Book: Бумеранг



Ольга Лаврова, Александр Лавров

Бумеранг

Задрав веселые мордашки, двое малышей наперебой читают стихи. Но бабушка, которой адресовано художественное слово, слушает невнимательно. Она груст­но смотрит на Барсукова, своего зятя, одевающего ребят. И вот пос­ледняя пуговица застегнута, он ве­шает на плечо сумку, собираясь прощаться.

– Леша, кое-что надо сказать…

Барсуков понимает, что присут­ствие детей нежелательно.

– Ну-ка, орлы, марш на балкон!

Ребята убегают.

– Не мне бы этот разговор вес­ти… Слез я не меньше твоего проли­ла. Ты жену потерял – я дочь схоро­нила. Горе у нас общее. Но жизнь есть жизнь: пора тебе жениться, Леша!

– На ком я могу жениться? – с неловкостью произносит он, по­молчав.

– А вот с которой Смирновы знакомили?.. Очень симпатичная де­вушка. И ты ей понравился.

– Все они симпатичные. И все им нравится. Все замечательно. Пока не узнают, что у меня двое плаксиков.

– Насколько я понимаю… ты слишком в лоб: полюби моих детей, тогда, может, и я тебя полюблю.

– А как же иначе? Детям нужна мать! Жена – второе дело.

– Ох, Леша… – Анна Львовна не знает, горевать или радоваться такой отцовской преданности.

Барсуков слегка приобнимает и целует ее в обе щеки.

– Эй, гренадеры!

Ребята являются на зов, и он поочередно поднимает их, чтобы тоже чмокнули бабушку.

– Плаксик номер один… – приговаривает он. – Плаксик номер два…

По шоссе мчатся трое на мотоцикле с коляской. Оди­наково пучеглазые в мотоциклетных очках, одинаково распухшие в поддутых ветром куртках, они различаются только цветом шлемов.

Седок в коляске трогает за локоть того, что за рулем, и делает жест в сторону обочины. Мотоцикл осторожно притормаживает.

– Что? – спрашивает водитель.

– Хронометраж нарушаем. – Один из парней пока­зывает циферблат наручных часов. – Подъедем на четыре минуты раньше.

– Давай быстро в лесок, пока никого нет! – решает задний седок, озираясь.

Мотоцикл съезжает с шоссе и скрывается в придорожной зелени.

Рядом с шоссе сияет сплошным стеклом типовой двухэтажный универмаг. Витрины оформлены лаконич­но, и внутренность торговых залов неплохо просматрива­ется снаружи. Стоящая в дверях женщина выпускает пос­ледних покупателей и вывешивает табличку «Обед с 14 до 15». Затем с тыльной стороны открывается служебная дверь, и та же женщина в числе нескольких других поки­дает магазин. Продавщицы направляются через шоссе к расположенному почти напротив универмага кафе, минуя автобусную остановку, здороваясь с кем-то из ожидающих.

В тот момент, как женщины входят в кафе, к задней стене универмага подкатывает мотоцикл. Удостоверясь, что людей в поле зрения нет, мотоциклисты, не снимая своей амуниции, быстро проделывают несколько шагов, что отделяют их от двери. Надпись «Служебный вход» заслоняют сгрудившиеся шлемы…

Женщины с аппетитом обедают. Сквозь широкое стек­ло кафе видны проносящиеся машины и на противопо­ложной стороне шоссе пустой универмаг.

Вдруг одна из них застывает с вилкой в руке и тре­вожно всматривается за окно.

– Что там, Таня? – окликают ее.

– Чья-то собака без привязи бегает! Того гляди за­давят!..

Вокруг пусто. Служебная дверь магазина чуть приотк­рыта. За ней в полутьме маячит желтый шлем. Его прияте­ли орудуют внутри. Они опустошают ящики касс на первом и втором этажах, ссыпая деньги в рюкзак.

Маршрут, по которому передвигаются грабители в торговых залах, то пригнувшись, то впритирку огибая прилавки, то скользя между плотными рядами развешан­ной одежды, довольно сложен и рассчитан на то, чтобы не быть замеченными снаружи…

Сокращая путь из поселка до шоссе, Барсуков свора­чивает на тропинку, протоптанную через газон. Впере­ди – полоса стриженых кустов, за ней поднимается уни­вермаг, видный с тыльной стороны.

Тропинка приводит к узкому лазу в кустах. Барсуков пускает вперед плаксиков, протискивается сам и оказы­вается на задах магазина спустя какие-то секунды после того, как грабители вышли из его двери.

Один уже садится за руль и запускает мотор, другой скидывает с плеч тяжелый рюкзак в коляску. Только третий, идущий последним, замечает Барсукова. И при виде его резко останавливается и даже пятится слегка, прикрываясь перчаткой.

Барсуков проявляет мгновенную сообразительность и быстроту реакции. Схватив ребят под мышки, он ныряет обратно сквозь кусты и устремляется назад по тропинке.

Поняв, что свидетель удрал, желтый шлем поспешно присоединяется к сообщникам, и мотоцикл уносится прочь.

Барсуков слышит его затихающий треск и ставит сы­новей на землю.

– Ой, папочка, понеси нас еще! Еще хотим! – Они ничего не поняли и виснут на нем в восторге.

– Ножками, ножками! – отмахивается Барсуков. – А ну-ка, парни, айда обратно к бабушке. Хотите?

– Айда! Хотим!

– Вот и лады, – шагая за ребятами и по временам оглядываясь, говорит Барсуков. – Так оно спокойней!


* * *

В доме старой постройки – просторная передняя, на стене афиша с портретом декольтированной дамы и брос­кой надписью «Вероника Былова. Старинные романсы». Доносится гитарный перебор и женский голос, поющий с толикой цыганщины.

Когда раздается звонок в дверь, Марат Былов из своей комнаты выскакивает отпереть. Он впускает трех парней с рюкзаком, но теперь без курток, без шлемов и очков, закрывающих лица.

Одновременно прерывается пение и в переднюю выг­лядывает Вероника Антоновна.

– Кто там, Марик?

– Ко мне, ты же видишь! – резковато бросает Марат.

Да, мать видит, и зрелище ей не нравится.

– Предложи молодым людям тапочки, – говорит она, скупо отозвавшись на их приветствие.

– Матушка, здесь не баня. Лучше не отвлекайся от своих дел. Пой, ласточка, пой!

Парни уже шмыгнули в комнату, Марат входит сле­дом, поворачивает ключ в замке и оглядывает всех троих, стоящих над рюкзаком, занимающим центр ковра. Это два Семена – Тутаев и Калмыков, которых для различе­ния зовут Семой и Сеней, – и Илья Колесников.

– Мотоцикл? – спрашивает Марат.

– Как договорились, – докладывает Илья.

– Что ж, тогда руку, Сема! Поздравляю!

– Сказано – сделано! – басит тот, отвечая на руко­пожатие.

– Сеня, с почином тебя! Благодарю и поздравляю!

– Тебе спасибо! Ты, можно сказать, и скроил и сшил.

– Илюша, с боевым крещением!

– Рад стараться… только б не попасться!

– Сядем, други. Расслабимся. Все позади!

За стеной вновь слышится гитарный проигрыш и возобновляется пение. Приятели рассаживаются. Чувству­ется, что все находятся под сильным влиянием Марата и смотрят на него снизу вверх – почти с обожанием.

– Сколько? – осведомляется он.

– Все, что было, – басит Сема.

– Не считаны еще. Прямо к тебе, – объясняет Сеня.

– По-моему, прилично взяли! Взвесь, как тянет!

Марата и самого гипнотизирует рюкзак, но он держит фасон и снисходительно улыбается нетерпению Ильи.

– Успеется. Поделитесь-ка ощущениями.

Семены переглядываются.

– Да ничего, – жмет плечами Сема.

– Столько готовились, что уж вроде так и надо, – вторит Сеня.

– Нет, у меня кишки ерзали, – признается Илья. – Только сейчас отпускает.

– Завидую… В жизни так не хватает этой остроты. Жаль, что меня не было с вами.

– Твое дело думать, Марат! На черную работу и нас хватит!

– Ты прав, Сеня, но мне жаль.

Все взгляды вновь обращаются к рюкзаку. Марат отки­дывает клапан, развязывает тесемку, запускает ладонь внутрь, помешивает там и извлекает несколько крупных купюр.

– Из-за пары-тройки таких бумажек люди каждый день трудятся, дрожат перед начальством… потеют. Бррр, противно думать! А вы пришли и взяли. Что может быть прекрасней? Ну дели, Сеня!

Того дважды просить не нужно.

– Кладу четыре доли. Проверять, не отходя от кассы.

– Клади пять долей, – говорит Марат.

Парни вопросительно оборачиваются.

– Страховой резерв! – Марат непререкаем. – Вдруг Илюша стукнет кого мотоциклом. Или Сема – кулаком. Худший вариант при нашей подготовке почти исключен. Но человек разумный ни от чего не зарекается. Должен быть общий фонд на адвоката, передачи и прочее.

Настроение компании от такой речи омрачается, но веский и спокойный тон Марата убеждает.

– Надеюсь, верите, что у меня как в сберкассе? – добавляет он.

В это все верят, и Сеня проворно раскладывает пять кучек прямо на ковре. Остальные следят алчными взо­рами. Сема с Ильей, не утерпев, сползают с кресел поближе, шевелят губами, беззвучно считая. Марат де­монстрирует железное хладнокровие, покуривает, лис­тает журнал. Наконец там, на ковре, дружно переводят дух. Марат подталкивает к ним ногой небольшой чемоданчик.

– Это будет сейф. – Он упивается моментом. – До­вольны? А месяц назад – смешно вспомнить! – два Се­мена мечтали обобрать какую-то старушку!

– Было дело…

Сеня сгребает одну из куч в чемодан, а другую несет Марату. Тот мизинцем небрежно выдвигает ящик стола.

– Сгружай сюда.

Парни начинают собирать деньги в пачки и возбуж­денно распихивать по карманам.

– Э, други, – останавливает Марат, – вы будете не­допустимо шуршать!

– А как же нести?

– Предусмотрено.

Хозяин снимает со шкафа три спортивные сумки, и добычу «затаривают».

– А теперь остыньте! – командует он. – И глаза при­тушите!

– Надо разрядиться, Марат!

– Обмыть! – поддерживает Илью Сема.

– Ко мне – в Малаховку! – зовет Илья. – Покувыр­каемся на свободе. На лужайке детский визг и тэ пэ.

– Хорошо, собираемся к семи. – Марат провожает гостей.

– Ты пока дома? – украдкой спрашивает Илья.

– А что?

Тот прижимает палец к губам и догоняет двух Семе­нов.

Марат торопится к письменному столу, выдвигает ящик и уже не прячет ликования.

Но опять не ко времени является Вероника Анто­новна.

– Я на минуту, Марик. Ой, как накурено! Войти страшно.

– Не входи…

– Ты даже не замечаешь – на мне новое концертное платье!

– Широкие слои пенсионеров будут сражены.

– Грубо, Марик!.. Когда-то сам бегал меня слушать!

– Э, матушка! «Отцвели уж давно хризантемы в саду». Когда-то ты меня и на гастроли таскала.

– Разве плохое было время? Тебя все обожали!.. Кста­ти, я хотела и насчет гастролей. Предлагают поездку на полтора месяца.

– Условия выгодные?

– Да, но…

– Разумеется, поезжай. Осень подойдет – мне надеть нечего.

– Как?! А кожаное пальто?

– Сносилось. Кроме того, я взял нужные мне книги, за которые еще не заплачено.

– Нет, это невозможно! Ты должен сократиться, Марат! Я мотаюсь из города в город… вся в мыле… Дыхания нет, голос не звучит, все ради тебя…

– Естественно. Даже лягушка заботится о своем по­томстве. Это животный инстинкт.

Вероника Антоновна глубоко уязвлена.

– Вся моя любовь… все переживания… труд – живот­ный инстинкт?.. И ни капли благодарности?

– Помилуй, за что? Я даю смысл твоей жизни. Для тебя нет ничего выше, чем кормить-поить и выводить меня в люди.

– Пора самому выходить в люди! Последний год ас­пирантуры, надо подумать о диссертации! А тут какие-то странные друзья…

– Друзья? Эти козявки?!

– Тогда зачем они? С твоим умом, духовными запро­сами?

– Нужны. Я их использую.

– Я очень боюсь, что…

– Опять боишься! Ты набита страхами, как кукла опил­ками! – прерывает Марат, и на сей раз невозмутимость изменяет ему. – По чьей милости я бросил альпинизм?! Только из-за тебя, помни! Только потому, что ты боялась! Там остались настоящие друзья… каких больше не будет! И ты смеешь попрекать меня знакомствами?! Я и со Стеллой разошелся из-за тебя! Такой тоже больше не будет!

– Чем я виновата перед Стеллой?! Отчего из-за меня?

– Оттого, что она принадлежала тому миру, который я потерял! Горы, вершины, чистый снег… Я все потерял!!!

Вероника Антоновна, потрясенная не свойственным сыну взрывом чувств, готова уже каяться и просить про­щения. Но объяснение прерывает звонок в дверь: вернул­ся Илья. Марат разом обретает невозмутимое спокой­ствие.

– Матушка, аккомпаниатор ждет. Иди. Все чудесно. У тебя, у меня. Платье эффектное, голос звучит. Спой «Хризантемы» и отдохни перед концертом. А я… может быть, схожу в магазин, положи там на сервант… лучше зелененькую.

Оставшись с Ильей, он молча ждет.

– Не стал при них… – начинает тот.

– Что-нибудь не так?

– Малый один видел нас на выходе из магазина. Я с ним работал в НИИ. Непонятно, откуда взялся! В пяти шагах из кустов вылез! Зараза!..

– Узнал тебя?

Илья разводит руками.

– Сделаем, чтобы молчал. Можешь узнать его адрес?

– И так знаю. Как-то оборудование вместе возили, заскочили по пути.


