Book: Источник



Источник

Брайан Ламли

Некроскоп III: Источник

Глава 1

Симонов

Михаил Симонов лежал на полоске заснеженной земли, окруженной белесыми валунами, на западном участке того, что когда-то являлось Печорским ущельем, расположенным на Среднем Урале. Он рассматривал в ноктовизор серебрящееся ровное дно ущелья — площадь примерно в два акра. В неверном лунном свете поверхность эту нетрудно было принять за лед, однако Симонов знал, что это не ледник и не замерзшее озеро. Это был металлический монолит длиной в четыре сотни футов и шириной почти в две сотни. Неровные боковые стороны монолита, плавно вписывавшиеся в каменные стены ущелья, и его оконечности, упиравшиеся в массивные бетонные стены, были “всего” шестидюймовой толщины, однако в середине этой массы толщина ее слоя достигала двадцати четырех дюймов. Так, во всяком случае, следовало из разведданных американских спутников, они же сообщали, что сооружение это является крупнейшей в мире рукотворной конструкцией из свинца.

"Все равно, что смотреть на гигантскую полузарытую бутыль, запечатанную свинцом, — подумал Симонов. — Этакий волшебный сосуд — только в данном случае пробка уже вылетела и джинн оказался на свободе”. Агенту как раз и предстояло выяснить природу этого самого беглеца.

Он тихонько фыркнул, отбросил метафоры и вновь сосредоточил внимание на происходящем внизу.

Дно ущелья в свое время по несколько раз в году затоплялось водами разливавшейся реки. Теперь верхний бьеф перекрывался бетонной дамбой, образовывая искусственное озеро, поверхность которого тоже была покрыта свинцом — но только поверхность. Под ней вода направлялась в четыре подземных канала и появлялась вновь в виде четырех мощных потоков, извергавшихся из отверстий нижней плотины. От воды поднимался пар, летели брызги, и все это оседало в виде инея и льда на скалы, окружавшие древнее русло реки. Под свинцовым щитом располагались четыре бездействовавшие гидротурбины — водные потоки следовали мимо них по обводным каналам. Бездействовали они около двух лет — с того момента, когда русские в первый и последний раз испытали свое новое оружие.

Несмотря на предпринятые меры по технической дезинформации, испытания эти тоже были своевременно обнаружены американскими разведспутниками. Что именно они заметили, так и осталось информацией, предназначенной лишь для очень узкого круга высокопоставленных лиц, однако полученных сведений хватило для того, чтобы концепция “Звездных войн” воплотилась в реальные действия.

В весьма узких, весьма влиятельных и весьма скрытных кругах западных спецслужб начало проявляться беспокойство по поводу так называемых орбитальных ускорителей частиц, лазеров с ядерной и плазменной накачкой и даже того, что иногда называли “Магма-мотором?” — теоретически возможной конструкцией, черпающей энергию из черной дыры, существующей, по мнению некоторых ученых, в глубинах Земли и питающейся и одновременно подпитывающей планету. Дискуссии эти, правда, носили чисто умозрительный характер. Из самой России не поступало никаких существенных данных — за исключением тех, что получали через спутники; не было сведений и из традиционных каналов поступления разведданных. И все потому, что с некоторых пор печорский регион Уральского хребта стал еще более секретной зоной, чем был Байконур на заре космической эры. Причем секретность эта стала еще жестче после проведения единственного, давшего пугающие результаты испытания.

Симонов поежился под белой меховой курткой, аккуратно протер линзы ноктовизора и еще плотнее прижался к промерзшему клочку ровной поверхности меж скал. Ветер разогнал облака, и почти полная луна предательски высветила его фигуру. Здесь было холодно даже в пору, считающуюся летом, а сейчас — поздней осенью — стоял кромешный ледяной ад. Осень... При некотором везении ему не придется еще раз зимовать здесь. Нет, мысленно поправил он себя, не при некотором, а при большом везении. При чертовски большом!

В ярком лунном свете пейзаж засиял серебром, однако объективы ноктовизора автоматически подстроились к изменившимся условиям освещенности. Теперь Симонов мог разглядеть сам проход, а точнее то, что являлось проходом до того, как менее пяти лет тому назад возник Печорский Проект.

Здесь, на восточной стороне ущелья, один из притоков Северной Сосьвы, впадающей в районе Березова в Обь, пробил русло в горном отроге. На западной стороне ущелье рассекало горную седловину. Образовавшийся проход шел более или менее параллельно Каме и проходящей в двухстах пятидесяти милях к югу железной дороге Киров — Свердловск с областным центром — Пермью.

В течение сорока лет, предшествовавших появлению этого Проекта, проход использовали в основном лесорубы, охотники и старатели; через него в обе стороны доставлялись кое-какие товары и продовольствие. В те времена прямой путь приходилось буквально прогрызать в скальном грунте, и до недавней поры он так и оставался прямым и узким проходом через горный хребет. С возникновением Печорского Проекта, однако, ситуация изменилась.

С постройкой западной железнодорожной ветки до Серинской и участка железной дороги Ухта — Воркута проход потерял свое прежнее значение и стал использоваться лишь немногочисленными местными жителями, чьи судьбы мало что значили в масштабах страны. Жителей этих попросту переселили. Произошло это четыре с половиной года назад. Тогда, с размахом, присущим предприятиям сверхдержавы, проход был спрямлен, расширен и снабжен дорогой с металлическим покрытием. Дорога эта не предназначалась для общественного использования. Более того — пользование проходом было строго запрещено.

В целом, завершение проекта заняло три года, в течение которых советские спецслужбы аккуратно поставляли дозированную дезинформацию, касающуюся “реконструкции и расширения Уральского тракта”. Эта официальная версия должна была помешать установлению истинной картины происходящего на основе спутниковых наблюдений. Для того, чтобы Проект выглядел совершенно невинно, в этих местах проложили нефте— и газопроводы, связавшие Ухтинское и Обское месторождения. Что было невозможно скрыть и чему не удалось придать невинный характер, так это созданию плотин, переброскам огромных количеств строительной техники, созданию мощного свинцового щита, покрывшего бывшее русло реки, и, что, видимо, самое важное — постепенному превращению этого района в зону сосредоточения военных соединений. Не могли остаться незамеченными и огромные объемы взрывных, земляных и туннельных работ, перемещение тысяч тонн скальных пород, частично вывозившихся на грузовиках, а частично — сбрасываемых в соседние ущелья. Была отмечена и установка больших количеств сложного электрооборудования и какой-то аппаратуры.

Сведения эти, полученные, в основном, из космоса, интриговали и прямо-таки будоражили западные разведслужбы. Как всегда, Советы не облегчали им жизнь. Что бы они там ни затевали, происходило это в почти недоступных местах, в ущелье трехсотметровой глубины — это означало, что для получения хоть каких-то разведдянных спутник должен был оказаться практически в зените над местом событий.

Запад терялся в догадках. Существовало множество версий происходящего. Возможно, русские вели какие-то секретные горные работы. Возможно, они нашли на Урале залежи богатых ураном руд. С другой стороны, они могли заниматься созданием каких-то ядерных устройств, упрятав экспериментальные установки в толщу гор. А может быть, они готовились испытать что-то совершенно новое, принципиально отличающееся от всего, что известно? Так уж случилось, — когда это действительно случилось, — что правы оказались сторонники последней версии.

... И вновь внимание Михаила Симонова привлекли рядом текущие события — на этот раз низкий рев дизельных двигателей тягачей, гулко отдававшийся в ущелье, заглушавший тонкое подвывание ветра. Как раз в этот момент луна вновь скрылась за облаками, так что свет фар колонны машин, втягивающихся в ущелье через узкий V-образный западный проход, стал отчетливо виден. Огромные, кажущиеся неуклюжими машины находились на расстоянии мили и пятьюстами футами ниже наблюдательного пункта Симонова. Он инстинктивно еще теснее прижался к земле и слегка отполз назад — под прикрытие огромных валунов. Это было контролируемой, выполненной автоматически, почти рефлекторно, реакцией на возможную опасность, но никак не паническим отступлением. Симонов был очень хорошо подготовлен — на него не пожалели средств.

По мере того, как колонна продвигалась по ущелью, въезжая на плавно опускавшееся шоссе, на его отвесных стенах начали оживать батареи прожекторов, ярко освещавших превосходную дорогу. Симонов как зачарованный вслушивался в рев дизелей, работавших на малых оборотах, продолжая наблюдать за процедурой хорошо организованного приема колонны.

Не снимая окуляров ноктовизора, он сунул руку в карман и, достав из него миниатюрную камеру, прикрепил ее к нижнему краю прибора. Затем он нажал кнопку фотокамеры и продолжил наблюдение. Теперь все увиденное им каждые шесть секунд автоматически фиксировалось на пленку, что в результате позволяло получить за три с половиной минуты сорок пять кадров высококачественных снимков. Нет, он не ожидал увидеть нечто новое, он уже знал, какой груз доставил караван, так что снимки должны были лишь подтвердить его предыдущие наблюдения — к удовлетворению его соратников на Западе.

Четыре тяжелых грузовика. Первый везет полный комплект электроограды трехметровой высоты, два следующих везут запасные части и боекомплект для трех спаренных тринадцатимиллиметровых бронебойных пушек системы Катушева, четвертый и последний везет комплект дизель-генераторов. Относительно содержимого груза вопросов не возникало. Возникал другой вопрос: если русские собираются защищать Печорский Проект, от кого они собираются защищать его?

От кого... или от чего?

Камера Симонова щелкала почти неслышно; сам он внимательно следил за всем происходящим внизу. Он сознавал, что находиться здесь можно еще в течение десяти, в крайнем случае — пятнадцати минут, из-за высокого фона радиации; однако мысли его частично были заняты совсем иным. Съемка прибытия каравана вызвала у Симонова воспоминания о совсем другой пленке, которую демонстрировали ему в Лондоне люди из MI6 и из американской разведки — не просто фотоснимки, а настоящий кинофильм, хотя и совсем короткий.

Он слегка расслабился. Он справлялся со всеми поставленными задачами и мог позволить себе на минутку предаться воспоминаниям. Да и трудно было, увидев однажды этот фильм, не вспоминать его регулярно.

Фильм зафиксировал события, происходившие ровно через семь недель после Печорского инцидента, получившего кодовое название “Пи” или “Пилюля”. Проглотить такую пилюлю было чертовски трудно. А развивались события примерно таким образом.

...Раннее утро в середине октября, восточное побережье США. Станции раннего предупреждения единой системы ПВО США и Канады уже в течение трех часов регистрируют беспокоящие данные. Пара разведывательных спутников, с частично перекрывающимися зонами наблюдения — районы Карского и Баренцева морей и территории от Архангельска до Урала и Игарки — передали на станции слежения в Канаде и на авиабазы в штатах Мэн и Нью-Гэмпшир сообщения о неопознанном объекте, двигающемся через Северный полюс в направлении американского континента. Вашингтон, получив эту информацию, ввел состояние несколько повышенной боевой готовности на своих ракетных базах в Гренландии и на авиабазе Фоке на Баффиновой Земле. О происходящем уведомили других союзников. Великобритания проявила к сообщению умеренный интерес и запросила более подробные данные; Дания, как обычно, проявила беспокойство (по поводу Гренландии); Исландия “пожала плечами”, а Франция не потрудилась подтвердить получение сообщения.

Потом события стали развиваться несколько живее. Разведывательные спутники, первыми отметившие вторгающийся объект, потеряли его из виду (“вторгающимся” считался всякий летающий объект, направлявшийся через бассейн Арктики к границам Америки), но к тому времени цель уже была захвачена радарами ПВО, просматривавшими полярный бассейн в различных направлениях, в основном по азимуту острова Королевы Елизаветы. Более того, было известно, что русские подняли в воздух с авиабазы в Кировске Мурманской области пару перехватчиков-МИГов. К этому времени беспокойство Дании начали разделять также Швеция и Норвегия. США очень заинтересовались происходящим, однако не обеспокоились (поскольку объект двигался со слишком малой скоростью для того, чтобы представлять собой какую-либо угрозу). Тем не менее, один из самолетов системы АВАКС изменил свой обычный маршрут патрулирования и пошел на курс перехвата цели, а с авиабазы в Фэрфилде, штат Мэн, поднялись два истребителя.

К этому времени прошло уже четыре часа с того момента, как объект (НЛО?) был впервые замечен над Новой Землей, и пока он успел покрыть расстояние немногим более девятисот миль, пройдя западнее Земли Франца Иосифа и направляясь, похоже, к острову Элсмир. Примерно к тому времени МИГи догнали объект, хотя данное выражение не полностью отражает ситуацию. В общем-то они оказались в одних географических координатах с ним, однако истребители достигли своего предельного потолка, а объект пребывал двумя милями выше! То есть... они могли наблюдать его, а он — их.

Дальнейший ход событий не удалось восстановить полностью, поскольку авиабаза Кировска приказала своим летчикам сохранять режим радиомолчания. Однако на основании происшедшего позже можно получить общее представление о случившемся. Объект стал снижаться, одновременно увеличивая скорость и атакуя самолеты: МИГи, очевидно, открыли по нему огонь за несколько секунд до того, как превратились в облако конфетти. Их обломки рухнули в снег примерно в шестистах милях от Северного полюса и на таком же расстоянии от Элсмира...

Вот теперь объект стал действительно “вторгающимся” ! Скорость его возросла примерно до трехсот пятидесяти миль в час, а курс он держал как по ниточке. АВАКС сообщил, что МИГи исчезли с экранов радаров и предположительно сбиты, но звонок из Вашингтона в Москву по “горячей линии” дал обычный в подобных случаях результат: “Какие МИГи? Какой объект?”.

США продемонстрировали некоторое недовольство:

«Данный летательный аппарат вышел из вашего воздушного пространства и вторгся в наше. Он не имеет права находиться здесь. Если он продолжит следовать прежним курсом, будет осуществлен перехват, и мы потребуем, чтобы он совершил посадку в указанном нами месте. Если он откажется подчиниться или продемонстрирует какие-либо враждебные намерения, возможно, мы будем вынуждены уничтожить его...»

От русских последовало неожиданное: “Прекрасно! Что бы вы там ни видели на своих экранах — мы к этому не имеем отношения. Делайте все, что сочтете нужным!”.

Гораздо более детальные сообщения поступили со станции радионаблюдения в Хаммерфесте. Объект, предположительно, появился первоначально в районе Лабытнанги, на Северном Урале, на широте Полярного круга, плюс-минус сотня миль к северу или югу. Если бы речь шла о трехстах милях к югу, сообщение оказалось бы более точным, поскольку именно там и находился Печорский проход. К сожалению, в противоположном, северном направлении от Лабытнанги находилась Воркута, самая северная советская ракетная база, связанная железной дорогой с Ухтой. Вот теперь американцы перешли от легкого раздражения к серьезной озабоченности. Что еще выдумали Советы? Может быть, они запустили какую-то экспериментальную ракету и утеряли контроль над ней? Если так, то снаряжена ли она боеголовкой? Или несколькими боеголовками ?

Вот теперь боеготовность повысили сразу на две ступени и стали бомбардировать Москву тревожными запросами по горячей линии. Советы, хотя и продемонстрировали нервозность, продолжали от всего открещиваться.

С другой стороны, поступающие сообщения стали вполне конкретными. Теперь цель вели одновременно спутники, наземные радары и АВАКС. Признаков того, что объект управляется людьми, пока не отмечалось, но иных данных поступало в избытке. Спутниковые данные говорили о том; что объект может представлять собой плотное скопление птиц. Но кто слышал про птиц, перелетающих через Северный полюс со скоростью триста пятьдесят миль в час? Столкновение со стаей птиц действительно могло погубить МИГи, однако...

Сверхсекретные радарные станции сети ПВО сообщали, что речь может идти либо о крупном самолете, либо... о сошедшей с орбиты космической станции. Кроме того, объект отличался необычайно низким, а точнее — нулевым содержанием металла! Аналитики разведслужб отказывались согласиться с возможностью существования самолета (не говоря уже о космической станции) двухсотфутовой длины, но сделанного из парусины. АВАКС сообщил, что объект перемещается с помощью коротких импульсов реактивной тяги — наподобие гигантского летающего осьминога. А ведь АВАКСы, как правило, поставляют более или менее точные разведданные.



Прошел уже час с того момента, как американские истребители вылетели на перехват цели. Летя почти с двойной звуковой скоростью, они пересекли Гудзонский залив от островов Белчер до точки, расположенной примерно в двухстах милях к северу от Черчилла. При этом они нагнали АВАКС и оставили его позади. АВАКС сообщил им, что цель лежит прямо по курсу и снизилась примерно до десяти тысяч футов. И вот наконец, как до них МИГи, они установили визуальный контакт с целью.

Все это было изложено устно, в соответствии со сценарием, разработанным совместно с ЦРУ, чтобы предварить демонстрацию самой ленты, снятой с борта АВАКСа. Запустили фильм после того, как дежурный офицер произнес слова: “Вторгшийся объект был перехвачен”. Выглядело все это весьма драматично и заслуживало того...

...“Вторгшийся объект был перехвачен...” Слова эти неотвязно вертелись у Симонова на языке, и ему хотелось выпалить их вслух. Ну да, конечно же! Именно так и называлась эта игра — разве нет? Спецслужбы, разведка, шпионаж занимаются перехватом объектов. Причем все участники играют на профессиональном уровне, хотя некоторые играют чуть лучше остальных. В данный момент именно он и являлся вторгшимся объектом: Майкл Дж. Симмонс, он же Михаил Симонов. Правда, его пока не перехватили.

Переключив внимание на то, что происходило внизу, Симонов вдруг почувствовал что-то неладное. Где-то сзади щелкнул упавший камешек, потом с шуршанием сползла со склона потревоженная кучка братьев меньших этого камешка.

Последний отрезок пути к наблюдательному пункту представлял собой крутой подъем, по которому приходилось не столько идти, сколько карабкаться, причем весь он был усеян гравием и щебнем. Взбираясь сюда, Симонов вполне мог оставить какие-то камешки в состоянии неустойчивого равновесия, и теперь порыв ветра сместил их. Ему хотелось верить в то, что дело обстоит именно так...

А что, если дело в чем-то ином? В последнее время у него уже возникало такое ощущение — гнетущие, неопределенные подозрения, — будто кто-то знает о его присутствии здесь. Кто-то, кому лучше не знать об этом. Симонов решил, что с такими ощущениями приходится сталкиваться всем шпионам. Возможно, попросту дело было в том, что все шло слишком уж гладко и он сам начал измышлять проблемы. Хотелось надеяться, что дело было только в этом. Но просто для страховки...

Не оглядываясь, не меняя позу, он расстегнул молнию на куртке, сунул руку за пазуху и достал увесистый, необычного вида короткоствольный автоматический пистолет с толстым цилиндром глушителя, проверил магазин и бесшумно загнал его обратно в рукоять. Все это он проделал одной рукой, оттренированными движениями, не прекращая вести съемку тягачей в ущелье. Возможно, пара последних кадров окажется не в фокусе. Ничего. Симонов был доволен проделанной работой.

Камера, прикрепленная к ноктовизору, щелкнула последний раз и тихонько сообщила зуммером о том, что очередная пленка отснята. Симонов отстегнул камеру и спрятал ее в карман. Затем он взял ноктовизор, аккуратно положил его возле валуна и легким движением снял пистолет с предохранителя. Очень осторожно он выглянул в щель, образованную почти смыкавшимися верхушками двух округлых валунов. Там не было ничего подозрительного, во всяком случае, — на первый взгляд. Острые утесы, усеивающие тысячефутовый склон, торчащие тут и там зазубренные верхушки скал и покрытые снегом, сверкающим в лунном свете, немногочисленные ровные участки, а в самом низу — неясно просматривающаяся в темноте полоска леса и невысокие пологие холмы. Все выглядело неподвижным и черно-белым в отсветах периодически проглядывающей луны — лишь изредка ветер срывал с верхушек скал языки снега. Здесь, конечно, было множество мест, где без труда мог бы спрятаться человек, и Симонову, специалисту по маскировке, это было известно лучше, чем кому бы то ни было. Но, с другой стороны, если за ним действительно следили, зачем им понадобилось лезть сюда? Проще дождаться внизу его возвращения. Верно? И все-таки его не оставляло ощущение того, что он находится здесь не один — ощущение, постоянно усиливающееся в течение последних двух-трех посещений этого места.

Это место... этот инкубатор для взращивания крайне враждебных монстров...

Он вновь улегся, — надел ноктовизор и подстроил оптику. Там, внизу, где шоссе сворачивало к горизонтальному, покрытому свинцовым щитом участку между двумя возвышавшимися над ним плотинами, в огромной скале открылся ярко освещенный проход. Последний тягач свернул с шоссе влево, на площадку отстоя, и затем въехал в гигантские, в стальной рубашке ворота с механическим приводом. Группа одетых в оранжевые жилеты регулировщиков с флажками благополучно ввела тяжелую машину в ворота, где она на миг исчезла из виду, а затем вновь показалась в ярко освещенных глубинах пещеры. Другая группа людей поспешно собрала выставленные вдоль шоссе проблесковые маячки. Сами ворота к этому времени были уже закрыты, оставалась открытой только калитка, той же толщины и той же конструкции, что и ворота. На фоне скалы она прорисовывалась в виде ярко освещенного прямоугольника. Поглотив группу людей с маячками, закрылась и она. Выключились освещавшие трассу прожекторы, и все погрузилось во тьму. В лунном свете можно было разглядеть лишь бетонированный водосброс и огромный свинцовый щит.

Да... Этот свинцовый щит внизу. И эти отравленные склоны ущелья с радиоактивностью, мягко говоря, превышающей фоновую. И Нечто, с пленки АВАКСа, вступившее в бой с перехватчиками ВВС США. Симонов непроизвольно вздрогнул, хотя было не так уж и холодно. Он уложил ноктовизор в плоский кожаный футляр и спрятал под куртку, оставив ремешок прибора на шее. Потом в течение нескольких секунд он попросту лежал и всматривался в загадочный пейзаж внизу, припоминая в подробностях картину, которую он наблюдал на экране в Лондоне, — коротенький фильм, снятый с борта АВАКСа...

Но даже воспоминания будили чувство отвращения. Они были достаточно мерзки, чтобы по сию пору время от времени появляться в виде ночных кошмаров! Но неужели Нечто... это... чем бы оно ни было, действительно могло появиться отсюда? Какая-то чудовищная мутация? Некий клан гигантских жутких воинствующих существ, родившийся как результат безумного генетического эксперимента? Какое-то биологическое оружие, превосходящее все человеческие представления? Это он и должен был выяснить. А вернее, получить убедительные доказательства того, что Нечто возникло или было изготовлено именно здесь. Нечто — злобное, пульсирующее, дергающееся...

Вдруг тихо скрипнул снег под чьей-то ногой.

Симонов мгновенно вскочил на ноги, одновременно развернувшись. И увидел чью-то голову и глаза человека, глядевшего на него из-за небольшой груды камней. Он отпрыгнул далеко влево и, приземляясь, уже вытягивал руку с оружием в поисках цели. Человек в белой куртке, прятавшийся за грудой камней, к этому моменту только начал поднимать руку, чтобы прицелиться в Симонова. Симонов, за долю секунды до того как упасть в снег, успел дважды выстрелить. Первый выстрел поразил мужчину в плечо, заставив его вздернуться, второй попал прямо в грудь, отбросив назад и свалив в грязный снег.

Тупое двойное чихание пистолета с глушителем прозвучало совсем негромко, но не успел Симонов вздохнуть, как где-то совсем рядом раздался злобный рев и снег взметнулся фонтаном вверх. Слева от Симонова, менее чем в полуметре от него, происходило что-то непонятное. “Ублюдок!” — прокричал кто-то по-русски, и мощная рука схватила Симонова за волосы. В воздухе описал Дугу ледоруб, кончик которого пригвоздил к промерзшей земле запястье руки, державшей пистолет.

Этот русский давно сидел в засаде, устроившись в снежной норе. Теперь он бросился вперед, стараясь придавить Симонова всем своим огромным весом. Агент увидел смуглое лицо, белую полоску зубов, проглядывающую сквозь густую бороду. Он изо всех сил нанес удар локтем в это лицо. Хрустнули зубы и кости, русский зарычал от боли, однако не отпустил волосы Симонова. Потом, выплюнув кровавую слюну, огромный детина вновь занес для удара свой ледоруб.

Симонов попытался схватить оружие — бесполезно — рука его не слушалась, вяло болтаясь, как вареная рыбина. Русский навис над ним, капая на Симонова своей кровью, переменил захват, сжав Симонову глотку, и многозначительно помахал ледорубом.

— Карл, — раздался голос из-за соседнего валуна, — он нам нужен живым!

— Насколько живым? — выдавил из себя, отплевываясь кровью, Карл. В следующий момент он отбросил в сторону ледоруб и ударил Симонова по лбу твердым, как железо, кулаком. Тот в мгновение ока потерял сознание.

Из тьмы появилась фигура третьего русского, который подошел к Симонову и встал возле него на колени. Пощупав у него пульс, он спросил:

— С тобой все в порядке, Карл? Будь добр, посмотри, что там с Борисом. Мне кажется, этот парень всадил в него пару пуль.

— Кажется? Ну, я находился поближе и могу сказать, что так оно и есть! — прорычал Карл. Осторожно ощупывая кончиками пальцев разбитое лицо, он направился туда, где лежал, разбросав руки, Борис.

— Мертв ? — тихо спросил стоящий на коленях возле Симонова человек.

— Мертв, как будет сейчас мертв этот ублюдок, — и он указал пальцем на Симонова. — Он убил Бориса, изуродовал мне лицо, так что вы должны позволить мне отвинтить ему поганую башку.

— Это не оригинально, Карл, — пробормотал мужчина и встал.

Человек, являвшийся командиром группы, был высоким и худым, как палка, — даже в своей громоздкой куртке. Лицо у него было бледное, тонкие губы придавали ему злобное выражение, однако глубоко посаженные черные глаза удовлетворенно сверкали. Звали его Чингиз Хув, он имел чин майора, однако в его специальном отделе КГБ избегали носить форму и обращаться друг к другу по званию. Такая анонимность делала работу и более эффективной, и более безопасной. Чингиз не помнил, кто был автором этого постулата, но был полностью согласен с ним: анонимность действительно была выгодна со всех точек зрения. В то же время, следовало следить за тем, чтобы не допустить возникновения панибратства.

— Он ведь враг, верно? — пробурчал Карл.

— Ну да, конечно, враг, но всего лишь один из многих. Я понимаю, что тебе было бы очень приятно хорошенько сдавить ему глотку. И, возможно, я дам тебе такую возможность, но не раньше, чем опустошу его мозг.

— Мне нужен врач, — сказал Карл, прикладывая к лицу снег.

— Так же, как ему, — Чингиз кивнул на Симонова. — И Борису здесь незачем лежать.

Он вернулся к своему укрытию в валунах и достал миниатюрную радиостанцию. Выдвинув телескопическую антенну, он произнес:

— Нулевой, здесь Хув. Немедленно нужен спасательный вертолет. Мы находимся в километре выше по течению от Проекта, на гребне восточного склона. Я посигналю пилоту фонариком. Прием.

— Нулевой — Первому. Понял. Посылаем. Конец связи, — последовал на фоне помех ответ.

Чингиз достал мощный фонарь, проверил его, а затем, утоптав снег вокруг Симонова, вновь опустился на колени рядом с ним. Расстегнув куртку агента, он исследовал содержимое его карманов. Оно оказалось небогатым: ноктовизор, запасные кассеты для камеры, пачка сигарет советского производства, слегка помятая фотография юной крестьянки, сидящей среди маргариток, карандаш, блокнотик, с полдюжины спичек россыпью, советский паспорт и изогнутая полоска резины в полдюйма толщиной и длиной в пару дюймов. Некоторое время Чингиз рассматривал черную резину. Отметины на ее поверхности напоминали...

— Да, зубы... — кивнул Чингиз.

— Что? — пробормотал Карл.

Он приблизился, чтобы посмотреть, чем занимается шеф. Голос его звучал невнятно, потому что он продолжал прижимать к лицу горсть снега, пытаясь остановить кровь, текущую из разбитого носа и губ.

— Как вы сказали? Зубы?

Хув продемонстрировал подчиненному резиновую полоску.

— Это капа, или, если хотите, назубник. Думаю, он вкладывал его в рот на ночь — чтобы не скрипеть зубами!

Теперь оба они склонились над лежащим Симоновым, и Карл начал разжимать челюсти агента. Тот, не приходя в сознание, застонал, слегка зашевелился, но уступил давлению огромных ладоней русского. Раскрыв ему рот пошире, Карл сказал:

— У меня в нагрудном кармане есть точечный фонарик. Достав фонарик, он посветил агенту в рот. Ну да, слева, в нижней челюсти, второй коренной — вот оно. На первый взгляд просто большая пломба, но при ближайшем рассмотрении — миниатюрный цилиндр. Часть защитного покрытия успела износиться, и под ней поблескивал металл.

— Цианистый калий? — поинтересовался Карл.

— Нет, в наши дни у них есть вещицы получше, — ответил Чингиз, — действуют мгновенно и безболезненно. Лучше вынуть эту штуку, пока он не пришел в сознание. Никогда не известно заранее — вдруг парень захочет стать героем!

— Нужно положить его на левый бок, — проворчал Карл. Он уже до этого сунул в карман пистолеты Симонова и Бориса. Теперь он достал пистолет Симонова и вложил ствол между его челюстей.

— Сейчас его рожа станет не лучше моей, — ухмыльнулся Карл. — Думаю, Борису понравилось бы, как я использую эту пушку.

— Ты что! — вскричал Чингиз. — Ты собираешься отстрелить эту штуку сквозь щеку? Ты изуродуешь ему все лицо, а от шока он может умереть!

— Я бы с удовольствием сделал это, но, к сожалению, придется сделать по-другому, — и он примерился ладонью к казенной части пистолета.

Чингиз Хув отвернулся. Такие вещи — дело Карла. Чингизу приятно было сознавать, что он стоит выше этой животной жестокости. И когда услышал тупой удар огромной лапы Карла и последовавший за этим хрустящий звук — ощутил даже нечто вроде сострадания.

— Ну вот, — удовлетворенно произнес Карл. — Готово! — На самом деле он выбил два зуба — с цилиндриком и соседний, здоровый. Теперь он своим грязным пальцем добывал их из окровавленного рта Симонова. — Порядок, Карл, и цилиндрик остался цел. И крышечка на месте. Он почти очухался, по-моему, но сейчас от боли опять поплыл.

