати, и к простому народу. — Он рывком разделил два лоскутка. — Поэтому моя госпожа была вынуждена искать помощи извне. Она вызвала видение, в котором увидела того, кто сможет спасти ее сына и всю страну.

Сеть рассыпалась в его пальцах и упала на одеяло горкой цветных лоскутков.

— За Землями Смерти и Духов моя госпожа увидела женщину, которая хранит яркий светоч на краю несоленого моря. Медеан увидела, что если эта женщина прибудет в Изавальту, то чары Ананды падут, а сама она вновь обретет власть над страной и сыном.

Бриджит рассмеялась:

— Вы меня разыгрываете, сэр. Чем же в таком деле могу помочь я?

Калами откинулся на подушку и ответил не сразу. В его глазах не отражалось ничего, кроме света лампы, и все же Бриджит почувствовала, что краснеет под этим немигающим взглядом.

— Во-первых, я думаю, что, оказавшись в Изавальте, вы стали бы волшебницей с такой магической властью, что даже Ананда трепетала бы перед вами.

Бриджит укоризненно покачала головой:

— Да вы надо мной смеетесь!

— Нет. — Он жестом остановил ее протесты. — У вас ведь случаются мысленные видения, не так ли?

Бриджит почувствовала, что краснеет.

— Откуда вы знаете?

— Я видел ваше лицо в тот момент, когда вы касались моей пряжки.

Бриджит посмотрела на подоконник, где в свете лампы поблескивал золотой овал.

— И хотя вы не пожелали об этом говорить, ваши глаза, без сомнения, видели нечто такое, что лежит за пределами этой комнаты.

— Возможно, — уклончиво ответила Бриджит, пытаясь перевести разговор в другое русло. — Мои случайные прозрения — пустяки по сравнению с тем, что можете делать вы, — она кивнула на зеркало.

— Это не так, — возразил Калами. — Способность к непрошеным видениям, не вызванным колдовством, — один из редчайших и ценнейших талантов для того, кто изучает магию.

На краткий миг голос его стал жестче, и Бриджит удивилась: уж не ревность ли это?

— Пройдя соответствующее обучение в мире, где законы природы не так незыблемы, вы были бы одной из самых великих волшебниц из когда-либо живших на этом свете.

Бриджит почувствовала, как уголки ее губ приподнимаются в улыбке:

— И вы проделали такой длинный путь только для того, чтобы льстить мне, сэр?

— Если это заставит вас поехать в Изавальту — то да, госпожа, именно для этого. — Лицо Калами было абсолютно серьезно. — Я готов льстить, убеждать, умолять, подкупать, в конце концов. Я пойду на все, лишь бы уговорить вас последовать за мной.

Бриджит окинула взглядом комнату: лампу, занавески, темное окно, голый дощатый пол — все те повседневные вещи, среди которых проходила ее жизнь. И все они напоминали ей о том, кто она такая. Все остальное — лишь воображение, фантазия, в общем, вздор. Огонь маяка горел, как всегда, освещая мир и словно подтверждая, что ничего не изменилось и не изменится никогда. То, о чем говорил Вэлин Калами, просто не могло быть правдой. Она всего лишь Бриджит Ледерли, дочь Эверета Ледерли… Что бы там ни говорили на этот счет злые языки. Она хранитель маяка на Песчаном острове, женщина не слишком умная и не слишком счастливая. Да, по воле случая она родилась ясновидящей. Вот и все.

Так зачем же этот человек сидит здесь и так серьезно смотрит в ее глаза?..

«Онсобирается забрать тебя с собой, — зазвучал в ее голове голос тети Грэйс. — Он опасен!»

Бриджит переплела пальцы и положила руки на колени.

— И что же я должна буду делать, если последую за вами?

— Этого я не знаю, — признался Калами. — Думаю, прежде всего — встретиться с императрицей. Потом — пройти курс обучения магии. Затем…

Он пожал плечами:

— Все зависит от того, как будут разворачиваться события. — Калами заглянул ей в глаза и кончиками пальцев коснулся ее запястья. — Во всяком случае, могу сказать одно: там, куда я хочу вас отвезти, вы будете жить как знатная женщина. Я ведь вижу, как вам живется здесь. Тяжелая работа, маленький и одинокий дом…

Бриджит резко выпрямилась и убрала руку.

— Благодарю вас, я вполне довольна своей жизнью.

— Не сомневаюсь, но ведь вы могли бы достигнуть большего. — Он улыбнулся и спрятал руку под одеяло. — Благодаря покровительству императрицы, а также вашим собственным талантам и красоте, у вас появится много друзей. Вас будут чествовать, будут ценить ваше мнение, преподносить дары, устраивать развлечения. Это будет полноценная, богатая жизнь, я вам обещаю.

Из всей этой великолепной речи одно слово поразило Бриджит особенно ярко:

— Благодаря моей красоте?

— Вашей удивительной красоте. — Его темные глаза сверкнули. — Неужели никто не говорил вам о том, как вы красивы?

— Уже много лет.

— Значит, мужчины этой страны — глупцы. — Он взмахнул рукой, словно раз и навсегда ставил на них крест. — В Изавальте вашу красоту будут воспевать поэты.

— Опять вы мне льстите, — пробормотала Бриджит, упрекая себя за то, что эти пустые слова произвели на нее такое впечатление.

Тщеславие… После стольких лет оно все еще живет в ее сердце. Похвалы, которые Аза возносил ее красоте, открыли ему доступ в ее дом и в ее постель. Ну и что из этого вышло?

Бриджит встала:

— Я должна подумать.

Вэлин Калами отдал ей зеркало.

— Обещайте, что вы действительно подумаете, — кротко попросил он.

Бриджит протянула руку, чтобы взять зеркало, и ее загорелые пальцы коснулись его смуглой руки.

— Даю вам слово. — Она опасливо взяла зеркало и на всякий случай крепко сжала его в руках.

— Тогда я могу быть спокоен. — Калами опустился на кровать и закрыл глаза. — В этом мире я сплю так много, как не спал с детства. Здесь очень тяжело жить.

— Отдыхайте, — Бриджит повернулась, чтобы уйти, но остановилась и положила руку на переплет окна. — Последний вопрос. Если вы, как вы утверждаете, действительно пришелец из другого мира, то откуда взялось это представление, которое вы устроили перед мистером Симмонсом?

— Ах, это… — глаза Калами приоткрылись. — Это слеплено из того, чего наслушался ваш Сэм.

Внезапный гнев охватил Бриджит. Она резко повернулась к кровати, выставив перед собой тяжелое серебряное зеркало, словно собиралась опустить его на голову Калами:

— Если вы хоть пальцем тронули Сэмюэля…

— Клянусь, я не сделал ему ничего дурного, — поспешил успокоить ее Калами. — Только заглянул в его память. Я ведь знал, что мне понадобится легенда. Не мог же я позволить вам отослать меня на материк. Я должен был надеть личину, пригодную для любого, кого бы вы ни привели, чтобы обследовать меня.

— Что ж, — Бриджит глубоко вздохнула и медленно опустила зеркало, — у вас это отлично получилось.

— Спасибо, госпожа, — он чуть склонил голову, что, по-видимому, должно было означать поклон.

Бриджит вышла из комнаты. В гостиной, сидя в кресле с книгой в руках, похрапывал преподобный Симмонс. Бриджит осторожно вынула книгу из его пальцев и отнесла в библиотеку, затем вернулась и укрыла священника вязаным пледом. Принимая во внимание его семейные обстоятельства, это, наверное, был далеко не первый раз, когда он предпочел уснуть в кресле, а не в супружеской постели. Рядом, на столике, были приготовлены спички и свеча. Мистер Симмонс знает, где находится отведенная ему комната, и при желании сможет туда добраться самостоятельно. Судя по тому, что из кухни не доносилось ни звука, миссис Хансен уже отправилась спать.

«Сколько жесейчас времени?» Бриджит взглянула на настенные часы. Стрелки тускло поблескивали в лунном свете, приближаясь к половине двенадцатого. Боже, как поздно… Неужели воле Калами подвластно и время?! Эта мысль ужаснула Бриджит. Да нет, скорее всего, она просто была слишком поглощена происходящим.

Несмотря на беспокойную ночь и трудный день, Бриджит совсем не чувствовала усталости. Она подошла к двери, ведущей в башню, зажгла свечу и при свете ее дрожащего огонька поднялась по железным ступеням в ламповое помещение.

Наверху все было в порядке. Часовой механизм пощелкивал и потрескивал, равномерно закачивая горючее в резервуар, что давало лучам лампы возможность пронизывать пространство над черной водой. Сегодня озеро было абсолютно спокойным, лишь легкая рябь серебристыми бликами искрилась в свете луны и маяка. Нефть в лампе, сгорая, издавала чистый, всепроникающий запах, напоминавший Бриджит о тысячах других ночей, которые она провела здесь, наблюдая за огнем и глядя на воду.

И вот теперь является этот человек и предлагает ей… Но что? Безумие? Нет, все не так просто. Значит, волшебство? Причем такое, о котором она, со своим никчемным даром, и мечтать не могла… Но не только волшебство. Бриджит поплотнее закуталась в шаль. Он предлагает ей другую жизнь. Жизнь без миссис Симмонс с ее злобными взглядами, без миссис Людвиг с ее сплетнями, и даже без миссис Хансен с ее вечным «да, мисс Бриджит». Жизнь, где никто не знает ни ее прошлого, ни настоящего. Жизнь, где никто не видел ее живота с внебрачным ребенком, ее рыданий у крошечной могилки и где никто не подозревал ее в том, что случилось это не только по воле Господа.

Что же тогда есть в этой новой, другой жизни? Нет никаких гарантий, кроме слов Калами, что Бриджит будет желанной гостьей в том странном, невообразимом мире. Покровительство императрицы? Звучит внушительно, но Бриджит слишком хорошо знала историю, чтобы не понимать: все особы королевской крови — натуры непостоянные и легко меняют мнения о своих фаворитах.

Да и как она может оставить Анну лежать здесь в земле одну-одинешеньку? Некому будет прийти к ней на могилу, помолиться за ее маленькую душу… А есть ведь еще маяк. Маяк, за которым нужно ухаживать. Он должен гореть каждую ночь, пока продолжается навигация. Правда, скоро озеро замерзнет и до весны суда станут на прикол. Тогда ей придется запереть маяк и вернуться в город, где ее ждет еще одна долгая зима… а также сплетни, косые взгляды и то жуткое ощущение пустоты, когда ты совсем одна среди толпы. Еще одна зима, когда нечего делать, кроме как сметать снег с могилы дочери да ждать весны и возвращения к своим обязанностям.

Обязанности, ответственность, ошибки, вина… Вот что составляет ее теперешнюю жизнь. Вот что определяет ее границы и предопределяет любой выбор… вернее, лишает всякого выбора.

А там, внизу, ее решения ждет человек из другого мира, и он предлагает ей сломать эти преграды. Бриджит шмыгнула носом и принялась накручивать конец шали на палец. Однажды у нее уже были такие мысли. С другим мужчиной… Однако все это было в привычном мире. Может ли она быть уверена, что в новом мире, в этой неведомой Изавальте, будет сколько-нибудь лучше?

Оставалось еще предупреждение тети Грэйс. Но это ее промедление, когда Бриджит спросила, как избежать предсказанной опасности… Грэйс солгала, ответив, что нужно избавиться от этого человека и продолжать жить своей жизнью. Бриджит увидела ложь в ее глазах и почувствовала в этой крохотной паузе. Что касается всего остального… Может, тетя Грэйс и впрямь ясновидящая, только умело это скрывает? Одному богу известно, как хотела бы Бриджит научиться скрывать свои способности… Глупо думать, что Грэйс обратилась к Бриджит с предупреждением из любви к племяннице. Но, может, она сделала это потому, что все еще любит свою сестру, давно лежащую на кладбище? Может, она действительно видела нечто такое, что лучше бы Бриджит с первым лучом солнца отослать в Истбэй или Бейфилд этого человека, этого Вэлина Калами?

Но если она так поступит, то сможет ли когда-нибудь простить себе, что сама захлопнула чудесно распахнувшуюся перед ней дверь?

Маяк освещал озеро. В подсвечнике догорала свеча. Луна поднялась выше, и в ее свете выступали очертания сосен и валунов на берегу. Бриджит стояла, обхватив локти руками, чтобы согреться. Она вдруг позволила чересчур прочному прошлому и слишком эфемерному будущему захлестнуть себя. Все ощущения стали очень яркими: кожей она чувствовала прикосновение ветра, ступнями — грубую шерсть чулок, всем телом — вес оттягивавшего карман зеркала…

Бриджит вынула его и вгляделась в свое отражение. Повернешь зеркало вот так — и видно глаза, нос, рот, все черты лица в полном порядке. А если так — самой себе покажешься привидением, тенью, плывущей среди других теней. Поворот — и снова Бриджит стала собой. Еще поворот — и ее опять нет.

— Мамочка! — прошептала Бриджит, поворачивая зеркало туда-сюда, словно пытаясь найти какое-то решение в метаморфозах отражений. — Мамочка, ну почему я никогда не вижу того, что хочу увидеть, того, что я действительно должна знать?

Поворот — и она опять появилась: ярко освещенная, усталая, целая, настоящая. Поворот — и только тени носятся и вьются в зеркале, над которым совсем недавно колдовал волшебник из чужого мира.

Поворот, другой, третий… Детская ворожба: чего увидишь больше — светлых отражений или теней? Поворот — и Бриджит видит тени, а тени видят Бриджит и тянут к ней руки, и все сильнее кружится голова, и почему-то совсем не страшно. Поворот, еще, еще…

…И вот она идет рядом с мамой по заснеженному лесу. На маме — простое белое платье, как на одной из тех немногих фотографий, что сохранились у Бриджит. Но волосы у нее не собраны в строгий пучок, как на снимке, а заплетены в длинную косу, свободно спадающую вдоль спины.

Бриджит не ощущала холода, не слышала скрипа снега под ногами. Она вдруг осознала, что не принадлежит этому миру. Смутное понимание: ей нельзя видеть то, что здесь происходит. И нужно что-то изменить, прежде чем случится нечто важное.

— Куда мы идем? — негромко спросила она: уж очень не хотелось разрушать тишину, разлитую в воздухе.

— Туда, где ты увидишь то, что должна увидеть, — ответила мама. Голос ее тоже был тихим и очень-очень знакомым.

— А где папа?

— Он ждет тебя, чтобы решить, кем тебе стать. — Мама протянула руку вперед и, не касаясь ветвей, раздвинула заросли папоротника.

Бриджит увидела Вэлина Калами, стоявшего на поляне в своем длинном черном плаще. Он снял с плеча тяжелый мешок и положил на снег. Бриджит удивленно смотрела на чародея: прав на то, чтобы находиться в этом мире, у него было не больше, чем у нее. Но не одна Бриджит наблюдала за Калами: сквозь сухую траву и листья его разглядывал лис.

— А теперь ступай, дочка.

Бриджит шагнула к Калами. Она вдруг поняла, какая перемена была сейчас необходима, чтобы постичь то важное, ради чего ей явилась мама. Бриджит каким-то образом вселилась в Калами и некоторое время была одновременно и Бриджит, смотревшей на Калами, и Калами, смотревшим на лиса. Лис был его единственной надеждой. И как только Бриджит ощутила эту надежду, мир нахлынул на нее, грозя поглотить целиком. Она почувствовала свежесть морозного воздуха, услышала шепот деревьев, увидела свет угасающего дня. Теперь она были Вэлином Калами, и он заговорил:

— Добрый вечер, господин Лис.

Рыже-бурая шкура зверя ярко выделялась на свежем снегу. В усах у него поблескивали льдинки, а в зеленых глазах — холодный свет разума. Он смотрел на Калами настороженно, но с любопытством, словно изучая. Позади него голый зимний подлесок зашевелился, но что означали эти звуки — насмешку или предостережение, Калами не знал.

Он вошел в эти заросли один: лошадь пришлось привязать поодаль. Умное животное почуяло лиса задолго до того, как его увидел Калами, и, несмотря на все свое мастерство наездника и чародея, он так и не смог заставить кобылу приблизиться к лису.

— Не хотите ли выпить со мной, сударь? — сверкающий снег скрипнул, когда Калами опустился на одно колено и вытащил из-под плаща фляжку с круглым донцем.

Драгоценное зеленое стекло было сплошь оплетено соломкой — так фляжку было легче держать и труднее разбить. Калами провел много часов за этим плетением и не без основания надеялся, что оно придаст этому сосуду еще кое-какие полезные свойства.

Калами отпил немного вина и с трудом заставил себя проглотить терпкую жидкость — от волнения горло судорожно сжалось. Лис, крадучись, приблизился, шерсть на хвосте встала дыбом. Калами протянул ему фляжку, и розовый язык лизнул ее горлышко. Затем Лис снова взглянул на Калами.

— А моим братьям? — спросил он.

— Я буду польщен, если они к нам присоединятся, — ответил Калами и жестом указал на поляну, окруженную частоколом голых деревьев, словно предлагая гостю свободное кресло у себя дома.

Лис настороженно поднял голову. Калами только сейчас заметил, что в морозном воздухе не видно дыхания зверя. Возможно, его и не было вовсе.

— Неужели?

— Да, сударь, — Калами склонил голову.

Сердце колотилось о ребра, и он знал, что его собеседник слышит каждый удар.

Тем временем лис уселся на задние лапы, а спустя мгновение его фигура растворилась в золотистом сиянии. Когда оно исчезло, вместо лиса на снегу стоял худой голый человек с жесткими рыжими волосами. Его нос и подбородок были словно заостренными, в глазах цвета листьев в весеннем лесу светился живой, но отнюдь не доброжелательный ум.

— С-скоро придет мой с-старший брат. — Человек-лис уселся на снег, не обращая внимания на холод и сырость. — И он надеется получить то же, что и я.

Пока он говорил, Калами показалось, что темные ветви над головой сомкнулись плотнее: одно неверное слово — и они его схватят.

— Обещаю, здесь хватит на всех.

Калами подавил дрожь: холод заползал под одежду, а от того, что каждый нерв был натянут как струна, тоже не становилось уютнее.

Человек-лис взвесил фляжку в длиннопалой руке и запрокинул голову. Он вливал в горло содержимое фляжки, как будто это была вода, а он умирал от жажды. Время шло, а он все пил и пил.

«Заклятье, конечно, крепкое и надежное, но вот выдержит ли оно такую жажду?Должно выдержать, хотя бы еще чуть-чуть. В конце концов у всего должны быть пределы, даже у возможностей этого существа». Мысль эта не слишком-то успокоила Калами, а лис все продолжал пить.

Казалось, прошли годы, прежде чем он наконец опустил фляжку и облизал губы красным от вина языком.

— Отличное вино, колдун, — он бросил фляжку Калами. — Хвалю.

Калами поймал бутылку и слегка поклонился. Внутри еще плескалась жидкость, и у Калами немного отлегло от сердца. «Еще не пуста».

— Это вино — не более чем отрада для усталого путника, — возразил он, пожимая плечами. — Знай я, что встречу столь прославленную особу, я бы захватил с собой что-нибудь получше.

— С-скромничаешь, колдун? — Человек-лис расслабленно откинулся назад, опершись на руку, в то время как руки Калами непроизвольно сжались. Человек-лис заметил это и растянул губы в хитрой ухмылке. Потом навострил уши.

— А-а, вот и один из моих братьев, — сказал он, не отводя зеленых глаз от Калами. — Пос-смотрим, что скажет он.

Где-то справа от Калами зашуршали кусты. Тень скользнула по заиндевевшим ветвям папоротника, по стволу серебристой ивы, и на поляне появился второй лис. В зубах он сжимал оцепеневшего от ужаса кролика, и глаза его возбужденно сверкали.

— Ну, Брат, — насмешливо сказал человек-лис, — это разве добыча! У меня тут есть кое-что получше — колдун с бутылкой великолепного вина. Я уже попил вволю, но он клянется, что там хватит и тебе.

Глаза брата алчно заблестели. Он небрежно бросил кролика наземь, и тот, ошеломленный, остался неподвижно лежать на снегу, только бока его вздымались, а из носа и кровоточащих ран поднимался горячий пар. Но через несколько мгновений, опомнившись, кролик превратился в белого голубя и улетел. На испещренном следами снегу осталась лишь россыпь алых капелек да белое перышко.

Ни Человек-лис, ни его брат, казалось, не обратили на это внимания, и Калами заставил себя сосредоточиться на более важных вещах. Брат Человека-лиса тоже принял обличье человека — такого же рыжеволосого, нагого и остролицего. Ухмыльнувшись, он обнажил окровавленные зубы:

— Что ж, попробуем. — Брат протянул руку, и Калами отдал ему фляжку.

Стук сердца глухими ударами отдавался в груди, и по блеску глаз Человека-лиса Калами понял, что тот чует его страх. Брат понюхал вино, искоса взглянул на фляжку и одним быстрым движением сорвал покрывавшую ее оплетку.

Калами похолодел. Ни один смертный не в силах был разорвать плетение, которое удерживало наполнявшее фляжку заклятье. А теперь заклятье разрушено, и заколдованное вино исчезло. Брат поднял фляжку и встряхнул ее — внутри не было ни капли.

— Твоя бутылка пуста, колдун.

— Что же скажет, когда придет, наш с-самый старший брат? — Человек-лис, задрав голову, злобно посмотрел на Калами. — Ты ведь обещал, что вина хватит на всех, колдун.

Его глаза так неистово горели голодом и бешенством, что Калами казалось, будто он ощущает их жар своим заледеневшим телом.

— Ты нарушил с-слово!

— И что мы должны сделать с тем, кто нарушил данное нам слово? — сказал Брат, наклоняясь вперед так, что руки его уперлись в снег. — Клянусь сердцем матери, я с-смертельно оскорблен таким поведением. — Он оскалился, и в рычании, донесшемся из его горла, не было уже ничего человеческого.

— Может, он мог бы с-стать кроликом, — предположил Человек-лис, встав на четвереньки, — вместо того, который улетел?

— Или барсучонком, который потерял свою мамочку и хнычет без нее, — задумчиво произнес брат и оскалился в беззвучном смехе, вновь показав обагренные кровью зубы.

— Или куропаткой.

— Или фазаном.

Человек-лис облизал рот мокрым красным языком:

— Или вкусной-превкус-сной деревенской курицей…

— Подождите, — Калами протестующе поднял руки и со стыдом заметил, что они дрожат. — Господа, я беззащитен перед вами, но все же дайте мне шанс исполнить обещанное. (Ты должен говорить хорошо, приятель, если не хочешь, чтобы к концу дня твое тело было съедено вместе с душой.) Здесь неподалеку есть самый лучший в мире напиток.

— Лучше, чем твоя кровь, колдун? — спросил Брат, подавшись вперед. Калами чувствовал его запах — резкую смесь звериного мускуса и человеческого пота. — И всем хватит? Даже нашему старшему брату, который уже с-совсем скоро будет здесь?

Калами попытался унять бешено бьющееся сердце, но было слишком поздно. Воздух уже пропитался запахом его страха, и лисьи ноздри подрагивали, улавливая его. Человек-лис улыбнулся и показал зубы — желтые, как пергамент, но совершенно здоровые и очень острые. Он потянулся вперед, опустив ладони и колени на снег. Орган у него между ног сделался твердым и красным.

— Пус-сть он будет кроликом, — выдохнул Человек-лис, — я хочу побегать.

— Но пока вы будете охотиться за мной, — Калами протянул к ним руки, стараясь не выказывать страха, — вы упустите женщину.

— Женщину? — повторил Человек-лис. — Какую женщину?

— Ту, что сейчас едет через ваш лес, возвращаясь домой после важной встречи. — Слова уже выскакивали из горла Калами, запинаясь друг за друга. Он взял себя в руки и заговорил спокойнее: — Она еще почти ребенок, но уже прекрасна — так, как только может быть прекрасна смертная женщина. Она проезжает по вашим владениям, презрев ваши права, и полагает себя защищенной благодаря своим чарам и хитростям.

— Защищенной? — Кровавая улыбка Брата стала лукавой. — Защищенной от нас-с?

Человек-лис хлопнул Брата по плечу:

— Нет, не от нас. Во всяком случае, не от нашего старшего. Девушка — это вкусно, действительно вкус-сно, — его орган еще яснее, чем слова, демонстрировал его вожделение.

— Но колдун однажды уже нарушил слово. — Брат кивнул в сторону фляжки, валявшейся на снегу. Из нее вытекло несколько капель вина, обагрив снег, подобно крови исчезнувшего голубя. — Можем ли мы теперь ему доверять?

— Хорошая мыс-сль, Брат, — Человек-лис почесал заостренный подбородок. — И потом, если эта женщина останется на дороге, как сможем мы, простые честные люди, приблизиться к ней во всей ее пышности и великолепии?

Теперь настала очередь Калами с деланным изумлением поднять брови и спросить:

— Вы хотите сказать, что кто-то может безнаказанно проскользнуть мимо вас в вашем же собственном лесу?

Брат поднял длинный указательный палец:

— Видишь ли, колдун, дорога — не час-сть леса. Очень с-ста-рый закон. Мамочка будет недовольна, если мы его нарушим.

«Этого я и боялся». Тело Калами словно одеревенело. Спиной он почувствовал взгляд, устремленный на него и вселяющий страх, — так взгляд собаки повергает в страх кошку, так взгляд лисы приводит в ужас деревенскую курицу. «Но ведь я не кошка и не курица! Я начал эту игру и доведу ее до конца. Этим тварям я не достанусь. У меня еще слишком много дел».

Калами заставил себя успокоиться и предложил:

— А если я заставлю ее покинуть дорогу, вы сочтете мой долг выплаченным?

Ощущение чьего-то присутствия за спиной усилилось. Калами различал неясную тень на снегу, ощущал тошнотворный запах падали… Сердце его так сильно забилось в груди, что он содрогнулся всем телом, но все же удержался от того, чтобы обернуться. Калами и так знал, что за привидение стоит у него за спиной, намереваясь заморозить его душу.

— Нашему Старшему Брату нравится эта затея. — Человек-лис провел по снегу тонкой рукой. — Мне она тоже по душе.

— И мне. — Оскал его брата стал еще шире.

Калами почувствовал мгновенное облегчение. Неистовый стук сердца немного замедлился, но он все еще не решался пошевелиться.

— Есть одно место, там, где поперек дороги лежит поваленный ясень, — продолжал Калами. Взгляд его метался от одного брата к другому, тщетно пытаясь угадать их мысли. — Ждите меня там, когда стемнеет, и я выполню обещание.

— Мы знаем это мес-сто, — Человек-лис кивнул, не сводя глаз с Калами, — мы будем там. И ты тоже будь.

В мгновение ока три лиса — два рыжих и один серый — бесшумно скрылись в кустарнике, и Калами остался один. Он подобрал фляжку, положил ее в заплечный мешок и заставил себя подняться на ноги, которые за это время совсем заледенели. Нужно торопиться. Если Ананда и ее свита уже успели миновать поваленное дерево — он пропал. По глубокому снегу, через заросли обледеневшего папоротника Калами добрался до того места, где оставил лошадь. Бедное животное стояло тихо и покорно лишь благодаря заклятию, вплетенному в уздечку. При приближении хозяина лошадь задрожала и покрылась потом, почуяв исходивший от него лисий запах.

— Ну что ты, девочка, что ты? — он похлопал лошадь по шее.

В ответ она заржала и в ужасе выкатила глаза. Калами развязал повод, вскочил в седло и направился в глубь леса. С каждым ударом копыт о землю голова кобылы склонялась все ниже — видно, она совсем измучилась от страха. Калами ей искренне сочувствовал, но отпустить не мог, во всяком случае сейчас.

— Потерпи еще. Осталось уже недолго.

Он скакал сквозь ржавые заросли папоротника и серебристые поляны, стараясь выбирать путь полегче и следовать оленьим тропам. Иногда Калами чудилось, что он чувствует на себе пронзительные взгляды братьев. Но чтобы проверить, так ли это, нужно было остановиться, а останавливаться не было времени. Уже сгущались сумерки, превращая ярко-белый, кристально ясный мир в царство серых и черных теней. Колючий ветер шумел и шептал в ветвях деревьев, в зарослях покрытого инеем папоротника — и теперь Калами был почти уверен, что расслышал в этом звуке смех.

«А если уже слишком поздно? Что тогда?»

От этой мысли ему стало холоднее, чем от ветра.

Ясень, у которого была назначена встреча, был уже почтенным деревом, когда удар молнии расколол его ствол и повалил поперек дороги. Калами остановился в тени, у обгоревшего, расщепленного пня и прислушался. Он уловил шум ветра в мертвых листьях, вздохи и скрип ветвей, шуршание тысяч маленьких созданий, торопливо выползающих из своих норок и укрытий с заходом солнца, шорох снега, осыпающегося с ветвей. И еще один звук. Калами вздохнул с облегчением. Это был цокот копыт по мерзлой земле. А чуть позже послышались звуки человеческих голосов.

«Не опоздал. Почти, но не совсем».

Калами отступил глубже в тень, сдерживая дрожащую лошадь не столько мастерством наездника, сколько колдовскими способами.

— Потерпи еще немного, девочка. Уже совсем скоро.

Он отвязал вьюки, перекинутые через седло, и сложил их на землю. Затем развязал один и достал из него витой шелковый шнур. В нем было все разноцветье красок: зеленые, голубые, красные, лиловые и желтые нити переплетались между собой, прочно скрепляясь на концах золотыми и серебряными лентами.

Голоса и стук копыт становились все отчетливее. Золотистые светлячки фонарей замелькали между деревьев, подрагивая при каждом шаге лошадей, словно блуждающие огни.

Калами привязал цветастый шнурок к подпруге, затянул узел… и в следующий миг лошадь исчезла, а на её месте появился круторогий олень. Руки Калами все еще оглаживали потные лошадиные бока, но глаза его видели только дикое животное. Поглаживая шею лошади-оленя, чтобы успокоить ее, да и себя тоже, Калами выжидал. С каждой секундой холод все больше завладевал его телом, но он едва ли замечал это. Все его внимание было устремлено вовне, на дорогу.

Наконец среди сгущающихся теней показалась императрица Ананда со свитой. Восемь стражников ехали во главе процессии, еще восемь замыкали шествие. Все они были одеты в зеленые с серебром мундиры Хастинапуры. По бокам, верхом на пони, следовали пажи с длинными шестами, на концах которых покачивались фонари. Сама императрица ехала верхом на серой лошадке, в окружении фрейлин: одни прибыли с ней из ее родной страны, другие были назначены вдовствующей императрицей. Все женщины были закутаны в меховые плащи, их лица скрывали низко надвинутые капюшоны. Несмотря на это, Калами без труда узнал императрицу.

Ее плащ был такого ослепительно-белого цвета, что светился в сиянии фонарей. Она была хорошо сложена и довольно высока, по меркам своей страны. Лицо чуть пухленькое, словно только что раскрывшийся бутон. Но довольно было лишь раз взглянуть в ее глаза, увидеть изгиб бровей и линию подбородка, чтобы убедиться, что под обманчивой внешностью нежного цветка скрываются стальная воля и недюжинный ум.

«И эта воля, моя императрица, может стоить вам всего, что вы могли бы иметь».

Бок о бок с ней, верхом на вороном жеребце, скакал мужчина в плотном шерстяном плаще, отделанном серебристым мехом. Он что-то говорил, оживленно жестикулируя, но слов его не было слышно.

— Сакра, — пробормотал Калами удовлетворенно. Он сильно рисковал: советник Ананды по чародейству и безопасности мог и не настоять на том, чтобы лично сопровождать ее через Лисолесье. Но Калами все же рискнул — и выиграл.

Он достал нож и приставил его к горлу лошади. Лошадь в обличье оленя нервно гарцевала и ржала. Должно быть, лисы были уже близко. От одного воспоминания о том, как взгляд Старшего Брата сверлил его спину, кровь застыла у Калами в жилах.

Авангард процессии приблизился к останкам обожженного дерева.

— Стой! — крикнул один из солдат, осадив лошадь. Это был грузный, широкий в плечах человек. Он неуклюже слез с лошади, прошествовал вперед и стал исследовать упавший ясень. Лошади, почуяв странные запахи, доносившиеся из леса, стали ржать и закусывать удила.

Сакра встревоженно приподнялся в седле. Ананда что-то сказала, и несколько фрейлин нервно захихикали. Императрица, не вылезая из седла, чтобы не запачкать свои прелестные туфельки грязью Лисолесья, продвинулась вперед и отдала какие-то распоряжения офицерам.

Калами разрезал уздечку, и заклятье, удерживавшее лошадь-оленя в повиновении, разрушилось. Она тут же понеслась к знакомой дороге, ведущей к дому, и выскочила из леса прямо перед императрицей. Лошадь Ананды, и без того напуганная лисьими запахами, теперь обезумела вовсе и понеслась, разбрасывая копытами снег и прелые листья. Но не по безопасной дороге, а прямо в лес.

Привыкшие к темноте глаза Калами разглядели, как три тени стремглав метнулись за ней, намного опережая стражников во главе с Сакрой, которые, опомнившись, тоже бросились в погоню.

Калами удовлетворенно улыбнулся, подобрал свою поклажу и зашагал в глубь леса. Предстояло пройти еще три мили, чтобы достичь скалистого побережья и маленькой гавани, где его ждет лодка. Ему хотелось отплыть до того как лисы завершат его маневр. До того, как Сакра вернется на дорогу и получит от своих шпионов донесение о том, что Калами исчез.

К этому моменту Вэлина Калами здесь уже не будет. Он будет в далеком чужом мире, за Землями Смерти и Духов, за пресноводным морем, где та, кого он так долго искал, ждет в своей башне, сжимая в руках зеркало давно умершей женщины, и глядит на свое отражение, играя с лучом лампы: свет — тьма, свет — тьма…


Зеркало выпало у Бриджит из рук и со звоном ударилось об пол.

«Боже всемогущий! — Она схватилась за поручни, жадно глотая воздух. — Что происходит?»

Несколько минут она дышала так тяжело, будто пробежала тысячу миль. Ее колотила дрожь, горло, казалось, было набито песком, и она судорожно глотала слюну, пытаясь избавиться от этого чувства.

— Что происходит?! — закричала Бриджит.

Ни маяк, ни озеро, ни ночь ей не ответили. Она взглянула на оборотную сторону зеркала с гравировкой в виде роз и лилий, и в глазах Бриджит был такой ужас, словно зеркало могло встать на дыбы и наброситься на нее.

Но зеркало не шевелилось. Стальные перила нагрелись под пальцами, дрожь унялась, дыхание выровнялось, и Бриджит немного пришла в себя.

— Что ж, — произнесла она, отбросив упавшие на лицо пряди. — Могли бы и предупредить меня, мистер Вэлин Калами.

Вэлин Калами — и заколдованное вино, и лисы на снегу, и императрица на лошади… Почему он ни словом не обмолвился об этом? О чем еще он умолчал?

Собравшись с духом; Бриджит нагнулась, чтобы поднять зеркало. Она осторожно взялась за серебряную ручку, но ничего особенного не произошло. Тогда, стараясь не глядеть на него, Бриджит сунула зеркало в карман передника.

Зачем мама показала ей все это?

«Это не мама, это просто твое воспаленное воображение», — сказала себе Бриджит. Но она и сама знала, что это не так. Это было мамино зеркало, и — Боже правый! — это был призрак мамы. Рука в кармане стиснула серебряную рукоятку. Столько всего случилось невозможного, и столько появилось вопросов…

Уверенно можно сказать лишь одно: ни на один из своих вопросов она не получит ответа, стоя здесь.

Итак, оставалось лишь два пути — либо продолжать жить дальше с этими вопросами, жить так, как советовала ей тетя Грэйс, либо отправиться туда, где лисы разговаривают, а призрак мамы может прогуливаться с ней по зимнему лесу.

Бриджит взяла свечку и пошла вниз по лестнице. Подойдя к комнате для гостей, она набрала в грудь побольше воздуха и открыла дверь.

Огонек свечи озарил лицо спящего чародея, и он проснулся.

— Я поеду с вами, — просто сказала Бриджит.

— Спасибо, госпожа. — В его шепоте ей послышалась искренняя благодарность. — Вы не пожалеете об этом.

Бриджит вышла из комнаты.

— Да, — прошептала она, глядя на деревянную струганую дверь. — Не знаю, что будет дальше, но жалеть я не стану.


Оставшись один, Калами некоторое время лежал прислушиваясь. Сначала он услышал тихие шаги Бриджит по коридору, потом — как открылась и вновь закрылась дверь ее комнаты. После этого наступила тишина, которую лишь изредка нарушал свист ветра под карнизом.

Убедившись, что в доме все тихо, Калами отбросил одеяло и сел. Маяк за окном посылал свой луч через озеро, неутомимо и усердно выполняя свою работу. Потрудиться предстояло и Калами.

Он взял с подоконника свой пояс и положил его на кровать. Затем вернулся к окну, поднял раму и распахнул ставни. Холодный осенний ветер без труда пробрался под ночную рубашку, позаимствованную из гардероба Эверета Ледерли.

Чародей отцепил пряжку от кожаного ремня. Золото холодило руку и казалось очень тяжелым. Каждая клеточка в теле Калами изнывала от усталости, кроме того, он прекрасно знал: то, что ему придется сейчас сделать, лишит его последних сил. Но это было необходимо.

Калами поднес овал из витого золота к губам и поцеловал. Затем согрел блестящую поверхность своим дыханием, так что она затуманилась. И, наконец, до крови прикусил губу. Кровь закапала на пряжку, смешавшись с дыханием и слюной.

— Вот слово мое, — произнес Калами, втирая получившуюся смесь в переплетение золотых нитей, — и слово мое крепко. Ветер да услышит меня и унесет слово мое. Ветер сильный, слово ясное. Да отнесет ветер слово мое тому, кому я желаю. Да отнесет ветер слово мое Медеан, дочери Эдемско, внучке Начерады.

Волшебство откликнулось на его зов, хоть и крайне медленно. Калами чувствовал, как его дух силится соприкоснуться с ним, чтобы обернуться вокруг и исполнить заклинание.

— Услышь меня, — прохрипел он, голос его дрожал от напряжения. — Услышь меня, моя госпожа императрица. Спасение близко. Скоро я привезу ее, и все будет хорошо.

Все поплыло у Калами перед глазами. Из-за звона в ушах он не слышал даже шума ветра. Наверное, это все же было слишком. Надо было подождать. Тьма стала застилать глаза. Он уже ни о чем не думал, только старался не потерять сознание. Рука, сжимавшая пряжку, дрожала.

И тут снова подул ветер. В проблесках сознания Калами услышал слова:

— Прекрасная работа, мой верноподданный. Возвращайся скорее.

Пряжка выскользнула из рук Калами, но он даже не услышал, как она звякнула об пол. Он повалился набок и, словно ребенок, калачиком свернулся на простынях.

Сделано! Сделано. Многое еще предстоит: новые послания, новые вопросы, новые легенды… Нужно будет еще заняться осуществлением собственных планов… Но все это может подождать. Теперь всё подождет. На все будет время.

Собрав последние силы, Калами натянул на себя одеяло, и в тот же миг спасительная тьма накрыла все его существо.

Глава 4

При дворе императрицы Медеан собрались люди изящные, льстивые и остроумные. Все они соответствовали местным идеалам красоты: и кавалеры, и дамы были высокого роста, со светлой кожей. Придворные были разряжены в бархат, меха и увешаны таким количеством драгоценностей, какого Ананда и не видела до того, как побывала в Изавальте. Кроме того, все они были молоды. Императрица, как известно, не выносила стариков и любые упоминания о старости. Возможно, потому, что сама, едва вступив в возраст зрелости, выглядела значительно старше своих лет, что, кстати, порождало при дворе множество пересудов.

Направляясь на еженедельную аудиенцию к своей свекрови, Ананда окинула взглядом толпу придворных. Лорда-чародея Вэлина Калами среди них не было.

Внешний блеск не слишком раздражал Ананду. Гораздо противнее было то, что придворные делали и чего они не делали. Дамы целыми днями обсуждали свои веера и накидки. Казалось, их ничего не интересует, кроме рукоделия и безвкусных стихов. Мужчины были ничуть не лучше. У них только и разговоров было, что о налогах, лошадях и собственных подвигах на турнирах. При этом Ананда была уверена, что большая часть этих историй — чистейшее вранье. В действительности же главным стремлением местных кавалеров было забраться под юбку какой-нибудь фрейлине.

С каждым днем путь к трону казался Ананде все длиннее. С каждым днем тоска по двору ее отца усиливалась. То был поистине блистательный двор, при котором собрались по-настоящему талантливые художники, философы и маги. Дамы, искушенные в поэзии или математике не менее чем в домашнем хозяйстве, читали в своих комнатах лекции внимательным слушателям, и споры там велись не из пустого тщеславия, а в поисках истины.»

Когда Микель еще был самим собой, Ананда рассказывала ему о дворце, где выросла. Он был так увлечен ее рассказом, что поклялся устроить и свой собственный двор согласно идеалам мудрости и науки. Однако эта возможность ему так и не представилась.

Придворные кланялись, когда Ананда в сопровождении своих фрейлин и охраны проходила по тронному залу, утопая в высоком ворсе красного ковра. Мужчины и женщины склонялись в глубоком поклоне, сложив ладони, словно для молитвы, но лишь немногие опускали глаза с должным почтением. Да и откуда ему взяться? Все здесь считали, что это она околдовала своего мужа. Все знали точно: каждую ночь она прядет свои чары на огромном ткацком станке, спрятанном в потайной комнате…

Наконец Ананда подошла к каменному возвышению, на котором стоял трон. Ее приближенные остановились у его подножия. Ананда взошла по широким ступеням и преклонила колени у ног императрицы. Хотя о том, что под складками темно-зеленого, отделанного норкой и покрытого золотой и серебряной парчой бархатного платья есть ноги, можно было только догадываться. Пока Ананда опускалась на колени, в голове у нее мелькнула нелепая мысль: а ведь она никогда не видела ног императрицы. Громоздкие изавальтские юбки не оставляли даже намека на то, что у Медеан есть бедра, колени и лодыжки.

«Как будто кто-то до сих пор мечтает их увидеть!»

Ананда прекрасно понимала, что причина ее сегодняшнего раздражения — страх. Калами, главный шпион и колдун императрицы, вот уже три недели не появляется при дворе. Куда он делся? Что за очередное злодейство творит сейчас от имени Медеан? Какой отвратительный сюрприз готовят ей эти двое на сей раз?

— Приветствую вас, дочь моя. — Сухая ладонь императрицы коснулась сначала правой, затем левой щеки Ананды.

— Благодарю вас, матушка. («Матушка! Да ты недостойна чистить сандалии моей матери!» ) Надеюсь, вы в добром здравии сегодня?

— Вполне. Спасибо, дитя мое. Можете встать.

Ананда грациозно поднялась с колен. Задолго до того, как попасть сюда, она часами училась двигаться в парадном платье. Ее мать, ее родная мать, настояла на этом, чтобы императрица Медеан не смогла придраться к ее осанке и манерам. Но ни Ананда, ни ее мать не могли предугадать, что Медеан будет недовольна тем, что ее Микель полюбит свою жену.

— Ваш секретарь доложил, что сегодня вы едете в поместье лорд-мастера Храбана, — продолжала императрица.

— Да, государыня, — ответила Ананда, скромно потупив взор. Порой ей казалось, что с тех пор, как она покинула родную страну, она только тем и занимается, что разглядывает узоры на коврах. — Он пригласил меня и еще нескольких дам в свою усадьбу. Там будет званый ужин и представление театра масок.

— Вы слишком благосклонны к нему, дочь моя. Кажется, уже в третий раз за этот месяц вы отправляетесь в Спараватан?

Шелест и шепот вокруг усилились, когда придворные принялись обсуждать эту пикантную подробность.

— Да, матушка-императрица. И тому есть причины. Лорд-мастер вкладывает средства в судоходство, и в Спараватане нередко гостят капитаны кораблей. Бывает, они привозят вести из Хастинапуры, и мне, как истинной дочери своей страны, всегда интересно их услышать.

— Жаль, что вам не так интересно в Выштавосе. Вы не представляете, какое удовольствие доставляет мне ваше присутствие за столом. — Медеан повысила голос: когда она обижалась, об этом должны были узнать все присутствующие.

Однако Ананда была готова к этому выпаду.

— Надеюсь, я ничем не обидела вас, матушка-императрица? — невинным голосом спросила она. — Я всегда была убеждена, что моя задача — способствовать укреплению связей между великими империями Изавальты и Хастинапуры. Но я не могу выполнять эту миссию, если не знаю, что делается у меня на родине.

«Ваш ход, „матушка“»!

И какие же новости вы надеетесь услышать сегодня?

Ананда замялась:

— Я не решаюсь сказать…

— О, — в голосе Медеан зазвучала насмешка, — не стесняйтесь.

— Нет, в самом деле, матушка.

— Ну же, дитя мое! — императрица наклонилась вперед, и по залу разнеслось шуршание юбок. Ананда подумала, что, наверное, все дамы в этот миг придвинулись поближе. — Вы просто обязаны мне сказать.

«Вы имеете в виду „сказать вам все“, матушка императрица?»

Ананда тайком взглянула на морщинистое лицо Медеан: в нем явственно читалась угроза. Затем вздохнула, как человек, которого загнали в угол, и обреченно призналась:

— Я надеялась, что на корабле «Быстрое сердце», принадлежащем лорд-мастеру Храбану, прибыл груз из двенадцати дюжин золоченых апельсинов, которые я заказала вам в подарок. — Ананда присела в реверансе. — Если, конечно, матушке-императрице будет угодно.

Над толпой придворных разнесся вздох восхищения, сопровождаемый аплодисментами. Ананда сдержала улыбку. Как мог кто-то не одобрить такого подарка? Тем более императрица перед своим двором… Даже если это было подношение ее снохи-колдуньи.

— Я надеялась, что смогу преподнести вам этот дар лично, — продолжала Ананда, просительно глядя на Медеан, — но если матушка императрица предпочитает получить его из рук моих приближенных, то я останусь и с радостью присоединюсь к вам за ужином.

Последовавшая пауза была чуть длиннее, чем дозволялось правилами дворцового этикета.

— Для меня нет большей радости, чем получить такой дар из рук моей дочери, — наконец вымолвила императрица. Ананда была уверена, что этим все и кончится: даже для императрицы неслыханно было предпочесть слуг родственникам. — Поезжайте с миром.

— Благодарю вас, матушка, — Ананда вновь сделала реверанс. — Если позволите, я отправлюсь тотчас же.

— Позволяю, дитя мое. Можете удалиться, вам нужно приготовиться к отъезду.

— Вы очень добры, матушка.

Еще реверанс, затем, осторожно пятясь, нужно спуститься по ступеням, в надежде что Шрута и Кирити заранее убрали с прохода свиту. Когда Ананда сошла с последней ступеньки, все ее приближенные склонились в глубоком поклоне и застыли в этой позе на время, равное тридцати вдохам и выдохам. Согласно этикету, только после этого им позволялось встать, повернуться и покинуть зал.


Когда Ананда вместе с фрейлинами вернулась в свои апартаменты, Шрута и Нейла принялись поспешно укладывать ее вещи. За ширмой Беюль и Кирити расшнуровывали и расстегивали многослойное одеяние Ананды, а Зумруд раскладывала по шкатулкам украшения, которые снимали с ее госпожи. Ананда уже привыкла к этому ритуалу и стояла неподвижно, вытянув руки в стороны. Если бы она вздумала помогать девушкам, это только замедлило бы процесс.

— Ну что, Кирити, — сказала Ананда, переходя на язык своей страны, — удалось тебе узнать что-нибудь новенькое?

Кирити сняла с Ананды ожерелье из рубинов и сапфиров и передала его Зумруд, в то время как Беюль благополучно освободила госпожу от золотого воротника.

— Только новые слухи, принцесса. — Кирити взялась за завязки голубого с золотом кушака. — Говорят, Калами преследует вашего слугу, Сакру. Еще говорят, будто он шпионит за Девятью Старцами Хун-Це.

Беюль расстегнула крючки на верхней бархатной юбке цвета индиго и опустила ее на пол, чтобы Ананда перешагнула через этот предмет туалета.

— А я слыхала, что его видели в Лисолесье, — сообщила Беюль. — Он там ухаживал за одной речной нимфой, а потом стащил у нее украшения и подарил их императрице.

— Будь при дворе моего отца такие выдумщики, не надо было бы никаких других развлечений, — проворчала Ананда.

В эту минуту девушки с потрясающей синхронностью отстегнули от верхнего платья принцессы длинные, до пола, рукава.

За ширму заглянула Шрута и доложила:

— Пришел секретарь Матура, принцесса.

— Вы весьма кстати, секретарь, — крикнула ему из-за ширмы Ананда, а девушки начали развязывать алую шнуровку на серебристом платье. — Что нового?

— Сожалею, но все мои доклады вас не удовлетворят, принцесса, — отозвался он. Говоря на языке Хастинапуры, он, как и остальные подданные Ананды, использовал титул, данный ей от рождения.

Наконец последний шнурок был развязан, платье перестало стягивать талию, и Ананда облегченно вздохнула.

— У меня для вас есть только три письма: от господ Гантеса, Тока и Авры, — продолжал Матура, тактично не обращая внимания на вздох, донесшийся из-за ширмы. — Последнее касается положения дел в вашем поместье.

Ананда издала еще один ясно различимый вздох и переступила через первый слой нижних юбок.

— Спасибо, секретарь, — отозвалась она. — Можете оставить письма леди Таисии.

— С удовольствием, принцесса.

На пол упал второй слой нижних юбок.

— А теперь уходите, пока не ослепли от лицезрения немыслимой красоты.

— Как прикажете, принцесса.

Кирити и Беюль сняли с Ананды третий и четвертый слои юбок, и она осталась в полотняной сорочке, шелковых чулках и панталонах. За ширму зашла леди Таисия, поклонилась принцессе и протянула ей три запечатанных конверта. Ананда не глядя поблагодарила. Что леди Таисия — шпионка императрицы, ей было известно давно. Когда Ананда убедилась в этом окончательно, она приказала Кирити добыть какой-нибудь платок леди Таисии, чтобы Сакра мог определить, опасна ли она чем-нибудь еще, кроме донесений императрице. В одном из сегодняшних писем должны быть кое-какие сведения на этот счет.

Ананда презирала себя за то, что стала такой расчетливой интриганкой, и это презрение к себе по своей жестокости было сравнимо разве что с ненавистью к императрице. Но ей хотелось жить и сохранить при этом волю и разум. Тысячи раз она помышляла о бегстве, но понимала, что это повредит ее стране и всем тем, кто от нее зависит, в том числе и Микелю. Иногда, в бессонные ночи, она придумывала все новые и новые проклятья для одного своего дальнего родственника, который когда-то был императором Изавальты. Это его вероломство настроило Медеан против Хастинапуры. Да, императрица была ее врагом, но Ананда сознавала, что яд, отравляющий ее жизнь сегодня, был получен вчера от змеи из ее родного дома.

Ананда вскрыла письмо с печатью лорда Авры. Вокруг суетились девушки, одевая ее в шерстяной костюм для верховой езды и бархатный плащ травяного цвета с рукавами практически нормальной длины. Письмо содержало подробный доклад о состоянии дел в имении Каньи: списки товаров, записи об убое скота, налоги, цены на урожай миндаля и лимона… Ананда позволила Кирити усадить себя в кресло, чтобы та могла зашнуровать ее дорожные ботинки.

Кроме того, в письме по меньшей мере три раза повторялась фраза «я буду там». На этот раз Ананда сдержалась и ничем не выдала своей радости. На самом деле письмо было от Сакры. Они вместе выдумали несуществующего лорда Авру, чтобы свободно обмениваться информацией под самым носом у императрицы. Когда они говорили об имении Каньи, имелась в виду усадьба Спараватан. Таким образом, в письме Сакра давал ей знать, что они смогут встретиться у лорд-мастера Храбана.

«Что касается вашего вопроса по поводу золотой отделки рукавов дамского платья, — следовало ниже, — то я полагаю, большую часть кружева можно будет заказать у того же мастера, что и прежде. А некоторые предметы туалета можно будет получить сразу с этим украшением».

Так и есть. Леди Таисия пронесла с собой какое-то заклинание, сотворенное императрицей. В золотое кружево на рукавах ее платья вплетено какое-то новое волшебное зелье или оружие, которое Медеан собирается использовать против снохи.

Ананда прислушалась к себе, силясь почувствовать гнев или злость, но ощутила лишь усталость.

— Хорошие в этом году цены на лимоны. — Она вернула письма леди Таисии. Пусть читает на здоровье.

Когда фрейлина протянула руку, Ананда обратила внимание, что к рукавам бордового платья леди Таисии приторочена золотистая тесьма.

«Разумно. Удобно и при этом очень красиво», — эта мысль подсказала Ананде следующий ход.

— Кирити, Беюль, вы закончили?

— Почти, принцесса, — Кирити завязала последний шнурок на ее ботинках в тот самый момент, когда Беюль приколола к волосам Ананды белую, расшитую розами шелковую вуаль. — Вот теперь все готово, осталась только одна маленькая деталь. — Кирити протянула принцессе пару шелковых перчаток с такой же вышивкой, как на вуали. Фрейлины любезно предоставили Ананде самой натянуть перчатки на руки.

— Спасибо, — Ананда взяла перчатки и вышла из-за ширмы.

Кирити, Беюль, Шрута, Нейла и Зумруд, как старшие фрейлины, выстроились за ней. Две девочки-служанки в белых атласных платьях, отороченных мехом и подпоясанных зелеными кушаками, поспешили вперед — предупредить конюхов, что молодая императрица с сопровождающими собирается выезжать. Но уже на пороге Ананда внезапно остановилась и обернулась.

— Леди Таисия! — позвала она, разглаживая на руке вышитую перчатку.

— Да, госпожа? — Леди Таисия выступила из аккуратной шеренги фрейлин и поклонилась.

— Нравится вам эта перчатка? — спросила Ананда, обводя пальцем алый узор.

— Она очаровательна, госпожа, — ответила леди Таисия с заученной вежливостью.

Ананда посмотрела в ее глаза:

— А что бы вы подумали, если бы узнали, что она может разговаривать?

— Я… — запнулась леди Таисия. Кирити отступила на шаг назад, Беюль тоже. Остальные дамы последовали их примеру, оставив леди Таисию и Ананду стоять лицом к лицу.

— Что бы вы подумали, — Ананда подступила ближе к ошеломленной фрейлине, — если бы я вам сказала, что шипы этих роз колют мне руки, предупреждая об опасности, а листья шепчут, что это за опасность?

Леди Таисия склонилась, прижав ладони к груди:

— Надеюсь, госпожа не думает, что…

Ананда помахала рукой в перчатке перед глазами фрейлины:

— Листья шелестят, леди Таисия, и весьма отчетливо. Опасность рядом.

Она вытянула руку вверх:

— Здесь меньше… — Пальцы Ананды коснулись руки фрейлины. — А здесь сильнее. Она усиливается по мере того, как я опускаю руку. Странно, не правда ли?

— Госпожа… — Голос леди Таисии задрожал. Ананда схватила руку фрейлины и грубо заломила ее, так что та упала на колени, резко вскрикнув от боли.

— Кирити, принеси нож.

— Нет, госпожа, нет, пожалуйста! — взмолилась леди Таисия. — Ничего такого нет. Вы ошибаетесь! Клянусь, я ничего, ничего не сделала!

Женщина извивалась, пытаясь вырваться, но Ананда держала ее крепко.

Кирити, поклонившись, протянула Ананде маленький кинжал, инкрустированный драгоценными камнями. Несмотря на то что он был предназначен служить украшением охотничьего костюма, лезвие его было достаточно острым. Ананда взяла кинжал в свободную руку и приставила острие к перепуганному лицу фрейлины:

— Так-таки ничего, леди Таисия?

Та похолодела:

— Нет, прошу вас, мне приказали, я была вынуждена…

Ананда резко опустила нож, разрезав золотую тесьму на рукаве фрейлины. Леди Таисия вскрикнула, когда кружево упало, из чего Ананда сделала вывод, что рукав выбран верно. Однако на всякий случай она отрезала и второе украшение.

— Ну вот, теперь опасности нет. — Ананда оттолкнула леди Таисию, та упала навзничь на разорванное кружево, залитое ее слезами.

— Передай своей хозяйке, что я не выношу неверных слуг. — Ананда величаво направилась к выходу. — И скажи ей, что тебе лучше не попадаться мне на глаза.

Ананда ушла не оглянувшись. Она знала, что сейчас Таисия побежит к императрице с новой историей — на этот раз о волшебных перчатках. Еще одно злодеяние проклятой Ананды, еще одно колдовство против императрицы. И неважно, что это абсолютная ложь. Покуда императрица считает Ананду колдуньей, она будет бороться с ней как с колдуньей. А чары, действенные в борьбе с магами, обычным людям не страшны.

Лишь благодаря легенде о том, что она волшебница, Ананда до сих пор была цела и невредима. Каждый день она молилась о том, чтобы этот обман не раскрылся: ведь исчезни легенда — исчезнет и она сама.

Погруженная в свои мысли, Ананда прошла по изгибам коридора, который окружал восьмиугольник внутреннего двора. Затем она спустилась по ступеням ротонды — круглого сооружения из мраморных колонн, розовых с белыми прожилками, и расписного купола, на котором изображалось восшествие на престол Эдемско, отца Медеан. От солнечного света, лившегося из маленьких окон под самым потолком, она сощурилась, невольно взглянула вверх и окаменела.

Там был Микель.

Он стоял, облокотившись на черные полированные перила. Пальцы беспокойно теребили золотую вышивку на поясе пурпурного кафтана. Глаза бегали, не в силах сосредоточиться на чем-либо. У Ананды сжалось сердце.

— Ступайте вперед, Кирити, — выдавила она. — Подождите меня во дворе.

— Как прикажете, принцесса.

Фрейлины двинулись дальше, оглядываясь и перешептываясь. Микель проводил их взглядом. Казалось, его внимание привлекали только движущиеся объекты, и он просто не замечал свою молодую жену, тихо и неподвижно стоявшую перед ним.

Ананда поклонилась:

— Доброе утро, муж мой.

Его губы зашевелились, но слова раздались не сразу:

— Доброе. Доброе утро.

— Вы гуляли сегодня? — спросила она нетвердым голосом. — Хороша ли сегодня погода?

Взгляд Микеля метнулся к окну.

— Наверное. Не знаю.

— Не хотите ли взглянуть? — В душе у нее зародилась слабая надежда, и Ананда подошла поближе. — Я собираюсь сегодня на прогулку. Поедемте вместе?

Он пожал плечами:

— Наверное.

Ананда подала ему руку. Сперва Микель растерянно уставился на ее ладонь, словно пытаясь понять, зачем она ему, а затем все же взял руку Ананды в свою.

— Сын мой.

Ананда обернулась к лестнице. На верхней ступеньке стояла вдовствующая императрица, подавляюще величественная в своем изумрудном бархатном платье с каскадами бриллиантов и жемчуга.

— Идемте, сын мой.

Микель помедлил.

— Нет, — прошептала Ананда. — Микель, пойдем со мной.

Но он снова пожал плечами, повернулся и стал осторожно взбираться по лестнице, ставя на ступеньку сначала одну ногу, потом, на ту же ступеньку, другую — точь-в-точь ребенок, едва научившийся ходить. Ананда побледнела от гнева и бессилия при виде того, как Микель взял за руку мать. Лицо императрицы сияло триумфом. Но когда Медеан повела сына прочь, он обернулся и взглянул на лестницу. Губы его опять беззвучно зашевелились, и Ананде показалось, что он шепчет ее имя. Сердце ее разрывалось от боли.

«Я освобожу тебя, любимый. Клянусь, я все равно узнаю, что она с тобой сделала!»

Но пока что она была бессильна.


Вдовствующая императрица приучила всю дворцовую челядь к жесткой дисциплине и пунктуальности. К тому времени, когда закутанная в меха Ананда, натягивая теплые перчатки, вышла из гардеробной комнаты во двор, лошади были уже оседланы и стояли у подножия лестницы.

Она села верхом на Ишу, невысокую изящную лошадку, вывезенную из Хастинапуры. Фрейлины взобрались на своих лошадей и подняли над принцессой зеленый шелковый полог. Стражники, пажи, собаки и трубачи, составлявшие обычный эскорт принцессы, построились вокруг дам. Когда все заняли свои места, привратники открыли ворота и процессия тронулась.

Весной и летом самой удобной дорогой в Спараватан был широкий канал, по которому могли проходить даже большие корабли. Однако на дворе была зима, и водный путь превратился в полосу ненадежного черного льда, припорошенного снегом.

Несмотря на пробиравший до костей мороз, Ананда любовалась красотой зимы — такой суровой в этом краю, который должен был стать ей домом. Дворец стоял посреди огромного парка, где окоченевшие деревья по-прежнему протягивали ветви к солнцу, хотя на них не осталось ни единого листочка. Пушистые сосны прикрывали своих раздетых товарищей от злого ветра. Чистейший снежный покров порождал новые ландшафты, заполняя лощины и воздвигая холмы. Все сверкало в неярком свете зимнего солнца. Завитки и змейки снежных вихрей кружились, осыпая все вокруг алмазной пылью.


Ананде вспомнился тот день, когда она впервые увидела, как идет снег. Ей было всего пятнадцать, когда по настоянию отца она поехала в Изавальту — чтобы выучиться языку, узнать местные обычаи и ритуалы, до того как стать императрицей этой страны. По случаю ее прибытия целую неделю устраивались шествия, балы и приемы с пышными и малопонятными речами. В тот приезд Ананда видела своего суженого всего три раза и ни разу с ним не разговаривала.

В тот вечер во дворце давали очередное представление театра масок. Сказать по правде, спектакль был довольно мил, но Ананда уже устала от всех этих празднеств и скучала по дому. К тому же между ней и незнакомцем, за которого ей вскоре предстояло выйти замуж, сидела его чудовищная мамочка, что исключало всякую возможность общения. Ананда с молоком матери впитала мысль, что ей придется выйти замуж за совершенно незнакомого человека, и это не слишком ее беспокоило. Но она тешила себя надеждой, что они хотя бы будут писать друг другу письма. В Изавальте было много разговоров об искусстве куртуазного письма, но, похоже, мало кто в нем практиковался, во всяком случае императорские особы. Так или иначе, со дня помолвки Ананда еще не получила от Микеля ни строчки.

Занятая своими мыслями, она не заметила, что Микель встал со своего места, и увидела его только тогда, когда он раскланялся перед ней.

— Мое почтение. Кажется, Дочь Луны скучает? — произнес он на ее родном языке. Конечно, говорил он медленно, но очень старательно, и даже правильно произнес ее фамильный титул.

Ананда очнулась и поняла, что была до неприличия рассеянна.

— Нет-нет, уверяю вас, кузен император, — ответила она на высоком изавальтском языке, который в ее исполнении звучал немногим лучше его придворного хастинапурского, — представление великолепно.

Почувствовав на себе тяжелый взгляд императрицы, Ананда торопливо добавила:

— Я просто в восторге.

— Рад слышать это, — произнес Микель с явно преувеличенной торжественностью, которая уже больше походила на иронию. Ананда почувствовала искорку тепла в своем сердце. — Но, быть может, вы позволите мне показать вам нечто воистину чудесное?