* * *

Барсуков с ребятами приближается к подъезду своего дома. С противоположной стороны улицы идет наперехват плечистый парень. Его провожает взглядом Марат, за спиной которого хоронится Илья.

– Товарищ Барсуков? – загораживает дорогу парень.

– Да.

– Давненько вас жду. Где пропадали?

– А в чем дело?

– Я спрашиваю, где ты был днем? – грубо напирает парень.

– У тещи в Селихове, – тоже грубеет Барсуков.

– Что-нибудь видел там интересное?

Барсуков впивается глазами в хамскую физиономию: неужели спрашивает о том самом?!

– Идите поиграйте, – подталкивает он от себя ребят.

Те охотно отбегают к кучке детворы поодаль.

– Видел или нет?

Барсуков с удовольствием врезал бы ему, да руки связаны.

– Ничего я не видел!

– Ничего не видел, ничего не знаешь. Правильно! – Парень бросает весьма выразительный взгляд в сторону ребят. – Своих детенышей беречь надо! Ни-че-го не ви­дел. Бывай здоров!


* * *

В помещении Селиховской милиции беседуют Нико­лаев, молодой замнач по розыску, и Томин.

– Территория наша на отшибе, – рассказывает Ни­колаев. – Недавно был поселок деревенского типа. Те­перь современные дома, жителей переселили, но люди все прежние. Начальник отделения каждой кошки родо­словную помнит. Из здешних никто не замешан.

– И сотрудницы магазина здешние?

– Коренные. Вся жизнь на виду. Вариант инсцениров­ки кражи мы отработали – стопроцентно отпадает. Есть тут и те, кто побывал в заключении. Проверили – они тоже ни при чем.

– Пошли смотреть на месте, – поднимается Томин.

…Они входят в полупустое кафе, Николаев указывает столик у окна, говорит негромко:

– Сидели здесь. Обед занимал двадцать – двадцать пять минут.

– И движения в магазине не заметили?

– Ни малейшего! А когда пусто – он просматривает­ся насквозь. Нужно, знаете, крепко отрепетировать, что­бы себя не обнаружить!

– Для репетиций надо было крутиться в торговых залах. Притом, что в поселке все свои…

– Нет, универмаг исключение: проезжие часто загля­дывают. В универмаге на посторонних внимания не обра­щают. Вот если в парикмахерской – до вечера будут гадать, кто такой…

Томин с Николаевым выходят, пересекают шоссе и огибают универмаг. Николаев звонит в служебную дверь. Томин заинтересовывается пролазом в кустах, раздвига­ет ветви.

– Укромная тропочка. Куда ведет?

– Эта?.. К жилым домам.

Дверь отворяется довольно осторожно.

– Я это, я, – сообщает Николаев. – Пуганые стали.

Пожилая женщина в рабочем халате впускает их в магазин.

– День добрый. Сами тогда запрете?

– Запру, конечно.

Женщина уходит внутрь.

– Вот здесь, – Николаев нащупывает какое-то мес­течко на дверной колоде, – зазубринка. Когда возились со взломом, видно, терлись коленом, оставили волокна тка­ни, похоже, джинсовой. А тут найдены окурки, – он очерчивает ботинком кружок на полу. – Стоял на стреме, следил в щель, прислушивался. Ну и дымил. Перчатка мешала, сунул ее – да мимо кармана. Валялась у стены. – Николаев живо изображает, как все происходило, и бро­сает на пол собственную перчатку для наглядности. – Все эти вещдоки мы направили сразу на Петровку, в НТО.

– Уверены, что относятся к делу?

– Да, товарищ подполковник. Есть основания: со­трудницы джинсов на работу не носят, никто не курит. К тому же уборщица перед обедом везде прошлась тряпкой, должна бы заметить.

– Ладно, поверю. Ведите дальше.

…Они осматривают торговый зал второго этажа.

Обычная мирная картина. Кто-то что-то примеряет. Кому-то заворачивают покупку. Несколько человек стоят в очереди.

– В ту субботу было в продаже на что польститься?

– Вполне. Конец месяца, завезли дефицит. Ничего из вещей не взяли.

– Так. Обратимся к записной книжке.

– Обнаружили – у кассы. Чтобы открыть дверь в ба­рьере, надо перегнуться. Я сам пробовал – авторучка из кармана выпала.

– Да?.. Ну здесь ясно. – В сопровождении своего спут­ника Томин направляется к выходу.

– О мотоцикле известно только, что это зеленый ИЖ с коляской, – говорит Николаев на улице. – А вот отку­да наши свидетели, – кивает на кучку людей у обочины шоссе. – Ждали автобуса. Обратили внимание, что трое вывернули от универмага на шоссе около полтретьего. Номер, говорят, областной, но ни буквы, ни цифры назвать не могут.

– Пытались их перехватить?

– Конечно! Сразу сообщили постам ГАИ. Но этот ИЖ как сквозь землю! Только вот там выбоину объезжал и вильнул колесом на обочину. Есть след протектора – узкая полоска сантиметров двадцать длиной.

– Что ж, раз начальство решило, дело мы заберем. Но попрошу составить такую схему: кто из местных где находился во время ограбления и кто кого видел в районе универмага.



– Опросить всех, кто вообще был на улице? – уточняет Николаев, и чувствуется, что не видит проку в подобной затее.

– Совершенно справедливо. Какой понадобится срок?

– Дня три-четыре.

– Вы здесь среди полей усвоили деревенский ритм. Двадцать четыре часа – максимум!


* * *

Ранним утром на автобазу пришел Томин.

– Вы кто такой, гражданин? – обращается к нему сурового вида мужчина.

– По службе. – Томин предъявляет удостоверение. – Мне нужен шофер Барсуков.

– Сделаем, – мужчина берет под козырек и пред­ставляется: – Старший диспетчер. Барсуков! – провозг­лашает он громовым голосом, вполне обходясь без мега­фона. – Барсуков!!

Издали слышится отклик, и мужчина указывает:

– Вон он.

Кивнув, Томин отходит, диспетчер смотрит вслед.

– Жалко парня, если что… – бормочет он. – Работя­щий, трезвый…

При разговоре с Томиным Барсуков держится спо­койно, но с упорством человека, считающего нужным во что бы то ни стало отвертеться.

– Я безвылазно сидел у тещи до пяти часов.

– А забывчивостью не страдаете? Как, Барсуков?

– Нет, не страдаю.

– Страдаете. Римма Гордеева, соседка вашей тещи, в двадцать минут третьего столкнулась с вами у булочной. Еще трое – чуть раньше, чуть позже – видели издали.

– Издали могли и ошибиться.

– Знают они и вас и двойняшек.

– Возможно, выводил ребят проветрить? Да, в самом деле, гуляли. Хорошая была погода.

– Ага, припомнили. Надеюсь, припомните и марш­рут прогулки?

– Бродили, где позеленей, без маршрутов. Какая раз­ница?

– Когда нет разницы, не спрашивают. Моя задача – выявить свидетелей. И похоже, вы единственный, кто мог видеть вблизи преступников или их мотоцикл.

– С чего вы взяли?

– Вот схема, прошу. – Томин придвигает Барсукову густо исчерченный лист. – Вас видели, когда вы с ребя­тами шли по направлению к шоссе. Затем вы свернули на тропинку и неизбежно должны были выйти к задам универмага. Причем как раз в то время, когда воры собирались удрать!

– Товарищ Томин, я отец-одиночка. У меня психоло­гия сдвинута: сфокусирован на ребятах. Что вокруг – не замечаю.

– Но вы не слепой. А для нас чрезвычайно ценна любая мелочь, которую вы могли приметить!

– У вас дети есть?

– Не выбрал времени обзавестись.

– Дам напрокат своих. Вы с ними пройдитесь. Один в лужу лезет, другой какую-то пакость в рот тащит. Меня вон люди видели, а я их нет!

– Не преувеличивайте. С Риммой Гордеевой вы по­здоровались.

– Машинально. Если б я даже вышел к задам универ­мага, я бы мог ни мотоцикла не заметить… ни этих самых… Но я не выходил. С середины тропинки мы повер­нули обратно.

Минутами Томин убежден, что Барсуков врет, мину­тами – сомневается. Но заставить его сказать больше средства нет.

Тройка заседает в кабинете Знаменского.

– Дело я прочел, – говорит Пал Палыч. – Материа­ла для версий маловато… Вопрос первый: кто наши противники?

– Грабители точно выбрали объект, – берет слово Томин. – Изучили обстановку. Заранее тренировались, это безусловно. От взлома двери до исчезновения уложились в восемнадцать – двадцать минут. Действовали четко и быстро.

– Добавь наглость, – замечает Кибрит. – Средь бела дня.

– Но наглость новичков или наглость людей опыт­ных? – постукивает Пал Палыч карандашом. – Несмот­ря на четкость, улики остались. Самоконтроль давал осечки.

– То есть ты скорей за наглых новичков? – подхваты­вает Томин. – В порядке возражения назову известного Сыча. Уж на что был матерый! На что умел заметать следы! А не он ли оставил нам электробритву с отпечат­ками пальцев? А в другой раз – чистый анекдот – соб­ственный служебный пропуск!

– Ладно, считаем равноправными обе версии. Что по твоему ведомству, Зина?

– Волокна действительно джинсовые. Найдете брю­ки – попробуем идентифицировать. Про записную книж­ку вы знаете: отпечатков, пригодных для нас, нет.

– Все-таки удивительно, слушай, – ворчит Томин.

– Шурик, фактура обложки на редкость зернистая. И странички столько листались, что везде многократные наслоения.

– А окурки хоть удачные? – спрашивает Пал Палыч.

– Окурки целенькие, не затоптаны и, главное, не сигаретные – «Беломор». Мундштуки характерно замяты, отчетливый прикус.

– Еще у тебя перчатка.

– Тоже в работе. Возможно, и сообщит что-нибудь.

– Ты смотри! – апеллирует Томин к Пал Палычу. – То взахлеб рассказывала, что и как делается, а то загово­рила сухо и дипломатично!

– Просто я робею. Вы теперь оба по особо важным, оба подполковники…

– Перчатка не перспективная, что ли? – догадывает­ся Пал Палыч.

– Не знаю, – уклончиво отвечает Кибрит.

– Зинаида! – изумляется Томин. – Тебе брошена перчатка, как вызов на дуэль. Неужто спасуешь?

– А тебе – записная книжка. От нее более прямой путь к владельцу!

– Как бы не так!

Томин вынимает из конверта потрепанную записную книжку, раскрывает и показывает Кибрит.

– «ПК. № 18, 15, римское пять», – читает она вслух. – «ПЛ. № 19, 2 дек.». «К-45. Бент.», в скобках «англ.». Профессиональные сокращения?

– Кого я только не пытал! – восклицает Томин. – Радисты, электронщики, телефонисты, водопроводчи­ки – все отказываются! «Зел. вел. на № 8», «Привет, оч. хор., 20 штук», – цитирует он наизусть. – Прелестные тексты для бессонницы!

Пал Палыч забирает книжку:

– Спокойно! Кроме абракадабры, тут есть телефоны и адреса. Адреса по всей средней полосе. Это тебе что – не зацепки?

– По адресам я послал запросы – что за люди. Четы­ре ответа пришло. Преступные связи исключены, уголов­ных происшествий с адресатами не было.

– Ну а телефоны? Номера городские, номера област­ные. Что ты предпринял?

– Поселковая милиция, Паша, в лепешку расшиб­лась по поводу телефонов. У всех абонентов ни единого общего знакомого!

– Ты и успокоился? Меня это решительно не устраи­вает. Владельцами телефонов будем заниматься! А тебе, Зина, будет дополнительное задание – определить, все ли записи в книжке сделаны одной рукой. Мне кажется, почерки разные. И еще меня не устраивает, что исчез мотоцикл, – снова оборачивается он к Томину. – Жаль, упущено время. Но зеленых «ижей» с коляской не бесчис­ленное множество в области. Надо искать. И надежней, если б ты самолично!


* * *

У Марата Былова собралась компания мотоциклистов. Сеня потешается над Ильей:

– Диван, понимаешь, купил во-от такой, от сегодня до завтра! И три кресла – слонам сидеть. Плюхнешься – утонешь.

– Ага! – вставляет Сема.

– У Илюши уже, понимаешь, не дача, а прямо родо­вой замок!

– Ладно, ладно! – отмахивается тот.

– Еще шкаф. Вроде гаража, – басит Сема.

– Даю слово, Марат, гараж красного дерева! Дверцы, как ворота! Мы с Семой взяли и мелом на одной створке понимаешь, «М», а на другой «Ж». Ух, он обиделся!

– Старинного шкафа не видали! Голоштанники! А я – пока предки не угробились, – я, знаете, как жил? Как какой-нибудь…

Он затрудняется подыскать достойное сравнение, и Сема подсказывает:

– Барон.

– Один галстук в Москве, другой в Петербурге, – лениво подпускает шпильку Марат.

– Не веришь?! Знаешь, сколько я всего распродал? Книги, ковры… – и с благоговейным придыханием: – Секретер в стиле «буль», сплошь инкрустации!

– Секретер сделал буль-буль-буль! – гогочут оба Се­мена.

Илья пожимает плечами: что с них возьмешь.

– Ты эти две недели не появлялся в своей бане? – спрашивает его Марат.

– Чего не хватало – теперь-то!

– А бывшие клиенты еще помнят, как ты шустрил: «Вас веничком обслужить?», «За пивком сбегать не при­кажете?»

Илья кривится от лакейских воспоминаний.

– Вообрази, что такой гражданин, попарившись без твоего сервиса, нежданно увидит, как ты гарнитуры ску­паешь. Поменьше пыли, Илюша, поменьше звону!

– Один я, что ли? Сема отхватил золотой перстень в полпуда весом!

– Кто подумает, что золотой? Я говорю – позолочен­ный. – Сема со счастливой улыбкой любуется перстнем.

– Вообще монеты утекают. Свистят между пальцев! – печалится Сеня.