— Очень хорошо, — ответил Чингиз, слегка передернувшись от отвращения. — Набей ему в рот снегу, но не слишком много!

Склонив голову и прислушавшись, он добавил:

— Они уже подлетают.

Туманное зарево появилось из-за хребта, как какой-то фальшивый рассвет. Оно становилось все ярче. И уже отчетливо слышался неровный рев двигателей вертолета.

* * *

Джаз Симмонс падал... падал... падал... Он стоял на вершине горы и почему-то упал с нее. Это была очень высокая гора, и падать с нее до низу приходилось долго. В общем-то он так долго падал, что падение теперь выглядело, скорее, парением. Паря в воздухе, он принял, как парашютист, делающий затяжной прыжок, “позу лягушки” и ожидал раскрытия парашюта. Парашюта, правда, у Джаза не было. Кроме того, прыгая, он, должно быть, обо что-то ударился, поскольку рот его был полон крови.

Тошнота и головокружение вырвали его из кошмара бреда, вернув к кошмару реальности. Он действительно падал! В следующий момент он припомнил все, что происходило с ним, и в мозгу его мелькнула мысль: “О Господи! Они сбросили меня в ущелье!”.

Но он не падал, а все-таки парил. По крайней мере в этом кошмар совпадал с реальностью. А моментом позже, окончательно придя в сознание и немного оправившись от шока, он ощутил и путы на руках и ногах, и рев лопастей вертолета над головой. Повернув голову и изогнув туловище, он ухитрился осмотреться. Вертолет завис, освещая своим прожектором окрестности, а прямо над ним...

Прямо над ним висел на тросе, слегка вращаясь, со свисающими конечностями, подвешенный за пояс труп мужчины. Глаза его были широко раскрыты, и при каждом повороте они смотрели на Джаза. Судя по кровавым пятнам на куртке, этого человека застрелили.

Потом...

Жажда мести, ощущение невесомости, головокружение, порывы ветра, холод и рев мотора — все это вместе взятое подействовало как шок, и он вторично потерял сознание. Последнее, что он помнил — это то, что падая в черную, как ночь, безжалостную пропасть, он удивлялся, почему рот его полон крови, и тому, куда могли подеваться два зуба.

Вскоре после того, как он потерял сознание, вертолет опустился на плоскую дорожку, проходившую по верхней кромке дамбы, и люди в оранжевых жилетах сняли с крюка его и его вещи. Сняли они также и Бориса Дудко — героического сына матушки-России.

Потом обращение их с Джазом Симмонсом было не слишком нежным, но его это совершенно не трогало.

Не знал он и того, что вскоре ему предстоит пережить то, о чем мечтали все шефы западных разведок: сейчас его должны были доставить в сердце Печорского Проекта.

Вот каким образом он мог бы оттуда выбраться — совсем другое дело...

Глава 2

Допрос

Расследование, хотя и было продолжительным, велось очень мягко — не в холодной клинической атмосфере, которой ожидал Симмонс от такого рода мероприятия. Естественно, в сложившихся обстоятельствах должны были применяться только такие методы, поскольку к тому моменту, когда друзья сумели тайно вывезти его из СССР, он был близок к смерти. Это произошло несколько недель назад, — так ему, во всяком случае, сказали, — однако до сих пор он не вполне пришел в себя.



Да, методы были мягкими, но они иногда раздражали. В особенности то, что офицер-следователь постоянно называл его “Майк”, хотя должен был бы знать, что Симмонс всегда откликался лишь на “Майкл” или “Джаз”, а в России, естественно, на “Михаил”. Но это, конечно, было мелочью по сравнению с тем, что он остался жив и находился на свободе.

О своем пребывании в заключении он помнил очень немногое, практически ничего. Служба внутренней безопасности полагала, что над ним провели операцию по промыванию мозгов — приказали обо всем позабыть, — но в любом случае не придавала этому эпизоду особого внимания. Самым важным была его работа, а тем более — ее результаты. Возможно, поначалу русские собирались держать его у себя долго, возможно; перепрограммировать, сделав двойным агентом. Потом, однако, они передумали и, накачав его наркотиками, сбросили в воду ниже водосброса плотины. Его выудили из воды пятью милями ниже по течению, плывшего беспомощно на спине в направлении порогов, где он, несомненно, погиб бы. Если бы это произошло, то... ничего особенного в этом не было бы: лесозаготовитель, изредка промышляющий незаконным старательством, некий Михаил Симонов упал в ледяную воду и погиб от холода и истощения. Несчастный случай, который может случиться с любым — не он первый, не он последний. Запад мог бы ломать голову по поводу истинных причин случившегося — если бы вообще узнал что-то о случившемся.

Симмонс, однако, не утонул. “Люди добрые” искали его повсюду с тех пор, как он не вернулся к назначенному часу в лагерь лесорубов. Они нашли его, выходили, а затем передали в руки агентов, сумевших вывезти его по заранее разработанному и надежному аварийному маршруту. Сам Джаз помнил все это отрывочно — лишь какие-то смутные воспоминания о кратких периодах, когда он приходил в сознание. Счастливчик. Действительно, ему очень повезло.

В период восстановления дни его тянулись однообразно. Неприятно, но однообразно. Просыпаясь, он начинал ощущать медленно усиливающуюся боль — боль, которая, казалось, струилась прямо из его жил, да и из всех органов, которые он мог опознать. Нижняя часть его тела была, похоже, в гипсе и, как он подозревал, на вытяжке; левая рука была заключена в лубок и обильно перебинтована; еще толще был слой бинтов на голове. Так что, просыпаясь, он как бы переходил из какого-то мрачного сюрреалистического мира в столь же загадочный мир двигавшихся вокруг серых теней и неясных звуков.

Свет через повязку пробивался, однако смотреть через нее можно было лишь как через слой снега в несколько дюймов толщиной или как сквозь замерзшее стекло. Видимо, все его лицо было сильно повреждено, однако врачам удалось спасти его глаза. Они теперь нуждались в покое, как, впрочем, и весь организм. Симмонс никогда не заботился о своей внешности, так что не расспрашивал о состоянии своего лица. Вопрос этот, тем не менее, интересовал его. Это было просто естественно.

Более всего его беспокоили сновидения — сновидения, которые он никак не мог вспомнить, однако знал, что они были очень неприятными, полными тревожных, угнетающих событий. Он мог беспокоиться по этому поводу в краткие моменты между пробуждением и возникновением боли, но потом единственной заботой становилась боль. Хорошо, что у него была под рукой кнопка, с помощью которой он мог сообщать им о своем пробуждении. “ Им” — то есть ангелам этого своеобразного ада на Земле: своему врачу и офицеру-следователю.

Они появлялись, проглядывая тенями сквозь сугробы его повязок: врач щупал пульс (и ничего более) и поквохтывал, как озабоченная курица; офицер неизменно заявлял:

"Дела идут на лад, Майк, держись!”. А потом он получал укол. После этого он не засыпал — просто проходила боль и становилось легче разговаривать. Он говорил не только потому, что был обязан делать это, но и из благодарности. Вот насколько может достать человека боль.

Ему пока сообщили следующее: он был так избит, что, казалось, ничего не удастся поправить. Был проделан ряд удачных операций, и предстояло сделать еще несколько, но худшее было уже позади. Применяемое болеутоляющее средство могло вызвать стойкое болезненное привыкание, и теперь его постепенно “снимали с иглы”, постоянно снижая дозировку, с тем чтобы в ближайшее время он мог ограничиваться таблетками — боли к этому времени тоже станут менее интенсивными. А пока следователь хотел знать все — всю до крупицы имеющуюся у него информацию — и при этом быть уверенным в том, что получает правдивую информацию. Эти “поганые красные” могли “накачать его дезой до упора”. С использованием современных методик они могут изменить содержание памяти человека, его видение мира, — эти “чумовые беспредельщики”. Джаз и не подозревал, что есть еще люди, выражающиеся подобным образом.

Так вот, для того чтобы добраться до самой сути, они начали с самого начала — еще с тех времен, когда Симмонс не работал в Секретной Службе, а точнее — с тех времен, когда его еще не было на свете.

* * *

Симонову было нетрудно привыкнуть к своей фамилии, поскольку это была фамилия его отца. В середине пятидесятых годов Сергей Симонов бежал на Запад. Он был тренером группы молодых и многообещающих советских фигуристов. Хладнокровный и собранный на льду, вне профессиональной сферы он был горяч и скор на необдуманные решения. Позже, на холодную голову, он часто менял решения, но есть решения с необратимыми последствиями. Одно из них — решение стать перебежчиком.

Влюбленность в канадскую звезду-фигуристку испарилась, и он остался ни с чем. Правда, были предложения работать в Америке, да и сладкий вкус полной свободы еще не приелся. Тренируя труппу балета на льду в Нью-Йорке, он познакомился с Элизабет Фэллон, британской журналисткой, работавшей в США, и они влюбились друг в друга. Помолвка и свадьба последовали в головокружительном темпе; она сумела подыскать ему работу в Лондоне. Через девять месяцев после их знакомства в шумном сербском ресторанчике в нью-йоркском Гринвич-Виллидж, в Хэмпстеде, под Лондоном, родился Майкл Дж. Симмонс.

Семью годами позже, 29 октября 1962 года, через день или два после того, как Хрущев был вынужден вывести ракеты с Кубы, Сергей вошел в советское посольство в Лондоне и уже не вышел из него. Во всяком случае, обычным путем. Все эти годы престарелые родители писали Сергею, мягко говоря, невеселые письма из их родной подмосковной деревушки. Сергей был в депрессии по поводу неудавшегося брака, в последнее время фактически распавшегося; его запоздалое раскаяние и решение повторно стать перебежчиком были типичным для него поступком — надо съездить домой и узнать, можно ли что-то спасти из оставшихся обломков... Элизабет Симмонс прокомментировала это так: “Попутного ему ветра, и, надеюсь, они пошлют его туда, где будет вволю льда”. Позже выяснилось, что “они” поступили именно так. Осенью 1964 года, за неделю до того, как Джазу исполнилось девять лет, его мать получила из соответствующего правительственного учреждения уведомление о том, что Сергей Симонов был застрелен после того, как убил охранника при попытке к бегству из трудового лагеря возле поселка Тура в Красноярском крае.

Она пролила несколько слезинок, припомнив старые добрые времена — и перестала думать об этом.

С другой стороны. Джаз...

Джаз очень любил своего отца. Этот темноволосый приятный мужчина, разговаривавший с ним попеременно на двух языках, научил его с раннего детства уверенно держаться на лыжах и на коньках и так живо рассказывал о своей далекой родине, что сумел привить мальчику глубокий, живой интерес ко всему связанному с Россией — интерес, не угасший по сей, день. Он с жаром живописал о несправедливости существовавшей там политической системы, но этот предмет выходил за рамки понимания юного Джаза. Однако уже в возрасте девяти лет ему пришлось оценить важность и значимость этих слов отца. Отец, которого Джаз всегда любил, на возвращение которого всегда надеялся, был мертв, и убийцей была та самая Россия, которую Сергей Симонов так любил. С той поры интерес Джаза сконцентрировался не столько на величии родины его отца и его народа, сколько на творящемся там бесправии.

Джаз посещал частную школу с пятилетнего возраста, и основным предметом, потребовавшим репетитора и, естественно, повседневного участия отца, стал русский язык. К тому времени, как ему стукнуло двенадцать, стало ясно, что он обладает явным лингвистическим даром, и это подтвердил специально устроенный экзамен, где он получил сто баллов из ста возможных. Он поступил в университет и уже на первом году оказался лучшим студентом из всех изучавших русский. К двенадцати годам второе место в его учебе прочно заняла математика, предмет, к которому всегда тянулось его исключительно точное мышление. Всего годом позже его мать умерла от лейкемии. Он, не испытывая влечения к карьере ученого, удовлетворился работой переводчика в ряде промышленных компаний. После работы он посвящал все свое время зимним видам спорта, посещая все достойные внимания спортивные события в различных уголках земного шара — когда позволяли погодные условия и финансовое положение. У него было несколько подружек, но ни с одной из них серьезные отношения не сложились.

А потом, в возрасте двадцати трех лет, отдыхая на одном австрийском горном курорте, Джаз познакомился с майором британской армии, проходившим там лыжную подготовку. Его новый друг оказался разведчиком, служившим в соответствующей службе британских ВВС. Знакомство с ним стало поворотным пунктом в биографии молодого человека. Годом позже Джаз уже служил в Берлине унтер-офицером в той же самой организации. Однако Берлин и служба в Британском оккупационном корпусе не устраивали его. К этому времени его уже приметила Секретная Служба, которая в любом случае не желала, чтобы его лицо примелькалось — он был прекрасным кандидатом в агенты и ему пора было изучать основы этой специальности. Вскоре ему устроили демобилизацию, и следующие шесть лет своей жизни Майкл Дж. Симмонс вел напряженную, но приносящую удовлетворение жизнь.

Состояла она в основном из подготовки, учебы, тренировок. Он учился вести разведку, вести наблюдение и уходить от него, проводить операции в зимних условиях, выживать в тяжелейших обстоятельствах, обращаться с оружием (по-снайперски), проводить диверсии и драться врукопашную. Единственное, чего ему не могли Дать — опыта...

Джаз должен был вылететь в Москву в качестве “переводчика при дипломатическом корпусе” и там встретиться с неким Филом, агентом ЦРУ. Ему сменили исходную задачу (которая была, в любом случае, практически тренировочным упражнением), переориентировав на операцию “Пилюля”. Секретная Служба разрабатывала ее с тех пор, как в Советском Союзе начал разворачиваться Печорский Проект, и к настоящему времени “служба на местах” была уже организована и исправно работала. Джаз был подробнейшим образом проинструктирован и с документами на имя Генри Парсонса отправился в Москву как обыкновенный турист по билету второго класса; уже через час по прибытии в Россию он имел местный паспорт. Один из агентов разведки, давно работавший в СССР, получил паспорт Парсонса и по его документам вернулся в Лондон. “Один въехал, один выехал — счет равный! — как объяснял главный офицер-инструктор Джазу. — Это как при замене игроков в хоккее, только тут нельзя махать через борт с левой ноги."

Джаз не знал подробностей о работавшей в Москве разведывательной сети — на всякий случай ему не стали давать лишних сведений. Его местом назначения был Магнитогорск, откуда железной дорогой отправлялись крупногабаритные грузы для Печорского Проекта. Он не совсем понимал, почему при инструктаже ему не сообщили достаточного количества подробностей. Позже сложилось такое впечатление: даже если бы ему дали максимальное количество деталей, руководство в любом случае хотело бы знать больше.

Что же касается “сети на месте”, то о ней он знал абсолютно все! И во время подробных бесед Джаз рассказал все, что знал.

Еще в пятидесятые годы Хрущев “переселил” из-под Киева на восточные склоны Северного Урала довольно значительное число украинских крестьян еврейского происхождения. Возможно, он надеялся на то, что холод уничтожит их. Они получили землю и рабочие места. Им было положено заниматься лесоповалом и зимней охотой, выполняя эти задачи под надзором и в соответствии с указаниями “комсомольцев-добровольцев” старого закала, присланных с нефтяных месторождений Западной Сибири.

Назвать это концлагерем было нельзя, но поначалу разница не слишком ощущалась.

Но украинские диссиденты оказались интересным народцем: они выжили, они выполняли нормы, они выполняли требования начальства и потихоньку прижились в этом районе. Их успех, который по времени совпал с быстрым развитием гораздо более важных для страны нефтяных и газовых месторождений, сделал строгий контроль над этими поселениями излишним и даже ненужным. У надзирателей появились более важные задачи. Пустынный до этого регион на глазах оживал, поставляя необходимую для строительства древесину и ценные меха, то есть рационально используя природные богатства и обеспечивая население занятостью. В общем, можно сказать, что план Хрущева сработал, превратив когда-то беспокойных, политически ненадежных парий в добропорядочных советских граждан. Если бы все его начинания завершались так удачно! Во всяком случае, визиты надзорных инстанций становились все реже по мере того, как регион процветал.

И действительно, все, чего хотели эти евреи — это спокойной жизни и возможности следовать своим привычкам и обычаям. Климат мог измениться, но люди не менялись. В своих лесозаготовительных лагерях у подножья гор они жили более или менее удовлетворительно. По крайней мере, их не угнетали и у них всегда была возможность улучшить свою жизнь. Жить было трудно, но они были довольны такой жизнью. У них было сколько угодно леса для строительства и отопления. Тайга давала им неограниченное количество мяса, овощи они выращивали сами. А мелкое браконьерство давало им меха, с помощью которых они пополняли свое денежное содержание. В окрестных ручьях встречалось даже в небольших количествах золото, которое они искали и пытались промывать — иногда не без успеха; охота и рыбалка в этих краях были великолепны. Отсутствие надзора давало возможность справедливого распределения труда, так что каждый имел какую-то долю жизненных благ от всеобщего процветания. Даже холод работал в их пользу: именно из-за него начальство старалось показывать сюда нос как можно реже, Некоторые переселенцы были румынского происхождения, они сохранили семейные связи со “старой родиной”. Их политические взгляды, мягко говоря, не вполне совпадали с политикой матушки России. И не могли совпасть — до тех пор, пока существовали репрессии и ограничения, пока люди не могли трудиться и молиться в соответствии с личными убеждениями, пока существовали запреты на право выбора места жительства по собственному желанию. Они были евреями украинского происхождения, которые считали себя румынами, а при желании их можно было считать и русскими. А в общем и целом они были космополитами и желали принадлежать только себе. Дети их воспитывались в тех же верованиях и убеждениях.

Короче говоря, в то время как многие из переселенцев были в душе простыми крестьянами без каких-либо конкретных политических убеждений, в этих новых деревеньках и лагерях было достаточно много убежденных антикоммунистов, кое-кто из которых был готов выполнять роль “пятой колонны”. Они умудрялись поддерживать связь со своими единомышленниками в Румынии, а аналогичные румынские группы имели прочные связи с Западом.

Михаил Симонов, с полным комплектом документов, удостоверяющих его как горожанина, доставлявшего постоянные неприятности властям и представшего перед выбором: отправиться в глубинку в качестве “комсомольца-добровольца” или примерно в такие же места в качестве заключенного, попал в семейство Кириеску в деревне Елинка и начал трудиться лесорубом. Только старик Кириеску и его старший сын Юрий знали, зачем на самом деле находится у подножья Уральских гор Джаз, и оказывали ему помощь, предоставляя сколько угодно времени для выполнения оперативного задания. Он “искал золотишко”, “рыбачила, “охотился”, но Казимир и Юрий знали, что на самом деле он шпионит. Кроме того, они знали, чем именно он интересуется, что его задание — проникнуть в секреты экспериментальной военной базы, расположенной в самом центре Печорского прохода.

— Ты не только рискуешь своей шкурой, ты понапрасну тратишь время, — угрюмо пробормотал старик как-то вечером, вскоре после того, как Джаз поселился в семействе Кириеску.

Этот вечер он хорошо запомнил; Анна Кириеску и ее дочь Тасси ушли на какое-то женское собрание в деревне, а младший брат Юрия, Каспар, уже спал. Было самое время для первого серьезного разговора.

— Тебе не нужно ходить туда для того, чтобы узнать, что там происходит, — продолжал Казимир. — Мы с Юрием сами можем рассказать тебе об этом, как могли бы рассказать почти все местные, если бы захотели.

— Оружие! — вставил Юрий, его огромный, неуклюжий, добродушный сын, подмигивая и кивая массивной лохматой головой. — Оружие, какого еще никто не видел и даже не представлял; чтобы Советы могли запугать всех остальных. Они строят его там, в ущелье, и уже испытывали его, только неудачно!

Старый Казимир пробурчал что-то в знак согласия, сплюнув в огонь для демонстрации своей меткости и подчеркивая согласие с оценкой сына.

— Это произошло примерно два года назад, — сказал он, глядя в огонь, ревущий в сложенном из камней камине, — но мы уже за несколько недель поняли, что там что-то затевают. Понимаешь, там все время стали гудеть какие-то машины. Большие моторы, от которых питалась эта штука.

— Верно, — вновь подхватил Юрий. — Большие турбины под плотиной. Помню, как их устанавливали четыре с лишним года назад, еще до того, как все там закрыли свинцовой крышей. Уже тогда они запретили рыбачить и охотиться вокруг старого прохода, но я все равно ходил туда. Когда они построили эту плотину, в искусственном озере рыба просто кишмя кишела! Стоило получить разок по морде и написать объяснительную, если попадешься. Я тогда еще был глупым и думал, что и нам достанется электричество. Его у нас до сих пор нет... но зачем им столько энергии, а? — И он почесал нос.

— Так или иначе, — продолжил отец, — в этих местах по ночам бывает так тихо, что любой крик или лай собаки слышно на несколько километров. Ясно, что и турбины было слышно, когда их запустили. Хотя они стояли под землей в ущелье, рев и вой слышны были на всю деревню. Насчет электричества — для чего оно им было нужно — это понятно: они там копали котлованы, рыли туннели, что-то сверлили, жгли круглые сутки свет, вели взрывные работы. Ну да, и себе удобства обеспечивали, а мы тут в Елизинке так и топим дровами. А вытащили они оттуда, из ущелья, думаю, тысячи тонн камня, так что, Бог знает — простите, что всуе помянул — какие они норы сумели накопать под этой горой!

Теперь опять настал черед Юрия:

— Вот там они и делали оружие — внутри горы! А потом решили испытать его. Отец и я, мы поставили несколько капканов и в тот вечер возвращались домой поздно. Я помню, как сейчас, вечер был вроде сегодняшнего — звездный, ясный. В лесу, где было потемнее, через кроны видно было зарево северного сияния — полосами...

Турбины ревели как никогда, так что вроде даже воздух вибрировал. Но, понимаешь, это все было вдали — этот рев — потому что отсюда до Проекта километров десять. А там мы были где-то посередине — километрах в четырех-пяти от ущелья. Ну, ты сам представляешь, сколько силы можно получить из этой реки.

— На гребне Григорьевского перевала, — подхватил Казимир, — мы остановились и оглянулись. Море света, прямо зарево стояло по краям всего Печорского ущелья. Ну, я поселился здесь одним из первых, можно сказать, первая жертва Хрущева, — и за все эти годы ничего подобного не видел. Нет, это было не что-то природное, это была машина, какое-то оружие! Потом... — он покачал головой, пытаясь подобрать нужные слова, — началось что-то совсем несусветное!

На этом этапе рассказа Юрий не выдержал и вновь вмешался в повествование.

— Турбины взвыли как безумные, — сказал он. — А потом вдруг как будто кто-то вздохнул или охнул! Поток света... нет, световая труба, как какой-то огромный, ярко светящийся цилиндр выстрелился из ущелья, осветил все горы, как днем, и стал взлетать в небо. Быстро! Молния по сравнению с ним стояла бы на месте! Так, во всяком случае, казалось. Это было пульсирование света: в глазах горело только послесвечение от него, а самого света было не увидеть. А потом он исчез, как ракета улетел в космос. Обратная молния? Лазер? Гигантский прожектор? Нет, ничего подобного — оно было гораздо... как бы тверже.

При этих словах Джаз улыбнулся, но свое слово сказал старый Казимир.

— Юрий прав, — заявил он. — Когда это началось, стояла ясная ночь, но за час непонятно откуда появились облака и пошел теплый дождь. Потом задул горячий ветер — как будто дыхание огромного зверя — откуда-то с гор. А утром с гор и перевалов стали прилетать птицы и умирать — тысячами. И звери тоже! Никакой луч света, пусть самый сильный, не может натворить такое. И это еще не все, потому что сразу после того, как они это испытали, после того, как выстрелили этим светом в небо, пошел запах горелого. Ну, знаете, как когда горит электроизоляция? Может быть, озон? А потом мы услышали, как завыли сирены.

— Сирены? — это особенно заинтересовало Джаза. — Из их Проекта?

— Конечно, а откуда же еще? — ответил Казимир. — Сирены тревоги, аварийные! Произошел несчастный случай, катастрофа. Ну да, мы слышали слухи. И в течение следующих двух-трех недель... туда-сюда летали вертолеты, по новой дороге разъезжали “Скорые помощи”, люди в скафандрах удаляли радиацию со стен ущелья. И говорили вот что: отдача! Это оружие действительно выстрелило в небо, — с этим все у них получилось — но оно же дало отдачу в ту пещеру, где его установили. Там все выжгло — расплавило камни, обрушило крышу, чуть не сбросило весь этот свинцовый щит! Мертвецов выносили оттуда целую неделю, и с тех пор эту штуку больше не испытывали.

— А что сейчас? — последнее слово, конечно, должно было остаться за Юрием. Он пожал своими могучими плечами. — Время от времени гоняют турбины, наверное, чтобы не заржавели; но, как говорит отец, с этим своим оружием они поутихли. Больше никаких испытаний. Может быть, самый первый раз их чему-то научил, а может быть, у них получилось что-нибудь такое, чего они и сами не понимают. Я, например, думаю, что они просто не знают, как управлять им. Я считаю, они с ним покончили. Правда, это не объясняет, почему они продолжают там крутиться, почему не демонтировали свое барахло и не убрались.

В ответ Джаз кивнул, сказав:

— Ну, это как раз один из вопросов, на которые я и должен найти ответ. Видите ли, множество очень важных, очень умных людей на Западе обеспокоены Печорским Проектом. И чем больше я узнаю о нем, тем больше мне кажется, что они беспокоятся не напрасно...

* * *

Как-то вечером, когда Джазу дали таблетки, он не стал принимать их. Он всего лишь притворился, что глотает, а на самом деле засунул их за щеку и выпил воду, не проглотив таблетки. Частично это было знаком протеста — протеста против того, что было физическим и даже психологическим содержанием в заключении, пусть даже с добрыми намерениями, а частично объяснялось иной причиной. Ему нужно было время поразмышлять. Единственное, чего ему, похоже, не хватало, так это времени для размышлений. Он постоянно либо спал, либо принимал таблетки, которые усыпляли его, либо страдал от боли и от отупления после укола, который снимал боль и помогал говорить с офицером-следователем — но никогда у него не было минутки, чтобы спокойно полежать и подумать.

Может быть, они и не хотели, чтобы он думал. Тогда возникал вопрос: а почему они не хотят, чтобы он думал? Ну, тело у него, возможно, немножко не в порядке, но с головой, судя по всему, все нормально.

Оставшись один (прислушавшись к тому, как они выходят из его палаты и закрывают за собой дверь), он слегка повернул голову набок и выплюнул эти таблетки. От них остался противный привкус во рту, но это вполне можно было пережить. Если вновь вернется боль, он всегда сможет позвонить — кнопка находится рядом с его незабинтованной правой рукой и достаточно прикоснуться к ней указательным пальцем.

Боль, однако, не возвращалась, не приходил и сон, и наконец-то у Джаза появилась возможность просто лежать и размышлять. Более того, через некоторое время он стал думать яснее. В общем-то, по сравнению с тем одурманенным состоянием, к которому он уже успел привыкнуть, это мышление можно было назвать кристально чистым. И тогда он начал задавать себе вопросы, которые уже задавал до этого и для ответов на которые у него никак не находилось времени. К примеру:

Где, черт подери, все его друзья?

Его вывезли из России... Когда — две недели назад? И единственный, кого он видел (или, точнее, единственный, кто видел его), — это доктор, допрашивающий офицер и какая-то медсестра, которая никогда не разговаривала с ним, а только бормотала что-то непонятное. Но в Службе у него были настоящие друзья. Наверняка они знают о его возвращении. Почему же они не пришли повидаться с ним? Почему он лежит здесь законсервированный? Неужели он выглядит настолько плохо?

— Я не чувствую себя настолько плохо, — прошептал вслух Джаз.

Он пошевелил правой рукой и сжал кулак. Рана на запястье затянулась, и на ней наросла новая чувствительная кожица. Было чистым везением то, что острый конец ледоруба прошел между костей и не задел ни одного крупного кровеносного сосуда. Рука немножко затекала, шевелить пальцами было трудно — но не более того. Она болела, но боль была вполне терпимой. Если хорошенько призадуматься, в данное время у него вообще ничего не болело. Но он, разумеется, не мог быть уверенным во всем теле — или мог? Джаз решил не испытывать судьбу.

А что с его зрением? Освещена сейчас его палата или нет?

"Снег” его повязок был плотным и темным. Ему сказали, что спасли его зрение. От чего? У него что, глаза выскакивали или еще что-нибудь? “Спасти зрение” может значить все что угодно. Например, то, что он сможет видеть — но насколько хорошо видеть.

Неожиданно, впервые с тех пор, как попал сюда, он ощутил настоящую панику. Наверняка они что-то скрывают от него до тех пор, пока не получат все нужные сведения — чтобы не расстраивать или не отвлекать его: пока дышу — надеюсь, и тому подобная дребедень. Есть в этом что-то? А вдруг они сказали ему не все?

Джаз взял себя в руки и презрительно фыркнул. Ха! Сказали ему не все? Боже, да они не сказали ему ничего! Это как раз он ничего больше не делал, кроме как...

Говорил...

Эта новая ясность мышления повела его в новом, пугающем направлении и продолжала вести. Чем больше вариантов он рассматривал, тем быстрее он мыслил и тем более пугающими становились результаты размышлений. Кусочки головоломки, о существовании которой он до сих пор не подозревал, начали складываться в единое целое. И картинка, которая получалась, очень смахивала на клоуна, на марионетку по имени Майкл Дж. Симмонс по кличке Задница!

Он согнул правый локоть, поднес ладонь к обмотанной бинтами голове и начал расковыривать повязки там, где они прикрывали его глаза. Но осторожно: ему нужна только щелочка для подглядывания и ничего больше. Такая узенькая щелочка между полосками бинтов. Он хотел видеть, но не хотел, чтобы об этом знали другие.

Через некоторое время ему, казалось, удалось добиться успеха. Трудно было судить наверняка. Этот “снег” оставался, но если сильно прищурить глаза, то свет (света было немного) выглядел, похоже, более естественным. Это напоминало ему детство: он привык лежать в постели, слегка прищурив глаза, и, равномерно дыша, имитировать сон. Мать входила в спальню, включала свет, вставала возле постели, глядя на него, и никогда не бывала полностью уверена — спит он или притворяется. Сейчас, со слоем закрывающих лицо повязок, притвориться будет еще легче.

Он вновь выпрямил руку, нашел кнопку и нажал на нее. Теперь медсестра будет знать, что он не спит, но это ничему не помешает: когда она войдет, он сможет смотреть на нее, а она не будет знать об этом. Хочется надеяться!