И, следуя законам этикета, он протянул ей руку. Да, теперь все наоборот…

— Я с удовольствием посмотрю все, что кузен-император пожелает мне показать. — Ананда вложила ладонь в его руку, и почувствовала тепло этой руки, и увидела, что огни люстр и свечей сверкают в его глазах — глазах цвета сапфира.

Он провел ее по залу на расстоянии вытянутой руки, едва касаясь кончиков ее пальцев и заложив свободную руку за спину. Вокруг них в шелесте шелков расступались придворные, склонялись головы и гнулись спины.

В конце зала находились двери на балкон, закрытые плотными бархатными портьерами. Микель отдернул портьеру, и в следующую секунду ее подхватил слуга. Затем молодой император распахнул резную дверь, и в зал ворвался поток свежего воздуха. Ананда поежилась.

— Вот! — воскликнул Микель.

Облака цвели! Они роняли мягкие белые лепестки, которые наполняли собой черноту ночи и опускались на перила, падали на изразцы пола. От этих сорванных цветов веяло холодом и свежей мятой. На губах Ананды заиграла улыбка — от этой скромной и неожиданной красоты. И оттого, что Микель понял, что ей это должно понравиться.

Она сложила ладони лодочкой, пытаясь поймать белый лепесток. Когда он коснулся ее руки, кожу кольнуло холодом. Одно мгновение Ананда любовалась кружевным совершенством снежинки, а потом та исчезла, превратившись в капельку воды.

— Какая красота… — прошептала Ананда.

— Я рад, что это пришлось тебе по душе, — раздался в ответ шепот Микеля, уже на языке Изавальты. — Прости, если прием тебе надоел. Но, сама понимаешь, формальности необходимо соблюдать.

— Конечно, — вздохнула она.

— Вскоре со всем этим будет покончено, и тогда, быть может, у нас будет возможность поговорить еще. Согласна? — В его голосе послышалась нотка нетерпения.

— Я была бы очень рада, — ответила Ананда. — Нет, в самом деле.

Он улыбнулся, и это была по-настоящему счастливая улыбка.

— В таком случае, Дочь Луны и моя царственная кузина, я постараюсь это устроить. А теперь, думаю, нам лучше вернуться, чтобы не давать моей матери повода для недовольства, а моему двору — повода для сплетен.

Ананда дождалась, когда еще одна снежинка коснется ее пальцев.

— Как будет угодно царственному кузену.

Он снова взял ее за руку и повел обратно в зал. И только теперь Ананда заметила, что нисколько не замерзла.


…Прошло три года, но она все еще искренне верила в то, что они с Микелем могут быть счастливы вместе.

Ананда почувствовала комок в горле и стряхнула с себя воспоминания. Слезы совсем не подобали той, за кого ее принимали шпионы императрицы (а в том, что они есть в ее окружении, Ананда не сомневалась). Она должна быть холодной как лед и суровой как скала, вся — внимание и расчетливость. До императрицы не дойдут слухи о том, что у Ананды есть слабости.

К счастью, они уже почти прибыли к поместью лорд-мастера Храбана. Процессия миновала дорожный знак — каменный столб с высеченным на нем горностаем. Ананда немного повеселела: во всяком случае сегодня ей не будет так одиноко, ведь рядом будет Сакра.

Снег превратил древние земляные укрепления вокруг замка Спараватан в громадные сугробы. Над ними возвышалась крепостная стена, которую возвел вокруг родового гнезда отец нынешнего лорд-мастера, — серая, мрачная и неприступная. Однако ворота были гостеприимно распахнуты, а башни увешаны гирляндами бело-зеленых знамен.

Если мир за пределами крепостной стены, казалось, застыл в оцепенении, то внутри поместья жизнь била ключом. Женщины с корзинами на головах и за спинами сновали между домами. Девушки носили воду на коромыслах, гнали куда-то гусей и овец. Мужчины торговались друг с другом на крылечках домов, выменивая плоды собственного труда на необходимые вещи, производимые другими. Мастеровые строгали дерево за верстаками, ковали металл в маленьких кузницах, тесали камень в мастерских. По улицам стройными колоннами маршировали солдаты. Погонщики выводили своих волов за ворота. Дети, полураздетые, несмотря на мороз, как угорелые носились взад-вперед. Воздух был наполнен разнообразными звуками жизни: голосами и криками, топотом ног и цоканьем копыт, ударами молота по металлу и камню.

Но там, где проезжала императорская процессия, жизнь замирала. Люди с почтением обнажали головы, приветствуя императрицу. Ананда сделала знак Кирити, и та передала госпоже кошелек, специально припасенный для таких случаев. Ананда развязала его, достала пригоршню серебряных монет и стала бросать их в толпу. Когда серебро посыпалось на снег, к общему шуму присоединились радостные возгласы, прославляющие молодую императрицу. В который уже раз Ананда мысленно поблагодарила отца за то, что он снабжал ее деньгами. В народе ее любили за щедрость, и только это мешало императрице разделаться с ней.

В замке Спараватан древние каменные строения соседствовали с более новыми кирпичными зданиями. И, как это часто случается с соседями, они не очень-то ладили между собой. Лорд-мастер Храбан время от времени заявлял о своем намерении смягчить несоответствие стилей и эпох между центральным зданием и восточным крылом, которое пристроил его отец. Однако активная политическая деятельность не оставляла ему времени даже для элементарного благоустройства дома.

Ананда со своей свитой въехала на посыпанный гравием и припорошенный снегом двор. Лорд-мастер Храбан, сын Расина, внук Спара, стоял на ступенях парадного. Едва завидев императрицу, он приветственно поклонился. Ананда ответила полупоклоном. Теперь нужно было дождаться, пока спешатся фрейлины и пажи, пока к ее лошади поднесут скамейку, подадут ей руку и подхватят ее шлейф, как это было предписано изавальтским церемониалом.

Убедившись, что Беюль взяла шлейф, а Кирити — шкатулку с подношениями богу Спараватана, Ананда поднялась по ступеням в дом, слегка поклонившись хозяину, на что тот ответил глубоким, почти подобострастным поклоном.

Лорд-мастер Храбан приближался к тому, что принято называть «средним возрастом». Черные волосы его поредели, но тело оставалось сильным и подтянутым. Он смотрел на Ананду с высоты почти шести футов, всем своим видом словно бы извиняясь за то, что оказался выше особы королевской крови.

— Императрица Ананда тиа Эйчин Дивиэла! — Пришлось немало потренироваться, чтобы без запинки произнести ее полное имя. — Добро пожаловать в мое скромное жилище, госпожа.

Слуга протянул лорд-мастеру поднос с серебряным кубком, от которого поднимался пар и манящие ароматы корицы и гвоздики. Храбан взял кубок и протянул его гостье.

— Лорд Храбан, сын Расина, внук Спара! Я от всего сердца благодарю вас за свободный путь и открытую дверь. — Ананда взяла кубок и отхлебнула горячего вина. — А также за радушный прием, — добавила она, почувствовав, как оживляющее тепло напитка разливается по телу.

Лорд Храбан вновь поклонился, и на его широком, изборожденном морщинами лице расплылась довольная улыбка.

— Позвольте мне проводить вас в комнаты, где вы сможете отдохнуть с дороги. После чего вы, надеюсь, не откажетесь слегка подкрепиться в компании вашего покорного слуги и еще нескольких достойных господ?

— С превеликим удовольствием. Благодарю вас.

Храбан встал по левую руку от Ананды. По его сигналу двери отворились, и лорд-мастер торжественно повел императрицу в свои владения.

Каменные стены холла были покрыты гобеленами — очень древними и, если верить слухам, заколдованными. Как водится, первым делом гости прошли к глубокой позолоченной нише, в которой обитал бог жителей Спараватана — предок по имени Сальминен. Сальминен был возведен в ранг божества, после того как спас свои земли от вторжения врагов, одним взмахом меча наслав на них снежную бурю и молнии. Изваяние на пьедестале изображало красивого мужчину свирепого вида с поднятым над головой мечом. Горностай у него на плече символизировал мудрость, а жмущиеся к ногам волки — силу и проницательность.

Беюль открыла шкатулку и подала Ананде серебряный шарф, расшитый мелкими сапфирами. Ананда положила подношение к ногам бога и поцеловала краешек его одеяния.

Когда с этой церемонией было покончено, лорд Храбан проводил Ананду в приготовленные апартаменты. Это были те же комнаты, что и всегда, — одни из самых новых в восточном крыле. Тут были настоящие камины с дымоходами, а не обычные очаги. Сквозь три окна в комнату проникал неяркий свет зимнего солнца и виднелся занесенный снегом сад. Удостоверившись, что гостья довольна своим жилищем, лорд Храбан вновь раскланялся и удалился.

Пока девушки снимали шубы, приводили в порядок платья и прически, пробовали подогретое пряное вино, Ананда думала о предстоящем обеде и старалась особенно не надеяться на то, что Сакра окажется в числе «нескольких достойных господ», приглашенных лордом Храбаном. С тех пор как Медеан официально изгнала Сакру из дворца, ему приходилось изобретать всевозможные уловки, чтобы увидеться со своей госпожой. Вдовствующая императрица не решалась окончательно избавиться от Сакры, сознавая, что это было бы серьезным оскорблением для отца Ананды. Однако стараниями Медеан Изавальта стала для Сакры вражеской территорией, передвигаться по которой приходилось с предельной осторожностью.

— Ну что, Кирити, все готово? — спросила Ананда, поднимаясь с кресла. — Думаю, не стоит заставлять нашего гостеприимного хозяина ждать.

Кирити встала, и остальные фрейлины тоже.

— Мы готовы сопровождать вас, принцесса.

— Ну вот и отлично.

Кирити подхватила шлейф своей госпожи, а остальные фрейлины выстроились позади. Еще две девушки поспешили вперед, чтобы открывать перед процессией двери. Дожидавшиеся у дверей лакеи проводили Ананду и ее свиту в гостиную.


Кроме хозяина замка там находились еще трое мужчин, которые при появлении гостьи склонились в низком поклоне. Сакры среди них не было. Ананда приуныла, но ничем не выдала своего разочарования.

Одного из мужчин Ананда хорошо знала: это был капитан Низула Чултак. Он уже несколько лет помогал ей поддерживать сообщение с отцом. Капитан был одет в расшитый золотом бархатный костюм, на шее, на золотой цепочке, сверкал крупный сапфир. Однако, несмотря на роскошную одежду и украшения, с первого взгляда было ясно, что он привык к тяжелой работе. Лицо у него было обветренное, руки — неуклюжие, узловатые и мозолистые. Но Ананда знала настоящую цену этому человеку и сразу же направилась к нему.

— Доблестный капитан Низула, позвольте мне поприветствовать вас. — Она коснулась его руки кончиками пальцев (это было самое теплое приветствие, какое только дозволялось приличиями двора). — Надеюсь, вы в добром здравии и все ваши путешествия были успешны?

— К счастью, я могу ответить положительно на оба вопроса, Ваше Императорское Величество. — Каждый раз, когда Ананда слышала голос капитана, ей казалось, что он изо всех сил сдерживает свой громовой бас. — Последнее мое плавание во владения вашего батюшки сулит немалую выгоду и мне, и моим компаньонам. Кстати, спешу сообщить вам, что золоченые апельсины я привез.

— Я у вас в долгу, капитан, — кивнула Ананда. — Как раз сегодня я обещала их императрице, и она была бы весьма разочарована, если бы я не исполнила обещания.

— А вот этого нужно всетщательнейше избегать, — заметил лорд Храбан с усмешкой. — Госпожа, позвольте мне представить вам герцога Казатанского, лорд-мастера Уло, сына Обана, внука Оксандра.

Лорд-мастер Уло оказался тучным бородатым мужчиной, и если земли его были так же богаты, как одежда, то он был раза в два состоятельнее, чем Храбан. Его головной убор был усыпан бриллиантами, а золотая вышивка так густо покрывала кафтан, что под ней почти не видно было бархата. У лорд-мастера было одутловатое, испещренное багровыми прожилками лицо, из чего Ананда сделала вывод, что он питает слабость не только к нарядам, но и к доброму вину.

Выпучив глаза, он поклонился настолько низко, насколько это было возможно при его фигуре, и прокряхтел:

— Императрица Ананда, познакомиться с вами — несказанное блаженство.

Ананда сдержала улыбку и, дождавшись, когда герцог выпрямится, ответила:

— Благодарю вас, лорд-мастер, за добрые слова. Это большая честь для меня.

Лорд Храбан улыбнулся своему другу, словно говоря: « Ну, разве она не прелесть?» — а затем обернулся к третьему гостю:

— Позвольте мне также представить вам герцога Селината, лорд-мастера Пешека, сына Пачалки, внука Урсулы.

В отличие от Уло лорд Пешек оказался серьезным и сдержанным человеком. Судя по его виду, он был не особенно рад этой встрече. Ананда догадывалась, что его мучает совесть, и, учитывая, какое направление вскоре примет беседа, винить его в этом было нельзя. Что бы ни происходило в Выштавосе, законным императором Изавальты оставался Микель, и Медеан была не только регентшей, избранной с соблюдением всех правил, но еще и женщиной, которая объединила подвластные ей земли и добилась мира в государстве. За время своего правления она одержала великую победу над Хун-Це и понесла при этом сравнительно небольшие потери. Никакие позднейшие безрассудства не могли полностью затмить ее величие.

— Позвольте приветствовать вас, Ваше Императорское Величество. — Пешек поклонился. Вежливо, но не более того.

— Почту за честь, лорд-мастер Пешек. — Ананда слегка кивнула.

Затянувшаяся пауза была прервана деликатным покашливанием лорда Храбана.

— Не угодно ли императрице присесть? — предложил он.

Пока Ананда усаживалась в кресло, Кирити пришлось повозиться, осторожно расправляя пышную юбку и шлейф своей госпожи, после чего все фрейлины удалились в нишу для прислуги. На столе появились бутыли с густым темным пивом и закуски — копченая рыба, зелень и сушеные яблоки. Ананда сразу же принялась расспрашивать капитана Низулу о Хастинапуре, о том, что он видел во время своего последнего путешествия. Тот с удовольствием развлекал ее рассказами о здоровье общих знакомых и столь популярными у мореплавателей историями о заморских чудесах и невиданных штормах.

Но Ананда не могла увиливать от беседы с лордом Храбаном вечно. В конце концов в разговоре возникла пауза, и Ананда не успела задать очередной вопрос капитану Низуле, поскольку рот у нее был занят пивом. Лорд-мастер Храбан, воспользовавшись моментом, обратился к лорд-мастеру Уло:

— Так вы говорите, лорд Уло, в южных землях дела обстоят неважно?

Тот покачал головой, так что его борода заходила ходуном:

— Неважно, что и говорить, неважно. В этом году Старцы Хун-Це опять разрешили своим разбойникам нападать на нас. Ни зерна, ни свиней, ни денег — ничего не осталось. Они спалили все, когда уходили. Много честных людей полегло, и вдовы стенают на пепелище над их телами.

— В самом деле, какая горькая судьба, — пробормотала Ананда, обращаясь скорее к своему пиву, чем к лорду Уло.

— Шесть писем я отослал ее величеству вдовствующей императрице с просьбой о помощи. — Уло развел полными руками. — Шесть писем я отправил с людьми, которые умоляли ее на коленях. Я просил не подкрепления, а лишь сокращения набора рекрутов в моих землях, чтобы было кому защищать свои дома.

Он опустил глаза и принялся вертеть кольцо на пальце.

— Боюсь, формулировка была недостаточно дипломатичной. Ее величество расценила мои слова как критику ее управления империей в то время как сын ее… серьезно болен.

Ананда прекрасно помнила эту делегацию. Она слышала голос императрицы, доносившийся из зала для совещаний: он все повышался и повышался, пока не сорвался на визг. Через некоторое время она увидела, как четыре гвардейца вывели из зала кучку совершенно ошеломленных людей и, как она узнала позже, посадили их в Дворцовую темницу. Насколько ей было известно, там они находились и по сей день.

— Мотивы ее величества нам неизвестны, — произнесла Ананда. — Пожалуй, я могла бы поделиться с вами кое-какими мыслями насчет того, как убедить ее, что у ваших посланий совсем иной смысл.

«Особенно если вы готовы поделиться парой-тройкой своих бриллиантов с советниками Медеан».

Отблески пламени сверкали на перстнях лорда Уло. Ананда машинально пересчитала их: два витых кольца из золота, два — из серебра, один перстень в рубином, один — с изумрудом и мелкими сапфирами и на пухлом большом пальце еще один — с огромным топазом.

— Это было бы просто замечательно, Ваше Величество! — воскликнул он, вновь выпучив глаза. — Особенно ради блага этих несчастных в темницах. Но, боюсь, — он повернул вокруг пальца рубиновый перстень, — боюсь, это принесет лишь незначительное облегчение.

— Может, и незначительное. Но я уверена, это было бы весьма существенное облегчение для семей этих людей, — возразила Ананда. — Кто будет заботиться об их наделах, пока они сидят за решеткой, из-за того что кто-то недостаточно вежливо выразился?

— Госпожа императрица, — начал лорд Храбан безупречно дипломатичным тоном, — я хочу спросить вас прямо: как чувствует себя государь император?

В памяти Ананды возникла нелепая фигура, беззвучно шепчущая ее имя… Ананда до боли закусила губу, и лгать после этого было уже бессмысленно.

— Император по-прежнему нездоров.

Лорд Храбан придвинулся ближе, словно опасаясь, что стены замка могут его подслушать:

— Есть ли надежда хотя бы на временное улучшение?

— Этого я сказать не могу, — подчеркнуто сдержанно ответила Ананда. — Императрица Медеан советуется с искуснейшими чародеями и ученейшими докторами со всех концов империи.

Такова была официальная версия, и, очевидно, все присутствующие понимали это. Еще много лет назад Медеан избавилась от всех чародеев ради своего фаворита Калами, это было общеизвестно. Только благодаря этому Ананде до сих пор удавалось изображать из себя великую волшебницу.

— Ей известно о болезни сына намного больше, чем мне. — Она искоса взглянула на Храбана. «И мне, и вам известно, что это правда — во всех смыслах».

— Во многих волостях нездоровье императора и решения его матери вызывают сильную тревогу, — сказал Пешек. Голос у него был такой же серьезный, как и лицо. — Кое-где даже начинаются волнения по этому поводу.

— Волнения — привычное состояние для провинций Изавальты, — с улыбкой ответила Ананда. — Так мне кажется, во всяком случае.

Лорд Храбан захихикал:

— Нельзя с вами не согласиться, Ваше Величество. Однако волнения можно остановить, скажем, изменением внутренней политики государства или решением Совета.

— Это вам не Хастинапура, — проворчал Пешек. — Здесь должны править правители.

Ананда нахмурилась:

— Разве мы собрались здесь, чтобы обсуждать различия наших народов, лорд Пешек?

«Из-за чего вы так переживаете, сударь? Из-за клятвы верности, данной императрице? Или из-за того, что обстоятельства заставляют вас обратиться за поддержкой к чужестранке?»

Пешек опустил глаза:

— Я не хотел оскорбить вас, госпожа императрица. Я имел в виду… — Он понизил голос, но слова были слышны вполне отчетливо. — Если бы вы поступили так, как предлагают лорд Храбан и его товарищи, если бы на троне рядом с императором вместо его матери сидели вы, то мы смогли бы вернуться к разумному существованию. Тогда мы смогли бы поддерживать тот мир, который сама Медеан когда-то завоевала для нас. А как на это смотрите вы?

«И что же расскажут о нашем разговоре эти стены еще до того, как я уеду?»

Ананда начала готовиться к этому разговору несколько месяцев назад — сразу после того как лорд Храбан начал делать недвусмысленные намеки и по очереди представлять ей своих единомышленников. И вот ответственный момент наступил.

— Лорд-мастер Храбан, лорд-мастер Уло, доблестный капитан, я — законная супруга вашего императора. У меня есть корона, скипетр и прочие регалии, но, — Ананда подняла указательный палец, — из-за душевного недуга император все еще не признан совершеннолетним. До тех пор пока это решение не будет отменено Советом лордов и Хранителем императорского святилища, или до тех пор, пока не будет назначен другой регент, Изавальтой правит вдовствующая императрица Медеан. Это положение дел может быть изменено голосованием Совета, но, как вы сами знаете, в Изавальте такие вещи не делаются без совещания и поддержки. — Она оглядела присутствующих. — Без согласия Совета лордов и посредничества Хранителя Бакхара ничего, подчеркиваю, ничего нельзя сделать в этом направлении.

Мужчины переглянулись.

— Но если бы удалось получить согласие… — предположил лорд Храбан.

— Если бы удалось получить согласие, это было бы совсем другое дело. — Ананда скрестила руки на груди. — Это все, что я могу сказать по этому поводу, лорд Храбан, и прошу вас довольствоваться этим.

Лорд Храбан кивнул:

— Поверьте, я вполне доволен, госпожа императрица.

«Благодарение Семи Матерям!» Ананда выпила пива. «Вы ведь в любом случае собираетесь это сделать. Вы хотите свергнуть императорскую семью и посадить меня на престол. И самое ужасное — это то, что я, наверное, позволю вам это сделать». Рука Ананды дрогнула, и она с громким стуком опустила кружку на стол.

— Что-нибудь не так, госпожа императрица? — искренне забеспокоился Храбан. Ананда кивнула:

— Мне немного нехорошо, лорд-мастер. Я пойду прилягу. — Не успела она встать, как Кирити и Беюль уже были подле хозяйки. — Я не хочу пропускать развлечения, которые вы запланировали на вечер, потому мне лучше отдохнуть сейчас.

Мужчины разом вскочили на ноги, но Ананда жестом приказала им сесть. Она не могла больше выдержать и секунды в их обществе.

— Не нужно меня провожать. Увидимся за ужином. Господа лорды, капитан. — Ананда кивнула каждому в отдельности, пока Кирити подбирала ее шлейф.

Лорд Храбан самолично поспешил вперед, чтобы распахнуть дверь, и пока Ананда и ее многочисленные фрейлины проходили мимо, стоял согнувшись в глубоком поклоне.

«Да-да, позвольте мне просто уйти. Я не желаю иметь ничего общего с вашими планами и амбициями. Я хочу только одного: свободы для Микеля и для себя. И еще… Святые Матери, я так хочу домой!»


Ананда возвратилась в свои покои. Но как только Беюль отворила дверь, что-то яркое, словно цветная вспышка, соскользнуло со щеколды. Ананда наклонилась и подняла с пола тонкую алую нить, свитую в небольшую петлю.

Радостно улыбнувшись, она вошла в комнату.

— Беюль, пусть девушки идут обедать, останьтесь только вы с Кирити.

Фрейлины повиновались, хоть и не безропотно. Они гуськом потянулись обратно через дверь, по пути отвешивая госпоже поклоны. Она едва дождалась, когда с этикетом будет покончено и Беюль наконец закроет дверь. После этого Ананда обвела взглядом комнату и, как и ожидала, заметила легкое шевеление за одной из портьер.

— Отец был бы просто шокирован, сударь, узнай он, что вы тайком пробрались в дамскую спальню.

Портьера зашуршала, и из-за нее выступил человек в маске, один из актеров, что были приглашены для сегодняшнего представления. Одет он был в пестрое шелковое трико из зеленых и красных лоскутков. Маска из слоновой кости и перьев, которая, очевидно, должна была изображать голову попугая, скрывала его лицо, он встал на колени и снял свой головной убор, под которым обнаружилось смуглое лицо человека уже не юного, но еще и не пожилого. Его черные волосы были искусно заплетены в косы, а глаза обладали столь цепким взглядом, что, казалось, впитывали все и навсегда.

— Ваш отец был бы еще более шокирован, если бы узнал, что его старшая дочь отсылает своих фрейлин, чтобы встретиться наедине с мужчиной.

— Агнидх Сакра! — Ананда шагнула к нему, подняла с колен и коснулась губами его век. Затем села в одно из кресел и жестом предложила ему занять другое. — Ну как ты?

Сакра бросил маску на кресло, а сам устроился на скамеечке для ног, так чтобы его глаза оказалось напротив глаз Ананды.

— С телом все в порядке, принцесса, а вот душа моя неспокойна.

Ананда кивнула:

— Калами вот уже три недели не показывается во дворце.

— Калами вот уже три недели не показывается нигде. Я испробовал все заклинания, которые знаю, но так его и не обнаружил. — Сакра тревожно нахмурился. — Я-то думал, что могу видеть эту ледяную пустыню насквозь, а оказалось, я слеп как котенок.

— И что это значит? Он ведь не мог покинуть императрицу. Может, она разделалась с ним из-за какой-нибудь провинности?

Сакра покачал головой:

— Нет. Если бы Медеан была вынуждена принять такие меры, она бы сделала это открыто. Его бы официально арестовали и казнили. Нет, он куда-то отправился по ее поручению. — Взгляд Сакры блуждал по гобеленам, словно пытаясь найти подсказку в переплетении нитей. Затем он очнулся от своих дум и вновь обратился к Ананде: — Я заключил сделку с подданными Ворона. Они поклялись найти его.

Ананда побледнела:

— О, Сакра, нет, в этих местах… Они здесь совсем не такие, как дома!

— Я прекрасно знаю это, принцесса. — Голос его был тверд. — Но мы должны узнать, где он. Чего бы это ни стоило.

Она поймала его слова в ладонь, сжала ее и поцеловала свою руку в знак того, что она ему доверяет:

— Если его можно найти, ты найдешь.

Она помедлила немного, прежде чем задать следующий вопрос. Ей было стыдно за свой эгоизм, за то, что ее мысли так легко перескакивают с опасностей, которые угрожают Сакре, к собственным бедам.

— А… как насчет Микеля?

Сакра выпрямился, и его глаза осветились улыбкой:

— Кажется, есть хорошие новости.

Сердце Ананды забилось сильнее, согретое новой надеждой.

— Рассказывай же скорей! — нетерпеливо воскликнула она.

— Я провел целую неделю на дальних холмах у старухи, которую все называют Матушка Разбойница. Она уже почти слепая и немного не в себе, но в ней столько живой силы и древних знаний… — Сакра улыбнулся воспоминанию об этой неподдельной и непредсказуемой силе. — Я описал ей симптомы недомогания Микеля, и она сказала, будто знает, в чем тут дело. Это одно древнее заклятье, сейчас таким уже не пользуются. Оно не может действовать издалека. Необходимо, чтобы заколдованный предмет все время соприкасался с телом человека. — Сакра сложил ладони, так что пальцы смотрели в сторону Ананды. — Подумайте хорошенько. Есть ли какая-нибудь вещь, с которой он никогда не расстается? Шапка, брошь, да все что угодно, лишь бы было какое-нибудь переплетение…

Ананда задумчиво покачала головой:

— Нет, кроме колец власти, он ничего не носит каждый день. — Она вздрогнула. — Не может быть! Заклятье — на символах императорской власти?!

— Самое лучшее место. — Сакра развел руками. — Накладывать заклятье на металл тяжело, зато оно держится веками. Матушка Разбойница рассказала мне историю об одном ребенке — императоре времен Войны за объединение. В этой истории отец похитил душу сына и заключил ее в серебряный пояс, который на самом деле вполне мог быть и…

— Кольцом. — Ананда вскочила на ноги. — Кирити, передай мои извинения лорду Храбану. Я очень плохо себя чувствую и должна немедленно вернуться домой. Собери остальных, да скажи, чтоб поторопились.

Сакра стремительно поднялся:

— Ананда, принцесса, это ведь только догадка!

Она отмахнулась:

— Это лучшее, что я слышала за многие годы, Сакра, и это лучшая твоя идея, с тех пор как Микель потерял разум.

— Все, о чем я прошу — будьте осторожны, когда станете проверять эту новую теорию. Вы ждали так долго, принцесса. — Он протянул к ней руку, почти касаясь ее плеча. — Ничего страшного не случится, если подождать еще пару дней — из соображений безопасности.

— Ничего страшного? — вскричала Ананда. — Ничего страшного, когда меня окружают шпионы, которые только и ждут малейшей ошибки с моей стороны? Ничего страшного, когда я должна запираться на ночь в комнате с дурацким ткацким станком, чтобы императрица по-прежнему думала, будто я колдунья, а не обычная смертная, которую можно отправить к праотцам с помощью медленного яда или быстрой лошади? — Ананду била дрожь от этих неистовых, искренних слов. Лицо ее горело, а руки были холодны как лед. — Ты хочешь обречь меня на то, чтобы еще день или два я все просчитывала, выжидала и тряслась за свою жизнь и жизнь Микеля? В то время как все это, возможно, оттого, что его низкая, подлая мать надела ему кольцо на палец! — Давно сдерживаемые слезы хлынули из глаз Ананды.

— Простите меня, принцесса. — Сакра упал перед ней на колени. — Я просто хотел…

— Нет, нет! — Ананда опустилась на пол рядом с ним, обняв его за плечи. — Это ты прости меня, Сакра, это все оттого, что я так устала…

Он держал ее в объятиях, как тогда, когда она впервые увидела безумный взгляд Микеля. Она опять рыдала у него на плече, а фрейлины отвернулись в сторону и делали вид, что ничего не замечают.

— Все будет хорошо, малышка, — пробормотал он, — все будет хорошо.

Наконец Ананда немного пришла в себя, закрыла лицо платком и отпустила плечо Сакры.

— Надеюсь, когда-нибудь я смогу отблагодарить тебя за все, что ты для меня сделал.

— Ваше счастье и долголетие — вот моя награда.

Скажи эти слова кто-нибудь другой, они могли бы показаться банальностью, но Ананда знала, что в устах Сакры это чистая правда.

— А теперь, пока вы не уехали, расскажите мне, как обстоят дела с леди Таисией?

Ананда уселась на корточки.

— Я прогнала ее. Она убежала с перепуганным лицом, страшась моего бешеного гнева. — Она устало улыбнулась. — Мы с тобой еще раз доказали, что Ананда тиа Эйчин Дивиэла, императрица Изавальты, Дочь Луны и Первая принцесса Хастинапуры — это страшная колдовская сила. — Ананда потрясла крепко сжатым кулаком.

Сакра спрятал ее руку в свою широкую грубую ладонь.

— Мы еще раз доказали, как мудра Ананда тиа Эйчин Дивиэла Изавальтская и Хастинапурская, — мягко добавил он. — И как она храбра.

Улыбка Ананды потускнела.

— Да приблизят Святые Матери тот день, когда мне можно будет снова стать трусихой!

— Да будет так. — Сакра благоговейно опустил глаза. Ананда поднялась на ноги.

— И все же я поеду. Не могу оставаться здесь. Лорд-мастер Храбан опять будет домогаться, чтобы я взошла на престол, а у меня сегодня уже нет сил с ним препираться.

Сакра поклонился так низко, что его лоб коснулся пола:

— Как пожелает принцесса.

«Нет, как принцесса должна поступить». Ананда подавила вздох. «Не то она точно сойдет с ума».


Два пажа были высланы вперед, так что к тому времени, когда Ананда со свитой вернулась в Выштавос, их ждали зажженные фонари, горячие напитки и ужин — вместо того, который им пришлось пропустить. Короткий зимний день давно погас, и дворец готовился ко сну.

Когда ужин был съеден и последние тарелки убраны, Беюль и Кирити поднялись, чтобы, как обычно, проводить Ананду за ширму и помочь ей раздеться.

Однако вместо того чтобы встать, Ананда тронула Беюль за руку:

— Ступай скорее и постарайся выяснить, спит ли император. Если еще нет — разузнай, где он сейчас.

Фрейлина поклонилась и выскользнула из комнаты. Ее место заняла Шрута, и вместе с Кирити они переодели Ананду из дорожного платья в отороченную мехом и расшитую серебром ночную рубашку.

В тот момент, когда Кирити надевала хозяйке на ноги мягкие туфли, возвратилась Беюль. Поклонившись Ананде, она сообщила:

— Император еще не ложился спать. Он в Портретном зале с тремя слугами.

Ананда с благодарностью коснулась ее плеча.

— Кирити, подай халат и свечу.

Пока Беюль зажигала фитиль, Кирити набросила на плечи госпожи темно-зеленый бархатный халат и завязала плетеный пояс вокруг ее талии. Заметив, что фрейлины собрались сопровождать ее, Ананда мановением руки остановила их.

— Я сама, — сказала она и вышла, прежде чем девушки успели что-либо возразить.

Иногда Ананде казалось, что этот дворец бесконечен. Низко опустив свечу и отставив ее в сторону, чтобы лицо оставалось в тени, Ананда осторожно пробиралась сквозь галереи, приемные, торопливо проходила мимо комнат для музицирования, комнат для принятия солнечных ванн, комнат для чтения, для рукоделия, для совещаний, мимо комнат для аперитивов и комнат для десерта. Пару раз по пути ей попадались слуги, которым хозяева еще не разрешили отправиться в постель, но ни один из них не поклонился. Они принимали ее за такую же служанку, как они сами, которая торопится принести своей хозяйке чашку чая, или свежую простыню, или еще какую-нибудь ерунду, которая может понадобиться благородной даме.

Портретный зал в полной мере соответствовал своему названию. Это была длинная просторная комната, изгибавшаяся вдоль северо-западной стены дворца, и вместо гобеленов ее стены были украшены изображениями прославленных предков и знаменитых сражении.

Когда Ананда еще надеялась снискать милость императрицы, она проводила здесь много времени, прилежно изучая историю каждой картины.

Микель стоял перед камином в центре зала и смотрел на язычки пламени так серьезно, словно в них заключался смысл его жизни. Трое слуг развалились позади него в обитых шелком креслах и хлебали вино из глиняного кувшина, передавая его друг другу. Увлеченные этим занятием, они не заметили тусклый огонек свечи, который Ананда поспешила задуть.

— Может быть, императору подойти поближе к огню? — лениво предложил один из слуг. — Ведь император замерз. Император, подойди-ка к огню.

Микель повиновался.

— Не-ет, — протянул другой слуга, державший в этот момент кувшин. — А что, если искра попадет ему на штаны? Что тогда с ним будет? Императорский гренок, вот что. Император, отойди-ка назад.

Микель сделал то, что ему приказали. Трое слуг дружно заржали.

— Да как вы смеете! — воскликнула Ананда.

Лакеи вскочили на ноги. Кувшин упал, и прозрачная жидкость разлилась по каменному полу. Ананда быстрым шагом, почти бегом, пересекла зал.

— Так вот как вы обращаетесь со своим императором! Вот как вы служите вдовствующей императрице и государству! — кричала она, задыхаясь от гнева.

— Госпожа императрица! — Трясущиеся лакеи согнулись в поклоне. Затем самый храбрый из этой троицы решился заговорить:

— Но как вы оказались здесь одна, госпожа? Вы должны были бы…

— Ты еще смеешь мне указывать, что я должна делать, а что нет? — прикрикнула на него Ананда. — Да ты за свои подвиги должен бы болтаться сейчас над костром с грузом на пятках! Убирайтесь сейчас же вон!

Обезумевшие от ужаса слуги умудрились втроем протиснуться в ближайшую дверь и исчезли. Дрожа от негодования, Ананда обернулась к Микелю. Он по-прежнему смотрел в огонь, словно и не заметил всего этого шума и суматохи. Ананда положила трясущиеся руки ему на плечи и мягко развернула Микеля лицом к себе. Его синие глаза, мигнув, уставились на нее бессмысленно и беззаботно.

— Они не вернутся, любимый, — прошептала она. — Я все расскажу императрице. Они…

— Ананда? — шепнул Микель. Ананда сжала его руку:

— Да, да, Ананда. Микель, ты узнаешь меня?

Он вгляделся в ее лицо, но в следующий миг взгляд его снова заметался: от портретов — к огню в камине, от камина — к отражениям на блестящем паркете.

— Я думал, я… Возможно.

Его рука недвижимо лежала в ее ладони.

— Я здесь, чтобы помочь тебе, любимый. Потерпи еще чуть-чуть. — Ананда растопырила его пальцы на своей ладони. Микель не сопротивлялся.

На руке у него было три кольца. Два — из витого серебра: одно увенчанное рубином, другое — изумрудом. На каждом камне был выгравирован парящий орел. Это были символы императорской власти. Третье кольцо было золотое, с жемчужиной посредине — подарок Ананды, символ ее любви и верности.

Ананда стянула первое кольцо с безвольной руки Микеля и с надеждой заглянула в его глаза, но в них ничего не изменилось. Тогда она сняла два оставшихся.

Громко хлопнула дверь. Яркий свет разлился по залу, на секунду ослепил Ананду и заставил ее съежиться.

— Что ты делаешь?! — закричала императрица.

Ананда выпрямилась и взглянула в глаза Микеля. Они были все такими же беспокойными и тусклыми. Все надежды Ананды рухнули, и ее охватило смятение. Как могла императрица так быстро оказаться здесь? У этих пьяниц не было времени, чтобы предупредить ее. Значит, она ждала здесь, поблизости. Она знала, что Ананда придет сюда. А это значит, что ей об этом доложили. Значит, среди служанок Ананды есть шпионка, которую она еще не вычислила. Она давно это предполагала, и вот теперь ее предположения подтвердились, но радости от этого было мало.

Значит, императрица все это время стояла здесь и спокойно смотрела на то, как эти пьяные бездельники обращаются с ее сыном!

От этой мысли Ананда пошатнулась и оперлась на каменную колонну. «Каждый раз мне кажется, что это уже предел, что хуже быть просто не может. Каждый раз я думаю, что ее подлость достигла наивысшей точки. О Святые Матери! До каких же пор вы будете доказывать мне, что я ошибаюсь?!»

Императрица не двигалась с места. Ее била дрожь, но что было тому причиной, Ананда могла лишь догадываться.

— Тебе мало того, — проскрежетала старуха, — что ты украла его душу, теперь ты хочешь ограбить еще и тело.

В свете свечи блеснули слезы, стекавшие по щекам старой императрицы.

Ананда посмотрела на кольца, зажатые в ладони. За спиной императрицы с каменными лицам выстроились ее фрейлины. Ананда прекрасно понимала, что Медеан позвала их в качестве свидетелей и они не замедлят рассказать всем вокруг о том, что видели. Что ж, появится новая история о злодеяниях колдуньи из Хастинапуры. Еще одна битва в словесной войне проиграна. Ананда в отчаянии взглянула на Микеля. Он стоял там, где она его оставила, — скучающий, безразличный ко всему.

Ананда до крови прикусила губу, чтобы не расплакаться, и вложила кольца власти в ладонь Микеля. Он взял их без единого слова и стал разглядывать без всякого интереса.

В висках у Ананды стучала кровь. Она повернулась и подошла к императрице. Наклонившись к этой отвратительной, лживой, плачущей притворными слезами женщине, она прошептала ей на ухо:

— Я все равно найду, слышишь, ведьма? Я освобожу его.

— Ничего у тебя не выйдет, — прошипела в ответ императрица. — Твой родич не смог отобрать у меня страну, и ты не отберешь у меня сына!

Ананда отшатнулась и встретилась взглядом с Медеан. Глаза у императрицы были словно черные дыры, в них не отражалось ни света, ни мысли.

Ананде ничего не оставалось, кроме как взять свечу и отправиться в обратный путь. Кирити и Беюль вскочили, когда она вошла в комнату, но, увидев лицо хозяйки, благоразумно промолчали. Они помогли ей раздеться и отвели в постель. Фрейлины откинули с кровати покрывала, расплели хозяйке волосы и погасили свечу. За все это время Ананда не проронила ни слова. Она покорно легла в кровать, девушки укрыли ее одеялом и опустили полог.

Ананда лежала в темноте, одна, и по щекам у нее текли слезы. Однако вскоре ее одолела усталость от пережитого шока, горя и гнева, и она уснула.


Ей снилось, что она вновь в Лисолесье, мчится на своей перепуганной серой лошади, пытается справиться с ней, а за ней гонятся три лоснящихся лиса. Лошадь от ужаса заржала, встала на дыбы, и Ананда кубарем полетела вниз. Придя в себя, она села: голова все еще кружилась.

Ее окружили трое. У них были узкие вытянутые лица и блестящие зеленые глаза. У двоих волосы были рыжие, у третьего — седые. Все трое были одеты в облегающие меховые костюмы, цвет которых идеально совпадал с цветом их волос.

— Милая принцесс-са, — прошептал первый, — пойдем с нами.

— Пойдем с нами, — повторил второй, — мы покажем тебе наш лес-с.

— Пойдем с нами, — сказал третий, седой. — Здесь недалеко есть горная долина, где всегда лето. Пойдем, мы покажем тебе чу-дес-са.

Ананда почувствовала, как чужая воля заполняет ее, подчиняя душу и мысли. Их слова ласкали ее слух, ее тело… Ананда поднялась. Ей хотелось пойти с ними. Ей просто необходимо было пойти с ними. Их глаза светились обещанием блаженства и словно подталкивали ее вперед.

Но тут сзади послышался шум. Люди и лошади показались между деревьями. В лунном свете сверкали мечи, кричали люди, пронзительно визжали от страха животные, и на снег летели брызги черной крови. Ананда стояла в оцепенении, пока суматоха не улеглась и пока Сакра не подошел и не взял ее за руку. Трое с вытянутыми лицами исчезли. Она взглянул на Сакру; в глазах у нее стояли слезы — как у ребенка, потерявшего любимую игрушку.

Затем сон изменился. Сакра исчез. Вместо него появился лис с длинным гладким хвостом и нефритовыми бусинками глаз.

— Они все с-слабеют, — сказал зверь. — Если они совсем ослабеют, то скоро умрут. И что тогда будет делать их бедная мамочка?

Потом лис пропал, и сновидение вместе с ним. Когда Ананда проснулась на следующее утро, она помнила только, что ей приснился плохой сон.

Глава 5

Только после долгих и ожесточенных споров Бриджит согласилась, что Калами все-таки имеет смысл съездить в Бейфилд. Она один раз уже вытаскивала его из воды, и ее нежелание совершать этот подвиг вторично было вполне объяснимо.

Калами стоял перед ней и изо всех сил старался сохранять спокойствие.

— Если моя лодка не годится даже для того, чтобы доплыть до вашего материка, то как же она сможет доставить нас в Изавальту? Я должен убедиться, что она выдержит это путешествие.

— Вы не знаете озера, — возражала Бриджит. — Верхнее — это не океан, и волны могут надвигаться с любой стороны. А если налетит шквал и вас, — она ткнула его пальцем в грудь, — захлестнет волна высотой футов в тридцать?

— Бриджит, можете быть уверены, я буду предельно осторожен. К штормовому морю я привык.

Она всплеснула руками, поражаясь его непонятливости:

— Я вам уже десять раз повторяла: это не море, а озеро. Вы что, не понимаете разницы?

Калами улыбнулся:

— Понимаю. Я понял это в ту ночь, когда приплыл сюда.

— Ладно, если вы пойдете на дно между островом и Бейфилдом — пеняйте на себя!

Поначалу Калами думал, что Бриджит склонна преувеличивать опасность. Но когда он все же отправился в плавание между красным и зеленым островом, которые Бриджит называла Апостолами, то понял, что это были не пустые слова.

В жизни Бриджит то и дело возникали ситуации, которые вытаскивали ее из постели по ночам. И не раз она оказывалась бессильной свидетельницей того, как озеро поглощает человеческие жизни. Однажды, когда Калами взобрался вместе с ней в тесную комнатку на вершине башни и зачарованно наблюдал, как она зажигает огонь в лампе, Бриджит рассказала ему об одном таком случае. В детстве она видела, как корабль пошел ко дну, оттого что сел на мель и его разбило о камни налетевшим штормом. Бриджит говорила, что по-настоящему испугалась лишь тогда, когда поняла, что тут бессилен даже ее отец: он просто стоял под дождем и молился. Бриджит ни разу не взглянула на Калами, пока рассказывала эту историю, и еще долго после этого она задумчиво смотрела на луч маяка, играющий на волнах.

Бриджит постаралась предупредить Калами обо всех возможных опасностях, показала ему маршрут по карте и настояла на том, чтобы он пять раз повторил его. Но, несмотря на все опасения, озеро, которым она так его напугала, оставалось спокойным на протяжении всего пути. Опасность поджидала Калами, когда он приблизился к оживленной набережной Бейфилда. Благодаря воспоминаниям, позаимствованным у Сэма, у Калами имелось некоторое представление о пароходах, но он оказался совершенно не подготовлен к тому, что они такие огромные и их так много. При виде металлических бортов, вздымающихся ввысь над его крошечной посудинкой, он почувствовал себя мелкой рыбешкой, которая пытается проложить себе дорогу сквозь стаю китов.

Но в конце концов он все-таки сумел проскользнуть к причалу и привязать там лодку, после чего направился в портовую контору, чтобы заплатить за стоянку. Специально для этой цели Бриджит дала ему несколько монеток. Калами заметил, что здесь его родной мир и мир Бриджит не слишком-то отличаются друг от друга. Он увидел людей знакомого ему типа: это были мужчины в теплых куртках, заштопанных штанах, с матерчатыми или вязаными шапками на головах. Их одежда казалась ему странной, но обветренные лица и грубые ладони были до боли знакомы, точно так же как интонации, с которыми они обсуждали проблемы ввоза товаров, корабельного бизнеса и вероятных перемен погоды, что предвещал холодный ветер с озера. Таким же знакомым был и мощный запах рыбы и мужского пота, исходивший от этого сборища.

Все детство Калами прошло на острове Туукос, среди таких же людей. Это было до того, как отец записался на службу к одному из изавальтских лордов. Что и говорить, питаться после этого они стали значительно лучше, но ощущение свободы исчезло навсегда.

— Здорово, парни, — добродушно сказал Калами простецким тоном Дэна Форсайта. — Отличный денек.

— Да ну? — процедил один из рыбаков постарше и сплюнул на землю.

Несколько парней помоложе переглянулись и стали подталкивать друг друга локтями. Очевидно, этот ответ не был для них неожиданностью. Как только Калами отошел к окошку кассы, компания тут же вернулась к прерванному разговору.

Кассир, молодой человек в белой рубашке с черными нарукавниками, забрал монетки, нацарапал что-то на клочке бумаги и передал его Калами.

— Спасибо. — Тот запихал бумажку в карман и приветственно помахал молодому человеку ладошкой, но тот уже отвернулся.

— Ты откуда такой будешь? — спросил у Калами один из бездельников помоложе, с чрезвычайно длинной шеей. Она выступала по меньшей мере на три дюйма над высоким воротничком темно-синей куртки. А уши у него торчали так, что казалось, голова, укрепленная на столь неустойчивом шесте, могла ими балансировать.

— С Песчаного. Вот, решил заглянуть. — Калами сунул руки в карманы. Он заметил, что здесь так было принято — если только ты не выстругивал что-нибудь, не втыкал в землю нож и не вертел в руках трубку или леску.

Некоторое время собравшиеся лениво обдумывали это сообщение. Затем один из них, крепкий парень с лицом землистого цвета, вытащил изо рта покрытую сажей трубку, достал из кармана складник и принялся с его помощью вычищать ее, говоря:

— Что-то не видал я тебя в Истбэе.

— А я там и не бывал. — Калами развязно прислонился плечом к стене. — Я пока живу на маяке.

— На маяке?! — Длинношеий выпучил белесые глаза. — Ты что, хочешь сказать, что добился кое-чего от этой старой зануды?

— Ну, не он первый… — добавил человек с резкими, словно вырубленными топором, чертами лица, и многозначительно поправил кепку, нахлобученную на рыжую шевелюру. Поскольку ожидаемой реакции не последовало, он пихнул длинношеего под ребра.

— Ты что, ревнуешь? — с издевкой спросил старший с трубкой, засовывая ножик в карман, а трубку — в рот.

— Не-а, — сказал рыжий. — Он просто до сих пор бесится, что она не поверила, когда он сказал, будто у него не только шея такая длинная. — Он фыркнул. — Да еще предлагал доказать, как я слыхал.

Дружный гогот был прерван чьим-то резким окриком:

— Попридержи-ка язык, Джек Чэппел! — На пристани, в толстой юбке, подоткнутой под пояс передника, стояла торговка рыбой. Один из ее увесистых кулаков упирался в мощное бедро, в другом был зажат веник. — И вы все тоже. Не желаю я больше этого выслушивать.

— Бросьте, миссис Такер, — глубокомысленно произнес старший с трубкой, — парни молодые, дело обычное.

— А коли молодые, так надо хорошенько треснуть им по башкам, чтоб вспомнили, как себя вести. — Она замахнулась на них веником, словно намереваясь осуществить на практике свой принцип воспитания хороших манер, а затем подступила к Калами и ткнула его грязным пальцем в грудь. — А ты что на это скажешь?

Калами отодвинулся от стены и спокойно встретил ее яростный взгляд.

— Я скажу, мэм, что мисс Бриджит — хорошая женщина. Она вытащила меня из воды, когда я тонул, и позволила мне пожить у нее, пока я чинил свою лодку.

— Тогда ладно, — торговка удовлетворенно кивнула и отступила назад, видимо, выражая этим свое уважение. — Может, хоть ты чему-то научишь этих оболтусов.

В довершение ко всему она плюнула под ноги Джеку Чэппелу и длинношеему, закинула веник на плечо и гордо удалилась.

Когда она отошла подальше и уже не могла их услышать, «молодые парни» принялись сдавленно хихикать и качать головами.

— Не обращай внимания, — сказал старший с трубкой. — Она знает, что говорит. Бриджит Ледерли спасла ее парнишку.

— Да она половину города вытащила с того света, — заметил до сих пор молчавший коротышка с блестящими черными глазами. — Это озеро — сущий дьявол, а из-за островов — и того хуже. Побольше бы таких, как эта Ледерли.

Все вокруг задумчиво закивали. Только Джек Чэппел, кажется, опять хотел сморозить какую-то пошлость, но длинношеий вовремя пнул его по лодыжке, и Джек усвоил, что иногда лучше промолчать.

Когда самый старший из этой компании передвинул трубку из одного угла рта в другой и принялся ее шумно посасывать, Калами решил прервать затянувшееся молчание.

— Ну вот что, — поскреб он в затылке. — Я тут по поручению мисс Бриджит. — Он сунул руку обратно в карман и кивнул в сторону материка. — Не скажет ли кто, где мне найти Грэйс Лофтфилд?

— Цыганку Грэйс? — Старший удивленно поднял брови. — Сдалась она тебе… — Он вынул трубку изо рта и, скосив глаза, заглянул внутрь. — У нас о них обеих не говорят.

— А мне-то что с того? — Калами пожал плечами. — Мое дело маленькое — передать письмо и всего делов.

По пронзительному взгляду собеседника Калами видел, что ему страсть как хочется узнать, что это за письмо. Но, видимо, даже его наглость была не безгранична.

Он указал трубкой на широкую улицу, что уходила прямо в глубь материка.

— Вот это — Риттенхаус. Пойдешь по ней до Второй улицы. Там найдешь аптеку. Ее квартира — прямо над ней. Там такой знак висит, с рукой, не пропустишь.

— Надеешься, что там повезет больше? — сострил длинношеий, и вся компания снова расхохоталась.

Калами ухмыльнулся, давая понять, что оценил шутку, и ушел, предоставив своим новоявленным знакомцам и дальше развлекаться догадками и сплетнями.

Если не считать того, что Вторая улица оказалась третьей по счету, у Калами не возникло особых проблем с поиском нужного дома. Аптека была знакома как Сэмюэлю Хансену, так и Дэну Форсайту. Калами не смог прочесть надпись на неимоверно прозрачных окнах, но с помощью чужой памяти он узнал две бутылки — одну с красной жидкостью, другую с зеленой, — что были выставлены на обозрение среди чудесного строя склянок и бутылок из цветного, прозрачного и граненого стекла. Калами не мог оторвать от витрины зачарованного взгляда. Никогда в жизни он не видел столько стекла! Только императорский дворец по большим праздникам украшали цветным стеклом, но этим украшениям было уже не меньше ста лет.

Калами украдкой взглянул вверх и увидел в одном из окон второго этажа большой белый плакат с изображением ладони — так детально прорисованной, словно это была мореходная карта. Это, очевидно, и был тот самый знак, который, если верить человеку с трубкой, нельзя было не заметить.

Калами запомнил расположение окна, после чего отыскал узкую дверь с маленьким окошечком, сквозь которое виднелась скособоченная деревянная лестница. Калами вошел внутрь и поднялся в обшитый панелями холл с единственной узкой полоской истертого ковра на полу.

Как того требовали местные обычаи, Калами снял позаимствованную у Сэмюэля кепку и постучал в облупленную дверь, первую по левой стороне.

— Войдите, — послышался женский голос.

Зажав головной убор под мышкой, Калами повиновался.

Открывшаяся его взгляду комната разительно отличалась от обстановки в жилище Бриджит. В доме на острове соображения практичности преобладали над стремлением к комфорту, и потому жизнь Бриджит проходила среди простых крашеных стен. Здесь же все было буквально забито всевозможными подушечками, коврами и тяжелой мебелью. На массивных полках бесконечными рядами выстроились статуэтки и безделушки, а также множество предметов, которые Калами не смог опознать даже при помощи чужой памяти. Стены были увешаны подробными схемами различных форм рук, голов и глаз. Между ними помещалось несколько черно-белых портретов. Изображенные на них люди куда-то напряженно вглядывались, все они казались мрачными и удивленными. Видно, нарисовавший эти картины художник был не слишком-то жизнерадостным человеком.

Среди этого разнообразия вещей Калами не сразу заметил хозяйку квартиры. Она восседала за покрытым гобеленовой скатертью столом, на котором под складками длинного красного кружева, покоился какой-то круглый предмет. В женщине легко угадывалось сходство с Бриджит. И хотя Калами не мог определить, какого она роста, он заметил, что у нее, как и у Бриджит, крепкие кости, большие глаза и прямой нос. Волосы у нее были светлее, чем у племянницы, но даже в тусклом свете, который с трудом пробивался сквозь тяжелые портьеры, было видно, что кожа у обеих одинаково бледная.

— Доброе утро, мэм. — Приветствие в лучших традициях Дэна Форсайта. — Я…

Грэйс Лофтфилд не дала ему договорить:

— Я знаю, кто вы. — Голос ее был хриплым от бешенства.

— Да? — Калами смущённо скомкал свой головной убор. — Но ведь…

Женщина встала, и Калами увидел, что она еще ниже ростом, чем Бриджит, к тому же тело у нее более рыхлое и слабое. Но когда Грэйс медленно встала из-за стола, он увидел также, что в руке у нее зажата длинная деревянная дубинка.

— Убирайтесь отсюда! — прошипела она.

— Но мисс Бриджит велела мне…

— Тьфу! — Плевок был не настоящий, но звук был похож. — Вы опытный лжец, сэр, но я вас знаю. — Она указала на него дрожащим пальцем. — Вы один из них. Один из тех, кто увез мою сестру.

— Возможно, вы и знаете меня, — возразил Калами, вернувшись к своему нормальному голосу, — но тот, кто увез вашу сестру, давно мертв.

Это заявление нисколько не умерило ярости Грэйс Лофтфилд.

— Моя сестра тоже. Кто бы вы ни были, убирайтесь туда, откуда явились! — Теперь указующий перст был направлен в окно, как будто она предлагала ему выпрыгнуть со второго этажа или улететь. — И оставьте меня и мою племянницу в покое.

Медленно, не отрывая от нее взгляда, Калами покачал головой:

— Не могу.

Рука Грэйс еще крепче сжала рукоять дубинки.

— Вы не посмеете.

— Иначе нельзя, — сказал он твердо. — Она нужна мне.

— Я сказала, убирайтесь! — взвизгнула Грэйс, и ее лицо исказилось от гнева и страха.

— И этого я не могу сделать, потому что вы мне нужны тоже.

Чаша терпения Грэйс переполнилась. Она размахнулась и опустила бы дубинку прямо на череп Калами, если бы тот не увернулся в последний момент. Калами упал на диван, Грэйс ударила снова, но он успел откатиться в сторону. На этот раз Грэйс размахнулась слишком сильно, потеряла равновесие сама и полетела вверх тормашками на диван. Не дав ей опомниться, Калами схватил дубинку и потянул на себя, пытаясь вырвать оружие из ее рук. Грейс лягалась изо всех сил, но ее легкие туфли не могли соперничать с его сапогами. Калами завладел дубинкой, и теперь, тяжело дыша, они стояли лицом к лицу.

— Не желаете присесть? — предложил Калами, указывая на кресло свободной рукой. — Нам многое нужно сказать друг другу.

Взгляд Грэйс метнулся к двери, затем к окну. Ясно было, что она всерьез обдумывает этот рискованный выход, и Калами приготовился пресечь ее маневр. Но она прочитала его мысли так же легко, как он — ее, и, вместо того чтобы бежать, вернулась к своему креслу и рухнула в него.

— Благодарю вас. — Калами не оборачиваясь сбросил несколько подушек, расчищая себе место, и сел на краешек дивана. Дубинка заняла почетное место у него на коленях. — Сударыня, ваша племянница рассказала мне, что вы являетесь тем, что у вас называется «медиум».

— Вам-то что до этого? — Грэйс пригладила волосы, растрепавшиеся во время борьбы.

— Я хочу использовать ваши способности.

Губы Грэйс изогнулись в торжествующей улыбке:

— И напрасно. Вы будете разочарованы, но это не более чем способ заработать на жизнь. Мои сеансы — просто мошенничество и подделка. Я могу показать вам, как это делается, если хотите. Странно, что Бриджит не сообщила вам об этом.

— Она сообщила. — Калами выдержал паузу, чтобы убедиться, что Грейс внимательно его слушает. — Но я думаю, она ошибается.

Некоторое время Грэйс боролась с собой: она то открывала, то вновь закрывала рот, словно не могла решиться ответить. Калами понимал, что, с одной стороны, ей хотелось скрыть свои способности, а с другой — она гордилась ими.

— Я сполна заплачу за ваши услуги, — негромко добавил он. В глазах женщины появился алчный блеск, а на лице опять отразилась внутренняя борьба.

— Сколько? — вырвалось у нее.

В знак доверия Калами отложил дубинку в сторону, правда, подальше от Грэйс, так чтобы при необходимости легко дотянуться до оружия.

— Я отплачу вам той же монетой, — ответил он. — Я тоже кое-что умею. Наверняка у вас есть какое-нибудь желание, которое нельзя выполнить традиционными способами.

Грэйс отвела глаза и закусила губу. Калами не торопил ее с решением. В магии, как и во многих других делах, гораздо надежнее полагаться на добровольного помощника.

Калами наблюдал, как Грэйс в раздумье поглаживает подлокотник. В этой руке было слишком много плоти, и кожа на ней уже начала обвисать старческими складками. Калами наклонился вперед:

— Вы ведь знаете, что я могу сделать то, что обещаю. Вы видели это, не так ли?

Грэйс ничего не ответила, но ее рука еще быстрее заерзала по подлокотнику, как будто она пыталась стереть что-то с ладони. Калами медленно поднялся. Он обошел маленький столик и склонился над креслом.

— Вы тревожитесь за племянницу, потому что у вас доброе сердце. — Он коснулся руки Грэйс, останавливая ее беспокойное движение. — Вы знаете, что не по своей вине она стала здесь изгоем и у нее нет ни друзей, ни семьи. Я хочу помочь ей, отвезти ее туда, где ее будут почитать, а не презирать.

Он взял ее руку и сжал в своих ладонях:

— Но прежде чем я смогу помочь ей, вы должны помочь мне.

Его слова почти убедили Грэйс. Лицо ее смягчилось, и она не пыталась отдернуть руку. И все же голос ее прозвучал сердито:

— Но один из вас пришел и отнял у меня сестру.

Калами осталось разрушить последний бастион.

— Нет, Грэйс, — ласково сказал он. — Вашу сестру отняли родовые муки. Такое могло случиться с кем угодно. Вы не должны винить в этом нас.

Грэйс строго посмотрела на него, но он молчал, склонив голову набок и глядя ей в глаза. Калами ясно видел, что она взвешивает все за и против на весах своей души, тщательно и скрупулезно, как человек, которому в жизни приходилось принимать слишком много тяжелых решений. В этот миг она была очень похожа на вдовствующую императрицу.

Затем Грэйс отняла руку и положила ее на колени, накрыв сверху другой рукой.

— Хорошо. Чего вы от меня хотите?

Калами поднялся. Он облегченно улыбнулся, надеясь, что Грэйс воспримет это как свидетельство благодарности. Конечно, заставить ее повиноваться при необходимости можно было. Но кто знает, хватило бы у него после этого сил на то, чтобы связаться со своим миром.

Калами вытащил из-под рубашки кожаный мешочек и достал из него нефритовое кольцо в виде дракона, кусающего собственный хвост.

— Мне нужно, чтобы вы нашли того, кому принадлежит вот это.

Грэйс взяла кольцо двумя пальцами и подняла его повыше, чтобы блики света заиграли на блестящей поверхности камня. С видом знатока она повертела кольцо между пальцами, словно оценивала его стоимость.

— Мне потребуется полная тишина, — ворчливо предупредила Грэйс, зажав кольцо в кулаке.

Калами кивнул и поставил одно из засаленных кресел с обивкой из конского волоса за столик напротив нее.

Грэйс сняла красное кружево с предмета в центре стола. Это был шар из голубого прозрачного стекла.

— У вас тоже есть глаза, — заявила она, скомкала кружево и отложила в сторону. — Может, вы тоже что-нибудь увидите.

Калами снова кивнул. Он уже чувствовал, что все эти приготовления против воли завораживают его. Что она станет делать, эта женщина? Все это совершенно не походило на то, к чему привык Калами. Ясновидение Бриджит было непрошеным и невольным даром. Каким образом Грэйс собирается сделать это осознанно?

— Дайте мне руку, — сказала она, протягивая ладонь.

Калами подал ей руку, и Грэйс ее крепко сжала. Ладонь у нее была мягкая и сухая, но на пальцах были мозоли — как знак того, что ей действительно приходилось что-то делать. Некоторое время она просто вглядывалась в стекло, удерживая руку Калами с одной стороны шара, а кольцо — с другой. Ничего не происходило. Калами так и подмывало сменить позу или задать какой-нибудь вопрос, но он пересиливал себя. В этой женщине была сила, и она знала, как с ней обращаться. Так что оставалось только набраться терпения и ждать.

Стоило Калами об этом подумать, как в комнате повеяло холодом. Поток воздуха коснулся его лодыжек и приподнял кружевную занавеску за спиной Грэйс. Ее голова наклонилась вперед, зрачки расширились. Калами старательно вглядывался в голубое стекло, но не видел ничего, кроме искривленного отражения комнаты.

— Смотри… — Грэйс прижала его ладонь к гладкой поверхности шара. — Я вижу человека. Он идет по коридору из цветного дерева. Его одежда из шелка, она переливается тысячами оттенков. Кто-то шил это платье многие годы. Оно и его, и не его. Многие носили это платье до него, и многие будут носить после… Но именно оно делает его тем, кто он есть. Смотри!

Ее рука прижалась к шару, другая сжала кольцо так крепко, что побелели суставы. Калами почувствовал, как его охватывает ощущение незнакомого волшебства. Без всякого плетения, без колдовства, без видимых усилий эта женщина может видеть сквозь миры. Здесь, где чужаку так трудно удержать энергию, она сама щедро льется в руки детей этого мира. Что же произошло с этой семьей? Что оставило после себя такие дары?