Вздыхает и Илья:

– Брали – казалось, гора. Прям крылья выросли! По­делили – уже не то. А на сегодня вообще… Эхма, какой был рюкзачок!

– Рюкзачок на антресолях лежит, – небрежно роняет Марат. – Достать нетрудно.

На минуту воцаряется молчание, приправленное страхом.

– Или идите работать. Либо – либо.

– Нет уж, баста! – выражает общее мнение Сема.

– Есть один универмаг, – задумчиво говорит Сеня. – Тоже до того удачно стоит!..

– Нет! – обрывает Марат. – Повторяться не будем!.. Это скучно, – рисуется он. – Я, други, лишусь главного удовольствия на белом свете – придумывать блестящие преступления!


* * *

Томин в форме и офицер ГАИ останавливаются перед воротами деревенского дома.

– Хозяева! Дегтяревы! – стучит офицер в калитку. – Есть кто?

– Иду-у! – появляется немолодая приветливая жен­щина в платье с закатанными рукавами. – Вечер добрый! Какая до нас нужда?

– РайГАИ, – представляется офицер. – Надо по­смотреть мотоцикл. Владелец дома?

– Вася-то? – говорит женщина, отпирая калитку. – Уж второй месяц в командировке, в Тюмень послали.

– Без него кто-нибудь пользовался мотоциклом? – спрашивает Томин.

– Никто. Стоит себе.

– Это точно?

– А кому? Младший мой на флоте, еще год службы. А старик и на работу пешком и с работы пешком. Счита­ет – полезней…

Томин, но уже с другим офицером ГАИ взбирается по крутой и неровной тропе.

– Как только он здесь ездит!

– Вдовенко, товарищ подполковник, не он, а она, – улыбается офицер. – Кстати, призер мотогонок по пере­сеченной местности. Для нее этот косогор – пустяк!

Вдовенко они застают возле «ижа» в полной спортив­ной экипировке.

– С добрым утром!

– Ой! – девушка снимает шлем. – Еще чуть-чуть – и укатила бы на работу. Я где-то что-то?..

– Надеюсь, нет, – успокаивает Томин. – Где были вы и мотоцикл в субботу, двадцать восьмого числа?

– Уф! – смеется девушка. – Чистое алиби! Подружку замуж выдавала. Ехала впереди свадебной машины вроде эскорта – в цветах и лентах!

– Координаты подружки, извините, обязан запи­сать. – Томин вынимает блокнот.

Третий владелец проверяемых мотоциклов, хоть и живет на селе, вид имеет столичный. Молод, любезен, уверен в себе.

– Двадцать восьмого? – переспрашивает он. – Ска­жу. По графику дежурил другой врач. Но с утра меня тоже вызвали на ферму – ЧП… Думаю, наши ветеринарные нюансы ГАИ не интересуют?

– Ветеринарные – нет, – подтверждает офицер ГАИ.

– А вернулись с фермы? – спрашивает Томин.

– К ночи.

– Пока вы были заняты, кто-нибудь мог позаимство­вать мотоцикл – на время?

– Ни в коем случае! Пойдемте, покажу замок.


* * *

Большая комната, нечто вроде приемной; в ней То­мин и около двадцати мужчин и женщин разного возрас­та. Появляется Знаменский, здоровается. – Четверых нет, – сообщает Томин.

– Придется с ними беседовать отдельно. – Пал Палыч обращается к собравшимся: – Товарищи, приносим извинения за то, что вас вызвали. Но разыскивается человек, в записной книжке которого значатся номера ваших телефонов.

В комнате возникает говорок.

– Да-да, знаем, вас уже беспокоили. И все же рассчи­тываем на помощь… Нет ли у кого родственников и знакомых в районе Селихова?

На его призыв реагируют пожилой, интеллигентной наружности мужчина и старушка в платочке, явно из сельских жителей.

…Пропуская вперед интеллигентного мужчину, Пал Палыч входит в свой кабинет со словами:

– Да, взяли выручку за половину субботнего дня… Итак, мы имеем два совпадения: ваш телефон в книжке преступника и знакомые – в самом Селихове?

– Рядом. Гм… Я определенно угодил в переплет.

Знаменский достает бланк.

– Давайте официально: фамилия, имя, отчество?

– Никитин Николай Митрофаныч.

– Должность, место работы?

– Да собственно… я академик.

Авторучка Пал Палыча замирает.

– Ну обыкновенный академик. Не случалось допра­шивать нашего брата?

– Нет, Николай Митрофаныч. Простите великодуш­но, что казенной повесткой… Оторвали от дела…

– Небольшая отлучка науку не погубит. Валяйте, доп­рашивайте с пристрастием! Только телефона своего я уж давно никому не даю, этим ведает секретарша.

– Вот фотокопия странички. Вы почему-то на букву «Ц».

– А-а, телефон дачный… Н. М. Никитин… нет, Ники­тина – тут закорючка на конце. Нина Митрофановна Никитина. И почерк определенно ее.

– Номер-то зарегистрирован на вас… Значит, ваша сестра?

– Да. И полагаю, логичней обратиться к ней.

– Безусловно, Николай Митрофаныч! Мы так и сде­лаем. Еще раз: извините.

– Подвиньте мне аппарат, – прерывает Никитин. – Экий вы церемонный молодой человек! – Он энергично крутит диск, набирая номер.

Окончив разговор, академик кладет трубку:

– Основное вы, наверно, уловили?

– Да, «Ц» означает цветы! – Пал Палыч взбудоражен открытием. – Это может дать совершенно новый толчок!

– Однако сестра не может указать никого конкретно.

– Я понял. Но произошло это именно на выставке цветов?

– Да. Она участвовала с астрами собственной селек­ции и раздавала семена. Причем с условием сообщить что-то насчет сортовых признаков. Отсюда номер телефо­на, которым Нина снабжала людей…

А старушка в платочке плотно сидит напротив Томина и так и сыплет:

– Еще пиши: две племянницы, Таисья и Шура. У Таисьи муж Евгений, а у сестры его, стало быть у Еле­ны, – две дочери, старшая, пиши, в Краснодоне…

– Секундочку, Татьяна Егоровна!

– Ну?

– Больно велика у вас родня. В Селихове-то кто из них проживает?

– А сватья моя, восемьдесят лет стукнуло.

На столе у Томина звонит телефон.

– Да, Паша… Да ну?! Прелестно, беру на вооруже­ние! – Хлопнув трубку на рычаг, он – весь ожидание – подается вперед и спрашивает: – Татьяна Егоровна, вы цветы разводите?

– Цветов не вожу, с огородом трудов хватает. Овощ я вожу огородную, смолоду рука на землю легкая. Особо петрушка у меня знаменитая. Толстая, сахарная, кто са­жает – не нахвалится!

– И к вам обращаются за семенами?

– А то как же! Ведь не петрушка – княгиня!

Со всеми остальными вызванными беседуют другие сотрудники.

В кабинете, куда входит Знаменский, молодой лейте­нант порывается встать, Пал Палыч его удерживает.

– Пароль «Цветы» срабатывает, товарищ подполков­ник. – Он подает заполненный лист, который Пал Па­лыч быстро просматривает.

– Замечательно! – Он присаживается против жен­щины, с которой здесь разговаривают. – Попробуйте расшифровать еще что-нибудь. Вот хотя бы: «К-45. Бент. англ.».

– Бентамки это английские. Куры изумительной кра­соты! Сама мечтаю завести.

Разрешаются и прочие загадки записной книжки.

– «Зел. вел. на № 8», – зачитывает пенсионного воз­раста мужчина и поднимает глаза на Томина. – Я думаю, «Зеленый великан» – сорт парниковых огурцов. А на номер восемь… вероятно, обмен на что-то, любители часто обмениваются.

– Огурец?! – крутит головой Томин. – А я-то мучил­ся! Ну а если я вам скажу: «Привет, оч. хор., 20 штук»?

– Беру немедленно.

– Берете?

– Еще бы! «Привет» – это сказочный крыжовник!

– Ну, спасибо! Сегодня наконец усну спокойно.


* * *

Знаменский и Томин устроились подкрепиться в од­ном из буфетов Управления.

– Вот намешано в человеке: любитель растений и взломщик касс…

– И что? Один пропьет-прогуляет, а он вложит в дело. Новую теплицу построит. К Восьмому марта вырас­тит миллион алых роз. Хозяйственный такой негодяй.

Пал Палыч не откликается.

– Зинаида! – машет Томин.

Кибрит присоединяется к ним со своим подносом.

– Дела? Настроение? – оглядывает она друзей. – Об окурках заключение готово. Все три оставлены одним человеком. И есть маленькая новость о вашей перчатке.

– Ну-ну? – сразу оживляется Пал Палыч.

– На внутренней поверхности полно микроскопичес­ких следов разных красок – клеевых, масляных и прочих. Специально исследовали время их образования: пример­но год назад.

– То есть… он маляр?

– Скорей всего, да.

– Итак, двое: садовод и маляр, – удовлетворенно говорит Томин.

– Напоминаю, оба скрылись с места преступления на мотоцикле. Ищешь мотоцикл?

– Уже сорок три штуки на моем счету, Паша. И сорок три хороших человека, которых не в чем заподозрить! Если б хоть Зинаида помогла…

– Чем, Шурик? У меня лишь краешек протектора. Судя по рисунку, шины старого образца, давно не ме­нялись…


* * *

Марат Былов и Илья бок о бок шагают по улице. Марат наставляет:

– Ты случайно гуляешь мимо научно-исследователь­ского института, где раньше работал. Попадется знако­мый – что?

– Поздороваюсь?

– Умница. И не забудь обрадоваться встрече.

Илья преданно кивает.

На противоположной стороне улицы высится солид­ное здание учрежденческого типа.

– Видишь, на первом этаже три окна с решетками?.. Это касса, – говорит Илья вполголоса.

– Вижу, только пальцем не тычь.

Илья от соблазна сует руки в карманы.

– Рядом парадный вход, – продолжает он.

Марат останавливается и закуривает, искоса рассмат­ривая помпезные двустворчатые двери.

– Неужели не заделан наглухо?

– Им сроду не пользовались. И ворота во двор… вбили три гвоздя и думать забыли. Пара пустяков отогнуть.



– Сколько на белом свете глупости, Илюша! – вос­хищается Марат. – Сколько глупости! Я готов поверить в три гвоздя.

– Если точно, то четыре. Снаружи войти – не вой­дешь. Но оттуда выйти – запросто.

– А это главное – быстро выйти. На боковую улицу. Четыре гвоздя!.. При условии, что ты верно сосчитал.

– Трогал даже. Когда меня за зарплатой посылали.

– Кто посылал?

– Да там так: в день получки от каждого отдела идет представитель. Он за всех получает и сам раздает. Чтобы не толпиться.

– Пошли назад. И как она протекает – эта финансо­вая акция?

– Приходишь к двум часам. Очереди никакой, у кас­сирши все готово. Заберешь конверт с деньгами, распи­шешься и топай. Марат… Ты правда надеешься взять?

– Идея меня вдохновляет. А тут не опилки, – он касается лба.

– Эхма! Если б взять, так это… прикинуть страшно, сколько… – захлебывается в волнении Илья. – Докто­ров, кандидатов штук двести… и остальные, может, тыся­ча человек… И у всех оклады…

– Тысяча двести человек вкалывают полмесяца – две­надцать рабочих дней. Двенадцать умножаем на восемь часов, – бормочет Марат, – это девяносто шесть часов. И на тысячу двести… это сто тринадцать тысяч двести человекочасов.

Илья слушает раскрыв рот.

– Вы возьмете кассу втроем за двадцать минут – это примерно ноль девять человекочаса. И во сколько ж раз вы окажетесь умней докторов-кандидатов? Сейчас по­считаем… Округленно – в тридцать семь тысяч семьсот шестьдесят раз!

– Потряска! – Неизвестно, что потрясает Илью: сама цифра или легкость, с которой без клочка бумаги проде­ланы вычисления.

– Помнится, ты возил на территорию оборудова­ние? – Илья кивает. – Машины проверяют?

– На выезде.

– На въезде – нет?

– Ввози, что хочешь! Была бы институтская машина.

– Слава, слава дуракам! Въехать через ворота, а выйти здесь! – Они как раз проходят мимо парадного подъезда.

– Но въехать-то…

– Зачем же я расспрашивал об этом шофере с деть­ми, как думаешь?

– Марат, ты гений!

– Не исключено.


* * *

– Паша, ты в этом году хоть раз плавал? – вопрошает Томин, входя к Пал Палычу в приподнятом настроении.

– Довольно регулярно.

– Да не в бассейне – в реке!

– А ты?

– Сегодня, с утра пораньше. Травка на берегу, перна­тые поют, и девушки загорают… Райские кущи!

– Если купался – так с уловом?

– Ох, как грамотно покупался!.. Предлагаю задержать В. И. Подкидина, тридцати четырех лет, ранее судимого.

– А что мы имеем против В. И. Подкидина?

– А вот слушай. Поехал я под Звенигород к инженеру Макарову. – Томин вынимает пресловутую записную книжку и раскрывает на закладке. – Он тогда по вызову не явился – сидит в отпуску на садовом участке. Телефон свой записал сюда сам, с нашим «садоводом» общался на почве какой-то безусой земляники. Подкидин – брига­дир-строитель, занимается отделочными работами. Так что за другом-маляром дело не станет. С участковым я в темпе созвонился, он в темпе прощупал квартирных соседей. Описывают Подкидина в самых мерзких тонах. Одно, говорят, спасенье, что увлекается сельским хозяй­ством и летом пропадает в деревне у родителей. Давай его изымать из оборота, а? Пока тихонько, чтобы дружки не запаниковали. Медлить нечего.

– Да, пожалуй…

– Опять в сомнениях? Купаться надо, Паша, купаться!


* * *

На сквере рядом со сказочными избушками и прочи­ми подобными атрибутами в песочнице весело возятся оба маленьких Барсукова. Сам он, сидя на скамейке, слушает по транзистору репортаж о футбольном матче. Марат следит за Барсуковым, выжидая удобного момента для знакомства. Взглянув на часы, подходит.