Вскоре послышались мягкие неторопливые шаги. Джаз вжал голову в подушку и ждал ее в полутьме своей палаты. Тихонько гудел воздушный кондиционер; в воздухе носился легкий запах антисептиков; простыни в тех местах, где они касались тела, казались почему-то жесткими. И он подумал: “Все это не похоже на палату госпиталя. Госпиталь ощущается как нечто искусственное, в лучшем случае — нереальное. А здесь ощущается какая-то липовая искусственность...”

Дверь открылась, и появился свет.

Джаз внутренне вздрогнул; лишь то, что веки его глаз были зажмурены, позволило ему не дернуться в сторону от ослепительного света лампочки, свисавшей на проводе с потолка. Что касается самого потолка, то он был из темно-серого камня, испещрен шрамами взрывных работ и отбойных молотков. Больничная палата Джаза на самом деле была искусственной пещерой или, по крайней мере, частью такой пещеры!

Слишком потрясенный для того, чтобы двигаться, он ошеломленно лежал в то время, когда сестра подошла к кровати. Тогда, стараясь сдержать гнев и отвращение, которые бурлили в нем, он медленно повернул голову, чтобы взглянуть на нее. Она бросила на пациента всего лишь мимолетный взгляд и стала щупать его пульс. Она была низенькой и толстой, волосы у нее были прямые и коротко стриженные, как у средневекового пажа, одета она была в униформу и в пилотку медсестры. Но не британской медсестры. Советской медсестры. Все наихудшие опасения Джаза сбылись.

Он почувствовал на запястье ее пальцы и сразу отдернул свою руку. Она тихонько ахнула, отступила на шаг, и каблук ее тупоносых черных туфель наступил на что-то, что хрупнуло. Она стояла, глядя то на пол, то на Джаза, и хмурилась. Ее зеленоватые глаза сощурились, пытаясь найти щель в его повязке. Возможно, она увидела стальной блеск его серых глаз в этой щели — во всяком случае, она снова ахнула и поднесла руку ко рту.

Потом она опустилась на колени, собрала осколки таблеток, а когда поднялась — на ее округлом лице было выражение ярости. Пристально взглянув на Джаза, она резко повернулась и направилась к двери. Он дал ей пройти несколько шагов, а потом окликнул:

— Товарищ медсестра!

Она инстинктивно остановилась, обернулась, показав отвисшую челюсть, бросила гневный взгляд на шпиона, затем выскочила в дверь и захлопнула ее за собой. Спеша отрапортовать о случившемся, она забыла выключить свет.

"У меня есть около двух минут, а потом здесь все начнет кипеть, — подумал Джаз. — Наверное, стоит использовать их с толком”.

Он взглянул налево, на предположительно обездвиженную руку, и увидел чуть подальше стоящую на прикроватном столике тарелку с бледно-желтой жидкостью. Повернув голову и вытянув как можно дальше в этом направлении шею, он глубоко вдохнул, ощутив сильный запах антисептика. Как легко было создать больничную атмосферу: резиновые коврики на полу, заглушающие шаги, тарелка с антисептиком, издающим запах, и постоянный приток чистого воздуха умеренной температуры. Так просто!

Стены комнаты Джаза (или его камеры?) состояли из металлических листов, прикрепленных болтами к вертикальным стальным стойкам. Джаз предположил, что есть и какие-то ламинированные прокладки, обеспечивающие тепло— и звукоизоляцию. А может быть, и на самом деле он находится в секторе, который действительно является госпиталем, построенным для нужд Проекта. После Печорского Инцидента они, быть может, пришли к выводу, что такое заведение здесь не помешает. Сектор госпиталя удобен тем, что в нем естественные периодические проверки, а расположен он, видимо, на магистрали очистных сооружений, вероятно, здесь есть все-таки и атомный реактор. На Западе были практически уверены в том, что такой реактор здесь существует. Во всяком случае, Джаз уже заметил на стене индикатор радиоактивности. В настоящее время он подмигивал зеленым огоньком, и только на периферии шкалы слегка светился розовый огонек.

Неровный каменный потолок находился на высоте примерно девяти футов; выглядел он вполне монолитным, и Джаз не сумел разглядеть на нем ни единой трещинки. Тем не менее, даже принимая во внимание наличие мощных стальных крепежных колонн, он ощутил легкий приступ клаустрофобии, представив чудовищный вес горы, нависавшей над ним. К этому моменту у него уже не осталось никаких сомнений относительно того, где он находится: под Уральским хребтом.

В коридоре послышались какие-то торопливые шаги, и дверь распахнулась. Джаз приподнял голову как можно выше и взглянул на людей, которые быстрым шагом вошли в помещение. Двое мужчин, а позади них эта жирная медсестра. Почти сразу же пришел и третий мужчина; его белый халат и шприц в руке позволили Джазу тут же идентифицировать его: любитель щупать пульс, цокающий языком доктор. Ну что ж, сейчас, возможно, у него появится реальный повод сокрушенно поцокать языком.

— Майк, мой мальчик! — воскликнул стоявший ближе всех мужчина, одетый в обычную гражданскую одежду и тут же жестом отстранивший остальных. Он подошел к постели один и сказал:

— И что же это такое рассказывает нам медсестра? Что это? Ты не стал принимать свои таблетки? Да почему же? Они тебе не пошли? — Этот добродушный голосок принадлежал офицеру, который допрашивал Джаза.

Он холодно кивнул.

— Совершенно верно, старина, — жестко ответил он, — они встали колом у меня в глотке. — Он поднял правую руку и сорвал с лица липовые повязки. Он смотрел на четверку, которая стояла, застыв, словно насекомые в янтаре.

Секундой позже доктор что-то пробормотал по-русски, беспокойно двинулся вперед и выпустил воздух из наполненного шприца. Еще один мужчина, тоже в гражданской одежде, схватил его за руку и остановил.

— Нет, — резко бросил по-русски Чингиз доктору. — Вам что, не вполне ясно, что он уже все понял? Поскольку он бодрствует, находится в сознании и полностью ориентируется в обстановке, так пусть он в таком виде и остается. В любом случае мне нужно поговорить с ним. Теперь это мой человек.

— Нет, — возразил ему Джаз, глядя мужчине прямо в глаза. — Как раз теперь я не твой! Если ты хочешь поговорить со мной, пусть они для начала обколют меня этой дрянью. Это единственный способ заставить меня поговорить с тобой.

Чингиз улыбнулся, подошел к кровати еще ближе и сверху вниз взглянул на Джаза.

— О, вы уже наговорили вполне достаточно, мистер Симмонс, — сказал он без всяких признаков смущения. — Уверяю вас, вы наговорили вполне достаточно. Во всяком случае, я не собираюсь ни о чем вас расспрашивать. Я намерен кое-что вам рассказать и, возможно, кое-что показать. И больше ничего.

— Ну да?

— Ну да, конечно. В общем-то, я собираюсь рассказать вам именно то, о чем вы больше всего хотели бы услышать: все о Печорском Проекте. Что мы здесь пытались сделать и что у нас получилось на самом деле. Вас это устраивает?

— Как нельзя более, — ответил Джаз. — А что такое вы собираетесь показать мне? Место, где вы выращиваете ваших кровавых монстров?

Глаза Чингиза сузились, но тем не менее он вновь улыбнулся. А потом кивнул.

— Что-то в этом роде, — признал он. — Правда, одно вам следует знать с самого начала: мы их не выращиваем.

— Не нужно мне это рассказывать! — Джаз тоже кивнул. — В этом-то как раз мы совершенно уверены. Здесь и есть их источник. Здесь то самое существо возникло или было создано.

Выражение лица майора не изменилось.

— Вы ошибаетесь, — возразил он. — Но этого следовало ожидать, поскольку вам известна только половина истории... Пока. Да, оно вылетело отсюда, но рождено оно было не здесь. Нет, оно возникло в совершенно ином мире. — Он присел на краешек кровати Джаза и внимательно взглянул на него. — Удивительно, какой вы живучий, мистер Симмонс.

Майк не мог удержаться от презрительного фырканья.

— И предполагается, что здесь я тоже выживу?

— Может быть, это вам удастся, — теперь Чингиз улыбнулся очень искренне, словно предвидя некоторые весьма приятные события. — Но для начала мы должны как следует поставить вас на ноги и позволить вам сориентироваться в происходящем, а уж потом...

Джаз вопросительно вздернул голову.

— А потом... потом посмотрим, каков на самом деле ваш потолок выживания.

Глава 3

Печорский проект

Комплекс, построенный под горным массивом ниже дна Печорского ущелья, был огромен, так что проводивший для Майка Симмонса обзорную экскурсию Чингиз Хув имел основания для гордости. Имел он основания и подозревать, что деструктивные склонности Джаза далеко не исчерпаны, потому во время осмотра помещений британский агент был упакован в нечто вроде смирительной рубахи — куртки, сковывавшей движения тела выше пояса; как будто было недостаточно постоянного присутствия телохранителя, майора КГБ Карла Вотского.

— Можно во всем обвинить это наше проклятое отставание в технологии, — сообщил британскому агенту Чингиз. — Американцы с их микрочипами, спутниками-шпионами и хитроумными электронными системами подслушивания... Я хочу сказать, как тут обеспечишь секретность, если они могут прослушать любой телефонный разговор в любой точке земного шара, а? И это всего лишь один из многих методов, которыми можно получать интересующую вас информацию. Искусство шпионажа, — произнося эти слова, он покосился на Джаза, но без враждебности, — принимает самые разнообразные формы и привлекает людей с выдающимися, можно сказать, пугающими способностями. С обеих сторон — и на Востоке, и на Западе. С одной стороны, сложнейшая технология и с другой — сверхъестественное.

— Сверхъестественное? — вопросительно поднял брови Джаз. — Мне лично ваш Печорский Проект показался как нельзя более приземленным. И в любом случае я, к сожалению, не верю в привидения.

Чингиз, улыбаясь, кивнул.

— Я знаю, — сказал он. — Я знаю. Мы это проверили... Или вы, может быть, не помните этого?

В первый момент Джаз взглянул на него непонимающе, а затем нахмурился. Если хорошенько подумать, он помнил об этом. Этот вопрос затрагивался во время его допросов, но тогда он не обратил на это внимания. Вообще-то он посчитал, что следователь подталкивает его к определенной теме: что именно он знает про отдел экстрасенсорной разведки. Экстрасенсорный шпионаж — ни больше и ни меньше! На самом деле Джаз не знал об этом абсолютно ничего, а если бы и узнал — не поверил бы.

— Если бы можно было пользоваться телепатией, зачем бы меня посылали сюда, а? И вообще — в этом случае не существовало бы никаких секретов!

, — Совершенно верно, совершенно верно, — подтвердил после мимолетной заминки майор. — Я рассуждал точно так же... до поры до времени. Как вы справедливо заметили, все это, — и он сделал широкий жест рукой, — очень приземленно.

"Все это” в данный момент представляло собой спортивный сектор, где Джаз приводил себя в форму после двух недель, проведенных в лежачем положении. То, что им настолько просто удалось выкачать из него буквально все сведения, до сих пор не давало ему покоя.

Они остановились, чтобы дать возможность Карлу Вотскому снять пуловер и поразмяться несколько минут с гирями. Джаз подумал, что ему и самому было бы неплохо немножко “ покачаться”.

Он не сомневался в том, что на любые вопросы, заданные майору, получит правдивые и прямые ответы. В этом отношении поведение майора КГБ было безупречным. С другой стороны, зачем ему что-то скрывать? Терять ему нечего. Он знает, что Джаз никогда, ни при каких условиях не выберется отсюда. Он знал это с самого начала. Во всяком случае, они на это твердо рассчитывают.

— Вы удивляете меня жалобами на американскую высокую технологию, — тихо сказал он. — Предполагалось, что я на семьдесят пять процентов устойчив к промыванию мозгов, но я и глазом не успел моргнуть, как вы меня вымыли и высушили. Никаких пыток и даже никаких угроз. А к пентатолу я устойчив — но я, тем не менее, ничего не смог утаить от вас! Как вам, черт возьми, это удалось?

Чингиз бросил на него взгляд и вновь стал наблюдать за тем, как Вотский играет с чугунными гирями, играет так, будто они сделаны из папье-маше. Джаз тоже посмотрел на Вотского.

Подчиненный майора был гигантом: семьдесят пять дюймов росту и более двухсот фунтов веса сплошных мышц. Шеи у него почти не было видно, а грудь подобно бочке возвышалась над стройной талией. Сквозь легкие голубые спортивные брюки прорисовывались мощные налитые бедра. Он почувствовал взгляд Джаза, ухмыльнулся сквозь черную бороду и напряг бицепсы, которых не постыдился бы и медведь.

— Ты не хочешь поработать со мной, англичанин? — завершив упражнение, он с грохотом бросил на пол гири. — Может быть, на ринге без перчаток?

— Ты только молви словечко, Иван, — тихо ответил Джаз, слегка улыбаясь. — Ты мне еще должен пару зубов, помнишь?

Вотский вновь продемонстрировал свои зубы, но на этот раз без улыбки и натянул на себя пуловер. Чингиз, повернувшись к Джазу, сказал:

— Не испытывайте судьбу с Карлом, мой друг. У него фора в двадцать фунтов веса и в десять лет опыта. А кроме того, у него есть кое-какие нехорошие привычки. Да, когда мы схватили вас там, на склоне, он вышиб вам зубы. Но поверьте мне, вам еще повезло. Он хотел оторвать вам голову. И если бы у него была такая возможность, он сделал бы это без особых усилий. Возможно, я разрешил бы ему поразвлечься таким образом, но, к сожалению, это означало бы потерю ценного материала, а таких потерь у нас и без того предостаточно.

Они вышли из гимнастического, зала и прошли в помещение, где располагался небольшой плавательный бассейн. Бассейн этот не был выложен плиткой — его просто создали направленными взрывами в скальном монолите подходящей пещеры. Здесь, где неровный потолок был несколько выше, чем в остальных помещениях, несколько работников Проекта плавали в подогретой воде; гулко отдавались шлепки ладоней о мяч, который перебрасывали друг другу две женщины. Худой лысеющий мужчина отрабатывал сальто с вышки.

— Что же касается вашего допроса, — сказал, пожимая плечами, майор, — ну, понимаете, высокие технологии и есть высокие технологии. На Западе есть успехи в миниатюризации, есть превосходная электроника, а у нас есть наши...

— Болгарские химики? — прервал его на полуслове Джаз.

Выложенная плитками дорожка по одну сторону бассейна была мокрой, и ноги его скользили; он споткнулся, и в тот же момент Вотский своей мощной рукой подхватил его за локоть. Джаз про себя выругался.

— Вы представляете, насколько неудобно ходить в этой штуковине? — он имел в виду свою “смирительную рубашку”.

— Это необходимое средство предосторожности, — ответил Чингиз. — Извините, но это в ваших же интересах. Работающие здесь люди по большей части не вооружены. Это ученые, а не солдаты. Солдаты, разумеется, охраняют подходы к Проекту, но их казармы расположены в другом месте, неподалеку, но не здесь. Здесь, как вы сами заметили, тоже есть военные, но это специалисты. Так что если дать вам свободу... — он вновь пожал плечами, — вы могли бы наделать много неприятностей до того, как столкнулись бы с кем-нибудь вроде Карла.

Пройдя до конца бассейна, они вышли через другую дверь в слегка изгибающийся коридор, в котором Джаз опознал периметр. Именно так они его и называли — “периметр”: туннель с металлическими стенами, с полом, выложенным резиновой плиткой, окружавший весь комплекс примерно на середине его высоты. Из этого “периметра” двери вели в различные зоны Проекта. Были здесь и двери, в которые Джаза не провели — те, в которые проходили по специальным пропускам. Он уже видел жилые зоны, госпиталь, помещения для отдыха, столовую и ряд лабораторий, но не саму машину — если нечто подобное вообще существовало. Майор все же пообещал ему, что сегодня он посетит “внутренности” комплекса.

Чингиз шел первым, Джаз следовал за ним, а Вотский замыкал шествие. Мимо проходили люди, одетые в лабораторные халаты и комбинезоны; некоторые из них несли папки и какие-то бумаги, другие — детали или инструменты. Так могло выглядеть высокотехнологичное производство в любой части света. Когда они прошли немного подальше, майор сказал:

— Вы задали вопрос по поводу вашего допроса. Да, относительно наших болгарских братушек вы правы: они действительно умеют заварить варево, и я имею в виду не только их вина. Таблетки, которые вам давали, вызывают боль — они обостряют чувствительность и провоцируют мышечные спазмы, уколы частично обладают седативным действием, а частично свойствами “вакцины правды”. Они делают вас более расположенным к внушению. Не то чтобы они действовали, так сказать, методом принуждения. Скорее, после них вы более склонны верить всему, что вам скажут! Офицер, который вел допросы, не только в совершенстве владеет английским, но и является психологом высокой квалификации. Так что не корите себя за то, что выложили все начистоту. У вас ведь даже не было выбора. Вы считали, что находитесь дома, в безопасности и всего лишь выполняете свой долг.

В ответ Джаз что-то неотчетливо пробормотал. На лице его не было написано никаких эмоций. Так дело обстояло большую часть времени с тех пор, как он понял, что его одурачили.

— Конечно, — продолжал Чингиз, — и ваши британские, э... химики весьма квалифицированны в своей области. Взять хотя бы эту капсулу, которая была у вас во рту: здесь в Проекте мы так и не смогли проанализировать ее содержимое. Не стоит этому особенно удивляться, поскольку у нас нет всех необходимых реактивов и аппаратуры — не для этого создавали Печорский Проект. Тем не менее, мы смогли прийти к заключению, что вмонтированная в ваш зуб небольшая капсула содержала какое-то очень сложное химическое соединение. Вот почему мы и отослали ее в Москву. Кто знает, возможно, в ней содержится что-либо такое, чем сможем воспользоваться и мы, верно?

Разговаривая с Джазом, майор постоянно оглядывался на него, окидывая взглядом с ног до головы, как частенько делал в последнее время. Он видел мужчину немного старше тридцати лет, на плечи которого хозяева западных секретных служб взвалили огромный груз ответственности. Они явно высоко оценили его способности. И все-таки, несмотря на всю подготовку Симмонса, на его блестящую физическую и психологическую форму, он был неопытен. Хотя, с другой стороны, насколько “опытным” может быть агент секретной службы? Каждое задание — это игра в орла и решку: орел — ты победил, а решка — возможно, потеряешь голову. Может быть, этот британский агент назвал бы ситуацию русской рулеткой.

Так что, несмотря на всю многостороннюю подготовку Симмонса, все его знания оставались лишь теоретическими, не проверенными в боевых условиях. Во время самого первого задания его монетка выпала решкой. Затвор щелкнул и загнал патрон на боевую позицию. К несчастью для Майкла Симмонса, но к огромному удовлетворению Чингиза.

И вновь черные блестящие глаза майора КГБ остановились на Симмонсе. Этому англичанину совсем чуть-чуть не хватало роста до шести футов — наверное, он был на полфута ниже самого Чингиза. За то время, пока он прикидывался лесорубом, у него отросла рыжая борода, хорошо гармонировавшая с непокорной шевелюрой. Теперь она была сбрита, и выяснилось, что у него квадратный подбородок и слегка вздернутые скулы. Веса ему немножко не хватало, поскольку, похоже, британцы любят, чтобы их агенты были худыми и голодными. Жирный человек бегает медленнее тощего и представляет собой гораздо более удобную мишень. Несмотря на относительную молодость Симмонса, лоб его был испещрен морщинами; даже с учетом сложившихся на данный момент обстоятельств, он не выглядел в принципе счастливым человеком и даже человеком, который хоть когда-то был счастлив. У него были печальные серые проницательные глаза; зубы его (за исключением тех, которые выбил Карл) были в хорошем состоянии — крепкие, ровные, белые; на его мощной шее красовался небольшой простой крестик на серебряной цепочке, единственное его украшение. Ладони, несмотря на их ухоженность и благородную форму, были жесткими. Руки производили впечатление несколько длинноватых, что придавало ему в определенной степени неуклюжесть. Чингиз, однако, знал, как обманчива эта внешность. Симмонс был превосходным спортсменом, и мозг его работал великолепно.

Они добрались до района периметра, где Джаз еще ни разу не был. Здесь люди стали попадаться гораздо реже, а когда троица свернула за очередной поворот коридора, оказалось, что он полностью перегорожен массивной дверью. На подходе к двери потолок и стены были закопченными; повсюду виднелись цементные заплаты; ближе к двери, похоже, в свое время каменный потолок оплавился, стекая, как воск, и застывая на холодном металле искусственных стен. Резиновые плитки пола были прожжены насквозь — до голого металла плит, которые, судя по всему, тоже были смещены. Стоявший на полке у стены советский огнемет армейского образца выглядел здесь как-то неуместно. В подобной обстановке Джаз скорее ожидал бы увидеть огнетушитель — но огнемет?.. Он решил впоследствии задать по этому поводу вопрос, но сейчас только сказал:

— Печорский Инцидент, — и стал следить за реакцией Чингиза.

— Совершенно верно, — выражение лица русского не изменилось. Он смотрел Джазу прямо в глаза. — Сейчас мы собираемся снять с тебя эту смирительную рубашку. Причина очень проста: там, на нижних уровнях, тебе понадобится свобода движений. Я не хочу, чтобы ты куда-нибудь упал и разбился. Однако если ты попробуешь сделать какую-нибудь глупость, у Карла есть разрешение — а точнее, прямой приказ — нанести тебе тяжелую травму. Кроме того, я должен предупредить тебя, что если ты там заблудишься, то можешь очутиться в районе высокой радиоактивности. В принципе мы могли бы дезактивировать буквально все помещения, но вряд ли будем делать это. Зачем, если мы не собираемся вновь использовать эти сектора? Итак, в зависимости от того, через какое время ты решишь сдаться или через какое время мы сами схватим тебя, ты практически наверняка серьезно повредишь здоровье — может быть, даже смертельно. Это понятно? Джаз кивнул.

— Но вы действительно считаете, что я настолько глуп, чтобы решиться убежать? Куда, Бога ради, бежать!?

— Как я уже объяснял ранее, — говорил Чингиз, в то время как Вотский развязывал смирительную рубашку, — мы не слишком озабочены тем, попытаетесь ли вы бежать. Это было бы чистым самоубийством. У вас больше нет причин желать себе смерти — если они были раньше. Мы озабочены тем, что вы могли бы в ходе побега нанести вред, а может, даже совершить крупномасштабную диверсию. А вот это могло бы иметь действительно тяжкие последствия. И не только для тех, кто находится здесь, но и для всего мира!

Выражение лица Джаза сразу изменилось. Губы его сложились в невеселую улыбку, и, хмыкнув, он пробормотал:

— Мы становимся несколько мелодраматичны, товарищ? Может быть, вы слишком насмотрелись растленных фильмов о Джеймсе Бонде?

— Вы это серьезно? — сказал Чингиз, и его прищуренные глаза приоткрылись чуть шире и блеснули. — Вы и в самом деле так считаете?

Он достал из кармана ключ и повернулся к тяжелой металлической двери. Дверь была снабжена замком, установленным в центре штурвала — такие замки устанавливаются на дверях банковских хранилищ. Чингиз вставил ключ в замок, штурвал повернулся на четверть оборота, и дверь слегка приоткрылась. Майор отступил назад. Кто-то подходил к двери с другой стороны.

Дверь открылась перед троицей нараспашку, и в ней появилась группа техников и двое мужчин в хорошо сшитой гражданской одежде. Один из них был толстым, улыбающимся, веселым высокопоставленным посетителем из Москвы. Другой, с печальным лицом, был маленьким и худым; лицо его было в шрамах, а на левой половине желтоватого, покрытого венами черепа отсутствовали волосы. Джаз уже видел его раньше; это был Виктор Лучов, директор Печорского Проекта, переживший Печорские Инциденты.

Майор обменялся с этими двумя мужчинами кратким приветствием. Джаз и сопровождающие прошли в дверь, которую майор запер за ними.

За дверью повреждения на подходе к зоне выглядели мелкими. Джаз смотрел и смотрел, пытаясь как-то осмыслить открывавшийся перед ним хаос. Везде были видны следы воздействия огромных температур. Мощные опоры почернели и местами были словно проедены на половину толщины; металлические панели пола полностью отсутствовали, и их заменяли деревянные мостки; поверхность каменной стены — собственно говоря, само тело горы, — была черной, тусклой и совершенно гладкой, напоминающей застывшую лаву. Какой-то металлический стул или стол — теперь это было трудно определить — и стальной сейф сплавились друг с другом и влились в язык лавы, который, в свою очередь, пристыл к стене. А над всей этой чудовищной конструкцией виднелась цилиндрическая шахта футов двенадцати в диаметре, просверленная в скальном грунте под углом в 45 градусов, — из нее, видимо, в свое время и изливалась лава.

Джаз вновь взглянул на темную пасть шахты, задумавшись над тем, каким образом ее сумели пробить и куда она вела. Он протянул руку и коснулся того места, где шахта выходила в коридор. Камень был гладкий, как стекло, а не шершавый, как поверхность застывшей вулканической лавы... Зная, что майор наблюдает за ним, Джаз бросил на него вопросительный взгляд.

— Мне говорили, что когда-то она имела квадратное сечение со сторонами чуть менее двух метров, — сообщил ему майор. — Кроме того, стены ее были покрыты зеркалом с идеальной отражающей поверхностью из стекла очень высокой плотности на керамической основе. Вот что осталось от этой шахты после того, что вы называете Печорским Инцидентом. Наверное, вы хотите сказать, что такое, мол, и получается, когда хотят протащить круглый колышек через квадратную дырочку, а? — и раньше, чем Джаз успел ответить, сказал:

— Конечно, когда это произошло, меня здесь не было. Видите ли, у меня есть своя работа, Майкл, — простите меня за фамильярность, — в одном из подразделений нашей организации, работа, которая покажется вам совершенно невероятной. Это как раз тот самый отдел экстрасенсорики, о котором мы уже говорили.

Джаз молчал, продолжая осматриваться, пытаясь осмыслить все увиденное и услышанное. Он не мог сказать, с какой целью он это делает, но поступал так, как его учили.

— Да, Майкл, отдел экстрасенсорики, — продолжал Чингиз. — Знаете ли, у вас в Англии тоже есть такой отдел, и поэтому-то мы так интересовались возможной вашей принадлежностью к этой организации. Если бы вы к ней принадлежали, — он пожал плечами, — тогда мы были бы обязаны немедленно вас уничтожить.

Джаз, привычным жестом приподнял брови.

— Ну да, — спокойно заметил Чингиз, — потому что мы не могли бы себе позволить дать вам возможность передать — телепатическим или еще каким-нибудь необычным путем — знание об этом месте окружающему миру. Ко всему прочему это было бы еще и очень опасно, настолько опасно, что могло бы привести к началу третьей мировой войны!

— Опять мелодрама, — пробормотал Джаз. Чингиз тяжело вздохнул.

— Вы скоро это поймете, — сказал он. — Но для начала давайте найдем местечко, где можно было бы присесть, и я расскажу вам все, что вы пытались выяснить. Видите ли, я и впрямь хочу, чтобы вы поняли все. Зачем мне это нужно, вы узнаете позже.

Майор выбрал себе округлый черный камень, а Джаз примостился на плоскости стального сейфа, вылезавшего из языка застывшей лавы. Вотский остался стоять. Где-то вдали тихо гудели кондиционеры, вокруг стояла полная тишина. Чингиз говорил очень тихо, и звучало это эффектно: даже шепот был отчетливо слышен в этой пещере, расположенной в глубине гор.

— Во всем случившемся в первую очередь следует винить, конечно, американскую стратегическую оборонную инициативу, то есть сценарий звездных войн, — начал он. — Разумеется, этих терминов на той стадии еще не существовало, однако сама идея прорисовывалась достаточно ясно. Мы узнали обо всем этом из обычных разведывательных источников. Что же касается Печорского Проекта, то он существовал только в виде теории до тех пор, пока Америка не начала выдумывать свою космическую оборонную инициативу. А потом началась та самая старая история: нам понадобилась еще более надежная оборонительная система. Как обстоит дело со все более мощными бомбами, так обстоит дело и с оборонительными системами. Если звездные войны могли лишить нас 95% ударного ядерного потенциала, то мы должны были выдумать что-нибудь такое, что вообще лишало бы Запад этого потенциала.

Печорск должен был стать первым шагом, пробным камнем. Если бы все получилось так, как мы предполагали, аналогичные установки выстроились бы вдоль всех наших границ. Возможно, нашим сателлитам пришлось бы в будущей катастрофе заботиться самим о себе, но Советский Союз должен был быть прикрыт полностью. Вы следите за моей мыслью?

Джаз слегка склонил голову в сторону.

— Вы хотите сказать мне, что все это, — он покивал головой в разные стороны, — задумывалось не как оружие, правильно?

— Вот именно, — кивнул майор. — Это должно было стать противоположностью оружия — щитом от него. Непробиваемым зонтиком над головой Советского Союза. Ага, я вижу, что вы наконец заинтересовались; все-таки появилось какое-то оживление! Так что, мне продолжать?

— Обязательно, — тут же поддержал Джаз, — продолжайте.

Чингиз продолжил рассказ:

— Только не спрашивайте меня о том, как все это было устроено в подробностях. Я ведь... ну, скажем, полицейский, но не физик! Мозгом и мотором Проекта был Франц Айваз, а Виктор Лучов был его первым заместителем. Айваз, как вы, вероятно, уже знаете, руководил работами по созданию линейных ускорителей и работал в смежных областях исследований. В молодости он одним из первых осваивал лазерную технологию; его репутация была идеальной, а его теория — по крайней мере, на бумаге, казалось, была тем самым, в чем нуждалось Верховное командование. Некое двойное силовое поле, которое способно уничтожать межконтинентальные ракеты на подлете, делая одновременно их ядерные заряды совершенно безвредными.

В таких обстоятельствах пять лет назад родился Печорский Проект, а спустя три года он умер. Вместе с ним умер и Айваз, а Лучов продолжает здесь собирать информацию, объединяя разрозненные ее обрывки и пытаясь выяснить, может ли из этого выйти какой-либо толк. Что же касается того, что именно произошло, скажу так. Предполагалось, что все будет развиваться следующим образом.