Грэйс всматривалась в отдаленную сцену, которая разыгрывалась перед ней. Глаза ее возбужденно блестели.

— Его кожа покрыта татуировками, такими же пестрыми, как его платье. Все ветры мира запечатлены на его лице, а на руках у него драконы. Это для того, чтобы сделать его тем, кто он есть сейчас, и скрыть то, кем он был раньше. Он стар, очень стар, но он собирается встретиться с теми, кто еще старше, а самого старшего среди них нет. Он далеко, он в заточении. Нет, не он, а тот, кем он стал. — Она в замешательстве наморщила лоб, пытаясь понять.

Калами судорожно сглотнул. Только бы она не отвлеклась и не потеряла связь…

— Это Министр Воздуха. Вы можете с ним говорить?

Грэйс, казалось, не слышала. Все ее внимание было обращено к шару.

— Он оборачивается. Поднимает голову. Он чувствует, что за ним наблюдают. Он поднимает руку. На ней столько цветных рисунков. Драконы и ветер свиваются вместе, когда он шевелит рукой. Они свиваются и вновь разделяются. Они зовут, зовут…

Грэйс повалилась на стол, глаза ее закатились, челюсть отвисла. Потом она внезапно выпрямилась, как будто кто-то дернул ее за волосы. Все ее тело было напряжено, глаза бессмысленно вытаращены.

— Кто ты? — челюсть Грэйс задвигалась вверх-вниз, не совпадая с речью, как у марионетки. Губы застыли в мертвецком оскале, но из горла исходил знакомый голос. Не голос Грэйс, а глубокий, мягкий голос Тауна Чи-Тханха, Министра Воздуха, одного из Девяти Старцев Хун-Це.

Калами стоило немалых трудов говорить спокойно. Чи-Тханху незачем знать о том, что здесь произошло нечто поразительное.

— Я Вэлин Калами, Вечный Чи-Тханх.

— Я ощущаю тебя не как Вэлина Калами. — В голосе Чи-Тханха не слышалось огорчения, это была простая констатация факта.

— Я вынужден был воспользоваться помощью посредника, так как нахожусь от вас дальше, чем обычно.

Голова Грэйс дернулась в сторону в нелепой имитации движения Чи-Тханха, которое он имел обыкновение совершать, задумавшись о чем-нибудь.

— Любопытно. Тогда ты простишь меня, если я попрошу тебя предъявить доказательства твоей личности.

— Вечный Чи-Тханх, я был бы крайне разочарован, если бы вы этого не сделали. Вы нашли голос моего посредника, можете ли вы найти его глаза?

Голова Грэйс дернулась вновь и приняла нормальное положение, а зубы несколько раз клацнули, пока ее рот открывался и закрывался, повинуясь далекой воле Чи-Тханха. В зеленых глазах Грэйс мелькнула вспышка сознания, а затем, медленно, словно при обмороке, глазные яблоки закатились вверх, так что радужная оболочка исчезла, остались только белки.

— Я видел тебя, Вэлин Калами. — Подбородок Грэйс откинулся, язык свесился между зубов, но голос продолжал звучать, словно на сеансе чревовещателя. — Ты очень далеко от дома.

Калами ответил не сразу. Ему потребовалось время, чтобы совладать с тошнотой, которая подступала к горлу при взгляде на Грэйс.

— Я здесь по поручению вдовствующей императрицы.

Челюсть Грэйс отпала, чтобы испустить долгий вздох Чи-Тханха.

— Ах вот как. Из твоего последнего послания я сделал вывод, что эта поездка не продлится долго.

— Скоро она завершится, — заверил Калами. — Я нашел то, что искал.

— Выяснил ли ты, насколько это существо опасно для наших планов?

Калами кивнул.

— Оно могущественно, но совершенно не обучено и не имеет понятия о своем истинном происхождении. В течение нескольких месяцев я смогу полностью держать его под контролем, поскольку оно не будет понимать язык и обычаи Изавальты. Затем я подведу его к правильному пониманию того, что происходит.

Тело Грэйс наклонилось вперед, белки глаз поблескивали в тусклом свете.

— Оно несет в себе слишком много силы, слишком много выгоды. Лучше бы ему вообще не попадать в Изавальту.

— Вечный Чи-Тханх, — Калами постарался вложить в этот титул максимум покорности, — вы должны понять, что без этой силы я не смогу оберегать Сердце Мира от созданной вами же угрозы.

— Ты забываешь о том, что пленница императрицы призвана защищать Хун-Це. — Голова Грэйс отрицательно закачалась из стороны в сторону. — Она не опасна для нас.

— Вы уверены? — Калами задал вопрос не сразу, чтобы Чи-Тханх хорошенько подумал. — Медеан нашла способ посадить ее в клетку. Кто знает, возможно, придет день, и она сможет направить ее против вас?

Впервые Калами услышал раздражение в голосе Чи-Тханха:

— Мы говорим об одной из величайших сил мира. И ты думаешь, что какая-то императрица способна изменить саму природу этой силы?

Калами вдруг подумал о том, как, должно быть, устал Чи-Тханх. Почти тридцать лет назад Девять Старцев, самые могущественные маги в этом мире, создали великое заклятье, но лишь для того, чтобы увидеть, как оно потерпело полнейшее поражение. И словно этого унижения было недостаточно, древнейшая империя Хун-Це стала заложницей женщины, еще почти девочки. Сколько часов Чи-Тханх провел в размышлениях, пытаясь найти выход из этой ловушки! И сколько часов провели Девять Старцев в спорах, пытаясь убедить друг друга, что самое худшее не может произойти.

Калами продолжал, тщательно подбирая слова:

— Я спрашиваю, уверены ли вы в самой ее сути? Да, это одна из величайших сил, но это еще и птица в клетке, это еще и перепуганный старик. Вы сами многолики и понимаете, что это значит.

В этом была извечная угроза. Императрица была беспощадна в своем стремлении к государственной безопасности. Не исключено, что она могла презреть собственную безопасность и все мыслимые пределы благоразумия ради того, чтобы защитить границы империи.

Голова Грэйс безвольно качнулась влево, потом вправо.

— Когда? — выпалила она и клацнула зубами. Калами мысленно улыбнулся.

— К весне. Когда начнут таять снега и с рек сойдет лед.

— Я сообщу тем, кто должен знать.

— Я буду держать вас в курсе.

Голова Грэйс дернулась вверх, а потом вниз — этот жест, видимо, должен был выражать согласие Чи-Тханха. У Калами мелькнула мысль о том, что Грэйс, вероятно, тоже устала и эти чуждые ей движения наверняка болезненны для ее собственного тела. Что ж, даже если это правда, отпускать ее рановато. Нужно задать еще несколько вопросов.

— Вечный Чи-Тханх, могу я узнать, как здоровье моей дочери?

Лицо Грэйс скривилось. Быть может, эта гримаса означала одобрительную улыбку Чи-Тханха. А быть может, и нет.

— Она быстро растет и делает успехи в науках. Ее способности к изучению звезд и планет, а также разного рода предзнаменований просто поразительны для такой маленькой девочки.

«И она поразит вас еще больше, когда вырастет».

— Не будете ли вы так любезны сообщить ей о том, что мы беседовали с вами? А также передать, что я благословляю ее и напоминаю, чтобы она была хорошей девочкой и слушалась своих учителей и покровителей.

— Сочту за честь передать ей это послание. — Тело Грэйс наклонилось вперед, не сгибаясь в позвоночнике. — Буду ждать вашего следующего сообщения.

Невидимые нити, управлявшие Грэйс, разом оборвались, и Калами не успел подхватить ее тело, прежде чем оно рухнуло на стол. Резко запахло мочой, и Калами понял, что Грэйс потеряла контроль не только над своим сознанием.

Подавив в себе брезгливость, Калами подхватил Грэйс под мышки и оттащил за кружевную занавеску. Как он и предполагал, обстановка задних комнат оказалась менее загадочной и более пригодной для повседневной жизни. Калами положил Грэйс на кровать с медной спинкой и накрыл вязаным покрывалом. Затем он осторожно заглянул ей в рот — убедиться, что она не прикусила язык, и взбил повыше подушки под ее головой, чтобы она ненароком не проглотила его.

Полка над фарфоровым умывальником была уставлена всевозможными бутылочками и коробочками. Квадратная бутылка из прозрачного стекла показалась ему, а точнее, Дэну Форсайту, знакомой. Калами вытащил пробку, понюхал янтарную жидкость и понял, что это какой-то крепкий спиртной напиток. Обернувшись к Грэйс, он стал тонкой струйкой вливать содержимое бутылки ей в горло, до тех пор пока она не закашлялась и не открыла глаза.

— Хватит, — простонала она.

Калами отступил назад, чтобы Грэйс могла сесть. По тому, как покраснело и скривилось ее лицо, Калами понял, что Грэйс уже почувствовала под собой сырость. Скорее всего, сейчас она мечтает только об одном: чтобы он поскорее убрался. Но Калами не мог уйти, не исполнив обещанного.

Грэйс потерла виски и прочистила горло.

— Я ничего не помню, — хрипло сказала она, разглядывая покрывало на своих коленях. — Кажется, вы получили то, что хотели?

— Да. И я обещал заплатить вам. Назовите вашу цену.

Грэйс наблюдала за своими грубоватыми пальцами: как они перебирают полосатое покрывало и вытаскивают из него крошечные пушинки — из розовой полоски, затем из красной, потом опять из розовой…

— Просто… позаботьтесь о Бриджит. Обещайте, что вы будете ее беречь. — Она подняла глаза: в них стояли слезы. — Знаете, о ней некому было заботиться с тех пор, как умер ее отец.

«Ты прекрасно знаешь, что это полностью твоя вина, но однако же ни разу ты не снизошла до того, чтобы помочь ей».

— Я буду помогать ей, насколько это будет в моих силах, и защищать ее, насколько она сама мне это позволит. Клянусь прахом и именами моих предков.

— Боюсь, вам придется несладко. Бриджит такая упрямая. — Грэйс отвернулась лицом к стене и стала наматывать кончик покрывала на палец. — А теперь вам лучше уйти.

Калами оставил ее в спальне, а сам вернулся в гостиную за кольцом Чи-Тханха и не услышал всхлипываний женщины, которая плакала над собственной слабостью.

Итак, все послания отправлены, все обещания даны. Игра разыграна и движется к финалу. На игровом поле не хватало только одной фигуры — Бриджит.

Калами вышел из дома и направился обратно к набережной, чтобы там сесть в свою лодку и отплыть на Песчаный остров. Он шагал, не глядя по сторонам, и не видел, что с голой ветки дуба за ним наблюдает ворон.

Глава 6

Сеновал, конечно, не самое роскошное место для ночлега, но если стены крепкие, в нем по крайней мере сухо и тепло. Всем актерам театра масок, в том числе и новичку, который щедро заплатил за право присоединиться к труппе Темира, доводилось засыпать в постелях куда более жестких и холодных. Так что никто и не подумал жаловаться, когда управляющий имением лорд-мастера Храбана показал актерам, где можно до утра оставить пожитки, разместить мулов и улечься самим.

От запахов сена, тел животных и людей в сарае стоял тяжелый дух. По полу туда-сюда сновали мыши, занятые своими делами, нисколько не смущаясь присутствием гостей, которые, тем паче, уже давным-давно спали. Мудрая старая крыса наблюдала за этой мирной сценой, словно и не догадываясь о том, что из своего укрытия за ней следит серый кот.

Единственным сторонним свидетелем этого небольшого представления был старый ворон, восседающий на центральной балке под потолком сарая. Он взъерошил перья и наклонил голову набок, когда один из актеров заворочался на сеновале. Кожа у этого человека была смуглая, а волосы заплетены в сотни разнообразных косичек. Ворону достаточно было взглянуть на него и услышать ритм его сердца и дыхания, чтобы убедиться, что это Сакра.

Вслед за этим ритмом он пролетел полмира, ибо у него для Сакры были вести.

Крыса наконец решилась пуститься в опасный путь к своему жилищу. Усы у кота дрогнули, и он бросился за ней, но та успела скрыться во тьме норы. Кто-то из актеров всхрапнул, причмокнул губами и поглубже закопался в сено.

Ворон расправил крылья, сорвался с балки и плавно опустился рядом с полотняной сумой, которая служила Сакре подушкой. Птица взглянула на человека сначала одним глазом, потом другим, словно хотела удостовериться, что он действительно спит.

Удовлетворившись осмотром, ворон просунул блестящий клюв в ухо спящему человеку и вытащил оттуда серую пушинку, похожую на обрывок облака или клочок мягкой шерсти. Зажав в клюве частичку тела Сакры, ворон поднялся ввысь, не обращая внимания ни на крышу, ни на стены, и исчез в морозной тьме.


— Я запираю маяк на зиму девятого числа. С этого дня распорядителем моего счета становится миссис Идуна Хансен. Пожалуйста, выпишите чек на ту сумму, что останется к тому времени у меня на счету, на ее имя и пошлите вот по этому адресу. — Бриджит подвинула листочек бумаги к мистеру Шварцу.

За стенами маленького кабинета обычная банковская жизнь шла своим чередом. Но приглушенная деловитость этой жизни сюда не проникала — разве что пробегающий мимо клерк заглянет в открытую дверь.

— Как жаль, что вы закрываете ваш счет, мисс Ледерли.

Мистер Шварц был худым и абсолютно лысым человеком. Словно для того, чтобы возместить потерю шевелюры, он отрастил непомерно длинные обвисшие усы, за которыми полностью скрывался его рот.

— Нам всегда было приятно работать с вами, так же как и с вашим отцом. — На мгновение клерк встретился взглядом с Бриджит, прежде чем уткнуться в свой блокнот и записать ее инструкции.

— Спасибо, — ответила Бриджит. — Но мне предложили новую работу в Мадисоне, и я согласилась. Как только устроюсь, вышлю вам свой новый адрес, чтобы вы могли связаться со мной.

Всю дорогу от острова Бриджит репетировала эту фразу, но сейчас она прозвучала даже чересчур естественно.

«Наверное, это потому, что ложь намного правдоподобнее, чем правда».

— Ну вот и все, мистер Шварц. — Бриджит собрала банкноты и монеты, которые должны были теперь составить ее средства к существованию, и встала.

— Что ж, буду ждать вашего письма. — Мистер Шварц тоже поднялся и протянул ей руку. — Удачи вам в Мадисоне, мисс Ледерли.

— Спасибо. — Бриджит пожала протянутую руку и тут же выпустила ее, стараясь не глядеть клерку в глаза. Она не нуждалась больше в добром отношении жителей Бейфилда. Слишком поздно. Сегодня она будет лгать людям столько, сколько потребуется, чтобы побыстрее уладить свои дела и навсегда покинуть этот город.

На улице ноябрьский воздух казался еще холоднее из-за яростных порывов ветра. Зима решительно заявляла свои права на остаток года, хотя снега пока было совсем мало. Лишь тонкий белый налет припорошил мостовую, а небо над головой было морозно-голубым и почти без облаков.

Бриджит до сих пор пребывала в нерешительности по поводу завершения своих дел в Бейфилде. В конце концов понятно, что ее обман раскроется, как только девятого числа Фрэнсис Блачард приплывет на маяк на своем буксире и обнаружит, что Бриджит исчезла. И тогда пойдут разговоры. Господи, сколько же будет разговоров…

Плохо и то, что из-за денег эти разговоры коснутся миссис Хансен. Бриджит очень надеялась, что в банке ее экономке не станут препятствовать в получении оставленной суммы. Мистер Шварц был человек порядочный и никогда не выказывал нежелания иметь дело с Бриджит. Разумеется, он проследит, чтобы ее просьба была удовлетворена.

Значит, осталось уладить только два дела.

Улица Риттенхаус, как обычно, кишела народом. И пешеходы, и извозчики — все старались укутаться потеплее. Несмотря на шерстяные чулки, перчатки и две шали, Бриджит пришлось ускорить шаг, чтобы хоть немного согреться. Во всяком случае она убеждала себя, что это холод вынудил ее так торопливо пройти мимо аптеки, а отнюдь не опасение столкнуться с тетей Грэйс и еще раз услышать ее «предсказания». И уж конечно, эта спешка не была вызвана сомнениями в том, что еще предстояло сделать.

Бриджит вдруг ужасно захотелось, чтобы Калами… Вэлин был сейчас рядом. Она никак не могла привыкнуть к тому, что они договорились называть друг друга по имени. Однако это был единственный способ убедить Калами не называть ее «госпожой». Он, в свою очередь, признался, что не в восторге от обращения «мистер», а Бриджит, естественно, не собиралась величать его «лордом-чародеем» в присутствии миссис Хансен и Сэмюэля. Так что это был компромисс.

Когда Вэлин описывал ей те края, откуда прибыл, предстоящее путешествие казалось Бриджит таким же обычным делом, как поездка в Мадисон или Чикаго. Но теперь, когда она осталась одна, среди шума и толчеи городских улиц, над которыми разносился звон церковных колоколов, вся эта затея предстала перед ней в самом нелепом виде. Даже то, что она углядела в мамином зеркале, сейчас казалось ей болезненной галлюцинацией, вызванной переутомлением. Ну разумеется, все это не более чем фантазии старой зануды, у которой от одиночества помутился разум.

Стиснув зубы, Бриджит продолжала свой путь. У Церкви Христа она замедлила шаг. Дорожка перед храмом была расчищена от свежевыпавшего снега. «Значит,мистер Симмонс, скорее всего, в церкви, — подумала Бриджит, — и можно будет избежать мучительной встречи с его женой».

Она взошла на крыльцо и потянула на себя ручку двери. Та отворилась, и из-за нее послышались два приглушенных голоса, один из которых принадлежал мистеру Симмонсу.

Бриджит поспешила закрыть дверь, но было поздно. Мистер Симмонс уже обернулся и заметил ее. Он сразу поднялся со скамьи, где происходила его доверительная беседа с какой-то белокурой женщиной. Бриджит вздрогнула, приняв ее за тетю Грэйс. Но в этот момент женщина обернулась, и Бриджит увидела широкий нос и тройной подбородок миссис Нильсен, вдовы, содержавшей пансионат, где Бриджит проводила каждую зиму.

— Извините, — сказала Бриджит и попятилась назад.

— Нет-нет, мисс Ледерли, — торопливо сказал мистер Симмонс. — Какая приятная неожиданность. Не хотите ли к нам присоединиться?

Он жестом указал на соседнюю скамью.

Бриджит нахмурилась, но приглашение все же приняла и, на ходу снимая перчатки и шаль, вошла в чистенькое, выкрашенное синей краской помещение церкви. Ряды деревянных скамей и резной клирос содержались в такой же изумительной чистоте, что и позолоченный алтарь, над которым сияли три маленьких витражных оконца. Несмотря на холод, это место было гостеприимно, как всегда.

— Бриджит, дорогая! — Миссис Нильсен, тяжело отдуваясь, встала со скамьи и взяла Бриджит за руки. — Как я рада тебя видеть! Мы с мистером Симмонсом как раз говорили о тебе.

— Неужели? — Возникшее было ощущение дружеского гостеприимства тут же пропало. Бриджит присела на краешек скамьи, приготовившись сбежать, как только подвернется подходящий момент. Однако миссис Нильсен не спешила выпускать ее ладони из плена и, кроме того, уселась рядом.

— Миссис Нильсен рассказала мне, что она очень тревожится за вас. Что она не знает, как подойти к этому делу… — издалека начал мистер Симмонс, садясь на свое место.

Губы Бриджит сжались в тонкую линию. Она вынула ладонь из рук миссис Нильсен.

— О чем это вы?

— Ну же, Бриджит, нехорошо с твоей стороны сердиться на меня, — категорично заявила миссис Нильсен и кротко сложила руки на коленях. — Ты собираешься уехать из города с этим человеком и хочешь, чтобы я не беспокоилась?

Бриджит, однако, была не в том состоянии, чтобы выслушивать проповеди.

— Если вы беспокоитесь о том, что вас не касается…

— Чепуха, — отрезала миссис Нильсен. — Ты живешь у меня вот уже семь лет. Я знала твою мать. Я же вижу, что с тобой что-то происходит, и я беспокоюсь. — Она легонько постучала пальцем по коленке Бриджит. — Ты хорошая девушка, и многие в городе обязаны тебе за то, что ты сделала, даже если некоторые и не спешат это признавать. Не могу же я сидеть и смотреть, — на этот раз тычок в колено был довольно чувствительным, даже сквозь фланелевые рейтузы, — как ты совершаешь ужасную ошибку. А все потому, что ты слишком упряма и не хочешь простить тех, кто был к тебе несправедлив.

Бриджит почувствовала, что у нее горят щеки. Может быть, она права? Нет, нет, это неправда.

— Я еду в Мадисон, миссис Нильсен, — сказала она. — Я нашла новую работу. Вот и все.

— Так значит, вы не собираетесь уехать вместе с мистером Форсайтом? — тихо спросил мистер Симмонс.

— Собираюсь или нет — это моя забота. — Бриджит вздернула подбородок и устремила жесткий взгляд на священника, ясно давая понять, что дальнейшие расспросы не приветствуются.

Однако мистера Симмонса не так-то просто было заставить отступить. Его ладони, покоившиеся на коленях, крепко сжались.

— Мисс Ледерли, прошу вас. Мы с вами всегда были друзьями, и вы знаете, что я желаю вам только добра. — На лице священника появилось знакомое выражение искренней серьезности, и у Бриджит сжалось сердце. Она не могла больше здесь находиться. Не могла слышать все это. Не могла врать этому человеку, который действительно всегда был так добр к ней. — Согласен, мистер Форсайт кажется порядочным человеком, но проделать весь путь до Мэдисона вдвоем, без провожатых…

Миссис Нильсен, видно, устала дожидаться, пока священник обходными путями доберется до цели.

— Девочка моя, он не стоит того, чтобы опять разбивать себе сердце, — заявила она. — И уж во всяком случае он не стоит твоего позора.

Бриджит вскочила. С нее хватит! С какой стати она должна сидеть и выслушивать все это? Пусть думают, что хотят. Все равно нельзя сказать правду.

Она порылась в карманах и достала оттуда свернутые в трубочку купюры.

— Мистер Симмонс, я хочу пожертвовать это церкви. — Она протянула ему деньги. — Тут немного, но мне хотелось отблагодарить вас за вашу доброту, и я надеялась, что вы присмотрите за могилами моих родителей и моей… моей семьи.

Мистер Симмонс поднял на нее грустные глаза:

— Прошу вас, мисс Ледерли, прислушайтесь к совету миссис Нильсен. Под угрозой ваша будущность, ваше счастье.

— Подумай хорошенько, Бриджит, — вторила ему миссис Нильсен.

— Я прекрасно расслышала все, что вы оба говорили, — отвечала Бриджит. — Мистер Симмонс, вы выполните мою просьбу?

— Да, конечно, если вы все-таки решились… — Он стиснул банкноты в пальцах. — Да хранит тебя Господь, Бриджит Ледерли.

— Спасибо, — прошептала она. К горлу подступили слезы, и она стремглав выбежала из церкви.

Вновь оказавшись под лучами зимнего солнца, Бриджит полной грудью вдохнула морозный воздух, чтобы прийти в себя.

Трясущимися руками она натянула перчатки и накинула на плечи шаль, спасаясь от колючего холода.

И куда только делась вся ее решимость! Бриджит бросило в дрожь от одной мысли о возвращении на остров, где, заканчивая кропотливую штопку паруса, ее дожидается… Вэлин.

«Это всеголишь нервы» , — сказала она себе и быстро зашагала по улице. Меньше всего ей хотелось, чтобы мистер Симмонс или миссис Нильсен догнали ее и принялись снова вправлять ей мозги.

«Это ведь не пустячное дело. И сомневаться в моем положении — вполне естественно. Даже если б я и впрямь уезжала всего лишь в Мадисон, и то, наверное, вся испереживалась бы».

Однако, несмотря на все эти размышления, Бриджит по-прежнему била дрожь, и не только от холода.

«Я должна довести это дело до конца. — Она потуже закуталась в шаль. — И я это сделаю».

Самое трудное было еще впереди. Бриджит свернула на Вашингтон-авеню, что вела на кладбищенский холм. Последнее, что оставалось — попрощаться с родными могилами.

«Если я смогу преодолеть это, все будет позади. Что бы я ни делала тогда, это будет касаться только меня одной».

Земля на кладбище замерзла и стала тверже присыпанных снегом гранитных обелисков. Снег выстилал мягким покровом вырытые заранее, но еще пустые могилы, скапливался в маленькие сугробы с подветренной стороны памятников. Бриджит поспешно прошла мимо всех этих камней, стараясь не смотреть на них и не обращать внимания на тупую боль в груди.

На краю кладбища, под голыми деревьями, она нашла могилы своих близких. Мерзлая трава проглядывала сквозь тонкий слой снега. Изо всех сил стараясь не расплакаться, Бриджит наклонилась и смахнула снег, который скопился в резных углублениях букв. Эверет Ледерли. Ингрид Ледерли. Анна Кьости.

Анна. Мама. Папа.

«Поймите меня. Ну пожалуйста, поймите! Он предлагает мне настоящую жизнь! И ответы. У меня накопилось столько вопросов, и я должна хотя бы попытаться найти ответы на них».

Камни молчали.

— Вы всегда будете в моем сердце, — сказала Бриджит. — Но я не могу остаться здесь еще на одну зиму. Я просто не переживу ее.

Тишина. И только скрип ветвей над головой. Бриджит охватило странное чувство оцепенения — неопределенное, необъяснимое и невыносимое.

— Мама, ты же приходила ко мне. Ты хотела, чтобы я уехала. Ты показала мне… Я уверена, что ты этого хотела.

Но и это не принесло облегчения. Вокруг были только холод и тишина, запах снега и терпеливые, скорбные камни.

Бриджит почувствовала, что задыхается — словно мороз парализовал легкие, а ноги вросли в промерзшую землю. Бриджит не могла пошевелиться, не могла ни о чем думать и не могла уйти. Как она может уйти?! Что она делает? Ее место здесь, рядом с этими могилами. Слезы хлынули у нее из глаз и потекли по щекам, а она не могла даже поднять руку, чтобы стереть их. Как она могла даже подумать о том, чтобы покинуть эти могилы?

— Погодите, — прошептала Бриджит камням. Порыв холодного ветра превратил слезы на ее щеках в льдинки. — Почему вы так со мной поступаете?

— Потому что именно мертвецы держат нас крепче всего.

Бриджит испуганно вздрогнула. Ее легкие вдруг расправились и задышали, а руки прижались к щекам, согревая мокрую от слез кожу.

— Кто здесь? — Она обернулась вокруг и оглядела кладбище. Ни движения, ни тени.

— Я.

Голос доносился у Бриджит из-за спины. Она обернулась опять и вгляделась в рощицу, служившую кладбищу оградой. Среди серо-коричневых стволов стоял человек. У него была смуглая кожа и фантастический наряд из красного и зеленого шелка. Огромный черный ворон сгорбился у человека на плече и с любопытством поглядывал на Бриджит блестящим глазом.

Бриджит окинула незнакомца стальным взглядом. Это еще что за персонаж? Какой-то клоун… Как он посмел шпионить за ней? Как он посмел…

И тут Бриджит заметила: несмотря на то, что солнце светит по-зимнему ярко, незнакомец не отбрасывает тени. Ее взгляд снова скользнул по лицу клоуна, и только теперь она увидела, что у него нет глаз. Одни лишь темные впадины над высокими скулами.

Пальцы Бриджит судорожно вцепились в передник.

— Вы привидение?

Незнакомец надолго задумался, затем откликнулся:

— Еще нет.

Бриджит нахмурилась, страх уступил место раздражению.

— Тогда кто ты?

Последовала еще более длительная пауза. Широкие брови призрака напряженно сдвинулись, словно он пытался вспомнить нужное слово.

— Сон, — ответил он наконец.

Глаза Бриджит удивленно расширились.

— Но я ведь не сплю.

— А я сплю.

Бриджит не могла понять, почему она нисколько не боится. Даже по меркам теперешней ее жизни это было весьма странное явление. Однако страх отказывался возвращаться. Быть может, потому, что этот человек, этот сон наяву, был не менее смущен, чем она сама. Ворон, чистивший перышки у него на плече, казался намного спокойнее. А быть может, потому, что морщинистое лицо призрака показалось Бриджит знакомым. Оно затрагивало какую-то струну в ее памяти, вызывая ощущение, что где-то она уже видела это лицо, причем совсем недавно.

Бриджит встряхнула головой.

— Ладно, мистер Сон, чего же вы хотите?

— Видеть вас, — просто ответил он, как будто это было самое очевидное желание.

— Вы меня увидели. Что дальше?

— Не знаю. — Призрак наморщил брови еще сильнее.

Налетел колючий ветер, от порывов которого закачались ветки деревьев, но ни один из лоскутков шелкового одеяния «знакомого незнакомца» даже не шелохнулся.

— Я думаю… — Человек-сон вгляделся в нее, словно пытаясь разглядеть сквозь густой туман, но глаз у него по-прежнему не было. — Я думаю, что хочу попросить вас держаться подальше.

— От чего? — Бриджит начала зябко приплясывать на месте. Мороз щипал уши и пальцы, а ее беспокойство становилось все сильнее. — И от кого?

— От моей госпожи. От Изавальты.

Бриджит озарила догадка. Теперь она точно знала, где ей доводилось видеть этого человека — в мамином серебряном зеркале.

— Сакра. Ты — Сакра.

Но Сакра, казалось, не слышал ее. Некоторое время его рот беззвучно шевелился, лицо исказилось от напряжения.

— …он использует вас, — услышала Бриджит наконец. — Дайте ему волю, и он вас погубит.

Бриджит, притопывая, переступала с ноги на ногу, чтобы вернуть ступням чувствительность. Было ужасно холодно. Слишком холодно. Даже для этого времени года.

— Если ты пытаешься меня напугать, то попытка довольно слабая.

«Тут скорее мороза испугаешься, чем каких-то призрачных угроз». Бриджит опять нахмурилась. И откуда взялась эта уверенность?

— Нет. Я хочу не напугать, а предупредить вас. Я думаю… — Пальцы привидения ловили воздух, словно бы в надежде выхватить нужные слова прямо из эфира. — Думаю, вы можете принести мне добро, но я должен вас предупредить. Не я один не хочу, чтобы вы оказались в Изавальте. Есть много других сил, и все они могущественнее, чем я.

Бриджит не знала, что и сказать. Этот призрак был врагом Калами, великим магом. Но когда он вот так стоял перед ней — смущенный, как ребенок, и зыбкий, словно забытое сновидение…

— Я не желаю больше этого слушать, — заявила Бриджит, отчаянно кутаясь в шаль.

— Она приносит холод, она владеет костями, — непонятно сказал человек-сон, и тени стали глубже в дырах, где должны были быть глаза. — Она владеет и вами, по праву крови, и тоже хочет, чтобы вы были далеко, чтобы ее хватка на земле не ослабла.

Холод и смятение завладели всем существом Бриджит.

— Хватит! — закричала она. — Убирайся! Уходи!

Рука Бриджит взметнулась в воздухе, тщетно пытаясь нанести удар бесплотному духу. Добилась она лишь того, что ворон поднял голову и пристально взглянул на нее, и в этот миг Бриджит почувствовала, что за глазами-бусинками скрывается не птичий ум. Ворон резко каркнул, будто засмеялся хриплым смехом, и расправил крылья. Потом птица взмыла в воздух, а человек исчез.

Бриджит потрясла головой, не понимая, что произошло. Все было так внезапно… Ее била жестокая дрожь — от холода, от шока, от всего разнообразия эмоций, которые слишком долго было бы перечислять…

Смешно. Это просто смешно. Нет, хуже — это безумие! Нужно остановиться, сейчас же. Она просто сошла с ума, когда согласилась на предложение Калами. Все, что произошло после этого… Нет, это невозможно. Нужно вернуться в банк и отменить там свои указания, потом поговорить с мистером Симмонсом, потом…

Какое-то движение среди деревьев привлекло ее внимание, и Бриджит с бешено колотящимся сердцем отпрыгнула назад.

Но это был всего лишь лис, ярко-рыжий на ярко-белом снегу. Его зеленые глаза блеснули, а пасть слегка приоткрылась, словно он смеялся над ее страхом.

Всего лишь лис с зелеными глазами. В его глазах было лето и теплые тайники дубрав и лощин. Эти глаза видели так много и впитали в себя все. Они видели столько прекрасных картин и сохранили столько воспоминаний… А сколько воспоминаний они поглотили, как вино! Поглотили, высушили, унесли в зеленые летние леса вместе с другими тайнами…

Лис исчез.

Бриджит заморгала и потерла глаза рукой в перчатке. И чего она стоит здесь и мерзнет? Смеркается, пора возвращаться к причалу. Там уже, должно быть, ждет буксир.

— Прощайте, — сказала Бриджит камням, под которыми покоилась ее семья. — Вы навсегда останетесь в моем сердце.

К тому времени, когда Бриджит добралась до набережной, она совсем позабыла, что видела лиса.


Пробуждение Сакры было болезненным и внезапным. Он широко раскрыл глаза и принялся озираться, пытаясь понять, где находится. Вокруг должны были быть деревья и памятники мертвым. И бедно одетая женщина с каштановыми волосами. А вместо этого его окружали зевающие и почесывающиеся мужчины. Одни умывались ледяной водой из бочки и похлопывали себя по бокам, чтобы разогнать застывшую кровь, другие стаскивали с себя рубахи и вытряхивали из них сено, перед тем как надеть снова.

Постепенно, пока сарай наполнялся серым светом раннего утра, сновидение отделилось от реальности. Сакра вспомнил, что вчера он устроился здесь на ночлег, чтобы полностью соответствовать личине актера, и ему приснился сон…

Сакра посмотрел вверх — туда, где под крышей сарая все еще роились тени. Он рассчитывал, что ворон покажет ему, куда делся Вэлин Калами, и ворон перенес его сознание за Земли Смерти и Духов, за край света. Но вместо Калами он показал Сакре женщину с ясными глазами, которая смотрела на его призрачную тень без страха, но и без понимания.

Сакра протер глаза. В том, что сон правдив, сомнений не было. Вот только почему Ворон показал ему именно эту женщину?

Причина могла быть только одна: эта незнакомка и есть цель путешествия Калами. В конце концов Медеан однажды уже получила помощь из-за Безмолвных земель. Так почему бы ей еще раз не послать за подмогой своего слугу?

Неужели Калами нашел дочь Аваназия?

Сакра не успел развить эту мысль, так как дверь сарая распахнулась и внутрь ворвался поток студеного воздуха. Со всех сторон посыпались проклятья и возмущенные выкрики, даже мулы завопили в знак протеста.

— Поднимайтесь, лежебоки! — заорал Миша, сын Сумила, внук Миши, закрывая пинком дверь и потирая руки. — На дворе чудесное утро! Нечего копаться в сене, как свиньи. Вставайте и принимайтесь за работу!

В ответ раздались стоны и отборная брань. Инандо, лучший акробат в труппе, плеснул в администратора труппы водой из бочки:

— Господин Миша, если причина твоей бодрости не в том, что мы остаемся здесь на зиму, я отправлю тебя назад к твоей мамаше!

Среди актеров бытовала байка о том, что солидная комплекция администратора — результат того, что его матерью была не женщина, а дрессированная медведица, которую его отец много лет водил по Изавальте.

— Увы! Придется моей матушке остаться голодной! — Мишину бороду прорезала широкая ухмылка. — Лорд-мастер и его главный управляющий остались чрезвычайно довольны нашим выступлением. А это значит, парни, что на всю зиму нам обеспечена крыша над головой! Да еще и кормить будут по три раза в день, так что вы наконец сможете набить ваши ненасытные утробы!

Гвалт поднялся невообразимый, все кричали от радости, хлопали друг друга по спинам и подбрасывали вверх охапки сена. Сакра тоже улыбался, но при этом мысленно задавался вопросом: для чего же на самом деле лорд-мастер Храбан собрался использовать труппу? Поскольку он планировал начать мятеж, то, возможно, ему понадобятся посыльные — никому не известные и способные к лицедейству. Интересно, движимый любовью к деньгам и жаждой обзавестись высоким покровителем, Миша уже согласился время от времени выполнять такие поручения? Хотя Сакре грех было жаловаться — ему самому эти свойства Мишиной натуры весьма пригодились.

Пока члены труппы были заняты взаимными поздравлениями, Сакра подошел к бочке, обмакнул руки в холодную воду и протер лицо. Ему на плечо легла чья-то тяжелая рука.

— Ты должен быть особенно рад, дружище, — заявил Миша, когда Сакра выпрямился и натянул на лицо радостную ухмылку. — Только начал работать, и на тебе — так удачно устроился.

Затем он наклонился поближе и понизил голос:

— Твой капитан будет ждать тебя в каморке конюха, но тебе следует поторопиться.

— Спасибо, господин. — Сакра сжал массивное предплечье Миши, как было принято в труппе.

Несмотря на предостережение, Сакра не торопясь вернулся к своим вещам и надел широкополый кафтан и перчатки из овечьей шерсти.

— Куда это ты намылился? — поинтересовался тщедушный Фиваш, который в пантомимах обычно выступал в роли зловредного духа.

— Мне тут вчера одна доярочка подмигнула, — ответил Сакра и подмигнул сам. — Думаю, она будет не прочь сделать кое-что еще.

Ответом ему было лукавое хихиканье Фиваша, и от дальнейших расспросов Сакра был избавлен. Прежде чем кто-нибудь еще успел пристать к нему с праздными разговорами, он выскользнул за дверь.

Снаружи воздух был холоден и прозрачен как стекло. Зимнее солнце слепило глаза. Рабы и слуги сновали по исчерченному длинными тенями двору, торопливо перебегая от здания к зданию. Сакра влился в эту суматоху, затерявшись среди множества слуг, закутанных с ног до головы и спешащих поскорее вернуться в тепло.

В конюшнях было теплее, чем в сенном сарае, и намного чище. Здесь царил чудесный аромат свежего сена и соломы, к которому примешивался густой запах, исходивший от выскобленных до блеска лошадей. Сакра поймал на себе быстрый взгляд конюха — грузного мужчины, чья комплекция могла бы сравниться с Мишиной. Он возвышался среди сияющих чистотой стойл и раздавал своим подчиненным указания относительно искусства чистки лошадиной шкуры, уборки в стойлах и укрывания попоной наиболее ценных животных. Появление Сакры отвлекло его внимание, но он лишь коротко кивнул чародею, и Сакра прошел мимо не останавливаясь.

Жилище конюха было устроено с таким расчетом, чтобы его подопечные всегда оставались под присмотром. Принадлежащий ему уголок конюшни мог похвастаться коврами, ярким огнем в изразцовой печи и деревянной мебелью — достаточно крепкой, чтобы ее хозяин мог чувствовать себя уютно. Перед печью, задумавшись, стоял капитан Низула, а вокруг него, что-то жизнерадостно мурлыкая, подметала пол пухленькая девушка. То ли ей хотелось, чтобы симпатичный капитан обратил на нее внимание, то ли просто утро сегодня, по меркам этой холодной страны, выдалось чудесное.

Сакра встал так, чтобы тень от столба, поддерживающего крышу, закрыла его лицо, и тихонько постучал по дереву костяшками пальцев. Низула обернулся на шум и увидел чью-то фигуру, но не мог различить, кому она принадлежит.

— Можешь пока заняться чем-нибудь другим, — сказал он девушке. Та отвесила поклон и неторопливо удалилась, прижав к груди веник, словно талисман.

Сакра вышел из тени, и лицо Низулы озарилось улыбкой.

— Агнидх Сакра! — Капитан поднес ладонь к глазам в знак приветствия и доверия, когда Сакра приблизился и встал рядом с ним у печи. — Я надеялся, что встречу здесь именно вас.

— Доблестный капитан Низула, — Сакра поднял руку в ответном жесте, — прошу прощения, что не дал вам о себе знать более ясно. Чем менее определенными будут слухи, тем лучше для нас.

Он снял перчатки и протянул руки к печке, наслаждаясь исходившим от нее теплом. Вот уже пять лет он живет в Изавальте и за это время привык терпеть холод, как можно терпеть нечто такое, с чем ничего не поделаешь. Но он так и не смог научиться не замечать его, как это умели местные жители.

Низула нахмурился, глядя на трепещущие язычки пламени.

— Так вы не верите в то, что Храбан действительно союзник императрицы Ананды?

— Мы не знаем, кто он и что. — Сакра покачал головой. — Мы знаем лишь, что он предпочел бы видеть на троне ее, а не вдовствующую императрицу. Но мы все еще не знаем, почему. Может, потому, что ему кажется, будто для достижения собственных целей запуганная девушка подходит больше, чем такая хитрая старая ведьма, как Медеан.

Низула кивнул:

— Похоже на правду. Этот человек надел на себя маску друга, но в глазах его отражается слишком много чего-то такого, что не позволяет ему доверять. — Низула постучал по теплому боку печи — по старинному поверью, это приносило удачу и отводило беду.

— Я слыхал, вы прибыли сюда после того, как доставили в Сердце Мира нового посла из Жемчужного Трона. — Сакра устроился в ближайшем к очагу кресле и положил перчатки так, чтобы они нагрелись.

— Море было бурным, как никогда. — Низула сел напротив Сакры, вытянув одну ногу к печи, а руку закинув за спинку кресла.

— И какие вы привезли новости?

Низула мрачно покачал головой:

— Я, разумеется, не присутствовал в зале совещаний, но посланник рассказал о том, что там происходило.

Низула замолчал, и Сакра не стал торопить его. Капитан взглянул на печь, потом на стойла — то ли чтобы проверить, не идет ли конюх, то ли чтобы собраться с мыслями.

— Проволочки, препятствия и просто-напросто ложь — вот что там было, — наконец произнес он. — Мы приехали с дарами и письмом от Жемчужного Трона, в котором предлагалось возобновить переговоры. В письме даже содержался намек на то, что Трон готов вернуть во владение Сердца несколько Восточных островов. Но, как мне рассказывали, император и старцы сидели, словно объевшись на празднике, и их уже не могли соблазнить даже самые изысканные кушанья.

Несмотря на тепло печи, ласкавшее кожу, Сакра почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Кто был послом?

— Таксака. Его мать родом из Хун-Це, и он бегло говорит на их языке. Вы знаете его?

Сакра кивнул.

— Это талантливый дипломат. Мне доводилось слушать его речи. — В его памяти возник стройный юноша в красно-синем ученическом одеянии. Он говорил страстно, но доводы его были разумны и убедительны. — И ему не удалось их тронуть?

— Видимо, нет. — Капитан хлопнул ладонью по подлокотнику. — Он остался там — в качестве посла, — Низула помедлил, — и заложника.

— Заложника?! — От этого слова Сакру словно подкинуло.

— Чтобы убедиться, что предложения Жемчужного Трона искренни, — сухо пояснил Низула. — Они просто иначе это сформулировали. Я мог бы дословно повторить то, что они сказали, но это заняло бы не меньше получаса.

Сакра отмахнулся от этой идеи.

— Кажется, Девять Старцев коллекционируют гостей-заложников, — продолжал Низула. — Посол сказал, что там уже есть несколько человек из Пенинсулы и с Западных островов.

— Неужели в Сердце так напуганы?

— Если бы они действительно боялись, они бы сразу вступили в переговоры. — Низула, не в силах сидеть спокойно, вскочил и принялся расхаживать по каморке между печью и выскобленным обеденным столом. — Конвенция с Жемчужным Троном избавила бы Хун-Це по крайней мере от опасений за их южные границы, разве не так?

Сакра кивнул, соглашаясь с этим утверждением. Низула, не оборачиваясь, продолжал:

— В Сердце что-то затевается, посол в этом уверен. Поэтому они и пытаются подтасовать как можно больше карт в свою пользу. — Он взял со стола медную кружку, заглянул в нее, убедился, что она пуста, а затем наклонил так, чтобы была видна гравировка на боку, и принялся ее разглядывать с видом человека, который разбирается в подобных вещах. — Есть кое-что, о чем я не решаюсь сказать вам, агнидх, так как своими глазами ничего определенного не видел.

«Ты, наверное, хочешь сказать, еще кое-что, мой доблестный капитан». Сакра развел руками:

— Лучше поделитесь со мной, и, возможно, вместе мы сможем понять, насколько это важно.

— Возможно. — Капитан Низула повернул кружку, чтобы посмотреть на ее обратную сторону. — А возможно, я лишь зароню в вас ложную надежду.

— Ну вот, капитан, — сказал Сакра с упреком, — теперь вы просто обязаны все мне рассказать.

— Вы правы. Хорошо. — Низула со стуком опустил кружку на стол, словно поставил точку в своих сомнениях. — За день до отплытия ко мне явился посол и рассказал, что слышал, будто в Сердце Мира есть гость-заложник из Изавальты.

От этих слов Сакра потерял дар речи. Тихие случайные шумы, доносившиеся из конюшни, вдруг показались ему оглушительными.

— Из Изавальты? — повторил Сакра. — Зачем вдовствующей императрице посылать кого-то в Хун-Це? Ведь у нее и без того есть очень сильное средство воздействия на Старцев!

Низула посмотрел ему в глаза, приподняв брови и словно бы спрашивая: «А может, нет?»

— И еще посол слышал, что заложник этот содержится в женской половине дворца, — продолжал он.

— Женщина? — невольно воскликнул Сакра. Это уж было совсем бессмысленно.

— Так говорит посланник. — Низула пожал плечами. — Он узнал это из болтовни слуг, которые еще не поняли, насколько хорошо он знает их язык.

— И это все?

Должно было быть что-то еще. Ни Таксака, ни Низула не придали бы столько значения пустой болтовне прислуги. Низула отвел взгляд, и Сакре показалось, что обветренная щека капитана порозовела.

— Посол попросил меня узнать что-нибудь через даму, с которой я там познакомился.

Сакра не смог сдержать улыбку:

— Вам удалось сойтись с дамой из Сердца?!

— У меня есть друзья во Внешнем дворе. Это одна из причин того, что именно мой корабль был выбран для доставки посла. — На мгновение Сакре показалось, что капитан, смутившись, может уйти от ответа, и он постарался придать лицу самое серьезное выражение. С Низулой они были знакомы много лет, но Сакре никогда раньше не приходило в голову, что тот может быть таким застенчивым. Эта черта редко встречается среди моряков.

— И что же сказала вам эта дама? — серьезно спросил Сакра. Его серьезность, по-видимому, вернула капитану утраченное спокойствие, и краска исчезла с его лица.

— Она сказала, что это действительно так и что, если я хочу, она может показать мне эту женщину.

— Как?

— Моя знакомая оказалась одной из тех женщин, которым скучно заниматься совершенствованием своих умственных способностей. Вместо этого она мечтала о приключениях. — Как человек, на долю которого выпало, пожалуй, чересчур много приключений, Низула лишь недоуменно пожал плечами, рассказывая о такой глупости. — Она достала для меня форму телохранителя и в таком виде провела во дворец.

Сакра промолчал. На первый взгляд вся эта история казалась забавной, словно сцена из пантомимы, но оба они прекрасно знали: если бы Низулу разоблачили, он был бы убит прежде, чем успел сказать хоть слово в свое оправдание.

— Мы прошли вдоль стены, окружавшей какой-то сад, — продолжал свой рассказ Низула, вернувшись к печи и еще раз постучав по ней. — Она показала мне маленькую девочку, семи или восьми лет от роду, которой давал урок древний ученый.

Сакра приоткрыл рот от удивления. Он посмотрел направо, затем налево, как будто ожидал увидеть, что мир перевернулся с ног на голову. Мысли беспорядочно скакали у него в голове.

— Это невероятно, — только и смог вымолвить он. — У вдовствующей императрицы нет такого ребенка…

— Это дитя не из императорской семьи. Ее волосы такие же черные, как у вас, а кожа почти такая же смуглая.

— Тогда кто она?

Низула нервно облизал губы.

— Возможно, она из туукосцев.

Среди мятежных провинций империи остров Туукос выделялся особой склонностью к бунтарству. Говорили, что дух его народа так и не покорился императорской власти. Потому-то и поднялся такой шум, когда Вэлин Калами, выходец с Туукоса, был возвышен до лорда-чародея — причем получил он это место именно благодаря своей непокорности. На Туукосе были сильны традиции древней магии, а злобными туукосскими чернокнижниками няньки пугали ребятишек, когда те себя плохо вели. Однако, несмотря на это, с острова вышло великое множество талантливых мастеровых и лишь один придворный колдун.

— Капитан, вы же не думаете, что это ребенок Калами?!

— Я не знаю.

Теперь уже Сакра не мог усидеть на месте. Он вскочил и стал мерить шагами жилище конюха, в то время как его мозг жонглировал кусочками дворцовых интриг, которые он так старательно собирал годами… И которые теперь надо было сызнова подставлять в ту картину, которую сейчас нарисовал перед ним Низула.

— Но ведь в этом нет никакого смысла! — воскликнул он, ударив кулаком по столбу, в тени которого недавно скрывался. — Некто мог быть выслан в Хун-Це только в качестве подтверждения какого-то договора. Но никакого договора не было! Иначе принцесса или ее фрейлины давно бы об этом знали!

Низула прочистил горло и выразительно глянул на ряды лошадей в стойлах. Сакра залился краской. Они не в родном дворце, и здесь нельзя доверять даже лошадям.

Сакра вернулся к печи и заставил себя вновь сесть в кресло, но тепло очага уже не радовало его.

— Но, может быть, — предположил Низула, заложив руки за спину, — этот тайный ребенок был рожден вне брака?

Сакра почувствовал, что в его голове что-то меняется.

— Калами сотрудничает с агентом Хун-Це. — Сакра пристально глянул на капитана. — Неужели Калами играет против императрицы?

Низула раздраженно пожал плечами, и Сакра знал, что досада его вызвана тем, что он не в состоянии дать однозначные ответы на его вопросы.

— Не знаю. Я видел чужеземного ребенка в Сердце Мира. Я слышал от своей любовницы, что этот ребенок — заложник от Изавальты. Но по цвету кожи этой девочки я могу предположить, что она из северных земель, которые никогда добровольно не признают себя частью Изавальты. Вот и все.

— А теперь Калами уехал, чтобы привезти с другого конца света женщину. — Руки Сакры сжали пустоту. — И как я должен свести все эти нити воедино?

— Ничем не могу вам помочь, агнидх.

Сакра провел рукой по заплетенным волосам, коснувшись кончиков косичек, словно опасался, что какая-то из них расплелась.

Неужели это возможно? Неужели Калами строит козни против императрицы? Но зачем? Только благодаря ей он получил власть. И если она будет свергнута, та же участь постигнет и его. А если она будет свергнута до того, как к императору Микелю вернется разум, или к власти придет Ананда, то рухнет и вся империя.

А может, это и есть его истинная цель?

Может, Калами выторговал у Хун-Це независимость для Туукоса? Действительно ли он выполнял поручение императрицы там, за Безмолвными землями, или же просто искал поддержку своим собственным планам?

Сакра поднялся:

— Друг Низула, не могли бы вы устроить так, чтобы выехать отсюда сегодня же? Я был бы чрезвычайно благодарен, если бы вы помогли мне поскорее проехать через Лисий лес. Вести, которые вы принесли мне, вынуждают меня срочно кое-что выяснить.

— Конечно, агнидх, — сразу же отозвался Низула. — Я скажу, что получил вызов с корабля. В любом случае я собирался отправиться завтра.

— Спасибо, капитан.

Нужно найти ответы на все эти вопросы и сделать это как можно быстрее. Если удастся предоставить Ананде доказательства того, что Калами ведет двойную игру, у нее в руках наконец-то окажется меч, которым она сможет разрубить нависшую над ней опасность. Тогда ее положение укрепится и можно будет сосредоточить все силы и внимание на том, чтобы освободить ее мужа от чар и обеспечить ей место на троне.

Сакра вдруг понял, что больше всего на свете ему хочется, чтобы догадка о заколдованном кольце Микеля оказалась верной. Быть может, уже этой ночью Ананда смогла встретиться с ним и разорвать его оковы. Быть может, уже сейчас гонец мчится на всех парусах из Выштавоса в Спараватан, чтобы доставить Сакре радостную весть: пришло время возвращаться и засвидетельствовать свою верность вернувшемуся на престол императору… И тогда уже ничего не нужно будет придумывать и нечего будет бояться.


Где только не приходилось жить Сакре, после того как он был отлучен от изавальтского двора: и в замках дворян, которых беспокоило нынешнее состояние вдовствующей императрицы, и в крестьянских хижинах, затерянных в полях, где на печке мирно посапывали приютившие его старики, и на барже, и в святилище, и в библиотеке… Везде, где можно было выведать что-нибудь такое, что могло помочь Ананде.

Но место, которое стало для него домом, находилось на окраине мрачного и таинственного Лисолесья. Это было каменное строение с маленькой башенкой. Когда Сакра увидел его впервые, то подумал, что это заброшенный сторожевой пост. Однако после осторожных расспросов выяснилось, что дом, по преданию, обитаем. Одна вдова, потеряв мужа в какой-то стародавней битве, сошла с ума от тоски, а когда она умерла, появилась эта башня — чтобы дух убитой горем вдовы мог стоять на стене и высматривать на дороге своего мужа.

Никто в здравом уме не станет подходить к этой башне, сообщили Сакре лесники. Однажды в деревне объявился колдун, и жители щедро ему заплатили, чтобы тот вошел в дом и прогнал привидение. Когда же на следующее утро бедолагу вытащили из проклятого дома, глаза его были абсолютно безумны, а волосы, прежде рыжие, побелели.

Из этого рассказа Сакра сделал вывод, что «колдун» был одним из множества шарлатанов, добывающих себе средства к существованию за счет доверчивых жителей Изавальты. Однако Сакра не стал говорить об этом своим хозяевам. Он просто тихонько вошел в дом и открыл несчастному привидению путь в Земли Смерти и Духов, после чего бедная вдова присоединилась к своим богам и своему мужу. Следующей же ночью Сакра перенес в освободившееся жилище свои пожитки. Квартира была более чем скромная, под башней были расположены две комнаты, обставленные грубой деревенской мебелью. Но здесь было безопасно, а это важнее всего.

Сейчас Сакра стоял на коленях перед очагом и, стараясь не дрожать, высекал искры с помощью кремня и огнива. Слышно было, как удаляется, исчезая в сумерках, эскорт капитана Низулы. Низула уехал, сказав, что, если Сакре понадобится его помощь, пусть тот имеет в виду: его корабль пробудет в порту еще неделю. Сакра поблагодарил капитана, но в душе надеялся, что такой необходимости не возникнет.

Стружки и сосновые иголки наконец занялись. Сакра сел на корточки и принялся скармливать красно-золотистому пламени сухие веточки, наблюдая за тем, как оно растет, отражаясь в медных горшках и котелках, сложенных подле очага. Это привычное зрелище успокоило его и настроило на мирный лад. Отдых — это хорошо: ночью предстоит немало работы.

Сакра положил в камин расколотое полено и стал смотреть, как вокруг него вьется пламя. Убедившись, что едва народившийся огонь не собирается гаснуть, Сакра сел к нему спиной и оглядел свое жилище. Под потолком висели пучки засушенных трав и копченая дичь, которой его снабдили слуги Низулы — чтобы он не остался без ужина, даже если за время его отсутствия мыши расправились с запасами муки и зерна. К стенам были прибиты полки, на которых хранились инструменты, несколько тарелок и два резных сундучка. Под полками помещались еще три сундука побольше, окованных серебром и запертых на железные замки.

Главный вопрос заключался в том, каким образом получить необходимую информацию. Вороны в этом плане были ненадежны: они предпочитали демонстрировать свой интеллект, вместо того чтобы точно выполнять условия сделки. Кроме того, Сакре не хотелось обращаться к их услугам слишком часто. Законы этих земель были жестоки к тем, кто задолжал слишком много и выплачивал долги чересчур медленно.

Значит, придется использовать более старого, но в некотором роде более опасного слугу. Это, в свою очередь, означало, что к приготовлениям нужно приступать немедленно.

Это колдовство было из тех, что нельзя производить в доме. Заклинание, которое чародей накладывает на самого себя, может работать тогда, когда он защищен. Но для заклинания, связывающего чарами кого-то другого, маг должен сам подвергнуться опасности. Это был один из основных магических принципов. Без этого дисциплинирующего равновесия процесс наложения заклятия был бы слишком прост, а наслаждение властью — слишком соблазнительно. Такое заклинание могло обернуться против самого колдуна. Видимо, никто не говорил об этом законе Калами и Медеан.

Недолго Сакра наслаждался покоем. Ему пришлось сходить в маленький сарай возле дома, наверное, тысячу раз, пока очередной чайник закипал на огне. Снятая с крючьев над каминной доской медная ванна наполнялась медленно, но все же наполнялась.

Вылив в ванну последний чайник, Сакра вернулся в дом и подошел к самому маленькому сундучку, стоявшему на полке. Оказавшись к нему так близко, что дыхание коснулось замка, Сакра развязал ремешок, стягивавший волосы, и тысячи косичек рассыпались у него по плечам. Сакра на ощупь нашел три нужных косички и расплел их. В ответ на это ящичек с тихим щелчком распахнулся.

Сакра достал хранившийся в нем зловещий талисман. Это была отрубленная ступня, вокруг которой обвивался черный шнурок, сплетенный из волос Сакры. Ступня была старая, иссушенная и сморщенная, но все-таки было видно, что грубая кожа, почти шкура, имела грязновато-красный цвет, а из недоразвитых пальцев торчали кривые черные когти.

Сакра положил этот отталкивающего вида предмет на стол. Успокаивая себя тем, что сделать это необходимо, он снял плащ и рубаху, аккуратно свернул их и положил на лавку. Затем он снял с себя обувь, штаны, рейтузы и остался в одном исподнем, после чего взял в руки высохшую ступню и немного ослабил стягивавший ее шнурок, чтобы привязать его к своему запястью. С талисманом в руке Сакра открыл дверь и вышел из дома.

Лютый холод оглушил его. Сакра с ужасом представил, что ему придется пройти босыми ногами по снегу до того места в лесу, куда он заранее вылил воду. Застыв, вода превратилась в черный ледяной овал, в котором отражалась ночь. Для этой цели намного лучше подошло бы зеркало, но зеркала у него не было. Калами лично проследил, чтобы все драгоценные стекла Сакры были разбиты вдребезги, когда он был отлучен от двора.

Зима царапала кожу иголками холода. Ноги окоченели. Поверхность ледяного зеркала уже присыпало снегом. Сакра негнущимися пальцами смахнул его и положил свой талисман на лед. Размотав шнурок еще немного, так чтобы можно было встать во весь рост, Сакра встал у края ледяного пятна, поднял левую ногу и прижал ступню к колену правой ноги. Неистовый порыв зимнего ветра пробрал его до костей. Усилием воли Сакра заставил свое сознание отстраниться от боли и холода. Потом поднял руки и прижал ладони друг к другу на уровне глаз.

Северные колдуны так этому и не научились — извлекать силу из страдания и умерщвления плоти. Они наслаждались магией, которая, как они считали, им ничего не стоила. Потому-то столь многие из них оказались жертвами слабостей и страхов, ставших неотъемлемой частью их существа.

«А теперь, пока ты сам не пострадал от чрезмерной гордыни, — мысленно одернул себя Сакра, — вспомни, зачем ты сюда пришел».

Холод вновь обрушился на него. Сакра пошатнулся и чуть было не упал, но удержал равновесие. Прочь все мысли. Не время для упреков и оскорбленной гордости. Время работать.

Сакра сделал глубокий вдох, и от ледяного воздуха его легкие онемели. Через силу Сакра заставил себя дышать. Потом выставил свободную руку прямо перед собой, словно нож, готовый вонзиться в небеса, и начал петь.

Он пел громко и долго. Его сильный звонкий голос тонул в ватном снеге и облаках, а ветер искажал звуки песни. Дыхание Сакры в темноте превращалось в облачко пара, и его рука кружилась в этом облаке, рисуя узор из дыхания, ветра и песни.


За двенадцать верст ты бежишь от меня,

За одиннадцать ты чуешь запах мой.

На десятой версте ощущаешь меня,

На девятой уже слышишь голос мой.

На восьмой версте ненавидишь меня.

На седьмой решишь воевать со мной.

На шестой не смог одолеть меня

И на пятой уже говоришь со мной.

За четыре версты вспомнишь ясно меня

И за три версты обернешься ко мне.

На второй готов послужить для меня

И бежишь уже за версту ко мне.


Снова и снова его голос посылал эту песнь миру. Снова и снова его рука сплетала узоры в облаке дыхания. Прилетел ворон и взгромоздился на ветке, так что снег с нее осыпался в ближайший сугроб. Сакра не обратил на него внимания и в который раз начал песню сначала. Ушли и боль, и холод, и онемение. Остались лишь песня и узор — снова и снова.

Волосяной шнурок вокруг его запястья становился все толще, пока не превратился в стальную цепь. Сакра допел заклинание до конца и опять начал сначала, поводя рукой в облачке пара у себя перед глазами. От ледяного зеркала тоже пошел пар. Он становился все более плотным и красным, приобретая тяжесть и непрозрачность, не свойственные этому веществу. Постепенно пар, поднимавшийся надо льдом, приобрел цвет засохшей крови. От него ответвились толстые, грубые конечности. На коротких пальцах отросли кривые когти. Из разверстой пасти высунулись клыки и язык, а над ними засверкали глаза — желтые и круглые, как золотые блюдца. Настоящее золото в виде колец болталось у чудовища в ушах. На нем были доспехи из кожи и чешуи, в руке он сжимал копье. От лодыжки монстра к запястью Сакры тянулась тяжелая стальная цепь.

Сакра опустил ногу и принял более устойчивое положение. Магическое тепло пока что согревало его кровь, но вскоре оно исчезнет — и тогда холод возьмет свое.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что узнал для меня, — сказал он демону.

Демон облизал губы длинным черным языком.

— Тогда выполняй обещание.

Сакра ощупал цепь. Она целиком и полностью была его творением и не могла противиться его воле. Резким движением он разорвал одно из звеньев. Но цепь осталась цела, лишь сделалась на ладонь короче, а вырванное звено унес порыв ветра. Когда от цепи останется только одно звено, демон будет свободен. И тогда он обязательно попытается убить своего хозяина. Сакра знал об этом, когда приковывал его.

Демон снова облизал губы.

— Узнай, кто тот человек, которого нашел Вэлин Калами.

Демон повернулся лицом на север и, прищурившись, вгляделся в ночь:

— Я вижу его. — Он ткнул пальцем туда, где Сакра видел лишь темноту и тени деревьев при свете звезд. — Он садится в лодку, которую сделал своими руками, и отчаливает. Он поднимает парус и плывет по водам. Он ищет далекий берег, за родными землями.

Под «родными землями» демон, очевидно, подразумевал Земли Смерти и Духов.

Его глаза сжались в узкие щелочки:

— Ему нужна кровь. Кровь и враг. Нет. Союзник. Невинность и неведение. Женщина. Дочь. Мать. Любовь и ненависть, зрение и слепота. Он нашел все это.

— Говори яснее, а не то натяну цепь, — скомандовал Сакра. Да, воронами так не покомандуешь…

Демон зарычал, и слюна, а может, кровь, капнула с его клыков и зашипела на снегу.

— Ты заставляешь меня смотреть слишком далеко. Там, в далеком мире, нет места для таких, как я.