– По-прежнему три – два? – азартно спрашивает он. – Минуты полторы до конца?

Барсуков кивает. Марат присаживается рядом, оба поглощены событиями на стадионе. Но вот раздается рев болельщиков – матч окончен. Барсуков выключает при­емник, и они с Маратом обмениваются обычными в таких случаях фразами.

Тут плаксики, надумав что-то новое, приносят и складывают к ногам отца ведерки и лопатки.

– Пап, мы на горку!

– Валяйте.

– Неотразимая пара! – говорит Марат. – Люблю ребенков, а своих нет.

– Отчего? – без особого интереса спрашивает Бар­суков.

– Не женат. То есть был, но… жестокая это проблема… А почему они не в детском саду?

– То и дело простужаются. Отведу завтра.

– Простуда – бич городских детей. Единственное ра­дикальное средство – несколько сезонов подряд на юге.

– У всех свои рецепты.

– Нет-нет!.. Простите, как вас зовут?

– Алексей. Леша.

– Марат.

Он протягивает руку, и Барсуков отвечает тем же.

– Поверьте, Леша, юг – это спасение. Меня самого только тем на ноги и поставили. Во младенчестве был довольно хилым существом. Не похоже?

– Да, теперь не скажешь.

– Сначала гланды, потом бронхи, потом легочные явления.

Марат напал на безошибочную тему: Барсуков обес­покоился, затосковал.

– Я готов ради них в лепешку, – говорит он. – Но несколько сезонов…

– Леша, если упустите сейчас, то на всю жизнь угне­тенное дыхание, серьезный спорт недоступен. А ведь растут будущие мужчины!

– Несколько сезонов на юге я не осилю. Организаци­онно, материально, всяко, – хмуро говорит Барсуков.

– Вы считаете мое поведение навязчивым?

– Да нет, ни к чему не обязывающий разговор.

– Не совсем так, Леша. Я действительно могу вам помочь!


* * *

Подкидин беззаботно идет по улице, и все вокруг вызывает его доброжелательный интерес. Повернув за угол, он сталкивается с Томиным. Порой случается, что наткнувшиеся друг на друга пешеходы не могут сразу разойтись, вместе делая шаг то в одну сторону, то в другую. Внешне и Томин с Подкидиным без толку топ­чутся у края тротуара, но к этому добавляется короткий тихий диалог:

– Подкидин?

– И что?

– Уголовный розыск. Вы нам нужны. Садитесь в ма­шину!

Машина без опознавательных милицейских знаков уже притормозила около них, и задняя дверца приглаша­юще распахнута.

И еще один человек, оказавшийся за спиной у отшат­нувшегося Подкидина, говорит ему в затылок:

– Спокойно, Подкидин, без глупостей.

Обмякший, посеревший, садится он в машину. Че­ловек, стоявший сзади, садится рядом с ним, Томин впереди. Машина отъезжает, не привлекая ничьего вни­мания.

В кабинете Знаменского – Подкидин, Томин, у две­ри – помощник инспектора и понятые.

– Подпишите протокол задержания.

– Ничего не подписываю! – Подкидина трясет как в лихорадке.

Томин вносит соответствующую пометку в протокол, отпуская понятых, засвидетельствовавших отказ.

– Сейчас придет хозяин кабинета, следователь по особо важным делам. Он задаст вопросы, которые его интересуют.

– По особо важным?! Да за мной никаких дел, не то что важных! Вот встану и уйду! Стрелять, что ли, буде­те? – Он и впрямь встает и делает движение к выходу.

Страж у двери преграждает ему путь.

– Плохо начинаете, Подкидин, – предупреждает Томин. – Себе во вред. Вы ведь задержаны как подозре­ваемый.

– По-до-зре-ва-емый! В чем же, хотел бы я знать! – Подкидин возвращается и стоит лицом к лицу с То­миным.

– Я сказал: кража. Подробней объяснит следователь.

– Понятно… Нашли меченого… Эти штуки и фокусы я знаю! Я вам не помощник на себя дело шить! Все! Рта не открою, слова не скажу! – Он опускается на место, вынимает пачку «Беломора», щелкает зажигалкой.

Пал Палыч молча проходит и садится за стол, запол­няет бланк допроса. Произносит, как положено:

– Я, следователь Знаменский… такого-то числа в поме­щении следственного управления допросил… Как вас зовут?

– Никак не зовут, – говорит Подкидин, пуская дым в потолок. – Показаний не даю, объяснений не даю. Будьте счастливы своими подозрениями… Это я выража­юсь культурно, на русский язык сами переведете.

– У вас нет оснований принимать в штыки следова­теля, – изумляется Пал Палыч.

– Можете записать в протокольчик, что я вас… обо­жаю! – Это звучит не лучше, чем оскорбление.

– В подобном стиле намерены разговаривать и даль­ше? – холодно, но с любопытством наблюдает его Пал Палыч.

Подкидин молчит.

– Если вы отказываетесь защищаться от наших подо­зрений… – Пал Палыч делает выжидательную паузу, но, не дождавшись ни слова, договаривает: – тогда нам оста­ется вас изобличать.

– Дав-вай-те! Изобличайте! Горю нетерпением!

Что испытывает Подкидин на самом деле, выкрики­вая эти рваные фразы, неведомо, но выглядит он донель­зя развязно и нагло.


* * *

Вероника Антоновна Былова в волнении ведет крайне важный для нее разговор с бывшей женой сына.

– Да, – горячо говорит Вероника Антоновна, – да, я боялась гор! Какая мать не боялась бы, Стелла? Особенно после той трагедии. Колю и Дашеньку Апрелеву я любила как родных. Такие были чистые, счастливые! Помнишь, как Дашенька чудесно смеялась?

– Помню, – с едкой горечью произносит Стелла. – А Коля был хирург божией милостью. Он мог бы спасти сотни людей.

– Да, смерть не выбирает. Невыносимо знать, что Коля с Дашенькой погибли!.. А Марик был рядом, его чудом миновало! Я до сих пор боюсь, что он не устоит и опять пойдет «покорять вершины»!

– Не бойтесь, не пойдет, – с презрением к Марату произносит Стелла.

– Но ты же ходишь?

– Я – да.

– Стелла, – приближается Вероника Антоновна к главному, – он винит меня в том, что вы разошлись!

– Вас? К вам я не имею претензий, – бесстрастно возражает Стелла.

– Но если все-таки я была неправа перед тобой… в чем-то… то по неведению, по недомыслию…

Сказано столь искренне, что Стелла смягчается.

– Вероника Антоновна, разве мы когда вздорили? Зачем этот покаянный тон? Со мной вы были ласковы и терпеливы. Я же не умела простых вещей. Норовила все состряпать из консервов и крупы. Словом, не пода­рок в дом.

– О, ты очень скоро научилась, дружочек!

– Положим, не скоро, но научили меня вы. Как-то ухитрились между гастролями.

Подобие прежней близости объединяет женщин, и Вероника Антоновна приободряется.

– Знаешь, даже когда ты замороженная, как ледник, я могу с тобой разговаривать… Стоит заговорить с Мариком – и сразу… глупею, что ли? Чувствую, что надо бы иначе, но слова пропадают, мысли пропадают.

Стелла понемногу отворачивает от нее вновь камене­ющее лицо.

– Послушай, недавно он вдруг… ты ведь знаешь, как он владеет собой, а тут – больно вспомнить – вдруг с такой горечью о вашем разрыве… С таким сожалением! Стелла, он любит тебя! У него нет другой, и ты не замужем. Вернись к нам, Стелла!

Та ожидала чего угодно, только не призыва в лоно семьи. Однако недоумение ее проступает словно из-под слоя льда.

– Марата я вычеркнула из жизни.

– Но ты же пришла… я попросила – и ты пришла!

– Атавизм: реакция на крик из-под трамвая. Кида­ешься, хотя известно, что нужна реанимация.

– Это… случайное сравнение?.. Кому нужна реанима­ция? Марику?

– Не суть важно.

– Не уклоняйся. Ты всегда козыряла прямотой. Я хочу откровенности! Марику – реанимация? Почему? Он не умирает! Что ты думаешь о Марике? – Вероника Анто­новна повышает и повышает голос и даже ногой напос­ледок топает. И у Стеллы вырывается:

– Марат – это лопнувший супермен. Его уже нет, не существует!

– Бог мой, опомнись! Нет, в тебе просто говорит оскорбленная женщина. Как это он не существует?! Не знаю, из-за чего вы разошлись, у тебя характер ой-ой, а может, и Марик поступил неладно, допускаю, но нельзя же хоронить заживо! Он яркий, гордый, одаренный чело­век, у него блестящее будущее! Бывает эгоистичен, со­гласна, но в корне – хороший! Одно то, что ради моего покоя пожертвовал альпинизмом и всеми друзьями…

– Пожертвовал ради вас? Забавно!

– Забавно? Стыдись!

Помолчав, Стелла унимает раздражение:

– Простите, Вероника Антоновна! Зря я, не обра­щайте внимания.

– Твои слова… Понятно, что сгоряча, но он действи­тельно какой-то опустошенный. Нерадостный. Бедный мой мальчик!.. Что мне делать, Стелла? Посоветуй что-нибудь, ты умная!

– Мне нечего советовать.

– Тогда хоть расскажи попросту, без реанимаций, что у вас произошло? Почему он изменился?

– Не могу…

– Что же, тогда извини, что побеспокоила! – С нео­стывшей обидой Вероника Антоновна провожает Стеллу к двери в прихожую и видит входящих в квартиру Марата и Барсукова.

Встреча со Стеллой – неожиданная и болезненно неприятная для Марата.

– Добрый вечер, – бормочет он и скрывается в своей комнате.

Приотставший Барсуков засмотрелся на Стеллу и, заметив, что она потянулась к вешалке за курткой, бро­сается помочь.

– Разрешите?

– Благодарю.

Только всего и сказано, но вот уже Стелла коротко простилась с хозяйкой, вот хлопнула за ней дверь, а Барсуков все стоит в передней, и лишь окрик Марата сдвигает его с места.

– Марат, кто она? – первым делом интересуется Барсуков.

Марат смотрит в пространство.

– Это к матери… Так на чем мы остановились?

Оба не сразу могут вспомнить, потому что думают о Стелле – каждый свое.

– Кажется, по поводу прежней работы… инженер-испытатель…

– Да, – кивает Барсуков. – Гонял тяжеловозы, но­вые модели. Автодром, пробеги через полстраны, разные дороги. Мне нравилось. И деньги другие… Из-за плаксиков бросил. Пока устроился простым шофером – только бы рядом с домом.

– А случались опасности, риск?

– Когда участвовал в ралли, то… – Он улыбается воспоминанию: – «И какой же русский не любит быст­рой езды!..»

– …как сказал Николай Васильевич Гоголь. Певец тройки, на которой катался господин Чичиков… Насчет ребят, Леша, я закинул удочку. Поворошил старые связи в курортном управлении. На словах твердо обещали. Соби­рай справки и ходатайства.

– Ох, если б выгорело!.. – И внезапно: – Марат, она тоже певица?

Марат дергается.

– Почем я знаю!


* * *

Несколько человек сидят на стульях поодаль друг от друга. Подкидин в их числе.

– Вы утверждаете, что это не ваша? – говорит ему Томин, показывая записную книжку.

– Не моя.

Томин выглядывает в коридор.

– Прошу!

Входит проводник со служебно-розыскной собакой.

Подкидин меняется в лице.

– На столе лежит записная книжка, – объясняет за­дание Томин. – Собака должна определить владельца.

Проводник дает овчарке понюхать книжку и командует:

– След!

Собака методично обнюхивает всех, начиная с Томина. Напротив Подкидина садится и лает.

Тот вжимается в спинку стула.

– Цыц, паскуда! – кривится Подкидин.

Собака снова лает.

– Ну моя она, моя, моя!.. – кричит он тогда, словно признаваясь персонально овчарке…


* * *

– Считаешь, псина отобьет у тебя хлеб? – шутливо спрашивает Пал Палыч у Кибрит.

– Собачье опознание экспертизу не заменит.

– Экспертизу, Зиночка, ничто не заменит! Изымем образцы почерка Подкидина и отдадим тебе в белы руки. Саше просто не терпелось поскорей переломить его на­строение.

– Повернись-ка, нитка прилипла. – Она снимает с пиджака Знаменского нитку, скатав ее в комочек, хочет кинуть в пепельницу, но приостанавливается. – Кто это курил?

– Подкидин.

Она садится, придвигает пепельницу и рассматривает два окурка.

– Любопытно… тоже «Беломор». Даже очень любопыт­но, Пал Палыч! Где наше заключение по окуркам?

Пал Палыч раскрывает папку с делом. Кибрит прогля­дывает текст, сверяясь глазами с тем, что видит в пепель­нице.

– Дай что-нибудь… хоть карандаш. – Она поворачи­вает окурки так и эдак. – Я же чувствую – знакомый прикус! Щербинка на зубе… вон она, отпечаталась точно так же.

– Не может быть!

– Почему? Советую направить к нам в НТО. Думаю, у тебя будет одним доказательством больше.

Пал Палыч отнюдь не проявляет энтузиазма.

– Больше не значит лучше.

Смысл афоризма Кибрит не успевает выяснить, так как Томин вводит Подкидина и торжествующе подмиги­вает из-за его спины. Да результаты понятны и без того: Подкидин валится на стул, как человек отчаявшийся и обреченный.

– Зина, если можешь, погоди, не исчезай, – говорит Знаменский и оборачивается к Подкидину: – И стоило напрасно отпираться, Подкидин?

Подкидин молчит.

– Не хотите сказать, при каких обстоятельствах поте­ряли книжку?

– Не терял я… не должен был… берег…

– Пал Палыч, можно вопрос? – говорит Томин.

– Пожалуйста.

Томин берет со стола конверт, вынимает из него кожаную перчатку.

– Вот еще кто-то тоже потерял. Не ваш приятель-маляр?