Здесь, на нижних уровнях, должен был генерироваться некий поток частиц. Здесь же находилось и большинство тяжелого оборудования. Поток, ускоренный до предела, подвергался ядерной накачке и высвобождался через эту шахту, выдавая в пространство излучение, подобное лазерному. В том месте, где шахта выходила на поверхность ущелья, система зеркал придавала потоку форму узкого конуса, которым можно было управлять, сканируя им воздушное и космическое пространство. Собирались провести испытание, вот и все. Самое первое из целой серии.

К сожалению, произошла авария в системе управления внешними зеркалами. В наиболее неподходящий момент они заклинились в наиболее неподходящем положении. К сожалению, ученые, которые работали здесь, находились под постоянным давлением — их непрерывно подгоняли. А сама работа проводилась, мягко говоря, не в идеальных условиях. Отказались от установки ряда систем безопасности. Вы знаете, что происходит, Майкл, если вы затыкаете ствол пистолета, заряжаете его и нажимаете на спусковой крючок? Смешно даже задавать такой вопрос человеку, который так блестяще владеет оружием! Конечно же, вы знаете, что из этого получается.

Ну так вот, то же самое получилось и здесь. Возникла колоссальная отдача. Энергия, которой было достаточно, чтобы перекрыть дугой пространство от Афганистана до Земли Франца-Иосифа, оказалась в ловушке, запертой в этой шахте, и тогда она направилась назад, к своему источнику. Произошло столкновение гигантских сил. Мгновенно возникли чудовищные температуры, и в непосредственной близости от излучателя сама материя претерпела кардинальные изменения. Это, конечно, мое объяснение и звучит дилетантски. Если вам нужны более точные формулировки, вам следует поговорить с Лучовым, но я гарантирую, что вы не поймете его. Разве что вы являетесь совсем другим человеком, чем нам кажется, и вам удалось многое скрыть от нас.

Итак... произошел Печорский Инцидент, или, как вы окрестили его на Западе, Пи. Эти катакомбы, которые вы видите, не составляют и сотой части всех разрушений, которые произошли на нижних уровнях, куда мы вскоре отправимся. Что же касается людских потерь, то мы заплатили ужасно высокую цену за нашу неудачу, Майкл. Ужасную цену. Но не столь ужасную, как та цена, которую мы продолжаем платить...

Еще не успело отзвучать эхо этих загадочных слов, как Чингиз вдруг встал.

— Давайте спустимся глубже, — произнес он жестко, — прямо сейчас! На два уровня ниже, где, возможно, вам удастся слегка ощутить, на что это было когда-то похоже на самом деле.

Джаз встал и последовал за ним. И вновь Вотский замыкал их группу, направлявшуюся вначале вдоль периметра, а затем вниз по широким ступеням, сделанным из толстых досок — в место, которое можно было бы определить только как произведение ненаучной фантастики.

Слегка придерживаясь рукой перил, Джаз глядел в глубокий провал, где царил безумный хаос. Освещение здесь было слабым, и, возможно, это сделали умышленно, поскольку то немногое, что можно было разглядеть, выглядело ошеломляюще и даже пугающе. Громоздились горы деформированного пластика, расплавленный камень и искореженный металл. Они проходили места, где по обеим сторонам с удивительным постоянством появлялись аккуратно высверленные туннели в два-три фута диаметром, которые своей кривизной напоминали ходы древоточца — только просверлены они были в монолитной горной породе и в мощных несущих конструкциях.

Британскому агенту вдруг пришло в голову, что нечто — какая-то могучая сила — пыталась навести здесь свой порядок, стремясь свести все разнообразие вещей к единому знаменателю. Или же пыталась деформировать все до неузнаваемости. Дело было даже не в том, что совершенно несочетающиеся материалы были слиты воедино огромным жаром, а скорее в том, что их как будто пытались перемолоть до состояния фарша или мяли, как куски разноцветного пластилина мнут неумелые руки ребенка.

— Дальше — хуже, — тихо сказал Чингиз, по мере того как они продолжали опускаться. — Эти странные туннели в магмассе никто не сверлил. “Магмассой” окрестил этот хаос материи, кстати, Виктор Лучов — так вот, они были проедены в ней энергией, растекавшейся в результате отдачи! Можно только гадать о масштабах разрушений, если бы эта установка была построена на поверхности Земли.

Ступени довели их до горизонтальной поверхности магмассы, и они подошли к вертикальной стене монолитного камня, похожего на поверхность скалы. Здесь доски превращались из ступеней в дорожку, которая сворачивала направо под прямым углом и шла параллельно гигантской каменной стене. Внизу под этим импровизированным тротуаром все было хаотично смешано и выглядело неестественно. Самые различные материалы вплавились друг в друга так, что изменились до полной неузнаваемости. И через всю эту гигантскую массу, казалось бы, обычных и, тем не менее, неузнаваемых материалов шли не правильные червоточины энергетических каналов, очень похожие на разводья, появляющиеся на илистом дне моря, только гигантских размеров.

— Проеденные, — Джаз попробовал слово на слух. — Вы сказали, что эти дыры были проедены во всей этой массе. А чем?

— Ну, мы можем сказать, они были “конвертированы”, — Чингиз бросил на него странный взгляд. — Пожалуй, это выражение будет более точно отражать картину, поскольку материя конвертировалась в энергию. Однако, если у вас хватит терпения, я могу продемонстрировать вам гораздо более яркий пример подобного явления. Мы сейчас направляемся к месту, где находился реактор. Он тоже был съеден или, если вам так больше нравится, конвертирован.

— Реактор? — секунду Джаз, погруженный в свои мысли, не осознавал значения произнесенного слова.

— Ядерный реактор, который являлся основным источником энергии Проекта, — пояснил русский. — Откат сожрал его целиком. Да, а похоже, после этого сожрал и себя!

Джаз мог бы задать вопросы и по поводу этого заявления, но в этот момент слева от прохода в черной каменной стене открылась огромная, совершенно круглая дыра.

Из этого туннеля, который под небольшим углом опускался вниз, исходил свет, и Джазу не нужно было объяснять, что это было продолжение той шахты, которую он видел на верхнем уровне. Шахты, которая однажды — и только однажды — выбросила в пространство огромный заряд энергии.

Дорожка, повернувшая влево к жерлу шахты, вновь превратилась в лестницу. Яркий белый свет слепил глаза после полумрака, царившего на двух уровнях, через которые они прошли. Впереди и ниже, в дальнем конце шахты, виднелся белый, ослепительно сияющий диск, у нижнего края которого чернела платформа. Джаз, прищурив глаза, разглядел молодого русского солдата в форме, прислонившегося к изгибающейся стене. Тот мгновенно выпрямился, встал по стойке “смирно” и отдал честь автоматом Калашникова.

— Вольно, — сказал майор. — Нам нужны очки. Солдат прислонил автомат к стене и сунул руку в сумку, висевшую у него на плече. Из нее он достал три пары темных пластиковых очков в картонной оправе, похожих на те, в которых Джаз когда-то смотрел стереофильм.

— Из-за этого света, — пояснил Чингиз, хотя в объяснениях не было нужды. — Он может ослеплять, пока к нему не привыкнешь.

Майор первым надел очки. Джаз сделал то же самое и последовал за Чингизом вниз по лестнице, встроенной в гладкую, как стекло, цилиндрическую шахту. Сзади раздался лязгающий звук — это упал на камни автомат, который хотел поднять солдат, — а затем злобный угрожающий голос Карла Вотского, прошипевшего: “Идиот! Чурка! Ты что, захотел месяц нарядов?"

— Никак нет! — дрожащим голосом ответил солдат. — Виноват. Он соскользнул.

— Ты еще как виноват! — продолжал злобиться Вотский. — И не только из-за автомата. Тебя какого черта сюда поставили? Проверять, есть ли пропуска с допуском, вот зачем! Ты знаешь человека впереди, а меня, а этого третьего человека?

— Да, так точно! — промямлил молодой солдат. — Человек впереди — это майор Хув, а вы тоже офицер КГБ. А этот третий человек... он... ваш друг!

— Ублюдок! — прошипел Вотский. — Он мне не друг. И тебе тоже. И никому в этом проклятом месте он не друг!

— Виноват, я...

— А ну-ка, вытяни автомат перед собой, — скомандовал Вотский. — На вытянутую руку, палец в скобу спускового крючка, палец на подствольник. Какого черта?.. Я сказал — на вытянутую руку! Вот так и держи его и считай до двухсот, только медленно! А потом будешь стоять по стойке “смирно”. И если я когда-нибудь замечу, что ты опять прислоняешься к стенке, я скормлю тебя этой белой чертовщине там внизу, ты понял?

— Так точно!

Следуя за майором к белому сиянию в конце шахты, Джаз кисло пробормотал:

— Наш Карл любит дисциплину. Майор оглянулся и покачал головой.

— Не очень. С дисциплиной у него не все в порядке. А вот садизма — сколько угодно. Ужасно не хочется признавать это, но есть в этой его черте и положительные моменты...

В конце туннеля находилась огороженная перилами площадка, где лестница вновь превращалась в дорожку и сворачивала налево. Майор остановился там вместе с Джазом. Дожидаясь Вотского, они смотрели на фантастическую сцену внизу.

В принципе это можно было назвать пещерой, но никто не перепутал бы это место с обычной пещерой. Порода была выбрана в виде сферы, так что образовала в основании горы нечто вроде гигантского пузыря, но пузыря по меньшей мере ста двадцати футов в диаметре. Плавно изгибающиеся, глянцевито-черные стены были совершенно гладкими, исключая “червоточины”, разбросанные тут и там — даже на верхнем слое. Отверстие шахты, в котором стояли Джаз и майор, уходило перпендикулярно вниз, в центр, где и располагался источник света. Именно он и был самым фантастическим из всего, что здесь можно было видеть.

В самом центре находился светящийся шар футов тридцати в диаметре, видимо, подвешенный там посередине между выпуклым потолком и вогнутым полом, Сверкающий шар висел неподвижно в воздухе, и все это в целом находилось в самой сердцевине огромной горы!

Прищурив глаза, потому что свет был слишком ярок даже при наличии темных очков, Джаз начал постепенно замечать, что в этой сферической пещере есть и другие предметы. До половины ее высоты вдоль стен располагалась паутина лесов. Леса эти поддерживали деревянную платформу, кольцом окружавшую источник света, и Джазу показалось, что это напоминает кольцо вокруг Сатурна. В одном месте этого кольца была дорожка, которая вела прямо к границе светящейся сферы.

Возле черных, изъеденных червоточинами стен стояли на стационарных лафетах три спаренные противотанковые пушки системы Катушева, стволы которых были направлены прямо в центр сферы. Боевые расчеты находились возле орудий, не отрывая глаз от сферы. Лица их были бледны, и они слегка смахивали на каких-то пришельцев — с антеннами на шлемофонах и в массивных, делающих их похожими на насекомых очках.

Между пушками и сферой располагался электрический забор высотой около десяти футов с воротами, через которые можно было пройти по дощатому помосту на “кольцо Сатурна” и к центру. Внизу ощущалось какое-то нервозное, оживленное, но незначительное движение. Чувство страха, казалось, пронизывало воздух, так что Джаз почти чувствовал, как оно липнет к его коже.

Крепко сжав деревянные перила, впитывая каждой клеточкой мозга эту сцену, он спросил:

— Господи, зачем все это?.. — повернув голову, он взглянул на майора. — В ту ночь, когда вы поймали меня, я наблюдал за прибытием этих пушек. И электрической ограды. Я считал, что они предназначены для защиты Печорска от внешней атаки, что показалось мне бессмысленным. Но от атаки внутренней? Боже, это еще более бессмысленно! Так что же там такое? И почему все эти люди внизу так отчаянно боятся?

И вдруг, совершенно неожиданно, еще не выслушав ответ, он все понял сам. Не до конца, но в достаточной степени. Неожиданно все сложилось в единую картину: все, что он видел сам, и все, о чем рассказал ему Чингиз. И в особенности это летающее чудовище, которое подбили американские истребители и которое к чертовой матери рухнуло огненным шаром у западного побережья Гудзонова залива. Кстати, об огне — никак те четыре человека, которые стояли на “кольце Сатурна”, — это боевой расчет стационарного огнемета? Да, несомненно.

Сзади тихо подошел Вотский и остановился, прислонившись к перилам. Он положил свою огромную ладонь на плечо Джазу, заставив его вздрогнуть.

— Что касается этой штуковины, англичанин, — сказал он, — то это что-то вроде ворот или двери, а ворот или дверей мы не боимся.

Джаз все же заметил, что впервые тон Вотского изменился и в нем появились как бы трепетные нотки.

— Карл прав, — согласился Чингиз. — Действительно, мы не боимся самих врат, но я сомневаюсь, чтобы человек в здравом уме мог бы не бояться того, что иногда исходит из них!

Глава 4

Врата в?..

Они спустились вниз по последнему пролету деревянной лестницы к “кольцу Сатурна” — паутинообразной платформе, потом прошлись по периметру центральной сферы и, наконец, подошли к дорожке, ведущей к холодному ослепительному центру. В десяти футах от электрической ограды майор остановился, повернулся к Джазу и спросил:

— Ну, что вы скажете об этом?

Он мог иметь в виду только сияющий загадочный шар, находившийся по другую сторону ограды шагах в семи от них. Шар был совершенно неподвижен, не издавал никаких звуков, однако от него веяло угрозой.

— Вы говорили, что на этом месте находился ядерный реактор, — вспомнил Джаз. — Он что, тоже был подвешен в воздухе? Ладно, я понимаю, что здесь не место для шуток. Значит, вы хотите сказать, что после этого “отката” или “отдачи” все в радиусе шестидесяти пяти футов от центра этого... чем бы это не было... испарилось и перестало существовать, верно?

— Если бы я излагал это своими словами, я выразился бы так же, — кивнул майор, — но это было бы некорректным объяснением. Как я уже упоминал, правильным термином была бы “конверсия” или “превращение” По мнению Виктора Лучова, энергия луча, попав в ловушку, потянулась к потенциальной — а может быть, кинетической, не знаю, энергии реактора. Ну, можно сказать, как гвоздь притягивается к магниту. В момент, когда эти энергии объединились, взрыва не последовало. Возможно, следовало бы назвать это “эмплозией” или “схлопыванием” — я не могу сказать больше, чем знает сам Лучов. Во всяком случае, материя, из которой состояло основание этого отсека, сам реактор вместе с топливными элементами — ну да, и со всем периферийным оборудованием, которого было более чем достаточно — все это, от центра до сферической стены, которую вы сейчас видели, было съедено, трансформировано, конвертировано — называйте это как угодно. И люди тоже. Семнадцать ядерных физиков и техников исчезли бесследно.

На Джаза произвело глубокое впечатление если не манера изложения майора, то в любом случае содержание сказанного им.

— А радиация? — спросил он. — Должно было выделиться огромное количество...

Майор отрицательно покачал головой, не дав Джазу договорить.

— По сравнению с тем, что можно было ожидать, радиационный удар был сравнительно незначительным. В основном радиация концентрировалась в этих червоточинах, углубившихся на пятнадцать-двадцать футов в монолит, и там действительно были горячие точки. Мы, как могли, дезактивировали их, а потом залили бетоном. На уровнях, которые находятся выше этого места, остались опасные места, но и их преимущественно запломбировали. В любом случае эти уровни больше не используются и не будут использоваться впредь. Вы немножко полюбовались на магмассу, но не видели ее во всей красе. Металл, пластик и камень — это не единственные материалы, которые сплавились вместе под ударом этой неизвестной энергии, Майкл. Однако камень, металл и пластик не воняют! Я думаю, вы понимаете, что я имею в виду...

Джаз, скорчив гримасу, сказал:

— А как же они... очищали все это? Должно быть, это было кошмарно.

— Так оно и остается, — ответил Чингиз. — Вот почему там такое неяркое освещение. Для очистки использовали кислоту. Это был единственный выход. Но она оставляла язвы в магмассе, весьма неприятные на вид. Видимо, что-то подобное можно наблюдать в Помпеях, но там, по крайней мере, можно опознать фигуры людей. Не вытянутые, не выкрученные, не... вывернутые наизнанку.

Джаз, немного подумав, воздержался от уточнения значения последнего выражения.

Вотский, похоже, стал проявлять признаки беспокойства.

— Мы что, долго так будем стоять? — неожиданно пробурчал он. — Зачем нам изображать из себя мишени?

Джаз чувствовал к этому человеку неприязнь, граничащую с ненавистью. Он возненавидел его с первого взгляда и не мог не поддаться искушению хоть как-то задеть этого человека. Теперь он презрительно фыркнул:

— Вы боитесь, что у них дрожат пальцы? — и кивнул в направлении ближайшего пушечного расчета. — Или, может быть, они тоже имеют на вас зуб?

— Слушай, англичанин, — сказал Вотский, сделав шаг в его сторону, — я с удовольствием бросил бы тебя на эту ограду, чтобы полюбоваться, как ты будешь на ней поджариваться! Тебе уже советовали попридержать свой язык. А я? Я надеюсь, что ты будешь испытывать свое счастье до тех пор, пока не переберешь меру!

— успокойся, Карл, — обратился к нему майор. — Он еще не знает своей меры, вот и все. — И обращаясь к Джазу, сказал:

— Под мишенью он имел в виду другое. Разумеется, нас, но не в том смысле, в каком вы это поняли. Дело просто-напросто в том, что если что-нибудь — что-нибудь странное — начнет появляться из этого светящегося шара, то, следуя приказам, боевые расчеты немедленно откроют огонь и уничтожат, во всяком случае, попытаются уничтожить то, что оттуда появится. Причем на выполнение этого приказа ни в коей мере не повлияет тот факт, что возле шара стоим мы — прямо на линии огня.

— Но если такое случится, — добавил Вотский, — и если оттуда действительно что-нибудь вылезет, я предпочту пулю!

Майор, слегка вздрогнув, сказал:

— Давайте-ка пойдем отсюда. Карл прав: глупо стоять здесь, искушая судьбу. Такое случалось уже пять раз, и нет никакой гарантии того, что это не случится именно сейчас.

Когда они повернулись и направились обратно к лестнице, Джаз спросил:

— А у вас это снято на пленку? Если это случается регулярно...

— Нерегулярно, — поправил его Чингиз. — Пять... ну, назовем это экстренными случаями — за два года вряд ли можно назвать частыми событиями, но я понял, что вы имеете в виду. Ну да, Майкл, мы быстро сделали выводы. После первых двух случаев мы установили кинокамеры, а кроме того, есть кинокамеры, установленные прямо на стволах орудий. Включаются они в момент произведения первого выстрела. То, что видно в прицел, фиксируется кинокамерой на пленку. Что же касается штуковины, которую ваши люди назвали “пилюля”, то она была первой. Никто не был готов к такому. Вторая была поменьше, но и к ней мы оказались не готовы. И уж после этого установили камеры.

— А есть какие-то шансы на то, что я смогу увидеть то, о чем вы рассказываете? — Джаз шел ва-банк. У него не было почти никакой надежды выбраться отсюда, и тем не менее, ему хотелось выяснить как можно больше, рассчитывая на это самое “почти”.

— Конечно, — без колебаний ответил майор. — Но если вы не возражаете, я покажу вам нечто гораздо более интересное, чем кинолента.

В том, как он произнес эти слова. Джаз почувствовал какую-то угрозу, но все же ответил:

— Конечно, давайте поддерживать во мне интерес любыми доступными средствами.

Насмешливое хмыканье Вотского, которое раздалось за спиной, заставило его задуматься о правильности сделанного выбора...

* * *

Они возвращались к периметру через тихие, но производящие гнетущее впечатление уровни магмассы, и дальше — к безопасной зоне, в которой находились лаборатории Проекта. Пройдя через две охраняемые двери, они наконец подошли к стальной двери, на которой был изображен алый череп с костями и предупреждающая надпись:

ВНИМАНИЕ!

ВХОД РАЗРЕШЕН ТОЛЬКО

ХРАНИТЕЛЮ И ЛИЦАМ С ДОПУСКОМ!

Джаз не мог не подумать: “Опять мелодрама?”. Однако майор и Вотский как-то очень притихли, и, возможно, ему следовало попридержать язык, хотя очень хотелось спросить, что именно означает “хранитель”. Хранитель чего?

Майор достал пластиковую карточку, удостоверяющую личность, и вставил ее в щель двери. Карточка была принята, считана и вытолкнута назад; зажужжали какие-то механизмы, и дверь со щелчком открылась. Еще до того, как она окончательно распахнулась, Чингиз сделал какой-то знак Вотскому, который выключил свет в тамбуре. В свете продолжавшей гореть аварийной лампочки Джаз разглядел лицо Вотского — бледное, покрывшееся холодным потом. К тому же, было отчетливо видно, как прыгает его адамово яблоко. Не было никаких сомнений в том, что этот здоровенный русский — жесткий человек, но, видимо, существовали вещи, способные напугать и его. Похоже, Джазу предстояло столкнуться с какой-то из этих вещей.

Майор, однако, оставался, как всегда, хладнокровным. Он распахнул дверь настежь и жестом пригласил Джаза войти. Пробормотав какие-то извинения, агент вошел в помещение. Сразу за ним проследовал Вотский, майор был последним и тут же запер дверь изнутри.

Здесь царила почти полная тьма. Только ряды небольших красных огоньков величиной с лампочку от фонарика мерцали в потолке. В их слабом свете можно было разглядеть прямоугольное стеклянное сооружение, стоявшее у одной из стен и похожее на гигантский аквариум для рыбок. Из темноты позади раздался голос майора:

— Вы готовы, Майкл?

— Как скажете, — ответил Джаз. Но не успели с его губ слететь эти слова, как он понял, что ему не придется насладиться видом тропических рыбок.

Щелкнул выключатель, и загорелся свет.

В контейнере что-то пошевелилось и привстало!

Стоявший позади Джаза Вотский издал сдавленный звук. Он видел это раньше, знал, что там находится, но это предварительное знание, судя по всему, только усиливало его инстинктивную реакцию. И когда Джаз хорошенько пригляделся к тому, что находилось за стеклом, он понял причину этой реакции.

Эта штуковина была похожа на отпечатки в магмассе, которые майор не описывал в подробностях, но Джаз хорошо представлял их себе. Они были похожи, но не совсем, поскольку эта была живой. Извивающаяся, перетекающая с места на место, тварь из-за толстого стекла контейнера сверкала глазами, в которых горело пламя ада. Размером она была с крупную собаку, но никак не была собакой. Джаз не мог сравнить ее ни с чем конкретным, разве что с соединившимися воедино худшими его ночными кошмарами. Она ни на секунду не фиксировалась в одном положении, так что трудно было определить ее форму. Хуже того, похоже, она и сама не знала, какую форму хочет принять!

Когда эта штуковина на мгновение распласталась на стекле контейнера, ее можно было принять за пиявку. Прилегавшая к стеклу часть была сморщена и по форме напоминала огромную вытянутую присоску. Однако четыре конечности, хвост и голова могли бы принадлежать, скорее, гигантской крысе! Именно так она и выглядела — на долю секунды. А потом...

Голова и конечности изменились и, претерпев мгновенную метаморфозу, стали напоминать человеческие. Почти человеческое лицо прижалось к стеклу, расплющиваясь о его поверхность, глядя чуть ли не жалобно на пришельцев. Оно гримасничало: на нем было выражение, частично напоминавшее улыбку, частично — горе, частично — презрение, а потом эти человеческие челюсти раскрылись совершенно нечеловеческим образом. Гигантская пасть была усеяна внутри чудовищными зубами пираньи!

Джаз отступил на шаг, ахнул и столкнулся с Вотским. Русский подхватил его за плечи, удержав на месте. А там, в контейнере, человеческие ручки превратились в когти, которые начали скрести стекло; лицо сжалось в черную кожаную маску, в вытянутую морду с огромными острыми волосатыми ушами — как у огромной летучей мыши; между конечностями растянулась какая-то паутина, тут же превратившаяся в пленку, которая сформировала огромные крылья. Существо распахнуло их, взметнулось к верхней стеклянной крышке контейнера, а затем медленно опустилось на песчаное дно.

Джаз смутно сознавал, что кто-то, видимо, Чингиз — да, даже Чингиз — пробормотал: “О Господи!”. В этот момент существо вытянулось, приняв червеобразную форму с головой в виде наконечника копья, начало ввинчиваться головой в песок и тут же исчезло из виду. Поверхность песка немножко поволновалась и... асе исчезло.

После затянувшейся паузы Джаз наконец громко и облегченно вздохнул.

— Боже всемогущий! — тихо произнес он. Теперь все трое мужчин глубоко дышали, восстанавливая душевное равновесие. Джаз, прикрыв ладонью рот, взглянул на русских.

— Значит, вы хотите сказать, что эта... Это вылезло из того самого светящегося шара, так?

Чингиз, который при этом ярком свете казался бледным, глаза у него превратились в черные впадины на вытянутом лице, кивнул.

— Да, из Врат, — подтвердил он. Джаз недоверчиво покачал головой.

— Но как, черт побери, вам удалось поймать его? — вопрос казался весьма уместным.

— Как видите, — ответил майор, — оно не любит яркого света. И несмотря на то, что оно может по собственному желанию менять форму, умственные способности его очень ограничены — если таковые вообще присутствуют. Возможно, оно обладает чисто животными инстинктами. Мы полагаем, что оно могло атаковать Врата с их обратной стороны; в том мире тогда стояла ночь, а ярко сверкающая сфера могла быть воспринята как враг или, скажем, добыча. Но когда оно прорвалось на нашу сторону — в эту сферическую пещеру внизу — гам было все освещено, как днем. К счастью для людей, которые находились там, оно направилось прямо в одну из червоточин — чтобы спрятаться от света, вы понимаете? И у кого-то хватило ума и выдержки набросить стальной лист на входное отверстие этой норы. Когда оно попыталось вылезти, ловушка была уже захлопнута.

— И как давно вы, — Джаз вдруг заметил, что ему удивительно трудно сформулировать свою мысль и одновременно почти невозможно оторвать взгляд от контейнера, — захватили эту штуковину?

— Восемнадцать месяцев назад, — ответил майор. — Это был третий контакт.

— Слишком близкой степени, — Джаз в конце концов сумел взять себя в руки.

— Простите? — Чингиз непонимающе смотрел на него.

— Не обращайте внимания, — махнул рукой Джаз. — Но скажите, чем же оно питается? — Он не знал, зачем задал этот вопрос. Возможно, вспомнив о зубах и о том, что майор говорил относительно добычи.

Майор сощурил глаза. Не хитро, а скорее задумчиво. Он открыл дверь и выключил свет. Они вновь вышли на периметр, и майор, возглавлявший поход, направился к своему жилищу. По пути Джаз спросил:

— Насколько я понимаю, оно что-нибудь ест? Чингиз сохранял молчание, но за него ответил Вотский:

— Ну да, разумеется, ест. Может, оно и не нуждается в еде, но ест, когда ему предлагают. Оно ест людей или что-нибудь другое, в чем есть кровь и потроха! Или съело бы, если бы его угостили. Хранитель кормит его кровью и фаршем, которые загоняют туда через специальную трубку. Он в точности знает, сколько еды давать. Если дать слишком много, то эта штуковина становится больше и сильней. Если давать слишком мало — она начинает сжиматься и впадает в спячку. Когда разработают методику безопасной работы с ней, мы попытаемся выяснить, что заставляет ее “тикать”.

— Кто разработает?

— Специалисты из Москвы, — пояснил Вотский, пожав плечами. — Люди из...

— Карл! — Хув резко оборвал его.

Джаз подумал: “Значит, несмотря на то, что я являюсь пленником, и несмотря на всю “гласность” Чингиза, есть у них все-таки и секреты”.

— Да, специалисты, — сказал Чингиз. — Если они сумеют разузнать о нем побольше, то, может статься, удастся узнать кое-что и о мире, из которого появилось это существо.

Что-то еще беспокоило Джаза.

— А что с этими огнеметами, которые постоянно попадаются на глаза?

— А разве что-то не ясно? — фыркнул Вотский. — Ты, оказывается, все-таки дурак, англичанин?

— Концентрированный огонь убивает их, — объяснил майор. — До сих пор это единственный способ, которым с ними можно разделаться. Это, во всяком случае, мы уже установили.

Джаз кивнул. Кое-что стало формулироваться в его сознании.

— Я начинаю видеть потенциальные возможности всего этого, — сухо сказал он. — И вы можете не рассказывать мне, откуда берутся ваши “специалисты”. Отдел разработок химического и биологического оружия на проспекте Профсоюзов, верно?

Майор ничего не ответил, но губы его сложились в кривую улыбку. Джаз кивнул головой. На его лице появилось выражение сарказма и одновременно отвращения.

— И каким же образом эту штуковину можно использовать в качестве биологического оружия, а?

Они добрались до жилища майора. Он открыл дверь и спросил:

— Вы предпочитаете выпить со мной или лучше попросить Карла отвести вас в камеру и немножко поучить правилам хорошего тона? — голос его был жестким, как хрустящий под ногами ледок. Джаз, видимо, коснулся больного места. Британский агент оказался более информированным, чем предполагал майор.

Джаз взглянул на ухмыляющуюся физиономию Вотского и сказал:

— О, выпивку я всегда предпочитаю чему угодно.

— Прекрасно, но постарайтесь запомнить: вы не в том положении, чтобы что-то критиковать. Мы не знаем всего! Из... из вот этого? Лично я закрыл бы эту лавочку, залил бы ее монолитным бетоном, заперев эти Врата навсегда — если это вообще достижимо. То же самое сделал бы Виктор Лучов. Однако Проект финансировался и, собственно, был организован Министерством обороны. Мы здесь ничем не командуем, Майкл. Это нами командуют. А теперь решайте: либо мы станем “друзьями”, либо мне придется подобрать кого-нибудь другого, гораздо менее мягкосердечного, кто завершит вашу подготовку. Решать вам.

Подготовку? Джазу почему-то не понравилось слово, которое использовал майор. Очевидно, он оговорился. О какой подготовке может быть речь? “А почему к тебе так относятся? — спрашивал кто-то из дальнего уголка его сознания. — Зачем это им нужно?” Он не знал ответов на эти вопросы и потому просто сказал:

— Ладно, я согласен. Все мы Должны выполнять свой долг. Всем нам отдают приказы. Только ответьте мне еще на один вопрос, и после этого я уже не буду прерывать вас.

Майор пропустил Джаза и Вотского в свое жилое помещение.

— Очень хорошо. Что за вопрос?

— Эта штуковина в стеклянном контейнере — этот ваш пришелец из иных миров... — Джаз неприязненно сморщил нос. — Вы сказали, что у него есть хранитель? Кто-то, кто присматривает за ним, кормит, изучает? Я просто-напросто не представляю такого человека. У него должны быть стальные нервы!