— Есть ли имя у того, кого он ищет?

Уши демона встрепенулись.

— Дочь Аваназия.

Сакра сам догадывался об этом, но сейчас это имя ошеломило его и сковало волю. И тут же холод упал на его беззащитное нагое тело, словно чугунная гиря. Это невозможно! Дочь Аваназия всегда была для него не более чем легендой, мечтой, в которую искренне верили лишь жители мятежных провинций Изавальты.

Демон покосился на него:

— Что еще я должен увидеть? Какие еще добрые вести я могу принести, чтобы вновь увидеть, как твое лицо искажается страхом?

Злость отрезвила Сакру и вдохнула в него немного тепла.

— Попридержи язык, раб. Ты пока что принадлежишь мне, и если вздумаешь дерзить, я продену еще одно кольцо в твой поганый язык.

В ответ на это демон высунул язык и поболтал им в воздухе:

— Столько лет живешь в этой пустыне, а все еще думаешь, будто ты у себя дома. Все еще веришь, что в книгах записана вся мудрость мира, а слова и истории, что разносит ветер, тебе ни к чему. Но здесь именно в них заключена мудрость. — Он злорадно ухмыльнулся. — А теперь, раз ты все равно не хочешь меня слушать, отошли меня обратно. Я замерз.

Это была насмешка, которую Сакра не мог простить. Острая боль пронизывала все его тело, глаза и лоб невыносимо страдали от тупой, давящей боли. Дрожь уже не прекращалась ни на миг. Но Сакра не отпустил демона. Вместо этого он протянул руку и разъял еще одно звено цепи.

— Если время подходящее, покажи мне Ксио-Ли Тона.

Демон зарычал и рванулся с цепи, но сталь была слишком крепка, и Сакра даже не пошевелился. Скрежеща зубами, демон обернулся на юг и прищурился:

— Время подходящее.

Он осторожно обмотал цепь вокруг руки и втянулся обратно в лед, из которого появился.

Цепь все разматывалась и разматывалась, пока не натянулась тугой нитью между дрожащим запястьем Сакры и пустым черным льдом. На онемевших ногах Сакра подобрался поближе и опустился на пылающие болью колени, чтобы смотреть сквозь лед. Сначала он увидел лишь смутное отражение, но в следующий миг оно стало четким и ярким, как будто он сам стоял перед далеким домом в Камаракосте.

Этот город находился на самой южной оконечности империи. В его лавках можно было найти товары из всех провинций Изавальты и Хастинапуры, а нередко и контрабандные предметы роскоши из Хун-Це.

Еще проще здесь можно было получить новости из Хун-Це. При дворе Медеан ни для кого не было секретом, что лорд-чародей регулярно ездит в Камаракост и встречается там с одним купцом, который продает информацию так же охотно, как шелка. Благодаря взяткам и собственному усердию Сакре удалось выяснить, что купца этого зовут Хавош и что у него на службе состоит писарь по имени Ксио-Ли Тон, которого купец все никак не увольнял, несмотря на то что у писаря завелись кое-какие опасные привычки. Каждые пять дней Ксио-Ли закрывался в малюсенькой кладовой на задах лавки и там напивался до бесчувствия знаменитым изавальтским перцовым ликером.

Однако до того как Ксио-Ли падал без памяти, к нему частенько являлся дух его дядюшки, который обычно распекал его почем зря.

Тесная пыльная комната была завалена разбитыми бочонками и рваным тряпьем. Мышка пробежала по земляному полу, понюхала тюк со сгнившей материей. Потом встала на задние лапки и аккуратно, маленькими кусочками стала выгрызать в нем дырочку — точь-в-точь гурман, пробующий изысканное блюдо. Ксио-Ли, который к этому времени уже лежал в углу возле двери, поднял стакан за здоровье грызуна и проглотил его содержимое. Он аккуратно оделся перед своей одинокой пирушкой, но теперь его серый кафтан был весь перепачкан в пыли, паутине и заляпан ликером. Должно быть, Ксио-Ли не раз приглаживал волосы рукой: на них пыли и паутины осело еще больше, к тому же грязные космы отчаянно торчали во все стороны.

— Полюбуйтесь-ка на племянничка!

Ксио-Ли медленно поднял глаза и оторвался от созерцания мыши, которая, видно, решив, что материя ей по вкусу, зарылась носом в мучнисто-коричневые складки.

— Дядя…

Ксио-Ли осторожно поставил стакан на пол и с медлительностью вдрызг пьяного человека начал сгибать ноги, чтобы встать на колени и почтительно приветствовать уважаемого члена семьи.

Призрак нетерпеливо махнул рукой:

— Не стоит, дорогой племянник. Я не хочу, чтобы ты покалечился.

— Вы самый лучший и самый добрый дядюшка на свете. — Ксио-Ли снова сполз по стене, лицо его раскраснелось от этих усилий.

Сакра не был уверен, что призрак действительно напоминал покойного дядюшку Ксио-Ли. Но он был похож на изображение, высеченное на могиле: лысый ссохшийся старичок, опирающийся на суковатую палку. Видимо, этого было вполне достаточно. Остальное восполняла фантазия Ксио-Ли.

— На этот раз ты решил поберечь свой лучший костюм, а значит, и деньги.

Ксио-Ли, моргая, уставился на складки своей одежды.

— Это ведь вы научили меня думать о деталях, дядюшка.

— И без сомнения, на сэкономленные деньги ты сможешь устроить куда более грандиозную попойку. — Дух неодобрительно фыркнул.

Ксио-Ли торжественно поднял палец и постучал им по виску.

— Детали, дядюшка. Как вы меня и учили. Я всегда стараюсь делать так, как вы наказываете.

В ответ на это дух только вздохнул и проворчал:

— Лучше б я научил тебя трезвости…

При этих словах на счастливой физиономии Ксио-Ли появилась печать страдания. Из глаз его покатились слезы.

— Я не оправдал ваших надежд. Я не оправдал надежд моей семьи. Я даже не оправдал своих собственных надежд. Я ни на что не гожусь. — Он протянул руку к кожаной фляге и наклонил ее над кружкой. — Ни на что…

Серебристый поток хлынул в кружку, и Сакра представил себе резкий запах, обжигающий нос и нёбо.

«Еще немного ликера, и я уже ничего от него не добьюсь».

— Хочешь ли ты искупить свою вину, племянник?

Ксио-Ли поднял глаза, открыв рот в немом изумлении, как будто ему только что сообщили, что он допущен в райские кущи. Он опустил бутылку на пол и сумел-таки поджать под себя ноги, чтобы упасть ниц перед призраком дяди. На этот раз Сакра не стал удерживать его благочестивый порыв.

— Скажите только, как?

— Твой хозяин получает письма от чародея Калами, верно?

— Да, дядюшка. — Ксио-Ли энергично закивал, довольный, что нашел наконец способ угодить строгому родственнику.

— И читаешь их ему ты, ибо твой хозяин, несмотря на многие свои таланты, не может прочесть их сам.

— Нет, дядюшка. То есть да, я читаю их, ибо он не может. — Ксио-Ли поднял голову, и прямо перед ним предстала бутылка ликера. Но стоило ему отвести глаза, как взгляд несчастного алкоголика наткнулся на полную драгоценной серебристой жидкости кружку.

— Очень хорошо, — произнес призрак, смягчившись. — Ты читал письма, в которых говорилось о заложнице в Сердце Мира?

— Нет, дядюшка. — Рука Ксио-Ли тихонько поползла к чашке — словно ребенок, который думает, что если он будет двигаться медленно, взрослые не заметят его маневр.

— Ты говоришь правду, племянник? — строго спросил Сакра. — Я буду крайне разочарован, если ты солжешь.

— Ни про каких заложников там не было, — захныкал Ксио-Ли, пока его пальцы взбирались по склону чашки, и наконец указательный достиг вожделенного ликера. — Там говорилось только про стада, про цены на пшеницу, да еще он все время долдонит своей дочке, чтобы та была хорошей девочкой…

— Дочке? Он говорит о своей дочери?!

Ксио-Ли вытащил палец из чашки и высунул язык, чтобы капля ликера упала прямо на его кончик. Потом втянул язык обратно и благоговейно закрыл глаза.

— Его дочка прилежно выполняет наказы своих учителей. Она послушная и серьезная. — Голова Ксио-Ли опускалась все ниже и ниже, пока лоб не коснулся пола. — Не то что я. Да, не то что я.

— Его дочь находится в Сердце Мира?

Ксио-Ли кивнул. Ликерные слезы вновь потекли у него по щекам и упали на пол, оставив на нем грязные влажные пятна.

— Не то что я. Не то что я…

— Ложись-ка спать, Ксио-Ли. — Сакра дернул за цепь. — Домой.

Лавка, мышь и пьяный Ксио-Ли растаяли во тьме, и Сакра почувствовал жар и свинцовую тяжесть во всем теле. Спать. Он столько сегодня работал и столько сделал. Ему нужен лишь сон, и эта жаркая уютная темнота подходит для этого как нельзя лучше. Должно быть, демон и вправду перенес его домой. Здесь так тепло… Может быть, он даже лежит сейчас в своей комнате, а за резной ширмой на шелковой подушке спит Ананда, и ничто ей не угрожает. Он сейчас откроет глаза и увидит лунный свет, льющийся из окна в ее алькове. Нужно только открыть глаза — и все сбудется.

Совершить это простое движение оказалось нелегкой задачей, но Сакра так хотел, чтобы его мечта сбылась, что преодолел свою усталость и приоткрыл веки. Но он не увидел лунного света, отраженного в паркете из тикового дерева, которым были выстланы дворцовые полы. Вместо этого он увидел свет звезд, серебривший сугробы, и свою руку, что темнела на снегу, пытаясь дотянуться до талисмана, лежащего на ледяном зеркале. Он поморгал, с силой смыкая и размыкая заиндевевшие веки, и попытался собраться с мыслями.

Мало-помалу его мозг словно бы нехотя вспомнил, где он находится и что произошло.

«Я замерзаю насмерть», — спокойно подумал Сакра.

Однако он предусмотрел такую возможность и приготовился к ней заранее. Все, что ему сейчас нужно сделать — это вернуться в свой сарай. Все, что ему нужно — это встать и пойти. Однако все, на что он был сейчас способен — это лежать вот так, непристойно развалившись, словно Ксио-Ли в своем грязном углу, и умирать.

«Прости меня, Ананда. Я опять потерпел неудачу».

Сакра поглядел на свою руку и на черный шнурок, которым он был привязан к отрубленной ступне демона. Когда-то он плел его целых три дня. На третий день боль в желудке прошла, а от чувства голода осталось только головокружение и осведомленность об отсутствии пищи. Болела только кожа на голове — в том месте, откуда он выдергивал волосы. Вот и сейчас, умирая, он испытывал нечто похожее. Просто немного больно от мысли, что Ананда останется одна.

Может, это и неважно. Может, она уже освободила Микеля от заклятья…

А может, и нет. И она ведь не совсем одна. Вокруг нее — императрица и Калами, и она еще не знает, что их можно натравить друг на друга. Об этом знает только он, и если он сейчас умрет — вот так, обнаженный, в снегу, то его душа сможет лишь молча наблюдать, как эти хищники будут рвать Ананду на куски.

Усилием воли, закаленной годами обучения и испытаний, Сакра заставил себя выпрямить ноги. Он закричал, словно его жгли каленым железом, но все-таки встал. Розовая пелена застилала глаза, но он все еще мог различить открытую дверь сарая и тусклое оранжевое свечение углей в очаге. Сакра вытолкнул вперед одну негнущуюся ногу, с трудом прокладывая себе путь сквозь снежные заносы. Левая нога не двигалась совсем, поэтому он просто волочил ее за собой, хромая и шатаясь, как раненый олень. Каждое движение все глубже погружало его в бездну боли, но Сакра продолжал ковылять к своей цели, поддерживаемый только одной мыслью: если он упадет, то уже не встанет.

Левая нога обо что-то ударилась, и в ней с новой силой взорвалась боль. Колено подогнулось, и Сакра упал. Он растянулся во весь рост на пороге сарая, так что руки оказались на каменном полу, а ноги — в снегу. Впереди возвышались изогнутые медные края ванны, которую он приготовил.

«Ананда одна, — повторял он спасительную мысль. — Ананда одна, а рядом — императрица и Калами. Это мой провал. Моя вина».

Это подействовало. Сакра оттолкнулся руками и приподнялся настолько, что смог подтянуть под себя колени и ползти. Из последних сил он ухватился непослушными пальцами за край ванны и перебросил себя через бортик, плюхнувшись в воду, будто камень.

Если бы вода все еще была горячей, он бы просто умер от температурного шока. Но поскольку ванна уже порядком остыла и была лишь чуть теплой, Сакра остался жив, хотя волны боли и терзали его тело, втыкая иголки в каждый кусочек кожи. Постепенно вода остывала, а тело согревалось, так что в конце концов Сакра смог собрать себя в единое целое — тело, мозг и душу, выбраться из ванны, дойти до дальней комнаты, стащить с себя промокшее белье и заползти под груду меховых одеял, сваленных на кровати.

Прошло немало времени, прежде чем Сакра смог ощутить тепло без боли, дающее покой и отдых. Теперь можно спать. Завтра утром он придумает, как перехватить Калами, когда тот будет возвращаться в Изавальту, и выяснит, что тот собирается делать с дочерью Аваназия.

На палец Сакра намотал шнурок со ступней демона. Утром все будет хорошо.

Он заснул и не видел, как сквозь открытую дверь прокрался лис и стал пристально смотреть на человека. Из открытой жадной пасти капала слюна. Но когда лис попытался приблизиться, ступня демона дернулась на своей привязи, и зверь застыл с поднятой лапой. Талисман опять угрожающе шевельнулся, и лис счел за лучшее убраться, скользнув обратно в ночь.

Глава 7

Бриджит закрыла за собой входную дверь, повернула ключ в замке и сунула его под коврик. Второй ключ уже отправлен в Бейфилд вместе с миссис Хансен и Сэмюэлем. В письме, адресованном Управлению маяков, Бриджит объяснила, что отказывается от должности. До следующей весны Управлению придется найти нового хранителя для маяка на Песчаном острове. Впрочем, времени у них достаточно. Бриджит запрокинула голову, чтобы в последний раз взглянуть на зашторенные окна комнатки на самом верху башни. Когда сойдет лед, огонь маяка обязательно загорится. Ни корабль, ни человек не останутся без его путеводного света.

— Бриджит!

Она обернулась к Калами, к Вэлину, и вспыхнула, застыдившись своей задумчивости.

— Маяк много лет был мне домом, — стала оправдываться она. — Тяжело думать, что теперь он достанется кому-то совсем чужому.

Сощурив глаза, Вэлин некоторое время разглядывал дом из бурого песчаника, с восьмиугольной башней.

— Это твое прошлое. — Эти три слова словно бы ставили крест на всей жизни Бриджит. Вэлин отвернулся от маяка. — Я пришел, чтобы дать тебе будущее.

Он был одет так же, как в ту ночь, когда Бриджит вытащила его из озера: кожаные лосины, льняная сорочка, шерстяная туника и черный плащ с высоким воротником и вышитыми обшлагами. Пояс с поблескивающей золотой пряжкой обвивал его талию под плащом.

Бриджит впервые после той ночи на озере видела его таким нарядным. С тех пор он все время носил старую, плохо сидевшую на нем одежду, которая принадлежала ее отцу и Сэмюэлю. Вечерами они сидели в гостиной, и Бриджит читала или шила, а Вэлин чинил разорванный парус. В такие минуты у нее возникало обманчивое ощущение абсолютной естественности происходящего. Если бы в это время кто-нибудь зашел в дом и увидел их, то наверняка решил бы, что они муж и жена, наслаждающиеся домашним покоем и уютом. Ведь этот «кто-нибудь» не видел того, что видела Бриджит, и не знал, что она собирается совершить.

Вэлин улыбнулся, будто услышал ее мысли и они его позабавили. Он кивком указал на ступеньки, ведущие к причалу, и поклонился, пропуская ее вперед.

Бриджит через силу улыбнулась и расправила плечи. Затем подхватила свой дорожный сундучок с веревочными ручками и стала спускаться по ступеням. Она сказала себе, что сделает это, — значит, сделает. Последние шесть недель Бриджит то надеялась на перемены к лучшему, то впадала в мрачные предчувствия, так что ей уже казалось, будто постоянные сомнения стали неотъемлемой частью ее жизни. Даже теперь, пока она спускалась к лодке Вэлина, ее обуревали противоречивые чувства. Но назад Бриджит не оглянулась. Решение было принято.

Лодка, что покачивалась на волнах у причала, и правда была очень яркой. На восстановление зеленых, синих и черных узоров, покрывавших ее красные борта, Вэлин потратил чуть ли не больше времени, чем на заделку пробоины в корпусе.

— Они должны были защитить меня от скал, — объяснил он Бриджит в один из ноябрьских дней, когда она подошла посмотреть на его работу. Вэлин тяжело дышал, как будто до этого занимался тяжелым физическим трудом, а не махал кисточкой. — Но в прошлый раз я сделал их недостаточно крепкими. Теперь, когда я несу ответственность еще и за тебя, я не хочу совершить ту же ошибку.

Вэлин заметил, что Бриджит с любопытством разглядывает водовороты цветных линий.

— Магию, — сказал он, — нужно плести. Узор улавливает волшебство и направляет его в определенное русло.

— А откуда берется волшебство?

Вэлин одарил ее благосклонной улыбкой:

— Это один из самых трудных вопросов. Одни считают, что оно исходит из души самого мага. Другие говорят, что волшебство рассеяно вокруг, что оно только и ждет, чтобы его сформировал тот, кто на это способен. А некоторые маги, к которым я отношу и себя, честно признаются, что разгадка этой тайны им неизвестна. — Вэлин вытер со лба пот и взглянул на свое творение. — Философия и высшие тайны — не моя специальность. Я всего лишь стараюсь верно служить госпоже императрице с помощью своего искусства.

В лодке была только одна мачта, и сейчас Вэлин поднимал на ней треугольный парус, над починкой которого столько трудился.

— Он поймает ветер, который унесет нас за край мира, — говорил он, накладывая очередной шов на разорванную парусину.

Это тоже была нелегкая работа, которая выполнялась по вечерам в гостиной, при свете очага. Уже после десяти минут манипуляций с длинной кривой иглой руки Вэлина начинали дрожать, и он тяжело откидывался на спинку кресла, чтобы отдышаться.

— А что… — Бриджит запнулась. Она все еще не решалась до конца поверить в существование волшебства, хотя видела его своими глазами. — …твоя работа — такая тяжелая?

Вэлин покачал головой:

— Вообще-то нет. Но в твоем мире тяжело все. Ты сама почувствуешь разницу, когда мы достигнем Изавальты.

Лодка качнулась под ногами Бриджит. Она прекрасно понимала, что это судно предназначено не для озера, а для морских вод. Киль у лодки был слишком острым, а корпус — чересчур узким. Такая форма годилась для того, чтобы разрезать набегающие валы, но не для того, чтобы качаться на волнах, которые могут появиться с любой стороны. Однако пока что эта шлюпка проявила себя неплохо, и оставалось только надеяться, что она вновь выдержит капризный нрав Верхнего.

Бриджит поставила свой сундучок между бочонками с водой и ящиком со всевозможными инструментами, снастями и провизией. Вэлин тем временем проверял надежность снастей и узлов, что-то бормоча насчет соединения канатов. Когда Бриджит подошла к нему, улыбка его была невеселой:

— Хорошо, что мой старый учитель не видит эту лодку. Иначе я получил бы хороший подзатыльник за свою небрежность.

— Если она сможет выдержать это путешествие, — сказала Бриджит, переступая через скамью на корме, — я не буду жаловаться на ее внешний вид.

На мгновение ей почудилось, будто в глазах Вэлина вспыхнуло и тут же погасло раздражение.

— Бриджит, клянусь тебе, мы в целости и сохранности доберемся до Изавальты. — Он отвернулся, чтобы отчалить от пристани, и Бриджит услышала, как он бормочет: — Я зашел слишком далеко, чтобы потерпеть неудачу теперь.

Бриджит подхватила швартов и аккуратно свернула. Вэлин оттолкнулся от причала веслом, и лодку стало относить от берега. Бриджит взобралась на бак и наблюдала оттуда, как Вэлин ставит парус, чтобы поймать в него холодный ветер. Верхнее озеро было широким и глубоким и потому долго не замерзало в отличие от более мелких озер к югу отсюда, которые уже затянулись льдом. Однако скоро настанет и его черед.

Парус трепетал и хлопал, пока не наполнился ветром и не загородил собой серое небо и синее озеро. Теперь Бриджит оставалось только смотреть назад, на удаляющийся Песчаный остров, который растянулся по всей линии горизонта зелеными и ржаво-красными пятнами. Бриджит почудился какой-то блеск. Может, это луч солнца отразился в окне маяка? А может, это просто слезинка…


Голос Калами, донесшийся сквозь шум ветра, прервал раздумья Бриджит:

— Ты помнишь, что я говорил тебе о Землях Смерти и Духов?

— Да. — Бриджит вытерла глаза, в душе надеясь, что Вэлин решит, будто в них попали брызги озерной воды. — Что бы я ни увидела, я ни на что не должна обращать внимания.

— Это страна иллюзий. — Его голос был натянут, как канаты, удерживающие парус, на который он время от времени тревожно поглядывал. — Не позволяй им сбить тебя с толку. Ты должна доверять мне, Бриджит. Только мне и лодке, и ничему больше. Только маг способен провести судно сквозь Дальние земли. Непосвященные смертные могут лишь блуждать в их пределах — так же как и необученные чародеи. — Он невесело рассмеялся. — Если что, держись крепче. Я не имею права тебя потерять.

Только Бриджит открыла рот, чтобы что-то ответить, как мир вокруг стал меняться.

Прямо по курсу из ниоткуда возник островок белой дымки. Эта дымка стала растягиваться и оседать, распространяясь по воде до тех пор, пока волны озера полностью не скрылись в странном холодном тумане.

В этом мире не было звуков. Здесь стояла вечная тишина ночи и забвения.

По обе стороны от лодки появились холмистые островки, поросшие густой травой. Изумрудный цвет этой травы был удивительно ярким — до рези в глазах. Каждый остров венчало узловатое дерево, и на каждом дереве висел золотой плод, мерцающий на фоне неба, которое почему-то было черным, как смоль. Ветер со сказочных островов донес до Бриджит теплый медовый запах, от которого у нее потекли слюнки.

«Какой, интересно, вкус у этих плодов?» — подумала Бриджит, и ей нестерпимо захотелось их отведать. Но слова Вэлина тревожным колоколом зазвенели в ее голове, и Бриджит покрепче ухватилась за перекладину.

Туман вокруг лодки рассеялся, вода под ней стала такой ровной и зеленой, что Бриджит засомневалась в том, что это действительно вода. Казалось, лодка скользит по изумрудной лужайке. Вокруг прогуливались мужчины и женщины — одни в фантастических нарядах из ярких шелков, другие — в струящихся платьях ослепительной белизны, третьи — в золотых одеяниях. Некоторые вообще не утруждали себя ношением одежды. Многие носили короны на сияющих волосах, но были и такие, кто разгуливал с непокрытой головой. Кто-то закрывал лицо сверкающей маской, а у кого-то за плечами росли крылья — огромные, но легкие и прозрачные, как паутинка.

Когда Бриджит и Вэлин проплывали мимо, люди оборачивались, чтобы взглянуть на лодку, но в их холодных глазах не отражалось ничего, кроме презрения. Бриджит со стыдом опустила глаза. Как она посмела затесаться среди этих благородных созданий? Только вода сможет смыть с нее этот грех. Вода очистит ее, и когда Бриджит выйдет из нее, то будет достойна присоединиться к этим ангелоподобным существам и заслужить их одобрение. Только глубокая зеленая вода может очистить ее от грязи…

— Держись крепче! — закричал Вэлин, и в этой всеобъемлющей тишине его голос показался Бриджит резким и грубым, как карканье. Но он сделал свое дело. Бриджит закрыла глаза и вцепилась в поручни. В ее ладонь впилась заноза, и Бриджит обрадовалась этой внезапной боли. Все это лишь иллюзия, соблазн. На самом деле ничего этого нет. Абсолютно ничего.

Снова подул холодный ветер. Он развевал волосы Бриджит и хлестал ее прядями по лицу. Лодка отчаянно раскачивалась, и Бриджит показалось, что она слышит скрежет киля о камни.

Она невольно открыла глаза. Теперь лодка плыла по мутной реке сквозь густой сосновый лес. Меж черных стволов здесь рос только мох. Из леса на Бриджит смотрели тысячи глаз — блестящие звериные глаза, любопытные человеческие, глаза большие и маленькие, заинтересованные и враждебные. И все это в полной тишине, которую Бриджит уже не в силах была выносить. В тени деревьев что-то шевельнулось, и Бриджит почудился дом, важно выступающий на птичьих ногах. Но этого не могло быть. Ничего этого не могло быть. Бриджит закрыла лицо руками. Ее здесь нет. Она ничего не видит. Ничего не происходит. Она у себя дома, на маяке, ждет, когда подойдет буксир и отвезет ее в Бейфилд, в пансион миссис Нильсен.

Бриджит очнулась. Она открыла глаза и увидела знакомую обстановку своей комнаты. Было так тепло и уютно лежать под приятной тяжестью одеял, на старом матрасе. В окна настойчиво барабанил дождь.

«Какой странный сон». Бриджит села на кровати и потерла виски, словно пытаясь стереть страх и боль, въевшиеся в мозг. В конце концов чудовищность принятого решения стала понемногу сводить ее с ума. Но ничто не могло заставить Бриджит забыть о своих обязанностях. Завтра утром вместе с Калами они поплывут в эту страну, Изавальту, но этой ночью она все еще хранитель маяка. За окном зияла непроглядная тьма. Нужно встать, подняться на башню и убедиться, что лампа все еще горит. Это ее долг. Если маяк погаснет, случится катастрофа, погибнут люди. Этого нельзя допустить, даже если это и последняя ночь ее работы на маяке.

Бриджит откинула одеяло и вскочила на ноги.

— Нет, Бриджит, нет!

Нужно спешить. Маяк почему-то погас, и скоро случится беда. Нужно подняться на башню — она там, за железной дверью, такая высокая на куриных ногах. Огонь погас, и только она может зажечь его, только она, а без нее будет смерть, много смерти, слишком много…

«Бриджит, не надо!»

Она застыла на месте. Какой знакомый голос… Бриджит моргнула и снова увидела реку и сосновый лес. На мшистом берегу стояла женщина в строгом платье из черной тафты с приколотой к высокому воротничку камеей. Волосы у женщины были зачесаны назад и собраны в аккуратный пучок, но эта прическа казалась слишком строгой для такого доброго лица. Она умоляюще сложила руки, и ее бледное лицо исказилось страданием. Бриджит захотелось сказать ей, что с ней все в порядке, что все будет хорошо, что она ее любит.

Бриджит качнулась назад, больно ударилась о скамью и упала на нее, схватившись рукой за свой сундучок.

Бриджит взглянула туда, где только что стояла женщина, и теперь заметила рядом с ней мужчину. Высокий, с золотисто-каштановыми волосами, он обнимал женщину за плечи. Его черный костюм по покрою напоминал платье Калами. У ног незнакомца стояла золотая клетка, а в ней билась огненная птица. До Бриджит донесся запах дыма и пепла. Она встряхнула головой и еще сильнее стиснула ладони. Мужчина и женщина проводили лодку грустными взглядами, и когда Бриджит увидела эту печаль в их глазах, ей расхотелось выпрыгивать из лодки.

— Где мы? — прошептала Бриджит, приложила ладони к щекам и с удивлением обнаружила, что они мокры от слез.

— Это место, куда отправляются души смертных, когда их тела умирают, — сказал Вэлин, и голос его дрогнул — видимо, с этими краями у него были связаны тягостные воспоминания. Звуки здесь были приглушенными, точно лишенными вибрации. — Это место, где обитают бессмертные и бесплотные духи.

— А эта женщина? — Очертания берегов с темными деревьями стали туманными, словно Бриджит смотрела на них сквозь пелену слез. Бриджит заморгала и потерла глаза, но мир вокруг не стал резче. — Я уже видела ее раньше. Кто она?

Вэлин покачал головой:

— Эти места каждому являются по-своему. Я не видел никакой женщины.

Бриджит не чувствовала движения призрачного ветра, но парус поворачивался из стороны в сторону, и лодка сильно кренилась. Внезапно парус поник, а затем, видно, поймал свежий ветер и туго натянулся. Вэлин приподнял голову, словно что-то почуял.

— — Вот, — прошептал он, напряженно вглядываясь вперед и вцепившись в румпель. — Наконец-то!

Бриджит пыталась проследить его взгляд, но не увидела ничего, кроме неясных пятен золотистого, серого и бурого цвета, сверху черных, снизу синих. В воздухе по-прежнему властвовала тишина, но где-то за ней Бриджит различила шепчущие голоса. Они звали ее, они пытались рассказать ей нечто важное — то, что ей необходимо услышать. Бриджит захотелось придвинуться поближе, чтобы лучше расслышать голоса, но она вдруг вспомнила печальную женщину в черном. Она будет огорчена, если Бриджит сойдет с лодки. Ей не хотелось причинять этой доброй женщине новую боль, и она осталась на месте.

Голоса тем временем становились все настойчивее, и Бриджит едва удерживалась от того, чтобы заткнуть уши. Она решила сидеть ровно и смотреть прямо перед собой. Бриджит умела не замечать голоса — она училась этому всю жизнь. Все, что требовалось — это просто не слушать. Никакие голоса не могут сказать ей что-то такое, чего бы она не знала. Они всего лишь сплетники. Лжецы. Они не знают ничего.

Вскоре размытые цветные пятна разделились надвое, как раздвинутые портьеры, и упали по обеим сторонам от лодки. О борт судна ударила настоящая волна. Бриджит качнуло, и ей пришлось ухватиться за планшир, чтобы не упасть на дно лодки. Брызги намочили ее одежду, но Бриджит хотелось смеяться от радости, что она вновь слышит, как ревет ветер, как шумят волны и скрипят снасти. Они все-таки сделали это! Где бы они сейчас ни находились, это пространство было вполне реальным и понятным.

Она выпрямилась и увидела над собой небо со свинцовыми облаками, которые, словно сонные веки, нависали над морем. Ветер, пахнущий солью, снегом и льдом, хлестал Бриджит по щекам и заставлял ежиться от холода.

Далеко впереди показались скалы из серого камня, там и тут усеянные кристаллами льда и снегом. Черные деревья тянулись к небу, словно хотели нанизать тучи на свои сучковатые ветки. Все это выглядело не слишком гостеприимно, зато вполне реально, и сердце Бриджит радостно забилось при виде берега.

— Изавальта! — прокричал Вэлин сквозь шум ветра и волн. «Ну вот это и случилось. Я попала в другой мир». Что-то сжалось у Бриджит в груди — то ли от волнения, то ли от страха.

— Что это? — крикнула Бриджит, указывая на скалы.

— Это Зубы Иванка. — Вэлин рассмеялся, увидев перепуганное лицо Бриджит. — Не беспокойся, Бриджит, они никого не кусают. Прямо за ними нас ждет куда более теплый прием.

Вэлин надолго замолчал. Они были в реальном мире, и ему пришлось управляться с румпелем, линем и парусом. Бриджит предложила свою помощь, но тот только отмахнулся, и она вернулась на свое место. Подумав, Бриджит решила, что он прав. Да, она неплохой рулевой, но эти воды ей незнакомы. Берег, извивавшийся по правому борту, выглядел скалистым, и кто знает, какие отмели могут скрываться под волнами?

Новый мир. Целый новый мир! Мир, где есть волшебство, императрицы, дворцы… С ума сойти! Бриджит легкомысленно хихикнула. Что сказал бы Эверет Ледерли, если б узнал, что его дочь будет представлена королевской семье?

Бриджит вдруг вспомнились женщина в черном, мужчина с каштановыми волосами, что стоял рядом с ней, и пламеннокрылая птица в золотой клетке. Что означало это видение? Было ли оно правдивым, как и то, что явилось ей в мамином зеркале? Бриджит закусила губу и почувствовала соленый привкус морской воды. Надо будет потом спросить у Вэлина.

Постепенно береговая линия смягчилась. Скалы сменились заснеженными холмами, а каменистый берег стал широким и пологим. На снегу вырисовывались темные силуэты зданий, и Бриджит догадалась, что они подплывают к городу.

Она обернулась к Вэлину, указывая рукой в сторону строений, но он ответил еще до того, как вопрос был задан:

— Это Бирадост!

Туманный Бирадост понемногу превратился в скопление крыш с крутыми скатами и похожими на луковицы шпилями. Все они были укрыты толстыми шапками снега. Из залива в море выдавались длинные причалы, но других лодок не было видно. Очевидно, в такую погоду не многие отваживались выйти в открытое море.

Вскоре их парус заметили. Трое человек выбежали на набережную и принялись призывно размахивать руками. Калами помахал им в ответ и направил лодку к причалу.

Пока он поворачивал румпель и убирал парус, Бриджит приготовила швартовы. Когда они подплыли уже достаточно близко к трем фигурам, маячившим на пристани, она бросила им веревку, которая была тут же ловко поймана. Все трое встречающих были крупные, как медведи, мужчины с заиндевелыми русыми бородами. Одеты они были почти одинаково — все в плотных куртках и ярких вязаных шапочках. Они подтянули лодку к причалу, а затем один из них протянул Бриджит широкую, как лопата, ладонь. Она воспользовалась предложенной помощью и выбралась из раскачивающейся шлюпки на мол.

Вэлин покинул лодку самостоятельно и что-то сказал одному из мужчин. Тот ответил ему таким же неразборчивым потоком звуков, который состоял в основном из шипящих согласных. Потом соскочил в лодку, подхватил сундучок Бриджит и передал его самому низкорослому из своих товарищей. Все они были так похожи друг на друга, что Бриджит даже подумала, не братья ли они.

Невысокий «брат» взял сундучок, закинул его на плечо, поклонился и жестом предложил Бриджит и Вэлину идти вперед.

«Боже, как же здесь холодно!» Бриджит накрыла голову шалью. Безжалостный ветер неистовствовал, хватал за юбку и проползал сквозь шерстяные чулки. Пришлось идти прямо против ветра, и зубы у Бриджит начали стучать, повергнув ее в смущение. В довершение ко всему в животе у нее заурчало от голода, и она тут же почувствовала страшную жажду.

— Ты замерзла, Бриджит? — спросил Вэлин, становясь перед ней и ненадолго закрыв от ветра. — И держу пари, ужасно голодна. Немудрено — после такого-то путешествия. Потерпи еще немного.

Единственная тропинка, ведущая к причалу, вскоре разветвилась на множество дорожек. Несомненно, в теплое время года в Бирадост прибывали сотни разнообразных судов — доков здесь было еще больше, чем в Бейфилде.

За исключением порта и булыжной штормовой стены, Бирадост был полностью деревянным городом. Бревенчатые стены домов щеголяли дощатой обшивкой, а двери были раскрашены не менее причудливо, чем лодка Вэлина. Дома теснились вдоль улиц, которые в это время года были покрыты смесью снега и замерзшей грязи. Проходившие мимо люди напоминали клубки шерсти, перевязанные узорчатыми шарфами. Лишь немногие счастливчики могли похвастаться меховой одеждой и кожаной обувью. Бриджит позавидовала им: у нее ноги уже онемели от холода, несмотря на башмаки с толстой подошвой и теплые носки.

Возле сторожки, что примостилась сбоку от ворот штормовой стены, их ждал кавалерийский отряд, а рядом стояли запряженные сани. Вэлин вскинул руку и поприветствовал командира на местном наречии.

— Это наша охрана, высланная императрицей, — объяснил он Бриджит, увлекая ее за собой.

«Охрана? — Сердце Бриджит тревожно забилось. — Да, — сказала она себе. — Не забывай, это неспокойный, мир».

Офицер спешился и поклонился, прижав руку к сердцу. Это был суровый человек с кожей, загрубевшей от солнца и непогоды. Волосы у него были тоже золотисто-русыми, как и у братьев-медведей с пристани, а не черные, как у Вэлина. Если у Калами скулы были высокие и острые, то у этого человека лицо было квадратным и словно бы литым. Длинный белый шрам вдоль правой щеки говорил о том, что однажды его владелец чуть было не лишился уха. На плечи офицера был накинут ярко-голубой плащ, под которым виднелись серебряный нагрудник, кожаная куртка и лосины, покрытые стальными чешуйками. На седле его лошади лежал шлем, а меч висел на поясе, в кожаных ножнах, таких же поношенных и заляпанных грязью, как сапоги.

Бриджит окинула взглядом остальных солдат, которые были одеты точно так же. У всех на головах были шлемы, забрала скрывали лица, так что можно было разглядеть только глаза. У четырех солдат из восьми за спиной висели тугие луки, у остальных возле стремени были прикреплены секиры с длинными рукоятками и копьевидными наконечниками. Один из всадников держал в руках знамя с изображением золотой птицы на голубом поле. В этих людях не было ничего показного. Это были настоящие воины, готовые к настоящим сражениям. С одной стороны, это, конечно, радовало, а с другой, несколько настораживало.

Командир выпрямился и заговорил голосом таким же грубым и суровым, как его лицо. Калами улыбнулся, хлопнул его по плечу, как старого приятеля, и что-то ответил.

Затем он обернулся к Бриджит и произнес по-английски:

— Госпожа Бриджит, это капитан Чадек, сын Часта, внук Кхабра, начальник дворцовой стражи Ее Величества вдовствующей императрицы.

Бриджит понятия не имела, что нужно делать в таких случаях, и на всякий случай присела в реверансе. Капитан ответил еще одним витиеватым поклоном.

Вэлин улыбнулся, и Бриджит надеялась, что это был знак одобрения, а не насмешка.

— Ее Величество передает вам свое личное приветствие и просит нас выступить в путь как можно быстрее. К сожалению, — добавил он со вздохом, — это означает, что у меня не будет возможности сплести для тебя заклинание понимания, до того как мы прибудем во дворец. Придется тебе довольствоваться моим переводом.

Эта новость заставила Бриджит нахмуриться:

— Но разве у нас не будет свободного времени в пути?

— Время будет, а вот спокойствия — нет, — ответил Вэлин. — Я должен сконцентрироваться, чтобы управлять своей волей, и мне нужны специальные материалы. Прости, Бриджит. Я должен был сделать это еще до того, как мы покинули твой мир, но там магические действия были слишком сложны и приготовления к отъезду отнимали все мои силы.

Бриджит через силу улыбнулась.

— Что ж, как-нибудь обойдемся. Только что ты показал себя неплохим переводчиком.

Вэлин склонился в полупоклоне в знак признательности:

— Тогда — в путь.

Он подвел Бриджит к ярко-голубым саням, разрисованным позолоченными завитками. На козлах сидел еще один солдат, в руках у него были вожжи, разукрашенные голубыми лентами.

Повинуясь приказу капитана Чадека, невысокий человек с пристани поставил сундучок с вещами Бриджит на багажную полку в задней части саней и привязал его там. Вэлин помог Бриджит усесться в сани. Она устроилась на мягком сиденье, но не стала накрываться меховой полостью, хотя Вэлин и настаивал на этом. Зато в санях обнаружились теплые вещи: пелерина, шапка и муфта, которые Бриджит не замедлила использовать по назначению.

Под сиденьем ее ждал еще один сюрприз — корзина с толстыми ломтями мягкого белого сыра, двумя караваями ржаного хлеба и кувшином с какой-то жидкостью, по запаху напоминающей яблочный сидр.

Согревшись, Бриджит улыбнулась. Вот теперь она действительно поедет по-королевски.

Вэлин подкрепился хлебом и сыром, после чего взобрался на козлы рядом с кучером и произнес что-то, обращаясь ко всему отряду. Капитан гаркнул новый приказ, и всадники построились. Капитан Чадек и еще трое встали во главе процессии, два солдата заняли места по бокам от саней, еще трое замыкали шествие.

Капитан Чадек снова отдал приказ, и всадники пришпорили лошадей. Кучер щелкнул бичом над головами гнедой тройки, и сани, раскачиваясь, понеслись по заснеженной улице.


Поскольку со всех сторон Бриджит окружали всадники, да и боковины саней были слишком высоки, она смогла увидеть только отдельные кусочки Бирадоста. Тем не менее, как только Бриджит расправилась с припасенной для нее провизией, она изо всех сил принялась вытягивать шею, чтобы увидеть хоть что-нибудь: женщину, открывающую резные ставни на втором этаже дома, чтобы вытряхнуть половики; огромное, но пустое гнездо на остроконечной крыше; блеск позолоты на далеком шпиле. Воздух наполняла мешанина звуков: стук копыт, голоса людей, скрип полозьев, далекий звон металла, лай собак… Теперь, когда нос у Бриджит уже не был заложен от холода и соленых брызг, она чувствовала разнообразные запахи: кухни, костра, гниющего мусора и навоза.

Местные жители почти не обращали внимания на процессию. Может, ей недоставало пышности, а может, это было слишком частое явление. Иногда, правда, люди все же останавливались и что-то восклицали, но Бриджит показалось, что они просто выражали недовольство тем, что приходится уступать дорогу на узкой улице. Лица людей, которых Бриджит удалось увидеть, были обветренными и мужественными, с янтарными или голубыми глазами. Волосы у большинства были светлые, но порой из-под шапки или капюшона выглядывали и рыжие пряди.

Неожиданно сани сильно накренились и встали. Послышались ослиные крики, какая-то тарабарщина, интонациями сильно напоминающая брань, и звуки ударов. Вэлин привстал на козлах. Бриджит не знала, что он там увидел, но чародей взревел, спрыгнул на дорогу и побежал вперед мимо всадников. Бриджит тоже вскочила на ноги, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь меж голов и спин солдат.

На дороге стояла телега, груженная мусором. Одно из колес застряло в промерзшей колее, и повозка завалилась вправо. Возле нее лицом вниз, закрыв голову руками, лежал человек. Один из солдат неподвижно застыл над ним, словно по стойке «смирно». Перед ним стоял Вэлин, подняв руку с кнутовищем. Казалось, он замахнулся им на солдата, но замер, не докончив движения.

Бриджит вдруг почувствовала себя шестилетней девочкой. Она стояла во дворе бондарной мастерской в Бейфилде. Какой-то негр в залатанной одежонке съежился на земле, а тощий белый человек в тяжелых фермерских сапогах отвел ногу назад для очередного пинка. Перед ним стоял Эверет Ледерли, ее отец, и его красные, потрескавшиеся кулаки были сжаты так крепко, что побелели суставы. Ежедневное перетаскивание тяжеленных канистр с нефтью вверх по железной лестнице требовало немалой физической силы. А по тому бешенству, которым горели глаза отца, Бриджит поняла, что он готов направить всю свою силу против этого скелета в пыльных сапогах. Скелет, видать, тоже это понял, а потому опустил ногу, сплюнул и пошел прочь.

Капитан Чадек спешился и встал между мужчинами. Он что-то сказал Вэлину, и тот опустил руку, но кнутовище сжимать не перестал. Затем Чадек обратился к солдату; уже гораздо резче. Тот нахмурился, но поклонился и указал на двух других солдат, а потом на повозку. Двое его товарищей спешились, и втроем они стали выталкивать телегу из колеи, при этом что-то ритмично выкрикивая — наверное, что-то вроде «Раз, два, взяли!»

Пока солдаты высвобождали повозку, Вэлин приказал лежащему на снегу человеку встать. Мусорщик с трудом поднялся на ноги, комкая в руках свою шапку. Волосы у него были угольно-черные, а нос — длинный и прямой, как и у Вэлина. Он стоял ссутулившись, опустив голову и выпучив глаза, как человек, привыкший к побоям.

Капитан заговорил, Вэлин ему ответил. Голова незадачливого мусорщика нервно подергивалась в такт их словам. К счастью, он был избавлен от продолжения этого разговора, потому что телега наконец выкатилась из колеи. Солдаты выпрямились, отдуваясь и выдыхая облачка пара.

Последовавшие затем команды капитана Чадека Бриджит перевела для себя примерно так: «Ну, чего уставились? Быстро по коням!» Во всяком случае солдаты после этого поспешно вскочили в седла. Вэлин что-то сказал мусорщику напоследок, тот согнулся в три погибели, а потом торопливо подхватил своего ослика под уздцы и сдвинул его и повозку с дороги.

Когда Вэлин взобрался обратно на козлы, он дышал так тяжело, словно это ему пришлось вытаскивать телегу из колеи. Бриджит тоже села на место, но не могла не заметить, что Вэлин все еще сжимает в руках кнут. Потом он положил его на колени, и когда сани тронулись, Бриджит видела, как он поводит плечами, словно пытается снять напряжение.

— Вэлин, — тихо позвала Бриджит.

Он обернулся и посмотрел на нее глубокими черными глазами.

— Ты ведь не из этих мест, да? Я смутно припоминаю, будто ты что-то говорил об этом.

Вэлин криво усмехнулся:

— А ты, однако, внимательна.

Бриджит решила не обижаться на едва заметную насмешку, прозвучавшую в его словах.

— Где твоя родина?

В глазах Вэлина мелькнула такая печаль, что казалось, он сейчас ответит «нигде».

— Я родился на острове Туукос, к северу отсюда.

— Похоже, твой народ и… — подыскивая слово, Бриджит опустила взгляд на свои руки, укрытые муфтой, — и другие жители Изавальты не очень-то ладят друг с другом?

Усмешка Вэлина стала резче.

— Действительно, Туукос присоединился к империи не добровольно. Но это было много-много лет назад. Даже отец моего деда не застал эту войну.

И прежде чем Бриджит успела произнести еще хоть слово, Вэлин отвернулся. Она решила, что, пожалуй, лучше пока оставить эту тему.

Вскоре улица уперлась в высокую деревянную стену. Бриджит и ее сопровождающие проехали через ворота с опускающейся решеткой. Дальше дорога уходила в занесенные снегом поля. Шум и суета города сменились ничем не нарушаемым однообразным пейзажем: снежная равнина, простирающаяся вплоть до черной полоски леса на горизонте. Бриджит, сытая, согревшаяся и усталая после долгого, невыразимо странного дня, погрузилась в сон.


Ее разбудили громкие голоса. Сани не двигались. Бриджит заморгала, попыталась протереть глаза, но лишь выпачкала лицо кроличьим пухом. Наконец она высвободила руки из муфты и вытерла глаза, чтобы разогнать сон и высушить слезы от холодного ветра.

Сани остановились в небольшом леске, и темно-зеленые сосны поскрипывали и перешептывались на ветру, словно передавая друг другу какие-то тайны. Вэлин, капитан и часть солдат стояли тесным кружком и о чем-то совещались. Остальные повернулись спиной к саням и вглядывались в лес по сторонам дороги. По суровым, беспокойным лицам охраны Бриджит поняла, что случилось что-то непредвиденное. Лошади, похоже, тоже почуяли неладное: они били копытами и напряженно ржали.

Бриджит заерзала на своем сиденье, но не увидела ничего, кроме своей свиты, мерзлой дороги и покрытых снегом темных шепчущих деревьев.

Заметив, что она проснулась, Вэлин вернулся к саням.

— Что произошло? — спросила Бриджит, стараясь выглядеть спокойной, хотя в ней нарастала тревога.

— Человек, которого капитан Чадек послал вперед на разведку, говорит, что путь на мост, по которому нам нужно проехать, забаррикадирован. — Он забарабанил пальцами по краю саней и всмотрелся в даль, обдумывая дальнейший путь и ближайшее будущее. — Можно, конечно, перейти реку по льду, но капитану все это не нравится. Мне, честно говоря, тоже.

Бриджит почувствовала, как на затылке у нее приподнимаются волосы. И хотя мысленно она проклинала свое не в меру развитое воображение, ей никак не удавалось избавиться от ощущения, что черные стволы сосен придвинулись чуть ближе.

Капитан рысью подъехал к саням и что-то произнес. Вэлин односложно ответил и кивнул.

— Попытаемся пройти по льду. Место там открытое, так что заметить опасность вовремя мы сможем. Бриджит, послушай меня, — серьезно сказал он, положив руку на ее ладонь. — Если мы попадем в засаду, ты должна убежать, что бы с нами ни случилось.

В голове Бриджит возникли тысячи вопросов и протестов, но она отбросила их. Не время.

— Держись дороги. Она ведет во дворец. Ты не должна… — Глаза Вэлина стали жесткими, и он до боли сжал ее руку. — Ни при каких обстоятельствах ты не должна покидать дорогу. Места здесь глухие, опасные, и если ты свернешь куда-нибудь не туда, то погибнешь. Ты поняла?

Бриджит кивнула. Вэлин продолжал твердо сжимать ее руку и еще тверже смотрел ей в глаза, словно надеялся, что сможет впечатать свои слова в ее плоть, выжечь их взглядом в ее сознании.

— Обещаю, — сказала Бриджит, отнимая руку. — Я не сверну с дороги.

Вэлин снова сжал кулак и открыл рот, как будто хотел что-то Добавить, но передумал и молча сел на свое место рядом с кучером.

Процессия двинулась дальше, но теперь все было иначе. Всадники быстрой рысью ехали совсем близко к саням, внимательно оглядывая деревья и дорогу. Бриджит невольно насторожилась, пытаясь различить какие-нибудь необычные звуки, но слышала только топот копыт, побрякивание упряжи, скрип и треск деревьев на ветру, да еще шорохи и гулкие хлопки, когда тяжелые шапки снега падали с веток на землю.

Бриджит поежилась и плотнее закуталась в меха.

Деревья расступились, и дорогу путникам преградила уснувшая под черным льдом речка. Ее берега соединял каменный мост, и даже со своего неудобного наблюдательного пункта Бриджит разглядела на середине моста огромную кучу из снега и сухих веток.

Капитан сделал знак, и процессия остановилась. Лучники окружили сани, взяли оружие на изготовку и достали из колчанов по стреле. Всадники с секирами заняли позиции между лучниками и замерли, приподнявшись на стременах. Воздух звенел от напряжения.

Вэлин встал на козлах во весь рост и козырьком приставил руку ко лбу. Капитан Чадек удовлетворенно оглядел строй готовых к бою солдат, затем сам взял в руки топор и подъехал к замерзшей реке. Не сходя с лошади, он низко наклонился и замахнулся топором, собираясь таким образом проверить лед на прочность.

Вэлин предостерегающе крикнул, но было уже поздно. Чадек успел лишь удивленно глянуть на чародея, когда острие топора уже вонзилось в ледяную гладь. Бриджит ощутила, как мимо нее бесшумным ветром пронеслась волна холода. И в тот же миг раздался вопль Чадека. Он тщетно пытался вытащить топор изо льда, и на мгновение Бриджит удивленно подумала: почему он его не бросит? Но потом поняла, что рука капитана намертво приросла к рукоятке. Лошадь под ним заржала и, мотая головой из стороны в сторону, вставала на дыбы. Чадек упал на снег и, корчась, стал пытаться найти точку опоры. Лошадь снова заржала и забила копытами в опасной близости от головы своего хозяина. Бриджит догадалась, что он не может выпустить и поводья.

Один из солдат спрыгнул на землю и побежал к капитану, на бегу вытаскивая нож. Вэлин что-то крикнул ему, и тот повернул было назад, но споткнулся, кувырком полетел на берег и растянулся спиной на льду. Он звал на помощь, пытался подняться, но не мог.

— Помни, что я тебе говорил, — сказал Вэлин, слезая с козел.

Он осторожно приблизился к обезумевшей лошади, вытянул одну руку перед собой, а другой потянулся за пазуху. Чадек вскрикнул от боли — лошадь вывихнула ему руку. Бриджит охнула и прикусила губу. В глубине леса закаркала ворона, потом еще одна. Воин с секирой, стоявший подле саней, запрокинул голову. Потом он крикнул что-то своим товарищам и вскинул оружие.

Они хлынули из леса, со всех сторон, и на секунду Бриджит показалось, что это действительно были вороны. Накидки, целиком сделанные из черных перьев, трепетали, словно крылья, а темные костлявые руки цеплялись, будто когти. Лошади заржали при виде этого жуткого воинства, солдаты закричали. Один всадник, а за ним еще один упали наземь прежде, чем успели поднять оружие. Остальные пятеро врубились в стаю карликов-плащеносцев, направо и налево разя их мечами и топорами.

Одно из этих существ подобралось совсем близко к саням, и Бриджит увидела его испещренное морщинами лицо и круглые черные глазки, до ужаса похожие на птичьи. Тварь потянулась к ней, и Бриджит швырнула в нее меховое одеяло. Кучер сгреб шевелящийся сверток и отбросил его на дорогу. Когда еще один карлик стал взбираться в сани, Бриджит схватила с козел кнут и стегнула им уродца так, что тот с криком отлетел назад. Вопли слышались со всех сторон, стоял такой гвалт, словно убивали настоящих ворон. Мир вокруг Бриджит наполнился страхом, жаром, потом и кровью, неистовыми криками людей и лошадей, ураганом черных перьев, и голубых плащей, бурой лошадиной шерстью и вспышками алых клинков. Кучер зажал в кулаке вожжи и что-то прокричал своим товарищам. Лошади попятились, разворачивая сани. Бриджит пошатнулась и ухватилась за позолоченный край саней, чтобы удержать равновесие. Еще одно существо прыгнуло на нее, но она отбросила его ударом кулака и отвернулась, чтобы не видеть, как топор стражника прикончил карлика.

Над головой Бриджит мелькнула тень, и она глянула вверх как раз вовремя, чтобы заметить падающую с деревьев сеть. Люди закричали, вороны закаркали, Бриджит вытянула руку вверх, чтобы сбросить ловушку, но было поздно. Сеть обволокла ее, и Бриджит не могла больше пошевелиться. Она так и застыла с поднятой рукой и открытым ртом. Ни тело, ни чувства ей больше не принадлежали, она не в силах была моргнуть и даже дышала с огромным трудом. Из всего множества мышц исправно продолжало работать только сердце.

Бриджит, как бревно, повалилась набок. Ее охватила паника, мозг пытался достучаться до парализованного тела. Когтистые руки схватили сеть с угодившей в нее пленницей и закинули Бриджит на покрытые перьями плечи. Солдаты что-то кричали, однажды Бриджит показалось, что она слышит голос Вэлина, но из-за несмолкаемого карканья ничего невозможно было разобрать. От этих звуков у нее раскалывалась голова. Мучительное желание освободиться и полная невозможность это сделать разрывали Бриджит изнутри. Слезы страха и отчаяния потекли из ее парализованных глаз, глядящих вверх, на черную решетку веток, мелькавших над головой. Это было все, что Бриджит могла видеть. Человеческие голоса затихли вдали, оставив ее наедине с вороньим хихиканьем.

Бриджит надеялась, что потеряет сознание, но ей не было даровано даже это временное облегчение. Ей казалось, что в мире не осталось ничего, кроме холода, когтистых тисков и размытых очертаний черных ветвей на фоне серого неба. Страх перерос в ярость, ярость сменилась усталостью, а усталость опять превратилась в страх. Это случилось тогда, когда ее положили на снег, прикрыв ветками и листьями. Сердце Бриджит колотилось в груди, и ей оставалось только гадать — оставят ее здесь умирать или нет.

Но вскоре вороны извлекли ее из укрытия и снова куда-то потащили. Небо становилось все темнее, дневной свет слабел с каждой минутой, пока наконец Бриджит не увидела звезды. Они были рассыпаны по небу среди ветвей, которые к этому времени превратились в зазубренные осколки тьмы.

Сознание Бриджит оцепенело от холода и страха, и она не знала, сколько прошло времени, прежде чем ветви перестали закрывать небо. Карлики-вороны закаркали, не то настойчиво, не то беспокойно, и Бриджит услышала, как им ответил человеческий голос.

Уголком правого глаза она заметила золотистый огонек, и небо скрылось за бревенчатым потолком. Бриджит находилась внутри какого-то помещения с каменными стенами, которые хоть немного защищали от холода, и каменным полом, на который ее положили. Карлики снова закаркали, человек ответил, после чего послышалось шарканье ног и шорох крыльев. Дверь распахнулась, Бриджит обдало холодом, накидки — или все-таки крылья? — затрепетали, и дверь захлопнулась. Бриджит осталась лежать на полу с поднятой рукой, с открытым ртом, глядя на переплетение державших ее веревок. А что еще ей оставалось делать?

Снова послышались шаги. Перед глазами Бриджит появилось лицо мужчины с карими глазами и пухлыми губами. Он поднял руку, и в неровном свете блеснул нож. Бриджит внутренне вскрикнула, но лезвие всего лишь разрезало путы. Веревки упали, и Бриджит почувствовала, как в ее тело возвращается жизнь.

Легкие Бриджит расправились, она сделала первый глубокий вдох. Веки с трудом прикрыли иссушенные глаза. Только после этого Бриджит вспомнила, что она здесь не одна. Открыв глаза, она стала на четвереньки и, позабыв о приличиях, стала пятиться назад, пока не уперлась в стену.

Мужчина выпрямился, холодно глядя на нее. Бриджит заметила, что нож он по-прежнему держит в руке. Пленница затравленно огляделась вокруг. Человек стоял спиной к камину, в котором потрескивал веселый огонек. В комнате было две двери: под одной таяла горка снега, а вторая, должно быть, вела в другую комнату. Из-под потолка свисали пучки трав, пара кроликов и три жирные птицы с коричневым оперением. У очага высилась пирамида глиняных горшков, рядом лежали какие-то бочонки и мешки. На стенах были прибиты полки, под ними стояли сундуки. А еще стол да скамья — вот и вся обстановка. И двое людей.

Человек не шевелился, не убирал кинжал в ножны, ничего не делал вообще. Дыхание Бриджит стало выравниваться. Она сглотнула слюну, хотя в горле у нее отчаянно пересохло. Медленно, не отрывая глаз от человека и ножа в его руке, Бриджит поднялась на ноги и встала, дрожа от холода и напряжения.

Ее похититель был среднего роста. Медленно и осторожно Бриджит отошла чуть в сторону, чтобы огонь не слепил глаза, и теперь могла разглядеть его получше. Он тоже повернулся — так, чтобы оставаться лицом к Бриджит, и опять замер. Его гладкие черные волосы были заплетены в тысячи косичек с продетыми в них бусинками и алыми ленточками. Косички были уложены кольцами вокруг головы, а затем собраны вместе на затылке. Глаза, неотрывно смотревшие на Бриджит из-под густых черных бровей, были цвета осенних листьев. На лице светло-коричневого, золотистого цвета выделялись гордый нос и острый подбородок.

Как и у большинства мужчин, которых Бриджит довелось увидеть в этой стране, на ее похитителе были надеты плотные облегающие штаны, заправленные в кожаные сапоги, и длинный широкополый кафтан, рукава и воротник которого были оторочены мехом. Но носил он все это как-то неправильно. Он весь будто съежился в своей одежде, ему было явно неудобно, словно его смуглая кожа зудела от соприкосновения с шерстью. А может быть, это просто от холода. Этот человек и зима были несовместимы — Бриджит инстинктивно почувствовала это.

На самом деле — Бриджит расправила плечи — она его знает. Это Сакра, главный советник и помощник молодой императрицы Ананды, коварной колдуньи, главного врага Изавальты. Она видела его в мамином зеркале — один раз вместе с Вэлином, и еще раз одна.

Сердце Бриджит забилось сильнее. Рядом входная дверь, может, удастся сбежать? Но куда? В ночь, в мороз… Да и далеко ли можно убежать, когда на снегу ясно виден каждый след… А если за дверью ее ждут вороны-оборотни? А если даже и нет, сумеет ли она выйти на дорогу? Ту самую дорогу, с которой нельзя сворачивать? Что же делать? Кричать, словно какая-нибудь глупая девчонка из мелодрамы? Да если бы этот человек боялся, что ее крики может кто-нибудь услышать, он наверняка бы заткнул ей рот кляпом, прежде чем освобождать из тенет.

Тем временем Сакра заговорил на том же грубом, насыщенном согласными языке, которым Вэлин говорил с солдатами. Однако речь Сакры отличалась по ритму: в ней были паузы, которых не делали коренные жители Изавальты. Очевидно, язык этот не был для Сакры родным, и выучил он его не так давно.

Не получив от Бриджит ответа, Сакра заговорил снова — громко и отчетливо выговаривая каждое слово. Бриджит поджала губы и отрицательно помотала головой. Тогда Сакра приблизился и заговорил опять — на этот раз тихим, свистящим шепотом.

Бриджит твердо встретила его взгляд.

— Нехорошо с вашей стороны угрожать мне, сэр, — сказала она. — Я не понимаю ни слова из того, что вы говорите. Так что если вы собираетесь что-то со мной сделать, так уж лучше начинайте сразу.

Сакра отступил назад, вглядываясь в ее лицо карими осенними глазами. А потом вдруг рассмеялся. Это был невеселый смех, и Бриджит показалось, что смеется он над собой, а не над ней.

Сакра сделал шаг назад и указал ножом на дверь в дальнюю комнату. Смысл этого жеста был очевиден без всяких слов. В голове Бриджит вновь пронеслись мысли о побеге, об адском холоде, о возможной засаде воронов-оборотней… Выпрямив спину и гордо подняв голову, она прошествовала в указанном направлении.

Вторая комната оказалась маленькой неуютной спальней. В ней стояла шаткая койка с деревянной спинкой, стол, грубо выструганный табурет и глиняный сосуд известного предназначения. Сакра опять взмахнул ножом, и Бриджит попятилась к дальней от двери стенке. На мгновение ее похититель исчез, а затем появился снова — с жестяным фонарем в руках. Он поставил фонарь на пол, вышел из комнаты, закрыл дверь, и Бриджит услышала, как повернулся ключ в замке, а потом задвинулся засов.

Разыгрывать оскорбленное достоинство больше не было смысла, и голова Бриджит безвольно поникла. «Прекрасно. Замечательно. Отличное начало новой жизни в новом мире, полном чудес и волшебства. Какая же я дура! Как я могла поверить в эту затею!»

Но делать нечего. Бриджит подняла фонарь и поставила его на стол. Смешно, конечно, но она была благодарна своему тюремщику за то, что он догадался оставить ей светильник, ведь иначе она бы осталась в кромешной тьме. В комнате не было окон, лишь дверь, да и та заперта. Насколько Бриджит могла разглядеть в дрожащем свете фонаря, крыша была сделана аккуратно и казалась достаточно крепкой. Даже если удастся забраться на потолочную балку, выбраться наружу будет невозможно все равно. Разве что фонарем прожечь дыру в крыше… А что потом? Дороги она не знает, теплой одежды нет. Зима тут куда холоднее, чем все зимы в ее жизни. А вокруг — темный лес, и из людей — только Сакра со своим кинжалом…

Бриджит обнаружила в кувшине воду и выпила ее. Воды было мало, но все равно Бриджит почувствовала себя немного лучше. Утолив жажду, она начала беспокойно расхаживать по комнате. Мысли ее перескакивали с одного на другое: то она пыталась найти пути к освобождению, то ругала себя, называя «распоследней дурой во всех мирах, вместе взятых». Часть стены занимал дымоход, излучавший немного тепла, но Бриджит была сейчас не в том состоянии, чтобы спокойно стоять и греться. А может, в глубине души она боялась, что если перестанет двигаться, то вернет паралич.