Подкидин вытаращивается на перчатку.

– Ччертовщина! И она у вас?

– Угу. Чья это?

– Моя!

Томин озадаченно поднимает брови, Знаменский хму­рится.

– А не приятеля? – осторожно спрашивает он.

– Какого еще приятеля? Моя и есть.

– Не торопитесь, Подкидин.

– Говорю «не мое» – не верите. Теперь говорю «мое» – опять не верите. Что я, свою перчатку не знаю? Моя и есть.

– Где могли обронить?

– Понятия не имею… А где нашли?

Томин подсаживается поближе.

– Разреши! – просит он, и Пал Палыч уступает ему следующие вопросы, пристально наблюдая за реакцией Подкидина.

– Ваша, значит? А левая цела?

– Выкинул.

– Выкинули… Так вот, правую нашли на месте пре­ступления. Кто-то, представьте себе, обворовал мага­зин! – И без паузы: – Где вы были двадцать восьмого прошлого месяца, в субботу?.. Отвечайте на вопрос! – добивается Томин. – Где были в субботу днем?

Подкидин загнанно озирается и почему-то начинает сбивчиво рассказывать Кибрит:

– Непричастен я… вот что хотите! Надо сообразить, где был двадцать восьмого… двадцать восьмого… – Но продолжает о другом: – Перчатка у меня пропала недели три уже… нет, четыре. И книжка примерно. Хватился про рассаду звонить – нету! Всю комнату перерыл, даже мебель двигал… Выходит, все улики против меня?..

– Я прерываю допрос, – говорит Пал Палыч Томину.

Тот протестующе вскидывается, но – что подела­ешь – подчиняется.

– Пойдемте, – кладет Томин руку на опущенное пле­чо задержанного.

После их ухода Знаменский шагает по кабинету в раздумье.

– Пал Палыч, ты меня сбил с толку, – признается Кибрит.

– Я сам, Зиночка, сбит с толку! Концы с концами не сходятся!

Томин возвращается один.

– Так и что? – произносит он с порога.

– Что-то не так, Саша. Прибило нас течением не к тому берегу.

– Если можно, без аллегорий.

– Да ведь сам понимаешь!

– Нет, не понимаю!

– Пока он отказывался, я подозревал. А признал, что улики против него, – и подозрения мои рассыпались!

– Ты хочешь зачеркнуть все сделанное? Такой клубок распутали, вагон работы – и кошке под хвост?!

– Да, под хвост! А работа только начинается!

– Шурик, Пал Палыч! Без драки, пожалуйста!.. Я тоже не понимаю, – смотрит Кибрит на Знаменского, – почему «больше не значит лучше»?

– Даже афоризм припас! – фыркает Томин.

– Зина, у тебя за другими делами вылетело из головы. Один был у двери. Он оставил окурки и перчатку. Но книжку-то нашли на втором этаже! Около кассы!

– Однако не обязательно это были разные люди. До­пустим, в шайке друг другу не доверяют. Приемлешь такую смелую мысль?

– Приемлю.

– Тот, кто на стреме, нервничает, как бы не утаили от него часть добычи.

– Ну?

– Постоял, покараулил, а потом его по уговору сме­нили, отпустили потрошить кассу. Имеете возражения по схеме?

– Он выкурил три папиросы. Не было времени бегать наверх.

– Да и стоял, по-моему, спокойно, – добавляет Киб­рит. – Когда человек нервничает, он прикуривает одну от другой, бросает, не докурив.

– Хорошо. Не нравится – не надо. Выдвигаю новый вариант. Думаете, зря я спросил про левую перчатку? Говорит, выкинул. Стало быть, ее нет, заметьте! Найден­ную перчатку сравнить не с чем. Он признал ее своей, но так ли это?

– Соврал? – непонимающе спрашивает Кибрит.

– Туго соображаешь, Зинаида. Паша вон смекнул.

– Чтобы не идти по групповому делу, решил взять все на себя, – поясняет Пал Палыч. – В принципе не исключено. Теоретически. Но…

– Опять «но»?! – всплескивает руками Томин. – Будь добра, поделись, – обращается он к Кибрит, – как тебе показался этот гражданин? Он ведь удостоил тебя особой откровенности!

– Впечатление неоднозначное. Можно поверить все­му, можно половине…

– Можно ничему, – договаривает Пал Палыч.

– Вот! – удовлетворенно восклицает Томин. – А то – «не к тому берегу»!

– Этот вопрос отнюдь не решен.

– Что тебе еще нужно для его решения?!

– Все о Подкидине. Не знаем мы человека, потому и гадаем. Все о Подкидине, Саша! – повторяет Пал Палыч.


* * *

Марат, Сема и Илья прохлаждаются на природе. По­является запоздавший Сеня.

– Слушайте, что расскажу, – говорит он. – Подкидина милиция замела!

Сема присвистывает. Илья напуган.

– Как думаешь, это ничего? – трепещет он.

– А ты как думаешь? – испытующе прищуривается Марат.

– Не знаю…

– Может, мы перемудрили? – спрашивает Сеня.

– То есть я перемудрил? Иными словами, напортачил?

Сеня молчит, замявшись. Марат внешне хладнокро­вен, в душе взбешен. В нем усомнились?!

– Слушайте. Касается всех. Сема, оставь в покое бу­тылку. Зачем были подброшены вещдоки? Отвечайте!

– Чтобы не искали мотоцикл, – гудит Сема.

– Правильно, чтобы отвлеклись на ложные улики. Судя по результатам, цель достигнута?

– Да, но… – мямлит Илья. – Понимаешь…

– Понимаю. Ты не ожидал от милицейских особой прыти. Сражен их успехом. А вот я рад ему. Я учитывал такой поворот. И кого я им предложил в награду за усердие? Бывшего уголовника. Их любимое блюдо. Пусть едят!

– А если у него алиби? Свидетели? – возражает Сеня.

– Ну и что? Свидетели говорят одно, улики другое. Что, по-твоему, будет?

– Нне пойму… Не то сажать, не то отпускать…

– Вот именно! А в подобных случаях прекращают за недоказанностью. Кое-что я в этом смыслю!

– Хорошо бы прекратили… – неуверенно тянет Илья.

– Слушай, сирота, ты хочешь без малейшего риска? Тогда надо аккуратно ходить на службу. Давайте внесем окончательную ясность, – Марат не меняет жесткого тона. – Работать вы не расположены.

– Естественно, – буркает Сеня.

– А наслаждаться жизнью очень расположены.

– Само собой!

– Вывод, надеюсь, понятен?.. До меня вы прозябали, промышляли по мелочам. Но всем грезились вольные деньги. Получили вы их или нет?

– Получили, – признает Сеня.

– И еще получите. Я разрабатываю новый план. Будет великолепная, грандиозная операция! Все должны верить мне абсолютно!


* * *

Утро. Знаменский и Томин встречаются на улице неда­леко от Управления внутренних дел. Друзья здороваются.

– Мне с тобой надо перемолвиться. Сядем погово­рим? – предлагает Томин, рассчитывавший на эту встречу.

Они находят скамейку на бульваре. Нетрудно дога­даться, что Томин сильно не в духе.

– Ну-у, на себя не похож. Не потряхиваешь гривой, не грызешь своих удил!

– Прав ты, Паша, был – не к тому берегу. Мой грех, – говорит Томин. – Надо отпускать Подкидина.

– Вот как!.. Мы уже ничего не имеем против Подки­дина?

– Имеем, но…

– Больше имеем за Подкидина?

– Больше. Прошел я за ним все годы, что он на воле. Резюме такое: человек в кровь бился, чтобы не возвра­щаться к старому. Детали есть, каких не придумаешь… Хороший, в общем, мужик. Вот мой рапорт. – Он пере­дает Пал Палычу три листа машинописного формата. – Решай.

Подготовленный прежними сомнениями, Пал Палыч переживает новость легче, чем Томин. Прочитав рапорт, говорит:

– В итоге ни садовода у нас, ни маляра. И Подкидина нам… подкинули. Изобретатели, чтоб их!.. Подстраховались. Не заметим, мол, окурков – нате вам перчатку. Мало перчатки – поломайте голову над записной книжкой.

Томин вздыхает, лезет за блокнотом и вырывает из него исписанный листок.

– Знакомые Подкидина. Где галочка – те бывали у него дома. На обороте – те, кто посещал соседей, – лаконично отвечает Томин на невысказанное обвинение в неполноте списка.


* * *

Подкидин отодвигает от себя томинский список. По­дальше – на сколько достает рука.

– Никого не подозреваю!

– Чего-то вы недопонимаете, Подкидин. Если вещи были взяты у вас и нарочно подброшены… – Выражение лица Подкидина заставляет Пал Палыча замолчать. – Вы не верите, что я так думаю? – догадывается он.

– Нашли дурака! Кто заходил, да когда заходил… Это нашему брату разговор известный: давай связи! Ищете, кого мне в сообщники приклеить!

Пал Палыч качает головой: ну и ну!

– Почему вы говорите «нашему брату», Подкидин? О вас хорошие отзывы, товарищи вас уважают, начальство ценит.

– Ка-акой тонкий подход… Они-то уважают, а вы их вон куда пишете! – Он негодующе указывает на томинс­кий перечень. – Клопова записали! Мы с ним из одной деревни, парень – золото. А у вас Клопов на заметке!

– Да не хотим мы зла вашему Клопову! Здесь просто перечислены все люди, которые… А, десятый раз объяс­няю! – опять прерывает себя Пал Палыч, видя ту же мину на физиономии Подкидина. – Ну как вы не хотите поверить, Виктор Иваныч?!

– Уже по имени-отчеству, – констатирует Подки­дин, словно подтвердились худшие его опасения. – Пос­леднее дело. Вы по имени-отчеству, я по имени-отчеству, мигнуть не успеешь – и там! – Пальцы его изображают решетку.

Комизм заявления не оставляет Пал Палыча равно­душным.

– Не знал такой приметы. Наоборот, освобождать вас собирался! – произносит он, скрывая смех. – Извинять­ся и освобождать. Вот постановление.

«Не иначе, новая уловка. Подкидина не проведешь!»

– Эти штуки и фокусы я знаю!

Однако бланк в руке Пал Палыча все же приковывает взгляд Подкидина.

– «Освободить задержанного… – читает он с вели­ким изумлением. – Освободить в связи с непричастнос­тью к краже…» Я могу уйти?!

– Забирайте вещи в КПЗ – и скатертью дорога.

Входит вызванный Пал Палычем конвойный.

– Слушай, извини, – бросается к нему совершенно ошалевший Подкидин. – Это что?

Тот заглядывает в бланк.

– Отпускают. Читать не умеешь?

Ноги у Подкидина готовы сорваться, но что-то при­нуждает топтаться на месте. Попрощаться? Даже изви­ниться, пожалуй, ведь хамил…

Он возвращается к столу Пал Палыча, прокашливает­ся. Но способность к членораздельной речи его покинула. Безуспешно открыв рот несколько раз, Подкидин садится.

И нерешительно, конфузливо протягивает руку за списком.


* * *

Пляж в пригородной зоне отдыха. Среди купающих­ся – Сеня. Он выбирается на берег, фыркая и отплевы­ваясь.

Мимо гуляющим шагом идут двое. Если б нам не был основательно известен облик Томина, мы бы и взгляда на них не задержали – настолько оба органичны на здешнем фоне. Вдруг эти двое останавливаются около Сени, как раз когда он снимает резиновую шапочку.

– Закурить не найдется? – спрашивает один, будто не видит, что на Сене лишь мокрые плавки.

– Некурящий я, некурящий, – отвечает тот, стре­мясь поскорее добраться до полотенца и одежды.

– Даже некурящий! – укоризненно произносит вто­рой, то есть Томин. – А зачем окурки воруешь? – и крепко берет Сеню за плечо. – Зачем, спрашиваю, окур­ки-то воровать?

– Какие окурки… у ккого… – лепечет Сеня, начиная сразу отчаянно мерзнуть.

– У Подкидина, у кого же. У Виктора Подкидина, который проживает в квартире с твоей теткой, – веско разъясняет Томин. – Взрослый парень – и крадет окур­ки! Это хорошо? Я спрашиваю – хорошо? – будто речь и впрямь об одних окурках.

Сеня стучит зубами. Он голый, мокрый и беззащит­ный. Происходящее столь неожиданно для него, что он не способен к сопротивлению. В полном смысле слова заста­ли врасплох..

И когда Томин тем же укоризненным голосом осве­домляется:

– Записную книжку с перчаткой в тот же раз взял? Заодно?

Сеня без спору подтверждает:

– Ззаодно…

– Тогда поехали.

– Штаны… – просит Сеня, далеко не уверенный, что дозволят.

– Как считаешь? – оборачивается Томин к своему спутнику.

– Штаны, я думаю, можно, – серьезно отзывает­ся тот.

– Спасибо… – потерянно благодарит Сеня. Сеня, те­перь подследственный Калмыков, относится к той разно­видности преступников, которые, коли уж попались и проговорились, не запираются и впредь. Таких, как пра­вило, используют для изобличения сообщников. Потому логично, что мы застаем Калмыкова на очной ставке с Тутаевым.

Тутаев мрачен и воспринимает поведение своего тез­ки как предательское.

– Деньги мы поделили по дороге обратно. Заехали в кусты, там пересчитали, понимаешь, и поделили… на три части, поровну. – Калмыков ловит взгляд Тутаева, мор­гает – обрати внимание – и повторяет: – Поровну, зна­чит, на троих… Вот так было совершено преступление… По глупости, конечно.

– Что скажете? – спрашивает Пал Палыч Тутаева.

– Плетет незнамо что! Псих какой-то…

– Кому принадлежала идея бросить в универмаге чу­жие вещи? Тутаев?

– Не понимаю вопроса.

– Калмыков?

– Кому принадлежала… забыл, кому первому. Но вещи я взял случайно в квартире у тетки… то есть у соседа.

– Совсем случайно?

– Ну, точней, с целью ввести в заблуждение товари­щей из милиции.