— Что? — Вотский фыркнул, что было у него аналогом улыбки. — Вы считаете, что кто-то вызвался добровольцем? Это ученый, маленький человечек в очках с толстыми стеклами. Человек, преданный науке — и бутылке.

Джаз удивленно приподнял брови.

— Алкоголик?

Выражение лица майора не изменилось.

— Вскоре станет им, — ответил он после секундной паузы. — Да, боюсь, что так и случится...

* * *

Через три часа, примерно в половине восьмого вечера, после того, как Джазу доставили в камеру чашку теплого безвкусного кофе и бутерброд с холодным мясом — стандартный вечерний рацион — и после того как он поужинал, лежа на металлической армейской кровати, он вновь и вновь припоминал все известные ему факты. Этот русский майор говорил почти без остановки в течение полутора часов, а британский агент остался верен данному слову и ни разу не прервал его. Собственно, у Джаза не было никакого желания прерывать майора, отчасти потому, что поток слов русского не требовал глубоких разъяснений и состоял из точных выражений, но в основном потому, что рассказ полностью заворожил слушателя.

Вновь и вновь Джаз припоминал:

Печорский Инцидент, он же “Пи”, был катастрофическим завершением испытаний противоядерного щита Франца Айваза. После того как работы по очистке того, что осталось от подземных сооружений, были почти завершены, произошел инцидент, который на Западе окрестили “Пилюля” и который Чингиз называл Первый Контакт. Однако из того, что майор КГБ рассказал Джазу, следовало называть случившееся не контактом, а попросту кошмаром!

Это... существо?.. которое вышло на этот раз из светящейся сферы, было... ну, оно и было тем самым чудовищем, которое Джаз видел на пленке, снятой с разведывательного самолета АВАКС над Гудзонским заливом, и, как он понял теперь, являлось не чем иным, как старшим братишкой штуковины, которая находилась в стеклянном контейнере. Но когда Большой Брат выкарабкался в этот мир из своего собственного...

Первый Контакт, описанный майором со слов очевидцев, был изложен им так:

— Вы сами видели это существо на пленке, о которой вы нам рассказывали. Вы сами знаете, как оно выглядело. Да, но вы видели, как оно выглядит после побега через шахту в ущелье и после полета! Здесь, под землей, все было гораздо хуже; ну, разумеется, я рассказываю вам со слов очевидцев! Для начала, однако, я постараюсь объяснить, каким образом действуют Врата. Или, скорее, опишу, что происходит, когда они действуют. Оболочка этой сферы, то есть поверхность, которую мы наблюдаем, самим своим существованием опровергает законы физики в нынешнем их понимании. Виктор Лучов окрестил ее “горизонтом событий”. Мы можем увидеть на ней заранее то, что уже свершилось или чему еще предстоит свершиться. В первом случае явление можно сравнить с изображением, сохраняющимся некоторое время на сетчатке глаза; во втором случае происходит что-то вроде постепенного проявления того, что вдруг одномоментно прорывается сквозь оболочку.

Они действительно видели, что что-то грядет, но не понимали, что именно. Не забывайте, что это произошло впервые. Они заметили, как часть поверхности сферы возле ее вершины начинает темнеть. Постепенно черное пятно стало обретать какую-то форму. Из этой формы начало прорисовываться нечто вроде туманного трехмерного изображения, которое через некоторое время превратилось в реальность. Они увидели голову и морду летучей мыши с крыльями размахом в четыре-пять футов: в виде голограммы, медленно, очень медленно, совсем медленно видоизменяющейся. Все происходило страшно медленно, и зрелище было захватывающим. Так до поры до времени казалось. Сморщивание морды занимало, наверное, с полминуты; настороженное шевеление ушами, в реальном масштабе времени занимающее долю секунды, длилось целые пять секунд; оскаливание иглообразных зубов шестидюймовой длины происходило со скоростью ленивого зевка.

Вы представляете себе — у них было оружие! Собственно говоря, это было подразделение солдат, имеющих при себе огнестрельное оружие — не с какой-то конкретной целью, а просто потому, что у военных принято ходить с оружием. Но кому бы пришло в голову стрелять в такую штуку, а? Постфактум можно предполагать все, что угодно — но в тот момент? Слушайте, разве мы палим из пистолетов в картинки, которые появляются на экране? Ну вот, и они смотрели стереокино.

Кроме того, там находился Виктор Лучов. Как вы думаете, он позволил бы им открыть стрельбу? Ни в коем случае! Он еще не успел даже выяснить, что собой представляет эта сфера. Но... наверное, его тоже можно понять. В отсутствие Франца Айваза ему нужно было разбираться с Печорским Инцидентом, а теперь, откуда ни возьмись, появился этот... феномен!

Примерно в течение часа четкость изображения продолжала улучшаться. Все туманные края прорисовались ясно, и в конце концов изображение стало ярким, как телевизионная картинка. Люди побежали за кинокамерами и наконец стали вести съемку — как туристы снимают памятники старины или красивые пейзажи. Ведь они же были уверены, что все это является чем-то нереальным. Что-что? Летучая мышь с головой размером со слоновью?

Потом — совершенно неожиданно, без всякого предупреждения случилось невероятное. Они поняли, что морда пролезла сквозь поверхность сферы. Монстр перестал быть картинкой на трехмерном экране. Он принюхался, несколько раз вздохнул — ив следующий момент на них обрушился кошмар!

Горизонт событий замедляет темп происходящего за ним, Майкл. Но как только Врата раскрываются, восстанавливается нормальная скорость. Однако то, что было “нормально” для этой мерзости, было ужасным для людей, которые столкнулись с ней лицом к лицу! Я сказал, что оно принюхалось — гигантская крыса принюхалась к своей добыче — и она унюхала ее! И изменилась! Морда и голова, проникшие сквозь оболочку, тут же превратились в волчьи. Вы видели, какие метаморфозы претерпевает эта штуковина в контейнере? Там было то же самое.

Гигантская волчья голова вылезла наружу, а за ней вылезли плечи. Однако вперед их выталкивало покрытое кожей тело летучей мыши, разбросавшей свои крылья на весь диаметр сферы!

Паника? Там была такая паника, которую редко кому доводится испытать в жизни. Вдобавок ко всему существо это пролезало в наш мир не молча, а с воем. А голосок у него был, прямо скажу, хорош!

Оно вылезало и вопило от ярости из-за яркого света, из-за жажды крови, которую оно учуяло, из страха перед незнакомым окружением. И вертелось. Но делая все это, оно продолжало вылезать из сферы. Теперь его... задний конец выглядел какой-то тысяченожкой, вылезающей из Врат и продвигающейся вперед. И без конца оно изменялось, принимая десятки гибридизированных форм, каждая из которых выглядела чудовищно! В своих слепых попытках спрятаться — разумеется, слепых, потому что свет для него был ослепляющим — оно перебило кабели. И слава Богу, что оно было слепым, иначе потери были бы еще более тяжелыми. Но когда оно уничтожило кабели освещения, большая часть прожекторов погасла и соответственно улучшилось его зрение. Теперь оно могло выбирать свои жертвы и гораздо быстрее поглощать их.

Зато теперь солдаты пришли в себя и начали стрелять в него — во всяком случае те, у кого хватило на это храбрости. Они не знали, наносят ли пули вред чудовищу, но массированный обстрел, несомненно, встревожил его. Оно направилось в самое темное место, какое только смогло отыскать, то есть в едва освещенную шахту. К этому времени оно превратилось в нечто очень похожее на то извивающееся струящееся существо, которое заснял экипаж вашего АВАКСа. Быстро — поразительно быстро — оно сжалось и проскользило через уровни магмассы. Собственно, его пластичное тело свободно перетекало через все препятствия, как поток жидкости; а на пути оно обрастало пастями, глазами и... органами, которые, собственно, невозможно описать. Попробуйте себе представить лапу, вырастающую из бока существа, а потом эта лапа принимает форму паучьей... Возможно, тогда вы поймете, о чем я говорю.

Но в конце концов оно выбралось в ущелье и стало продвигаться вперед, всюду сея на своем пути смерть и разрушения, оставляя только мокрое место от тех, кто попался ему на пути, сопровождаемое криками ужасов и агонией умирающих. И таким образом вторично Печорский Проект превратился в груду развалин, а эта пакость выбралась на свободу и отправилась неизвестно куда. При этом никто даже не представлял, что же делать дальше.

Если у нас, русских, и есть недостатки, Майкл, то они состоят в следующем: мы склонны к слишком авторитарному мышлению и не привыкли думать о неудачах. Поэтому, когда что-то начинает развиваться в катастрофическом направлении, мы стоим в остолбенении и, ничего не понимая, как маленькие дети, ждем, когда придет мама и скажет, что делать дальше. Так было с Хрущевым, когда Кеннеди оказал на него давление, так было с... назовем их “ответственными лицами” во время этой идиотской аферы с корейским авиалайнером. Если в будущем нас ожидают какие-то новые катастрофы, то, без сомнения, они будут развиваться точно также, как это было в Печорске.

Естественно, военные были подняты по тревоге и сообщили о случившемся в Москву. Вы представляете себе реакцию Москвы? “Как? Что-то вылезло из Печорска на Урале? А что именно вылезло? Вы вообще о чем говорите?”... В конце концов подняли МИГи из-под Кировска, а остальное вы уже знаете. Как раз об этом отрезке событий вы знаете больше, чем я. Но я, во всяком случае, знаю, почему наши истребители погибли, а американские сбили его. Мы узнали это из других... источников. Вот поэтому здесь стоят огнеметы.

Совершенно верно: американские истребители имели на борту экспериментальные ракеты класса воздух — воздух “файердевил”, которые не только разрываются на осколки, но и выбрасывают языки пламени. Менее объемистые, чем напалм, но на десять процентов более эффективные. Вот что прикончило эту штуковину над Гудзонским заливом — пламя! Пламя и свет, солнечный свет! Пока американские истребители не вступили в контакт с ним, чудовище летело в облачном слое или под его прикрытием, да и солнце едва начало всходить. Однако когда солнце начало подниматься над горизонтом, существо, спасаясь от его лучей, начало снижаться. Это холоднокровные существа, Майкл, и живут они в потемках.

Вы описали то, что видели в фильме, снятом с АВАКСа — струи полупрозрачного газа, вылетающие с поверхности этого существа под ярким солнечным светом. И то, как оно сплющивалось, сжималось под солнцем. Ну конечно же, дело было не в том, что МИГи сплоховали, а в том, что другие, естественные силы помогли американцам одержать успех. Эта штуковина уже была полудохлой к тому моменту, когда столкнулась с американцами, а их “Файердевилы” прикончили ее.

Вот так закончился Первый Контакт... Теперь для разнообразия: Второй Контакт оказался волком!

Он появился точно таким же образом, как и первое существо, но по сравнению с ним был очень маленьким — то есть нормальных размеров — так что его чуть не упустили из виду. Но чуть-чуть не считается. Один из солдат заметил его и выстрелил в тот самый момент, когда существо выбиралось из Врат. Пуля остановила его, но не была смертельной. Его исследовали — разумеется, предприняв все необходимые меры предосторожности — и обнаружили, что это... обычный волк! Он был старый, облезлый, почти слепой и страшно истощенный. Они спасли его жизнь, засадили его в клетку, откормили, выходили и подвергли всем проверкам, какие только могли выдумать. Потому что не были уверены в том, что это просто волк, понимаете? Но... это и в самом деле был волк. Во всех отношениях родной брат тех самых созданий, которые и сейчас бродят в здешних лесах. К тому времени, когда он умер девять месяцев назад — от старости — он оставался совершенно нормальным.

Тогда они решили: возможно, мир, который лежит по другую сторону Врат, в конце концов не так уж отличается от нашего. А быть может, эти Врата ведут во множество иных миров. Виктор Лучов рассматривает это как физический феномен — или как феномен физики, — занимающий промежуточное положение между черной и белой дырой. Черные дыры таятся в глубинах космоса и пожирают миры, так что даже лучик света не может убежать из пут их чудовищного тяготения; белые дыры теоретически являются тиглями, дающими рождение галактикам. И те и другие являются воротами между различными типами времени-пространства. Подобно нашей светящейся сфере — только без этих чудовищ! Вот почему Лучов называет ее “серой дырой”, воротами, работающими в обоих направлениях.

Тут майор сделал предупреждающий жест ладонью.

— Только не перебивайте меня сейчас, Майкл, пока у меня все гладко идет. Вопросы вы сможете задать позже, — и когда Джаз кивнул ему, он продолжил:

— Лично я не интересуюсь ни дырами, ни современными теориями физики — я просто считаю это чудовищной угрозой! Но это неважно...

Вы видели Контакт Три, и я рассказал вам о нем. Теперь о том, что касается Четвертого: вновь нас поджидала неожиданность, но не столь ординарная и малопримечательная, как и в случае с волком. Это была летучая мышь. Вида Cristoptera, подвида Desmodus. Как ни странно, Vampirus — это ложный вампир, в то время как Desmodus и Diphylla — истинные кровопийцы. У этой пташки были крылья размахом в четыре-пять футов — как мне сказали, это довольно крупный образчик данной породы. Но никак не гигант. Ее, конечно, заметили заранее, и никто уже не полагался на случайности. Как только она появилась, ее мгновенно пристрелили. Но как волк оказался обычным волком, так и эта летучая мышь оказалась обычной летучей мышью. Любопытно, что этот вид летучих мышей живет в Южной и Центральной Америке. Возможно, наша “серая дыра” является воротами не только в другие миры, но и в другие части нашего собственного мира.

Во всяком случае, на этот раз я сам присутствовал при событиях, и вы слушаете рассказ из первых рук. Да, если хотите, я могу показать вам фильм, где демонстрируется появление этой летучей мыши. Правда, из него вы не узнаете ничего нового, поскольку все происходило в точности так, как я вам уже рассказал. Да, а вот с Пятым Контактом... тут дела обстояли совершенно по-иному.

В этот момент Джаз заметил, что Вотский вновь сильно побледнел, что было заметно, несмотря на его бороду. Он тоже присутствовал при Пятом Контакте.

— Заканчивайте с этим, — сказал огромный гебешник, вставая и единым глотком выпивая свой стакан. Потом он начал беспокойно расхаживать по комнате. — Расскажите ему об этом или покажите фильм, но давайте заканчивать с этим.

— Карлу контакт не понравился, — комментарий майора был совершенно излишним. Улыбка его была холодной и презрительной. — Впрочем, мне он тоже не понравился. Тем не менее, наши симпатии и антипатии ничего не меняют, факты остаются фактами. Давайте я покажу вам фильм.

Во второй небольшой комнате у майора было что-то вроде кабинета. Здесь располагались книжные полки, небольшой письменный стол, металлические стулья, современный кинопроектор и небольшой экран. Вотский не сделал попытки присоединиться к Джазу и своему командиру, но налил себе еще одну порцию выпивки и остался в гостиной. Джаз знал, однако, что это единственный выход из жилья майора и что всего несколько шагов и хрупкая поверхность двери отделяют его от огромного гебешника.

Тут же он понял, что его появление в этой комнате не объяснялось каким бы то ни было спонтанным решением — все было приготовлено заранее. Оставалось только выключить свет и включить проектор. Джаз сам не знал, что он ожидал увидеть, но наверняка он не ожидал такого...

Фильм был цветным, с синхронным звуковым сопровождением и вообще сделан профессионально во всех отношениях. Видневшаяся в углу экрана темная размытая тень оказалась локтем солдата, прижимавшего к бедру сверкающий автомат Калашникова. В центре экрана была видна белая светящаяся сфера или, как уже привык называть ее Джаз, — Врата. И в низу этой сферы, всего в нескольких дюймах над досками пешеходной дорожки, в пространстве между “кольцом Сатурна” и сферой можно было увидеть изображение... человека!

Затем оператор сделал наплыв, и фигура мужчины оказалась в центре экрана. Он “шагал” прямо вперед, глядя в объектив камеры. Движения его были страшно замедленными, так что каждый шаг занимал по несколько секунд, и Джаз задумался над тем, доберется ли этот мужчина когда-нибудь до границы сферы. Однако тут же Чингиз заметил:

— Видите, что картинка становится все более отчетливой? Верный признак того, что это существо скоро выйдет оттуда. Но на вашем месте я не стал бы ожидать этого. Изучайте его сейчас, пока есть такая возможность!

Камера, словно повинуясь майору, сделала наплыв на лицо мужчины.

Его лоб был покатым, а голова выбрита, за исключением пучка волос на макушке, выглядевшего жирной черной полосой на фоне бледной сероватой кожи. Пучок этот был завязан в узел, который покоился на шее мужчины. Глаза у него были небольшими, близко посаженными, взгляд — пронзительным. Под густыми черными бровями, сросшимися на переносице плоского носа, глаза горели огнем. Крупные ушные раковины были слегка заострены сверху и плотно прижимались к черепу; щеки были сухими, слегка ввалившимися. Пухлые красные губы мужчины слегка кренились влево в какой-то усмешке или ухмылке. Подбородок у него был заострен и казался еще более острым из-за маленькой клинообразной, чем-то навощенной бородки. Главной отличительной чертой лица, тем не менее, была пара маленьких горящих глазок. Джаз вновь взглянул на них: налитые кровью, они сверкали из глубоких темных глазных впадин.

Как бы идя навстречу невысказанному пожеланию Джаза, оператор вновь переключился на средний план, показав мужчину целиком. На его бедрах виднелось нечто вроде юбки с оборками, ноги были обуты в сандалии, в ухе золотом сверкало металлическое кольцо. На правой руке была надета металлическая перчатка, ощерившаяся лезвиями, остриями и крюками — жестокое смертоносное оружие!

Джазу хватило времени отметить стройность мужчины, хорошо прорисованные мышцы и волчью походку, которой он ступал по дорожке от сферы к галерее — а потом все смешалось!

Агент вновь вернулся к реальности и, ухватившись за край кровати, уселся на ней. Опустив ступни ног на пол, он прислонился спиной к металлической стене. Стена была прохладной, но не холодной; через нее Джаз ощущал, как живет подземный комплекс. Как нервно, неравномерно пульсирует его напуганная кровь. Казалось, он находится в трюме большого корабля и до него через переборки и палубы доносится гул двигателей. И с такой же уверенностью, с какой он мог бы определить, что на этом корабле есть живые люди, он мог бы сказать, что в этом месте поселился страх.

Там, внизу, в этой неестественной пещере, образовавшейся в самом сердце горы, находились люди, люди с оружием. Некоторые из них сами видели, а некоторые, подобно Джазу, знали по кинолентам, чего именно можно ожидать от этих Врат, которые они охраняют. Не удивительно, что в Печорском Проекте поселился страх.

Он слегка передернул плечами, а потом печально усмехнулся. Он заболел лихорадкой Проекта, симптомом которой было боязливое подергивание плечами даже в совершенно теплых помещениях. Он заметил, что это происходит с каждым из них, а теперь он и сам стал дергаться.

Джаз намеренно дал себе мысленную встряску и начал вновь вспоминать фильм, который показывал ему майор...

Глава 5

Вамфири!

Мужчина ступал по дорожке, ведущей от сферы к галерее, а потом все смешалось!

Он зажмурил свои красные глаза, пораженный неожиданно ярким светом, и прокричал что-то изумленно и возмущенно на языке, который Джаз наполовину понимал — так ему, во всяком случае, показалось, — а потом стал в оборонительную стойку. И тут фильм неожиданно оживился. До этого были слышны только какие-то приглушенные звуки: чье-то покашливание, нервно брошенные слова, шарканье ног по полу, время от времени звук, который ни с чем не спутаешь, — щелчок, когда магазин с патронами фиксируется на месте. Но все это было каким-то приглушенным и несогласованным, как во время первых нескольких минут в кинотеатре — уши еще не отвыкли от уличного шума и не подстроились к изменившейся акустике помещения.

Теперь этот звук стал тесно связан с видеорядом. Послышался голос майора, прокричавшего: “Взять живым! Не стрелять! Первый, кто выстрелит, пойдет под трибунал! Вы что, не видите, что это просто человек? Вперед! Захватите его в плен!”.

Фигуры в пятнистых комбинезонах промелькнули мимо камеры, отчего, по всей видимости, оператор, а вместе с ним и камера немножко закачались и картинка на экране на время смазалась. Получив приказ не стрелять, люди боязливо держали свое оружие, не зная, что с ним делать. Джаз хорошо понимал их: им все время втолковывали, что в этой сфере таится смерть, но на этот раз из нее появился всего-навсего человек. Сколько нужно бойцов, чтобы захватить одного человека? С таким боевым арсеналом они, должно быть, чувствовали себя людьми, вышедшими охотиться на комаров с кувалдой! Но с другой стороны, во всем, что исходило из этой сферы, мог таиться какой-то подвох, и это они тоже сознавали.

Человек из сферы, заметив их приближение, выпрямился. Теперь его красные глаза частично уже адаптировались к свету. Он стоял, поджидая солдат, и Джаз подумал: “В этом парне шесть с половиной футов росту, если не больше! Да, и он похож на человека, который умеет постоять за себя, могу поспорить”.

Конечно, он выиграл этот спор!

Мостки деревянной галереи были шириной примерно в десять футов. Первые два солдата приблизились к полуобнаженному мужчине из, сферы с обеих сторон, и в этом была их ошибка. Прокричав что-то вроде “Руки вверх! Шагай вперед!”, более шустрый из двоих солдат, сделав шаг, решил подтолкнуть мужчину стволом своего “Калашникова”. Пришелец среагировал с поразительной быстротой: отбив в сторону ствол левой ладонью, он обрушил оружие, надетое на правую руку, на голову солдата.

Левая сторона головы солдата была сокрушена, и крюки боевой рукавицы разбросали в стороны раздробленные кости черепа. Пришелец на какой-то момент удерживал убитого в вертикальном положении, и тело солдата слабо билось, как выпотрошенная рыба. Но это была только остаточная реакция, поскольку первый же удар мгновенно убил его. Затем пришелец из Врат рыкнул, отдернул руку, освободив ее, и одновременно столкнул плечом жертву вниз. Мелькнув, тело солдата исчезло из поля зрения камеры.

Второй солдат остановился и оглянулся; камера крупным планом показала его растерянное лицо. Его товарищи были совсем рядом, разъяренные, готовые сбросить пришельца вниз. Ободренный их количеством, солдат вновь повернулся к пришельцу и попытался нанести ему удар прикладом в лицо. Пришелец ухмыльнулся волчьим оскалом, легко уклонился от удара и одновременно описал смертоносную дугу своей боевой перчаткой. Солдат с вырванным напрочь горлом, из которого фонтаном хлестала кровь, свалился на доски. Скрючившись, он попытался встать на колени, и тогда пришелец нанес ему удар по макушке, вогнав меховую шапку внутрь черепа!

Остальные фигуры в маскировочных комбинезонах окружили этого бойца, размахивая автоматами, нанося ложные замахи ногами, обутыми в сапоги. Он пытался уклониться, но они попросту задавили его массой, движимые ненавистью и яростью. Сквозь беспорядочные крики солдат Джаз расслышал команду майора, кричавшего: “Держите его, но не убивайте! Он нам нужен живым! Живым, вы слышите!”.

Потом в кадре появился сам майор, бегущий по дорожке и отчаянно размахивающий руками над головой. “Прижимайте его, держите, — кричал он, — но не вздумайте измолотить в фарш! Он нам нужен... как единое целое!” Последние три слова говорили о состоянии майора, о том, как он изумлен и поражен. Джаз, просматривавший фильм, вполне понимал его состояние, понимал, почему так изменился голос майора, и почти сочувствовал ему.

Дело в том, что странный воин упал только потому, что поскользнулся, видимо, в луже крови, и это было единственной причиной его падения. Пятерым или шестерым солдатам, окружившим его, мешало их оружие, и им страшно не хотелось попадать в радиус действия жуткой мясорубки, надетой на его правую руку, так что они как боевое подразделение не стоили ломаного гроша. Один за другим они пытались напасть на него и отлетали с разодранной глоткой или с размозженным лицом. Двое из них перелетели через перила галереи и, проделав путь в шестьдесят с лишним футов, приземлились на каменный пол. Еще один, неудачно повернувшийся, буквально взмыл в воздух от удара пришельца, который наконец остался стоять один непоколебимо на залитых кровью досках галереи. В этот момент он заметил майора, до которого было пять или шесть шагов.

— Огнеметы — товсь! — голос майора прозвучал хриплым шепотом в неожиданно наступившей тишине. — Ко мне! Быстро! — он не оглядывался, не решаясь ни на миг оторвать взгляд от страшного человека из сферы.

Тот, однако, расслышал его слова. Он склонил голову на сторону и уставился красными глазами на майора. Возможно, он воспринял слова майора КГБ как вызов на бой. Он ответил короткой хриплой фразой — возможно, вопросом — на языке, который опять показался Джазу знакомым, вопросом, который заканчивался словом “Вамфири?”. Он сделал два шага вперед и повторил загадочные, что-то напоминающие слова той же фразы, и на этот раз последнее слово “Вамфири?” было произнесено подчеркнуто, угрожающе и даже с гордостью.

Майор опустился на одно колено и взвел курок неуклюжего длинноствольного автоматического пистолета. Неуверенной рукой он прицелился в этого человека, а свободной рукой сделал знак людям, которые находились позади него. “Огнеметчики, вперед!” — прохрипел он. У него пересохло в глотке — как и у Джаза, всего лишь смотревшего фильм, — потому что к этому времени сюжет добрался до кульминации.

И тогда “воин” вновь двинулся вперед, но на этот раз, судя по всему, он не собирался останавливаться; выражение его лица и то, каким образом он занес боевую рукавицу, недвусмысленно говорили о его намерениях. Послышался грохот сапог о доски, какие-то фигуры на секунду перекрыли поле зрения камере, но майор не ожидал такого развития событий. Он забыл собственные приказы о запрете на применение оружия, поскольку стало слишком жарко. Удерживая пистолет обеими дрожащими руками, он дважды выстрелил, не целясь, в жуткую машину для убийства, явившуюся из другого мира.

Первая пуля попала пришельцу в правое плечо в районе ключицы. Темное пятно расцвело на его коже уродливым цветком, он был отброшен назад и распростерся на досках. Вторая пуля, видимо, не задела его. Он сел, потрогал дыру в плече и изумленно уставился на окровавленную ладонь. Боли он, казалось, совершенно не почувствовал — пока. Когда же через мгновение он ее все-таки почувствовал...

Вопль его совершенно не напоминал человеческий голос. В нем слышалось нечто гораздо более первобытное. Вопль этот был родом из мрачных пещер чуждого мира, лежащего вне границ нашего времени и пространства. Он был достаточно пронзительным для человека с такой внешностью.

Он все равно собирался добраться до майора — точнее, уже встал на четвереньки и приготовился к прыжку, но к этому моменту трое огнеметчиков были уже готовы сделать свое дело. Оружие, которое они доставили сюда, не было обычным ранцевым огнеметом, который солдат спокойно носит за плечами. Это была мощная машина, состоящая из бака с горючим на моторизованной тележке, управляемой одним человеком, в то время как другой, передвигавшийся пешком, нес ствол огнемета. Третий член боевого расчета держал большой гибкий асбестовый щит — хрупкую защиту от разлетающихся огненных брызг.

Пришелец из сферы, несмотря на рану, пробил боевой рукавицей асбестовый щит и почти сумел вырвать его из рук владельца. Раньше, чем он успел освободить из щита рукавицу, застрявшую в нем, майор прокричал: “Продемонстрируйте ему огонь! Но только продемонстрируйте! Не сжигайте его!”.

Возможно, они немножко поспешили: язык пламени вылетел из ствола и лизнул бок пришельца, который завопил от ужаса и ярости и развернулся. Хотя подача горючей смеси мгновенно прекратилась, пламя продолжало полыхать на торсе пришельца, слизнув его бороду, брови и подпалив единственный пучок черных волос на голове.

Он начал метаться, издавать агонизирующие крики, сбивать пламя левой рукой. Затем выхватил асбестовый щит у солдата и метнул его в того, в чьих руках находился ствол огнемета. Раньше, чем кто-то успел опомниться, человек повернулся и окутанный дымом потрусил неверной походкой обратно к светящейся сфере.

— Остановите его! — прокричал майор. — Стреляйте, но только по ногам! Он не должен уйти!

Он начал стрелять первым. Мужчина дернулся и зашатался, когда пули вонзились в его обнаженные ляжки и икры. Он почти добрался до цели, когда удачный выстрел поразил его под правое колено, опрокинув на дощатый помост. Однако он находился совсем рядом со сферой и попытался заползти в нее. Но...

Она отбросила его назад! Это выглядело так, будто он пытался нырнуть в кирпичную стену.

И в этот момент, глядя на экран, Джаз понял — как поняли все, кто присутствовал при тех событиях, и все, кто смотрел этот фильм до него, — что Врата были ловушкой, невозвратным клапаном. Они, как перчатка бейсбольного питчера, позволяли жертвам войти, но не выпускали их назад. Войдя в наш мир через Врата, существа из иного мира были обречены оставаться здесь. Джаз подумал: “Интересно, а что происходит с тем, кто входит в Врата с этой стороны?”. Конечно, выяснить это было невозможно... Или возможно?

— Вот теперь он должен вести себя поспокойней! — Чингиз торжествовал. Как только прекратилась стрельба, он подбежал к огнеметчикам и встал позади них, наблюдая за жалкими останками человека, вышедшего из Врат. На какой-то момент Джазу стало жалко воинственного пришельца, но момент этот длился недолго.

Мужчина сел, ошеломленно потряс головой, протянул руку к светящейся сфере. Рука его остановилась, встретив вдруг сопротивление. Он встал на колени, развернувшись лицом к своим палачам. Его алые глаза широко раскрылись, излучая ненависть; он зашипел на них и сплюнул на доски. Со страшными желтыми пузырями ожогов, из которых сочилась жидкость, весь израненный и явно беспомощный, он презирал их.

Майор вышел вперед и указал на боевую рукавицу пришельца.

— Сними ее! — он сделал недвусмысленный жест. — Сейчас же сбрось ее!

Мужчина взглянул на свое оружие и — невероятно! — сумел встать на ноги. Майор, отступив, поднял пистолет.