Прошло какое-то время — может, час, а может, десять. Бриджит бросилась на кровать и закрыла лицо руками. Вскоре до нее донесся знакомый запах — запах свежеиспеченного хлеба. Рот Бриджит тут же наполнился слюной, а желудок сжался в голодном спазме. Когда она последний раз ела? Сейчас ей казалось, что с тех пор прошла целая вечность. За целый день — только хлеб с сыром, а перед этим — легкий завтрак на маяке. От одной мысли о кукурузных лепешках и патоке, нежнейшем беконе и горячем кофе в животе у Бриджит снова заурчало. Интересно, Сакра догадается ее покормить? А может, это пытка такая? Но зачем? Все равно она не сможет ему ничего рассказать. Да если бы и могла, все равно бы не рассказала…

Однако еще через нескольких минут Бриджит вынуждена была себе признаться, что готова рассказать Сакре все что угодно, только бы попробовать этот изумительный, ароматный хлеб. Может, стоит встать у двери, а когда Сакра войдет — оглушить его табуреткой, а потом заколоть ножом? Тогда она сможет спокойно съесть хлеб, дождаться утра и уже при свете дня отправиться в путь.

Бриджит поднялась на ноги, чтобы привести свой замечательный план в исполнение. Но было слишком поздно: дверь открылась, и в нее вошел Сакра. В руках он держал плоский плетеный хлеб. От него исходил чудный аромат тепла и трав, и Бриджит пришлось собрать всю свою волю, чтобы не накинуться на него сразу же.

Сакра протянул ей каравай. Бриджит сглотнула слюну, но не двинулась с места. Не у нее одной могли быть планы. Кто знает, что кроме трав и муки было подмешано в этот хлеб?

Сакра кивнул, и похоже, с одобрением. Он отломил кусочек от каравая, над которым витало облачко ароматного пара. Затем положил его в рот, разжевал и проглотил. Бриджит смотрела на него как завороженная. Господи, как хочется есть…

Сакра опять протянул хлеб Бриджит. До Бриджит наконец дошел смысл этой демонстрации: раз он сам его попробовал, значит, хлеб не отравлен. Стараясь держать себя в руках, она взяла каравай, села на кровать, отломила маленький кусочек и, хорошенько разжевав, съела. Кем бы ни был ее тюремщик, из него мог получиться отменный пекарь. Хлеб был мягкий, пышный, с хрустящей корочкой.

Когда Бриджит проглотила последний кусок, Сакра кивнул и произнес:

— Ну вот, теперь мы можем поговорить.

Бриджит ошарашенно глянула на него:

— Так ты говоришь по-английски? — И тут же зажала рот рукой. Звуки, которые вылетели из ее горла, не имели никакого отношения к английскому. Хлеб, который она только что съела, плетеный хлеб… Вэлин ведь говорил ей, что магию нужно плести… Неужели хлеб был заколдован? Желудок Бриджит снова болезненно сжался, на этот раз — протестуя против только что съеденной пищи.

Сакра покачал головой — не то презрительно, не то разочарованно.

— Кто ты?

— Бриджит Ледерли, — натянуто ответила она. — А ты? — Бриджит решила не подавать виду, что знает его.

Казалось, этот вопрос застал Сакру врасплох. Но потом, пожав плечами, он ответил:

— Сакра дра Дхирен Фанидрэла. Кто твой хозяин? Что он задумал?

Бриджит с негодованием вскинула голову:

— У меня нет хозяина. Зачем ты похитил меня?

Сакра нахмурился:

— Хорошо, тот, кто привез тебя сюда — что он задумал?

«Оченьуж ты скор, дружок, — подумала Бриджит. — Сначала похищаешь меня, потом запугиваешь, потом запираешь на замок. С какой стати я должна отвечать на твои вопросы?»

Но вместо этого она сказала:

— Он собирался отвезти меня во дворец императрицы, чтобы вместе мы смогли разрушить чары Ананды, околдовавшей императора.

Только секунду спустя Бриджит поняла, что произнесла это вслух. Она схватилась за горло:

— Что ты со мной сделал?

Сакра улыбнулся одним уголком рта:

— Плохая же ты колдунья, если даже не почувствовала заклинания правды в этом хлебе.

Желудок Бриджит опять заволновался. Идиотка! Она должна была догадаться! Знала ведь, что это за человек, уж можно было понять, что нельзя брать то, что он предлагает.

— Как Вэлин Калами собирался это сделать?

Бриджит пыталась усилием воли сжать челюсти, но все равно ответила:

— Он не говорил мне. Он только сказал, что было предсказано, будто мое присутствие вернет трон вдовствующей императрице.

Бриджит не в силах была терпеть эту пытку, и когда Сакра приблизился, накинулась на него и влепила пощечину. Потом вскочила на ноги и бросилась к двери. Дверь была заперта. Внимание Бриджит было так поглощено хлебом, что она и не заметила, как Сакра повернул в замке ключ. Она в отчаянии заколотила по двери кулаками, потом прислонилась к ней спиной и встретилась взглядом со своим похитителем, который смотрел на нее с испугом и изумлением.

— Прекрати это! Убей меня — или что ты там собирался сделать. Я ничего не знаю! Я не успела ничего узнать.

— Кто твоя мать? — спросил Сакра.

— Ингрид Лофтфилд Ледерли, — ответила Бриджит, уже не сопротивляясь, и, оставив дверь в покое, направилась обратно к кровати.

— Святой предок, подумать только! — прошептал Сакра, и в его голосе звучало искреннее удивление. — Кто бы мог подумать, что дочь Аваназия будет так мало знать?

Бриджит насупилась.

— О чем это ты? — подозрительно спросила она и пристально посмотрела на него. — Какое вообще тебе дело до моей матери?

— Ты не знаешь? — Сакра вскочил на ноги. — Ты правда не знаешь?!

Бриджит прислонилась к столбику кровати.

— Знала бы — не спрашивала, — бросила она.

Однако вместе с закипающей злостью пришло и облегчение: теперь Бриджит, по крайней мере, удавалось контролировать формулировки своих ответов.

Но Сакра, казалось, не слушал ее, задумчиво глядя куда-то вдаль.

— Где сейчас твоя мать?

— Умерла.

Бриджит помолчала, а потом добавила, уже по своей воле:

— Она умерла при родах.

Может, если она будет посговорчивее, ей удастся получить ответы и на свои вопросы?

Ее слова вернули Сакру к действительности, и он неожиданно произнес:

— Прости.

Бриджит посмотрела на него, но ничего не сказала. Похоже, отвечать требовалось только на вопросы.

Сакра подошел поближе, но, видимо, вспомнил пощечину и отступил на безопасное расстояние. В его глазах мелькнула улыбка.

— Каким образом ты собиралась помогать Калами?

Рот Бриджит сам собой раскрылся, но она была к этому готова.

— Я собиралась научиться тому, чему он хотел меня научить. — Она скрестила руки на груди. — А что это были за существа, которые меня похитили?

Сакра опять сдвинул брови, но это выглядело так, словно он нахмурился, чтобы не рассмеяться:

— Теперь ты хочешь допросить меня? Вопрос за вопрос?

— Ну, если ты не против, — сказала Бриджит. Теперь между вопросом и вынужденным ответом появился секундный промежуток. Этой секунды Бриджит было достаточно, чтобы сформулировать свою реплику нужным образом.

Сакра фыркнул и уселся на табурет. Он смотрел на нее исподлобья, наморщив лоб. Судя по всему, он был чем-то озадачен.

— Нет, пожалуй, мы не будем играть в эту игру. — Он задумчиво поскреб подбородок. — Но я хочу спросить тебя еще кое о чем. Что ты на самом деле знаешь о Вэлине Калами?

Прежде чем с его губ слетело последнее слово, у Бриджит уже был готов ответ:

— Я знаю только то, что видела.

— Однако у магии тоже есть границы, — почти беззвучно пробормотал Сакра, но Бриджит все же услышала и удовлетворенно улыбнулась.

— Что же ты видела?

Бриджит ждала этого вопроса и заранее выбрала в качестве ответа самое непостижимое свое видение. Может, ей удастся сбить его с толку всякой чепухой?

— Я видела, как он давал лисам вино.

Сакра вскинул голову:

— Где? — резко спросил он.

Пораженная его реакцией, Бриджит не успела продумать ответ и выпалила:

— В моем видении.

Сакра медленно поднялся, его лицо вспыхнуло.

— У тебя бывают мысленные видения?

В его взгляде было что-то такое, от чего у Бриджит перехватило дыхание. И снова ее язык ответил без участия воли:

— Да. Я вижу будущее и иногда прошлое.

— Ты видела мою госпожу?

Бриджит сглотнула, пытаясь прийти в себя:

— Я видела ее испуганной.

— А меня? Кроме того раза, когда мы встречались на кладбище, во сне?

Бриджит покачала головой:

— Только отражение в зеркале, которое мне показывал Калами. — А потом решилась спросить: — Что значит «когда мы встречались на кладбище»?

Сакра подошел к ней так близко, что теперь их разделяло не больше дюйма. Бриджит почувствовала исходившее от него тепло, запахи хлеба и дыма. Сердце ее забилось сильнее, но она заставила себя выдержать близость его тела и долгий взгляд осенних глаз.

— Кто-то стер это из твоей памяти, — наконец произнес он. — Я вижу следы в твоих глазах. Кто это сделал? Калами?

— Нет, — сказала Бриджит не по собственной воле. — Это был лис.

«Какой еще лис?» Она порылась в памяти, пытаясь найти хоть какой-то ключ к сорвавшимся с ее губ словам, но ничего не обнаружила. Страх с новой силой завладел Бриджит, и руки у нее задрожали так, что ей пришлось сунуть их в карманы передника, чтобы этого не заметил Сакра.

К огромному облегчению Бриджит, Сакра отошел от нее. Лицо у него было встревоженное, пальцы нервно теребили кончик одной из многочисленных косичек.

— Когда Калами давал лисам вино, это было видение о будущем или о прошлом?

— О прошлом.

Сакра замолчал. Как только его глаза озарились догадкой, лицо сразу помрачнело и с него моментально исчезло выражение симпатии и любопытства. В бессильной ярости он ударил по стене кулаком, а другая рука потянулась к поясу за ножом, — так, во всяком случае, показалось Бриджит. Ее пальцы мертвой хваткой вцепились в ткань передника и похолодели.

— Ты можешь вызывать эти видения по своей воле? — спросил Сакра слишком быстро, чтобы Бриджит успела продумать ответ.

— Нет, — коротко ответила она, стараясь голосом не выдать своего волнения. — Они приходят сами по себе.

— У тебя уже были какие-нибудь видения здесь, в Изавальте?

— Нет.

Сакра какое-то время молча разглядывал Бриджит с головы до ног. Она твердо встретила его взгляд. Пусть только попробует к ней притронуться! Однако решимости у нее быстро поубавилось, и она судорожно пыталась представить, какой из предметов в этой комнате можно использовать для обороны. В то же время ей безумно хотелось расспросить Сакру. Что это был за лис, о котором ее язык сболтнул без ее ведома? Связан ли он с теми лисами, которые заключали сделку с Калами и преследовали Ананду? И как это существо могло оказаться в Бейфилде? Неужели оно последовало за Вэлином? Чего еще в этом краю оборотней и колдунов ей следует опасаться?

— Мне нужно обдумать то, что ты рассказала.

Будучи достаточно осторожным, чтобы не поворачиваться к своей пленнице спиной, Сакра вышел из комнаты.


Бриджит стояла неподвижно, как изваяние, до тех пор пока не услышала уже знакомый щелчок запирающегося замка. Потом она вновь принялась мерить комнату шагами — от кровати к двери, потом к табурету, потом к ночному горшку — и опять к кровати, снова и снова, как будто гоняясь за собственными мыслями.

Что он имел в виду, когда сказал, что они встречались во сне? Почему у нее из головы не идут эти лисы? Откуда он мог слышать об Ингрид Лофтфилд? Да, мама однажды исчезла, но ведь она уехала в Мадисон, или в Чикаго, или в какой-нибудь другой большой город…

«А что, если это не так? — Бриджит крепко стиснула руки. — Что, если мама уезжала гораздо дальше?»

В памяти Бриджит мать сохранилась не как женщина из плоти и крови, а как изображение на выцветшей дагерротипной фотографии, что стояла у кровати отца. У Ингрид Лофтфилд были темные волосы и светлая кожа, большой рот и широко расставленные глаза. Очевидно, у нее также было белое платье простого покроя, поскольку именно в нем она была сфотографирована.

От кровати к двери, к табуретке, к горшку и обратно.

Неужели мама была здесь? Может, потому-то она и появилась в своем зеркале и показала Бриджит Вэлина и лис? Неужели она каким-то образом побывала в этом царстве суровых зим и оборотней? От быстрой ходьбы Бриджит уже согрелась, но шаги ее все ускорялись. Что ее мать делала здесь? Где она побывала? Видела ли эти громадные леса, далекие горы? Была ли она свободна? Будет ли она сама когда-нибудь свободна, как ее мать, чтобы лучше узнать этот край и совершить то, ради чего она сюда попала? Странное нетерпение охватило Бриджит, заставляя ее ноги двигаться все быстрей и быстрей. Она тоже хочет быть свободной, что-то делать и видеть, взлететь над этой землей…

Вдруг Бриджит рассмеялась. Она уже почти плясала по комнате, кружилась и извивалась, как пьяная.

Извивалась… Магию нужно вить, плести. Интересно, можно ли свить заклятье из рисунка шагов на полу?

«А почему бы и нет?»

Голова кружилась, и Бриджит казалось: вот сейчас она хлопнет в ладоши и взлетит прямо к звездам. Она побежала, снова и снова повторяя свой путь, едва удерживаясь от смеха. Все ее мысли были о свободе. Она думала о тех местах, в которых, возможно, побывала мама, о тех чудесах, которые она, должно быть, видела, о королевской семье, которой она наверняка была представлена. Ее мать была свободна. Она была свободна, и Бриджит тоже будет свободна.

«Мама была свободна. Я буду свободна. Я буду свободна!»

Воздух задрожал и обернулся вокруг нее прозрачным одеялом. Она кожей почувствовала его прикосновение. Через мгновение воздух станет крепким, поднимет ее и унесет прочь. И она будет свободна.

«Я свободна!»

— Нет!

Дверь распахнулась, и Сакра ворвался в комнату, выставив перед собой нож и разрезая им воздух, как до этого разрезал магическую сеть. Но Бриджит только рассмеялась и раскинула руки в объятия волшебства.

Мир исчез.

Глава 8

Лисица легкой рысцой бежала по сосновому бору, перепрыгивая через поваленные стволы и осторожно переходя вброд ручьи с кристально чистой водой. Мягкий зеленоватый свет проникал сквозь плотно сомкнутые ветви деревьев. Ветер, холодный и безжизненный, шевелил ее мех. Лисица ничего этого не замечала. Она спешила по делу, и всякие пустяки ее нисколько не интересовали.

Постепенно сосны неохотно уступили место другим деревьям — дубам, тисам и кленам. Повеяло запахом давно обглоданных костей, и Лисица пошла на этот запах. Миновала дряхлую березу, с которой клочьями свисала облупившаяся от старости кора. Дерево протянуло было ветви, чтобы хлестнуть Лисицу по глазам, но стоило ей посмотреть на него холодным зеленым взглядом, как дерево тут же опустило ветки и распутно закачало ими в такт дуновению затхлого ветра.

Впереди послышался оглушительный треск и лай собак. Лисица замерла с поднятой передней лапой. Два огромных черных мастиффа с пеной на розовых деснах неслись прямо на нее, продираясь сквозь заросли. Лисица, которая внешне ничем не отличалась от обыкновенных лис, спокойно смотрела на псов. Они рычали и выли, а Лисица просто на них смотрела. В конце концов угрожающее рычание перешло в жалобное поскуливание, и собаки, поджав хвосты, убрались восвояси. Лисица нетерпеливо взмахнула хвостом и последовала за ними.

Пробравшись сквозь почти непроходимые заросли папоротника, она вышла к деревянному забору. Дыры и щели в этой ограде были кое-как заделаны с помощью костей и бечевки. На заборе, возле покосившихся ворот, сидел кот — черный с белым пятном на груди — и умывался.

— И что же ты сделаешь, чтобы остановить меня? — спросила Лисица.

— Ничего, — ответил он, облизал лапу и принялся расчесывать усы.

Лисица уперлась передними лапами в ворота и легонько толкнула. Створки нехотя отворились, невыносимо заскрежетав ржавыми петлями. Насторожив уши, Лисица вошла во двор.

Это был небольшой участок изрытого грунта, на котором валялись сломанные прутья и пучки сухой травы. Пахло свежевыкопанной землей и старыми могилами. Стоявшая посреди двора хибара, то ли потемневшая от старости, то ли выкрашенная в черный цвет для пущего устрашения непрошеных гостей, неторопливо повернулась. Избушку поддерживала пара огромных уродливых конечностей покрытых исцарапанной бугристой кожей. При каждом ее шаге лапы загребали землю длинными кривыми когтями.

— Избушка! — позвала Лисица. — Встань ко мне передом, к лесу задом. Наклонись, у меня дело к твоей хозяйке.

Избушка повернулась дверью к Лисице, остановилась и, словно дряхлая старуха, осторожно опустилась на колени. Рассохшаяся, источенная червями дверь со скрипом распахнулась.

Лисица поднялась по ступенькам крыльца, которые дрожали от каждого шага ее мягких лап. В дверях она высоко задрала хвост и замерла, дожидаясь, пока ее заметят.

Посреди комнаты, завернувшись в драное черное тряпье, сидела и ткала Баба Яга Костяная Нога, Ведьма с Железными Зубами. Стены ее жилища были сделаны из костей, изгибы ребер поддерживали потолок. Связки костей и черепов всех размеров свисали с белых потолочных балок, словно пучки трав в жилище повивальной бабки. Кроме человеческих костей попадались кости и черепа самых разных живых тварей: птиц, барсуков, оленей, волков и лис. Хвост Лисицы нервно дернулся.

Даже ткацкий станок, за которым что-то бурчала Баба Яга, был сделан из костей. Гигантские берцовые кости пошли на вертикальную часть, а плечевые пригодились для более тонких поперечин. Вместо нитей в станок были продеты сухожилия. Лисица осторожно потянула носом пропитанный трупным запахом воздух и решила больше этого не делать.

Баба Яга скрючилась над своей работой. Челнок, сделанный из старой челюстной кости, двигался взад-вперед под заскорузлыми пальцами ведьмы, сплетая ткань из жил и волос. Педали под ногами Бабы Яги клацали, словно огромные зубы. Воздух вокруг нее слегка трепетал, когда она вытягивала из него колдовство и заключала в свое мерзкое плетение.

Лисица села на пол, обернула хвост вокруг лап, и не без труда заставила себя успокоиться.

Горела белая сальная свеча. Челнок шелестел в ловких пальцах ведьмы. Педали постукивали и пощелкивали. Мимо Лисицы, не удостоив ее взглядом, величаво прошествовал кот, свернулся в уголке и сделал вид, что уснул.

Прошло довольно много времени, прежде чем Баба Яга наконец изрекла:

— Дочь принадлежит мне.

— Тебе принадлежит мать, — возразила Лисица. — Ты не должна требовать большего.

— Это закон крови. — Челнок остановился, но Баба Яга не отрывала молочно-белых глаз от полотна. — Кому принадлежит мать, тому принадлежат и дети.

Лисица повернула одно ухо в сторону двери, как будто ее гораздо больше интересовало то, что происходит за пределами избушки.

— Сомневаюсь.

Ведьма подняла голову и пристально посмотрела на Лисицу. Пламя свечи тускло блеснуло на ржавых железных зубах.

— Кто привез сюда мать? Кто начал все это? Кто вытащил дочь из мира живых в Безмолвные Земли?

Лисица пожала плечами:

— Может, судьба. Может, удача. А может, просто инстинкт, как у перелетных птиц. Даже мы не знаем, что движет поступками смертных. — Зеленые глаза Лисицы блеснули. — Я говорю: ты не имеешь на нее прав. А что скажешь ты?

Баба Яга встала. Ноги у нее были такие тощие, словно и впрямь на костях совсем не было плоти.

— Я скажу, что если эта дверь сейчас закроется, ты останешься здесь до скончания веков. И какой тогда прок будет от тебя твоим раненым сыночкам?

Лисица зевнула, показав острые белые зубы:

— Твое общество, конечно, весьма приятно, и приглашение довольно заманчиво, но, боюсь, мне придется отказаться. — Она поскребла ухо лапой. — Может, хочешь сыграть на нее?

Ведьма запрокинула голову и расхохоталась. Избушка содрогнулась от резкого гортанного звука.

— Сыграть?! И что же ты можешь поставить?

Лисица прошлась взад-вперед вдоль порога, очевидно, обдумывая этот вопрос.

— Ну, например, свой череп — для твоей коллекции. — Она выразительно глянула на свисающие с потолка связки костей.

— Ну нет. — Баба Яга прищурила белесые глаза. — Знаю я эти штучки. Как же я могу предъявлять права на твой череп, когда я не могу даже притронуться к твоей шкуре или крови — всему тому, что ты согласна поставить?

Она ухмыльнулась, как будто ее внезапно посетила презабавная мысль.

— Если проиграешь, отдашь мне череп старшего сына.

Азартный блеск погас в глазах Лисицы, уши прижались к голове. Она оскалилась и зарычала на ведьму. Кот, лежавший в углу, приподнял голову, желтые глаза тревожно сверкнули.

Лисица с усилием расправила уши и глухо произнесла:

— По рукам.

— По рукам, — ответила Баба Яга.

Ведьма потянулась к ближайшему крюку и сняла с него кожаный мешок. Из него она вытряхнула пригоршню выбеленных временем костяшек. А Лисица обернулась худой рыжеволосой женщиной в длинном красном платье, подпоясанном кушаком, сплетенным из разноцветных волос — черных, белых и рыжих. Только глаза у нее остались прежними, лисьими.

Баба Яга встряхнула кости в кулаке:

— Раз, два, три!

Кости взлетели в воздух. Ведьма и Лисица бросились их ловить, а непойманные костяшки мгновенно превратились в серых мышат и выскочили за дверь. Кот подпрыгнул на месте и кинулся в погоню.

— Четыре, — сказала Баба Яга, пытаясь угадать, сколько костяшек поймала Лисица.

— Шесть, — Лисица, в свою очередь, предположила количество костей, пойманных ведьмой.

Обе разжали кулаки. Только три косточки лежали на гладкой ладони Лисицы, а в загрубевшей руке Бабы Яги и вправду оказалось шесть костей.

— Она моя, — сказала Лисица, зажав кости в кулаке. Баба Яга пронзительно глянула на нее слезящимся глазом:

— Найдутся те, кто думает иначе.

Лисица обнажила зубы в злобной, дикой улыбке:

— На это я и рассчитываю.


Бриджит Ледерли растворилась в вихре зимнего воздуха и волшебства. В первую минуту Сакра просто стоял с открытым ртом, сжимая в руке бесполезный кинжал. В комнате не было ничего, ничего такого, во что можно было бы вплести заклятье! Даже огонь в фонаре — и тот был недостаточно ярок, чтобы использовать его для колдовства… И тем не менее она исчезла.

Испарилась. Улизнула. Теперь она вернется к Калами и станет пешкой в его игре, а может, его ученицей, или и тем и другим одновременно. В общем, еще одной угрозой для Ананды.

Эта мысль заставила Сакру взять себя в руки. Он стиснул зубы и крепко сжал рукоять кинжала. Затем вложил оружие в ножны и внимательно оглядел каменный пол. Так и есть, ботинки Бриджит Ледерли оставили отпечатки на каменных плитах — едва заметные комочки земли и капельки влаги, но и этого вполне достаточно.

Из ящичка, стоявшего в соседней комнате, был извлечен квадратный кусок белого шелка. Сейчас не было времени на то, чтобы тщательно подбирать цвет, нарезать лоскутки и сплетать их в узор. С каждой секундой призрачная связь между следами и женщиной, что оставила их, становилась все тоньше. Сакра встал на колени и прижал шелковую ткань к грязным разводам на полу. После этого он снова окинул взглядом комнату и — слава Семи Матерям! — обнаружил длинный золотисто-каштановый волос, который упал с головы Бриджит перед тем, как она исчезла. Какой она была в тот миг! Величественная, ликующая от сознания собственной силы… Как могло случиться, что такой человек стал орудием в руках Калами? Покачав головой, Сакра поднял волос и завернул его в запятнанный шелк.

Затем он вернулся в другую комнату и опустился на колени перед очагом. Он закрыл глаза и погрузился в безмолвие, вызывая волшебные токи из земли и своей души. Не открывая глаз, он на ощупь завязал три узла на скатанном в трубочку шелке.

— Где она? — шептал он, завязывая свой вопрос в каждый узел. — Где она? Где она?

Четвертым узлом Сакра связал концы платка и бросил его в огонь. Зашипели угли, затрещали искры, и Сакра почувствовал, что заклятье подействовало. Он открыл глаза и не мигая уставился в огонь. Пламя расступилось, и взгляду Сакры предстало колесо без оси, но со множеством спиц. Оно медленно вращалось в воздухе, а потом растаяло и превратилось в острую лисью мордочку. В следующий миг пламя сомкнулось над видением, и кухонный очаг вернулся к своему обычному облику.

Сакра уселся на корточки и стал расшифровывать увиденное. Колесо было символом Безмолвных Земель, а вот лиса… лиса могла означать только то, что локаи, а может, даже их королева, Лисица, подобрались к ней совсем близко.

Слишком много нитей, загадок и тайн… Бриджит Ледерли говорила, что Калами давал лисам вино. Что это за лисы? Те же самые, что преследовали Ананду в лесу? Скорее всего — да, поскольку еще один лис стер воспоминания Бриджит, когда она находилась за краем мира. Дальше: как она оказалась у локаи ? По своей воле или в качестве пленницы? Неужели Калами якшается еще и с лисами-оборотнями? Неужели он настолько глуп, что не понимает: Лисица не играет в чужие игры. И если она заключает сделку, то не для того, чтобы помочь, а только ради осуществления собственных планов…

Однако сейчас нет времени разгадывать все эти загадки. Ведь поистине чудесное исчезновение Бриджит Ледерли — это только начало. Теперь она почувствовала в себе силу, и значит, будет вдвойне опасна, если доберется до Калами или его сообщников. Сакра должен был остановить ее. А раз это не удалось, необходимо хотя бы предупредить Ананду.

Он стремительно вскочил на ноги, распахнул дверь, и в комнату ворвался снежный вихрь. Сакра приложил руку к губам и издал три коротких резких выкрика — условный сигнал.

Черная тень отделилась от кромешной тьмы и ступила на маленький снежный островок, озаренный золотистым светом очага. Из-под черной накидки блеснули умные глаза.

— Мы же тебе говорили, — карлик усмехнулся. — Мы предупреждали: понадобится нечто большее, чем камень и ночь, чтобы удержать ее.

Сакра поклонился так, как было принято в его родной стране — . прижав ладони к лицу.

— И я дорого заплатил за невнимание к вашим мудрым словам, — признал он. — Умоляю, простите меня.

Карлик хрипло рассмеялся:

— По крайней мере в любезности тебе не откажешь, колдун. — Ледяной ветер ерошил перья его плаща, но оборотень, похоже, не чувствовал холода. При свете очага не было видно даже пара от его дыхания. — Однако мы выполнили обещанное и ты расплатился с нами. Зачем же ты призвал меня снова?

Сакра стоял все в той же раболепной позе. Среди своего народа это существо было королем, и со стороны Сакры было бы непростительной ошибкой вести себя недостаточно почтительно.

— Из-за моей неосмотрительности я вынужден просить вас еще об одном одолжении.

— Вот так всегда. Одолжение за одолжением. — Карлик покачал головой. — Ваше племя ни в чем не знает меры.

Сакра ничего не ответил на этот упрек. Вороний король или поможет, или нет. Он назначит цену или просто не станет с ним разговаривать. И никакие мольбы ничего не изменят.

— Так что за одолжение?

Сакра выпрямился и опустил руки.

— Необходимо срочно предупредить мою госпожу о новой опасности. Я прошу вас послать одного из ваших подданных с весточкой для нее.

Король-ворон брезгливо поморщился:

— Ты хочешь, чтобы я послал своего слугу в дом Медеан? Все бы ничего, если б не эта ее привычка ловить птиц и сажать их в клетку…

— Когда-нибудь Ананда сменит Медеан на троне, — возразил Сакра. — Ни она, ни Микель не забудут тех, кто помог им в трудные времена.

Глаза оборотня сверкнули.

— Ты обещаешь, колдун?

У Сакры заныло сердце. Это слишком опасно — обещать что-либо. До сих пор ему удавалось заключать сделки на основе простого обмена: за каждое выполненное задание Сакра расплачивался или кольцом, или песней, или воспоминанием. Но обещание — это слова, а слова можно повернуть и так и эдак — здесь все зависит от искусства интерпретатора. Вороний король был мастером в этих делах.

«Вторая ошибка за сегодняшний день…»

— Это мое искреннее убеждение, — сказал Сакра. — Обещать я могу только за себя.

Король-ворон улыбнулся, и на его лице появилось выражение одновременно лукавое и задумчивое.

— Хорошо, я принимаю твое обещание. — Он раскинул руки, и складки плаща расправились, будто крылья. — Пиши свое послание. Я обещаю, что оно будет доставлено твоей госпоже. Лично в руки.

Король-ворон удалился.

К этому времени у Сакры от холода уже зуб на зуб не попадал. Он закрыл дверь и вернулся к столу у очага. Нет, никогда, будь у него хоть тысяча жизней, он не сможет привыкнуть к дикости этого края. В Хастинапуре вот уже сотни лет все бессмертные силы были либо полностью подчинены людям, либо связаны каким-нибудь соглашением. Их истории были описаны в учебниках, и любой серьезный маг знал их наизусть. Здесь же, в Изавальте, они повсюду, а смертные существа пребывают в легкомысленном, самонадеянном невежестве. Люди, обыкновенные люди до сих пор могут потерять душу и тело в кабальных сделках с нечистью. Это просто чудовищно. И в то же время чудесно. Здесь жизнь превращается в бесконечный танец на краю пропасти.

«И требует столько же сил». Сакра немножко пожалел себя, пока доставал чернила и бумагу из среднего по размеру сундучка, а потом уселся писать предупреждение для принцессы Ананды.

Сказать по правде, он хотел написать ей, чтобы она бежала в Хастинапуру. Но Сакра понимал, что Ананда никогда этого не сделает. Она поклялась этой стране в верности, а мужу — в любви, и никогда не нарушит этих клятв.

Так же как и ее слуга.

Письмо было коротким. Сакра испытывал некоторое облегчение от того, что писать можно все как есть — без шифров и недомолвок. Он сложил письмо, перевязал его шелковой лентой и поставил печать. Затем положил письмо на стол и придавил сверху камнем.

Покончив с этим, Сакра опустился на колени перед самым большим сундуком, привезенным из Хастинапуры. В нем хранились свитки, которые он переписывал собственноручно, книги, подаренные ему наставниками, отрезы шелка — обычные и завязанные узлами, нити, инструменты для разрезания и плетения, горшочки с краской… Весь арсенал чародея. Сакра отложил свитки и книги в сторону, после чего вытащил из сундука шелковое покрывало и два белых пера.


Ему едва исполнилось десять, когда в дом отца явились послы из императорского дворца. Сакра спрятался за резной ширмой и наблюдал оттуда, как министры показывали отцу гороскопы и знамения, доказывающие, что он, Сакра, не просто одаренный ребенок. Ему предназначено судьбой стать одним из величайших волшебников современности. Они предъявили письма из Жемчужного Трона, в которых содержался приказ доставить мальчика во дворец для обучения его всем премудростям чародейства и волшебства — с тем чтобы когда-нибудь он смог стать одним из консультантов Совета, а возможно, даже личным защитником одного из членов императорской семьи.

Конечно же, отец согласился, и Сакра, раздираемый противоречивыми чувствами — печалью, страхом и гордостью, отправился с посланниками. Он пробыл в учениках всего лишь год, когда за ним снова послали — на этот раз для того, чтобы отвести в святая святых, на женскую половину дворца. Он шел меж двух старцев и старался не смотреть по сторонам — боялся, что ослепнет от красоты мелькавших вокруг любопытных женских лиц. Наконец его ввели в комнату со стенами из слоновой кости, завешанными алыми шелками и зеркалами. На огромной кровати в центре комнаты лежала императрица. Сакра смутился, машинально отступил назад и поклонился. Кто-то отнял его руки от лица и вложил в них сверток. Сакра ошеломленно уставился на него: это был новорожденный младенец. Сакра осторожно прижал сверток к груди — так мама учила его держать младших братьев.

— Это моя дочь Ананда, — сказала императрица, не вставая с постели. — Моя первая принцесса, моя бесценная доченька. Мы отдаем ее под твою защиту, Сакра.

Первая принцесса, сморщенная и красная, махала крошечными кулачками и пускала слюни, и, глядя на нее, Сакра не мог удержаться от улыбки.

С этого момента он каждый день несколько часов проводил с принцессой. Он ухаживал за ней, когда она болела, он учил ее читать, петь и наблюдать за звездами. На его глазах из тоненькой бойкой девчонки она превратилась в спокойную рассудительную девушку. Сакра любил ее так, как мог бы любить сестру или дочь, и это было как раз то, что нужно.

Это была прекрасная жизнь. Благодаря положению Сакры при дворе к его семье относились с почетом и уважением. Братья и сестры удачно вступили в брак и тоже имели некоторое положение в обществе. Сакра радовался тому, что у его жизни есть предназначение. Сила, которая ни на что не направлена, слишком часто оборачивается против человека и пожирает самое себя от безысходной зависти к тому, чего ей никогда не достичь. Сакра был уверен, что именно это произошло с Калами на его порабощенном острове, когда он был еще ребенком.


Стараясь не вспоминать о пронизывающем холоде и о том, как колдовство недавно чуть не стоило ему жизни, Сакра отворил дверь. Это заклинание не работает в замкнутом пространстве. Он расправил шелк на полу перед очагом и встал на колени в центре белого квадрата. Отложив перья в сторону, Сакра вытащил из поленницы две палочки. На одной он вырезал слова «Земли Смерти и Духов». На второй — свое полное имя, имена отца, деда и бога. Третью он взял из сундука. Это была сандаловая палочка, привезенная из Хастинапуры. Сакра придирчиво провел пальцем по ее гладкой душистой коре, но не нашел никаких изъянов. Потом взял из поленницы несколько зеленых ветвей и бросил их в огонь. Вскоре они занялись, и в комнате запахло дымом. Тогда Сакра положил в очаг три приготовленные палочки и снова сел в центр покрывала, зажав между ладонями два пера.

Это было рискованное предприятие: Лисица — дикое, капризное и жестокое создание. Если у нее действительно есть какие-то дела с Калами и Бриджит Ледерли, она будет недовольна, что ей помешали. Можно попытаться выторговать у нее Бриджит, но Лисица способна запросить такую цену, которая и не снилась какому-нибудь вороньему королю. И все же нужно попробовать. Нельзя позволить Калами завладеть этой новоявленной колдуньей даже на миг, потому что тогда лорд-чародей ее величества спрячет свою находку так, что Сакре уже никогда до нее не добраться.

Белый дым, густой и душистый, клубами повалил из очага, невзирая на все попытки дымохода вытянуть его в трубу. Он кольцами обвивался вокруг человека, неподвижно сидящего на белом покрывале. Сакра закрыл глаза и скрестил пальцы вокруг перьев.

Когда глаза Сакры открылись, вокруг лежали Земли Смерти и Духов, а сам он был лебедем — с длинной шеей и могучими белыми крыльями. Он планировал в потоке воздуха над темными сосновыми лесами, что простирались здесь вечно. Почуяв запах воды, он устремил свой полет к ней, опустив крылья и вытянув шею. Широкий мутный поток струился между деревьев. Река показалась Сакре более надежной опорой, чем воздух. Сложив крылья, он спикировал вниз, и вскоре под животом у него заплескалась прохладная вода.

Сакра сосредоточил все свои мысли на Лисице: вспомнил все истории о ней, которые когда-либо слышал, все ее изображения в книгах из изавальтской императорской библиотеки, которые видел, когда еще имел доступ ко двору. Течение становилось сильнее, оно все дальше уносило лебедя с аккуратно сложенными крыльями и гордо поднятой головой.

Вдруг его внимание привлекло какое-то движение на берегу. Из-за деревьев выступила тень. Это был лис — размером с крупную лошадь и серый, словно призрак. В зубах он держал лебедя. Кровь лилась ручьем с лисьей пасти, и оперение птицы вместо белого было алым. Лис отшвырнул голову лебедя в сторону, а тело сбросил в реку, и труп поплыл по течению, оставляя за собой красные ручьи в чистой зеленой воде.

Сакра расправил крылья. Он был готов к подобным выходкам, хотя древние законы были на его стороне. «Я только защищал свою госпожу, — сказал голос его сердца лису. — Она была в опасности. Неужели ты не пошел бы на все ради своей королевы?»

Лис оскалил зубы в немом рыке:

«У тебя был холодный стальной клинок. Ты привел людей, которые пролили кровь моих братьев».

«Но они напали на мою госпожу. У меня были на это и права, и причины».

«Ты пролил кровь моих братьев, — прорычал лис, — так что у меня тоже есть кое-какие права».

Лис прыгнул, и Сакра взмыл в воздух. Но слишком медленно. Челюсти лиса вцепились в его крыло, и из горла лебедя вырвался трубный крик. Сознание Сакры стремилось вернуться обратно в человеческое тело, в мир смертных, но боль не давала ему сконцентрироваться.

«Заклинаю тебя! — рычал лис. — Заклинаю тебя кровью твоей души и зубами моего тела. Пусть владеют тобой боль и страх. Посмотрим, как хорошо ты будешь служить своей госпоже безмолвной птицей!»

Сакра опять закричал, взывая ко всему миру. На этот раз его крик был услышан, и он растаял у лиса в зубах, словно дым, который принес его сюда.

Сакра очнулся перед камином. Но не человеком, а все еще лебедем. В голове все мутилось от ужаса и боли. Зубы лиса вонзились глубоко, оставив после себя кровь и смятение. В сознании Сакры пульсировала единственная мысль: его госпожа одна, она в опасности, и он должен быть рядом. Ей нельзя оставаться одной! Он не имеет права подвести ее сейчас, когда ей угрожает нечто куда более страшное, чем людская зависть.

Не подозревая об истинной опасности, Сакра расправил сильные крылья и вылетел в открытую дверь.

* * *

«В этом дворце никогда не было спокойно», — думал Калами, стоя в скудно освещенной передней и рассматривая нишу с одним из многочисленных дворцовых богов. Ему казалось, что даже сквозь окрашенные, оштукатуренные и покрытые гобеленами стены он чувствует сплетни и интриги, которые наполняют дворец змеиным шепотом.

Любимым занятием обитателей Выштавоса было строить догадки относительно того, что Ее Величество вдовствующая императрица Медеан сделает в следующую минуту и как это можно использовать для продвижения вверх по служебной лестнице. Но никто из царедворцев не мог победить в этой игре, поскольку никто не знал всей правды о дворце и об императрице.

За спиной у Калами раздался стук жезла о полированный пол. Он обернулся.

— Ее Величество примет вас, — объявил лакей и отступил в сторону.

Ливрея у него была туго накрахмалена, а золотые пуговицы — отполированы до блеска. Калами нечасто приходилось завидовать слугам, но сейчас он с горечью подумал, что у него не было времени даже на то, чтобы переодеться с дороги. Шагая по коридору, он на ходу пригладил волосы и расправил складки на рукавах пропитавшегося морской солью кафтана. Внешность много значила в глазах императрицы, но не больше, чем четкое выполнение ее приказов. Она потребовала, чтобы он явился во дворец сразу же по возвращении, в любое время суток. И поскольку императрицу часто мучила бессонница, Калами решил не откладывать визит до утра. Лучше уж встретить надвигающуюся бурю сейчас.

Рабочий кабинет императрицы был заставлен письменными столами и шкафами с книгами. В назначенный день к ней являлись сразу шесть секретарей, чтобы переписывать официальные письма и документы. Однако сейчас в кабинете находился только один человек в форменном зеленом кафтане с высоким воротничком: он сидел без дела за столом в углу комнаты. Рядом, в медной жаровне, еле-еле теплился огонь. В камине тоже оставались лишь тлеющие угли. Для просторной комнаты этого отопления было явно недостаточно, и когда Калами ступил на порог, на него повеяло холодом. Неяркий свет не позволявший помещению погрузиться в кромешную тьму, исходил от шести свечек, укрепленных в паре ветвистых канделябров высотой в человеческий рост, причем в каждом из них могло гореть не меньше дюжины свечей. Чуть поодаль стояли лакеи, которые заботились об этом скудном освещении, а возле двери сидели две фрейлины, готовые по первому слову своей госпожи выполнить любую ее прихоть.

Медеан, дочь Эдемско, внучка Начерады, вдовствующая императрица Вечной Изавальты, сидела за письменным столом из темного дерева, на котором слоновой костью были инкрустированы изображения гербов двадцати волостей, составляющих Империю. Кость пожелтела от времени, а дерево покрылось чернильными пятнами и царапинами. Стол состарился раньше времени, как и сама императрица.

Это было странно для такой знатной женщины и неслыханно для колдуньи. То благословение души, которое даровало чародеям магическую силу, обычно награждало их и долголетием. Ценой же долголетия было то, что завести ребенка колдуну или колдунье было в лучшем случае трудно.

При дворе ходили слухи, будто бы причиной преждевременной старости Медеан было как раз то, что когда-то она заключила сделку с древней ведьмой Бабой Ягой, выменяв годы своей жизни на наследника престола. Но это было не так. Проблему бесплодия сумел решить Калами: один раз для себя, второй — для Медеан. А то, что заставляло императрицу стариться, было результатом сделки куда более давней и намного более опасной.

Калами упал на колени перед императрицей и наклонился так низко, что коснулся головой истертого узора на ковре. Как он и предполагал, Медеан довольно долго молчала, и Калами был вынужден стоять в этой неудобной и унизительной позе. Но он предусмотрел это и готов был ждать столько, сколько потребуется.

— Встань.

Калами встал, но смиренно опущенных глаз не поднял. Он потерпел неудачу. Он в немилости. По крайней мере какое-то время придется играть эту роль.

— Что произошло?

— Дети Иванко напали на нас и похитили Бриджит Ледерли.

Послышался шелест ткани и бумаги.

— И с какой же это стати воронье племя интересуется тем, что творится в Лисолесье?

— Возможно, они заключили союз с Сакрой.

— Возможно. — Снова шелест, а затем негромкий скрип отодвигаемого кресла. Калами понял, что Медеан встала, по звяканью ключей у нее на поясе. Неясная тень упала на ковер. — Но почему нам ничего не известно об этой сделке?

«Да потому, что ты прогнала его из дворца, и теперь он может свободно бродить где вздумается. А мы не можем даже установить за ним мало-мальски эффективное наблюдение!»

— Потому что мои глаза подвели меня, Ваше Величество.

— Да. — Воздух между ними наполнился молчанием — холодным и глубоким. — Посмотри на меня, лорд-чародей.

Калами поднял глаза. Когда-то Медеан была высокой стройной женщиной с золотистыми волосами — во всяком случае, именно так ее изображали придворные живописцы. Но со временем тело ее ссохлось, золото волос превратилось в серебро. Светлая кожа покрылась морщинами и стала походить на старую слоновую кость письменного стола. Только глаза у Медеан оставались такими же яркими, как на портретах. Но если у изображений времен ее юности взгляд был мягким и проницательным, то теперь на Калами смотрели жесткие, расчетливые глаза, от которых не ускользала ни одна деталь.

— Жить мне осталось недолго. Ты видишь это, Калами?

Чародей промолчал. Говорить о смерти монарха было равносильно государственной измене. Вместо этого он поклонился, как бы говоря, что готов согласиться со всем, что его госпожа сочтет нужным ему сообщить.

— Мне нужны верные союзники, моему государству нужны союзники. Мои обязанности скоро станут слишком тяжелы для меня. — Медеан приблизилась, и Калами почувствовал запах ее дыхания — кисловатый запах болезни.

— Ваше Величество, — спокойно сказал он, — вот я стою перед вами. Я, как и всегда, готов отдать служению вам все свои силы, все свое мастерство.

Императрица мысленно взвесила это решительное предложение и соизволила его принять.

— Да, да. — Она коснулась руки Калами. Ее кожа на ощупь была сухая и тонкая, как пергамент. — Ты всегда был предан Изавальте, и твое самопожертвование безгранично. Но не ты должен спасти нас. — Взгляд ее обратился внутрь и немного смягчился. — Забота о государстве — дело наследственное. Она была рождена, чтобы нести это бремя. Именно для этого Аваназий отослал ее мать так далеко — чтобы она могла родиться. Я знаю, по-другому было нельзя. И вот теперь эти грязные южане украли ее, как пытались украсть моего сына и как собираются украсть Изавальту из моих мертвых рук.

Пока еще живые руки императрицы сжались в кулаки.

— Ваши враги — враги Бриджит Ледерли, — возразил Калами. — Она не предаст вас, так же как и я.

Императрица зашагала из угла в угол.

— Возможно. До поры до времени. Но у южан свои методы. Они бы настроили против меня и родного сына, если бы я вовремя не приняла меры. Однажды они пытались обратить меня против Изавальты, и благодаря моей глупости им это почти удалось.

Калами заложил руки за спину. Началось… Бесконечное перечисление ошибок, грехов и измен, которое хотя бы однажды приходилось слышать каждому обитателю внутреннего двора, но все они скорее умерли бы, чем в этом признались. Неспособность прощать себе ошибки молодости изнуряла мозг и душу Медеан не меньше, чем бремя императорской власти.

— Она плетет интриги, — сказала императрица и с силой сжала кольцо с ключами. — Я чувствую, как она переплетает нити и завязывает свои тайны узлами. Она думает, что добьется успеха там, где потерпел неудачу ее предок. Этому не бывать! Я спасла своего сына, спасу и государство! А ведь это я сама, моя слабость, мой страх привели ее сюда! Я должна была понять! Уж я-то должна была разгадать ее замыслы!

«Да, должна была…» Калами опять опустил глаза, не будучи уверен, что крамольные мысли не отразятся на его лице. «А ведь я пытался тебя предупредить, но ты не стала и слушать. Твой лорд-чародей, твой верный туукосский пес, годится лишь на то, чтобы рисковать своей шкурой. А свои тайны ты предпочитаешь открывать неопытной девчонке. Какая наглость с моей стороны — давать советы великой императрице Изавальты!»

— Именно поэтому, Ваше Величество, мы должны найти Бриджит как можно скорее, — сказал Калами, когда к нему вернулось самообладание. — Прежде чем у Сакры будет возможность воспользоваться своим даром убеждения.

Императрица остановилась и посмотрела на Калами так, будто он говорил на неизвестном ей языке.

— Да, — после долгой паузы произнесла она. — Вы совершенно правы, лорд-чародей. Благодарю вас.

Медеан прошествовала по комнате с гордо поднятой головой, словно напоминая всем присутствующим, что у нее пока что есть силы.

— Лорд-чародей проводит меня, — объявила она к радости своих фрейлин, которые уже вскочили на ноги.

В дальнем конце кабинета пряталась маленькая дверца, которую Медеан отперла медным ключом. В каморке, что находилась за дверцей, было темно и холодно. Слуга внес подсвечник, а затем, повинуясь знаку Медеан, с поклоном удалился и закрыл за собой дверь.

Тихое тиканье наполняло комнату, и Калами казалось, что оно подчиняет своему ритму биение его сердца. Эта каморка могла служить памятником искусству изавальтских мастеров. На стенах висели заботливо прикрытые тканью зеркала в затейливых рамах из бронзы и золота. На полках, между шкатулками из серебра и редких пород древесины, стояли десятки остановившихся часов, стрелки которых показывали самое разное время. И хотя ни один из бесценных предметов, наполнявших комнату, не был магическим сам по себе, с их помощью можно было творить великое волшебство. У Калами от возбуждения затряслись руки, когда он представил, что можно было бы здесь сотворить, если бы только — хотя бы раз! — Медеан доверила ему ключи.

«Спокойно, — напомнил он себе, — скоро у тебя будет свои собственный ключ».

Однако главный предмет в этой комнате находился в ее центре, он-то и являлся источником этого негромкого беспрестанного шума. На простом полированном столе стояла так называемая Модель Миров. Эта модель представляла собой итог векового труда придворного чародея Рашека. Он служил бабушке Медеан, Начераде, последней изавальтской правительнице, которая еще именовала себя скромным титулом королевы. Сделанная из бронзы, меди и серебра, Модель на четыре фута возвышалась над поверхностью стола. Это было собрание сфер внутри других сфер, заключенных в орбиты. Каждая сфера двигалась в медленном танце независимо от соседней, и миры то сближались, то расходились в ритме, заданном часовым механизмом.

Мир Изавальты находился в самом центре Модели. Он неторопливо вращался на бронзовой оси. Зеленой и синей эмалью были отмечены материки и океаны. Золотой шарик солнца и серебряная бусинка луны обращались вокруг по своим орбитам. Полые сферы, сплетенные из бронзовой и медной проволоки, изображали Земли Смерти и Духов. Каждая из них удерживалась в определенном положении специально сконструированным механизмом.

— Когда они похитили ее? — спросила Медеан.

— В сумерки.

Медеан взяла с полки маленькие янтарные часики и поставила стрелки на половину пятого — время захода солнца. Потом императрица завела часы, и их легкое тиканье присоединилось к стрекочущему хору Модели Миров.

— Есть у тебя что-нибудь, к чему она прикасалась?

Калами сунул руку в нагрудный карман и вынул оттуда несколько лоскутков — тех, что Бриджит давала ему в доме на острове, чтобы он мог доказать здравость своего рассудка. Он сохранил их на всякий случай, хотя собирался использовать сам.

Медеан взяла лоскутки и достала из кармана длинную кружевную тесьму. Потом закрыла глаза, испустила долгий вздох, после чего ее старушечьи губы зашевелились, беззвучно произнося слова заклинания. Длинные пальцы начали проворно связывать друг с другом тесьму и лоскутки. Затем она открыла глаза, сплюнула на кружево, подышала на него и завязала в тугой узел. Калами почувствовал, как воздух из прохладного становится ледяным и каждый волосок на теле приподнимается от ощущения колдовства, возникавшего из лоскутков и кружева, дыхания и слюны, из наполнявшего стылый воздух разномастного тиканья.

— Покажи мне, — пробормотала императрица, обращаясь к Модели. — Покажи.

Комната была заперта, вокруг — каменные стены дворца, но все равно откуда-то налетел ветер — яростный и леденящий душу. Он выхватил кружево из ладони Медеан и отнес его к Модели Миров, где оно запуталось в одном из проволочных шаров, с рубином в центре.

— Итак, — губы Медеан сжались в тоненькую линию, — она не у Сакры. По крайней мере сейчас. Она у локаи.

Локаи… Лисы-оборотни. У Калами кровь застыла в жилах. Неужели Лисица догадалась об истинном значении той шутки, которую он сыграл с ее сыновьями? И решила в качестве платы присвоить себе Бриджит?

«Нет, этого не может быть, — успокоил он себя. — Лисица никогда не поступила бы так прямолинейно. Здесь кроется что-то другое…»

Будто прочитав его мысли, императрица произнесла:

— Почему — пока не ясно. Но главное для нас — вернуть ее.

Она оглядела комнату и остановила выбор на одной из серебряных шкатулок. Медеан сняла ее с полки и открыла. Внутри лежало золотое кольцо, усыпанное сверкающими изумрудами.

— Отправляйся к Лисице и отдай ей вот это. — Императрица протянула перстень Калами. — Если этого окажется недостаточно, чтобы Бриджит Ледерли целой и невредимой попала во дворец, пусть назовет свою цену.

Калами взял драгоценное украшение, положил в карман и низко поклонился:

— Она будет здесь еще до захода солнца.

— Надеюсь, что так. — Императрица коротко благословила Калами, дотронувшись до его лба. — А теперь оставь меня. Отдохни подкрепись, но не задерживайся слишком долго. Раз мы обнаружили ее, Сакра своими способами может сделать то же самое.

Калами быстро поклонился и вышел. Он торопливо проследовал по коридору, не замечая резных колонн, гобеленов, фресок, портретов и мозаики, виденных уже тысячи раз. Единственным дворцовым ключом, имевшимся в его распоряжении, он открыл дверь в свою комнату и прошел по ней так же быстро, как по коридору. Подойдя к дальней стене, Калами отдернул портьеру, закрывавшую дверь на балкон. Затем рывком распахнул дверь и шагнул наружу. В лицо ему ударил снежный вихрь. Калами глубоко вдыхал морозный воздух, наслаждаясь холодом, от которого покалывало в груди. Боль прояснит разум, холод успокоит пылающую жаром голову.

«Неужели мой час наконец пробил? Неужели я смогу избавиться от ненавистной тени Ингрид и этой проклятой дочери Аваназия!»

— Господин Калами!

Он резко обернулся, вздрогнув от безумной идеи, что его мысли могли подслушать.

— Кто здесь?

Из глубины комнаты донесся скрипучий голос:

— Это я, Финон, мой господин. Ваш ужин, как вы просили.

Калами не просил никакого ужина, и Финону это было известно не хуже него самого. Хотя какая разница… Финон, верно, услышал, как он вернулся, и, как обычно, придумал повод увидеться с ним.

Калами напоследок еще раз вдохнул чистый студеный воздух.

— Ты как всегда кстати.

Он отодвинул тяжелую штору, вернулся в комнату и закрыл за собой дверь.

Финон был хрупким старичком, на пятнистом черепе которого еще кое-как держались несколько пучков седых волос. Его тщедушная фигура, казалось, сгибается под тяжестью золотых нашивок и галунов имперской ливреи. Эта безобидная внешность сослужила хорошую службу и ему самому, и Калами. Люди видели в нем просто престарелого слугу и не замечали ни яркого света черных глаз, ни мускулистых рук. Он мог с легкостью выполнять любую работу — сейчас, например, он ловко разлил по бокалам подогретое вино из серебряного кувшина, поставил на стол хлеб и куски холодной говядины, щедро намазанные паштетом, а также рулеты из тонкого теста с медом и орехами.

— Досточтимый отец, — сказал Калами на родном языке, употребив уважительную форму обращения младшего по возрасту к старшему. — К чему эти церемонии? Нас ведь никто не видит, так позволь мне прислуживать тебе.

Именно Финон заметил неординарные способности Калами, когда тот был еще мальчишкой, изучавшим настоящую историю своей страны в полутемных амбарах, за сараями и в глубине подвалов. О ней шепотом рассказывали ему слуги лорд-мастера, наместника Туукоса, с которым его отец связал себя договором. Это Финон убедил Калами в том, что он должен попытаться попасть в императорский дворец и добиться власти. И тогда, сказал ему Финон, мы, быть может, обретем путь к свободе.

На это ушло много лет, но Калами это не беспокоило — ведь век чародея долог. А вот век Финона уже подходил к концу. Он превратился в старика — крепкого, но все же старика, и Калами горестно было видеть это. Его победа будет куда менее сладостной, если Финон, начавший этот путь вместе с ним, не увидит его финала.

— Рад видеть, что твои манеры по-прежнему безупречны, — заметил Финон, но суетиться не перестал. Он постелил на стол льняную салфетку, развел огонь в камине и зажег свечи. — Но ведь мы с тобой знаем, что за нами наблюдают всегда.

— Не смею спорить, досточтимый отец. — По правде говоря, от запаха всех этих блюд у Калами уже давно потекли слюнки. Он с готовностью сел за стол и принялся за еду. Особенное наслаждение ему доставляло вино. К этому удовольствию он питал все большую слабость и все больше винил себя за это — винопитие было чисто изавальтским пристрастием.

— Нашел, что искал? — поинтересовался Финон, раздувая огонь.

— Нашел и потерял. — Калами подцепил ломтик мяса кончиком серебряного ножа. — Дочерью Аваназия интересуется не только императрица.

Несколько секунд Финон молча крутил тонкую свечку в грубоватых пальцах.

— Может, оно и к лучшему. Может, будет лучше, если она просто потеряется.

— Поверь, досточтимый отец, я уже думал об этом. — Калами не просто думал, он всем сердцем желал этого. «А что, если ты не выполнишь свою задачу? — шептал ему внутренний голос. — Что, если тебе не удастся задобрить Лисицу, и Бриджит останется с ней, превратившись в одну из локаи? Что тогда будет делать Медеан? Тогда рядом с ней не останется никого, кроме тебя, и ей придется разделить свои самые потаенные секреты с тобой».

Если бы Бриджит оставалась у Сакры, он не смог бы оправдаться… Ведь Калами был равен Сакре по силе и искусству, во всяком случае, ему приходилось поддерживать это мнение. Лисица же — совсем другое дело. Она — одна из великих бессмертных сил этого мира. И если уж она заупрямится, что он сможет с этим поделать? Кто сможет обвинить его в нерадивости?

Взглянув на тарелку, Калами обнаружил, что в задумчивости искромсал на мелкие кусочки лежавшее на ней мясо. Финон живо убрал тарелку и поставил вместо нее блюдо со сладкими рулетиками.

— Ты хотел рассказать мне, почему это не самая лучшая идея, — напомнил Финон.

— Потому что нам нужна та сила, которой обладает дочь Аваназия. Если я попытаюсь сам удерживать Жар-птицу в клетке, от меня ничего не останется, как это уже произошло с Медеан. — Калами покачал головой и сделал очередной глоток пряного вина. — А для того чтобы Туукос правил тремя империями, мы должны завладеть Жар-птицей.

Финон долил его бокал.

— Но зачем Туукосу власть? Если Изавальта падет, мы будем свободны, как раньше. А больше нам ничего и не нужно.

Калами вгляделся в содержимое бокала. Вино было темное, почти черное.

— Нет, нам нужно еще кое-что. Нам нужен способ защитить свою свободу. Нам нужна власть, а костям наших мертвецов нужно отмщение.

Прадед Калами, знаток древней волшбы, должен был стать его наставником. Но его повесили по приказу наместника. За то, что он использовал кровь и барабанный бой, чтобы по просьбе родителей узнать истинное имя новорожденного ребенка. Калами часто видел прадеда во сне — как он покачивается на веревке, привязанной к дереву, и глаза его широко открыты в немом вопросе: почему те, кто сделал это, до сих пор не наказаны?

Калами поставил кружку на стол.

— Не тревожься, досточтимый отец. Бриджит Ледерли уже послужила мне, хоть и невольно. Послужит и впредь. А теперь, — Калами поднялся из-за стола, — я должен собираться в путь.

Не говоря ни слова, Финон убрал посуду со стола и оставил Калами одного. Тот тряхнул головой, прогоняя дурные мысли. Финон поймет его, когда Туукос завладеет клеткой и той силой, что заключена в ней. Когда он узнает, что такое власть, он поймет, почему нельзя было поступить иначе.


Отпустив Калами, Медеан некоторое время стояла на том же месте, пошатываясь от изнеможения и пытаясь совладать с ним силой воли. Голос, тонкий шепчущий голосок, который слышался повсюду во дворце, был сейчас таким громким, что Медеан могла разобрать слова. Как тяжело колдовать, когда этот голос все шепчет и шепчет! Порой даже самое простое заклинание или какое-нибудь элементарное решение казались ей непосильным трудом.

Но распускаться нельзя. Она правит Изавальтой и будет править до тех пор, пока Бриджит Ледерли не снимет с нее это бремя, как это сделал когда-то ее отец. Но сначала Медеан должна избавиться от Ананды и передать трон своему сыну, и никому больше.

Голос становился все громче.

«Не удержишь меня! — шептал он. — Ты состарилась, смертная женщина, и ты не удержишь меня».

Медленно и осторожно Медеан опустилась на колени и откинула краешек ковра. Ноющими пальцами она принялась ощупывать каменные плиты пола, пока не нашла зарубку на одной из них. Под той плитой была круглая железная дверца. Медеан отперла ее ключом из своей связки. От этой дверцы вниз уходила деревянная лестница, ступени которой стерлись от времени. Эта лестница вела к другой лестнице, каменной, которая спускалась во мрак и холод подземелья.

Медеан нащупала фонарь, стоявший на верхней ступеньке, и коробочку с трутом и огнивом. Огниво несколько раз выпадало из ее неуклюжих рук, и Медеан приходилось становиться на колени и искать его снова. В конце концов ей удалось высечь огонь.

«Весь мир преклоняется передо мной, — подумала она, обращаясь к голосу, что-то шепчущему внизу, у подножия лестницы, — а перед тобой встаю на колени я».

— Выпусти меня, — сказал голос. — Выпусти меня!

Медеан зажала фонарь в руке устала осторожно спускаться по крутым ступенькам. Свободной рукой она придерживалась за каменную стену. Около дюжины рабочих — строителей, архитекторов, кузнецов и каменщиков — трудились, чтобы построить и укрепить эту лестницу и комнату под ней. Все они потом исчезли.

Поначалу стена была такой холодной, что ломило пальцы. Но с каждым шагом камни становились чуть-чуть теплее. Пар собственного дыхания перестал застилать Медеан глаза, и она уже пожалела, что не сняла с себя теплый ночной халат.

У подножия лестницы путь Медеан преградила еще одна железная дверь. Металл был теплым на ощупь, а из щели внизу выбивалась полоска света.

Медеан поставила фонарь на пол и достала еще один ключ. Он был обмотан тусклыми серебряными проволочками, которые обожгли бы любую руку, кроме руки императрицы.

Медеан пришлось навалиться на дверь всем телом, чтобы преодолеть сопротивление проржавевших петель. Наконец дверь подалась, издав душераздирающий скрип несмазанного железа.

Свет и жар разлились вокруг Медеан, заставив ее сощуриться и заморгать. Лоб императрицы сразу покрылся потом. Ноги, состарившиеся и уставшие на много лет раньше положенного срока, не слушались ее, но все же Медеан держалась твердо, хотя и не могла пока ступить ни шагу. Существу, томившемуся в золотой клетке, и без того слишком многое известно о ее слабости. Не стоит подавать ему лишний повод для издевательств.

Клетка, свисавшая с потолка на толстой стальной цепи, была размером с туловище человека. Ее обуглившиеся прутья были выкованы из чистого золота, особым образом скрученного и согнутого. Руки Медеан до сих пор помнили эту работу и эту боль. Клетка стоила ей многих лет жизни, а еще — жизни человека, которому она могла абсолютно доверять. Но это было необходимо. Ничто, кроме этой клетки, не могло удержать Жар-птицу.

Жар-птица, Феникс, птица из живого пламени, сияла в центре клетки. Крылья и хвост пылали изменчивым узором из золотых, красных и оранжевых бликов. Острый клюв горел белым огнем. Синие отблески, какие бывают в самом центре пламени, мерцали в круглых глазах.

Увидев Медеан, птица издала истошный крик, пронзивший мозг императрицы острой болью. Птица забила расправленными крыльями по прутьям клетки, отчего воздух наполнился клубами дыма и запахом горелого мяса.

— Выпусти меня! — вопила она. — Выпусти!