– Понятно. Как, Тутаев, все никак не припоминаете этого гражданина?

– Первый раз вижу! – глупо упорствует тот.

– Хотя полгода работали в одном цеху радиозавода и считались приятелями. По какой причине уволились? – Снова оборачивается Пал Палыч к Калмыкову.

– Мы с Семой…

– За себя говори!

– Поскольку на очной ставке, я должен за обоих. Правильно понимаю, гражданин следователь?

– Правильно.

– ОТК часть контактов бракует, отправляет на свалку. А на каждом контакте – чуток серебра. Если паяльничком пройтись – можно снять. Мы с Семой и занялись… для одного ювелира. Нас, гражданин следователь, бесхо­зяйственность толкнула, – поспешно добавляет Калмы­ков. – Серебро, понимаешь, на помойку!

– Отчего же прекратилось ваше… хм… общественно полезное занятие?

– Ювелир сел. Если б не это несчастье, разве б я поднял руку на кассу? Что вы! У вас обо мне превратное мнение!

Не дослушав, Пал Палыч обращается к Тутаеву:

– Подтверждаете показания Калмыкова?

Тот злобно смотрит на закадычного дружка:

– Знал бы, какое ты дырявое трепло, – я бы от тебя на другой гектар ушел!

А Сеня Калмыков окончательно вошел в роль «чистосердечника», и ему уже рисуется обвинительное заклю­чение, где черным по белому записано, как его показа­ния помогли следствию.

Теперь он взывает к Илье Колесникову:

– Я, Илюша, во всем признался: как втроем забра­лись в магазин, втроем выручку делили в кустах… не помню, сколько отъехали… как на даче у тебя гуляли… втроем, после дела. Семе я сказал и тебе говорю: чего, понимаешь, темнить…

У Колесникова шкура потоньше тутаевской и нервы пожиже. Он уже, собственно, «готов», но Сеня еще не исчерпал запас красноречия:

– Вот суд будет, а статья-то, она резиновая. Есть верх, есть низ. Надо адвокату чего-то подбросить, пони­маешь, для защиты. Мы молодые, первый раз, по глупо­сти… Пожалеют…


* * *

В сарайчике у Ильи опрокинут набок ИЖ – так, чтобы колясочное колесо свободно крутилось и было доступно для осмотра. Кибрит медленно вращает его, сравнивая с увеличенной фотографией слепка, снятого со следа у шоссе.

– Вот это место отпечаталось! Узор в точности совпа­дает: расположение трещин, потертости… Да, Шурик, безусловно, он!

– Отлично! – восклицает Томин. – Нужно быстрень­ко оформить это для Паши.


* * *

– Разрешите присутствовать на очной ставке? – То­мин входит и кладет на стол перед Пал Палычем заклю­чение экспертизы.

Сеня зябко вздрагивает (видно, вспомнилось задер­жание на пляже), но с подобием радостной улыбки говорит Томину:

– Здрасте! (Смотрите, переродился с той минуты, как рука закона ухватила меня за плечо!)

– Ну вот, Колесников, на дороге остался след вашего мотоцикла. Подтверждаете вы показания Калмыкова?

Илья Колесников прерывисто вздыхает и выдавливает:

– Подтверждаю…

– Теперь по порядку. Где познакомились? – Это к Калмыкову.

– В бане. Когда ювелир сгорел и нас поджало, мы Илюхе в бане и предложили: давай махнем одно дело… втроем.

– Правильно, Колесников?

– Дда… правильно.

– Прошу прощенья, не понял, – подает голос Томин. – Вы случайно мылись, что ли, вместе? Один на­мыленный другому намыленному говорит: айда что-ни­будь ограбим? Что позволило вам и Тутаеву обратиться к незнакомому человеку с подобным предложением? Мож­но такой вопрос, Пал Палыч?

Тот кивает.

– Почему ж незнакомый? – возражает Калмыков. – Мы с Семой попариться уважали, а Илюха всегда там находился, на месте.

– Работал в бане? – уточняет Томин.

– В общем, да, – говорит Калмыков.

– По моим сведениям, Колесников ушел из лаборан­тов, жил на даче, полученной в наследство от родителей, городскую квартиру сдавал, тем и подкармливался. Верно я говорю?

– Все верно, – подтверждает Пал Палыч. – Вы, Александр Николаич, не в курсе банных тонкостей…

– Где уж нам! На службу бежишь – бани закрыты. Домой – хорошо бы на метро успеть. Извините за се­рость, моюсь в ванне.

– А есть люди, которые имеют досуг, в баньку ходят ради удовольствия. И желают, Александр Николаич, по­лучить все двадцать четыре. И пар, и веничек, и кваску, и пивка, а к пивку воблочки.

– Гм… – выразительно произносит Томин.

– Тут и нужен молодец на все руки. Со своим запасом напитков и прочего. Без должности, конечно. Просто за определенную мзду Колесников со товарищи допускают­ся к обслуживанию посетителей. Как обстояло с нетрудо­выми доходами?

– В среднем… трояк с клиента, – сиротским голосом сообщает Колесников.

– А бани не пустуют, – добавляет Пал Палыч. – Так вас не удивило предложение двух… намыленных?

– Нне очень… У голых, знаете, все проще. Чего надо, то и спрашивают. Принесешь пива, а он, к примеру, говорит: «Как тут насчет валюты?»

– Вспомнил! – вклинивается Калмыков. – Вот поче­му мы к Илюше: он помянул, что у него, понимаешь, есть мотоцикл, а у нас уже универмаг был на прицеле!

Успел Сеня добавить заключительный штрих к карти­не сговора, в которой не должно быть места для Марата!


* * *

А что Марат? Как он относится к провалу своих подручных?

Он как раз звонит:

– Сему, будьте добры. – Ответ приводит его в заме­шательство. Буркнув «извините», он поспешно нажимает рычаг аппарата. После короткой паузы вновь набирает номер: – Сеню можно? – И уже не дослушав, бросает трубку. – Влипли!.. Надо посоветоваться с умным человеком… – медленно произносит он. Выходит в переднюю, зажигает свет над большим зеркалом. Пристально вгляды­вается в себя. – Что будем делать?.. – спрашивает у отражения. – Успокойся, успокойся, Марат… – прика­зывает он сам себе, сгоняя тревогу с лица и постепенно обретая обычный невозмутимый вид. – Это не твой про­счет. Их подвела какая-нибудь глупость. Тебя это не каса­ется. Все к лучшему. Людей надо менять. Тебя не назовут… Ты им нужен на свободе. У тебя их деньги. Ты их надежда. Никто не выдаст. Все к лучшему… Ты человек умный. Ты поступаешь, как хочешь… Ты выше преград. Преград нет…

С улицы появляется сильно взволнованная Вероника Антоновна.

– Марик! Нам необходимо поговорить!

– Матушка, я сосредоточен на важной мысли. Будь добра…

– Нет, я не буду добра! – перебивает она и весь дальнейший разговор проводит сурово и с достоинством, не пасуя, как обычно, перед сыном.

– Что на тебя накатило? – недоумевает Марат.

– Всю жизнь я гордилась тобой. А сегодня мне было стыдно! Многое могу простить, но нечистоплотность – никогда! Час назад я встретила Антипова.

– Кого? А-а, сам играет, сам поет? – пренебрежи­тельно вспоминает Марат, еще под впечатлением, что он «выше преград».

– Какое ты имел право от моего имени занимать у него деньги? Да еще такую сумму! Зачем тебе, на какие нужды?

– Не мне, выручил одного человека, – врет Марат.

– Но срок твоей расписки истек! Между порядочны­ми людьми…

– Между порядочными людьми можно и подождать.

– Сколько именно? Когда твой один человек вернет долг моему товарищу по работе?

– Сейчас он в командировке. Приедет – отдаст.

– Когда он приедет? – неотступно требует Вероника Антоновна.

– Десятого или двадцать пятого! – жестко отвечает Марат, называя дни выдачи зарплаты в НИИ, где рабо­тал Илья Колесников.


* * *

Рядом со станцией метро с выносного прилавка тор­гуют апельсинами. В хвосте очереди стоит Стелла. Барсу­ков, ждущий кого-то у станции метро, решает пока тоже запастись апельсинами. Во все глаза смотрит он на Стеллу. Это же она! Та самая!

– Мы снова встретились! – говорит он радостно.

– Встретились? Мне казалось, я просто стою в оче­реди.

– Мы немножко знакомы. Вы меня не узнаете?

– Боюсь, что нет! – Взгляд у нее смеющийся.

– Недавно в прихожей… вы уходили от Быловой… Я друг ее сына…

Со Стеллой совершается разительная перемена, и язык Барсукова липнет к зубам.

– А-а… – неприязненно произносит она и быстро отворачивается.

– Простите… послушайте… – теряется Барсуков. Он забыл посматривать на выходящих из метро, и плаксики налетают и виснут на нем совершенно внезапно. Следом приближается Анна Львовна.

– Два дня не видались, а уж визгу-то! – смеется она.

Стелла становится свидетельницей нежной сцены.

– Ну-ка, ребятки, становитесь за этой красивой те­тей. Вы приглядите за ними чуточку? – доверчиво обра­щается к Стелле Анна Львовна. – Будьте добры! – Она отводит Барсукова на несколько шагов:

– Тут их бельишко. Залатала, заштопала, пока подер­жится. – Она достает из сумки довольно объемистый сверток.

– Спасибо, Анна Львовна.

– А еще думала я насчет юга. Как мы-то без него выросли, Леша?..

…Тем временем плаксики тоже вступили в беседу.

– Деточки, вы крайние? – игриво наклоняется к ним подошедшая женщина.

– Мы не крайние.

– Мы за красивой тетей.

– Ой, – говорит женщина Стелле, – а я подумала – ваши.

– Нет, не мои.

– А чьи же вы, деточки?

– Мы папины!

– И бабушкины!

– А мамины? И мамины небось?

– Не-ет, мы не мамины.

– Ишь какие! Обидела вас мама или что?

– У нас мамы нет.

– У нас папа.

– Никак сироты… – кивает женщина Стелле. – Ах, бедные!..

– Ну если уж надо, Леша, я поеду, – вздыхает Анна Львовна. – Не представляю только, зачем ему ради чу­жих детей…

– Анна Львовна! Вы его просто не видели!

– Может быть, может быть, – соглашается она, на­правляясь к очереди. – Пора мне, Леша. – Простившись с детьми и зятем и пожелав всего хорошего Стел­ле, Анна Львовна спешит обратно в метро.

Продавщица отвешивает килограмм Стелле, два – Барсукову.

Перекинув через плечо сумку, раздувшуюся от белья и апельсинов, а ребят подхватив на руки, Барсуков наго­няет Стеллу.

– Простите, можно мне спросить?

– Спросите, – пожимает та плечами.

– Вы имеете что-то против Быловой?

– Нет.

– Значит, против Марата. Странно. Такой интересный и сердечный человек.

– О, еще бы! – саркастически роняет Стелла.

Барсуков опускает плаксиков и шагает рядом со Стеллой.

Через минуту она останавливается.

– Вы хотели что-то спросить или собираетесь тащить­ся за мной?

– Тащиться, – признается Барсуков.

– Зачем?

Барсуков смотрит на нее достаточно красноречиво, но сказать словами: «Затем, что вы мне до смерти нрави­тесь!» – не может. Тут плаксики кидаются вбок, и Стелла вскрикивает:

– Держите их!

Испуг ее оправдан: ребята бегут к огромной собаке, которую прогуливает по улице хозяин.

– С этой собакой они приятели, – успокаивает Бар­суков.

Малыши ласкаются к собаке. И хотя та приветлива, Стеллу зрелище лишает равновесия. Поэтому, когда Бар­суков спрашивает:

– Чем вам не нравится Марат? Одно то, что он любит детей…

Стелла не успевает спохватиться, как с языка слетает:

– Он терпеть не может детей!

– Да вы-то почем знаете?

– Кому уж лучше знать! Мы в позапрошлом году развелись!.. И оставьте меня в покое с вашими вопроса­ми, и детьми, и собаками, и… – Она стремительно уходит.

Повторяется прежняя история: Барсуков догоняет ее с ребятами на руках, снова идет рядом.

– Папочка, мы куда идем?

– Мы провожаем красивую тетю.

– Вы отвратительно упрямы! – восклицает Стелла.

– Раз вы были его женой, я понимаю, что…

– Да ничего вы не понимаете! Оставьте меня со сво­им сердечным другом!

– Ты зачем папу ругаешь? – .проявляет характер плаксик первый.

– Не ругай папу! – воинственно подхватывает второй.

– Могучая защита, – невольно улыбается Стелла от их наскока. – Я не папу ругаю, я ругаю другого дядю.

– А как его зовут?

– Его зовут… Марат. – Она поднимает голову и про­должает «морозным» тоном: – Он трус и подлец. Из-за него случилось страшное несчастье в горах – когда он еще ходил в горы. Ни один из прежних знакомых не подаст ему руки!..


* * *

На площади трех вокзалов развязный парень объявля­ет в мегафон:

– Для гостей столицы проводится комплексная экс­курсия по городу! Памятники культуры плюс заезд в модные заграничные магазины: индийский, польский и болгарский! Продолжительность экскурсии – три часа. Желающих прошу за мной!

Автобус заполняется разношерстным народом. Парень впускает последних, монотонно повторяя:

– Пять рублей пожалуйста… пять рублей, – и собира­ет купюры в карман.

– Билет не нужен? – беспокоится седой экскурсант.

– Работаем по новой безбилетной системе. – «Гид» замечает рядом Марата. – Кого я вижу! – радушно вос­клицает он.

Оба вспрыгивают в передние двери, и автобус тро­гается.

…Он катится по Садовому кольцу.


* * *

«Экскурсионный» автобус останавливается на Боль­шой Полянке у магазинов-соседей «Ванда» и «София».

– Предупреждаю, – говорит «гид» Миша, – заезд в магазины информационный! Вы ознакомитесь с ассорти­ментом, а если решите остаться – желаем удачных поку­пок. Стоянка автобуса – двадцать минут.