— Сбрось эту проклятую штуку с руки! — потребовал он. Но мужчина из сферы только насмешливо улыбнулся. Он взглянул на пистолет Чингиза, на огнемет, ствол которого был направлен прямо на него, и вновь криво улыбнулся. Странным было выражение его лица — в нем были и триумф, и бесконечное презрение, и даже печаль или меланхолия. И совсем отсутствовал страх.

— Вамфири, — мужчина ткнул себя пальцем в грудь и гордо вздернул голову. Потом... он откинул голову назад и буквально провыл:

— Вамфири!

Не успело замереть эхо этого выкрика, как он вновь взглянул на мужчин, стоявших напротив него, и во взгляде его ясно читалось: “Делайте свое грязное дело. Вы ничтожества. Вы ничего не понимаете!”.

— Брось оружие! — вновь крикнул майор, сделав соответствующий жест. Для убедительности он выстрелил в воздух, а затем направил пистолет в грудь пришельца.

Стоя на деревянной дорожке, слегка покачиваясь из стороны в сторону, мужчина из сферы раскрыл рот, распахнув его невероятно широко. Раздвоенный язык алого цвета извивался в пещере его пасти. Челюсти раздвинулись еще шире; они стали вытягиваться, и это сопровождалось звуком рвущейся парусины. Поскольку никаких других звуков вокруг не раздавалось и никто не осмеливался пошевелиться, то вид и звук, сопровождающие эту метаморфозу, становились еще более впечатляющими. Джаз, глядя на экран, затаил дыхание. Сейчас, находясь в своей камере, он вновь вспоминал все, что увидел.

Мясистые губы пришельца задрались и стали растягиваться, пока не лопнули, разбрызгивая кровь, открывая кроваво-красные десны и острые, направленные вперед зубы. Теперь то, что было ртом, более всего напоминало пасть зевающего волка. Однако остальное лицо выглядело ничуть не лучше. Бесформенный приплюснутый нос начал расширяться, на нем появились сливающиеся бороздки, как на морде летучей мыши; овальные ноздри теперь зияли черными дырами на сморщенной коже, уши, перед этим прилегавшие к черепу, мгновенно обросли жесткими волосами, начали вытягиваться вверх и в стороны, формируя пронизанные красными жилками, нервно трепещущие ушные раковины. Человек становился все более похожим на летучую мышь или, возможно, на демона.

Эти новые черты, несомненно, несли на себе печать ада. О том же говорило напоминающее кошмарное видение выражение лица или морды: частично — летучая мышь, частично — волк, и в сумме — ужас! А изменения еще не завершились.

Глаза, которые до этого были маленькими, глубоко сидящими, теперь налились малиновым цветом и торчали из глазных впадин. А зубы... Зубы придавали всему облику пришельца еще более кошмарный вид. Увеличившись в размерах и загибаясь, эти костяные кинжалы буквально раздирали десны и щеки существа, так что пасть его была переполнена собственной кровью, а зубы, казалось, вырастали прямо из крови, словно гигантские клыки какого-то первобытного хищника!

Что касается остального тела, то оно как раз оставалось безжалостно антропоморфным, однако в процессе метаморфоз его мощный торс и ноги стали светиться тусклым свинцовым блеском и каждый дюйм его тела вибрировал с невероятной скоростью. Но в конце концов...

...В конце концов все завершилось, и прекрасно сознавая, что именно он делает, этот человек, точнее, это существо из сферы, раскинул руки и сделал еще один неверный шаг вперед. И сделав этот последний колеблющийся шаг в направлении майора, он проскрежетал: “Вамфири”.

Чингиз, до последнего момента считавший это существо человеком, с трудом смог преодолеть шок, вызванный осознанием ошибки. Нервы, ноги, голос — все с трудом повиновалось ему. Этот момент слабости мог бы стать фатальным, но в последнюю долю секунды он сумел уклониться от опасности и прохрипел: “Сожгите его... Эту штуку! Господи, сожгите этого уродливого ублюдка!”.

Солдат, державший ствол огнемета, только и ждал такой команды, торопить его не пришлось — ему достаточно было нажать пальцем на спусковой крючок. Ярко-желтая полоса пламени с ослепительно белым копьевидным острием с ревом вылетела из ствола, расширяясь на лету, охватывая ужасное существо, явившееся из Врат. В течение нескольких секунд, казавшихся вечностью, боевой расчет поливал существо струей химического огня, а оно попросту неподвижно стояло. Затем силуэт в центре огненного шара стал сжиматься, словно таять и опадать.

— Хватит! — майор вытер лицо носовым платком. Огненная струя была еще пару секунд, а потом, отрезанная от своего источника, с недовольным шипением угасла. Но пришелец продолжал гореть. Пламя возвышалось над ним на шесть-семь футов — над черным овальным предметом, который был его плавящейся головой, — превращаясь в грязный вонючий дым. Джаз не мог ощущать его запах, но, тем не менее, твердо знал, что вонь стояла ужасная.

Потом пламя стало угасать, шипеть, потрескивать, а беспорядочная груда, в которую превратилось существо, пузырилась и кипела. Что-то — должно быть, верхняя конечность, выползло из догорающего костра, приподнялось над клубами дыма подобно разъяренной кобре, забилось и вновь бессильно упало в кипящую массу.

— Прижгите еще немного, — велел майор, и расчет выполнил его приказ. Очень скоро все было кончено...

На этом закончился и фильм, экран замигал, а потом стал чисто-белым. Джаз и Чингиз сидели неподвижно, мысленно вновь переживая увиденное. Только когда конец ленты выскочил из кассеты и начал щелкать, майор встал, выключил проектор и зажег свет.

После этого... После этого нужно было еще раз выпить. И вряд ли Джаз мог припомнить в жизни другой такой случай, когда алкоголь был столь желанным для него...

* * *

Пока Майкл Дж. Симмонс сидел на кровати и размышлял обо всем увиденном и услышанном, ритм пульса подземного комплекса замедлился и стал каким-то более мягким. На поверхности сейчас была ночь, так что и здесь наступало время сна. Однако не все работники Проекта и вспомогательных служб спали (например, те, кто осуществлял охрану Врат, менее всего были склонны дремать). Что же касается существа, которое Майкл видел в стеклянном контейнере, то оно, судя по всему, вообще не нуждалось в сне.

Так, по крайней мере, считал его хранитель Василий Агурский, сидевший, подперев подбородок и глядя на Третий Контакт через толстенную стеклянную стенку контейнера. Агурский был человечком небольшого роста, худым, с покатыми плечами и большой головой, на которой сверкала лысина, окруженная венчиком редких грязно-седых волос. За толстыми линзами очков светло-карие глаза казались слишком большими для этого бледного лица; белки были пронизаны красными жилками, и глаза устало двигались под тонкими и выразительными бровями. Тонкие губы и большие уши придавали ему сходство с гномом, но странным образом сходство это не было комичным.

Помещение было освещено слабым красным светом, чтобы не вспугнуть существо, которое вылезло из-под песка, покрывавшего дно; оно “знало” Агурского и в его присутствии редко проявляло признаки возбуждения. Агурский сидел и наблюдал за существом, расположившись на металлическом стуле и упершись локтями в колени, а чудище, распластавшись на дне контейнера, наблюдало за ним. В данный момент оно смахивало на огромного червя с мордой грызуна. Псевдоножка, вылезавшая из его задней оконечности слева, медленно, как улитка, передвигалась, исследуя камешки и песок, а затем отодвигая их в сторону. Единственный рудиментарный глаз псевдоножки был немигающим и неподвижным.

Существо было голодно, и Агурский, которому не спалось, несмотря на выпитые полбутылки водки, решил прийти сюда, чтобы покормить его. Странное дело (одно из многих странных дел): в последнее время он заметил, что настроение существа по всей видимости влияет и на него.

Если существо беспокоилось, то он тоже чувствовал себя неспокойно. Точно так же обстояло и с голодом. Сейчас, ближе к ночи, несмотря на то, что он в течение дня нормально питался, ему явно захотелось есть. Это означало, что в данный момент существо тоже ощущает голод. В принципе оно могло обходиться без еды — так, во всяком случае, следовало из наблюдений — но любило поесть. Требуха с кухни, кровь забиваемых животных, глаза, мозги, кишки, когти — да все что угодно из отходов животного происхождения — перемалывалось в фарш, предназначенный для этого существа. Потом этот фарш подавался через специально пристроенную трубку в контейнер, и существо имело возможность полакомиться.

— Что, черт возьми, ты собой представляешь? — спросил Агурский существо, пожалуй, уже в тысячный раз с тех пор, как оно попало под его опеку. Задавать такие вопросы было по меньшей мере огорчительно, поскольку если кто-то и должен был знать на них ответы, так это был сам Агурский. Зоология и зоопсихология были его коньками, и сюда его доставили специально для того, чтобы он изучал это существо, выяснял механизм его жизнедеятельности, узнал, “отчего оно тикает”; но пока он знал всего-навсего, что оно “почему-то тикает”. После того как он проработал с этим существом около месяца, сюда приехали другие ученые, как предполагалось, более высокой квалификации. Агурский находился в стороне, а они внимательно осматривали существо, изучали заметки Агурского, с умным видом покачивали головами и отбывали. А он оставался и продолжал... И что, собственно говоря, он продолжал? Он знал это существо настолько хорошо, насколько человек может или хочет узнать его, и, тем не менее, практически ничего не знал о нем.

Кровь существа была схожа с кровью населяющих Землю существ, однако отличалась от крови любого из них в степени, достаточной для того, чтобы говорить об абсолютной ее чужеродности. На шкале интеллекта существо располагалось весьма невысоко — явно ниже не только человека, но и дельфинов, обезьян, собак; тем не менее, оно обладало весьма своеобразным интеллектом. К примеру, почти гипнотическим взглядом. Время от времени Агурскому приходилось усилием воли отводить глаза от существа — иначе он уснул бы. Несколько раз, однако, существу удалось усыпить ею. Причем всякий раз просыпался он от кошмаров.

Оно было обучаемо, но сопротивлялось обучению. Оно, к примеру, знало, что демонстрация белой карточки говорит о предстоящем кормлении. Черная карточка предупреждала об опасности получить электрический удар. Не без мучений существо усвоило, что одновременно показанные черная и белая карточки означают: “Не трогать пищу, пока не уберут черную карточку!”. Однако такая совместная демонстрация карточек вызывала у существа ярость. Оно не любило лишаться доступных благ. Да, Агурский кое-что узнал о нем, но иногда, глядя на него, он испытывал неприятное ощущение того, что существо узнало о нем гораздо больше. Твердо он знал одно: у существа огромный потенциал ненависти. И он знал, кого оно ненавидит.

— Пора жрать, — сообщил он. — Я собираюсь накачать тебя паршивым, вонючим дерьмом. И ты будешь хлебать его так, будто это материнское молоко пополам с медом, тварь поганая!

Несомненно, тварь предпочла бы парочку живых белых крыс, но от одного вида (и даже мысли) такой сценки Агурского всегда мучили кошмары. Дело в том, что он знал об этом существе и кое-что еще: хотя оно удовлетворялось свернувшейся или консервированной кровью, несравненно большее удовольствие этой твари доставляла теплая — прямо из артерии — живая кровь. Короче говоря, существо это было вампиром.

Когда Агурский встал и начал готовить аппаратуру для кормления, ему припомнился тот первый раз, когда он запустил туда живую крысу. Это значило, что впервые существо в контейнере было подвергнуто действию наркотиков и погружено в глубокий сон. Для этого было использовано небольшое количество крови, содержащей значительную дозу транквилизаторов. После этого существо, неуверенно двигаясь, спряталось под песок контейнера, чтобы отоспаться. И тогда отвинтили тяжелую крышку, приподняли ее и бросили в контейнер извивающуюся крысу. Спустя три часа (весьма короткий срок для такой большой дозы) существо пришло в себя и вылезло из песка, чтобы посмотреть, что происходит.

У крысы не было ни единого шанса. Конечно, она дралась буквально как крыса, загнанная в угол, но все это было бесполезно. Вампир прижал ее к песку, прокусил горло и начал сосать горячую кровь. Для этого он высунул пару гибких, острых, как иглы, трубок — настоящих сифонов, — введя их в разорванные кровеносные сосуды крысы.

"Обед” занял не более одной-двух минут, и Агурский никогда не видел, чтобы существо поглощало что-нибудь с таким аппетитом. Потом... это существо иногда становилось частично похожим на крысу, и хранитель предположил, что оно “выучилось” этому у сожранной крысы. “Сожранная” было вполне точным определением: дело в том, что, высосав у крысы кровь, существо закусило кожей, костями, хвостом — в общем, всем остальным!

Наблюдая за этим и несколькими последующими сеансами кормления живыми существами, Агурский сделал для себя ряд выводов, хотя и непроверенных. Контакт Первый был вампиром; или если не вампиром, то, во всяком случае, кровососущим существом. Было отмечено, что оно пожрало нескольких людей перед тем, как его захватили. Контакт Второй — волк — тоже был хищником, плотоядным существом. Четвертый был летучей мышью, а конкретно говоря — мышью-вампиром. А Пятый... тот сам объявил себя “Вамфири”. Интересно, есть ли в мире, лежащем за этими Вратами, существа, которые не являются вампирами? Агурский сделал все же один достоверный вывод: мир за Вратами был не тем местом, которое ему хотелось бы посетить.

Еще одно предположение или направление мысли, которое могло привести к ряду невероятных заключений, состояло в следующем: трое из пяти" пришельцев обладали способностями менять форму, то есть не были привязаны к какому-то конкретному образу. Это существо в контейнере, исследовав и сожрав крысу, научилось имитировать — пусть несовершенно — крысиный облик. Значит, оно способно имитировать и человека? Отсюда напрашивается следующий вопрос: был ли пришелец, именовавший себя “Вамфири”, человеком, способным менять свою форму, или же он был совсем иным существом, которое только на время приняло человеческий облик. Эти и подобные невеселые мысли подталкивали Агурского к пьянству, а поскольку в данный момент они опять пришли ему на ум, он пожалел, что у него нет бутылки — прямо здесь. Но он не взял ее с собой. Чем быстрее он разделается с этим делом, тем скорее вернется к себе, сможет напиться и заснуть.

Возле двери стояла тележка с бачком, в котором содержался рацион существа. Бачок этот подключался к электрическому насосу. Агурский подкатил тележку поближе к контейнеру и подключил ее к электросети. Он соединил выходной фланец насоса с питательной трубкой в стенке контейнера, открыл вентили на контейнере и бачке и включил насос. Электромотор тихо загудел; с бульканьем и чавканьем густая жидкость потекла в контейнер.

Производя все эти действия, Агурский чувствовал, что существо наблюдает за ним. Как ни странно, оно не повернулось в сторону пищи, а оставалось в прежней позиции. Лишь глаза его следили за движениями человека. Агурский был озадачен этим. Темно-красные комки фарша, перемежаясь с потоком густой, наполовину свернувшейся крови, неравномерно плюхались в контейнер, образуя грязную лужу в конце “лежбища” этого существа. Тем не менее, оно не шевелилось.

Агурский нахмурился. Этот монстр был способен сожрать за один раз половину собственного веса, а последние четыре дня его не кормили. Может быть, его питомец заболел? Может быть, что-то не в порядке с подачей воздуха? И что вообще, черт возьми, происходит?

Он опять уселся на стул и принял прежнюю позу, поставив локти на колени и оперев подбородок на левую ладонь. Существо пристально глядело на него глазами, которые казались сейчас почти человеческими. Его морда тоже в значительной степени потеряла крысиные черты, приняв контуры, более напоминающие человеческое лицо. Бесформенный вытянутый мешок тела потерял темную окраску; у него начали прорисовываться ноги, руки... и грудь?

— Ша-ша-ша, что? — прошипел Агурский сквозь стиснутые зубы. — Что?

Псевдоножка, которая до сих пор исследовала камешки, спряталась в массу основного тела. Само тело теперь явно приняло практически человеческие формы. Существо стало похоже на девушку... даже на девушку с развевающимися волосами. Правда, эта масса волос на голове была грубой, свисала отдельными космами, как прическа у дешевой куклы. Груди были обвислыми и без сосков, словно какие-то наросты плоти на плоской мужской грудной клетке. Размер их тоже был неподходящим, поскольку существо обладало массой большой собаки и грудь была явно великовата для него.

С каждой секундой выражение лица Агурского становилось все более растерянным. Существо явно пыталось имитировать женщину, но делало это не просто плохо, а кошмарно плохо. Его “руки” теперь очень напоминали человеческие конечности, но ногти на излишне длинных пальцах были ярко-алого цвета и слишком длинные. Хуже того, “ступни” повторяли форму кистей рук — существо явно не отличало верхние конечности от нижних. А потом... эта идиотская рожа глупо улыбнулась Агурскому, и он вдруг понял, где видел эту улыбку.

Это было лицо, улыбка и даже волосы Клары Орловой, сексуально озабоченной тщедушной дамы, которая занималась теоретической физикой, однако очень интересовалась этим существом и иногда заходила полюбоваться на него. Существо видело ее лицо, ее руки с ярко накрашенными ногтями, округлость груди под расстегнутым халатом, соблазнявшей солдат, — однако оно не знало, что грудь имеет соски, а ступни ног вообще не видело. Оно просто предположило, что ноги устроены так же, как руки.

Агурский оборвал себя: нет, для этого существу был необходим слишком высокий уровень интеллекта. А он уже успел убедить себя в том, что оно, мягко говоря, не особенно талантливо. Эта мимикрия, скорее, должна "была напоминать бездумную имитацию человеческого голоса попугаем или действия обезьяны, надевающей очки, чтобы “почитать” книгу. Нет, с обезьяной — это перебор, существо действовало чисто инстинктивно. Как хамелеон, меняющий цвет, или, точнее, как хамелеон, умеющий менять цвет и обладающий в то же время пластичностью осьминога.

Пока он размышлял об этом, существо уже устранило некоторые свои недостатки. Цвет его кожи стал почти натуральным, как и рот, растянувшийся в улыбку. Нос вампира и темные ноздри все же оставались мерзкими, чуждыми, морщинистыми, подергивающимися. В своей естественной среде обитания (в каком бы круге ада эта среда ни находилась) для его выживания, видимо, важнейшим из чувств было обоняние... Окончательный вид, в котором представило себя существо, несмотря на всю гротескность, на все вопиющие неточности — был во всяком случае попыткой...

...Попыткой чего?

Неожиданно Агурский почувствовал, что в нем вскипает ярость. Неужели это... эта поганая плотоядная мерзость действительно пытается соблазнить его?

— Ты, тварь, черт тебя побери, ты это надумала! — воскликнул он, вскакивая. — Ты понимаешь разницу между нами или хотя бы чувствуешь ее? И ты решила воспользоваться этим! Ты думаешь, что я буду немножко добрей к моей извивающейся кровососущей адской сучке, если решу, что есть возможность переспать с нею, а? О, Господи!.. Ты не на того напала!

Существо вытянулось, как игривая кошка, перекатилось на спину, выставив свои бледные бесполезные груди. В низу живота отсутствовал лобок, но на том месте, где ему следовало быть, виднелась пульсирующая плотью трубка — видимо, так в представлении существа выглядело влагалище женщины. Эти сексуальные аллюзии заставили Агурского побледнеть от гнева. Нет, эта тварь и в самом деле пыталась соблазнить его. Он выхватил из кармана пиджака черную карточку и ткнул ее в стекло, в улыбающуюся, гримасничающую физиономию.

— Видишь это, тварь безродная? Хочешь поплясать для дяденьки, а? Или тебе это не нравится?

Однако он блефовал, и существо знало об этом. Его прозрачные глаза смотрели сквозь стекло, осматривая все углы комнаты, и видели, что Агурский не принес аппарат электрошока. У него не было возможности выполнить угрозу.

Булькающая красноватая масса из питательной трубы продолжала поступать в контейнер. Бачок уже почти опустел, а существо так и не начало есть. Но теперь, когда дрожащий от гнева Агурский вновь уселся на стул, струйка алой жидкости, вытекавшая из лужи фарша, зигзагообразным росчерком добралась до существа, подтекла ему под бок. Свершившаяся метаморфоза была воистину мгновенной.

Шея его вывернулась под невероятным углом, чтобы дать возможность квазичеловеческому лицу взглянуть на кровь, растекающуюся вокруг. Затем лицо вновь повернулось, и Агурский увидел, что глаза приняли знакомый кровавый оттенок. Из этих глаз на него смотрел сам ад. Гротескная имитация лица начала обмякать, перетекая в иные формы, принимая иные черты. Рот расширился дочти во все лицо, и за раскрывшимися губами разверзлась пещерообразная пасть, усеянная острыми, как иглы, зубами, ряд которых шел дальше, в глубину глотки — насколько мог видеть Агурский. И в этой пасти вибрировал раздвоенный язык, кончики которого трепетали между покрытыми слизью губами.

— Вот так ты больше похоже на себя! — воскликнул Агурский, ощущая что-то вроде победного чувства. — Твой гнусный планчик не удался, так что давай посмотрим, какое ты есть на самом деле.

Контакт с кровавой пульпой вызвал у существа чувство голода, содрав с него маску. Под действием мощных инстинктов оно было вынуждено отказаться от продолжения мимикрии.

За все время наблюдений за существом Агурский не видел ничего подобного. Пища находилась рядом, существо из-за Врат знало об этом, но руководствовалось чем-то большим, чем голод и жажда крови. И вновь ученый задумался: может быть, оно заболело? Страдает? Если так, то отчего?

Дело в том, что вибрация языка послужила как бы катализатором или спусковым крючком, и теперь начало трепетать все тело существа. Человекоподобная бледность протоплазмы (Агурский не мог теперь даже заставить себя думать об этом как о “плоти” ) перешла в синевато-серый цвет, практически — цвет разложения, и по всей ее поверхности начали вылезать пучки жесткой шерсти. Конечности стали уменьшаться, вновь втянулись в основную массу тела, вибрация которого превратилась в регулярные, чуть ли не сейсмические толчки.

Наблюдая за этим, завороженный зрелищем, от которого был не в силах оторвать глаз, Агурский приоткрыл рот, обнажив желтоватые зубы в молчаливой гримасе отвращения. Господи, теперь эта штуковина более всего напоминала отделенную от остального организма пораженную болезнью плаценту — с головой!

Однако красные глаза существа продолжали пристально глядеть на него, а он продолжал наблюдать за ним. Спазмы превратились в какие-то судорожные движения, и существо выкашлянуло язык наружу. Но теперь в направленной вверх развилке языка виднелась бледно-жемчужная сфера размером, пожалуй, в половину шарика для пинг-понга.

Агурский быстро встал, подошел к контейнеру, присел на корточки и стал внимательно вглядываться в странное новообразование в разинутой пасти существа. Чем бы оно ни было, он чувствовал, что оно живое! Поверхность его была затянута жемчужной пленкой, но Агурский был уверен в том, что видит какую-то мерцающую сеть под поверхностью, заставляющую сферу вращаться вокруг вертикальной оси, оставаясь в развилке языка.

— И что теперь?.. — начал было он, но в этот момент существо дернулось головой вперед, и язык его, как пружина, метнул жемчужный шарик прямо в лицо ученому!

Агурский инстинктивно отпрянул, споткнулся и упал на спину. Реакция была, конечно, неадекватной, поскольку существо не могло нанести ему никакого вреда через это разделявшее их бронированное стекло. Именно к стеклу и прилип этот шевелящийся кусочек материи, продолжающий вращаться. Однако когда Агурский встал и дрожащими руками отряхнулся, шарик начал свое движение.

Он соскользнул по внутренней поверхности стекла, остановился на несколько секунд в окровавленном песке среди камешков, слегка сплющившись. Потом снова восстановил сферическую форму, паря жемчужным пузырьком на поверхности лужицы крови. Потом с помощью мириад шевелящихся жгутиков, подталкивающих его, шарик начал продвигаться против течения к источнику, находившемуся под трубкой питания. А потом случилось нечто поразительное.

Как шарик для пинг-понга, подпрыгивающий на струйке воды, сфероид взобрался вверх по тоненькому потоку, истекавшему из трубки, и исчез в ней. Нахмурившись, приоткрыв рот, Агурский подошел поближе к контейнеру. Клапаны были еще, конечно, открыты и... Здорово было бы изолировать эту штуковину, этого... паразита? Или что это было такое? Наверное, существо, паразитирующее в теле этого чужака... Возможно, но...

Самого разного рода идеи и представления теснились в сознании Агурского. Он сам сравнил существо с плацентой как раз в тот момент, когда она “выкашлянула” эту штуковину. Возможно, возникшая у него ассоциация была в конце концов не такой уж дикой. Существо, похоже, в тот момент претерпевало какие-то метаморфозы: обращение клеток и тканей в более примитивные, почти эмбриональные формы. Плацента, катаплазия, эмбрион — протоплазма?

Яйцо? Агурский закрыл клапаны, выключил насос, слегка откатил тележку и поднял тяжелую крышку пищевого бачка. Внутри, на дне, в самом центре, паря над поверхностью пленки крови с несколькими кусочками фарша и каких-то объедков, эта жемчужная сфера вибрировала своими почти невидимыми ресничками. Агурский уставился на нее, изумленно покачивая головой.

Побуждаемый каким-то легкомыслием, завороженный, забыв, с чем он имеет дело, Агурский протянул руку и слегка коснулся шарика указательным пальцем правой руки. В самый момент контакта он осознал всю глупость своих действий, но было уже поздно.

Сфероид мгновенно стал кроваво-красным, взлетел вверх по ладони и нырнул в рукав белого халата. Агурский издал сдавленный крик, отскочил назад, прочь от тележки. Он чувствовал движение влажного шарика над предплечьем, под локтем, на плече... В следующий момент шарик оказался уже на его шее, появившись там из-под воротника. Безумно приплясывая, Агурский пытался стряхнуть, раздавить эту штуковину. Он ощутил ее влагу под ладонью, и на какое-то мгновение ему показалось, что он раздавил ее. Но в следующий миг шарик уже находился у него на горле. Именно там, где он желал оказаться! Яйцо вампира быстро, как ртуть, скользнуло внутрь и устроилось в его спинном мозге.

Невероятная боль мгновенно пронзила все тело Агурского, конечности, мозг. Теперь, повинуясь импульсам нервной системы, он трясся и подпрыгивал, как человек, пораженный электрическим током. Он врезался в стену, ошеломленный, отлетел от нее и упал на колени. Неимоверным усилием он заставил себя вновь подняться, шатаясь, прошел несколько шагов, неописуемо страдая от боли. Ему обязательно нужно было что-то сделать, но эта чудовищная... эта невыносимая...

В мозгу взлетали и взрывались красные ракеты. Кто-то капал кислотой на его нервные окончания, открытые и беспомощные. Агурский страшно закричал, и когда весь мир уже начал заволакиваться алой пленкой, он заметил единственное средство спасения: черную аварийную кнопку в стеклянной коробке, обведенной красной полосой на стене.

Даже теряя сознание, Агурский нашел в себе силы, чтобы ударить кулаком в стекло...

Глава 6

Гарри Киф: некроскоп

Гарри сидел на берегу реки и беседовал со своей матерью. Он предполагал, что находится здесь в одиночестве и никто за ним не наблюдает. Однако в любом случае это не играло никакой роли — никому нет дела до слегка вывихнутого парня, который сидит на берегу реки и разговаривает сам с собой. Он полагал, что местные люди считают его одиноким эксцентриком — человеком, за которым следует присматривать, но в принципе безвредным субъектом. Он считал, что дела обстоят именно так, и не пытался каким-либо образом изменить существующее положение вещей. В данной ситуации это было, видимо, наилучшим вариантом.

В общем-то, иногда ему хотелось поменяться с ними местами: стать обычным заурядным человеком, любящим копаться в своем садике. Homo sapiens в типичной для него обстановке. Но поменяться местами было невозможно — он находился на своем месте, которое вряд ли можно было назвать нормальным. Он был некроскопом, и, насколько ему было известно, — единственным некроскопом в этом мире. Должны бы существовать и другие — по крайней мере, его сын. Однако Гарри-младшего было невозможно найти. Если он и существовал в этом мире, то Гарри не знал его местонахождения.

Гарри взглянул вниз между коленей на свое лицо, отражавшееся в зеркале воды. Он наблюдал, как безразличное выражение постепенно превращается в циничную ухмылку. Ага, конечно, это “его собственное лицо”! Чтобы дополнительно усложнить ситуацию, следовало помнить о том, что на самом деле это не было его лицом! То есть сейчас... В общем, если смотреть фактам в глаза, то лицо это принадлежало Алеку Кайлу, который в свое время был главой отдела экстрасенсорики. Одновременно Гарри пытался рассмотреть себя — того, прежнего Гарри Кифа, которым он когда-то был и на лицо которого легла чуждая ему маска — чуждая, но не чужая. Во всяком случае, в данное время. Правда, для того, чтобы привыкнуть к ней, ему понадобилось восемь лет. Восемь лет, в течение которых он, просыпаясь, смотрел в зеркало и спрашивал себя: “Господи, кто это?”. В конце концов этот вопрос стал чисто риторическим. И он получил на него ответ. Это он, это его личность, хотя и пребывающая в чужом теле.

— Гарри? — встревоженный голос матери прервал его размышления над этим парадоксом. — Знаешь, тебе пора прекратить беспокоиться о таких вещах. Тот этап твоей жизни завершился, и с ним следует покончить. Тебя призвали для того, чтобы ты сделал некое свершение, и ты с этим справился. И сделал больше, чем мог бы сделать любой другой человек. В результате этого произошли... ну, изменения. И все же ты знаешь, что остался самим собой.

— Но в оболочке другого человека, — сухо ответил он.

— Алек был мертв, Гарри, — она излагала все это, раскладывая факты по полочкам, поскольку трудно было изложить их как-нибудь иначе. — Он был более чем мертв, потому что от его сознания не осталось вообще ничего — как и от души. Да и в любом случае у тебя не было выбора.