Медеан собралась с силами и прошла мимо клетки. На первый взгляд казалось, что здесь, в подземелье, устроена мастерская. Возле стены стоял тигель, рядом с ним — верстак, на котором валялись куски руды и полоски металла, молотки и прочие инструменты. Медеан присела на корточки и занялась разведением огня под тиглем: вытащила золу, угли и подбросила туда несколько поленьев. Все это время она затылком чувствовала горящий взгляд Жар-птицы.

— Аваназий здесь, Медеан.

Императрица не оглянулась. Вообще-то для того, чтобы тигель как следует разогрелся, требовалось несколько часов, но сейчас на это не было времени. Медеан не мигая уставилась в огонь, заставляя самые глубинные пласты души подниматься на поверхность, растекаться по венам, наполнять руки и выплескиваться через кончики пальцев.

— Он стоит возле клетки, сотворенной его жизнью. Он говорит что ты должнаосвободить меня, иначе она отберет жизнь и у тебя. Она возьмет твою жизнь и твое царство!

Медеан стиснула зубы. Эта тварь лжет, лжет как всегда! Императрица закатала рукава и сунула голые руки в огонь. Языки пламени лизали ее кисти, но не обжигали — они были мягкими и послушными, как глина. Теперь пальцы Медеан, в которых сосредоточилась ее глубинная сущность, могли извлечь из пламени жар, направить его на тигель, чтобы раскалить этот тигель добела, расплавить металл и укрепить клетку. Ее руками, ее душой, ее волей, только ее одной.

— Твое сердце колотится, Медеан. Сердце сжимается, руки опускаются…

Но Медеан уже овладела пламенем. Она принялась водить руками по тиглю, распространяя жар и на ощупь определяя температуру. Сердце у нее действительно билось тяжело, но не от старости, а от усилий. Рано еще. Это лишь очередное вранье птицы, о котором не стоит и думать.

Медеан вынула руки из огня, встала во весь рост и повернулась к верстаку. Отобрав несколько кусков золотой руды, она бросила их в тигель. Среди инструментов на верстаке лежал и нож. Медеан взяла его и проколола острием подушечку пальца. Затем повернула пораненную руку ладонью вверх, чтобы дышать на нее. Капли крови стекали по пальцам Медеан, с шипением падали в тигель и, испаряясь, смешивались с ее дыханием.

— Выпусти меня, Медеан. Так советует тебе твой Аваназий. Обещаю не причинять вреда тебе и твоим близким.

— Лжешь, — сквозь зубы процедила Медеан. Она погрузила руку в тигель и вынула из него кусок руды. Под ее пальцами руда мгновенно плавилась, и Медеан скручивала ее, как ткачиха сучит нить, а потом сплетала эти нити в шнур. Только шнур этот был сделан из золота, крови и магии. Он будет вплетен в клетку и поможет Медеан удерживать Жар-птицу еще несколько дней.

Медеан вынула из тигля мягкую косу из раскаленного металла.

— Я взывала к твоему сыну.

На мгновение воля Медеан словно споткнулась, и невыносимая боль пронзила ее пальцы. Она почуяла запах горящей плоти и закричала, но шнур не выпустила. Вместо этого она замкнула всю свою волю, всю жизнь, что еще осталась в ней, вокруг боли и восстановила потерянное было волшебство. Она по-прежнему владеет магией, владеет Изавальтой, она одна, и только она, может защитить и сохранить империю. Если она не справится — опять не справится! — все погибнет. От руки своей окаянной жены погибнет Микель и вся ее семья, как когда-то ее собственные родители погибли от руки Каачи. Это был тот самый Каача, который увез ее из ее дворца. Каача, который пытался захватить Хун-Це с помощью ее солдат. Каача, который так напугал Девятерых Старцев, что они превратили одного из них самих в Жар-птицу и спустили ее на Изавальту, словно цепного пса.

— Он почти услышал меня, Медеан. Ты ведь знаешь, он так легко поддается внушению, как он мог не услышать меня?

Медеан прижала золотую косу к прутьям. Жар-птица накинулась на нее, принялась клевать и бить крыльями. Больше всего ей хотелось сжечь Медеан заживо, но ей мешала клетка, и императрица ощущала лишь легкое покалывание там, где появлялись волдыри ожогов, добавляя ей новые шрамы и пятна. Ничего, это не страшно. Медеан отняла руки от клетки, и золотая коса начала остывать прямо на глазах, превращаясь в новый прут и укрепляя старый опаленный металл.

Медеан пошатнулась и чуть не упала, но в последний момент оперлась локтем о верстак. Некоторое время она так и стояла — согнувшись, тяжело дыша, не в силах думать ни о чем, кроме боли, пульсирующей в пальцах. На них остались черные выгоревшие полосы, и вид этих пальцев в сочетании со жгучей болью вырвал из ее горла рыдания и выжал слезы из обожженных глаз.

— Освободи меня, Медеан, а не то он сделает это за тебя. — Жар-птица глянула на нее пылающим глазом. — Ты колдунья, а он нет. Думаешь, он выживет в пламени, когда я взлечу!

Медеан подняла на нее мокрые глаза:

— Он не сможет попасть сюда.

Она оттолкнулась от верстака и выпрямила спину. Затем опустила руки, чтобы рукава закрыли ее израненные руки.

— Никто не сможет попасть сюда. Ты моя. — Медеан подошла к клетке, голос ее дрожал от ярости и боли. — И я буду держать тебя здесь столько, сколько ты будешь мне нужна. Ты не получишь свободу, покуда Изавальта не будет в полной безопасности, даже если на это уйдет тысяча лет. Ты останешься здесь, и заключенная в тебе угроза будет служить моим целям.

— Уж будь уверена, — зашипела птица. — Ты ведь и правда стареешь, Медеан. Твоя жизнь тает, как свечка, и скоро от нее ничего не останется. А как же Изавальта? Что тогда помешает мне отомстить?

Медеан направилась к двери и не обернулась, услышав, как Жар-птица бьется в обновленной клетке. Императрица предусмотрительно обернула ладони рукавами, но все равно до крови искусала губы, пока закрывала и запирала на замок железную дверь. О том, чтобы взять в руки фонарь, не могло быть и речи. Медеан поднялась по темной лестнице, почти теряя сознание, когда приходилось дотрагиваться до стен, и выбралась в свою комнату.

Собрав волю в кулак, из последних сил Медеан заперла люк, вставила на место каменную плиту, прикрыла ее ковром и отворила дверь в соседнюю комнату.

— Сидас! Прафад!

Фрейлины, сильные, умелые и привязанные к своей госпоже клятвами, угрозами и заклятьями, отвели ее в спальню. Там они уложили Медеан на кушетку и принесли лед, целебную мазь и бинты для перевязки. Далеко не в первый раз им приходилось лечить ожоги. Конечно, без сплетен не обходилось. Всего волшебства мира не хватит на то, чтобы заставить слуг держать язык за зубами. Но императрице было на это наплевать. Главное — Жар-птица в клетке, а значит, и Изавальта в безопасности.

— Бриджит возьмет на себя это бремя, — пробормотала Медеан, не в силах держать свои мысли при себе. — Бриджит не предаст меня.

— Никто не предаст вас, Ваше Величество, — успокоила ее Прафад.

— Никто. — Медеан закрыла глаза. — Ни одна живая душа.

Темная, глубокая волна забытья подступала все ближе, скрывая под собой тревожные мысли. Вскоре Медеан заснула. Во сне она шла по пещере, уставленной свечами. Одни были высокими, от других ничего не осталось, кроме лужицы воска, и все они горели ровным белым светом. Рядом с ней шел некто в черных одеждах, вместе они подошли к свече, которая стояла на песчаном полу пещеры среди сотен тысяч других свечей. Она была не больше дюйма высотой, и воск стекал по ее краям, как кровь стекала по пальцам Медеан.

— Вот все, что осталось, — сказал ее спутник. — Я ничего не могу с этим поделать.

Медеан точно знала, что Жар-птица подслушивает, и птица действительно слышала.

Глава 9

Сначала у Бриджит не было тела. Она плыла в уютной темноте, без мыслей, без чувств. Был только мрак, и была она. Потом темнота рассеялась, появился неяркий зеленоватый свет, и Бриджит вспомнила, что у нее есть глаза. С этого воспоминания началось возвращение тела и ощущений. А потом вернулся и весь мир.

Бриджит упала на кучу сосновых иголок и зашлась кашлем. Разреженный воздух звенел от холода и чего-то еще, чему Бриджит не знала имени. Казалось, легкие вот-вот разорвутся от недостатка кислорода. Бриджит долго стояла на коленях, мучимая удушьем и рвотой. Однако через некоторое время дыхание успокоилось, и она смогла поднять голову и оглядеться.

Со всех сторон — черные стволы и зеленые лапы сосен, смыкающиеся в кроны где-то высоко-высоко. Солнца не видно. В воздухе разлит тусклый зеленый сумрак. На земле — ни травинки, только плотный ковер из рыжих иголок кое-где вздымается холмиками, наводя на мысль, что под ним что-то сокрыто. В воздухе стоит такой густой хвойный запах, что смолянистый привкус оседает на языке. И — ни звука. Только собственное дыхание, оглушительное в этой тиши.

«Я смогла! — было первой мыслью Бриджит. Но за ней явилась вторая: — Что я натворила…»

Бриджит прислушалась, но не уловила ни единого звука: ни голосов ни пения птиц. Завеса тишины была такой плотной, словно Бриджит оглохла. Не было даже ветра, под которым шелестели бы ветви деревьев.

Бриджит вновь хотела глубоко вздохнуть, но вместо этого закашлялась, словно легкие не желали расставаться с воздухом, так тяжело им доставшимся. Она потерла горло, пытаясь расслабить сведенные мышцы, и поднялась на ноги. Звать на помощь не было смысла. Да что там, от одной мысли о том, чтобы так грубо нарушить тишину этого места, у Бриджит все сжалось внутри. Ни она сама, ни деревья не отбрасывали тени, и понять, откуда светит солнце, было невозможно, поэтому все направления казались одинаковыми. Теперь уже Бриджит по-настоящему испугалась.

«Ну,ничего не поделаешь. — Бриджит отряхнула руки и передник — не столько из аккуратности, сколько для того, чтобы успокоиться. — Надо либо идти, либо оставаться здесь».

Однако сама мысль о том, чтобы сидеть и ждать, когда кто-то или что-то ее найдет, была невыносима. И Бриджит решила идти. Для начала она сосредоточила взгляд на дереве, что виднелось впереди, и направилась к нему. Дойдя до этого дерева, она положила ладонь на черный чешуйчатый ствол, выбрала следующий ориентир и двинулась к нему. Если не знаешь, куда идти, так по крайней мере не стоит ходить кругами.

Сухие хвоинки не шуршали под ногами. Ветки не шелестели, когда Бриджит задевала их. Она все шла и шла от дерева к дереву под покровом неестественной тишины, пока не почувствовала, что тихонько погружается в сон, в котором она идет по сосновому лесу, от одного дерева к другому, все время по прямой. Ее цель — где-то в самом конце этой прямой, и главное — не сбиться с курса. Бриджит не ощущала ни голода, ни жажды, только странную опустошенность и смутное ощущение, что с ней что-то не так, вот только непонятно, что именно.

Мало-помалу лес стал меняться, сохраняя при этом сходство со сном. Меж сосновых иголок распустились белые венчики цветов. Среди черных стволов забелела застывшая в неподвижности береза. Потом появился клен, за ним еще один. Листья всех оттенков золотистого и коричневого скрыли от глаз хвою. Вместо невыразительного бурого ковра земля покрылась папоротником. Листья деревьев трепетали на ветру, хотя шелеста все равно не было слышно. Однако светлее не становилось, скорее наоборот. Зеленоватое свечение, которое не было солнечным светом, тускнело, и на этот непонятный мир опускалось что-то вроде ночи, о которой Бриджит было страшно подумать. В ушах звенело — наверное, от этой невыносимой тишины, и Бриджит ужасно хотелось услышать хоть какой-нибудь звук.

Взгляд ее привлекла золотая вспышка. Подумав, что это светлячок, она обернулась: из сгущающихся сумерек сверкнула пара золотистых глаз.

«Ну разумеется, какой же лес без зверей» . Бриджит поспешила вновь уставиться вперед и ровным шагом двинулась дальше. Если побежать, это только спровоцирует погоню. Бежать нельзя.

Два зеленых глаза появились впереди. Забыв о своем решении, Бриджит отпрянула назад. Листья предательски заскользили под ногами, и она чуть не упала. Но все же удержала равновесие, решительно сжала зубы, нашла глазами дерево-ориентир и зашагала дальше.

Еще одна пара зеленых, похожих на кошачьи глаз засияла в наползающих сумерках, на этот раз справа. Теперь уже Бриджит не позволила себе сбиться с шага. Повеяло прохладным ветром и смрадным звериным запахом. Желудок Бриджит сжался от отвращения, но это не заставило ее отвести взгляд от дерева. Оно уже близко, и скоро придется выбирать новое.

«Не останавливаться. Только не останавливаться».

Наконец Бриджит миновала свой ориентир — клен с огромным круглым наростом. Теперь она сосредоточилась на паре буков, до которых было несколько ярдов. Две, нет, три пары зеленых глаз загорелись между ней и буковыми деревьями. Бриджит упрямо шла вперед, но шорох одежды теперь казался ей невыносимо громким, а кожа с головы до ног зудела под устремленными на нее взглядами.

Когда ей было десять лет, Бриджит стала бояться медведей. Неизвестно, с чего все началось, но она была твердо уверена, что медведь может каким-то образом пробраться ночью в дом и сожрать ее и отца.

Никакие объяснения, что медведи на Песчаном острове не водятся, не помогали, и тогда папа взял ее на прогулку в лес. Он показывал ей беличьи дупла, лисьи норы и по пути объяснял, медленно и обстоятельно, так же как объяснял устройство механизмов маяка, что животные редко нападают на людей. О маленьких зверятах и их мамашах вообще не стоит говорить. Но и все остальные звери, даже самые дикие и страшные, всего лишь хотят жить сами и всегда дают жить другим. Бриджит до сих пор не забыла эту прогулку. Страх перед медведями и другими лесными ужасами исчез без следа. И теперь, шагая по призрачному лесу, наполненному светящимися глазами, Бриджит повторяла про себя слова отца: все, что нужно, это просто идти вперед, и звери, кто бы они ни были, отступят.

«Значит, он был добр к тебе. Я очень рад».

Бриджит остановилась как вкопанная. Затем обернулась кругом, задев подолом мелкие листочки папоротника. Со всех сторон, куда ни глянь, одни только звериные глаза. Ни одного человеческого взгляда не сияло во тьме.

В голове у Бриджит помутилось от злости. Ну уж нет, им не запугать ее. Как они смеют насмехаться над ней и перешептываться — эти твари, которых даже не видно! Если ее опять попытаются похитить, она будет сопротивляться.

Бриджит нащупала ногой сухую ветку. Медленно, не отрывая взгляда от глаз, светящихся в темноте, Бриджит наклонилась, чтобы поднять ее. Лес взорвался хихиканьем, разрушив тишину и заставив Бриджит вздрогнуть.

— Ну ладно, погоди, — сквозь зубы процедила Бриджит — не из желания бросить вызов окружавшему ужасу, а для того, чтобы не дать вырваться крику.

— Выходи! — Она схватила палку обеими руками и занесла ее над плечом, чтобы при необходимости тут же ударить. — Кто тут есть, выходи!

— Как скажете, госпожа.

Они хлынули из тени: целое море покрытых шерстью тел — рыжих, бурых, серых, белых. Перед глазами Бриджит замелькали остроконечные уши, пушистые хвосты, заостренные морды и блестящие глаза, но ее ошеломленное сознание не могло понять, что происходит. Они окружили ее, высунув языки из смеющихся пастей, и тогда Бриджит поняла, что это лисы. Сотни лис. Рыжие лисы, размером с небольших собак, припадали к земле у лап белых лис, размером с волков. Бурые и серые лисы оглядывались через плечо, чтобы убедиться, что все остальные тоже находят это зрелище занимательным.

Бриджит обернулась кругом, все еще держа свою дубинку над головой. Она была окружена плотным живым кольцом. Из-под гнилой колоды за ней наблюдали лисята, взрослые лисы сидели на задних лапах с выражением глубочайшего внимания, развернув уши вперед, словно ожидали услышать нечто весьма интересное. Воздух наполнился смрадом, и Бриджит пришлось спешно сглотнуть слюну, чтобы подавить дурноту. Чуть поодаль, почти в тени, взад-вперед двигался чей-то силуэт — слишком огромный, но все же похожий на лису, и Бриджит видела тусклый блеск его громадных глаз. Повеяло теплым ветром, а может, это было дыхание чудовища, и Бриджит ощутила запах падали.

— Ну? — сказала она. — Чего вам от меня надо?

Лисы захихикали высоким, лающим смехом. Один из рыжих повернул к ней морду.

— Будь осторожна, маленькая женщина, — сказал он. У Бриджит же не было сил удивляться тому, что зверь разговаривает. — Не задавай вопросов, ответы на которые ты не хочешь знать.

— Отличный совет, — подхватил белый лис, щелкнув острыми зубами. — Что, например, если мы хотим отведать лакомства, которое вот оно — прямо перед нами?

— Оно явилось издалека. — Рыжий лис махнул хвостом из стороны в сторону. — Готов поспорить, никто из нас не пробовал такого.

Лисята под колодой поддержали эту идею радостным визгом.

«Я скоро умру». Мысль эта прозвучала в голове коротко и ясно. Бриджит покрепче ухватилась за свою дубинку.

— Если вы мне угрожаете, — произнесла она, — значит, я имею право защищаться любыми способами, так?

Это заявление вызвало лишь новый приступ тявкающего, визгливого смеха.

— Отличная мысль, — сказал рыжий лис. — Ну, кто решится попробовать на своей шкуре мастерство великой колдуньи?

Белый лис презрительно фыркнул:

— Да что она может? Она не знает ни того, что ей дозволено, ни того, на что она способна.

— Она даже не знает, кто она такая! — подхватил серый лис, приглаживая усы лапой.

— Она знает, кто она такая, — возразил белый лис. — Она не знает, какая у нее кровь.

— Давайте посмотрим, давайте проверим! — пискнул какой-то лисенок.

— Возьмем ее кровь, — сказал серый лис, на секунду оторвавшись от умывания. — И избавим ее от забот.

— А может, дать ей новую кровь? — предложил белый лис. — Покажем, как много ей еще нужно узнать.

— Я — Бриджит Ледерли, хранитель маяка Песчаного острова, — процедила Бриджит сквозь зубы. — Вот и все, что мне нужно знать.

— Какая мы самоуверенные! — сказал рыжий лис.

— Какие мы гордые! — вторил ему белый. — Ну точь-в-точь как папочка.

Бриджит почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Да что же это такое! Откуда они знают ее отца? Откуда они могут знать Эверета Ледерли?

Или они имели в виду кого-то другого?..

«Не бойся правды. Она не изменит твою любовь к Эверету Ледерли, зато может помочь тебе».

— Хватит! — закричала Бриджит, пытаясь заглушить собственные мысли. — Если вам не терпится расправиться со мной, так делайте это быстрее. А если нет — я пойду своей дорогой.

— Она не должна кричать, — заметил лисенок, высунув кончик носа из-под колоды. Бриджит видела, как блеснули его зеленущие глазенки. — Она не должна быть такой грубой.

Бриджит пошатнулась от нового приступа дурноты, но внезапно в голове прояснилось и откуда-то пришло решение. Бриджит не знала, с чего она взяла, что нужно поступить именно так, но была уверена, что это единственно правильный шаг.

— Лучше бы вам не задерживать меня. А то ваша матушка будет недовольна.

У рыжего лиса, что стоял ближе всех к Бриджит, шерсть на загривке встала дыбом.

— Наша матушка? А что тебе известно про нашу матушку?

Лисы поплыли у Бриджит перед глазами. «Перестаньте!» Она сжала лоб руками. «Оставьте меня в покое!»

«Не бойся…»

— Лисица послала за мной, — сказала Бриджит, — и я пришла.

— Да, ты пришла.

Лисья толпа заволновалась: звери перешептывались, принюхивались и поскуливали от страха. Затем живая стена расступилась, и в образовавшийся проход из леса вступила новая тень. Легкой походкой к Бриджит приближалась лиса — такая огромная, что даже тот серый, что стоял в отдалении на страже, в сравнении с ней казался карликом. Шуба у нее была такого же сочного оранжевого цвета, как скалы на острове Дьявола, а кончик хвоста и пятнышко на груди белели так ярко, что слепили глаза. Напряженно поднятые треугольники ушей находились на уровне плеча Бриджит. Изумрудно-зеленые глаза лисицы спокойно выдержали человеческий взгляд, и Бриджит поспешила потупить взор. У нее не было ни малейшего желания видеть, какие тайны спрятаны в глазах этого существа. Дубинка выпала из внезапно онемевших рук и беззвучно упала на ветки папоротника.

— Ты знаешь меня, Бриджит Ледерли? — спокойно спросила огромная лисица.

Черные когтистые лапы почти упирались в стоптанные башмаки Бриджит, но она с дрожью заметила, что не чувствует дыхания зверя.

— Полагаю, вы — Лисица.

— Ты догадлива. — В голосе Лисицы зазвенела насмешка. — Но что ты обо мне знаешь?

— Ничего, мэм, — покорно ответила Бриджит. — Ничего не знаю.

— Я тоже так думаю, — усы Лисицы дрогнули. — А вот я знаю о тебе очень много.

Бриджит медленно подняла глаза:

— Что именно?

Лисица оскалила пасть в усмешке и обошла Бриджит кругом.

— Знаю, что ты совсем одна, что ты заблудилась и что ты не имеешь ни малейшего представления о том, в каком опасном месте находишься.

Бриджит охватил страх. Он окутывал ее, как холодный душный туман, подавляющий мысли. Бриджит вцепилась в знакомую шероховатую материю передника, словно утопающий за соломинку.

— Спасибо, мэм, — вежливо ответила она. — Но как раз это мне известно.

— Надеюсь. Ты ведь умная девочка. — Лисица остановилась прямо перед Бриджит, и ее зеленые глаза сверкнули. — Наверное, такая же умная, как твоя мать.

Бриджит еще сильнее стиснула уголки передника.

— Спасибо, мэм.

Лисица чуть-чуть отступила назад и, склонив голову набок, оглядела Бриджит с ног до головы.

— Умная девочка, — повторила она. — Хочешь, чтобы я тебе помогла?

От этих слов у Бриджит мурашки побежали по коже.

— Простите, мэм, но с чего это вы, такая важная особа, станете мне помогать?

— Потому что я думаю, что ты можешь помочь мне. — Лисица села прямо, и оба ее уха развернулись к Бриджит. — Ты кое-что понимаешь в целительстве, я это чую.

Бриджит заставила себя разжать кулаки и поправила смятый передник.

— Верно, мне приходилось ухаживать за больными и ранеными.

— Мои сыновья серьезно ранены, и я ничем не могу им помочь Если ты вылечишь их, я позабочусь о том, чтобы ты смогла вернуться в мир живых.

В глубине ее зеленых глаз опять загорелся огонь. Он был похож на тот свет, что появлялся в глазах Калами, когда тот проникал в сознание Бриджит, но только был в тысячу раз ярче.

— Вернуться живой и невредимой? — уточнила Бриджит. — И я ничего не потеряю?

Она вдруг вспомнила того лиса, на кладбище, который посмотрел на нее зелеными глазами и забрал все ее страхи, сомнения и даже саму память о них. Он сделал это, чтобы она попала сюда! Бриджит задохнулась от гнева, но сдержалась и прогнала его прочь. Гнев ей не поможет, во всяком случае не здесь и не сейчас. Не в этом мире, подвластном Лисице. И снова Бриджит не знала, откуда взялось это знание, однако решила ему доверять.

Лисица удовлетворено кивнула:

— Живой и невредимой. — Свет в ее глазах засиял еще ярче. — А еще я позабочусь о том, чтобы ты узнала то, что от тебя скрывают.

Рассудком Бриджит понимала, что ей навязывают новое условие сделки, о котором она, в общем-то, и не просила. Но ее душа и тело страдали от безжизненности разреженного воздуха, от жуткого ощущения одиночества в окружении этих насмешливых тварей и перед лицом их гигантской королевы.

Бриджит понимала, что может отказаться. Лисица несправедливо обошлась с ней, а значит, у нее есть право просто взять и уйти. Бриджит чувствовала, что у нее есть запас неиспользованных возможностей и знаний. Но это знание появилось так внезапно, что она даже испугалась своей уверенности. Бриджит казалось, что ее душа висит на волоске, что ее решение может изменить целый мир. Можно уйти, оставив Лисицу сожалеть о своем грубом вмешательстве, а можно спасти Лисицыных сыновей и смириться с возможными последствиями.

«Но разве можно допустить, чтобы умерло живое существо, пусть даже дикий зверь, если ему чем-то можно помочь?»

— Хорошо, — решилась Бриджит. — Я постараюсь помочь.

— Хорошо. — Лисица вытянулась вперед, пока ее черный нос не коснулся щеки Бриджит влажным поцелуем, и тогда Бриджит наконец услышала, как Лисица потянула носом воздух, вбирая в себя человеческий запах. — Ты постараешься.

Лисица отстранилась и, повернувшись к Бриджит спиной, приказала:

— Следуй за нами.

Бриджит подобрала юбку и пошла за ней. Лисье море вокруг тоже пришло в движение. Лисы обступали ее со всех сторон, следовали за ней по пятам и при этом шумно сопели. Бриджит приходилось идти крайне осторожно, чтобы ненароком не наступить кому-нибудь на лапу. По обочинам шествия звери резвились, напрыгивали друг на друга и катались по земле, устраивая шуточные потасовки. То и дело кто-нибудь исчезал в лесу, а один из них вскоре вернулся, зажав в пасти окровавленную птицу. И все это время Бриджит видела королеву, скользящую меж деревьев — тень среди теней. И за все это время Лисица ни разу не обернулась, чтобы убедиться, что Бриджит следует за ней.

Прошел час, а может, и день, прежде чем деревья расступились перед Лисицей, словно придворные перед королевой, и Бриджит увидела впереди зеленый холм, который возвышался над землей, как пузырь воздуха над закипающей водой. Лисица скользнула в черную расселину на склоне холма, туда же хлынул и поток ее подданных.

«Это всего лишь пещера», — сказала Бриджит тревожно сжавшемуся сердцу и шагнула в расселину.

Мир стал черным так внезапно, как будто кто-то погасил солнце. Бриджит замерла. Вокруг ничего не было видно, кроме блестящих глаз и зубов. И ничего не было слышно, кроме ударов собственного сердца.

«Ничего со мной не сделается, — успокоила себя Бриджит, когда царивший здесь холод стал пробираться под одежду. — Она обещала, что я вернусь целой и невредимой».

Где-то впереди замаячил зеленый свет, и Бриджит разглядела под ногами что-то вроде пола из неотесанных камней, а по обеим сторонам пещеры, на расстоянии вытянутой руки, тянулись сырые стены. Стиснув зубы, Бриджит оперлась ладонью о стылый камень и начала пробираться вперед — так же осторожно, как, бывало, спускалась по мокрым камням к озеру Верхнему.

Узкий лаз закончился просторной пещерой со стенами из камня, земли и корней. Зеленое свечение стало ярче, и Бриджит увидела, что оно исходит от изумрудно-сапфировых язычков пламени, танцующих на полу. Этот огонь не давал тепла и, насколько Бриджит могла заметить, горел без всякого топлива. Лисы живым потоком вливались в логово и рассаживались по периметру, как часовые. Те, кто не поместились, остались в проходе, отрезав путь к отступлению. Светящиеся глаза заполонили все вокруг, и взгляды этих глаз прикасались к Бриджит, словно тысячи пальцев, заставляя ее вздрагивать и покрываться мурашками.

Пересилив страх, Бриджит шагнула в логово Лисицы. Вода выдолбила в полу углубление, которое теперь было выстлано ветками, листьями и клочками шерсти — такой огненно-рыжей, что она могла принадлежать только самой Лисице. На этой странной постели лежали три человека — двое рыжеволосых и один с пепельно-серой шевелюрой. Все они были обнажены и изранены. У одного рыжего глубокий порез зиял на бедре, у второго кровоточил бок. У седого был распорот живот: он свернулся калачиком, словно пытаясь спрятать обнаженные внутренности. Все ранения были очень серьезные — и не только из-за величины и расположения: в тканях началось воспаление, и раны сочились кровью и гноем. Бриджит едва удержалась, чтобы не зажать нос от невыносимого смрада разложения.

Лисица осторожно обошла гнездо и уселась позади раненых. В толпе лис кто-то заскулил, кто-то затявкал, а в голосе Лисицы появилось что-то вроде нежности.

— Это мои сыновья, — сказала она и зарылась носом в волосы одного из раненых. В ответ он застонал и мотнул головой. — Помоги им.

Бриджит решительно устремилась вперед. Лисы бесшумно расступались, пропуская ее к гнезду. Что бы там ни было, эти трое явно очень страдают. От лихорадки их тела покрылись красными пятнами, и пока Бриджит, осторожно прикасаясь, одного за другим осматривала раненых, она чувствовала, как их тела пылают жаром.

Бриджит недоуменно нахмурилась: при ближайшем рассмотрении ранения, которые она приняла за глубокие порезы, оказались всего лишь царапинами. Даже колотая рана в животе седого была не более полудюйма глубиной.

— Ничего не понимаю, — пробормотала она, вытирая руки о передник. — Ранения совсем не опасные, вернее, не должны быть опасными…

— Холодная сталь, — ответила Лисица, словно это все объясняло. — Ты можешь помочь им?

Бриджит села на корточки, недоумевая, но все же немного приободрившись. Если бы дело действительно было так плохо, как ей показалось вначале, она вряд ли смогла бы облегчить страдания раненых. Но оказалось, что нужно всего-навсего промыть раны и наложить швы — с этими операциями Бриджит вполне могла справиться. Она пощупала нагрудный карман передника и с облегчением убедилась, что не забыла захватить с собой швейный набор.

— Мне нужна чистая ткань, — сказала она, — теплая вода, спирт…

— Что такое спирт? — перебила ее Лисица.

«Как же это объяснить?»

— Ну, на худой конец пойдет и виски.

Лисица приблизилась к огню и напряженно в него уставилась. Четыре лисенка подползли к королеве и прижались носами к ее бокам. Она их не замечала. Бриджит обратила внимание, что язычки странного пламени горят таким же изумрудным цветом, как глаза Лисицы. Затем она почувствовала легкое движение воздуха, и в пещере стало холоднее.

Мелькнула тень, и перед Бриджит возник отрез белого полотна, чаша с прозрачной водой, от которой поднимался пар, и бутылка, плотно закрытая пробкой и запечатанная воском. Бриджит сломала печать, вытащила пробку и осторожно принюхалась. Спиртовые пары, поднимавшиеся из бутылки, оказались такими крепкими, что у Бриджит слезы брызнули из глаз. Она вдруг почувствовала невыносимую жажду. Бриджит уже почти решила отпить глоточек — просто чтобы узнать, что же может так крепко пахнуть, но потом отбросила эту мысль. Кто знает, что еще может случиться, поэтому голова должна быть абсолютно ясной.

Кусочками ткани Бриджит промыла каждую рану — сначала водой, потом виски, потом снова водой. Ее пациенты стонали и метались во время этих манипуляций, но они были настолько ослаблены, что Бриджит не пришлось прибегать к чьей-либо помощи, чтобы их держать. Каждую секунду она чувствовала на себе тяжелые лисьи взгляды. Суетясь над ранеными, Бриджит не поднимала головы, рассудив, что сейчас лучше сосредоточиться на разорванной плоти и сочащейся крови. Но, несмотря на это, она все время знала, откуда за ней наблюдает Лисица. Присутствие лисьей королевы Бриджит ощущала как давление, как тяжелую руку на своем плече.

— Вы можете достать шелковую нитку? — спросила Бриджит, выжимая последний клочок ткани и промокая им бок седого человека. Лицо его исказилось от боли, и он стал отбиваться. Но Бриджит отвела его руку и плотно прижала лоскут к ране. Лисы угрожающе зарычали, кто-то затявкал, но вмешаться не посмел ни один.

— Могу, — ответила Лисица, и мгновение спустя в руках у Бриджит появилось веретено с шелковой нитью.

Убедившись, что раны как следует промыты, Бриджит достала из кармана набор для шитья, выбрала подходящую иголку и вставила нитку. У Бриджит была с собой катушка хлопковой нити, но шелк подходил для этих целей куда лучше, будучи более гладким и прочным материалом. От напряжения стиснув зубы, Бриджит склонилась над самым худым из рыжеволосых братьев и принялась сшивать его бедро.

Постепенно в душе у нее разлились теплота и спокойствие. Забыв о жажде, Бриджит сконцентрировалась на своем занятии. Спокойствие переросло в уверенность, а когда Бриджит закончила с первым раненым и перешла ко второму — в удовольствие от своего мастерства. Руки Бриджит проворно накладывали стежки, а мысли тем временем воспарили в небеса. Она думала о том, как замечательно, легко и красиво она выполняет свою работу, о том, что эти люди исцелятся благодаря ей, благодаря ее умению. Бриджит едва заметила, что уже принялась за третью рану. В мире ничего не осталось, кроме алой крови, белого шелка и живого тепла под пальцами. И все это туго сплелось и скрутилось — покуда алый цвет не исчез и остались лишь свежая белизна и тепло. И огонь, вместо крови берущий по венам. До тех пор пока взгляд Бриджит не затуманился.

Когда она упала на каменный пол, сверкнула вспышка боли и мир исчез во тьме.


Калами предпочел бы пересечь Земли Смерти и Духов призраком, тенью, а не человеком из плоти и крови. Проникать в Безмолвные Земли рискованно всегда, но разгуливать там в физическом обличье — значит подвергать себя еще большей опасности: искушениям, иллюзиям и провокациям, особенно если проделывать это часто. Не прошло и дня, как он был в этих краях вместе с Бриджит, а ведь здесь, как и в мире живых, есть и слухи, и противоборство сил, где каждая из которых преследует свои цели. Однако если бы Калами отправился в Безмолвные Земли в виде призрака, он не смог бы передать подарок императрицы, как не смог бы и коснуться Бриджит, чтобы помочь ей вернуться в мир смертных.

И вот Калами шагает по дикому лесу Земли Смерти и Духов с крепкой ясеневой палкой в руках, которая, словно якорь, держит его в этом мире, и вдобавок к кольцу императрицы в кармане у него лежит клочок рыжей шерсти. Во всех смертных лисах есть частичка их королевы, и теперь этот талисман связывает Калами с Лисицей тонкой, но прочной связью. Если он будет терпелив и настойчив, если голова его будет ясной, нужная тропинка появится сама и приведет его к Лисице, а значит, и к Бриджит.

Бриджит… Кулаки Калами яростно сжались. Как она оказалась здесь? Неужели Сакра отдал ее Лисице? Или Лисица самовольно завладела Бриджит? Этого ему не узнать, пока он не отыщет ее. Хотя она, скорее всего, и сама не знает, что с ней произошло, а Лисица вряд ли захочет рассказать правду. Но это неважно. Важно другое: все это происшествие может помешать его столь тщательно разработанным планам. Если Сакра действительно заключил какую-то сделку с локаи… Это может обернуться катастрофой. И если у него ничего не останется, кроме обломков собственных амбиций, мысль о том, что обычно сделки с нечистой силой обходятся слишком дорого тем, кто их заключает, послужит ему слишком слабым утешением.

Сквозь завесу березовых ветвей Калами вышел на поляну — редкое явление в этой глуши. Над головой зеленело бессолнечное небо, шевелилась трава по пояс высотой, но дуновения ветра слышно не было.

Калами начал пробираться сквозь заросли травы, проверяя каждый шаг своим посохом, как человек, который вброд переходит незнакомую реку. Когда он уже почти добрался до середины безмолвного луга, свет неожиданно потускнел и приобрел темно-красный оттенок вечерних сумерек. Калами на мгновение замер, но тут же приказал себе двигаться дальше. Лучше не обращать слишком много внимания на нечто непонятное, а не то оно может обратить внимание на тебя…

Заросли папоротника впереди зашевелились и расступились, пропуская человека в красном, который выехал на поляну на коне цвета запекшейся крови. Нагрудник у всадника сиял ярко-алым, так же как и шлем, закрывавший его лицо, и ленты, что свисали с прикрепленного к стремени копья.

Пальцы Калами сильнее сжали посох. Он отвел глаза от странного рыцаря и сосредоточил взгляд на видневшихся вдали деревьях.

Однако Красный Рыцарь остановил своего коня прямо перед Калами, загородив ему путь:

— Слуга Изавальты, я принес тебе послание от моей госпожи.

Теперь у Калами уже не было выбора: пришлось остановиться. Продолжая крепко сжимать посох в одной руке, он приложил другую к груди и поклонился.

— Для меня большая честь получить это послание, — вежливо ответил он. В этом краю неучтивость могла стоить жизни. — Не будете ли вы столь любезны, сударь, сообщить мне, кто она, ваша госпожа?

То, что рыцарь не назвал Калами по имени, было добрым знаком. У имен есть сила даже в мире смертных, здесь же имена становились настоящим оружием.

— Моя госпожа — хозяйка Избушки, — ответил рыцарь, — Древняя Ведьма, Костяная Нога.

От этих слов у Калами кровь застыла в жилах. Это существо явилось от Бабы Яги!

— Моя госпожа, — продолжал Красный Рыцарь, — требует твоего присутствия и внимания.

Калами опять согнулся в поклоне:

— Сударь, при всем почтении к вашей госпоже сейчас я спешу по срочному делу и не могу медлить.

Существовало множество способов сделать так, чтобы человек потерялся в Землях Смерти и Духов. Отвлечь его внимание от цели — один из них. Баба Яга слишком могущественна, чтобы спокойно отказывать ей, но соглашаться тоже небезопасно.

Рыцарь выставил оружие перед собой, пока что тупым концом вперед:

— Возьми это в знак согласия, и ты пересечешь ее путь, не сворачивая со своего.

«Да некогда мне!» — хотелось крикнуть Калами. С каждой секундой необученной и беззащитной Бриджит грозила все большая опасность безвозвратно затеряться в этом мире. А это значит, что сейчас нет времени играть в игры, независимо от того, насколько могущественны соперники. Но Калами сдержался и покорно взял протянутое ему копье.

Как только Калами коснулся гладкой деревянной рукояти, Красный Рыцарь развернул коня и бесшумным галопом унесся обратно в чащу, растаяв, словно галлюцинация. В тот же миг мир вокруг посветлел и озарился тем же бледно-зеленым свечением, что и прежде.

Калами закинул копье на плечо и двинулся дальше. Он был раздражен этой непредвиденной задержкой и при каждом шаге с силой ударял посохом о землю. Наконец Калами достиг границы леса и углубился в тенистую чащу, понемногу отклоняясь влево. Он не знал, куда его приведет эта дорожка — к Лисице или же к Бабе Яге, и от досады решимости у него поубавилось. Тогда Калами упер посох в засыпанную листьями землю и долго смотрел на его основание, глубоко вдыхая разреженный воздух и концентрируя волю. У него есть задание. И оно может быть выполнено только при условии, что он направит на это все свои помыслы.

Немного успокоившись, Калами поднял голову и чуть не вскрикнул от неожиданности. Прямо перед ним в древней ступе, щербатой от времени и черной от грязи, сидела Баба Яга. В костлявых руках она держала пестик, и от взгляда Калами не укрылось, что это потрепанное орудие вымазано в чем-то сильно напоминающем кровь.

— Значит, Вэлин Калами, ты направляешься к Лисице, — прошамкала Баба Яга, демонстрируя черное железо своих зубов. — Хочешь забрать дочь Ингрид Лофтфилд для своей императрицы.

Калами согнулся в поклоне, насколько это было возможно сделать с занятыми руками.

— Ничто не может укрыться от вас, Великая Мать.

Баба Яга и глазом не моргнула в ответ на эту лесть:

— Лисица отдаст женщину тебе. А ты отдашь ее мне.

Калами помедлил. Что, если ему так и поступить? Не было такого варианта, которого бы он уже не обдумал. Если он потеряет Бриджит, императрица останется одна и доверится ему, откроет ему тайны клетки Феникса, и в его руках засияет настоящая власть изавальтского престола… И сожжет его жизнь, как уже сожгла жизнь императрицы. Без спасительной силы Бриджит очень скоро он станет таким же старым, немощным и безумным, как Медеан. Нет. Калами встряхнул головой. Стремление к власти уже начинает работать против него. Нет, если нельзя оставить Бриджит в руках Лисицы, не стоит отдавать ее и Бабе Яге.

— Это весьма заманчивое предложение, — Калами поклонился, — но я вынужден его отклонить.

— Берегись! — прохрипела ведьма. — В тебе тоже есть силы, я это чую. Твое сердце и ненависть, что живет в нем, иссушают и ослепляют тебя. Скоро ты потеряешь все!

— Скоро я все обрету, — холодно ответил Калами. — С какой стати я должен идти на риск, приобретая такого опасного союзника?

Баба Яга обнажила железные клыки:

— Отдай мне женщину, колдунишка! Отдай ее мне, и будешь счастлив. А не то…

— Я не причинил вам никакого вреда, не принимал от вас даров, никак не оскорблял и ни в чем не обвинял. — Калами развел руками. — Так что вы и пальцем до меня не дотронетесь, даже здесь.

— Я тебе это припомню, жалкий человечишка! Я еще припомню!

Калами опять поклонился:

— Вынужден покинуть вас, Великая Мать. Мое почтение.

Со злобным бормотанием ведьма выхватила у него из рук копье Красного Рыцаря, засунула в ступу, оттолкнулась пестом и, взвившись к кронам деревьев, испарилась так же бесследно, как перед этим — ее прислужник.

Калами не медля двинулся дальше. Однако, несмотря на внешнее спокойствие, на душе у него скребли кошки. Теперь Баба Яга будет следить за ним, и никак, никакими силами во всех мирах с этим ничего нельзя сделать. Ну почему он не послушался, почему не отдал то, что она просила? Дурак, какой же он дурак…

«Стоп! — жестко приказал себе Калами. — Неужели ты и вправду думал, что сможешь завладеть одной из величайших сил мира без всякого риска? Неужели правду говорят о твоем народе, что вы поджимаете хвост, когда тени становятся слишком темными, а ставки — слишком высокими? У тебя будет Бриджит и будет Феникс. С таким оружием ты примешь любой вызов, который бросит тебе Баба Яга, и победишь ее. Ты освободишь свой народ из-под гнета и приведешь его к власти — не только над угнетателями, но и над тремя великими империями. Изавальта будет пресмыкаться перед тобой и твоим народом…»

— Такие большие мысли в таком маленьком мозгу.

Калами чуть было не споткнулся. Огненно-рыжий лис сидел возле гнилой колоды, покрытой мхом и опавшими листьями.

— Добрый день, господин лис, — сказал Калами предельно вежливо. — Умоляю…

— Да-да. — Зверь почесал за ухом. — Твои мольбы разносились по всему лесу, словно вопли коров на бойне. Своими мольбами ты перебудил всех лисят в норах, и теперь бедняжки воют и не могут уснуть. Я должен сказать, су-у-дарь, — он подчеркнуто растянул это слово, — наша матушка недовольна.

Калами низко поклонился:

— Так будьте же так любезны, господин лис, позволить мне лично принести ей свои извинения.

Но тот застыл, словно изваяние, и только самый кончик его хвоста беспокойно подрагивал.

— Нам здесь не нужно смертных, — сказал он. — Что, если я скажу, что наша матушка просит тебя удалиться?

— Ваша матушка никогда не обошлась бы так грубо с официальным посланником, — строго сказал Калами. — И она была бы в ярости, узнай она, как вы разговариваете со мной.

Ответом ему было глухое рычание и блеск клыков. Калами облегченно вздохнул. Если бы он ошибся с ответом, зверь уже вцепился бы ему в горло. Краем глаза Калами заметил, как во мраке исчезли еще две тени. Все, что сейчас нужно, — это сохранять спокойствие и ждать, несмотря на лисье рычание, от которого у Калами тряслись коленки и колотилось сердце.

— Что ж, пойдем, пос-смотрим, как гостеприимно тебя встретят. — Лис взмахнул хвостом и потрусил между деревьями.

Держа палку прямо перед собой, Калами поспешил за ним.

По воле хозяйки этих мест ничто не преграждало им путь. Деревья поднимали ветви и выравнивали корни, так что Калами шел легко, словно прогуливался по мостовой в Бирадосте.

Постепенно деревья отступили, и взгляду Калами открылся тот же зеленый холм, который видела Бриджит. Он казался вполне цельным и основательным, Калами даже слышал, как трава шелестит на ветру. Но в то же время он знал, что в черной расщелине, зияющей в склоне холма, скрыто куда больше иллюзий, чем можно предположить. Это был дом Лисицы, и Калами видел только то, что ему было дозволено видеть.

— Ты должен оставить свою палку здесь. — Лис оглянулся через плечо и оскалился. — Это дерево не выдержит соприкосновения с камнями жилища нашей матушки.

Имелось в виду, что как только его посох коснется холма, Калами тут же попадет обратно в мир смертных. Но он был к этому готов. Калами поднял посох и об колено разломил его надвое. Одну половину он отбросил в сторону, а другую спрятал под кафтан.

Лис фыркнул, словно насмехаясь над этими хитростями, но ничего не произнес и повел Калами внутрь, во мрак.

Проход по черному тоннелю оказался на удивление коротким. Калами слышал рассказы о том, как Лисица заставляла своих гостей блуждать по коридору целыми сутками. Может, ее позабавило то, как остроумно он нашел выход из положения и смог оставить при себе свой ясеневый талисман. Однако скорее всего причина такой милости крылась в том, что Лисица придумала какую-то игру поинтересней.

«Я пришел сюда на законном основании, по поручению правящей королевы, и Лисица не может причинить мне никакого вреда», — напомнил себе Калами, когда прозрачный зеленый свет рассеял темноту и он оказался в пещере, служившей Лисице логовом.

Калами сразу увидел Бриджит — она была здесь единственным человеком. Она лежала на спине в гнезде из шерсти и листьев, одна ее рука покоилась на передних лапах Лисицы. Сама королева возлежала рядом с Бриджит, свернувшись вокруг нее клубочком, словно та была одним из ее лисят.

— Как тебе нравится моя новая дочка? — игриво спросила Лисица. — Правда, она немножко бледновата и слаба, но думаю, со временем это пройдет.

— Конечно, когда она превратится в оборотня. — Калами поклонился, чтобы смягчить едкость своих слов. — Великая королева, я приветствую вас от имени моей царственной госпожи, Ее Величества вдовствующей императрицы Медеан, дочери Эдемско, внучки Начерады, правительницы Вечной Изавальты. Нечто, имеющее некоторую ценность для Ее Императорского Величества, затерялось в ваших обширных владениях, и она просит вас, как монарх монарха, помочь ей в поисках. Взамен она предлагает вам этот знак ее сестринского уважения и дружбы. — Калами достал золотое с изумрудами кольцо.

Лисица принюхалась, изучая ауру кольца, и в то же время прикрыла Бриджит хвостом, словно живым одеялом.

— А что, если я уже нашла это нечто? — робко поинтересовалась Лисица.

Калами решительно встретил ее взгляд. Бриджит казалась мертвенно-бледной, сквозь кожу просвечивали голубые ниточки вен. Она находится здесь уже слишком долго. Нужно вернуть ее как можно скорее, иначе от нее ничего не останется, кроме бесплотного духа.

— Если вы нашли то, что ищет Ее Императорское Величество, то я смиренно умоляю вас с уважением отнестись к просьбе моей госпожи и вернуть пропажу в ее владения.

Лисица в раздумье склонила голову набок.

— И зачем мне это? — спросила она, глядя на Калами сияющими глазами.

Калами заметил, что к Лисице приближаются еще три лиса — два рыжих и один серый. Все трое были размером с нормальных лис и по сравнению со своей громадной мамочкой казались игрушечными. Сердце Калами готово было выскочить из груди. Неужто это те самые, из Лисолесья? Те трое, которых он натравил на Ананду, чтобы они повстречались с Сакрой и его заколдованными клинками? Знают ли они, что в этом и заключался его план?

Если да — то он умрет. Прямо здесь и сейчас, если повезет.

— Хотя бы затем, Великая Королева, что ни одно живое существо не может существовать здесь, в Безмолвных Землях. Оно просто истает, как снег на солнце, и вы останетесь ни с чем. А вот с подарком Ее Величества этого не случится. — Он поднял кольцо вверх, чтобы зеленый свет заиграл на изумрудных гранях. Происхождение кольца было ему неизвестно, но раз Медеан послала именно эту вещь, значит, она должна поразить воображение Лисицы. В чем-чем, а в проницательности Медеан не откажешь.

Лисица снова принюхалась и повела хвостом над Бриджит, словно погладила. Не приходя в себя, Бриджит шевельнулась и тихо застонала. Рот ее приоткрылся, челюсть безвольно отвисла. Калами чудилось, что он слышит, как бьется сердце Бриджит, и с каждым ударом частичка ее души, ее силы утекает в Землю Смерти и Духов, как вода в песок.

Лисица убрала хвост с распростертого тела Бриджит.

— Может, ты и прав, — согласилась она. — Возможно, она чересчур слаба, чтобы стать одной из моих лис. — Она наклонила голову и лизнула сомкнутые веки Бриджит. Та вздрогнула, но не очнулась, только отвернула лицо. — Что ж, забирай свою драгоценность.

Калами еще раз поклонился, положил кольцо перед Лисицей, и она тут же накрыла подарок лапой. Калами расценил этот жест как знак согласия и бережно взял Бриджит на руки. Она даже не шевельнулась.

— От имени моей госпожи я благодарю вас, великая королева, и прошу позволения удалиться.

Лисица кивнула. Калами осторожно повернулся лицом к туннелю. Бриджит лежала у него на руках — холодная и тяжелая. Эта тяжесть обнадеживала: значит, душа Бриджит все еще пребывает в ее теле. И значит, ее можно спасти — если как можно скорее вернуть в мир живых.

Покрепче обхватив бесчувственно тело, Калами шагнул в темноту.


— Ты отдала ее.

— Сын мой, это упрек? — Лисица обернулась так, что живот и соски оказались перед старшим из ее рыжих отпрысков.

— Нет, матушка. — Он выгнулся, подставляя матери белую шею. Она ласково похлопала ее лапой. — Просто удивляюсь, как легко ты отказалась от мести.

— Я? — Лисица лениво растянулась на подстилке. — Я только что отправила во дворец Медеан, где обитают твои обидчики, колдунью невиданной силы. К тому же перед тем как отпустить ее, я преподнесла ей дар, который не раз пригодится ей среди всех этих заклятий и иллюзий, которыми окружила себя та, что «рада считать меня своим другом».

Голос Лисицы вдруг стал зловещим, и тени вокруг нее оцепенели.

— Думаю, она пожалеет, что связалась с тем, кто теперь видит все эти ловушки насквозь. — Лисица оскалилась, обращаясь к темноте и своим видениям. — Да-да, она еще пожалеет, что укрыла в своем доме того, кто обидел моих деток.


Калами выбрался из расселины и обнаружил обломок посоха там, где он его и оставил. Обрадованный этой удачей, Калами опустил Бриджит на землю. Она по-прежнему не шевелилась, ее грудь не поднималась в такт дыханию. И только едва заметный румянец на бледных щеках указывал на то, что в ней еще теплится жизнь. Калами поплевал на ясеневый обломок:

— Я отправляюсь домой. Отведи нас к реке.

Он бросил палку перед собой, она упала на землю и покатилась по траве вперед, к деревьям. Калами подхватил Бриджит на руки и поспешил вслед за палкой. Безымянная река текла вдоль всех Безмолвных Земель и была единственной надежной дорогой между этими краями и смертным миром. Лишь бы добраться до реки, а уж оттуда, с ее берегов, он без труда сможет перенести Бриджит в свой мир.

Калами крепко прижимал Бриджит к груди: чем больше она будет соприкасаться с живым человеком, тем лучше. То ли это воображение разыгралось, то ли и правда тело Бриджит стало немного легче… В душу Калами закрались подозрения. Неужели Лисица его одурачила, вместо женщины из плоти и крови подсунула ему подделку, раскрашенную куклу? Неужели он опять свалял дурака?

Ветви деревьев расступались в стороны, ясеневая палочка без остановки катилась по лесу, повинуясь неумолимому зову бренной реальности. Калами перевел дух и ускорил шаги.

Да, сомнений нет: его ноша становится все легче и легче. Калами стиснул зубы. Пустышка. Подделка, обман! И он попался на эту удочку! Обменял перстень Медеан на безделку, может быть, даже на опасную безделку. Скорее всего, Лисице все известно, сыновья наверняка рассказали ей, и это ее месть. А когда Калами привезет эту куклу в Изавальту, ее тайная сущность проявится и обрушит все его планы.

Вокруг не было слышно ни звука — только его собственное яростное дыхание. Ветки хлестали Калами по бокам, царапали голову, но все это абсолютно бесшумно. Мысли крутились в одном и том же отвратительном ритме: одурачен, одурачен, одурачен…

Зарычав, Калами бросил фальшивую Бриджит на землю. Теперь она валялась на траве, словно труп… Да что там «словно». Фальшивый румянец на щеках подделки становился все слабее. Ну уж нет! Сейчас он вспорет это тело, вскроет его, выпотрошит изнутри и выяснит, что за заклятье в нем скрывается. А потом оставит его здесь, рядом с обманчивой оболочкой…

Калами выхватил кинжал и занес его над призраком. Он одурачен, одурачен, одурачен…

«Если только ты сам себя не одурачил».

Эта мысль остановила его руку. Одурачен, одурачен, одурачен — пульсировало в голове с каждым ударом сердца. Но кем? Каким образом? Все поплыло у Калами перед глазами. Он заблудился, обманут, запутался в собственных сетях, в сетях, расставленных другими, и маска слоями облезает с его лица, чтобы он потерялся…

Бриджит — а может, ее призрак — зашевелилась. Он уставился на нее — на него? — в ужасе вытаращив глаза.

«Погоди-ка, погоди! Не смей терять самообладание. Ты должен выдержать!!!»

Калами с силой сжал рукоять кинжала, но тот металл, который можно было взять с собой в Безмолвные Земли, не мог защитить своего владельца от чар этого мира.

«Одурачен, одурачен, одурачен!»

Калами осторожно провел лезвием по обнаженному горлу призрака. По коже поползла красная нить, послышался вздох удивления и боли.

Кровь — яркая, красная кровь — выступила из неглубокого пореза. Калами содрогнулся: у призраков нет крови. Он поспешил спрятать кинжал в ножны, весь дрожа при мысли о том, что он чуть было не натворил.

Калами осторожно поднял Бриджит и крепко прижал ее к груди. Ясеневая палочка дожидалась поодаль, но стоило Калами сделать первый шаг, как она снова припустила по лесу. Этому проводнику можно было доверять, ведь это было его творение. Калами старался держать себя в руках так же крепко, как держал Бриджит. Где-то там, впереди, бежит река. Ее течение приведет его обратно, в мир живых. Там есть звуки и запахи, свет и тепло. Вот она, цель, вот к чему он стремится и душой и сердцем. Всеми силами души, сердца и измученных легких Калами пытался превратить эту цель в нечто осязаемое.

Наконец деревья поредели и перед Калами заблестела коричневая гладь реки, протянувшейся меж поросших мхом берегов. Не желая больше сдерживаться, он завопил от радости и побежал — тяжело и неуклюже, пока вода не коснулась его сапог. Деревья вокруг превратились в бесформенные тени, и стало холодно. Калами закрыл глаза, а потом вновь открыл.

Он стоял на берегу замерзшего ручья, который впадал в большую реку, что течет к Выштавосу, зимнему дворцу императорской семьи. Неподалеку грызла удила и нетерпеливо била копытом лошадь, привязанная к иве.

Не обращая на нее внимания, Калами стал на колени, и Бриджит соскользнула на снег. Он торопливо расстегнул свой плащ и укрыл ее. Бриджит была слишком бледной и слишком холодной. Калами приложил руку к ее груди: она дышала. Дышала!

От его прикосновения, а может, от зимнего холода Бриджит очнулась и открыла глаза.

— Сны, — пробормотала она, глядя на него невидящими, но тем не менее ясными глазами. — Какие странные сны…

— Да, это всего лишь сны, — ласково сказал Калами, закутывая ее в плащ. — А утром ты проснешься. «Проснешься — и будешь моей, проснешься — и наполнишь мои грезы, Бриджит Ледерли».

Сейчас она показалась ему прекрасной. Время, проведенное в Землях Смерти и Духов, сделало ее черты тоньше и благородней. Впервые он увидел ее восемь лет назад — глазами сгорающего от желания юноши по имени Кьости, и видел в ней просто тоненькую девушку, которой можно заговорить зубы, чтобы затащить в постель. Второй раз он видел ее сам, в темноте безлунной ночи возле озера, и был ослеплен силой, которая бесконтрольно и бессмысленно изливалась в невосприимчивый мир. А когда он вернулся в третий раз и увидел, как она стоит над ним, вытащив его из смертоносного озера, она показалась ему крепкой простолюдинкой, загрубевшей от тяжелой работы.

Но теперь, на грани жизни и смерти, она казалась такой хрупкой, словно в ней не осталось ничего материального — только сила души, поддерживающая биение жизни. Вероятно, эти черты можно усилить… И если так, то, когда он будет стоять за троном Изавальты, она будет не просто служанкой…

Калами улыбнулся и прижал Бриджит к сердцу.

Глава 10

Медеан разглядывала тучного человека, стоявшего перед ней на коленях на черно-белых мраморных плитах аудиенц-зала. Ярко-желтые шелковые портьеры, которые были призваны создавать в зале солнечную и гостеприимную атмосферу, придавали желчный оттенок и без того болезненному лицу посетителя. Из-под головного убора, расшитого драгоценными камнями, стекали капли пота.

— Нижайше благодарю Ваше Величество за любезно предоставленную аудиенцию, — отдуваясь, прохрипел он.

Медеан кивнула и жестом приказала слуге принести стул.

— Присаживайтесь, лорд-мастер Уло, — произнесла она, опускаясь в квадратное кресло с резными ножками в форме орлиных лап, сжимающих плоды граната. Кивок фрейлинам — и секретарь приказал им отвернуться и не прислушиваться к дальнейшей беседе. — Я вас слушаю.

Гость не без труда поднялся на ноги и уселся на резной стул с мягкой обивкой, жалобно скрипнувший под этим грузом.

— Царственная госпожа! Я прибыл сюда, чтобы доказать свою преданность трону Вечной Изавальты. Я здесь, чтобы покорнейше просить вас прислушаться к моим словам. Я…

Медеан нетерпеливо взмахнула забинтованной рукой, прерывая неуемный поток красноречия:

— Ближе к делу, лорд-мастер. Вы ведь знаете, я не слишком терпелива к посланникам из Казатана.

У Медеан и вправду от одного вида этого человека зачесались руки под повязками, но она пока не ощущала необходимости говорить ему об этом.

Сделав над собой усилие, человек выпрямился.

— Госпожа, я принес вам вести о заговоре и заговорщиках.

Медеан сидела недвижимо, как камень, пока Уло заливался соловьем и делал большие глаза. Он в красках поведал ей о том, как лорд-мастер Храбан, узнав об аресте делегации из Казатана, послал ему, Уло, письмо, из которого он и узнал о заговоре. О том, как он, внутренне содрогаясь от отвращения, вел переписку с Храбаном. И наконец о том, как Храбан подговорил его участвовать в этом предприятии и пригласил в Спараватан на встречу с другими мятежниками и с Анандой.

— Кто они? — прорычала Медеан.

Уло опустил взгляд перед лицом взбешенной императрицы:

— Капитан Низула из Хастинапуры и лорд-мастер Пешек. Есть и другие, но их имена мне пока неизвестны.

Одно из имен отозвалось болью в сердце Медеан.

— Пешек? И Пешек тоже?!

Уло опустил голову еще ниже.

Весь мир в глазах Медеан подернулся красной пеленой. Не помня себя от ярости, она вскочила с кресла, схватила Уло за воротник и рывком подняла на ноги.

— Да как ты смеешь! — заорала она на дрожащего толстяка. Ладони пронзила жгучая боль, но это были пустяки по сравнению с яростью, обжигающей душу. — Как смеешь ты приходить сюда с такими сказками!

— Прошу вас… Нижайше умоляю… — Все его подбородки тряслись мелкой дрожью. — Я только хотел предупредить мою царственную госпожу об опасности.

Из заплывших глазок Уло скатилась слеза.

— Пожалуйста, Ваше Величество…

Медеан отпустила воротник лорд-мастера и попятилась, прижав руку к губам. Уло, тяжело дыша, рухнул на стул. Медеан стиснула подлокотник. Как болят руки… О боги-боги, как больно! Но он не должен этого видеть. Медеан сделала глубокий вдох и почувствовала запахи мяты и шафрана, которые ее врач использовал для припарок. Нельзя так распускаться. Это жирное ничтожество не должно видеть императрицу дрожащей. Нельзя позволить ему разносить повсюду слухи о ее слабости…

Медеан выпрямилась с четкостью солдата, встающего по стойке «смирно», и нащупала связку ключей на поясе. Холодный металл немного остудил обожженную кожу.

— Это серьезное обвинение, лорд-мастер Уло. Какие доказательства вы можете представить?

Уло шумно вздохнул и ссутулился. Затем, очевидно придя к какому-то решению, он расправил плечи и стал хоть немного походить на дворянина.

— Говорят, у Вашего Величества есть свои способы видеть насквозь сердца людей и читать в них, словно в раскрытой книге. — Он вновь неуклюже бухнулся на колени и склонил голову. — Если Ваше Величество соизволит применить их к моей недостойной особе, то вы убедитесь, что я говорю чистую правду.

Медеан пристально взглянула на Уло. Дрожь его прошла, словно вместе с абсолютным смирением лорд-мастер обрел и абсолютную уверенность в себе. Тут и без всякого колдовства ясно, что он не лжет.

Пешек… Как же он мог пойти против нее? Еще один друг, которому она доверяла, теперь потерян, украден Анандой. Медеан хотелось завыть от тоски.

Скольких еще она потеряет? Скольких она может позволить себе потерять?..

С этой мыслью пришло и решение.

— А если бы я заглянула в ваше сердце, — сказала она, возвращаясь в кресло и складывая перевязанные руки на коленях, — какую причину для такого смелого разоблачения я бы там увидела?

Уло поднял голову, и в его глазах мелькнула робкая надежда.

— Моя царственная госпожа увидела бы, что я лишь желаю освобождения моих управляющих и делегатов.

«Ах, вот в чем дело».

— Один из которых, насколько я помню, приходится вам младшим братом.

Уло кивнул.

— Хорошо. — Медеан повысила голос и щелкнула пальцами, чтобы секретарь записал то, что она сейчас скажет: — А теперь оставьте меня. Возвращайтесь в свое имение. Вас известят о моем решении в течение двух недель.

На долю секунды Уло осмелился заглянуть в ее глаза, но тут же опустил взгляд, и Медеан милостиво простила ему эту бесцеремонность.

— Мои благодарности и мое почтение, Ваше Величество.