Экскурсанты в бурном темпе покидают автобус.

– Как тебе это все? – интересуется парень.

– Ничего, смешно, – одобряет Марат. – Где берете автобус?

К ним присоединяется водитель, посапывающий и непрерывно жующий жвачку детина.

– С одной автобазы. Сторож за четвертак дает, – го­ворит он.

– Молодцы, други, не ожидал, – снова хвалит Ма­рат. – Я кинул тогда идейку на авось, а вы вон как развернулись!

– Помним, Марат! Нам бы не додуматься.

– Часто ездите?

– Через день. Больше почему-то глотка у меня не выдерживает.

– Голос надо ставить, Миша.

– Да?

– Обязательно. Позвони – устрою специалиста. Ну, чао!..

Марат отходит за угол и звонит из автомата:

– Справочная? Телефон дежурного по Управлению пассажирского транспорта.

Следом второй звонок:

– Товарищ дежурный? С вами говорит представитель общественности. Считаю своим долгом сообщить об авто­бусе, который используется для незаконных ездок… «Ле­вые» экскурсии по городу для провинциалов… Записы­вайте номер…


* * *

Томин, Кибрит и Знаменский входят в кабинет, про­должая оживленный разговор.

– Удивительная заученность движений, особенно у этого…

– Тутаева, Зинаида, – подсказывает Томин. – Гра­мотное получилось кино. Вавилов снимал?

– Он, – говорит Пал Палыч. – Не было впечатле­ния, что вот, мол, балбесы, а на редкость чисто орудуют?

– Мелькнуло, – признает Томин.

– А они балбесы?

– Да, Зиночка. Здесь, – Пал Палыч касается лба, – небогато. Между прочим, насколько слаженно они кра­ли, настолько сейчас действуют вразброд.

– Отсутствует моральная сплоченность? – хмыкает Томин.

– И они абсолютно не собирались попадаться! К этому не готовились.

– Самонадеянность? К чему ты клонишь, Пал Па­лыч?

– Что кто-то их натаскал, Зинаида. Внушил веру в успех. Сплотил, – отвечает за него Томин. – Так?

– Так, Саша. Уровень замысла и исполнения выше, чем их способности. Пахнет башковитым режиссером!.. Я занимался арифметикой. Что изъяли при обысках, вы знаете. Сильно меньше, чем рассчитывали. Складываем: изъятые деньги, плюс стоимость купленных вещей, плюс то, что пропили-прогуляли. В итоге у каждого не хватает большой суммы, которая неизвестно куда делась. Они выражаются туманно: утекла.

– А не припрятали?

– Фокус, Зиночка, в том, что не хватает примерно поровну.

– Ты их шевельнул? – спрашивает Томин.

– На режиссерскую тему? В штыковые атаки ходил! Не пробьешься, рот на замке.

– Если был уговор четвертого не выдавать, значит, все-таки обсуждали… – начинает Кибрит.

– Вариант поимки? – заканчивает Пал Палыч. – Я грешу на очные ставки. Такая иногда коварная штука!

– Слушай, Зинаида, слушай! Новое слово в уголов­ном процессе! Я тебе выловил из водички Калмыкова, он назвал остальных, а те строят невинность. Как было не дать очных ставок? Да ты их вскрыл Калмыковым, будто консервным ножом!

– Но тот же Калмыков мог сигнализировать: призна­емся от сих до сих, учителя оставляем за кулисами.

– А! Что толку гадать? Опять Томин, опять ноги в руки. Теперь ищи режиссера. Сколько одной обуви сносишь!

– Попробуем сберечь подметки, – улыбается Пал Палыч. – Составь мне список знакомых Колесникова, Калмыкова и Тутаева.

– И дальше?

– Есть одна мыслишка, авось сработает.


* * *

Вероника Антоновна выходит из лифта, отыскивает нужный номер квартиры. Собравшись духом, нажимает кнопку звонка.

В дверях появляется хорошенькая, совсем еще юная девушка.

– Здравствуйте, вам кого? – вопросительно произ­носит она.

– Вы сестра Дашеньки Апрелевой?

– Да…

– Могу я повидать вашу маму?

Девушка делает движение внутрь, но какое-то сомне­ние заставляет ее вернуться.

– А зачем?

– Понимаете… Я Былова…

Девушка приглушенно ахает.

– Марат – ваш сын? – шепчет она.

Вероника Антоновна кивает. Девушка тянет ее из при­хожей на лестничную площадку.

– Я не пущу вас к маме! Зачем вы пришли? Как вы могли прийти к нам?!

– Я должна узнать… что произошло тогда с Дашень­кой и Колей… Мне намекнули, будто Марик… будто он в чем-то виноват…

– Он во всем виноват! Он их бросил, а мог спасти! Он все равно что убийца!

– Как вы можете это говорить?!.. – заклинает Веро­ника Антоновна в ужасе.

– Это все говорят! Все, кто там был!


* * *

А Марат, не чуя беды, готовит новую «постановку». Будущие исполнители – «экскурсовод» Миша и водив­ший автобус Сергей – сидят у него над чертежом, по которому Марат водит указкой.

– Во дворе вас высадят, перед вами будет второй корпус от въездных ворот, – говорит он.

…Былова в своей комнате ставит на проигрыватель пластинку с собственной записью и тихо выходит в ко­ридор.

… – План первого этажа, – продолжает инструктиро­вать Марат. – Это коридор.

– Людный? – осведомляется Миша.

– Нет. Левая стена вообще глухая – зал заседаний. Справа – библиотека, медпункт и одна лаборатория. Ко­ридор упирается в вестибюль, здесь касса. К ней надо успеть без четверти два: деньги будут уже готовы, а получатели еще не явятся. Третьим пойдет парень в форме военизированной охраны. Он блокирует коридор и в слу­чае чего даст вам дополнительное время.

– На что нам лишний? – говорит Миша, испытующе глядя на Марата. – Шел бы сам.

– Я?..

– Ты же гарантируешь безопасность.

– Миша, меня там знают, – выворачивается Ма­рат. – Иначе бы с радостью!

– Надежный? – спрашивает Сергей. – Парень-то?

– Надежный. Раньше выкупал у проводников пустые бутылки – с поездов дальнего следования. И, естествен­но, сдавал.

– Сколько имел? – с живым интересом спрашивает Миша.

– Точно не скажу, но жил не тужил. А теперь насчет бутылок, сами понимаете… Обиделся человек, озлился. Надежный.

– Всех прижали, дышать нечем! – ярится Миша. – Кому, к примеру, мешали наши экскурсии? А нашлась сволочь – стукнула! Сторожа нашего с автобазы попер­ли, такое милое дело загубили! Тут хуже сатаны оз­лишься!

– И еще комиссия, – сопит Сергей.

– Какая комиссия?

– По трудоустройству, – отвечает Миша. – Довели нас с Серегой: идите работать, идите работать…

– Это не страшно. Оформлю вас в сторожа. Ночь дежуришь – практически просто присутствуешь, – двое суток гуляешь. Тепло, светло, диванчик, и не обязатель­но коротать время одному. В самый раз для румяных молодых людей.

Приятели переглядываются: пожалуй, годится.

– А чего платят? – вопрошает Сергей.

– Ты намерен жить на зарплату? Что вам зарплата, други, когда деньги везде! Читаешь вывеску «Продмаг», думаешь: это сколько же? «Почта» – то же самое. По улице пройти невозможно – сплошные искушения! «Па­рикмахерская» – деньги, «Аптека» – деньги. «Сувениры», «Мебель», «Кафе», «Парфюмерия» – везде лежат, родимые, ждут умелых рук! Обезуметь можно!

В глазах Марата и впрямь тлеет диковатый огонек. Парни наэлектризованы соблазнительными речами. Через минуту Серега нарушает воцарившееся молчание, прислушиваясь к меланхолическому романсу за стеной.

– Это мать, да? Как жалостно поет-то, прям за сердце…

– Однако вернемся к делу. – Марату претит обсуж­дать с ними материнское пение.

– Главный вопрос – влезть в кассу. Шухер подымет­ся, – говорит Миша.

– Предусмотрено, – кивает Марат. – За что себя уважаю – умею придумать нестандартный ход. Кассирша отопрет сама.

– Шутишь!

– Ничуть. Под дверью кассы ты, Миша, – у тебя натуральней получится – кричишь отчаянным голосом: «Марья Петровна! Скорей, Федор умирает!» Это хоро­шенько отрепетируем.

– Кто такой Федор?

– Обожаемый муж кассирши, трудится рядом в лабо­ратории, – показывает на плане, – больное сердце. Есте­ственно, она бросится к умирающему супругу. Как только откроет дверь, зажимаете ей рот и оглушаете по голове.

– Это давай ты, – говорит Миша приятелю.

– Ладно.

– Остается взять деньги и уйти через подъезд, кото­рый я показывал. Там будет ждать синий «Москвич»…

– На словах все проще пареной репы.

– Не на словах, Миша. Люди со мной уже работали, и весьма успешно!

…Мы видим переднюю, где Вероника Антоновна, стоявшая под дверью комнаты Марата, медленно отсту­пает, держась за голову. Она все слышала и все поняла о сыне до конца.


* * *

Пал Палыч осуществляет свою «мыслишку».

– Держите бумагу, – вручает он Сене Калмыкову чистый лист. – Пишите сверху: «Следователю Знаменс­кому». Пониже: «По вашей просьбе собственноручно со­ставляю перечень своих знакомых».

– А для чего? – подобострастно спрашивает Кал­мыков.

– Для приобщения к делу. Следствие, суд и адвокаты должны знать, в каком кругу вы вращались. Если сочтут нужным, кого-то попросят вас охарактеризовать.

…Теперь перед Пал Палычем Сема Тутаев. Он запол­нил лист донизу, перевертывает, задумывается.

– Всех-всех писать?

– Конечно. Наверно, будут и положительные отзывы?

– Обо мне? А то как же!

– Вот и пишите. Учтем.

…Завершение процедуры мы наблюдаем с участием Ильи Колесникова.

– Вот, пожалуйста. Все. – Он протягивает Пал Палычу три листка, густо испещренных именами. – Отдельно я озаглавил «Друзья», отдельно «Разные знакомые».

– Многочисленное общество.

– Старался уж никого не забыть, гражданин следо­ватель!


* * *

– Какой вечер чудесный, – говорит Стелла, выходя с Барсуковым из подъезда его дома. – Где ваши окна?

Он ведет ее за угол и показывает.

– Отсюда слышно, если кто-нибудь из ребят про­снется и заплачет?

– Они не просыпаются!

Однако Стелла садится на скамью, и он опускается рядом. За незначительными фразами, из которых вяжется разговор, проглядывают взаимный интерес и симпатия.

– Почему плаксики, Леша? Боевые ребята. Опти­мисты.

– До года стоял дружный рев – прозвище по старой памяти. А моя мать зовет барсучата. Барсуков – барсучата… Спасибо вам, что пришли.

– Вам спасибо, очень вкусно накормили. Для мужчи­ны вы образцово ведете дом.

– Если честно, не всегда такой порядок. Сегодня – в вашу честь… Удивительно, живем чуть не рядом, и я вас не видел!

– Много ли вы замечаете – кроме барсучат?

– Иногда все-таки замечаю!.. Но в целом вы правы: я принадлежу им. Стараюсь возместить… чего они лишены. Перевернуло меня, понимаете? Теперь все только с точ­ки зрения их пользы.

– А будет ли польза, Леша? Позиция опасная.

– Избалую, испорчу? Говорили. Говорили, что выра­стут махровые эгоисты. Но не надо об этом, Стелла! Боюсь… поссоримся, едва познакомились.

– Ну и глупо… Знаете, Леша, я все равно скажу, что думаю. Если суждено поссориться, лучше не тянуть… Не то что балуете, – начинает Стелла, помолчав. – Чтобы избаловать, как это обычно понимают, вам не хватит материальных средств, извините за прямоту… Но вы сте­лете ребятам под ноги свою жизнь, как ковровую дорож­ку. Что от вас останется лет через десять, Леша? Кормя­щая единица? А сыновьям нужен отец – яркий, смелый… чтобы гордиться… Подражать. Потеряете себя – они тоже много потеряют.

Стелла сказала то, о чем Барсуков до сих пор не задумывался. Что, если предостережения ее справедливы?

– Мы поссорились? – после паузы спрашивает Стелла.

– Нет… может, вы опять правы? Надо это обдумать.

– Договорились! – Стелла протягивает руку, Барсу­ков задерживает ее в своих ладонях.


* * *

Вероника Антоновна с маленьким чемоданчиком мед­ленно пересекает переднюю. У наружной двери оборачи­вается и смотрит вокруг странным пристальным взором.

Касается концертной афиши на стене. Задерживает взгляд на двери в комнату Марата… Медленно выходит на лестницу, и замок за ней глухо щелкает.


* * *

– Ни в одном списке его нет! – говорит Томин, потрясая бумажками Калмыкова, Тутаева и Колесникова. – «Забыли» мотоциклисты общего приятеля – Мара­та! Скрыли и тем выдали!

– Вот: отсутствие информации есть тоже информа­ция. Так что это за Марат?

– Любопытно я на него вышел. Зондирую домаш­них. Говорят, часто звонили какому-то Марату, назна­чали встречи, но нам про него ничего не известно. Ах ты, думаю, соблюдал конспирацию, как же до него добраться? И вдруг сестренка Тутаева – малявка с ко­сичками – вдруг заявляет, что у Марата мать – знаме­нитая певица. Фамилия? – спрашиваю. Знаю, говорит, только не помню. Бились, бились, потом я чисто по наитию: «Не Вероника ли Былова?» И, представляешь в точку!