Мысли Гарри, подстегнутые словами матери, понесли его в прошлое. К событию, которое случилось восемь лет назад. Алек Кайл был тогда на задании в Румынии, и ему нужно было уничтожить останки покоящегося в тех местах человека-вампира. Тибор Ференци был давно мертв, но часть его оставалась в этом мире, загрязняя его, загрязняя всякого, кто прикасался к этой его части. Кайл преуспел в выполнении своей задачи, сжег существо и уже собирался возвратиться в Англию, но в этот момент его захватили советские экстрасенсы. Тайно доставленный в Россию в особняк в Бронницах, где находилась в то время штаб-квартира советского отдела, он подвергся чудовищной процедуре промывания мозгов с использованием современных методов электроники. Они выкачали его сознание, в буквальном смысле слова опустошив его мозг вместе со всеми находившимися там сведениями. Дело не ограничивалось ослепительно ярким светом, резиновыми дубинками, таблетками, от которых развязывается язык, и тому подобными видами: все содержание его сознания было насильственным путем, без какой-либо необходимости, изъято — как выдергивают здоровый зуб — изучено и выброшено. В ходе этой операции советские телепаты получили необходимые им сведения — секреты своих противников — английских экстрасенсов. Когда операция была наконец завершена, Кайл был еще жив — точнее, в его теле поддерживали жизнь — однако мозг его был полностью опустошен и мертв. В момент отключения систем поддержания жизнедеятельности умерло бы и его тело. Его палачи, собственно, именно это и собирались сделать: дать ему умереть и выбросить труп где-нибудь в Западном Берлине. Вряд ли нашелся хоть один патологоанатом в мире, который смог бы выявить причину его смерти.

Вот такой был написан сценарий. Однако... пока Алекс Кайл оставался лишь живой оболочкой, лишенной сознания, Гарри Киф был, напротив, чистым сознанием, не обладавшим телом! В качестве бестелесного обитателя бесконечности Мёбиуса Гарри искал Кайла, нашел его, а остальное уже мало зависело от него. Природа не терпит пустоты ни в физическом, ни в метафизическом мирах. Пустой мозг Кайла взывал к какому-то содержимому. В результате сознание Гарри воплотилось в тело Кайла.

С тех пор... с тех пор случилось многое.

Гарри усилием воли изменил выражение своего лица и попристальней вгляделся в свое отражение в воде. Его (или Алека?) волосы были светло-русыми, густыми, вьющимися, однако за последние восемь лет они несколько поредели и мазки седины стали довольно заметными. Пройдет еще немного времени, и седина полностью перекроет естественный цвет волос — а ведь Гарри еще не исполнилось и тридцати. Его глаза не просто светло-карие, а прямо-таки медовые — очень большие, умные и (что было действительно странно) невинные. Даже теперь, после всего, что он увидел, узнал и пережил, взгляд оставался невинным. Можно было бы сказать, что у некоторых патологических убийц отмечается точно такой же взгляд, но в случае Гарри он был действительно таковым. Он не напрашивался на те задания, которые ему пришлось выполнить. Он не собирался делать то, что ему приходилось делать.

Зубы у него были крепкими, хотя и не идеально белыми, не слишком ровными; линия рта, обычно чувственная, могла становиться жесткой или даже жестокой. У него был высокий лоб, на котором он время от времени высматривал морщинки. У того, старого Гарри, было довольно много морщин на лбу, но сейчас их не было видно.

Что касается остальных частей тела Гарри, то они были в хорошем состоянии. Ну, может быть, самую чуточку с излишним весом. Правда, при его росте это было практически незаметно. И уж во всяком случае, незаметно для Алека Кайла, который занимался в секции в основном сидячей работой. Для Гарри, правда, это имело значение. Ему хотелось довести обретенное тело до совершенства, до пика формы. В принципе, это было неплохое тело сорокалетнего мужчины, но было бы лучше, если бы оно было телом тридцатилетнего мужчины — самого Гарри.

— Что с тобой опять творится, Гарри? — спросила его мать. — Что тебя беспокоит, сынок? Опять Бренда и маленький Гарри?

— Глупо было бы оспаривать это, — печально ответил он, несколько раздраженно пожав плечами. — Ты ведь ни разу не встречала их, да? Ты же знаешь, что он мог бы поговорить с тобой, но... я так и не могу понять, что с ним случилось. Одно дело — потерять кого-то, пусть даже не одного, а двух человек, — но совсем другое дело — оставаться в неведении относительно того, что случилось. Он ведь мог сказать мне, куда забирает ее. Мог изложить свои аргументы. В конце концов, я ведь не виноват в том, что она была такой, какой была, верно? А может быть... — и вновь он пожал плечами, — просто не понимаю...

Его мать слышала все это не раз. Она понимала, что он имеет в виду, умела дополнить недоговоренное, умела извлекать содержание даже из тона его голоса. Пока все было нормально, он, как правило, разговаривал с ней вслух, ясно и отчетливо, хотя в этом не было нужды, поскольку он являлся некроскопом (да, некроскопом, то есть человеком, который умел общаться с умершими). И потому, что она была мертва, мертва с того времени, когда Гарри был еще младенцем.

Она находилась там, где находилась, уже более двадцати семи лет — в иле и водорослях на дне реки, — убитая когда-то отчимом Гарри. Но Гарри отомстил убийце, утопил рядом с его жертвой, правда, после смерти отчим старался ни с кем не разговаривать.

— Почему бы не взглянуть на это с их точки зрения? — спокойно предложила мать. — На Бренду обрушились события, которых было слишком много для простой деревенской девушки. Может быть, она просто... хотела убежать от всего этого. По крайней мере, хоть на некоторое время.

— На восемь лет? — в голосе Гарри появились едкие интонации.

— Но убежав куда-то в более спокойное место, — мать торопливо выстраивала дипломатические конструкции, — она осознала, что ей лучше жить так. А он мог заметить, что ей так лучше, и потому они не возвращаются. После всего, что было сказано и сделано, ты должен был бы в первую очередь заботиться об их счастье. Разве не так, Гарри? И ты должен быть первым, кто признал бы, что ты — не тот человек, за которого она могла бы выйти замуж. Действительно не тот. Ах...

Сейчас он ясно представлял, как она прикрывает ладонью рот, сознавая в то же время, что у нее давным-давно нет ни рта, ни ладони, увы, в спорах у нее всегда было преимущество, поскольку она знала не только свои мысли, но и мысли Гарри.

— Я хочу сказать, что...

— Ладно, все в порядке, — он оборвал ее. — Я знаю, что ты хочешь сказать. И ты права — со своей точки зрения.

Поскольку мать старалась вести себя дипломатично, она зашла в своих высказываниях не слишком далеко, и Гарри понимал это.

А тогда, восемь лет назад, произошло следующее.

В бесконечности Мёбиуса Гарри случайно выявил элементы зловещего заговора, угрожавшего всему миру. Некий вампир Тибор Ференци подверг ряду метаморфоз еще не родившегося ребенка. Он физически (и в то же время психологически, духовно) направленно повлиял на ничего не подозревающую будущую мать, имея виды на будущее пока еще не родившегося ребенка. И когда этот ребенок вырос в молодого человека по имени Юлиан Бодеску, Тибор решил использовать его для реализации собственного потенциала зла, превосходящего все человеческие и нечеловеческие представления.

Перед британским отделом экстрасенсорики стояла двойная задача: выявить и уничтожить все, что оставалось следствием могучего влияния вампиров (и главным образом Тибора) в СССР и на территории его сателлитов, то есть сделать так, чтобы никогда больше не могла возникнуть “ситуация Бодеску”; кроме того, им нужно было уничтожить самого Юлиана Бодеску, через которого Тибор решил терроризировать весь мир.

Однако Бодеску раскрыл планы отдела, и в частности конкретный план своего уничтожения, обратив растущую мощь и холодную жестокую ярость вампира именно на них. Его главным противником в отделе был Гарри Киф, пребывавший в бестелесном состоянии и в то время неразрывно связанный с личностью своего недавно родившегося сына. А потом... остальных членов отдела можно было выследить и уничтожать одного за другим по выбору.

План был чудовищным уже сам по себе, но ужас всей ситуации заключался в последствиях этой кровавой бойни. Дело в том, что после этого уже никто не смог бы остановить Бодеску, который был способен усилием воли создать целую армию существ, слепо повинующихся ему и распространяющихся, словно черная чума, по всей Земле! Причем возможности воплощения такого плана были вполне реальны, потому что Бодеску, став одним из высокопоставленных Вамфири, был лишен их самодисциплины. В принципе, Вамфири главным образом заботились о собственной территории, обладая своего рода клановой честью. Они были осторожными одиночками и, как правило, рационально планировали свою собственную судьбу. А самое главное — они гордились своей силой, эволюцией и историей своего племени, реально оценивали способности и достоинства человека. Если бы человечество осознало, что вампиры являются реальными существами, а не персонажами мифов и легенд, за ними началась бы охота и в конце концов их истребили бы всех до одного! Однако Юлиан Бодеску был “самоучкой”: у него не было моральных устоев и принципов племени Вамфири. Он был лишен тех черт, которые и делали Вамфири такими, какие они есть. Он был попросту кровососом, причем кровососом безумным!

Бренда и ее сын Гарри-младший, которому тогда исполнился всего-навсего месяц, жили в просторной квартире в Хартлпуле на северо-восточном побережье Англии, когда наконец наступила развязка. Оставляя за собой кровавый след, Бодеску уклонился от попыток отдела захватить его, оставил свой дом и отправился на север страны. Унаследовав опыт своего учителя в области чудовищной некромантии, он умел “исследовать” обезображенные трупы своих жертв и “вычитывать” из их мозга, крови и внутренностей наиболее глубоко хранимые тайны. То же самое он намеревался проделать с обоими Гарри — отцом и сыном: убить их и похитить тайны некроскопа, проникнув тем самым в природу и особенности бесконечности Мёбиуса.

Отдел экстрасенсорики, наблюдавший за домом в Девоне, упустил свою главную цель. Они застали там невероятную, ужасную картину: тетя, дядя и кузина Бодеску после пыток были превращены в вампиров; их гигантский пес стал чем-то иным, чем просто собакой; чудовищное существо было обнаружено в обширных подвалах усадьбы, а мать Бодеску сошла с ума от невыносимого сознания того, что произошло с Юлианом. И дом, и его обитатели сгорели в очищающем огне.

В Хартлпуле проживали люди, связанные с отделом и присматривающие за домом, где располагалась квартира Бренды, и за ее окружением. Местная полиция и Специальный отдел Скотланд-Ярда тоже были поставлены в известность (хотя ограниченно, чтобы не посеять панику среди населения) о том, что женщина и ребенок, проживающие в комнатах в мансарде, возможно, являются потенциальными жертвами некоего “сбежавшего пациента сумасшедшего дома”. Присутствие представителей правопорядка не слишком помешало Вамфиру: он ворвался в дом, безжалостно уничтожил всех, кто стоял на его пути, и наконец добрался до своей цели. Но там, где был бессилен Гарри Киф, пребывавший в бестелесном состоянии, его крошечный сын продемонстрировал свои способности. Он унаследовал от отца способность разговаривать с мертвыми и мог даже вызывать их из могил на кладбище, расположенном напротив дома.

Гарри-старший считал себя узником младенческой психики, но дело было не в этом. Младенец держал его при себе лишь по одной причине: ему нужно было исследовать сознание Гарри и научиться всему, что он знал. С физической точки зрения он был беспомощным младенцем, однако с психической...

Уже к этому времени способности Гарри-младшего превышали те, которыми обладал его отец и которыми он мечтал обладать. Потенциал его был безграничен. Детское сознание впитало всю теорию, и ему не хватало лишь практики, опыта. Но этот период продлился недолго.

Бренда, пытаясь защитить своего сына от кошмарного Юлиана Бодеску, была безжалостно отброшена Вамфиром в сторону. Пребывая в бессознательном состоянии, она не видела их столкновения. А вот Гарри, вспоминая о том, что видел в этой квартире, помнил все живо, так, будто это происходило только вчера.

Оба Гарри смотрели глазами младенца в воплощение ужаса — лицо Юлиана Бодеску. Нависнув над колыбелью ребенка, он одним своим видом недвусмысленно заявлял о намерениях.

«Все кончено! — подумал Гарри. — Все кончено и столь бесславно!»

В его сознании раздался другой голос: “Нет! Ничто не кончено! Научившись у тебя, я знаю, что можно сделать. В этом отношении я больше не нуждаюсь в тебе. Но ты нужен мне как отец. Так что беги, спасайся!”.

Так говорить с ним мог только один человек. Он обращался к нему впервые. Времени для вопросов и возгласов изумления не было. И тогда... Гарри сбросил оковы младенческого тела, вновь обретя свободу — свободу отправиться в своем бестелесном облике в убежище бесконечности Мёбиуса. Он мог уйти, уйти мгновенно, оставив сына перед лицом опасности. Он мог... но не смог!

Челюсти Бодеску разверзлись, как огромная яма, и из-за рядов сверкающих, острых, как кинжалы, зубов появился раздвоенный змеиный язык.

— уходи ! — вновь сказал Гарри, на этот раз более настойчиво.

— Ты мой сын! — воскликнул Гарри-старший. — Черт возьми, я не могу вот так уйти! Я не могу оставить тебя этому существу!

— Оставить меня ему? — похоже, младенец не очень понял, о чем идет речь, но потом, поразмыслив, он сказал:

— Неужели ты думаешь, что я собираюсь оставаться здесь?

Мерзкие лапы чудовища уже тянулись к колыбели. Маленький Гарри видел в глазах монстра жажду крови. Он повертел туда-сюда своей головкой в поисках двери Мёбиуса. Дверь находилась совсем рядом с его подушкой. Найти ее было несложно — это было заложено в его генах. Она Все время находилась рядом. Он полностью контролировал свое сознание, хотя в меньшей степени мог контролировать тело. Но и того, что он мог, было вполне достаточно. Напрягав непривычные к усилиям мышцы, он поднялся в колыбельке, свернулся в клубок и вкатился в дверь Мёбиуса. Лапы и челюсти Вамфира встретили лишь воздух!

После этого судьба Юлиана Бодеску была предрешена. Это не Гарри-старший вызвал мертвецов из могил местного кладбища, это сделал его сын. Мертвецы любили этого ребенка. Он беседовал с ними — беседовал, еще находясь во чреве матери! Они любили его и доверяли ему так же, как и его отцу. И если Гарри-младший оказался в беде, им нужно было всего лишь напрячь конечности, окостеневшие в объятиях смерти, усилием воли надеть на себя псевдоплоть, заменяющую ту, что давным-давно была изъедена червями.

Именно они схватили Вамфира, утащили его в глубины своих могил, оторвали его пронзительно верещащую голову от тела и сожгли останки в пепел. А Гарри-старший, который перестал быть узником тела младенца и превратился в хозяина бесконечности Мёбиуса, наблюдал за происходящим и давал указания, когда это было необходимо.

Позже Гарри узнал, что его сын не только спас жизнь отца, но и отвел опасность от матери, которая лежала в бессознательном состоянии. Ребенок использовал метафизику Мёбиуса для того, чтобы перенестись вместе с Брендой в безопасное место, а точнее, в наиболее безопасное из всех мест, которые можно себе представить — в штаб-квартиру отдела экстрасенсорики в Лондоне. Гарри же должен был сам решать свою судьбу, и он поселился в бренной оболочке Алека Кайла. Он сделал это, заодно уничтожив новую любимую игрушку КГБ — советский отдел экстрасенсорики в Бронницах.

После этого следовало бы отдохнуть, сделать паузу, прийти в себя, восстановить нормальную жизнь. Однако работники отдела, празднуя тройной успех — уничтожение Юлиана Бодеску, устранение источника, постоянно поставлявшего вампиров и находившегося в одной из европейских стран, и разрушение центра, где КГБ заставило работать на себя экстрасенсов — не совсем понимали, что именно пришлось пережить Гарри и его семье. Теперь, когда дело было сделано, они хотели все занести на карточки и схемы, записать, изучить и осознать. А единственным человеком, способным сделать это, был Гарри. В течение месяца он делал все, о чем его просили, и даже всерьез рассматривал предложение стать директором отдела. Однако именно в это время он вдруг заметил, что с Брендой творится что-то неладное. Как сказала его мать, глупо было удивляться случившемуся — действительно, следовало ожидать и предвидеть, что у Бренды случится срыв.

, В конце концов, она совсем недавно стала матерью и не успела оправиться от беременности, прошедшей с осложнениями, и тяжелых родов. Был момент, когда врачи считали, что ее не удастся спасти. Если добавить к этому тот факт, что она знала о способностях мужа (о том, что он был некроскопом) и непрерывно мысленно молилась за него, а также если добавить к этому тот факт, что ее новорожденный младенец, как оказалось, обладал теми же, если не более могущественными способностями — такими, что даже среди экстрасенсов отдела он был явным исключением; если же добавить еще тот факт, что Гарри ныне был в полном смысле слова другим человеком — человеком, который нес в своем сознании все прошлое, все воспоминания и привычки Гарри, но пребывал в теле иного человека; и, наконец, если вспомнить, какой чудовищный ужас она пережила в ту самую ночь, встретившись лицом к лицу с этим монстром Юлианом Бодеску, чья внешность превосходила самые ужасные кошмары...

В общем, трудно удивляться, что под таким чудовищным давлением мозг бедняжки сдал! В довершение всего, она не любила Лондон, но не могла вернуться и в Хартлпул — в ее старой квартире на нее непременно обрушились бы жуткие воспоминания. Итак, по мере того, как ее психологическая связь с реальным миром истончалась, а визиты ее к врачам и психиатрам учащались, в одно прекрасное утро она и младенец...

— Они пропали! — громко воскликнул Гарри. — Их здесь не было. Их не было нигде, где я смог организовать поиски. А больше всего мне обидно то, что не осталось никаких предупреждений или хотя бы намеков. Он просто собрался и забрал ее... куда-то. И вы знаете, он ни разу не поговорил со мной! После того первого случая, когда Юлиан Бодеску едва не прикончил нас, он ни разу не обратился ко мне! Он мог бы сделать это: он посматривал на меня так, как обычно посматривают младенцы, и я чувствовал, что он способен заговорить со мной. Но он так и не сделал этого, — Гарри вздохнул и пожал плечами. — Так что, возможно, во всем случившемся он винит меня. Может статься, они оба винят меня. И кто может сказать, что они не правы в этом? Если бы я не вел себя таким образом...

— Да? — Мать его вновь рассердилась. Ей не нравились нотки самообвинения, начинавшие звучать в голосе Гарри. Где же была вся эта тихая сила, которой он, оказывается, умел пользоваться? — Если бы тебя там не оказалось? А если бы Борис Драгошани продолжал жить в России? А если бы Юлиан Бодеску продолжал творить Бог знает какое зло по всей Земле? Все эти мириады мертвых, отверженных, забытых, потерянных, в вечном одиночестве переживающих свои мысли мертвецов. Но ты изменил все это, Гарри, и пути назад нет. Ха! Если бы ты не был тем, кто ты есть на самом деле.

Он покивал, считая, что она, разумеется, права, а потом поднял плоский камешек и бросил его в воду так, что тот запрыгал по поверхности.

— Тем не менее, — сказал он со слегка изменившимся выражением липа, — мне бы хотелось знать, куда они подевались. Я хочу быть уверен в том, что с ними все в порядке. Ты, мама, уверена в том, что ничего не слышала?

— От мертвых? Здесь нет таких, кто не хотел бы тебе помочь. Поверь мне, если бы Бренда и маленький Гарри были... с нами, ты бы первым узнал об этом. Где бы они ни находились, они живы, сынок. В этом ты можешь полагаться на мои уверения.

Он нахмурился и устало потер лоб.

— Ты знаешь, мама, я ничего не понимаю. Если кто-то и способен их найти, то это только я. А мне не удалось обнаружить даже и следа! Когда они исчезли, я поднял на ноги людей из отдела. И они не смогли найти их. Пара экстрасенсов даже осторожно пыталась предложить мне идею, как ты понимаешь, конечно, с соблюдением правил приличия, что Бренда и малыш мертвы. К тому времени, как я передал работу Дарси Кларку, то есть спустя шесть месяцев, все, казалось, были уверены в том, что они умерли.

— Теперь в отделе есть люди, которые способны найти кого угодно и где угодно — определители улавливают психические эманации на другом конце света, но и они не смогли найти моего сына. А способности маленького Гарри были гораздо, гораздо сильнее, чем мои. Ну, твой народ (он имел в виду Великое Большинство бесчисленных мертвых людей) заявляет, что те люди живы, что они должны быть живы, поскольку они не числятся среди мертвых. И я знаю, что никто из вас никогда не солгал мне. Так что я думаю: если они не умерли, если они не находятся здесь, где я могу найти их — так где, черт побери, они находятся ? Вот что разъедает меня изнутри.

Он чувствовал, что она кивает, ощущал, что она горюет вместе с ним.

— Я знаю, сынок, знаю.

— А что касается их физических поисков, — он продолжал, словно не слыша ее, — есть ли еще уголок мира, где я не искал их. Но если их не может найти отдел, то какие шансы на это у меня ?

Мать Гарри слышала все это и раньше. Теперь это было его навязчивой идеей, единственной страстью в жизни. Он стал похож на азартного игрока, прилепившегося к рулетке, единственной мечтой которого является находка выигрышной системы, которой на самом деле не существует. Он провел почти пять лет в поисках и еще три года планируя различные стадии поисков. Без всяких результатов. Она старалась помогать ему во всех начинаниях, но пока перед ним простиралась долгая, горько разочаровывавшая его дорога...

Гарри встал и стряхнул с брюк пыль.

— Сейчас я возвращаюсь в этот дом, мама. Я устал. Я чувствую себя так, как чувствовал бы после трехчасового допроса. Мне, сдается, пошел бы на пользу хороший долгий отпуск. Время от времени мне кажется, что было бы хорошо, если бы я мог перестать думать. О них, во всяком случае.

Она понимала, что он имеет в виду: он дошел до конца пути и теперь некуда было направлять поиски.

— Совершенно верно, — согласился он, отвернувшись от берега реки, — искать больше негде, да и в любом случае особого толку от этого нет. Нет особого толку делать еще что-нибудь.

Идя опустив голову, он наткнулся на кого-то, кто немедленно подхватил его под руку, чтобы удержать от падения. Поначалу Гарри не узнал этого человека, но узнавание не замедлило себя ждать.

— Дарси? Дарси Кларк? — Гарри начал было улыбаться, но почувствовал, что улыбка получается кислой. — Ну да, Дарси Кларк, — уже медленнее произнес он. — И ты не появился бы здесь, если бы я не был зачем-то вам нужен. Мне кажется, я достаточно ясно дал понять вашим людям, что покончил со всем этим.

Кларк изучал его лицо — лицо, хорошо знакомое еще по тем временам, когда оно принадлежало другому человеку. Теперь на нем появилось больше морщин и больше характерных черт. Не то, чтобы у Алека Кайла в свое время не было характера, просто со временем на эту плоть наложился отпечаток самого Гарри. Кроме того, давали знать о себе усталость и тяжелые переживания.

— Гарри, — сказал Кларк, — мне показалось, что ты разговариваешь с самим собой и речь идет о бессмысленности каких-то действий. Ты действительно так себя чувствуешь?

— И давно ты шпионишь за мной? — резко спросил Гарри.

Кларк был обескуражен.

— Я просто стоял здесь возле стены, — сказал он. — И вовсе не собирался шпионить. Но мне... не хотелось мешать тебе, вот и все. Я хочу сказать, там ведь лежит твоя мать, не так ли?

Гарри вдруг почувствовал безосновательность своих обвинений. Он повернулся к собеседнику и кивнул. Ему не нужно было опасаться этого человека.

— Да, — сказал он, — она здесь. Я говорил сейчас со своей матерью.

Инстинктивно Кларк быстро огляделся.

— Ты говорил с... — он бросил взгляд на тихие воды реки, и выражение его лица изменилось. Затем тихо сказал:

— Конечно же, как я мог забыть.

— Забыть? — Гарри не замедлил расставить точки над i. — Вы хотите сказать, что явились сюда совсем с иными целями? — Тут он слегка расслабился. — Ладно, давай зайдем в дом. Поболтать нам не повредит.

Пока они шли через заросли ежевики и дикого утесни-ка, Кларк незаметно наблюдал за некроскопом. Гарри не только выглядел немного рассеянным, отвлеченным — сам внешний его облик как-то опростился. На нем была рубаха с расстегнутым воротом, мешковатый серый пуловер, тонкие серые брюки и обшарпанные туфли. Внешность человека, которому наплевать на себя.

— Ты в таком виде смертельно простудишься, — с искренней озабоченностью заметил Кларк.

Бывший глава отдела выдавил из себя улыбку.

— Тебе никто не говорил, что вскоре наступит ноябрь?

Они прошли вдоль берега реки к дому в викторианском стиле, скрывавшемуся за высокой каменной стеной сада. Когда-то этот дом принадлежал матери Гарри, затем — его отчиму, а теперь, естественно, ему.

— Я не придаю особого значения времени года, — небрежно заметил Гарри. — Когда я чувствую, что начинает холодать, я просто потеплее одеваюсь.

— Ты, похоже, ничему не придаешь особого значения? — поинтересовался Кларк. — Ничему внешнему. И это значит, что тебе пока не удалось найти их. Прости, Гарри.

Теперь настал черед Гарри изучать Кларка.

Глава отдела получил назначение на эту работу оттого, что после Гарри его кандидатура была естественным выбором. Его дар гарантировал преемственность. Он был так называемым “дефлектором”, или отражателем. Он мог пройти через минное поле и остаться без единой царапины. А если бы он и наступил на какую-то из мин, у нее оказался бы испорченный взрыватель. Этот дар защищал его — и ничего более. Конечно, в один прекрасный день Дарси Кларк — подобно всем людям — умрет, но умрет он от старости.

Но если смотреть на Кларка, не зная обо всем этом, нельзя было и подумать о том, что он способен выполнять какую-то ответственную работу, и уж во всяком случае — не в самом засекреченном подразделении секретной службы. Так Гарри и подумал: “Вот самый непримечательный из всех людей, кого можно представить!”. Среднего роста — примерно пять футов пять дюймов, с волосами неопределенного серого оттенка, слегка сутулый, с небольшим животиком, но никак не склонный к ожирению, — он был во всех отношениях заурядным человечком. А через несколько лет он достигнет и среднего возраста!

Светло-карие глаза глядели на Гарри с лица, готового улыбнуться, хотя, похоже, улыбалось оно нечасто. Несмотря на то, что Кларк был хорошенько укутан в пальто с капюшоном и шарф, ему, казалось, было холодно. Но не столько физически, сколько психологически.

— Ладно, — ответил наконец некроскоп. — Я действительно не нашел их, и у меня опустились руки. Ты прибыл сюда по этому поводу? Придать мне чувство цели, направить на какой-то иной путь?

— Что-то вроде этого, — кивнул Кларк. — Я, конечно, на это надеюсь.

Они прошли через калитку в неухоженный сад Гарри, куда выходили обшарпанные слуховые окна и облупленный задний фронтон; верхние же окна выглядели недобро прищурившимися глазами. Все здесь годами приходило в упадок — ежевика и крапива разрослись так, что перегородили дорожку, и мужчинам пришлось не без труда пробираться к замощенному патио, куда выходила незапертая стеклянная дверь кабинета Гарри.

Само помещение было каким-то мрачным, неприбранным, запущенным. Кларк с сомнением остановился на пороге.

— Располагайся так, как тебе удобно, Дарси, — сказал Гарри. Кларк бросил на него резкий взгляд. Способности Кларка, однако, подсказывали ему, что все здесь в порядке: ничто не отталкивало его от этого места, никакого неожиданного желания покинуть его не ощущалось. Некроскоп слабо улыбнулся.

— Просто шутка, — сказал он. — Вкусы и отношения со временем меняются.

Кларк не ответил, но подумал: “Ну, твои вкусы я никогда не назвал бы кричащими. Наверняка это место очень соответствует твоим талантам!”.

Гарри указал в сторону плетеного кресла, а сам уселся за старинный дубовый стол. Кларк осмотрелся, попытавшись составить общее впечатление о комнате. Сумерки в ней были искусственного происхождения — комната должна была быть светлой, но Гарри задернул шторы и лишил ее освещения — за исключением того, что пробивалось сквозь стеклянные двери, ведущие в коридор. Наконец Кларк не выдержал:

— Немножко похоронная обстановочка, а? — сказал он. Гарри согласно кивнул.

— Это комната моего отчима, этого ублюдка-убийцы Шукшина! Знаешь, он ведь и меня пытался убить. Он был определителем, но особого рода. Он не просто вынюхивал экстрасенсов — он ненавидел их! В действительности, ему хотелось бы, чтобы и их духу не было в округе! От ощущения их присутствия у него шкура топорщилась на загривке, он просто с ума сходил от этого. В конце концов, это заставило его убить мою мать и попытаться убить меня.

— Я знаю об этом не меньше других, Гарри, — сказал Кларк. — Он ведь покоится в этой реке, не так ли? Шукшин? Так что, если это беспокоит тебя, не вижу смысла продолжать жить здесь, у реки.

Некоторое время Гарри смотрел в сторону.

— Да, он лежит здесь, в реке — там, куда пытался пристроить меня. А то, что он лежит здесь, меня не беспокоит. Здесь же лежит и моя мать, как тебе известно. Среди мертвых у меня всего лишь кучка врагов. Остальные — мои друзья, и это верные друзья. У них нет никаких запросов, у этих мертвых... — некоторое время он помолчал, а затем продолжил:

— Во всяком случае, Шукшин сделал свое дело. Если бы не он, я никогда не попал бы в отдел и, возможно, не сидел бы здесь, беседуя с тобой. Вероятно, посиживал бы где-нибудь и пописывал истории про мертвецов.

Кларку, как и матери Гарри, не нравилось его упадническое настроение.

— Так ты больше не пишешь?

— Это все были не мои истории. Как и все остальное, они служили средством для достижения цели. Я больше не пишу. Я вообще мало чем занимаюсь. — Неожиданно он сменил тему разговора.

— Знаешь, я не люблю ее больше.

— Кого?

— Бренду, — и Гарри пожал плечами. — Наверное, я любил малыша, но не его мать. Видишь ли, я хорошо помню, что она собой представляла в те времена, когда я действительно любил ее — конечно же, ведь как личность я не изменился, но с физической точки зрения — другое дело. У меня совершенно изменилась биохимия организма. У нас с Брендой никогда не было особенно интимных отношений. Нет, дело не в этом. Не это донимает меня, а невозможность узнать, где они пребывают. Знать, что они существуют, но не знать — где. В этом-то и вся проблема. В свое время я подолгу не разлучался с ними, а уж в особенности — с ним. Был период времени, когда я был с ним единым целым. Пусть, вопреки своему желанию и убеждениям, я многому научил его. Он получил знания прямо из моего сознания, и мне было бы любопытно узнать, как он ими воспользовался. В то же время я понимаю, что если бы они не исчезли, мы с ней давно расстались бы. Даже если бы она полностью оправилась. И иногда мне кажется, что их уход был к лучшему — и не только для нее, но и для него.