Медеан жестом отпустила лорд-мастера и даже не заметила, как он удалился. Все ее мысли были обращены к Пешеку. Он вспомнился ей таким, каким был в те времена, когда Медеан только-только узнала его. Ей нравилось это воспоминание. Пешек был тогда стремительным и безрассудным, его решительное лицо то и дело озаряла белозубая улыбка, которая превращалась в свирепый оскал, когда предстояла серьезная работа. Медеан вспоминала, как Пешек, покрытый потом и пылью битвы, спускался с гор, где его отряды отвлекали войска ее мужа, Каачи, от активных действий против Хун-Це, которые могли обречь Изавальту на погибель. Именно эта война выпустила на волю Жар-птицу…

«Но потом он всегда был предан Аваназию. С какой стати он будет верен мне теперь, когда Аваназий мертв? — Медеан сжала руку в кулак, не замечая боли. — Да хотя бы потому, что я его императрица!»

Сровнять с землей его владения за эту измену, да что там — всю волость! Выжечь дотла Казатан за то, что оттуда пришла эта весть. Они все поплатятся за свои происки! Нет, она не даст им развалить империю. Она не позволит им вновь поставить государство под угрозу.

«Выпусти меня! — шептал голос Жар-птицы. — Выпусти меня, и я сожгу их всех!»

Медеан откинулась в кресле. Рука все еще болела. Когда же наконец вернется Вэлин и вылечит её? Когда он привезет Бриджит Ледерли и все то, что она для нее значит?

— А что еще ты сожжешь?

«Тебя! Выпусти меня, и я сожгу тебя и все, что у тебя есть».

Медеан снова подняла голову. Как это просто: освободить Жар-птицу — и пусть сгорят Пешек и Храбан, за то что пошли против нее. Пусть сгорит Уло, за то что принес ей такие вести.

Но когда птица улетит обратно к своим хозяевам, в Сердце Мира, — что тогда? Что будет с теми, кто по-прежнему предан Изавальте? Нет, она останется верна своему долгу. Она будет выполнять свой долг даже в Землях Смерти и Духов, и никто не собьет ее с этого пути.

Медеан раскрыла ладонь и посмотрела на повязку. Надо хорошенько все обдумать. Теперь она точно знает, что заговор против нее существует. Но просто послать солдат и арестовать заговорщиков нельзя: к сожалению, Ананда преуспела в своих кознях. Если сейчас обрубить руки, которые сжимают направленное против нее оружие, — им на смену придут другие. И даже если Ананду официально арестовать и судить — она станет святой мученицей для тех, кто верит ее обманчивой доброте, станет вдохновляющей идеей для отступников, которые замечают лишь то, что вдовствующая императрица постарела раньше времени.

Глаза Медеан наполнились слезами, и где-то в глубине ее сознания послышался смех Жар-птицы.


— Принцесса!

Настойчивый шепот и знакомое прикосновение пробудили Ананду ото сна.

— Ваше Высочество, думаю, вам лучше увидеть это своими глазами.

Беюль стояла возле кровати с лампой в одной руке и халатом, перекинутым через другую.

— Что случилось? — спросила Ананда, мгновенно проснувшись. Раз Беюль заметила что-то неладное, значит, дело действительно срочное. Именно верной фрейлине Ананда была обязана своей репутацией колдуньи. Беюль была ее глазами и ушами. Невероятно, но ей был известен характер каждого императорского солдата и почти всех дворцовых пажей.

«Когда Микель будет свободен от чар, а императрица — свергнута, ты станешь свободной и знатной дамой, милая Беюль , — в тысячный раз Ананда дала себе этот зарок, пока Беюль накидывала ей на плечи парчовый халат. — Клянусь».

Беюль опустила лампу пониже и прикрыла ее рукой, чтобы глаза Ананды привыкли к полутьме. Она быстро провела госпожу через смежные комнаты к самому дальнему покою и встала у задернутого тяжелой портьерой окна, выходившего во двор. Снаружи доносились голоса и топот ног.

Ананда придвинулась ближе, и служанка тихонько произнесла два слова, которые значили слишком многое:

— Калами вернулся.

Беюль погасила лампу, чтобы кто-нибудь не заметил свет в окне. Сквозь щелку меж портьерами виднелся двор, залитый тусклым светом ущербной луны. Несколько слуг в смятых ливреях выбежали из дворца с носилками. Посреди двора верхом на лошади их дожидался Калами. Ананда смогла бы узнать его даже в кромешной тьме: от него за версту веяло холодом и интригами. В руках у него что-то темнело. Ананда прищурилась. Калами осторожно передал свою ношу лакею, а тот, в свою очередь, положил ее на носилки.

Ананда смотрела затаив дыхание.

Это была женщина — в темной одежде и, очевидно, без сознания, поскольку она даже не шелохнулась, когда слуги укрыли ее меховыми накидками, а затем подхватили носилки и понесли во дворец. Калами соскочил на землю, отдал поводья стоявшему наготове конюху и быстрым шагом пошел вслед за носилками.

— Ну вот, — прошептала Ананда, опуская штору. — Кажется, забот у меня прибавится.

Она дотронулась до руки Беюль:

— Пойди и разузнай, где поселят гостью. Да послушай, что говорят во дворце.

— Слушаюсь. — Беюль отдала лампу Кирити и повернулась, чтобы выйти из комнаты, но вместо этого застыла на месте. — Госпожа… — начала она и запнулась.

Ананда обернулась. В углу темной комнаты ей почудилось какое-то движение, а потом послышался странный звук, похожий на хриплый смех. Сердце Ананды забилось сильнее, в то время как глаза постепенно привыкали к густой тьме. И тут смутная фигура вновь зашевелилась. У Ананды перехватило дыхание. Тень сидела на низком столике — это был ворон, черный как ночь, и только глаза поблескивали в серебре лунного света, сочившегося сквозь портьеру.

— Прикажете прогнать? — спросила Кирити.

— Нет, постой. — Ананда понимала, что со стороны все это выглядит довольно глупо, но, помня наставления Сакры о дикости и непредсказуемости этой страны, низко поклонилась и произнесла:

— Какие новости, добрый господин ворон?

Вместо ответа ворон поднялся в воздух и полетел прямо на Ананду. Она невольно вскрикнула и уклонилась от столкновения, а огромная птица взмахнула крыльями и вылетела из окна.

Из окна, которое не открывалось в принципе. Из окна, которое осталось после этого абсолютно целым.

Ананда прижала руку к груди, как будто это могло успокоить бешеное биение сердца. Вдруг взгляд ее привлекло что-то белое. На полу, под черным пером, лежал сложенный вчетверо клочок бумаги. Ананда наклонилась, чтобы поднять его, но Беюль оказалась проворнее и подала листок госпоже. Бумага оказалась письмом, на котором стояла печать Сакры.

Дрожащими руками Ананда сломала печать и распечатала послание.

— Не теряй времени, Беюль. Пойди выясни все, что можно, об этой женщине, что привез Калами.

Ананда не могла оторвать глаз от письма и лишь по тихому шороху платья поняла, что Беюль поклонилась и вышла за дверь.

«Первая принцесса! — прочла она. — На этот раз у меня надежный посыльный, так что можно быть откровенным. Внимательно проследите за возвращением Калами. Он должен привезти с собой могущественную волшебницу из другого мира. Это дочь Аваназия и Ингрид. Поскольку она явилась сюда по воле императрицы и лорда-чародея, вам не следует ждать от нее ничего хорошего. Однако умоляю: ничего пока не предпринимайте. Может статься, наши противники сами попадут в вырытую ими яму.

Я прибуду как можно скорее.

Крепитесь, госпожа».

Подписи не было.

«Могущественная волшебница из другого мира…» Ананда с упавшим сердцем перечитала эти строки. Новая опасность. Новая сила на стороне императрицы. Дочь Аваназия и Ингрид. Личность настолько легендарная, что многие считали ее не более чем вымыслом.

Подойдя к противоположной стене, Ананда скомкала письмо и бросила его в очаг. Бумага на мгновение расцвела оранжевым пламенем, а потом почернела и рассыпалась в пепел.

— Принцесса? — окликнула ее Кирити с тем же невысказанным вопросом в голосе, что и Беюль. Ананда выпрямилась:

— Пойдем, Кирити. Думаю, пришло время проведать мой ткацкий станок.

— Да, госпожа.

Когда Ананда жила с родителями во дворце Жемчужного Трона, она никогда не носила с собой ключи. Все двери были для нее открыты, и она просто знала, куда можно, а куда нельзя ходить по личным или придворным надобностям. Здесь же ей приходилось держать при себе ключи от шкатулок, ключи от ящиков комода, ключи от комнат и маленький медный ключик от той двери, что должна была вести в кабинет, являвшийся по совместительству святилищем. Однако с самого дня свадьбы письменный стол, книги и алтарь переместились в просторную залу по соседству. Ананда остановилась перед поставленными в круг фигурками из оникса: Семь Матерей в разнообразных позах застыли в вечном танце. Ананда поклонилась, прижав руки к лицу, и помолилась о спокойствии и безопасности — для себя и для своего народа. Хотя порой ей казалось, что она будет повторять эти молитвы до конца своих дней — и все напрасно.

Ананда повернула ключ в замке и вошла в скромную комнатушку без окон, с простыми оштукатуренными стенами нежно-голубого цвета. Кирити поспешила зажечь свечи и жаровни. Ананда подождала, пока они разгорелись поярче и осветили конструкцию, занимавшую почти всю комнату, — вертикальный ткацкий станок, увешанный тяжелыми нитями. На раму было натянуто неоконченное полотно, сотканное из оттенков черного и серого цвета. Вдоль стен стояли запертые сундуки, набитые драгоценными тканями и десятками катушек разноцветных ниток. Из мебели в комнате было только несколько стульев и скамеек. На каждом лежала какая-нибудь нужная вещь — веретено, ткацкая схема, пяльцы или утыканный иголками лоскут.

Какое колдовство мог бы сотворить здесь человек, имеющий к этому способности! Но поскольку никто, кроме Ананды и ее фрейлин, не имел доступа к этой комнате, она оставалась обителью лжи. Вот почему Ананда убрала отсюда алтарь: ей не хотелось, чтобы Семь Матерей танцевали там, где нет места правде. «Может, лучше и вовсе убрать их из дворца…» Ананда отперла один из сундуков, подняла тяжелую плоскую крышку и начала перебирать катушки с нитками, что покоились внутри сундука. От недосыпания слипались глаза и раскалывалась голова.

«Я не хочу! — кричало все ее существо. — Я хочу спать, видеть хорошие сны и просыпаться в родном доме, среди верных фрейлин, рядом с любимыми сестрами и мамой. Я хочу любить мужчину, у которого все в порядке и с головой, и с родственниками. Я хочу домой!»

Пересилив себя, Ананда выбрала две катушки льняных ниток — зеленую и ярко-желтую — и отдала их Кирити, которая терпеливо стояла рядом. Это были хорошие нитки, хотя и не самые лучшие. Они годились для сложных заклятий, предназначенных для благородных людей, но не шли ни в какое сравнение с шелком или золотой нитью, которые можно использовать для самого тонкого колдовства или же когда требуется наложить заклятье на высокорожденную особу.

По иронии судьбы Ананда обладала глубокими познаниями в магии, но не имела ни малейшего магического дара. Она была простой смертной, и ее душа была разделена на две половинки: одна блуждала по миру смертных вместе с телом, другая — в Землях Смерти и Духов. Придет время — и обе половинки воссоединятся в Безмолвных Землях. В отличие от обычных смертных души чародеев целиком принадлежали их телам. Именно поэтому они тоньше чувствовали пульсацию души, яснее видели другие миры и использовали свою целостность для плетения волшебства, которое черпали то ли внутри самих себя, то ли в окружающем мире.

За дверью послышалось тихое царапанье: три раза, пауза, еще два раза, снова пауза, и еще раз. Это был условный знак, который был известен только Ананде, Кирити и Беюль. Ананда кивнула, и Кирити отперла дверь. В комнату проскользнула Беюль, запыхавшаяся и бледная.

Ананда подождала, пока дыхание фрейлины успокоится, и лишь после этого спросила:

— Что ты выяснила?

— Эту женщину поместили рядом с покоями императрицы, — сообщила та. Голос ее дрожал от возбуждения и тревоги. — Чего только о ней не говорят! И что она — одна из бессмертных сил, которую доставили из Безмолвных Земель, чтобы вылечить императора. И что она дочь Аваназия, которая должна покончить с империей Хун-Це. Еще говорят, что это ваша рабыня-демон, посланная вами, чтобы убить императора, но Калами удалось ее перехватить.

«Ну конечно, как же без этого». Ананда откинула с лица прядь неубранных волос.

— А правду кто-нибудь знает?

— Если и знают, то не говорят, госпожа.

Да, эти не скажут. Императрица дождется подходящего случая, чтобы сделать официальное заявление, — например, во время праздника, который состоится через четыре дня. А пока — пусть себе разрастаются слухи и сплетни, намеки и догадки. Это был один из любимых приемов императрицы в обращении со знатью: постоянно выводить придворных из равновесия и отвлекать мелкими интригами.

— Спасибо, Беюль. — Ананда потянулась за еще одной катушкой желтых ниток.

Сначала нужно настроить станок, чтобы его увидели шпионы императрицы. А потом можно будет подумать о том, как использовать невежество двора для распространения собственных слухов.

— Есть еще кое-что, госпожа.

Ананда резко выпрямилась и обернулась:

— Что такое?

Беюль помедлила, словно бы подбирая слова. При виде ее колебаний у Ананды екнуло сердце.

— Из Казатана прибыл лорд-мастер Уло…

— Я знаю. Он приехал на праздник, я пригласила его на завтрак… — Ананда беспокойно вертела в руках катушку. «В чем дело, Беюль?»

— Я кое-что… пообещала одному из слуг, которых к нему приставили…

«В очередной раз».

— Так в чем же дело? Ты не можешь исполнить обещание?

Беюль отрицательно покачала головой:

— Нет, госпожа. Вообще-то он уже принес мне кое-какие новости.

У Ананды вдруг пересохло во рту. Катушка с нитками чуть не выпала из внезапно ослабевших пальцев.

— Похоже, у тебя и впрямь плохие новости.

Беюль опустила голову, словно извиняясь за то, что стала вестником несчастья.

— Лорд-мастер Уло сегодня говорил с императрицей на официальной аудиенции, — произнесла она в пол. — И назвал ей имена.

Катушка со стуком упала на пол и покатилась. У Ананды задрожали колени, и она принялась на ощупь искать стул, чтобы присесть. Глаза ничего не видели, в голове пульсировала единственная мысль: императрица знает. Теперь у нее есть свидетель, и больше не нужно никакого колдовства, чтобы расправиться с нелюбезной снохой. Хватит и Верховного суда. Теперь Медеан сможет доказать, что Ананда вступила в сговор с изменниками. Или что Ананда сама задумала государственный переворот. Судьи поверят.

Кирити подхватила пошатнувшуюся хозяйку под руки и усадила на ближайший табурет, а сама опустилась рядом с ней на колени.

— Госпожа, умоляю вас, успокойтесь. Может, все не так уж и плохо. Вспомните, вы ведь говорили, что лорд-мастер Уло поддержал заговорщиков совсем недавно. Лорд-мастер Храбан не настолько глуп, чтобы сразу же обо всем рассказать ему. И значит, имена, которые он назвал, вряд ли первостепенной важности.

— Ты же там была, Кирити, — бесцветным голосом проронила Ананда. — Среди этих имен — мое и капитана Низулы.

На это Кирити возразить было нечего.

В голове у Ананды все смешалось. Мысли крутились в бешеном вихре, не позволяя сосредоточиться на чем-то одном. У императрицы есть дочь Аваназия, есть надежный свидетель. А что у нее? Ничего, кроме фрейлин и лжи. Что же теперь делать?

— Станок. — Ананда, пошатываясь, встала, ухватившись за эту мысль. — Нужно перезарядить станок. Соткать новый узор…

— Принцесса, позвольте, мы сделаем это сами, — вызвалась Беюль. — Вам лучше вернуться в постель. Утро вечера мудренее.

Но Ананда не чувствовала усталости. Ее охватило лихорадочное возбуждение. Уло оказался предателем. Рядом с покоями императрицы спит дочь Аваназия. Аваназий — легенда, хотя отец Ананды был с ним знаком. Он умер за Изавальту, за ту девочку, которой тогда была Медеан. Умер, жизнью своей заключив в клетку одну из величайших сил мира.

И вот теперь его дочь является во дворец Медеан на руках ее ближайшего советника. Значит, против Ананды направлены уже три силы, а вдобавок ко всему объявился еще и предатель, который сможет открыто свидетельствовать против нее на суде. От ужаса у Ананды закружилась голова.

«Когда же все это кончится?! Сколько дней или часов пройдет, пока я стану такой же, как Микель? И как долго я смогу выдержать эту пытку, прежде чем наконец умру?»

— Пожалуйста, госпожа. Прошу вас.

Но Ананда отмахнулась от фрейлины, жадно глотая воздух, чтобы вернуть себе силы.

— Нет. Сначала… сначала мы должны заставить его замолчать. Если сможем…

В волосах Ананды, независимо от того, какую она носила прическу, всегда были заплетены три тоненькие косички. В каждой был заключен дух, маленький раб, которого она могла вызвать, развязав ленточку. Сакра заплел их при помощи своих ловких пальцев и колдовства в тот день, когда они покидали Хастинапуру.

«Это просто так, на всякий случай, если Дочь Луны попадет в беду», — сказал он с улыбкой. Тогда оба они не знали, сколько бед подстерегает их в северной стране.

Одну косичку Ананда расплела, чтобы спасти Кирити, когда ее пытались отравить. С помощью второй она хотела вылечить Микеля, но не смогла правильно сформулировать приказ, и дух испарился.

Обе эти косы Ананда снова тщательно заплела, но волшебства в них не осталось.

Теперь она трясущимися руками потянулась к третьей косичке. Фрейлины стояли рядом и молча наблюдали за действиями хозяйки. Она развязала узел, и ленточка упала на пол. Горячий вихрь пронесся по комнате, взъерошив волосы женщин и приподняв края одежды. Когда ветер стих, перед Анандой на корточках сидело маленькое, чуть побольше лягушки, существо. У духа были круглые глаза размером с золотые монеты, свиное рыльце и безгубая прорезь рта, сквозь которую виднелся ряд желтых клыков.

— Ты позвала меня, и я явился, — объявил он. — Я обязан выполнить только одно задание. Повелевай, а потом отпусти меня.

Ананда облизала пересохшие губы. Надо подумать как следует. Медеан и ее многочисленные придворные колдуны обвили весь дворец могущественными защитными чарами, и применять здесь волшебство можно было только в известных пределах.

Можно наслать на Уло немоту, но тогда он сможет изложить свои показания письменно. Ананда приказала себе успокоиться и принять хоть какое-нибудь решение. Какое бы заклятье она ни наложила на Уло с помощью своего раба, Медеан сможет его разрушить. Но это даст ей время и припугнет Уло, а тогда можно будет обернуть этот страх в свою пользу. Надо сделать хотя бы так, чтобы он не мог выступать в суде. И Ананда решилась:

— Человек лорд-мастер Уло, сын Обана, внук Оксандра. Сделай так, чтобы он ослеп и оглох и чтобы кто-то обязательно заметил тебя за этим занятием.

Существо согнулось в коленях и несколько раз подпрыгнуло, словно проверяя на прочность каменные плиты пола.

— Будет сделано, госпожа.

Ананда поклонилась. Уло просто-напросто испугался. Испугался за своих людей, за свою семью, за себя самого, и Ананда прекрасно его понимала. Что ж, ему придется поплатиться за свойственную человеку слабость.

— Ступай, — приказала она духу, не поднимая головы.

Зацокали по полу коготки, подул горячий ветер, и все успокоилось.

Ананда старалась не думать о том, как этот чудовищный карлик крадется по коридорам и его глаза светятся в темноте. О том, как он сидит на тучной груди Уло и жадно тянет лапки к глазам лорд-мастера. Она мечтала о том, чтобы завтра утром до нее не донесся дикий вопль пробудившегося Уло, который сам уже никогда ничего не услышит. Кажется, у него есть жена… Остается только надеяться, что это сильная женщина и что она сможет как следует ухаживать за мужем. А дети? Есть ли у него дети? Смогут ли они когда-нибудь простить ее?.. Но в конце концов он предатель и заслуживает наказания. А она вынуждена защищаться!

— Госпожа, пожалуйста, вы должны отдохнуть! — не выдержала Кирити и взяла Ананду за руки, чтобы помочь императрице Изавальты встать на ноги.

Несмотря на то что все мышцы Ананды были судорожно напряжены, у нее не было сил сопротивляться. Она взяла протянутую Беюль лампу и послушно вернулась к своей кровати, словно разум ее уже отделился от тела. Зайдя за ширму, Ананда сбросила халат. Он упал на пол, и она не стала его поднимать. Потом Ананда задула лампу и легла в постель, дрожа от холода и напряжения.

— Я больше так не могу, — прошептала она в темноту ночи. — Я не могу жить и все время бояться.

Снова появились мысли о побеге. Но как далеко можно убежать по занесенным снегом дорогам — даже с помощью верных фрейлин и тех, кого им удастся подкупить? А бураны, а морозы?.. Не говоря уже о том, что императрица может проследить любое движение на любой дороге в пределах своих владений.

Потом Ананда совершенно спокойно подумала о самоубийстве. Беюль и Кирити еще несколько часов проведут возле станка. Остальные фрейлины крепко спят в дальних комнатах. Можно подняться по западной лестнице на площадку для принятия солнечных ванн и броситься оттуда вниз, во двор, где милосердные камни размозжат ей голову и кости. Спустя мгновение все будет кончено, и половинки ее души воссоединятся во дворце Семи Матерей.

Но тогда Микель окажется в полной власти императрицы, а вместе с ним верные Беюль и Кирити, ну и Сакра, конечно.

Значит, остается только один путь. Храбан. Придется поддержать готовящийся мятеж. Придется отдавать приказы и взойти на трон, по всей вероятности, сбросив с него труп императрицы. В письме Сакры говорилось, что она не должна торопиться, что скоро он сам будет здесь. Но Сакра не знает всех обстоятельств, не знает, что Уло предал их. К тому же «скоро» могло означать дни и даже недели, ведь всегда может случиться что-нибудь непредвиденное: разразится буря или просто возникнет заминка с фальшивыми документами. Нет, ждать нельзя. И хотя свидетеля у Медеан теперь нет, ей уже известно о капитане Низуле. И если она решит его допросить…

«Все Матери будут на моей стороне, — успокаивала себя Ананда. — Я не могу позволить, чтобы она меня сцапала. Я не могу сидеть и ждать, когда она меня убьет».

Значит, нужно будет послать письмо Храбану и предупредить, чтобы он не приезжал на праздник и собирал войска. Еще одно письмо надо будет отправить Низуле, чтобы тот как можно скорее отплыл от южного побережья.

А уж после этого можно будет не торопясь разобраться с дочерью Аваназия.

Странный покой снизошел на Ананду, и она почувствовала себя почти свободной. Тогда она перевернулась на другой бок и уснула.


Медеан с нежностью смотрела на дочь Аваназия, лежавшую без чувств на огромной кровати. Свет от четырех жаровен, которые разожгли в полную силу, чтобы согреть Бриджит Ледерли, только подчеркивал восковую бледность ее лица. Лекарь влил ей в горло несколько ложек теплого бульона и ликера, сказав, что теперь остается надеяться только на целительную силу времени и добрую волю богов.

Цвет кожи у нее был такой же, как у матери, а резкость черт унаследована от отца. Медеан нерешительно коснулась ледяной руки Бриджит, как будто боялась, что она может растаять, словно сон.

— Бриджит, дочь Аваназия, внучка Финора, — прошептала Медеан. — Добро пожаловать в Изавальту, дитя мое.

— Она не знает, — произнес Калами.

— Что?!

Медеан вскинула голову и с недоумением взглянула на лорда-чародея. Он стоял поодаль, у самой ширмы. У Медеан мелькнуло подозрение, что это стремление сохранять дистанцию вызвано неприязнью к Бриджит. Но нет, этого не может быть. Калами лучше, чем кто бы то ни было, знает, что дочь Аваназия — ее единственное спасение и благословение для всей Изавальты.

— Она не знает, кто ее настоящий отец. Ингрид Лофтфилд умерла при родах и потому не смогла рассказать ей, а человек, который ее вырастил, ничего не знал о ее истинном происхождении.

— И ты не сказал ей?!

Калами развел руками:

— Ей и так пришлось слишком многое принимать на веру. Я решил, что лучше сначала показать ей наш мир, а уж потом сообщать о том, какая роль в нем уготована ей.

Только теперь Медеан заметила, что до сих пор держит в руках ладонь Бриджит, и осторожно опустила ее на покрывало.

— Она должна узнать об этом, как только очнется, — не оборачиваясь произнесла императрица. — У девочки тяжелая судьба, нужно ее к этому подготовить.

— Я займусь этим, обещаю.

— У нас так мало времени. — Медеан убрала волосы со лба Бриджит. — Даже меньше, чем мы думали.

— Что-то случилось? — резко спросил Калами.

— Случилось. — Медеан заставила себя отойти от кровати. — Пойдемте, лорд-чародей.

Несколько слуг с лампами и свечами поспешили вперед, чтобы освещать императрице путь и открывать перед ней двери. Остальная свита растянулась позади — чтобы тушить свечи и закрывать двери тех комнат, в которых императрица не пожелала остановиться. Когда вся эта процессия добралась до личных покоев Медеан, она позволила слугам зажечь три свечи, после чего челядь моментально испарилась. Это была территория, где никто не имел права находиться без специального разрешения императрицы, поэтому фрейлины поклонились, когда Медеан проходила мимо, но остались стоять по ту сторону двери.

Калами шел следом за императрицей так же послушно, как любой из слуг. Когда двери за ними закрылись, Медеан тяжело рухнула на диван и жестом указала Калами на кресло. Он присел на самый краешек, сгорая от нетерпения услышать новости.

— Похоже, Ананда нашла поддержку своим замыслам.

Тяжело было проговаривать все это снова, но ничего не поделаешь. Медеан рассказала Калами о сообщении лорда Уло и о том, что он назвал в числе заговорщиков имя Пешека. Калами вскочил с кресла и подошел к жаровне, стоявшей поблизости. Она не горела, и медь тускло поблескивала в неверном мерцании свечи. По правилам этикета он не имел права стоять, когда императрица сидела, но сейчас их никто не видел, а у Медеан не было ни сил, ни желания напоминать Калами о приличиях.

— Ее нужно остановить.

— Ее остановит Бриджит, — сказала Медеан, потирая повязку.

— При всем моем к вам уважении, Ваше Величество, — Калами оторвался от созерцания погасшей жаровни и обернулся к Медеан, — я не думаю, что Бриджит сможет остановить ее вовремя.

— О чем это ты? — надменно спросила Медеан. — Ты что, сомневаешься в способностях дочери Аваназия? Да, она ничего не знает, но на ней лежит печать происхождения. Я ясно вижу это по ее лицу.

— Вы увидите это еще яснее, когда она очнется, — кивнул Калами. — Но поймите, большей частью своей великой силы ее отец был обязан небывалому опыту. Он был не просто одарен, он был обучен. Но на обучение требуется время, а у нас, как вы сами заметили, его не так уж много.

Медеан задумалась. Калами прав. Заговор уже существует, и было бы слишком легкомысленно надеяться, что Ананда через своих шпионов еще не узнала о прибытии дочери Аваназия. Это известие еще ускорит ее планы.

— Благодаря свидетельству лорда Уло мы можем арестовать ее и посадить в темницу. — Пальцы Медеан обвились вокруг подлокотника дивана. Прикосновение дерева к повязке вызвало новый всплеск боли и зуда в заживающих ладонях. — Можно сделать это прямо сегодня и покончить с ней раз и навсегда.

— Ваше Величество. — Калами опустился перед на колени перед Медеан. — Вы ведь сами понимаете, что этот план нельзя назвать удачным. Ананду любят. Публичный процесс, к тому же основанный на показаниях единственного свидетеля, вызовет волнения по всей империи.

— Не хочешь ли ты сказать, что мне никогда от нее не избавиться? — с угрозой в голосе осведомилась Медеан. Зрачки у Калами тревожно расширились. Он боится ее, и всегда боялся. Так-то оно лучше. В конце концов она императрица Изавальты, и подданным полагается ее бояться.

— Ваше Величество, мы ведь уже обсуждали, как можно избавиться от Ананды: нужно ее очернить, скомпрометировать. Только так, и никак иначе.

Медеан нетерпеливо встала и направилась к жаровне, повторяя путь, только что пройденный Калами. Ей было неприятно находиться рядом с ним, когда он говорил об этом. Она не желает этого слушать.

— Должен быть какой-то другой путь.

Калами повернулся, не вставая с коленей:

— Какой же, Ваше Величество? — Он поднялся. Калами был выше Медеан, но в отличие от других придворных не сутулился в ее присутствии и не пытался прятать свой рост. — Необходимо показать всей Изавальте, что она собой представляет на самом деле, и сделать это должны именно вы.

Руки у Медеан похолодели, и от этого холода заныли ожоги. Но она и не подумала звать слуг, чтобы те разожгли жаровню. В жизни Медеан и так было слишком много огня. Порой ей хотелось приказать, чтобы во дворце погасили все огни, хотелось сидеть в холоде, одиночестве и благословенной темноте, без этих бесконечных напоминаний о пламени, заключенном в подземелье. В каждой свечке, в каждой лампе, в каждой жаровне Медеан мерещилось оперение Жар-птицы, и она до глубины души ненавидела это зрелище.

Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы вынести пламя жаровни возле постели Бриджит. Медеан вдруг пришла в голову дикая мысль, что Жар-птица может добраться до Бриджит через язычки огня. Но это уже был полный абсурд: Жар-птица ни за что не посмела бы прикоснуться к дочери Аваназия.

И почему она должна верить Калами насчет Ананды? Почему бы ей не приказать ему замолчать и не выкинуть из головы его дурацкие советы? Он стал чересчур дерзок… И вообще его место — у постели Бриджит.

— Должен быть другой способ, — твердо заявила Медеан и прошествовала в самый темный угол комнаты. — Нужно использовать кого-то другого. Только не Микеля.

«Я взывала к твоему сыну, — говорила Жар-птица. — Он почтиуслышал меня». Медеан закрыла глаза, чтобы прогнать наваждение.

— Как прикажете, Ваше Величество, — услышала она голос Калами. — Но я хочу спросить вас: сможете ли вы освободить Микеля, пока он жив? Поймут ли лорды и волости, что это была государственная необходимость, когда он расскажет, что вы с ним сделали?

Медеан открыла глаза и увидела темную каменную стену. Вот то, к чему свелись все ее желания: темный камень и прохладная тень. Как же это случилось? Когда она стала такой? Это все проклятая Хастинапура да еще Хун-Це. Это они отняли у нее все! Сейчас они хотят заполучить ее сына, и если она не принесет его в жертву, им достанется целая империя. Потому что Калами опять прав. Отступники из числа дворян истолкуют ее деяние по-своему. Можно было бы заставить Микеля забыть об этом, стереть из его памяти сам процесс наложения заклятья и то, что этому предшествовало. Но для такого колдовства требовался искусный мастер, а Медеан уже не была уверена своих силах. Это мог бы сделать Калами — или Бриджит, когда наберется опыта. Но заклятье такого рода необходимо очень часто обновлять, ведь человек непрерывно взрослеет и меняется. К тому же величайший закон волшебства состоял в том, что даже самое искусное заклятье можно снять.

Медеан повернулась к Калами, но не покинула своего убежища из тени и холодных камней:

— В сокровищнице стоит сундук. Отец показал мне его, когда я была еще совсем девчонкой. Там хранится пара белых льняных простынь. Они могут нам пригодиться.

Медеан загремела своей связкой и отделила от нее два ключа. Большой ключ из витого железа Медеан приложила к губам. Затем коснулась его серебряным ключиком поменьше и тоже поцеловала.

— Теперь возьми. — Она протянула Калами ключи. — Вернешь, когда достанешь простыни.

Калами взял ключи и поклонился.

— Они обвязаны красной лентой. Смотри, не разорви ее.

— Все будет, как вы прикажете, Ваше Величество. — Калами еще раз поклонился, и Медеан жестом отпустила его.

Он ушел, но Медеан не двинулась с места, как будто бледные тени в этом углу могли защитить ее от того, что предстояло совершить.


В том, что именно Калами посоветовал ей обречь сына на смерть, была своя логика, только логика чудовищно извращенная: ведь это именно он когда-то помог Медеан дать Микелю жизнь.

— Я должна оставить наследника, — заявила она трем придворным колдунам. — И в нем должна течь моя кровь. Изавальтой должен править тот, чья верность нераздельна, тот, кто ощущает силу этих обязательств до мозга костей.

Двое чародеев из Изавальты с сомнением покачали головами.

— Ни один смертный в этом мире не сможет вам помочь, — ответил один из них, колдун Ивраманд. — Если только Вышко и Вышемира не окажут вам такую любезность… — Он развел руками: — Говорят, у Аваназия есть ребенок, которого родила ему женщина с дальнего берега Безмолвных Земель. Может, попробовать найти мужчину…

— И что за кровь будет у моего ребенка? — отрезала Медеан. — Как это можно проверить? Нет, не годится.

— Ни один смертный не сможет изменить вашу плоть и ваш дух, — заговорил второй изавальтский чародей, Нестроуд. — Но можно, например, договориться с Бабой Ягой…

— Нет, — решительно ответила Медеан. — В этом случае ни о каких сделках не может быть и речи. Ребенок должен быть моим и только моим, его не должны связывать никакие другие узы.

И тут поднял голову Калами. Он тогда казался Медеан очень странным — смуглый человек среди белокожего двора, пара черных глаз среди голубых. Калами занял этот пост совсем недавно, после того как Туукос согласился подписать мирный договор, и Медеан еще не слышала от него и пары слов, с тех пор как он присягнул ей на верность.

— Есть один способ, Императрица, — спокойно сказал он. — Я берусь это устроить.

И вот тогда Калами отдал Медеан свой первый приказ, и она повиновалась, отпустив двух других чародеев, чтобы разговаривать наедине.

— Я наложу заклятье, — сказал Калами. — А вы должны будете выбрать себе супруга, выйти за него замуж и совокупиться с ним в первую брачную ночь. И тогда через девять месяцев вы произведете на свет сына. Но учтите, императрица, через те же самые девять месяцев ваш супруг, кто бы он ни был, заболеет и умрет.

Помнится, Медеан уже тогда отнеслась к этому условию совершенно спокойно. Только слегка удивилась про себя, как легко она согласилась принести человеческую жизнь в жертву государству.

— А как это делается? — спросила она, сощурив глаза. — Я что-то не слыхала о таком заклятье.

Калами в ответ едва заметно улыбнулся:

— Таким вещам в Изавальте не учат. Я узнал об этом заклятье на Туукосе. Но если Ваше Императорское Величество доверится мне, у вас будет сын.

Медеан встретила взгляд темных глаз Калами и невольно залюбовалась его горделивой осанкой.

— Если я выберу себе супруга, это будет человек из знатного и благородного рода, — сказала она. — И раз уж ему суждено умереть, подозрение не должно пасть ни на меня, ни на тебя.

Калами ответил, не отводя глаз и не колеблясь:

— Никаких подозрений не будет, Ваше Императорское Величество. Даю вам слово.

Вот так Медеан вышла замуж во второй раз. Супругом императрицы стал Джесиф, сын Осипра, внук Истока, лорд-мастер волости Есутбор. Это был стройный человек с тонкими изнеженными руками. А вот лицо его как-то стерлось из памяти Медеан. Все вышло так, как и предсказывал Калами. После первой же брачной ночи Медеан понесла, а через девять месяцев благополучно разрешилась от бремени. Бедняга Джесиф тем временем скончался после продолжительной болезни. И пока Медеан мучилась родовыми схватками, Калами на Тайном совете разоблачал заговор троих лордов. Он даже назвал яд, который явился причиной болезни Джесифа, но, само собой, было уже слишком поздно, и спасти жизнь супруга императрицы не удалось.

Трое лордов-заговорщиков были повешены на крепостных стенах городов, которыми они правили при жизни. Медеан порылась в памяти, но так и не смогла припомнить их имена. Когда ей сообщили об их смерти, она держала на руках Микеля, будущее Изавальты, и все остальное не имело никакого значения.

Слезинка скатилась по щеке Медеан. «Прости меня, сын, — мысленно обратилась она к Микелю. — Когда твоя душа воссоединится в Землях Смерти и Духов, ты поймешь и простишь меня».


Бриджит очнулась не сразу. Сначала она почувствовала запах горящего угля. Потом ощутила тепло: дрожащий жар пламени справа и слева и мягкое, обволакивающее тепло ватного одеяла.

А еще она услышала, как потрескивает огонь в очаге, как где-то далеко завывает ветер, как поскрипывает рассохшееся дерево.

Но глаза Бриджит все еще не открывала: боялась увидеть лис. После того как на нее напали вороны, ей снились лисы — огромные и пушистые, целые зловонные толпы зеленоглазых и острозубых зверей. А еще — кровь. Они истекали кровью, эти лисы, и она заштопала их при помощи иголки и нитки, словно старые чулки.

Странные сны. Страшные сны. Только бы не увидеть их снова… Как хорошо было бы сейчас оказаться дома, проснуться — и увидеть свет маяка и знакомые с детства опасности Верхнего озера.

«Но раз ты не хочешь видеть сны, — сказала какая-то далекая, рассудительная часть сознания, — почему бы тебе не открыть глаза?»

— Все хорошо, Бриджит, — произнес ласковый голос где-то совсем рядом. — Можешь просыпаться. Ты в безопасности.

Свет, пробивавшийся сквозь закрытые веки, сделался ярче, и мысль о возвращении в темноту, пусть даже во внутреннюю темноту сна, показалась Бриджит невыносимой. Она с трудом разлепила веки.

Оказалось, что она лежит на спине, а над ней — голубой бархатный балдахин, укрепленный на четырех опорах. Вокруг кровати были расставлены резные раскрашенные ширмы, и Бриджит не могла увидеть остальную часть комнаты. Тепло, которое она почувствовала при пробуждении, исходило от четырех жаровен, полыхавших ярким огнем. И покрывало, которым Бриджит была укрыта, и пуховые подушки, и перины, на которых она лежала, были сшиты из такого же небесно-голубого бархата, что и балдахин. Так что кровать была прямо-таки королевская. А может, и императорская…

Эта мысль молнией озарила разум Бриджит, и на нее со всех сторон нахлынули воспоминания. У Бриджит перехватило дыхание, все это было на самом деле! И вороны, и лисы, и слова Сакры о маме, и танец, которым она сплела себе свободу, и то вдохновение, которое переполняло ее, когда она зашивала раны троих людей, понимая, что это всего лишь лисы в человеческом обличье, и все равно наслаждаясь тем, что делает…

— Тише, тише, Бриджит. Все хорошо.

Чьи-то руки обняли ее за плечи, и она увидела лицо Вэлина.

— Нелегкая получилась дорога, но теперь все позади, — произнес он, поддерживая ее руками и взглядом. — Ты в императорском дворце Выштавос, в полной безопасности.

Бриджит с трудом сглотнула. Горло саднило от сухости.

— Правда? — хрипло произнесла она. — Ты уверен?

Вопрос прозвучал ужасно глупо и по-детски, но Бриджит необходимо было его задать.

— Даю слово. — Калами протянул ей деревянный кубок, и Бриджит с благодарностью выпила воду. — Вокруг надежные стены из камня и стальные клинки друзей. И я. Так что тебе нечего бояться.

— Даже себя самой? — невесело засмеялась Бриджит сиплым дрожащим смехом. — Даешь слово?

Калами мягко улыбнулся:

— Единственный твой враг — отсутствие магических знаний и опыта. — Он провел пальцем по краешку одеяла. — Всю жизнь тебя сковывали тяжелые цепи, а потому ты не знала своей истинной силы. Теперь, освободившись из-под гнета, ты чувствуешь эту силу, но пока что не понимаешь. С пониманием придет и самообладание, и тогда ты поймешь, что бояться себя не стоит.

Бриджит слушала рассеянно: она пыталась распутать клубок воспоминаний, расставить по местам все то невероятное и невозможное, что ей довелось увидеть и услышать.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Вэлин. Бриджит усмехнулась. Такой простой вопрос, а вот ответить на него непросто. Она прислушалась к своим ощущениям:

— Устала немного, а в остальном нормально. Вроде бы.

Определенно Бриджит знала только одно: у нее ничего не болело, и все части тела были на месте.

— Бриджит, расскажи, что произошло, когда мы потеряли тебя из виду.

Бриджит взглянула на него и удивленна заморгала. Что-то случилось с ее зрением: она видела что-то вроде отражения лица Вэлина, которое лежало поверх его настоящего лица. Улыбка сползла с отражения, уступив место хмурой гримасе, и широко расставленные брови нетерпеливо сдвинулись. Бриджит снова моргнула, и отражение исчезло.

«Обман зрения, игра света и тени», — сказала она себе, но разум отказывался в это верить.

— Скажи мне, Бриджит, — повторил Калами, настойчиво касаясь ее руки. Наверное, он подумал, что ей не хочется будить неприятные воспоминания. А пальцы у него мягкие и гладкие, не то что у Сакры.

«С чего это я о нем вспомнила?» Бриджит тряхнула головой.

— Прошу тебя, я должен знать, — повторил Калами, вновь неправильно истолковав ее движение.

— Да нет… То есть да… — Почувствовав, что выходит какая-то чепуха, Бриджит замахала руками, словно бы перечеркивая свои слова, и его тоже. — Ну конечно, расскажу.

«Может, и ты тогда для разнообразия расскажешь мне что-нибудь действительно полезное», — подумала Бриджит и сама удивилась резкости этой мысли. Но она привыкла доверять собственному разуму. И хотя ей не хотелось верить в то, что Вэлин водит ее за нос, особенно теперь, когда она вверила ему свою судьбу, все же было абсолютно ясно, что он от нее что-то скрывает. Бриджит внутренне содрогнулась от страха — холодного и бесполезного.

«Он спастебе жизнь, — напомнила она себе. — Он не бросил тебя в лапах ворон и лисиц. Ты нужна ему, и значит, он хотя бы будет защищать тебя».

Бриджит во всех подробностях рассказала Калами о том, как карлики-вороны по застывшему лесу притащили ее к жилищу Сакры. Лицо Вэлина почернело от бешенства, когда она рассказывала ему о заклятье правды, которое наложил на нее Сакра. Но ярость Калами сменилась изумлением, а затем — тревогой, когда Бриджит рассказала о том, как она вытанцевала себе свободу, о своем путешествии через лисью страну и о том, как она вылечила троих раненых.

Когда Бриджит замолчала, Вэлин, к немалому ее удивлению, протянул к ней дрожащую руку и нежно погладил по распущенным волосам.

— Ты такая удивительная, — восхищенно зашептал он. — Тебе нет равных.

Бриджит такая фамильярность покоробила.

— Рада, что ты доволен, — язвительно ответила она, приподнявшись на подушках. — Надеюсь, ты мне тоже кое-что расскажешь.

Эти слова, а точнее, тон, с которым они были произнесены, отрезвили Калами. Он поспешно убрал руку:

— Ты не понимаешь… Ты…

Он вскочил на ноги и принялся расхаживать вдоль кровати.

— Послушай, Бриджит, — начал он, положив руку на столбик кровати. — Ты видела, как создается волшебство. Ты знаешь, что для того, чтобы придать ему форму, изначальная энергия должна быть связана — плетением или узлом, каким-нибудь осязаемым узором. Понимаешь?

Бриджит кивнула. Калами заложил руки за спину и принялся похлопывать одной ладонью о другую. Трудно было сказать наверняка, что выражал этот жест — нетерпение или нервозность.

— Сложность заклятья и его сила во многом зависят от выбранных материалов и мастерства чародея. — Губы Калами растянулись в сардонической усмешке. — Любой дурак, у которого есть к этому минимальные способности и толика терпения, может создать заклятье из нити, или веревки, или даже глины. Для самых сложных заклятий требуются твердые элементы — такие как металл или камень, или, наоборот, самые неуловимые — огонь или дым.

Калами развел руками:

— Ты же, когда пыталась убежать от Сакры, сплела узор просто из воздуха, даже без помощи дыма и пламени. Такое под силу лишь великим волшебникам. Сам я не то что не делал, даже и не видел такого. Сделать это без подготовки, без каких-либо знаний… — Он покачал головой. — Если бы я не верил тебе как самому себе, я сказал бы, что это просто невозможно.

Сквозившее в его голосе неподдельное восхищение застало Бриджит врасплох. К тому же, к стыду своему, ей лестно было это услышать.

«Смех да и только — гордиться тем, чего не понимаешь и не умеешь контролировать», — укоряла себя Бриджит, но ничего не могла с собой поделать.

— Ну так как? — сказала она, разглаживая складки на одеяле. — Ты мной доволен?

— Доволен?! О, Бриджит… — Вэлин приблизился и, кажется, хотел взять ее за руку, но не решился. — Бриджит, когда я встретил тебя, я видел твою красоту и предполагал, что в тебе заключена сила. Но такая храбрость и такая чистота души…

Не найдя подходящих слов, Вэлин коснулся ее ладони кончиками пальцев, но тут же отдернул руку. Его черные, бездонные глаза буквально пожирали ее.

— Ты несравненна. Я не мог и мечтать, что встречу такую как ты.

Бриджит почувствовала, что у нее пылают щеки, и поспешила отвернуться. Слова Вэлина ранили ее в самое сердце, пройдя сквозь покровы решимости, практичности и чувства вины. Столько лет никто не смотрел на нее с восхищением, не прикасался с нежностью… Истома желания пронзила все ее существо. Бриджит безумно захотелось, чтобы Вэлин взял ее за руку, коснулся ее лица и бесконечно рассказывал о ее красоте и храбрости. О, как хотелось!..

И тут на Бриджит нахлынула волна воспоминаний. Она вспомнила, как стояла на берегу озера, тщетно высматривая парус Азы на горизонте. Вспомнила те дни, когда ее живот рос вместе с плодом тайной нежности и стыда. Вспомнила свои страдания и робкие попытки убедить себя, что Аза ее любит, что он обязательно вернется — к ней, к их ребенку. И страх, что он этого не сделает…

И после всего этого она еще хочет, чтобы кто-то прикасался к ней так, как он, шептал ей нежные слова и прижимал к сердцу?!

Бриджит закрыла глаза и заставила себя успокоиться. Благодаря долгой практике ей удалось подавить свои желания.

— Так что это Сакра говорил о моей матери? — спросила она. — И кто такой Аваназий?

Калами вздохнул и отвел глаза:

— Ах, это… Легенда об Аваназий и возвращении его потерянного ребенка. — Когда Вэлин снова взглянул на Бриджит, на его губах играла ласковая улыбка. — Если тебе не терпится ее услышать, я расскажу. Аваназий был великим чародеем. К тому же он был учителем Медеан, и его преданность своей ученице и госпоже была так же безгранична, как мастерство учителя и волшебника. — Взгляд Калами устремился куда-то вдаль, в славное прошлое.

— Моя госпожа взошла на трон совсем юной. Оба ее родителя внезапно умерли один за другим от неизвестной болезни. По словам одних, это была обычная лихорадка. Другие считают, что здесь не обошлось без яда. Вряд ли мы когда-нибудь узнаем, кто из них прав.

Правители империи Хун-Це — это наш южный враг, — увидев на троне молоденькую девушку, решили, что пришло время для завоевания Изавальты. Они подослали шпионов, чтобы те проникли в королевский дворец. Эти шпионы похитили Медеан, увезли ее в столицу Хун-Це, которую они имеют наглость называть Сердце Мира, и стали строить планы вторжения.

В то время как среди изавальтской знати царило полное смятение, один Аваназий не растерялся и бросился искать императрицу. Нашел и, объединив свои и ее силы, смог освободить ее из плена.

Реально Хун-Це правят Девять Старцев — девять колдунов. Как дань традиции, есть еще и император, но он исполняет лишь представительские функции. И вот Девять Старцев поняли, что в честном бою им не одержать победу над Изавальтой. И тогда они решили вызвать одну из бессмертных сил и натравить ее на Изавальту, чтобы она нанесла стране максимальный ущерб, прежде чем они осмелятся рисковать жизнями своих солдат на полях сражений.

— Бессмертная сила? — переспросила Бриджит. — Такая как Лисица?

Вэлин кивнул:

— Лисица — одна из этих сил. А вообще-то их множество. Та, что призвали себе на помощь Девять Старцев, называется Феникс, в Изавальте ее зовут Жар-птицей. Это бессмертная птица из пламени и волшебства.

Теперь кивнула Бриджит:

— У нас тоже есть сказки о такой птице.

— Значит, ты можешь себе представить, насколько она опасна. — Вэлин присел на краешек кровати. — Большинство городов в Изавальте выстроены из дерева. Вообрази, что будет, если столицу охватит огонь? Если будут выжжены поля и сгорят обозы с провизией для армии?

Медеан и Аваназий до поры до времени скрывались в портовом городе дружественного государства, обдумывая ситуацию в Изавальте и строя планы по поводу возвращения Медеан на престол. Но получив известие о вероломном поступке Девяти Старцев, они сразу же поспешили вернуться в Изавальту. Здесь они создали могущественное заклятье и выковали клетку для бессмертной птицы, заперев ее внутри.

В голосе Вэлина звучал благоговейный страх. Бриджит представила себе сияющую красным и золотым птицу в филигранной клетке. Образ был таким ярким, что Бриджит вздрогнула. Где-то ей уже встречалась эта птица, но за последнее время произошло столько удивительных событий, что Бриджит не могла припомнить, где именно она ее видела.

Вэлин тем временем продолжал:

— Создавая это заклятье, Аваназий погиб. Я, конечно, уважаю память этого храброго слуги моей госпожи. Но, — добавил он, и его теплая улыбка вернулась, — можешь себе представить, сколькими легендами окружена личность такого героя. Одна из наиболее распространенных — сказка о том, как Аваназий прошел через Земли Смерти и Духов и достиг другого смертного мира, чтобы узнать секрет заключения Феникса в клетку. Там он соблазнил колдунью исключительной силы и красоты, которая и поведала ему этот секрет. Говорят, что в благодарность за это он сделал ей ребенка. И теперь этот ребенок якобы живет где-то там, далеко, дожидаясь, когда для Изавальты настанут лихие времена. Тогда он вернется и спасет нас всех, как когда-то — его отец.

— Прямо как король Артур, — заметила Бриджит.

— Кто?! — насторожился Калами.

Бриджит покачала головой:

— Слишком долго объяснять.

— Вероятно, Сакра не раз слышал эти сказки и решил, что ты и есть легендарное дитя Аваназия. — Вэлин грустно усмехнулся. — Похоже, дворцовые сплетни распространились дальше, чем я предполагал.

«Неплохо придумано и многое объясняет. Но не все».

— Ну хорошо, допустим, он принял меня за дочь великого чародея. Но откуда он узнал имя моей матери?

Вэлин пожал плечами:

— Считается, что мать ребенка Аваназия — могущественная колдунья. Возможно, Сакра надеялся найти ее и использовать в своих интригах, тем более что ему в руки попала та, кого он считал ее дочерью.

Однако Бриджит ясно помнила ошеломленный шепот Сакры, когда она произнесла имя Ингрид Лофтфилд: «Святой предок, подумать только!» Он узнал это имя, это ясно как день.

Но Бриджит промолчала. Если Вэлин и недоговаривает, то заставить его сказать все невозможно.

Калами встал и подошел к жаровне.

— Ты должна понять, Бриджит, — сказал он, подкладывая в огонь кусочки угля. Пламя отзывалось шипением на каждый черный комочек. — Тебе еще много раз придется выслушивать предположения о том, что ты дочь Аваназия.

— Вэлин, я знаю, что такое слухи.

«Боже всемогущий! И здесь то же самое! Даже здесь…»

— Я должен сказать тебе еще кое-что. Мне неприятно об этом говорить, но… — произнес Калами не оборачиваясь. Его немигающий взгляд был прикован к огню.

Бриджит молча ждала продолжения.

— Императрица… — тихо произнес он. — Я… — На его лице ясно отразилась внутренняя борьба. — Для меня равносильно предательству говорить об этом, но ты должна знать. Она немного не в себе.

— Не в себе?!

Калами кивнул:

— Я делаю все, что в моих силах, точно так же, как все остальные советники и фрейлины, но это становится все более заметно. В этом лежит причина моего, нашего общего отчаяния. Вот почему мы вынуждены были привезти тебя сюда. — Он развел руками. — Она уже не в состоянии ни на чем сконцентрироваться, а без этой способности о магии не может быть и речи. Без магии мы не сможем победить Ананду, и если императрица умрет прежде, чем чары Ананды будут разрушены…

«Что значит „не в себе“?! Ты обещал мне покровительство и уважение императрицы, а теперь оказывается, что у нее старческое слабоумие!» Пальцы Бриджит изо всей силы вцепились в бархатное покрывало, сминая ворсистую ткань.

— Почему ты не сказал мне об этом раньше? — сухо спросила она.

— Я боялся, что тогда ты со мной не поедешь. Прости.

Однако это извинение ни на йоту не уменьшило гнева Бриджит.

— Великолепно! Что еще ты постеснялся мне сказать?

— Что она может приветствовать тебя как дочь Аваназия. — Калами опустил голову, словно слова придавливали его к земле своей тяжестью. — Это она послала меня на поиски. Но поскольку этого легендарного ребенка не существует в природе…

Он робко коснулся ее руки, моля о прощении:

— Прости меня, Бриджит. Пожалуйста, прости, но ты должна понять: весь мой мир находится в опасности! Я просто не имел права вернуться ни с чем.

— Я понимаю.

Такое объяснение выглядело весьма правдоподобно. Во всяком случае, не менее правдоподобно, чем все, что происходит в этом сне наяву. Всеми фибрами души Бриджит хотела поверить словам Калами, потому что тогда ее отцом остался бы Эверет Ледерли. Хранитель маяка, который таскал на башню канистры с нефтью, от которого она узнала название и назначение каждой шестеренки на маяке. Человек, который сидел рядом с ней в ясные ночи и смотрел на звезды. Человек, которому она носила кофейники во время шторма, а он стоял на вершине башни и пристально вглядывался в пенные воды озера, высматривая корабли, попавшие в бурю. Человек, который испустил свой последний вздох в доме на острове, а не в больнице. Человек, который не позволял ей сидеть по ночам возле его постели, потому что маяк для него был важнее, чем он сам.

Ее отцом был он, а не какой-то золотоволосый незнакомец в черном плаще. Не тот человек, которого она видела рядом с женщиной в черном платье, проплывая через Земли Смерти и Духов.

«Нет! Нет! Нет!» Бриджит закрыла лицо руками.

И все же Сакра узнал имя ее матери.

— Бриджит, прошу тебя! — Вэлин взял ее ладони и отвел их от лица. Пойми, я солгал тебе вынужденно. Нам всем, и особенно мне, нужна твоя помощь. Очень нужна.

Он смотрел на Бриджит честным, открытым, печальным взглядом, в котором читалось отчаяние. Его теплые мягкие руки крепко сжимали ладони Бриджит, и от этого прикосновения ей почему-то захотелось понять его, понять, почему он поступил именно так, а не иначе. Но стоило Бриджит заглянуть в глаза Калами, как зрение ее снова затуманилось. На этот раз в отражении умоляющего лица Вэлина она увидела искаженные от ярости черты.

«Да что происходит в конце-то концов?!» Бриджит нахмурилась. Именно тогда, когда ей нужно, необходимо видеть, зрение играет с ней в прятки!

…И она увидела. Увидела, как трое людей, одетых в голубые с золотом камзолы, окружили резную кровать. На ней они расстелили простыни — такие белые, что они словно сверкали при свете очага. Приглядевшись, Бриджит заметила, что белая ткань и правда блестит — золотыми и серебряными нитями.

А еще там был яд. Бриджит чувствовала, как он жжет ей вены, сжимает глотку и просачивается в легкие. Тот, кто ляжет на эти простыни, умрет. Она умрет, слишком много здесь яда…

— Нет! — закричала она. — Нет!

И снова увидела Вэлина, стоящего рядом. Лицо у него было встревоженное и без всякого отражения.

— Что ты увидела?

Бриджит впилась зубами в запястье, чтобы подавить рыдания, рвавшиеся из ее горла.

— Скажи мне! — закричал Вэлин.

Бриджит проглотила слезы и стряхнула с себя наваждение. Это было видение. Просто видение. Вот и все. Она знает, что делать.

— Я видела троих людей, все одеты в голубые ливреи с золотыми галунами. У одного — черные волосы и нос крючком. Второй был рыжий, у него еще родинка под левым глазом. А третий — совсем старик, почти лысый, но руки у него сильные. Они застилали простынями резную кровать с орлами и розами. Это были отравленные простыни. Тот, кто ляжет спать на эту кровать, будет мертв еще до рассвета.

Лицо Вэлина исказилось от злости, и какое-то время он смотрел на Бриджит с лютой ненавистью. Его челюсти сжались, словно удерживая поток брани, готовый сорваться у него с языка.

— Ананда… — прошипел он.

— Это она отравила простыни?!

Калами мрачно кивнул:

— Кровать, которую ты описала, может быть только кроватью императора Микеля. Эти люди — прислужники Ананды. Она хочет убить своего царственного мужа, и они лишь выполняют ее приказ. — Вэлин ударил кулаком по перине. — Я знал, что это когда-нибудь случится, но не думал, что так скоро.

— Но разве… — Бриджит осеклась. Вэлин вопросительно глянул на нее, и она сказала: — Это же не связано с моим приездом, правда?

Вэлин ответил не сразу:

— Все возможно. Мне надо идти, Бриджит. Я должен обсудить это с… другими советниками. — Он отвернулся. — Я пришлю слуг, чтобы они позаботились о тебе и принесли поесть. Если почувствуешь слабость, сразу же дай мне знать. Через три дня ты будешь официально представлена императрице, так что к этому времени ты должна твердо стоять на ногах.

— Я буду, Вэлин, обещаю.

— Ну вот и хорошо.

Калами уже скрылся из поля зрения Бриджит, и последние слова донеслись до нее из-за ширм.

Бриджит откинулась на подушки и уставилась на роскошный балдахин.

— Зачем? — шепотом спросила она у голубого бархата. — Если Микель и так целиком и полностью во власти Ананды, зачем ей убивать его?

Но бархат не знал ответа, так же как и Бриджит.


Калами стремительно шагал по коридору, сжав руки в кулаки.

Как рано… Как рано она узнала имена. Он собирался открыть ей правду позже, когда связь между ними укрепится за счет элементарного физического влечения.

Но Сакра, разумеется, спутал ему все планы. Сакра и Ананда, как всегда!

Но ничего. С этим еще можно что-то сделать. Ложь можно смягчить и разбавить правдой. Он в совершенстве владел этим приемом. А вот с видениями дело обстоит куда хуже. Бриджит увидела реализацию еще только задуманного плана насчет Микеля. И только по счастливой случайности она не увидела, что это Медеан приказала положить отравленные простыни на постель сына.

Этого уже не скроешь враньем, состряпанным на скорую руку.

С Сакрой и Анандой можно бороться. Да, Ананда умна. Да, магические способности Сакры велики. Но в этой игре их ставка не больше чем у него, к тому же им противостоит императорская власть. А вот видения Бриджит — вещь непредсказуемая. И покуда у Бриджит остаются хоть малейшие сомнения, ему угрожает опасность — из-за этого проклятого ясновидения, а еще — из-за того, что Бриджит теперь свободно изъясняется на изавальтском языке. Ну удружил Сакра, спасибо, родной… Он-то предполагал, что в течение нескольких месяцев будет единственным посредником между Бриджит и изавальтским обществом. Но Сакра сразу же лишил его этого преимущества, и значит, пока Бриджит полностью владеет своими способностями, опасность все увеличивается.

Итак, Бриджит нельзя выпускать из-под контроля. Жаль. Добровольный союзник всегда полезнее, чем вынужденный. Но сейчас на убеждение нет времени. Значит, не судьба.


На крыше, в пустом гнезде аиста, скорчился лебедь. Тепла от каминной трубы почти не было, и он сидел нахохлившись и отчаянно дрожа. Холодно. Очень холодно. Что он забыл здесь, в этом царстве снега и льда? Крылья ужасно болят. Как хорошо было бы оказаться в теплых южных землях, где можно легко скользить по спокойным рекам! И что ему мешает отправиться туда прямо сейчас? Может, раненое крыло? Да, наверное… Заря только-только занимается на горизонте. Когда окончательно рассветет, он полетит. Найдет много вкусной еды, и ласковую подругу, и теплое гнездо, и позабудет обо всех этих ужасах…

На конек крыши аккуратно опустился ворон и, усаживаясь, взъерошил перья. Лебедь зашипел на него, что означало: «Убирайся. Место занято».

Ворон каркнул в ответ, потом еще раз, и вот уже не ворон, а крошечный сморщенный человечек в накидке из черных перьев балансирует на узком коньке с птичьей легкостью. Лебедю было все равно. Такое маленькое существо для него не опасно. Он только снова зашипел на всякий случай.

«Проваливай».

— Однако, господин колдун, — засмеялся карлик-ворон. — Как сильно ты влип на этот раз…

Лебедь замахал на него крыльями.

— Эй-эй, полегче! — предостерег его карлик. — Уже за это я мог бы оставить тебя здесь, но как я тогда получу то, что мне причитается?

Он наклонился вперед, по-птичьи вытянув шею. Лебедь хотел было снова на него замахнуться, но почему-то не осмелился. Вместо этого он отступил за трубу и угрожающе выставил крыло.

— Кое-что человеческое в тебе еще осталось, — задумчиво произнес карлик. — А не то вил бы уже гнездо где-нибудь на берегу, как настоящий лебедь.

Он покачал головой и втянул ее в плечи так, что создавалось впечатление, будто она растет прямо из спины.

— Ладно, — вздохнул карлик, — с вашим братом всегда хлопот больше, чем вы того стоите. Но мне симпатична мысль о том, что ты и твоя хозяйка у нас в долгу, поэтому я помогу тебе.

Он вперил в лебедя взгляд круглых черных глаз:

— Слушай меня, Сакра. Ты ищешь Ананду. Сакра, ты ищешь Ананду.

Сакра встрепенулся. Ананда? Ананда… Она в опасности. Он летел, чтобы предупредить ее. Летел на лебединых крыльях, которые на самом деле были руками. Он не мог превратиться обратно в человека, забыл, как это делается. Лебедь вытянул нелепую длинную шею и закричал. Это был крик отчаяния. Он заблудился, замерз, и никого вокруг — если не считать карлика. Он должен найти Ананду!

Лебедь подставил грудь ветру, расправил крылья и сорвался с крыши, постепенно набирая высоту и направляясь в сторону Выштавоса.

Ворон тоже полетел — в противоположном направлении.

Глава 11

— «Я прекрасно понимаю, что ожидание — занятие утомительное и что лабиринты придворного этикета могут смутить того, кто привык к жизни простой и непосредственной. Но, Бриджит, я умоляю тебя сохранять терпение», — вслух прочитала леди Гали, высокая и костлявая служанка, одна из трех, приставленных к Бриджит. Она укладывала свои рыжие волосы в высокую прическу, отчего ее фигура казалась еще более долговязой, а лицо приобретало странную клиновидную форму.