– Итак, Марат Былов. Кандидат в режиссеры…

– Режиссер, Паша! – уверенно поправляет То­мин. – Вот послушай про него. Подающий надежды ма­тематик и завзятый альпинист. То и другое в про­шлом, – отвечает он на удивленное движение Пал Палыча. – Два с половиной года назад повел группу в горы. После конца сезона. Хотел кому-то доказать свое превосходство над простыми смертными. Внезапно – ледяной ветер, снегопад. Короче, двое новичков погиб­ли. Он их покинул, спасая собственную шкуру. По месту происшествия завели было дело об оставлении без по­мощи, но оно развалилось. За недоказанностью… Само­влюбленный, легко входит в доверие, умеет влиять на окружающих.

– Но это немножко из другой области, чем касса.

– Не скажи! Я отлично представляю: считал себя героем, люди верили, шли за ним без оглядки. Красовал­ся, рисовался, – бац! – публично открылось, что подо­нок. Альпинистская среда его изгнала. Из аспирантуры попросили: в том походе он использовал бланки кафедры для каких-то ходатайств.

– И теперь берет реванш? Мстит за унижение?

– Почему нет? Карьера поломана, а в рядовых ходить не умеет… Привычка верховодить, злобный маленький фюрер… Паш, шевельнем?

– А что мы имеем против Марата Былова? Реально?

– Ничего. Но… покажи-ка мне, в каком НИИ работал раньше Колесников?

Пал Палыч отыскивает нужные сведения.

– Так и есть! – с торжеством восклицает Томин, сличив название с записью в своем блокноте. – В том же НИИ шоферит Барсуков! Человек, бывший рядом с уни­вермагом во время кражи.

– Первый раз слышу!

– Конечно. Ты тогда еще не подключился. Он все отрицал и не попал в свидетели.

– И он знаком с Колосниковым?

– Даже с Маратом! Если начистоту, – кается То­мин, – вылетел из головы этот Барсуков… и влетел об­ратно только вчера вечером. Наши мотоциклисты называ­ли его в телефонных разговорах с Маратом, понимаешь? Я привезу Барсукова, а Паш? Уполномочь!


* * *

А Барсукова обрабатывает Марат.

– К тебе в кузов сядут трое. Провезешь на территорию института, там высадишь. И все.

– Но зачем?

– Не знаю, им это нужно. Думаю, пустяки, Леша.

Наступает натянутая пауза. Марат, разумеется, чув­ствует, что Барсуков не тот, что прежде, но поначалу продолжает играть в дружескую непринужденность.

– Что-то ты запропал. Как мелюзга? Все их справки переданы, скоро будут путевки.

– С ребятами некому поехать. Я, собственно, пришел забрать метрики. – Барсуков говорит нейтрально, он пред­почел бы расстаться с Маратом без выяснения отноше­ний. – Что касается каких-то троих, такие вещи не по мне.

– Да?.. – Марат неприятно удивлен решительным отпором. – Ты чистюля?.. – И сбрасывает личину доброжелательства. – А кто был соучастником кражи в Се­лихове? Кто стоял в кустах? Как там у вас называется – на шухере?

– Ты… с ума сошел!..

– Один из тех парней в шлемах – твой бывший со­служивец. Зачем ему скрывать, что Леша Барсуков имел свой куш?

– Ты не веришь тому, что говоришь!

– Зато в органах поверят. Сам подставился: ведь ты соврал, что ничего не видел, а?

– Марат… зачем все это?

– Чтобы слушался!

– А не послушаюсь?

– Будешь иметь дело с очень злыми людьми. Очень, очень злыми, – зловеще повторяет Марат. – Ты хорошо понял? – И, довольный произведенным впечатлением, повелительно заканчивает: – К тебе сядут завтра, через неделю, через месяц – когда понадобится. И не вздумай вилять!


* * *

Теща Барсукова разговаривает с ним по телефону:

– Хоть убей, Леша, не разберу, что ты задумал!.. Да почему их везти к бабушке, в Тулу? Я им разве не бабушка? Ну хорошо, ну как знаешь… Да-да, забрать из сада, отвезти к Елизавете Григорьевне, никому не гово­рить… И что такое творится? – недоумевает она, кладя трубку и начиная поспешно одеваться.

Следующий звонок – Стелле.

В белой шапочке и халате она моет руки, когда слы­шится голос: «Доктор, вас к телефону!»

Стелла подходит к аппарату.

– Да?.. Здравствуйте, Леша… – Она слушает, и улыб­ка сменяется тревогой. – Нельзя встречаться? А что слу­чилось?.. Понятно. То есть непонятно, но раз вы не хотите объяснить… Удачи? Желаю удачи. Поцелуйте барсучат и… не исчезайте совсем с горизонта…

Барсуков вешает трубку в телефоне-автомате:

– Теперь, Марат, поглядим, кто кого!..

…Непривычно сутулясь, подходит он в сумерках к дому.

– Товарищ Барсуков! – из затененного угла выступа­ет Томин.

– Вы?!.. – с искренней радостью восклицает Барсу­ков. – Вы мне позарез нужны!

– Какое совпадение потребностей, – озадаченно от­зывается Томин.


* * *

– Ох, уж эта мне «хата с краю»! – в сердцах говорит Пал Палыч, выслушав исповедь Барсукова.

– Но я…

– Мало могли сообщить о мотоциклистах? А нам бы и это тогда пригодилось! И то, что вы отмолчались, Барсуков… нас подвели, а себя еще больше.

Барсуков тяжело вздыхает:

– Теперь-то понял!

– Задним умом все крепки! Отшвырнули неприятную историю, а она вернулась. Как бумеранг.

Друзья отходят посовещаться.

– Ну-с? – тихонько спрашивает Томин. – Трое в кузове – не увеселительная прогулка.

– Барсуков! – окликает Пал Палыч. – Когда в НИИ зарплата?

– Десятого и двадцать пятого.

Томин и Пал Палыч обмениваются взглядом.

– Да, похоже на то.

– Надо взять с поличным, Саша!

– Как парень? – указывает Томин на Барсукова.

– Я бы доверился.

– Рискнем довериться. – Томин останавливается пе­ред Барсуковым. – Вы согласны вызубрить и твердо ис­полнять наши инструкции?

– Я? Конечно. Обязан…

Грузовик Барсукова выезжает с автобазы, и неподале­ку его останавливает Марат.

Садится в кабину, вместо приветствия говорит:

– Час пробил! Поезжай, за углом притормозишь.

Барсуков молча повинуется. За углом поджидают Миша, Сергей и бывший «бутылочник» в форме воени­зированной охраны. Быстро лезут в кузов.

Барсуков дает понять, что, хотя и с большой неохо­той, но смирился с навязанной ему ролью.

– Хоть бы предупредил! – бормочет он. – Уж пре­дупредить нельзя? За человека не считают!

– Гони в институт! – распоряжается Марат.

Грузовик едет по городу…

– Все кипятишься? – спрашивает Марат, пока они ждут у светофора. – Чудак… – Он немного возбужден и не прочь поговорить.

– Не знаю, зачем вы едете… – ожесточенно ворчит Барсуков, – и знать не хочу… Но я рискую…

– Пустяки, Леша.

– Нет, я рискую! – настаивает Барсуков (он ведет разговор, который должен отвлечь внимание от его даль­нейших действий). – И хоть бы какой интерес! Подве­зешь кого по дороге – и то на бензинчик подбрасывают. А тут такое дело… ты мои материальные обстоятельства знаешь…

– Заметен проблеск разума. Позвони завтра, потолку­ем про бензинчик.

– Ах, ты… – чертыхается Барсуков, глянув на пока­затель горючего. – Бензинчик-бензинчик, а он весь вы­шел! Надо заправляться.

Впереди как раз видна колонка.

– Некогда! – вскидывается Марат. – Дотянешь!

Барсуков стучит по стеклу прибора:

– Не видишь, на нуле!

– Болван!

– Ты на меня не кидайся! До института, между про­чим, две остановки на метро. Пожалуйста, не держу!

– Давай быстро! – сбавляет тон Марат.

Грузовик подруливает к колонке. Марат следует за Барсуковым к окошечку.

– Почетный караул?

– Помолчи! – внушительно советует Марат.

Барсуков сдает девушке талон. Почти бежит обрат­но. Держит шланг заправки. Марат – рядом как при­клеенный.

А девушка немедля набирает номер телефона.

– Дежурный Управления уголовного розыска майор Рожков, – слышится отвечающий ей энергичный голос.

– С автозаправочной станции, – волнуясь, говорит девушка. – Товарищ от вас был… предупреждал очень… Сейчас шофер подал талон с двумя загнутыми уголками…

– Спасибо, – доносится голос Рожкова. Он уехал?

– Заправляется.

…Рожков в дежурной части, нажав кнопку на пульте связи, произносит:

– Подполковник Томин! Сигнал с бензоколонки!

– Вас понял! – отвечает голос Томина.


* * *

Сегодня выплатной день, и группа захвата дежурит на территории НИИ. Томин отдает команду в ручной радио­передатчик:

– Сигнал с бензоколонки! Все по местам!

Подчиняясь этому приказу, четверо молодых людей направляются по двору института к проходной. Двое дру­гих молодых людей идут по коридору и скрываются за дверями с табличкой «Медпункт» и «Библиотека». По лестнице, поднимающейся при начале коридора, взбега­ют трое до площадки второго этажа. Один из них поправ­ляет кобуру на поясе.

В это время грузовик притормаживает, Марат выпры­гивает из кабины и теряется в толпе.

А грузовик тем временем въезжает через раздвигаю­щиеся и вновь сдвигающиеся металлические ворота на территорию института.

Миша, Серега и «бутылочник», не вызвав ничьего интереса, покидают кузов.

Барсуков отирает лоб и подмигивает показателю бен­зина, который по-прежнему показывает ноль.

Сотрудник угрозыска оповещает по рации:

– Трое, один в форме военизированной охраны, на­правляются к четвертому корпусу!

Грабители беспрепятственно проникают в длинный пустой коридор.

– Прошли медпункт! – тихо сообщает наблюдатель из медпункта.

– Готов, – так же отзывается голос Томина. Не доходя до парадного вестибюля, виднеющегося впереди, «бутылочник» останавливается.

– Я здесь, – говорит он.

А приятели бегут к кассе. Серега прижимается к стене рядом с дверью, Миша «со слезой» кричит:

– Марья Петровна! Скорей! Федор…

Но докричать заготовленный текст не успевает: дверь кассы распахивается, появляется Томин в сопровожде­нии двух сотрудников.

– Должен огорчить – уголовный розыск!

В коридоре крепко берут за локти «бутылочника».

– А где ваш Былов? Где хитроумный Марат? – воп­рошает Томин. – Или он всегда чужими руками?

– Чтоб он сдох! – рычит Серега.


* * *

Кабинет в следственном изоляторе. Конвоир вводит Марата. Едва переступив порог, тот начинает защити­тельную речь:

– Пал Палыч, я еще раз обдумал все обвинения в мой адрес. То, что вы называете «подстрекательство», неверно отражает мое поведение. Есть бытовое понятие: дать совет…

– У нас сегодня другая тема.

– Но вы понимаете – просто дать совет! – не может остановиться Марат. – Пусть безнравственный, согласен, но в этом нет – как у вас называется – состава преступления.

– После, Былов, после… Я имею поручение прокуро­ра допросить вас об отношениях с матерью.

В формулировке «поручение прокурора» Марат не улавливает странности, но несколько удивлен оборотом беседы.

– Мать?.. Довольно известная эстрадная певица. Име­ет определенные заслуги на этом поприще, – осторожно говорит он.

– Меня интересуют ваши отношения.

– Ну… Обыкновенные… Она несколько надоедлива и старомодна, но в принципе неплохая женщина.

– Случались конфликты?

– В пределах нормы, Пал Палыч. Человек, по-моему, должен понимать, что подчиняется общим для всей при­роды законам. Применительно к данному случаю – это врожденная и односторонняя обязанность родителей де­лать все возможное для процветания потомства. Между прочим, и современная мораль…

Любит он звучно поговорить, даже сейчас слегка увлекся, но Пал Палыч жестом просит его умолкнуть.

– Мне поручено ознакомить вас с одним документом. Это письмо вашей матери… – Бывают сообщения, кото­рые с трудом делает даже следователь и даже весьма несимпатичному подследственному. – Она послала его вам из Костромской области, со своей родины…

– Она же уехала на гастроли, – вставляет Марат, немного обеспокоенный выражением лица Пал Палыча.

– Нет, на родину. И умерла… покончила с собой… Ознакомьтесь с письмом.

Марат поражен, новость не укладывается у него в голове. Пал Палыч тактично отворачивается, стараясь предоставить ему подобие уединения.

Марат берет письмо… Его читает за кадром голос Вероники Антоновны – читает немного бессвязно, как сам Марат, выхватывая из текста главное:

«Прощай, Марик. Я ухожу… Я узнала о тебе такое, с чем нельзя дальше жить. Небо рухнуло над моей головой… Никогда бы не поверила, что…

Понимаю, тебе будет больно. Ты останешься один на свете… Я не смогла удержать тебя от ужасного зла всей своей жизнью. Может быть, хоть от чего-нибудь удержит смерть? Это моя последняя надежда…»

У Марата на скулах перекатываются желваки, он пы­тается сдержать натиск чувств и не осиливает его.

– Только не хватало! – Злые рыдания без слез сотря­сают его плечи. – Мало того, что эти ничтожества… отребье… что я из-за них… Но родная мать! Отреклась, бросила! И когда?! У нее связи, поклонники таланта. Должна бегать, плакать, валяться в ногах! Спасать сына!.. Родная мать! Дура!

Он вне себя комкает и отшвыривает письмо.

И эти его чувства Пал Палыч щадил! Нет, всякой выдержке есть предел. Знаменский распахивает дверь, кричит:

– Конвой!

– Пал Палыч… – бормочет Марат.

– Уведите арестованного!

Оставшись один, Пал Палыч поднимает и расправля­ет письмо. Он оглядывается вслед Марату с брезгливос­тью, словно недоумевая: и как таких земля носит?..


home | my bookshelf | | Бумеранг |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 4
Средний рейтинг 3.5 из 5



Оцените эту книгу