— «Отдыхай, набирайся сил. Я вернусь, как только смогу». Подписано просто «Вэлин». — Леди Гали с удовлетворением провозгласила эту пикантную подробность, на что две другие дамы отозвались тихим хихиканьем.

Бриджит вздохнула и разгладила складки на новом платье. Это было тяжелое, расшитое кружевами серое одеяние, с огромными рукавами, которые можно было завязывать узлом, и верхней юбкой темно-бордового, почти черного цвета. Проведя целый день в роскошной кровати, Бриджит набралась сил и поняла, что ей невыносимо скучно. Апартаменты, куда ее поместили, поражали своим великолепием, но в них абсолютно нечего было делать. После того как Бриджит узнала историю бракосочетания Тована, изображенную на потолке, имена и легенды богов, чьи мраморные изваяния стояли в нишах на позолоченных пьедесталах, выяснила, что оштукатуренные стены и пушистые ковры на полу — это новейшие усовершенствования, и раньше на их месте был голый унылый камень, а также не проявила интереса к вышиванию, ей уже ничего не оставалось, кроме как сидеть и ждать очередного послания от Вэлина.

С одним из таких писем слуга вручил Бриджит серебряную брошку в виде скачущей лошади с топазами вместо глаз и туловищем из граната. В письме сообщалось, что лорд-чародей Калами преподносит Бриджит Ледерли этот дар в знак своего расположения и что лорд-чародей был бы счастлив, если бы она носила его подарок возле сердца.

Дамы так дружно захихикали, когда Бриджит получила это подношение, что ее так и подмывало обернуться и посоветовать им вести себя соответственно своему возрасту и положению. Однако она сдержалась и молча прикрепила брошь к левому плечу.

Сейчас Бриджит стояла возле инкрустированного золотом стола, задумчиво барабаня по нему пальцами, и рассматривала гобеленовую портьеру, что закрывала проход на балкон. На улице, наверное, холодно… Может, попросить какое-нибудь пальто и выйти прогуляться? Недалеко, только по двору. Перемена обстановки была бы ей сейчас только на пользу…

Если встать на цыпочки, то из маленького окошка с толстым стеклом можно увидеть, как мелькают на улице кавалеры и дамы в меховых одеяниях, как то и дело въезжают во двор запряженные лошадьми сани. Вот только поза, в которой стояла Бриджит, была ужасно неудобной. А когда немеют пальцы на ногах, даже золоченые и серебряные санки не пленяют воображения.

— Не желает ли госпожа написать ответ? — напомнила Ричика, самая молоденькая, тоненькая и, пожалуй, самая сообразительная из камеристок Бриджит. В отличие от двух других дам, щеголявших платьями ярких расцветок, обильно расшитых безвкусными кружевами, одета Ричика была совсем просто: платье теплого шоколадного оттенка с черным лифом, белыми рукавами и отделкой из белого кружева. При взгляде на нее чувствовалось, что все ее предки до седьмого колена выросли при дворе. И действительно, оказалось, что бабушка Ричики когда-то прислуживала императрице Ксении — матери Медеан.

«Надо будет с ней поговорить, — подумала Бриджит, — может, она сможетрассказать что-нибудь полезное».

— Ответ?.. Да-да, разумеется. — Бриджит обернулась к леди Гали, которая уже давно ожидала ее приказов, все выше задирая подбородок в молчаливом негодовании от такого беспардонного пренебрежения ее особой.

Леди Гали прошествовала к письменному столу, села за него, вынула из чернильницы серебряное перо и занесла его над желтоватой бумагой.

— Ответьте Вэлину, что я чувствую себя гораздо лучше и с нетерпением жду его визита.

Бриджит помолчала, чтобы камеристка успела записать ее слова. Она получила от Вэлина уже три письма, и в каждом он призывал ее к терпению. Когда ее представят ко двору, писал он, они смогут встретиться с госпожой императрицей и обсудить будущее Бриджит. Кроме того, она получила официальное письмо от вдовствующей императрицы, которое леди Гали торжественно ей прочла. Но в нем не было ничего, кроме пустых официозных фраз типа «мы рады приветствовать вас во дворце».

«Нужно как можно скорее научиться читать и писать», — твердо решила Бриджит, беря в руки письмо императрицы. Благодаря Сакре она могла свободно говорить на изавальтском, но эти угловатые буквы (если, конечно, это были буквы) по-прежнему оставались для нее китайской грамотой. Эти письмена действительно немного напоминали китайские иероглифы, которые Бриджит доводилось видеть в библиотечной книге по истории. Но значки в изавальтской письменности все же располагались скорее строчками, чем столбиками. В низу письма алела печать с изображением орла с распростертыми крыльями — точно такого же Бриджит видела на знамени отряда Чадека и на отравленной кровати в своем видении.

Это видение никак не шло у нее из головы. Что-то здесь не так. Концы не сходятся. Эта самая Ананда считается дьявольски умной женщиной, так? Но тогда зачем ей убивать человека, который является залогом ее власти? Это еще могло иметь какой-то смысл, если бы она уже родила наследника.

«А может, она как раз собирается это сделать? — Бриджит задумчиво подняла голову. — Если Ананда ждет ребенка, то она может преспокойно разделаться с беспомощным императором».

Но чтобы так скоро? Когда о будущем ребенке еще не объявлено? Нет, вряд ли. Если бы тут намечался наследник, Вэлин сказал бы ей об этом. К тому же во время беременности всякое может случиться, да и новорожденные младенцы порой внезапно умирают, это Бриджит знала по собственному горькому опыту… Нет уж, дьявольски умная женщина родила бы по меньшей мере двоих детей, прежде чем отправить мужа на тот свет.

Бриджит положила письмо на стол.

— Желаете еще что-нибудь добавить, госпожа? — предположила леди Гали.

— Нет. — Бриджит опять начала барабанить пальцами по золоченому дереву. — Это пока все.

«И как мне не стыдно предаваться таким бестактным размышлениям, — с укором подумала она. — Все-таки люди эти не простые, а высокородные». Когда-то давно учитель в школе вечно распекал ее за грубость манер и обвинял отца в том, что тот не может оградить дочь от вредного влияния спасенных им рыбаков, которые периодически жили на маяке или заезжали в гости. Да, их речь была далека от образцовой и пересыпана солеными выражениями и историями, но отец не хотел ограждать ее от этого влияния. Отец… А отец ли он ей? Калами сказал, что да, но можно ли ему верить? Этого Бриджит не знала, и что хуже всего, не было никакого способа это выяснить.

Она спросила своих служанок, не знают ли они каких-нибудь историй о чародее Аваназии, и выслушала их великое множество: начиная с легенды о его чудесном рождении, которому способствовали все семейные боги, и заканчивая рассказом о том, что его дух До сих пор бродит по коридорам Выштавоса, оберегая императорскую семью от различных напастей.

Однако в ответ на вопрос о волшебнице, которая, по слухам, родила ребенка от Аваназия, служанки только отрицательно качали головами. О ней никто ничего толком не знает, на разные голоса повторяли девушки. Одни говорят, что она вообще никогда не бывала в Изавальте. По словам других, однажды, когда Медеан еще была молоденькой девушкой, в приступе гнева она прогнала Аваназия, и тот отправился на край света, где встретил волшебницу, которая и предупредила его о планах Хун-Це. Третьи утверждают, что все было совсем не так, что Аваназий уже после того, как узнал о том, что Девять Старцев собираются выпустить Феникса, сам отправился на поиски волшебницы и обольстил ее, чтобы выведать ее тайну.

«Это все записано в летописях», — хором сказали дамы. Читали ли они? Нет, по правде говоря, не читали. Видимо, образование камеристки не включает гуманитарные науки.

Бриджит пришла в голову новая идея, и она немного оживилась.

— Леди Гали, — сказала она, — во дворце есть библиотека?

— Библиотека? — недоуменно повторила дама, как будто ей никогда раньше не приходилось слышать это слово.

— Ну, такое место, где хранятся книги, справочники, летописи. («Особенно летописи!») Где-то ведь вы учились читать!

— Здесь есть библиотека, — с готовностью отозвалась леди Ричика, выступая вперед и заслоняя собой оскорбленную леди Гали. — Но мы думали, госпожа не интересуется книгами.

— Ваша госпожа совершенно не умеет читать на вашем языке, — пояснила Бриджит. — Но вы-то умеете, а мне вздумалось заняться самообразованием. Будьте добры, проводите меня в библиотеку.

— Но, госпожа, — закудахтала кругленькая леди Ядвига, которая до этого молча сидела у очага, причем так близко, что казалось, еще немного — и она свалится в огонь. — Лорд-чародей сказал, что вам нужно отдыхать!

— Я уверена, что в таком культурном месте, как библиотека, найдется хотя бы один стул, чтобы я могла отдохнуть, — ответила Бриджит тоном, не допускающим возражений. Затем она взяла с кресла шаль, расшитую сказочными птицами и крепостными башнями.

— Идемте, леди Ричика.

Надо признать, девушка оказалась в незавидном положении. Она разрывалась между приказом Бриджит, сердитым взглядом леди Гали и встревоженным лицом леди Ядвиги. Ричика собралась что-то ответить, но в эту секунду дверь открылась и в комнату вошла девочка в голубом платьице с золотым кушаком.

Нимало не смущаясь разнообразием эмоций на лицах присутствующих, она грациозно поклонилась и объявила:

— Госпожа, если вам угодно, принесли платье для примерки.

И отступила в сторону, ожидая ответа.

У леди Ядвиги вырвался вздох облегчения, а леди Гали снова состроила чопорную физиономию.

— Госпожа с удовольствием посмотрит платье, — заявила она прежде, чем Бриджит успела что-либо возразить.

Бриджит бессильно развела руками, получив в ответ дружелюбную, понимающую улыбку Ричики.

Через два дня наступит зимнее солнцестояние, на которое приходится какой-то важный местный праздник. Планировалось, что в самый разгар празднества Бриджит будет официально представлена ко двору. В одном из своих посланий Калами сообщал, что императрица пожаловала ей одно из своих платьев, чтобы его перешили по мерке Бриджит. Костюма, в который ей предстояло нарядиться, Бриджит пока что не видела, зато приходили две женщины с измерительными лентами и снимали с нее мерку.

И вот те же самые женщины вошли в комнату, неся в руках платье. У Бриджит дух захватило при виде такой красоты.

Платье водрузили на деревянный манекен и поместили так, чтобы в свете ламп и очага оно засияло во всем великолепии. Нижняя юбка была сшита из бордового бархата. В неровном свете поблескивала верхняя юбка из серебряной парчи. Лиф платья тоже был бордовый — с серебром и кружевами. Поверх всего этого струилась пелерина из сверкающей золотой парчи, расшитой жемчугом.

Бриджит шумно перевела дыхание.

Портнихи стояли по обе стороны от своего творения и напряженно смотрели на Бриджит. Она решилась подойти поближе и осторожно дотронулась до золотого рукава. Господи, да разве она могла когда-нибудь представить, что кто-то сделает ей такой роскошный подарок!

— Какая красота! — восхищенно прошептала Бриджит.

Услышав это, портнихи наконец тоже смогли перевести дух и немного расслабиться.

Бриджит обошла платье кругом, разглядывая волны и гроздья речного жемчуга, который покрывал накидку от кончиков рукавов до самого края длинного шлейфа. «Неужели я действительно буду его носить?» Эта мысль обрадовала Бриджит и одновременно ужаснула. Как она сможет таскать на себе такую тяжесть? Оно ведь наверняка весит не меньше девяноста фунтов!

— Не желает ли госпожа примерить? — предложила швея постарше, такая же прямая и тонкая, как золотые шпильки в ее зачесанных назад волосах.

— Да-да, конечно.

Бриджит посторонилась, пропуская портних к этому произведению искусства. Та швея, что помоложе, темноволосая девушка с тревожными глазами, принялась сражаться с многочисленными застежками, а Ричика начала снимать с манекена золотой плащ.

Бриджит наблюдала за всей этой суетой и смущенно представляла, как она будет смотреться в такой одежде, как вдруг за окном послышался шум: голоса людей, стук копыт, ржание перепуганных лошадей и еще какой-то странный звук.

— Что за черт! — воскликнула Бриджит и подбежала к двери на балкон. Рывком отдернула портьеру и, не обращая внимания на ворвавшийся в комнату холодный ветер, шагнула за порог.

Внизу, на припорошенном снегом дворе, сбились в кучу люди, лошади и сани, а над ними вился огромный лебедь. Сначала он просто кружил над скоплением людей, а потом камнем упал вниз, словно его целью был зеленый полог, высившийся на лестнице. Послышались крики и женский визг. Бриджит инстинктивно отшатнулась назад и крепко обхватила себя за локти, пытаясь то ли защититься от лебедя, то ли укрыться от холода. Между тем птица опять поднялась в воздух и закричала — это был тот самый трубный глас, который Бриджит услышала раньше. Птица снова спикировала вниз. Лошади ржали и вырывались, несмотря на все старания седоков. Какой-то гвардеец из дворцовой стражи в голубой форме и блестящих доспехах поднял лук и натянул тетиву. Лебедь снова нырнул вниз, и лучник выпустил стрелу. Она попала в цель, пронзив перья и живую плоть. Лебедь закричал и с глухим звуком рухнул на каменные плиты двора. Кровь заливала его оперение, крылья широко раскинулись в стороны.

Ошеломленная увиденным, Бриджит застыла, зажав рот ладонью. В этот миг лебедь забился в конвульсиях, и очертания его начали размываться. Бриджит по-прежнему видела белую птицу, но сквозь нее проступала другая фигура. На плитах двора лежал истекающий кровью человек, а другие люди с криками обступили его. И вдруг Бриджит поняла, что там, куда упал раненый лебедь, лежит Сакра, раскинув руки и подняв к небу удивленные глаза.

Гвардеец, подстреливший лебедя, пробился сквозь толпу, выхватил из-за пояса тяжелую шишковатую дубинку и занес ее над головой, по-видимому собираясь размозжить череп лебедю, который в то же время был Сакрой.

— Нет! — вскрикнула Бриджит и, забыв обо всем, бросилась к балконным перилам.

Все лица обернулись к ней, все голоса стихли. Послышался стук каблучков, и из-под зеленого полога появилась фигура, закутанная в мантию цвета весенних листьев. Когда она подняла голову, Бриджит увидела, что это императрица Ананда. Молодая императрица нахмурилась, и, несмотря на значительное расстояние, Бриджит почувствовала исходившие от нее гнев и недоверие.

«Боже мой, что я делаю? — с запоздалым ужасом подумала Бриджит, пятясь назад и кутая похолодевшие пальцы в уголки шали. — Неужели никто, кроме меня, этого не видел?!» Однако, сказать по правде, Бриджит и сама была не вполне уверена в том, что видела собственными глазами.

— Что вы сказали, сударыня? — окликнула ее императрица.

Бриджит облизнула губы, дрожа от холода, пробиравшего до костей. Ну что она может сказать? Да они просто-напросто подумают, что она рехнулась. И что скажет Калами, когда узнает, что она спасла жизнь его злейшему врагу? С какой стати она вообще должна спасать человека, который ее похитил, околдовал и угрожал ей?!

С другой стороны, Калами сам ее обманул, а этот человек знал маму…

У Бриджит все сжалось внутри.

— Этот лебедь — ваш колдун Сакра! — сказала она Ананде, немного охрипнув от волнения. — Не думаю, что вам понравится, если ему разобьют голову.

Брови императрицы сдвинулись еще сильнее.

— Что вы говорите?

Бриджит сделала глубокий вдох и повторила как можно отчетливее:

— Этот лебедь на самом деле — ваш чародей Сакра. Вы же великая волшебница, неужели вы сами этого не видите?

По зимнему воздуху разнесся ропот. Бриджит не знала, к чему именно он относится — к брошенному обвинению или к тону, с каким она обратилась к императрице.

— Кто вы? — спросила Ананда. Бриджит расправила плечи:

— Я Бриджит Ледерли, и я говорю вам, мэм, ваш слуга сейчас умрет от потери крови прямо у ваших ног.

Императрица что-то сказала одной из своих фрейлин. Затем торопливо прошла по снегу в своих изящных туфельках и опустилась на колени рядом с лебедем. Он терял силы прямо на глазах. Кровь, струившаяся из раны на груди, была уже не алой, а темно-бордовой, как парадное платье Бриджит. Императрица рывком сняла теплые перчатки и отшвырнула их в сторону. Потом развязала свой пояс, обвила его вокруг шеи лебедя и вновь завязала, но не слишком туго. Бриджит видела, как лебедь слабо взмахнул крылом, а человек, в глазах которого не было ничего, кроме смятения и боли, пытался дотянуться до императрицы рукой.

Ананда поднялась на ноги.

— Отнесите птицу ко мне в комнаты. Только осторожно, — приказала она, не обращаясь ни к кому в отдельности. — И вы, сударыня, — сказала она Бриджит, — зайдите тоже.

Ананда быстро взошла на крыльцо и скрылась из глаз.

Бриджит еще раз глубоко вдохнула холодный воздух и вернулась в комнату. После балконной стужи весьма относительное тепло от очага разлилось по телу, как божья благодать.

— Ну вот, придется вам проводить меня в комнату императрицы, а не в библиотеку, — сказала Бриджит Ричике, а потом с невинной улыбкой обратилась к портнихам: — Продолжим в другой раз, хорошо?

Женщины сложили руки на груди и поклонились, но прежде чем они опустили глаза, Бриджит успела заметить их ошеломленные взгляды.

— Следуйте за мной, госпожа, — сказала Ричика.

Бриджит повиновалась. Ричика провела ее сводчатыми коридорами сквозь залы с фресками и гобеленами. Дверные проемы в залах обрамляли стройные колонны. Паркет был выложен из разных пород дерева, и их сочетания создавали на полу причудливый узор. От правой стены то и дело ответвлялись лестницы: широкие и полированные, узкие и витые.

Наконец Ричика завернула за угол и остановилась перед деревянными дверями в левой стене коридора. По одну сторону от входа стоял стражник, по другую — девочка, одетая в белое платье с зеленым кушаком.

— Доложи Ее Императорскому Величеству, что госпожа Бриджит Ледерли пришла по ее просьбе, — сказала Ричика девочке.

У той был очень важный вид, какой бывает у детей, когда они знают о своей власти над взрослыми, но, несмотря на это, она проворно открыла дверь и юркнула внутрь. Бриджит ждала, стараясь ничем не выдать своего нетерпения. Что сейчас будет? И что скажет Калами, когда узнает? У нее нет причин верить Сакре, но безоговорочно доверять Калами тоже нельзя. Да и вообще, не могла же она стоять и смотреть, как человека забивают насмерть, словно… словно животное.

Девочка вернулась и поклонилась:

— Ее Императорское Величество просит вас войти.

Она распахнула дверь перед Бриджит. Ричика отступила в сторону и ободряюще кивнула. Бриджит нервно сглотнула, одернула платье и переступила порог.

С первого же взгляда она узнала эту комнату — по отражению в мамином зеркале. Только теперь императрица сидела в кресле возле очага. За ее спиной стояли две девушки, бросая на Бриджит испепеляющие взгляды. Лебедь, то есть Сакра, лежал на груде шкур по другую сторону камина. Кто-то заботливо сложил его крылья-руки, но из кровоточащего бока все еще торчала стрела. Его глаза, глаза умирающей птицы, с мольбой обратились к Бриджит, когда она остановилась у порога, не решаясь приблизиться, чтобы не нарушить каких-нибудь неведомых правил этикета. Бриджит изобразила что-то вроде поклона в надежде, что для данного случая этого вполне достаточно.

— Сударыня, — сказала императрица, — расскажите нам еще раз, что вы видели там, где все остальные видели лебедя?

Бриджит прижала руки к груди и скромно потупила взгляд.

— Я видела чародея Сакру.

— Значит, вы и сами волшебница?

— Так говорят.

— Так это вы наложили заклятье на моего слугу? И не вздумайте лгать, я все равно узнаю.

Бриджит до глубины души возмутило это обвинение, и она подняла глаза. Пальцы императрицы вцепились в подлокотники кресла, бледное лицо исказилось от волнения. И в глазах этой женщины был не гнев, а страх.

Но чего она может бояться? Неужели ее, Бриджит? Или того, что ее ближайший советник может умереть? Если так, то почему она до сих пор ничего не предприняла, чтобы его спасти? Она ведь могущественная волшебница, и уж во всяком случае можно было хотя бы зашить открытые раны?

— Я ничего с ним не делала.

Императрица Ананда подняла затянутую в перчатку руку и потерла пальцами друг о друга — как будто пробовала на ощупь воздух или слова Бриджит. Но, заглянув в ее глаза, Бриджит не увидела в них того света, который в процессе колдовства озарял изнутри Калами.

Значит, никакой магии здесь нет и в помине…

Эта догадка ошеломила Бриджит, как гром среди ясного неба. Значит, императрица всего лишь пустышка, обманщица — как тетя Грэйс! У нее на глазах умирает Сакра, а она ничем не может ему помочь. Ананда даже не знает, действительно ли это Сакра или просто очередная ловушка, расставленная ее врагами.

«А ведь меня привез сюда ее враг. — Бриджит взглянула на Сакру.— И ятоже ничего не могу сделать».

Императрица опустила руку:

— Хорошо. Вам предоставляется прекрасная возможность продемонстрировать свое мастерство и доказать свою верность империи, освободив моего слугу от этой личины.

— Но, госпожа… — возразила Бриджит, — я не уверена, что смогу. Я… не очень-то обучена таким вещам.

— Прошу вас, не стесняйтесь.

Бриджит подумала о стражнике, что стоит за дверью, и обо всех других солдатах, увиденных ею во дворце. В памяти сразу всплыли истории о людях, которых арестовывали и сажали в темницу за неповиновение монаршим особам… Конечно, если с ней что-нибудь случится, Калами постарается ее освободить, но не факт, что ему это удастся. Как-никак императрица…

И Бриджит решилась. Она подошла к очагу и опустилась на колени подле Сакры. Похоже, кто-то уже пытался остановить кровотечение и смыть засохшую кровь, но возле стрелы проступали все новые темные капли. Перья, одежда Сакры, были в крови. Бриджит и так и эдак наклоняла голову, пытаясь получше рассмотреть раненого — будь то лебедь или человек. В конце концов она поняла, что видит лебедя только правым глазом, левый же различает человека под этой маской. Сердце Бриджит учащенно билось: она не имела ни малейшего представления, что теперь следует делать.

Стараясь не обращать внимания на перья, она приподняла руку раненого, чтобы проверить пульс. Но несмотря на то что глаза Бриджит видели человеческую кисть, ее пальцы ничего не чувствовали, кроме длинных перьев на лебедином крыле. Она нервно сглотнула и прижала ладонь к горлу лебедя. Наконец-то Бриджит улыбнулась Удача: под мягким пухом прощупывался пульс — правда, совсем медленный, неровный и слабый. Сомнений быть не могло: Сакра был при смерти. Рубашка на нем была изорвана в клочья, и когда Бриджит пошевелила его руку, он содрогнулся от боли. От всего этого можно было с ума сойти. Бриджит видела перед собой человека, а прикасалась к лебедю. Как, ну как она может что-то сделать?! Бриджит отвела в сторону его руку, то есть крыло, и наклонившись ближе, разглядела на боку следы укусов. По сравнению с раной от стрелы эти повреждения были совсем незначительными, и их почти не было видно из-за перьев. Но эти ранения по крайней мере можно было пощупать. Места укусов распухли, и каждое прикосновение к ним причиняло человеку-лебедю боль. Губы Сакры зашевелились, как будто он хотел что-то сказать, но, кроме слабых хрипов, Бриджит ничего не услышала.

Из-за двери донеслись чьи-то голоса. Бриджит резко вскинула голову. В комнату ворвался Калами, сразу же за ним вбежала перепуганная девочка-привратница. Он посмотрел на Бриджит, перевел взгляд на императрицу и только потом заметил лебедя, который был Сакрой.

Через секунду Калами спохватился и упал на колени:

— Ваше Императорское Величество, прошу прошения. Я…

— Что «я»? — спросила императрица подозрительно ласковым голосом. — Вы привезли во дворец незнакомку с невиданными способностями и спрятали ее от меня? А может, это вы околдовали моего слугу? Очень интересно было бы узнать, не ваших ли рук это дело. — Она обернулась к Бриджит. — Прошу вас, продолжайте.

Та с мольбой глянула на Калами, но он не двинулся с места. Она опять посмотрела на руку, на крыло, которое держала, отчаянно пытаясь что-нибудь придумать, но то немногое, что Бриджит уже понимала в колдовстве, казалось ей сейчас бесполезным.

Взгляд ее наткнулся на какое-то желтоватое пятнышко на фоне смуглой кожи и кровавых ран Сакры. Бриджит наклонилась и пригляделась: что-то застряло там, где виднелись следы от укусов. Стоило Бриджит потрогать занозу, как она зашевелилась в ране, и лебедь закричал от боли. Глаза и пальцы сказали Бриджит, что это что-то твердое, острое и гладкое.

«Может, зуб? Да кто ж тебя так укусил?»

Бриджит подумала, что хуже от этого не будет, к тому же больше ей пока что ничего не пришло в голову, а потому крепко ухватилась пальцами за костяной обломок и вытащила его.

Лебедь выгнулся дугой и затрубил, но вскоре бессмысленные крики птицы стали продолжительней, громче и постепенно превратились в человеческий крик. Лебедь исчез. На шкурах лежал Сакра с пораненной рукой и стрелой в боку.

— Что все это значит?! — воскликнул Калами. — Ее Императорское Величество запретила…

— Нет, это я вас спрашиваю: что все это значит?! — Императрица поднялась на ноги и стала угрожающе наступать на Калами. — На моего слугу напали! Его довели до такого состояния, которое едва не стоило ему жизни. И все это не без помощи тех, кто клялся защищать меня!

Она выпрямилась и теперь казалась еще выше.

— Что это значит, господин лорд-чародей? — Она сделала знак одной из фрейлин. — Беги за лекарем. Ему нужна помощь.

Девушка поспешила к двери. Внимание Бриджит снова обратилось к Сакре. Он что-то пробормотал и попытался приподняться на локте. Бриджит положила руку ему на плечо и заставила снова лечь на подстилку из шкур.

— Там… — выдохнул Сакра, — то, что ты вынула из меня. Дай мне…

— Бриджит, отойди, — сказал Калами. — Ты ведь не знаешь, что этот…

— Бриджит, сделай то, что сказал агнидх Сакра, — перебила его Ананда. — Или вы против, лорд-чародей?

То, что она из него вытащила? Бриджит недоуменно огляделась вокруг. Наверное, Сакра имел в виду клык. Он валялся на каменном полу, поблескивая свежей кровью. Бриджит подняла его и вложила в протянутую ладонь Сакры. Калами наблюдал за ними, все еще стоя на коленях, и его лицо было одновременно испуганным и угрожающим.

— Руку… и прости, — прошептал Сакра.

Бриджит нахмурилась, но подала ему руку. И почувствовала, как обломок клыка прокалывает кожу ее ладони. Она дернулась, но Сакра крепко держал ее ладонь своей раненой рукой — так что кровь Бриджит смешивалась с его кровью. Затуманенные болью глаза Сакры наполнились светом. Бриджит почувствовала легкое покалывание по всему телу и догадалась, что он колдует — прямо здесь, на виду у всех, сплетает чары из крови, что их соединяет. По телу Сакры пробежала судорога, он застонал, и в тот же миг невыносимая боль пронзила Бриджит с головы до ног, обжигая позвоночник, нервы, сердце и мозг.

И вдруг все кончилось. Бриджит, тяжело дыша и ощущая слабость во всем теле, опустилась на холодный пол. А Сакра уже смог сесть. Стрела исчезла, а вместе с ней и раны.

— Ну как ты? — встревоженно спросила Сакру Ананда.

— Неплохо, — прохрипел он, зажав ладонью место, из которого только что торчала стрела.

— Кирити, Беюль, приготовьте комнату лорду. — Ананда попыталась придать голосу твердость, но Бриджит слышала, как он дрожит. И по тому, как расширились зрачки Калами, ясно было, что и он тоже это заметил. — Благодарю за помощь, госпожа Бриджит. Мы еще с вами побеседуем когда-нибудь.

Бриджит сообразила, что ее вежливо выпроваживают, и с трудом поднялась на ноги. От этого усилия перед глазами все закружилось, и Бриджит взглянула на свою окровавленную ладонь. Зуба не было, не было и следов, которые должны были остаться. Однако Бриджит испытывала ужасную слабость и жажду, словно из нее вытекло целое море крови.

А потому, когда Калами взял ее под руку и повел к двери, Бриджит с благодарностью приняла его помощь. Стоявшая у порога Ричика подхватила Бриджит под другую руку, и вдвоем с Калами они буквально вытащили ее в коридор.

Но впереди расстилались сотни ярдов комнат, коридоров и переходов. Бриджит стало дурно от этой мысли. Калами и Ричика, пошатываясь, пытались удержать ее в вертикальном положении.

— Я не могу идти, — выдохнула Бриджит, испытывая головокружение и тошноту.

— Еще немного. — Голос Калами был словно чужим. Бриджит чувствовала, что он весь натянут как струна. Поскольку другого выхода у Бриджит не было, она молча кивнула и покорилась.

Должно быть, Калами что-то приказал Ричике, поскольку девушка поспешила вперед и распахнула простую, ничем не украшенную дверь. Комната, находившаяся за дверью, сверху донизу была убрана коврами и гобеленами. Калами уложил Бриджит на диванчик, поверх груды вышитых подушечек, и она занялась созерцанием позолоченного потолка.

— Принеси воды, хлеба и вина.

Дверь открылась и закрылась снова, выпустив Ричику из комнаты.

— Бриджит, — Калами подошел к дивану и наклонился над ней. — Ты можешь говорить?

— Да.

Бриджит с радостью обнаружила, что ее голос больше не дрожит, но о том, чтобы сесть, не могло быть и речи.

— Значит, ты можешь рассказать мне, как ты оказалась в комнате Ананды вместе с ее шпионом. — Теперь голос Калами звучал спокойнее, но не настолько, чтобы смягчить резкость его слов.

Бриджит потерла виски ладонями:

— Я видела лебедя, но на самом деле это был Сакра, и я…

— Видела? В своем видении?

— Да, — солгала Бриджит.

«Надо сосредоточиться и, несмотря на головокружение, собраться с мыслями. Если удастся скрыть от Калами эту новую особенность зрения, то с ее помощью можно будет получать достоверную информацию, и он не сможет этому помешать. Может, благодаря этому двойному зрению она наконец поймет, что кроется за ее недоверием к Калами — собственное разыгравшееся воображение или же что-то большее».

— Но как об этом узнала Ананда? Почему она позвала тебя на помощь?

Бриджит описала сцену, произошедшую во дворе.

— Но почему?! — Калами принялся расхаживать вдоль дивана. — Почему ты не позволила солдату убить его? Ты ведь знаешь, что это за человек!

Бриджит потерла лоб, пытаясь срочно что-нибудь придумать.

— Я подумала… — Она неопределенно взмахнула рукой. — Теперь Ананда мне доверяет. Я решила, что это может быть полезно для тебя и для вдовствующей императрицы.

Калами внезапно остановился.

— Я должен извиниться, Бриджит, — произнес он уже мягче. — Это действительно была разумная мысль.

«И слава богу, что она вовремя пришла мне в голову», — подумала Бриджит, глядя в потолок. Пожалуй, настал подходящий момент, чтобы сменить тему.

— А что… что это Сакра со мной сделал?

Калами взял ее выпачканную в крови руку, повернул ладонью вверх и провел пальцем по коже:

— Тебе было больно?

Бриджит кивнула. «Не дай бог испытать такую боль еще раз!»

— Возможно, он забрал у тебя часть энергии. — Калами осторожно положил руку Бриджит обратно на диван. — Изредка колдуны могут обмениваться энергией, но это не просто. Должно быть, у него с собой был какой-то сильный талисман, раз он так легко с тобой справился.

«Например, такой, как клык?» — подумала Бриджит, но ничего не сказала.

Вернулась Ричика с серебряным подносом, уставленным кувшинами и кубками. Калами смешал воду с темно-красным вином и заставил Бриджит выпить. Она повиновалась, хотя, даже разбавленный, напиток этот был достаточно крепок, и у нее моментально закружилась голова.

— Проследи, чтобы она выпила все до дна, — приказал Калами Ричике. — А потом пусть спит.

— Ты должна собраться с силами, Бриджит, — добавил он, обращаясь к ней. — Грядущие дни могут оказаться даже более трудными, чем я думал.

Бриджит сделала еще один глоток крепкого вина и увидела в глазах Калами удовлетворение. «Да, сэр, боюсь, вы правы».


Покинув Бриджит, Калами зашел в свои покои только для того, чтобы сбросить плащ и забрать одну из своих сорочек. Оттуда он по северной лестнице спустился во двор, навстречу зимнему дню. С удовольствием вдыхая холодный воздух, от которого все чувства становились ярче и острей, Калами по расчищенной дорожке прошел к службам. Именно здесь делалась вся та работа, что обеспечивала существование императорской семьи и знати. Ткацкая и портняжная мастерская располагалась между прачечной и красильней, так что шум и вонь проникали даже сквозь закрытые ставни и двери.

Изнутри помещение освещалось множеством ярких фонариков и светом нескольких очагов, закрытых экранами. Все жаровни тоже были аккуратно прикрыты, чтобы ни одна искорка не упала на дорогие ткани. Рулоны холста покоились в открытых сундуках или ждали своей участи на длинных раскройных столах. Из дальнего конца помещения доносились треск и клацанье ткацких станков. С каждым, кто нанимался сюда на работу, Калами беседовал лично, чтобы убедиться, что никто из ткачей не имеет способностей к магии. То же самое касалось швей и портных, которые хлопотали вокруг манекенов: соединяли и сшивали лоскутки ткани, закладывали складки и собирали оборки, вышивали узоры, а также заштопывали дыры и прорехи на изящных платьях придворных.

Как только Калами вошел в мастерскую, все головы повернулись в его сторону, все глаза устремились на него. Многие начали кланяться, но он жестом приказал им не отвлекаться от работы. Люди повиновались. Поскольку Калами появлялся здесь нередко, его присутствие никого особенно не удивляло. Никогда прежде он не радовался этому так, как теперь.

Калами окинул взглядом помещение и почти сразу увидел того, кого искал: над отрезом серебряной парчи склонилась смуглая молодая девушка. Черный водопад волос струился по ее плечам, несмотря на то что она строго зачесывала их назад и закалывала длинными серебряным шпильками.

— Добрый день, сестра Ильмани, — произнес Калами на родном языке.

Девушка вздрогнула — но не от неожиданности, а от страха. Калами приветливо улыбнулся, но испуганное выражение не спешило исчезнуть с лица девушки.

— Добрый день, досточтимый брат Калами, — еле слышно ответила она, затравленно озираясь.

— В чем дело, сестренка? — Он присел на корточки рядом с ее скамеечкой. — Ты можешь мне все рассказать. И даже должна, раз я прошу. — Последние слова Калами произнес с озорной улыбкой, показывая, что шутит.

— Да, сударь, — кивнула Ильмани и низко склонилась над своей работой. — Но таса Маврутка сердится, когда я говорю на родном языке. Она говорит, что это отвратительно и некультурно. Она…

Девушка запнулась и замолчала.

Калами скрипнул зубами:

— Она что, бьет тебя?

Девушка кивнула, плотно сжав губы.

— Ах, так?! Пусть сама попробует плеть, тогда посмотрим… — Калами вскочил на ноги, но девушка схватила его за рукав.

— Не надо, досточтимый брат, — взмолилась она. — От этого мне будет только хуже. Даже если ее разжалуют — придут другие… Я стараюсь работать прилежно, и таса Маврутка взяла меня в подмастерья. Другим девушкам еще хуже, они работают в красильне… Я…

— Хорошо, хорошо. — Калами ласково похлопал Ильмани по руке и вновь опустился рядом. Кто-кто, а он-то знает, что значит «работать прилежно» и пытаться выбиться в люди, несмотря на происхождение. — Как скажешь.

— Спасибо, досточтимый брат, — облегченно вздохнула девушка.

Но тут ее взгляд метнулся влево. Калами обернулся, чтобы посмотреть, что она там увидела, и его взору предстала сама госпожа Маврутка, которая, нахмурившись, смотрела в их сторону. Калами встал во весь рост, чтобы она его узнала. Это подействовало: женщина слегка поклонилась в знак того, что признает его титул и права, и поспешно отвернулась.

— Ну вот, сестричка, — сказал Калами, тронув девушку за плечо. — Я оказал тебе услугу, а теперь попрошу тебя отплатить мне тем же.

Пальцы Ильмани нервно теребили шов, над которым она так кропотливо работала.

— Если смогу, досточтимый брат.

Калами опять улыбнулся. Какое же она еще дитя, с детскими амбициями и устремлениями! Самые смелые ее мечтания, должно быть, не шли дальше того, чтобы сделаться хозяйкой мастерской, а мысли о родном доме сводились к вечерней молитве о здоровье кур и коров на отцовском скотном дворе.

— Вот моя лучшая сорочка, — сказал Калами, подавая ей сверток— У нее оторвалась манжета, и я вряд ли смогу появиться в ней завтра, если ее не зашить.

— Не беспокойтесь, досточтимый брат, все будет сделано в наилучшем виде, — горячо заверила Ильмани, как будто поклялась охранять сокровище.

— И еще кое-что, — небрежно добавил Калами. — Когда развернешь сорочку, ты найдешь там черный полотняный мешочек. То, что в нем лежит, нужно пришить к платью, которое готовят для госпожи Бриджит Ледерли. Можешь это сделать?

Девушка заботливо разгладила на коленях тонкую ткань рубашки, но промолчала, виновато и нерешительно опустив голову.

— Ну, сестренка, — увещевал Калами. — Это же такая мелочь. Просто маленький оберег для госпожи Бриджит. Сама знаешь, времена нынче трудные, опасностей тьма, особенно для чужестранцев. Сама по себе эта штучка мало что значит, но я еще сплету пару подвязок, и они укрепят защиту.

Ильмани задумалась над его словами, разглаживая складки дорогой ткани. Калами подумал, что она, верно, мечтает сама носить такую красоту, а не только чинить ее для других. Если она сделает все как следует, может, прислать ей новое платье?

— Я прослежу за этим, досточтимый брат, — наконец согласилась Ильмани. — Думаю, большого вреда не будет.

— Конечно нет! — Калами потрепал ее по плечу. — Спасибо тебе, сестричка. И если ты хорошенько постараешься, то получишь кое-что посущественнее.

С этими словами он оставил девушку и неторопливо прошелся по цеху, останавливаясь то там, то тут и беседуя с другими работниками, чтобы его разговор с Ильмани не привлек излишнего внимания. Наконец Калами подошел к госпоже Маврутке, склонившейся над сундуком с атласом, переливающимся всеми оттенками голубого.

— Как вы прекрасно работаете, сударыня.

Госпожа Маврутка одарила Калами улыбкой — такой же колючей, как ее иголка.

— Благодарствую, господин лорд-чародей. Стараемся помаленьку.

— Вижу. — Калами заложил руки за спину. — Но, вероятно, вы не в курсе, что наша с вами госпожа, Ее Величество вдовствующая императрица, повелела с равным уважением относиться ко всем волостям империи.

Улыбка на лице госпожи Маврутки сменилась хмурым взглядом.

— Хоть убей, не пойму, про что это вы, лорд-чародей.

— Так я вам объясню. — Калами повернулся на каблуках и пристально вгляделся в глаза госпожи Маврутки. — Если я еще раз узнаю, что вы хоть пальцем тронули кого-то, кто говорит на своем родном языке, вы об этом горько пожалеете.

— Ах, вот вы о чем… — Ее глаза злобно сверкнули. — Теперь поняла.

— Нет, мне кажется, вы еще не поняли. — Калами вплотную придвинулся к хозяйке мастерской. — Я — чародей, придворный чародей, и когда я говорю, что вы пожалеете о своем поведении, это далеко не то же самое, что подобные предупреждения от других людей. Надеюсь, теперь вы меня поняли?

Скрытый в словах Калами смысл начал доходить до Маврутки, и румянец на ее щеках поблек.

— Да, сударь.

— Ну вот и отлично. — Калами в свою очередь одарил ее ослепительной улыбкой. — Учтите, я прослежу. Я не должен бы тратить свое драгоценное время на такую ерунду. Но я буду это делать. Запомните это хорошенько.

Не дожидаясь ее поклона, Калами направился прямо к дверям и вышел во двор. Мороз крепчал, и над землей нависли низкие тучи, провисшие под грузом снега. Первые снежинки уже кружились в воздухе, оседали на волосах и покалывали кожу.

«Погода меняется. — Калами улыбнулся своим мыслям, шагая по направлению к дворцу. Старый слежавшийся снег скрипел под сапогами. — Как это символично. Первая перемена из многих, которые еще предстоят».


— Нам стало известно, что ваш слуга Сакра вернулся во дворец, — сказала вдовствующая императрица.

Как всегда, когда Медеан представлялся повод отчитать Ананду, она решила сделать это публично. На этот раз их встреча состоялась в зале для совещаний. Восемь лордов, членов Совета, сидели полукругом: по четыре с каждой стороны от Ананды. Перед ними на возвышении восседала императрица, а рядом с ней — Бакхар, Хранитель императорского святилища.

В кресле рядом с матерью неуклюже сгорбился Микель. Анан-да вот уже несколько дней не видела мужа даже мельком. В канун праздника, когда во дворец съезжалась знать со всех концов империи, чтобы в очередной раз принести императрице клятву верности, она содержала сына под особенно строгим надзором. Назревал заговор, и Медеан было об этом известно. А потому ей не хотелось, чтобы Микель кому-то попадался на глаза. Присутствовавшие на совете лорды тоже нервничали при виде своего законного императора в таком невменяемом состоянии. Но императрице он был нужен здесь и сейчас — чтобы напомнить Ананде, да и лордам, что наследственность власти в Изавальте находится под контролем.

Ананда неслышно вздохнула и попыталась собраться с мыслями. Однако все ее внимание было приковано к Микелю. Его беспокойный взгляд, как всегда, блуждал по залу в бесконечных и безрезультатных поисках чего-то, известного лишь ему одному. Худые пальцы дергали рукава черного бархатного камзола, как будто он хотел оторвать их.

Разум его по-прежнему в оковах. Сознает ли он это? Пытался ли когда-нибудь освободиться?

— Так как же, дочь моя? — голос императрицы оборвал мысли Ананды.

Она склонила голову:

— Сакра был заколдован и ранен. Он явился ко мне за помощью.

Медеан откинулась в кресле, глядя на Ананду сквозь прищуренные веки. Ананда заметила, что повязок, которые Медеан в последнее время носила на руках, уже нет. Но по тому, с какой осторожностью императрица опускала ладони на колени, ясно было, что они все еще болят.

— Он нарушил приказ об изгнании.

На этот раз Ананда не стала опускать глаз.

— Я прошу вас простить его, матушка императрица. Из-за заклятья разум не принадлежал ему в этот момент, — холодно произнесла Ананда, надеясь, что императрица почувствует сталь в ее голосе. — Мы ведь с вами прекрасно понимаем, что значит такое состояние.

И Ананда выразительно глянула на Микеля, ерзавшего в своем кресле. Пальцы его были так же беспокойны, как глаза. «Пусть все видят, что я имею в виду». Думая об этом, Ананда в то же самое время надеялась, что Беюль уже послала гонца в Спараватан — кого-нибудь на крепкой лошади и в теплых сапогах. Потому что скоро пойдет снег, даже она это чувствовала…

— И вы хотите сказать, что ничего не знали о его намерении вернуться?

По лицу императрицы невозможно было прочесть ее истинные мысли. Слишком много всего крылось под застывшей маской доброжелательности, к тому же Медеан сидела чересчур далеко.

Но не успела Ананда открыть рот для ответа, как с кресла поднялся Микель. Взгляд императора по-прежнему бесцельно блуждал из стороны в сторону. Повинуясь маниакальному стремлению, он начал спускаться с возвышения, выставив перед собой руки. Сердце Ананды мучительно сжалось.

— Сын мой, — отрывисто произнесла императрица, — вернись на свое место.

Но Микель, спотыкаясь, уже спускался с последней ступеньки.

— Где-то… — пробормотал он. — Я слышу тебя. Слышу…

— Микель! — Императрица встала.

Лорды все как один тоже вскочили на ноги, с комичным усердием пытаясь соблюсти этикет и в то же время сделать вид, что ничего особенного не происходит.

И только Ананда неподвижно застыла в своем кресле, глядя на то как Микель неуверенными шагами бредет к ней.

— Костид, помоги своему императору вернуться на место. — Судя по разъяренному взгляду императрицы, она готова была убить Ананду прямо сейчас, не сходя с места. Если бы посмела. Лорды по-прежнему изучали носки своих сапог.

Однако Микель очутился перед Анандой раньше, чем подоспели слуги, и на короткий миг безумное мельтешение его зрачков остановилось.

— Найди меня, — прошептал он. — Найди меня, Ана.

На плечо Микеля легла чья-то рука, и Ананда с изумлением обнаружила, что это Хранитель Бакхар.

— Сюда, Ваше Императорское Величество, — сказал он, легонько подталкивая Микеля к слугам. — Ваша супруга подождет.

— Ана ждет, — отозвался Микель, и сердце Ананды снова пронзила невыносимая боль.

Затем Микеля окружили Костид и его дружки. Ананда мысленно кричала от боли и горя, когда они вели его обратно к матери, а потом надавливали ему на плечи, пока он не упал в кресло. Бакхар бросил на Ананду взгляд, в котором была толика сочувствия, но она на него не смотрела. Глаза Микеля снова начали свое бессмысленное движение туда-сюда, а пальцы опять вцепились в ткань камзола. Но теперь его слуги, а вернее, тюремщики, сгрудились вокруг него плотной стеной. Ананда оцепенела от негодования и изумления. «Найди меня, Ана». Он произнес ее имя! «Ана ждет». Он ее узнал! На один короткий миг, но все же узнал.

И ничего нельзя сделать! Приходится сидеть на своем месте, с такой же вежливой и официозной миной, как у лордов-советников. Нет, ее положение даже хуже.

Императрица снова села в кресло и замерла, прямая как палка. Лорды тоже расселись по своим местам — ну точь-в-точь нашалившие детишки, со страхом гадающие, какое же наказание их ждет.

— Я задала вам вопрос, дочь моя, — продолжила допрос императрица, и Ананде почудилось, что голос Медеан едва заметно дрогнул. Вы знали, что Сакра собирается нарушить приказ об изгнании?

Ананде наконец удалось отвести взгляд от Микеля, вновь неуклюжего и потерянного, и сосредоточиться на императрице.

— Я ничего не знала. — Ананда вскинула голову. — А вы?

Старческие черты исказились от гнева, и Ананда поняла, что задела императрицу за живое.

— Откуда мне знать о делах ваших слуг?

— Должна признаться, мне тоже о них неизвестно, — весело сказала Ананда и смущенно развела руками. — Я больше не нужна матушке императрице?

О, Святые Матери, как не хочется уходить! Сейчас бы сгрести Микеля в охапку и потащить его к Сакре… Но нет, нельзя. Не сейчас. Не здесь. И хотя Ананда всей душой желала быть рядом с мужем — а вдруг он узнает ее снова? — она в то же время понимала, что если задержится здесь надолго, силы могут ей изменить.

— Одну минуту, дочь моя.

Ананда уже знала, что сейчас будет. Императрица не станет рассказывать о том, что за недуг постиг лорд-мастера Уло. Она будет говорить намеками и экивоками, чтобы выяснить, как Ананда сделала это. Ананда, в свою очередь, будет отвечать общими фразами и прощупывать почву. Позже лорды-советники расскажут обо всем по-своему, и война слухов продолжится. Ананда внутренне собралась и приготовилась к очередному сражению.

— Лорд-мастер Уло внезапно скончался сегодня утром.

У Ананды упало сердце.

— Скончался? — слово застряло у нее в горле. — Но почему?..

— Этой ночью он лишился зрения и слуха. Утром послали за врачом, но, видимо, не выдержало сердце. — Медеан опустила голову с притворной скорбью.

Члены Совета, разумеется, уже слышали новость, однако все как один приложились губами к костяшкам пальцев на правой руке. «Марионетки, — с ненавистью подумала Ананда, вцепившись в подлокотник похолодевшими пальцами. — Они все просто марионетки. Я перерезала лишь одну ниточку. И что толку?»

Сердце заныло от этой мысли, потому что Ананда слишком хорошо понимала, что это значит. Это значит, что она меняется, окончательно и бесповоротно. Она так долго притворялась коварной, расчетливой интриганкой, что и вправду стала такой. И если ее не освободят, не остановят совсем скоро, то будет поздно: она станет такой же низкой, как императрица, а может, и хуже.

Ананда смиренно поцеловала костяшки пальцев. На ее лице не отразилось никаких эмоций. Лед. Камень и лед.

— Какое горе для всех нас, матушка императрица. Вечером будет оплакивание?

— Да. — Глаза Медеан сверлили Ананду. («Я знаю, что это твоих рук дело, — говорило все ее существо. — Я еще доберусь до тебя».) — Надеюсь, вы будете присутствовать?

— Разумеется, — спокойно ответила Ананда и даже не вздрогнула. Это действительно было ее рук дело, и пусть Медеан это знает, даже если никто другой не поймет. «У меня есть власть. Даже теперь у меня все еще есть власть».

— Тогда, я полагаю, вы можете быть свободны, — после долгой паузы изрекла императрица.

Ананда встала. Все восемь членов Совета вскочили на ноги и принялись кланяться — точно так же, как кланялись вдовствующей императрице. Каждый жест был таким же пустым и ничего не значащим. Выдержав положенную паузу, Ананда повернулась и направилась к дверям по длинной ковровой дорожке.

— Дочь моя…

Ананда остановилась. Ей вовсе не хотелось оборачиваться. Больше всего ей хотелось быть подальше отсюда. Там, где ее не сможет видеть Микель, там, где можно будет оплакать несчастного лорда Уло, который, несмотря на все свои заблуждения, не заслуживал смерти… Но выбора у Ананды не было. Приподняв шлейф (поскольку Кирити и Беюль не были допущены в зал Совета), она повернулась лицом к императрице и поклонилась:

— Да, матушка императрица?

— Вы не знаете, лорд Пешек уже приехал?

Вопрос застал Ананду врасплох, и лицо у нее вытянулось. Оставалось только надеяться, что с такого расстояния императрица ничего не заметит.

— Не думаю, матушка императрица.

Медеан скромно опустила глаза:

— Надеюсь, вы окажете мне одну услугу… Мы с ним старые друзья, еще с первых дней царствования. Вы не позволите мне самой официально приветствовать его?

Лицо императрицы было абсолютно бесхитростно. Это была просто вежливая просьба об услуге, как она выразилась. Никому и в голову не пришло бы заподозрить здесь какой-то подвох.

Разве что… Разве что тому, кто знал, что все, что делает и говорит Медеан, имеет двойной смысл. Тому, кто знал, что императрица слышала обвинения лорда Уло, который, уж конечно, не преминул назвать ей имя лорд-мастера Пешека. Теперь, до этого официального приветствия, Ананде не дозволено будет говорить с Пешеком. И значит, она не сможет предупредить его, что императрице известно о заговоре.

Но сейчас, перед лицом Совета и жреца, Ананда не могла ничего на это возразить. Она была так же бессильна, как Микель, дремлющий в своем кресле. Только теперь Ананда поняла, что Медеан вызвала ее на Совет не для публичных издевательств и даже не для того, чтобы сообщить о смерти Уло. Императрица пригласила ее, чтобы не дать ей первой встретить лорд-мастера Пешека.

— Как пожелаете, матушка императрица, — резко сказала Ананда, проклиная себя за недогадливость.

Но ответ был положительный, какие бы интонации в нем ни звучали, и императрица удовлетворенно кивнула:

— Благодарю, дочь моя.

Они слегка поклонились друг другу, и Ананде было дозволено уйти. Она ничего не сказала Кирити и Беюль, дожидавшимся за дверью зала для совещаний. Ананда быстро прошла мимо и по широкому коридору направилась к комнатам, отведенным Сакре. Девушки молча семенили рядом.

Ананда не решилась поселить своего советника в самых лучших апартаментах. Учитывая нынешние настроения императрицы, это могло спровоцировать ее посадить Сакру под домашний арест. Но Ананда по крайней мере устроила ему просторную комнату окнами во двор на одном этаже со своими собственными покоями. На полу здесь были ковры, на постели — чистое белье, а в очаге — жаркий огонь. По рекомендации Беюль к Сакре был приставлен новоиспеченный слуга по имени Йерос. Ананда не знала и не удосужилась спросить, откуда он взялся — пал жертвой очарования Беюль или польстился на предложенные деньги, никому же из старых слуг она не доверяла.

Когда вышеупомянутый Йерос открыл дверь и впустил Ананду в комнату, Сакра, к ее огромному облегчению, преспокойно сидел на узкой кровати под деревянным балдахином.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Ананда на хастинапурском языке.

Йерос поставил ей стул возле кровати и с поклоном удалился на подобающее расстояние. Так же поступили Беюль и Кирити. Ананда без сил опустилась на стул.

В глазах Сакры мелькнула тревога.

— Что случилось? — спросил он своим обычным спокойным голосом, не меняя позы.

Ананда, стараясь говорить в таком же спокойном тоне, рассказала о злосчастном лорде Уло.

— Я использовала последнюю косичку с заклятьем, чтобы убить его, — вымолвила она уже со слезами. — Я убила человека и осталась ни с чем, когда тебе так нужна была моя помощь!

— Вы ведь на собирались его убивать, — успокоил ее Сакра. — И вы все сделали правильно: заставить его замолчать было необходимо.

Ему хотелось убаюкать ее на руках, как тогда, когда она была ребенком. Ему хотелось обнять ее. Ананда прочла это в его глазах и в едва заметном машинальном движении рук. Но Сакра не посмел. Все-таки и новому слуге нельзя было доверять полностью.

— Я буду в полном порядке завтра к вечеру, принцесса. И тогда мы доведем эту битву до конца.

Ананда вытерла глаза рукавом, не веря, что этот кошмар когда-нибудь закончится.

— Ты поправишься, Сакра?

Призрачная улыбка заиграла на его губах:

— Я принял сильное тонизирующее средство.

— Ты об этой женщине?

Сакра кивнул:

— Возможно, это самая великая колдунья из всех, кого я встречал за свою жизнь.

Ананда услышала благоговейный трепет в его голосе. Все ясно: ему не терпится понять эту новую силу. Это была неизменная черта его характера — вечное любопытство, вечная жажда знать. И это еще более усложняет ее задачу. Несмотря на сожаления о судьбе Уло, несмотря на изнеможение, Ананда должна была сказать кое-что еще. С самого утра она знала, что ей придется это сделать, и все происшедшее за день не изменило ее решения.

Ананда украдкой глянула на слуг: Кирити и Беюль о чем-то беседовали с Йеросом. Это хорошо. Слуга вряд ли поймет их разговор с Сакрой, а вот девушки могут понять. Но если их подвергнут допросу (да хранят их от этого Святые Матери! ), они не должны ничего знать.

Ананда наклонилась к Сакре:

— Я могу… Я могла бы… Если она…

Нет, она не сможет этого произнести! А надо. Но если она сделает это, не падет ли она так же низко, как императрица, которую нимало не заботит количество человеческих жизней, загубленных ради ее собственных целей?

Но если она этого не сделает, то погибнет сама.

Однако Сакра и без слов понял ее намерение и, что делает ему честь, был шокирован.

— Принцесса!..

— Это единственный выход, — категорично заявила Ананда. Вот только взглянуть в ошеломленные глаза Сакры она почему-то не решалась. Вместо этого она упорно разглядывала его сильную руку, лежащую на покрывале. И гнула свою линию.

— Знаешь, что она видела сегодня? — Ананда пыталась объяснить свое решение. — Она видела, что я не могу исцелить своего слугу. Не могу даже узнать его в заколдованной птице!

— Да нет, вы хорошо выкрутились. — Кисть Сакры дернулась, как будто он хотел дотронуться до ее руки, но опять вспомнил о Йеросе и передумал. — Она наверняка решила, что это вы испытываете ее.

— Ты не видел ее глаз. — Ананда покачала головой. — Это она меня испытывала. Она знает. Даже сейчас может быть уже поздно. Она уже могла рассказать Калами и императрице.

Голос Ананды дрожал, и она ничего не могла с этим поделать. Настал тот день, которого она так боялась. Теперь, чтобы избавиться от нее, они начнут использовать обычные средства: яд и заклятья, от которых она не сможет защититься. Она умрет, и Микель останется один.

— Императрица говорила об этом на Совете?

— Нет. Она хотела заставить меня признаться в том, что это я вызвала тебя во дворец, нарушив приказ об изгнании. А еще ей хотелось увидеть мое выражение лица, когда она сообщит мне о смерти лорда Уло. А еще — не дать мне предупредить лорд-мастера Пешека.

И вот это последнее было плохо. Очень плохо. Сакра не мог не понимать, какая опасность в этом таится. Но когда он заговорил, его голос был ровным и твердым:

— Императрица хочет избавиться от вас очень давно. Неужели она упустила бы возможность разоблачить вас перед Советом, если бы знала о твоем притворстве?

— Все равно, это только вопрос времени. — Голос Ананды снова задрожал. «Скоро она умрет. Микель навсегда останется игрушкой в руках матери, а она умрет». Ананду душили рыдания. Она замолчала и открыла рот только тогда, когда была полностью уверена, что голос ее не подведет: — Если она заговорит, нам конец. Сейчас главное — выиграть время. Тогда мы сможем использовать Храбана и поднятый им мятеж. Если повстанцы победят, Медеан погибнет. Тогда наложенные ею чары исчезнут и Микель придет в себя.

Ананда не желала знать, что подумает о ней Сакра. Она знала только одно: как сладка мысль о свободе. Ее далекий аромат не раз дразнил душу Ананды, но лишь затем, чтобы приносить все новые разочарования. Теперь она сама добудет свою свободу и выпьет ее До дна, разделив с Микелем радость победы..

Наконец Сакра заговорил. Голос его звучал тихо-тихо, и в нем была мольба:

— Госпожа, я все понимаю, поверьте. Но прошу, дайте мне только одну ночь, прежде чем отнимете у нее жизнь. Или прежде чем вы отдадите такой приказ своим фрейлинам. — До того как она успела ответить, он продолжил: — Думаю, Калами и императрица недооценили эту новую силу, которую сами же и привезли.

— Ну и что? — устало спросила Ананда. Рука Сакры скользнула по одеялу, и кончики его пальцев коснулись ее руки.

— Они забыли о том, что она — женщина со свободной волей, а не только могучая сила. Они обманули ее и скрыли от нее правду. Я уверен, как только она узнает об этом, все изменится.

Ананда взглянула на их переплетенные пальцы. Она хотела бы поверить Сакре, но она так устала и так боялась за Микеля… После того инцидента в зале Совета императрица может усилить заклятье. Она вообще может сделать с ним все что угодно. Ананда уже проглядела один замысел императрицы — не подпускать ее к лорду Пешеку. Может, она проглядела и что-то еще?

Она подняла голову и долго смотрела в глаза Сакры. Он предлагал ей надежду. Шанс, что не случится то, чего она всегда боялась. Что она не станет бессердечной и беспощадной. Почему же она не согласилась сразу? В глазах Сакры была тревога за свою госпожу и горячее желание узнать правду об этой новой колдунье. Но было и кое-что еще, какое-то желание или надежда, которую она не могла понять. Что с ним происходит? Этого Ананда не знала, и оттого ее сердце полнилось новой тревогой.

— И ты хочешь показать ей, как обстоят дела на самом деле?

— Если получится.

Ананда ухватилась за спинку кровати, как будто хотела разломить деревянную раму надвое. Она должна ему верить! Что бы она ни увидела в его глазах. Сакре нужно верить. Если она не будет доверять даже ему, она сойдет с ума.

— Хорошо. Одну ночь, но не больше. Если мы действительно собираемся участвовать в восстании, промедление недопустимо. И если ты не сможешь убедить ее…

Сакра склонил голову и прижал ладони к лицу, прежде чем она произнесла слова, тяжелым грузом лежащие у нее на сердце. Ананда посмотрела на Сакру молча и отчужденно. Нет, ничего не выйдет. He может выйти. Какие бы надежды ни питал Сакра, они были безосновательны. Калами и императрица слишком осторожны, чтобы привлечь на свою сторону силу, в которой они не уверены до конца. Если эта Бриджит еще не полностью в их власти, это не замедлит случиться, и тогда не останется никакой надежды. Разве что на внезапное выздоровление Микеля. Однако в глубине души Ананда была уверена, что, пока жива императрица, этого не произойдет.

И все же Ананда чувствовала себя в долгу перед Сакрой, который столько лет оберегал ее жизнь. Нужно дать ему шанс. Он все еще не поднимал головы, ожидая ее решения. Ананда вздохнула и коснулась его лба:

— Я знаю, ты сделаешь все возможное.

Сакра поднял голову. На его лице была печаль.

— Госпожа, вы были сильной столько лет. Умоляю, не падайте духом и сейчас. Если вы прикажете уничтожить человека из изавальтской знати, то станете воплощением всего, чего они боятся в хастинапурцах.

— Нет, этого я не хочу, — ответила Ананда. — Но я не хочу быть и одной из тех героических королев, которые гибнут за любовь и честь, не пошевелив и пальцем ради спасения своей жизни.

Эти слова зажгли искорку улыбки в глазах Сакры.

— Нет, это не в вашем стиле, — серьезно согласился он. Ананда мимолетно ответила на эту улыбку.

— Если это создание не удастся переубедить, то поток их планов станет неуправляем, — уже совершенно серьезно сказала она. — И я не стану ждать, пока он потопит меня или Микеля. Восстание Храбана — наш единственный шанс. При необходимости я попрошу отца поддержать его.

Сакра вздрогнул.

— Народ Изавальты никогда не признает вас законной правительницей, если вы получите трон в результате вторжения, — тихо произнес он. — До этого доводить нельзя.

— Что ж, — сказала Ананда вставая, — значит, мы должны быть уверены, что это не понадобится.

Глава 12

Солдат дворцовой стражи Сидор, сын Тадуи, внук Ладона, борясь со сном, нес караул у двери в маленькую чайную комнату. В коридоре царила кромешная тьма: сержант не оставил ему даже жаровни, сказав, что это поможет ему воспитать силу воли и дисциплинированность. Сидор намеревался с честью выдержать испытание до конца, однако в темноте мысли так и норовили ускользнуть к посторонним предметам. Особенно охотно они ускользали к домику возле казарм, где сейчас спала Манефа, жена Сидора. Через каких-нибудь пару часов он будет избавлен от своей тягостной обязанности, и тогда, пройдя по свежему снегу, он откроет дверь дома, возьмет своего сыночка из объятий Манефы и положит в колыбельку. Потом скользнет под одеяло рядом с женой, обхватит руками ее широкую талию и крепко прижмет к сердцу. Она улыбнется во сне, а потом… потом…

Высокий пронзительный звук прервал его мечты. Сидор рывко