Все это Гарри проговорил без пауз, практически на одном дыхании. Кларк был доволен; он решил, что заметил трещинку в стене. Возможно, Гарри показалось, что время от времени стоит поговорить и с кем-то из живых.

— Не зная, где они находятся, ты решил, что это лучшее место для них? Почему?

Гарри сел попрямее, и когда заговорил, голос его был вновь тверд.

— А какую жизнь он вел бы в отделе экстрасенсорики? Чем бы он занимался сейчас, став на девять лет старше? Гарри Киф-младший, некроскоп и исследователь бесконечности Мёбиуса?

— Ты так считаешь? — Кларк заговорил уверенней. — За кого ты нас принимаешь? — Возможно, Гарри был и прав, однако Кларку хотелось думать иначе. — Он вел бы жизнь по собственному выбору. Здесь не СССР, Гарри. Его никто ни к чему не принуждал бы. Разве мы пытались как-то нажимать на тебя? Тебя принуждали, на тебя давили, тебя заставляли работать на нас? Несомненно, ты был самым ценным нашим приобретением, однако когда восемь лет назад ты решил, что хватит... Разве мы в чем-то препятствовали? Мы просили остаться — вот и все. Никто не оказывал никакого давления.

Кларк помотал головой, как бы физически стараясь стряхнуть с себя настроение другого человека, начинающее липнуть к нему. Частично он выполнил задачу, с которой прибыл сюда: он заставил Гарри Кифа заговорить о своих проблемах. Теперь он должен заставить его задуматься и заговорить о более важных проблемах — ив особенности об одной из них.

— Гарри, — начал он очень осторожно, — мы прекратили поиски Бренды и ребенка шесть лет назад. Мы бросили бы это дело еще раньше, если бы не уважение к тебе — хотя ты ясно демонстрировал, что не имеешь больше с нами ничего общего. В то время мы действительно считали их мертвыми — иначе мы отыскали бы их. Но это было тогда, а сейчас кое-что изменилось...

Кое-что изменилось? Слова Кларка медленно доходили до сознания Гарри. Он почувствовал, как бледнеет. Тогда они считали их мертвыми, но с тех пор кое-что изменилось. Гарри склонился над столом и смотрел на Кларка в упор своими широко раскрывшимися глазами.

— Вы нашли какой-то ключ? Кларк предупредительно поднял руки ладонями вперед, прося о сдержанности. Он слегка пожал плечами.

— Возможно, мы напали на параллельный случай... а может быть, на что-то совсем иное. Видишь ли, у нас нет средств проверить это. Они есть лишь у тебя, Гарри.

Гарри нахмурился. Он чувствовал, что его заманили в ловушку, что он подобен ослу, послушно следующему за морковкой, но не ощущал гнева. Если у отдела есть что-то — пусть вроде морковки — это лучше, чем сено, которое он без толку пережевывал. Он встал, обошел вокруг стола и начал разгуливать по комнате. Наконец он остановился и пристально взглянул на сидевшего Кларка.

— Тогда тебе придется рассказать мне все, — сказал он. — Не обязательно я после этого на что-то соглашусь. Кларк кивнул.

— Я — тоже, — сказал он. С неодобрением он оглядел комнату. — Может быть, мы добавим немного света и воздуха? А то сидим здесь, как в тумане!

И вновь Гарри нахмурился. Неужели Кларк так легко и быстро добивался своего? Тем не менее, он открыв стеклянную дверь и раздернул шторы. Затем, аккуратно усевшись за своим столом, он бросил:

— Говори!

Теперь в комнате стало светлее, и Кларку свободнее дышалось. Он глубоко вздохнул, устроился поудобнее и положил руки на колени.

— Есть такое местечко в Уральских горах, под названием Печорск, — начал он. — Там-то все и началось...

Глава 7

Странники по Мебиусу

Дарси Кларк сумел добраться до “Пилюли” — таинственного объекта, сбитого над Гудзонским заливом — хотя не успел рассказать о сути этого объекта, когда Гарри впервые прервал его:

— Пока все это выглядит страшно интересно, однако я не вижу, как все это может соотноситься со мной, с Брендой или Гарри-младшим.

Кларк сказал:

— Тебе еще предстоит это увидеть. Понимаешь, это не из тех вещей, которые можно рассказывать частично или выделять только лакомые кусочки. Если ты не увидишь картину в целом, остальную ее часть тебе будет еще более сложно понять. Во всяком случае, к вещам наиболее интересным я перейду позже. Гарри кивнул.

— Ладно, но давай перейдем в кухню. Не хочешь ли кофе? Боюсь, у меня только растворимый — на натуральный не хватает терпения.

— Кофе — это чудесно, — согласился Гарри, — а насчет растворимого — не беспокойся. После того пойла, которым нас угощают в отделе, все что угодно покажется нектаром!

Следуя по мрачному коридору полуосвещенного дома за Гарри, он улыбался. Ведь несмотря на совершенно негативную реакцию некроскопа, тот, похоже, поддавался.

В кухне, дожидаясь, пока Гарри подаст кофе, Кларк уселся и вновь приступил к рассказу:

— Как я уже говорил, эту штуковину сбили над Гудзонским заливом. Так вот...

— Подожди, — сказал Гарри. — Ладно, я верю всему, что ты рассказываешь. Мне бы просто хотелось узнать кое-какие подробности. Например, как вам удалось проникнуть в этот Печорск?

— Собственно, по случайности, — ответил Кларк. — Ты же знаешь, что нас не привлекают по любому поводу. Мы до сих пор так и остаемся “молчаливым партнером” — в интересах государственной безопасности. Не более дюжины ребят Ее Величества в Уайтхолле — ну, и еще одна дама, естественно — знают о нашем существовании. Нас это тоже устраивает. Хотя возникают сложности с субсидированием и получением этих новых технологических игрушек, но мы справляемся. Хитроумные штучки и привидения — это всегда лежало где-то рядом. Мы являемся стыковочным пунктом между сверхтехнологией и так называемым сверхъестественным — и именно такое положение вещей нас до поры до времени устраивает.

Так вот, со времени дела Бодеску все обстояло относительно спокойно. Наши экстрасенсы все чаще стали помогать полиции — они действительно полагаются на нас все больше и больше — кражи золота, контрабанда предметов антиквариата, нелегальные склады оружия... Мы даже предупредили их заранее об этой заварушке в Брайтоне, и пара наших ребят уже спешила туда, когда все началось. Но в основном мы держимся тихо, не рассказываем все, о чем знаем. И нам тоже далеко не все рассказывают. Даже люди, сотрудничающие с нами, не очень понимают, как компьютеризированные расчеты вероятностей могут сочетаться с предсказанием будущего. Мы проделали долгий путь, но, скажем прямо, телепатия пока работает не надежнее телефона!

— Неужто?

— Да, при условии, что противная сторона знает об используемых методах.

— Но демонстрация таких знаний еще больший секрет, — сказал Гарри, и Кларк почувствовал в его голосе язвительность. — Так как же вы “случайно” узнали об этом Печорске?

— Нам удалось узнать о нем, потому что наши “товарищи” в Печорске не хотели этого. Я объясню. Ты помнишь Кена Лэйрда?

— Локатора? Конечно, помню, — подтвердил Гарри.

— Так вот, все получилось очень просто. Кен следил за кое-какими военными мероприятиями на Урале — скрытные передвижения войск и тому подобное — и встретил в своей работе сопротивление. Ему противостояло сознание советских экстрасенсов, умышленно прикрывавших этот регион ментальным туманом.

Теперь на бледном лице Гарри появилось некоторое оживление, в особенности заблестели глаза. Значит, его старые знакомые, русские экстрасенсы, перегруппировались. Он угрюмо кивнул.

— Советский отдел снова взялся за дело, так?

— Очевидно, — сказал Кларк. — Ну, с некоторых пор мы о них кое-что знали. Но после того, что ты сотворил с их особняком в Бронницах, они притихли. Они вели себя даже тише, чем мы! Теперь у них два центра: один в Москве, прямо рядышком с биологическим исследовательским центром, а другой — в Могоче, возле китайской границы, чтобы было удобнее присматривать за Желтой Угрозой.

— И еще этот, в Печорске, — напомнил ему Гарри.

— Небольшое подразделение, — кивнул Кларк, — созданное только для обороны от нас. Во всяком случае, мы так полагаем. Но что могут там делать Советы со столь высокими приоритетами секретности, а? После “Пилюли” мы решили выяснить это. Кое-кто из коллег оказал нам любезность. Мы узнали, что они пытаются внедрить туда одного из своих агентов — некоего Майкла Дж. Симмонса — и решили... ну, сесть ему на хвост.

— Вы вступили в контакт с ним? — Гарри удивленно приподнял брови. — Каким образом? И, что еще важнее — зачем, если он и так наш человек?

— Очень просто — мы не хотели, чтобы он вообще знал об этом! — Кларк, похоже, был удивлен тем, что это не пришло в голову самому Гарри. — Мы должны были, по-твоему, установить с ним открытый телепатический контакт или что-нибудь в этом роде в гнезде, кишащем советскими экстрасенсами? Нет, на это нельзя было пойти, поскольку их экстрасенсы мгновенно выловили бы его. Мы вместо этого немножко “зарядили” его. А поскольку он сам не знал об этом, мы не стали информировать и руководство. Давай посмотрим на это так: человек не может рассказать о том, чего не знает, верно?

Гарри фыркнул:

— Ну, уж, конечно, не может! И, в конце концов, неужто правая рука всегда должна ведать о том, что творит левая?

— Они в любом случае не поверили бы в нашу методику подслушивания, — пожал плечами в ответ на фырканье Гарри Кларк. — Они верят только в электронных жучков и вряд ли поняли бы наши методы. Мы просто позаимствовали на время кое-что из вещей Симмонса, вот и все. А над ними поработал один из наших ребят, Дэвид Чен.

— Китаец? — приподнял бровь Гарри.

— Да, китаец, но, вообще-то, родом из кокни, — хмыкнул Кларк. — Рожден и воспитан в Лондоне. Он и локатор, и наблюдатель высшего класса. В общем, мы взяли нательный крест Симмонса и передали его Чену. Симмонс решил, что потерял его, но мы помогли ему найти реликвию. За это время Чен сумел установить “симпатический контакт” с крестом, так что теперь может в любое время установить его местонахождение и даже “смотреть” сквозь него — как через хрустальный шар. Это действовало — в течение некоторого времени, во всяком случае.

— О?.. — интерес Гарри постепенно вновь стал угасать. Он всегда не слишком ценил шпионаж, а экстрасенсорный шпионаж полагал его низшей формой. Это было одной из причин его ухода из отдела. С другой стороны, он понимал, что лучше, если экстрасенсы будут работать на благо общества, а не против него. Что же касалось его таланта — он был из иной области. Мертвецы считали его не бесстыдником, подглядывающим в щелочку, а своим другом и уважали его в этом качестве.

— Следующее, что мы сделали, — продолжил Кларк, — убедили боссов Симмонса в том, что у него не должно быть D-капсулы.

— Чего? — наморщил нос Гарри. — Это мне напоминает что-то вроде противозачаточных пилюль!

— Ах, виноват! — воскликнул Кларк. — Ты ведь так давно не имел с нами дела, что совершенно позабыл о подобных вещах, да? D-капсула позволяет быстро и безболезненно избавиться от долгих и неприятных процедур. Человек может оказаться в ситуации, когда ему будет гораздо лучше умереть. К примеру, под пытками или когда он сознает, что один не правильный (или правильный) ответ принесет кучу неприятностей многим его друзьям. У Симмонса была миссия именно такого рода. У нас есть свои “сони” у красных. Точно так же, как здесь есть их ребята; твой отчим был одним из них. Так вот, Симмонс должен был работать с группой активированных “сонь”.

Если бы его поймали... возможно, он не захотел бы ставить под угрозу их жизнь. Инициатива использования капсулы с ядом должна была принадлежать, естественно, самому Симмонсу. Такая капсула монтируется внутрь зуба; все, что нужно сделать ее владельцу — это хорошенько прикусить ее, и... Гарри надулся.

— Как будто мало было смертей! Кларк почувствовал, что теряет контакт с Гарри, слишком далеко уклонившись от темы. Он заспешил:

— В любом случае мы сумели убедить его руководство в необходимости дать ему фальшивую капсулу, содержащую сложное, но довольно безвредное соединение, в крайнем случае вызывающее потерю сознания.

Гарри нахмурился.

— Так зачем ему это дали?

— Для вдохновения, — ответил Кларк. — Он-то не знал, что она не настоящая. В общем, чтобы был осторожен.

— Господи! Ну и образ мышления у вас! — Гарри почувствовал действительно отвращение.

И Кларк согласился с ним. Он печально кивнул:

— Ты еще не знаешь о худшем. Мы сообщили им, что наши предсказатели гарантируют парню высокий рейтинг успеха — возвращение с материалами. Только...

— Ну? — Гарри приподнял брови.

— Ну, на самом деле у него не было никаких шансов. Мы были уверены, что его схватят.

Гарри с такой силой ударил кулаком по столу, что тот подпрыгнул.

— В таком случае было преступлением посылать его туда! — прокричал он. — Он будет пойман, под пытками выдаст все, провалит людей, оказывавших ему помощь — не говоря уже о нем самом! Что за чертовщина произошла с отделом за последние восемь лет? Я уверен, что сэр Кинан Гормли в свое время не допустил бы ничего подобного!

Лицо Кларка побледнело, уголок рта начал подергиваться, но он продолжал сидеть на месте.

— О да, он не допустил бы этого. В свое время. — Сделав усилие, Кларк несколько расслабился и сказал:

— Во всяком случае, дело обстоит не так плохо, как кажется. Видишь ли, Чен настолько силен, что узнал об аресте в тот же миг, как он произошел. Он действительно знал об этом, а мы передали это дальше. Насколько нам известно, руководство тут же предупредило людей, связанных с Симмонсом, и они сумели замести следы или просто бежать из России.

Гарри вновь уселся, но холодная ярость продолжала бушевать в нем.

— Я уже сыт этим по горло, — сказал он. — Теперь я понял, что вы попали в дыру и хотите, чтобы я вытащил вас. Ну, если дело за этим, тебе нужно рассказать мне что-нибудь повеселее, поскольку... сказать честно, меня от всего этого тошнит! Давай-ка еще по одной. Значит, заранее зная, что Симмонса схватят, вы снабдили его липовой ампулой и отправили на безнадежное задание. Кроме того...

— Подожди, — вставил Кларк. — Ты еще не все понял. Что касается нас, то его задача состояла в том, чтобы быть схваченным. Мы знали, что его отправят в любом случае. — Выражение лица Кларка было столь же холодным, как и у Гарри, но без ярости.

— Не вижу, чем это лучше, — сказал, подумав, Гарри. — На самом деле, чем дольше я думаю, тем хуже все это выглядит! Все это понадобилось для того, чтобы воткнуть этого парня в Печорский Проект и чтобы ваш наблюдатель Чен мог через него шпионить. Но... вам не приходило в голову, что советские экстрасенсы запеленгуют и Чена? Его поле?

— Да, возможно и так, — согласился Кларк. — Хотя Чен использует свои способности короткими импульсами, возможно, они засекут его. В общем-то, мы полагаем, что это уже произошло. Правда, мы надеялись, что к этому времени в точности будем знать о происходящем, о том, что Советы делают — или выращивают — там, под землей!

— Выращивают? — Гарри приоткрыл рот. Теперь он заговорил гораздо тише. — Что, черт побери, ты пытаешься втолковать мне, Дарси?

— Штуковина, которую они сбили над Гудзонским заливом, — медленно и очень отчетливо произнес Кларк, — была из рода дьявольских штучек, Гарри. До тебя это еще не дошло?

Гарри почувствовал, как на затылке у него волосы встают дыбом.

— Ты мне лучше расскажи все подробно. Кларк кивнул и встал. Оперев кулаки о стол, он навис над ним.

— Помнишь штуковину, которую вырастил Юлиан Бодеску и держал в подвале? Ну так вот, та, которую сбили над заливом, была того же типа, только во много раз больше! И теперь ты понимаешь, почему ты нам так нужен. Видишь ли, это был самый огромный из всех мерзких вампиров, которых когда-либо видели, — а вылетел он из Печорска!

После долгой-долгой паузы Гарри Киф сказал:

— Если кто-то решил таким образом пошутить, то я считаю подобные...

— Никаких шуток, Гарри, — оборвал его Кларк. — В штабе у нас есть фильм, снятый с АВАКСа до того, как истребители подбили и сожгли этого монстра. Если это был не вампир или, по крайней мере, нечто сделанное на основе вампира — значит, я занимаюсь не своим делом. Но наши люди, выжившие после рейда на дом Бодеску, Харкли-хауз в Девоне, они-то гораздо лучше меня разбираются во всем этом. Так вот, они все заявляют, что это та же самая штука, из чего я делаю вывод: так оно и есть.

— Ты считаешь, русские могут экспериментировать, создавая их, проектируя как оружие? — было ясно, что он считает это невероятным.

— Не имел ли именно это в виду тот безумец, Геренко, до того, как ты... разделался с ним? — настаивал Кларк. Гарри покачал головой.

— Я не убивал Геренко, — сказал он. — За меня это сделал Фаэтор Ференци. — Он подпер рукой подбородок, вновь взглянул на Кларка и сказал:

— Но ты изложил свою точку зрения.

Гарри опустил голову, сложил руки за спиной и, погруженный в раздумья, медленно проследовал в свой кабинет. Кларк пошел вслед, старясь держать себя в руках и никак не проявлять свое нетерпение. Но время подгоняло, а ему совершенно необходима была помощь Кифа.

Стояла вторая половина дня, и лучики неяркого осеннего света пробивались сквозь стекла, подсвечивая вездесущий тонкий слой пыли. Гарри, похоже, впервые обратил на нее внимание: он провел пальцем по пыльной полке, а затем исследовал образовавшийся на кончике пальца слой грязи. Наконец он повернулся к Кларку и сказал:

— Значит, на самом деле не было никакого “параллельного случая”. Весь разговор нужен был лишь для того, чтобы поймать меня на крючок, заставить выслушивать тебя?

Кларк покачал головой.

— Гарри, если и есть человек в мире, которому я ни разу не солгал, так это ты. Потому что я знаю, как ты ненавидишь ложь, и потому что ты очень нужен нам. Есть и параллельный случай, не беспокойся. Видишь ли, я припомнил, как ты излагал это восемь лет назад — когда пропали твои жена и сын — перед тем, как покинуть отдел. Ты сказал: “Они не умерли, однако их нет здесь. Где же они?”. Я припомнил это, поскольку, похоже, вновь произошел аналогичный случай.

— Кто-то опять исчез? Точно так же? — Гарри нахмурился и спросил коротко:

— Симмонс?

— Да, исчез Джаз Симмонс, таким же образом, — ответил Кларк. — Они схватили его менее месяца назад и отправили в Печорск. После этого контакт с ним стал сложен, почти невозможен. Дэвид Чен решил, что это вызвано: а) тем, что комплекс находится глубоко под землей толстый слой породы блокирует связь; 6) тем, что комплекс дополнительно прикрыт толстым свинцовым щитом, действующим аналогично; в) в основном тем, что находящиеся там советские экстрасенсы активно блокируют место. Однако Чену удалось как-то добраться до Симмонса. То, что он увидел, или “срисовал” там, не вызывает энтузиазма.

— Продолжай, — сказал Гарри с растущим интересом.

— Так вот... — начал Кларк и тут же сделал паузу. — Все не так просто, Гарри. Я хочу сказать, даже Чен затруднился с точными объяснениями, а я лишь пересказываю его слова. Но... он видел что-то вроде стеклянного контейнера. Более подробного описания он дать не может, потому что предмет всякий раз выглядит по-разному. Нет, не спрашивай меня, — и он всплеснул руками, покачав головой. — Лично я не имею об этом ни малейшего представления. А если бы и имел — не спешил бы его высказывать.

— Продолжай, — снова сказал Гарри.

— Это не нужно, — замотал головой Кларк. — Я уверен, ты знаешь, о чем идет речь... Гарри кивнул.

— Ладно. Что-нибудь еще?

— Только следующее: Чен говорит, что ощущает страх, ужас, пронизывающий всех, находящихся в этом комплексе. Он говорит, что все они чего-то страшно боятся. Но чего — мы не знаем. Вот так обстояли дела еще три дня назад. Потом...

— Да?

— Потом исчез всякий контакт. И дело не просто в том, что советские экстрасенсы “глушили” связь и не было буквально никакого контакта! Крестик Симмонса и, предположительно, сам Симмонс исчезли. Их больше нигде нет, короче говоря.

— Мертв? — угрюмо спросил Гарри. Но Кларк покачал головой.

— Нет, — сказал он, — и это я имел в виду, говоря о параллельном случае. Очень похоже на то, что произошло с твоей женой и сыном. Чен сам не может объяснить этого. Он говорит, будто уверен в существовании крестика — что он не сломан, не расплавлен, не уничтожен — и считает, что он при Симмонсе. Но он не может определить их местонахождение. Для этого у него не хватает способностей. И по этому поводу он расстраивается и переживает. В общем-то, возможно, его чувства весьма схожи с твоими. Он столкнулся с чем-то непонятным, не может в этом разобраться и винит во всем себя. Он даже начал терять веру в свои способности, но мы его протестировали и все оказалось в порядке.

— Я могу понять его чувства, — сказал Гарри. — Все именно так. Он знает, что крест существует, а Симмонс жив, но не знает, где они находятся.

— Верно, — кивнул Кларк. — Но он, правда, знает, где нет этого креста. Его нет на Земле! Во всяком случае, так считает Чен.

На лбу Гарри появились морщины. Он отвернулся от Кларка и стал глядеть в окно.

— Конечно, — сказал он, — я могу очень быстро выяснить, жив Симмонс или мертв. Я могу связаться с мертвыми. Если некий англичанин по имени Майкл Симмонс — “Джаз” — умер недавно в районе Урала, они сообщат мне об этом... ну, практически мгновенно.

— Давай, запрашивай, — ответил Кларк, который не без содрогания думал о деловитом подходе Гарри к таким вопросам.

Гарри повернулся лицом к гостю и улыбнулся странной улыбкой. Глаза его потемнели и заблестели, но когда Кларк пригляделся к ним, ему показалось, что они стали даже светлее.

— Я только что поговорил с ними, — сказал Гарри. — Они свяжутся со мной, как только получат ответ.

Ответ не заставил себя долго ждать — возможно, прошло полчаса, в течение которых Гарри сидел, глубоко погруженный в свои (а может быть, и не только свои?) глубокие размышления, а представитель отдела расхаживал по комнате взад-вперед. Солнечный свет начал пропадать, в углу назойливо тикали напольные часы. Потом...

— Он не мертв, — Гарри как бы выдохнул эти слова.

Кларк ничего не ответил. Он затаил дыхание и напряг слух, чтобы услышать, как мертвецы говорят с Гарри — одновременно боясь услышать их, но ничего не услышал. Ничего не услышал, не увидел и не почувствовал, но понял, что Гарри Киф действительно принял сообщение из загробного мира. Кларк ждал.

Гарри встал из-за стола и подошел к нему поближе.

— Итак, — сказал он, — похоже, я вновь завербован.

— Вновь? — Кларк произнес это лишь для того, чтобы скрыть охватившее его чувство огромного облегчения. Гарри кивнул.

— Тогда за мной пожаловал сэр Кинан Гормли. А на этот раз — ты. Возможно, в этом таится какое-то предупреждение для тебя.

Кларк понимал, о чем идет речь. Гормли был выпотрошен Борисом Драгошани, советским некромантом. Он выжал его, как тряпку, чтобы выкрасть его секреты.

— Нет, — Кларк покачал головой, — тут не тот случай. Со мной этого не произойдет. У меня трусливый талант самосохранения: при первом же признаке опасности — хочу я того или нет — мои ноги несут меня прочь от нее. Я, во всяком случае, пользуюсь своими возможностями.

— Так ты попробуешь? — вопрос был задан многозначительно.

— Что ты имеешь в виду?

— Я оставил кое-какие вещички в отделе, — сказал Гарри. — Одежда, бритвенный прибор, всякие мелочи... Они там так и находятся?

Кларк кивнул.

— К твоему кабинету не прикасались — только делали уборку. Мы всегда надеялись на твое возвращение.

— В таком случае мне не придется ничего брать с собой. — Он закрыл дверь в патио. Кларк встал.

— У меня приготовлено два железнодорожных билета на Лондон. От станции я ехал на такси, так что придется... — он сделал паузу. Гарри не двигался, а его улыбка была хитроватой, если не зловещей. Кларк спросил:

— Что-нибудь еще?..

— Ты сказал, что используешь свои возможности, — напомнил ему Гарри.

— Да, но... что ты имеешь в виду в данном случае?

— Я уже давным-давно не путешествую поездом, автомобилем, пароходом, Кларк, — сказал ему Гарри. — Это пустая трата времени. Кратчайшее расстояние между двумя точками — уравнение. Уравнение Мёбиуса!

Глаза Кларка расширились, и стало хорошо слышно его тяжелое дыхание.

— Минутку, Гарри, я...

— Когда ты шел сюда, ты знал, что, выслушав эту историю, я не смогу отказать тебе, — оборвал его Гарри. — Нет никакого риска ни для тебя, ни для отдела. Твои способности сами позаботятся о тебе, об отделе позаботится сам отдел, а неприятности достанутся лишь Гарри Кифу. Там, куда я собираюсь, — куда бы я" ни собирался, — не раз мне придет в голову, что лучше было бы не слушать тебя. Так что, как видишь, рискую лишь я. Я верю тебе, верю в свою удачу и в свои способности. А где же твоя вера, Дарси?

— Ты хочешь доставить меня в Лондон... своим методом?

— Да, по ленте Мёбиуса. Через бесконечность Мёбиуса, — Это называется растлением, Гарри, — Кларк состроил гримасу. Он все еще не был убежден в серьезности предложения собеседника. Мысль о бесконечности Мёбиуса завораживала и одновременно пугала его. — Это все равно, что предложить испуганному ребенку прокатиться на велосипеде. Предложить человеку взятку, от которой он не в силах отказаться.

— Даже хуже, — добавил Гарри. — Ребенку, страдающему головокружениями.

— Но я не страдаю...

— Будешь страдать, — пообещал Гарри. Кларк быстро заморгал глазами.

— А это безопасно? Мне ничего не известно об этих вещах.

Гарри пожал плечами.

— Но если бы это не было безопасно, твои способности предупредили бы тебя, разве не так? Знаешь, для человека, защищенного в такой степени, как ты, уверенности в тебе маловато.

— В этом-то и состоит парадокс, — признал Кларк. — Действительно, я все равно выключаю весь свет в доме, прежде чем сменить электрическую лампочку. Ладно, ты победил! Как мы туда отправимся? И... ты уверен, что знаешь дорогу? Я имею в виду нашу штаб-квартиру. — Кларк, похоже, начал паниковать. — И вообще, откуда у тебя уверенность в том, что ты сохранил эти способности?

— Это как с ездой на велосипеде или с плаванием, — улыбнулся Гарри (улыбкой естественной, как с облегчением отметил Кларк). — Единожды научившись, мы умеем это всю жизнь. Единственная разница в том, что моему искусству почти невозможно обучить. У меня был лучший в мире учитель — сам Мёбиус, и все равно это заняло у меня много времени. Так что я даже не стану пытаться что-то объяснять. Двери Мёбиуса есть везде, но их нужно уметь заметить за долю секунды до того, как воспользуешься какой-то из них. Я знаю уравнение, позволяющее вычислять их местоположение. А потом... я просто втолкну тебя в дверь.

Кларк слегка отступил назад, но это движение было чисто инстинктивным — его дар не предупреждал о какой-либо угрозе.

— Давай потанцуем, — предложил Гарри.

— Что? — Кларк выглядел так, будто подыскивал удобный момент для побега.

— Возьми мою руку вот так, — объяснил ему Кларк. — Правильно. Теперь другой рукой обхвати меня за талию. Вот видишь, как все просто.

Они начали вальсировать. Кларк делал маленькие шажки в тесноте кабинета, а Гарри, позволив ему вести себя, просматривал мелькающие в сознании символы Мёбиуса. “Раз-два-три... Раз-два-три...”. Он создал изображение двери и спросил:

— Вы часто бываете на танцах? Это было первым проявлением чего-то напоминающего юмор, и Кларк решил подыграть в тон:

— О, только... — задыхаясь, начал он отвечать. И в этот момент Гарри ввел их в невидимую дверь Мёбиуса...

— ...в брачный сезон! — выдохнул Кларк. И потом:

— О Господи!

За метафизической дверью Мёбиуса простиралась тьма — сама Первичная Тьма, существовавшая еще до начала Вселенной. Это было место абсолютного отсутствия чего-либо — даже параллельного плана бытия — потому что здесь не существовало ничего. Во всяком случае, при нормальных обстоятельствах. Если где-то и существовало место, где тьма покрывала лицо бездны, так это здесь. Тут вполне могло располагаться место, откуда Господь произнес: “Да будет свет!”, призвав к существованию физическую Вселенную и отделив ее от метафизической пустоты. Ведь бесконечность Мёбиуса была не чем иным, как бесформенной пустотой.

Сказать, что Кларк был “поражен”, значило бы сильно недооценить глубину охвативших его эмоций. На самом деле он испытывал совершенно новые ощущения, соответствовавшие совершенно новым условиям его бытия. Даже Гарри Киф, впервые попав в бесконечность Мёбиуса, испытывал несколько иные чувства, поскольку инстинктивно понимал его, предощущал, в то время как Кларк был попросту “брошен” в него.

Здесь не было воздуха, однако не было и времени, так что не существовало нужды дышать. А поскольку не было времени, не было и пространства — было отсутствие обоих главных видов материи. Но Кларк не разрывался на куски и не разлетался в стороны, ведь и лететь было некуда.

Возможно, он закричал бы, видимо, он закричал бы, но он держался за руку Гарри Кифа, остающуюся единственным якорем Нормальности, Существования, Человекообразия. Он не мог видеть Гарри, здесь не было света, однако мог ощущать пожатие его руки; и в данный момент это было вообще единственным его физическим ощущением в этом бесплотном мире.

И все-таки — возможно, благодаря наличию особых экстрасенсорных способностей — Кларк кое-что знал об этом месте. Он знал, что оно реально, потому что им пользовался Гарри, а сейчас и он. И знал, что по крайней мере в данный момент ему нечего опасаться, поскольку в противном случае ему подсказало бы это внутреннее чувство. Таким образом, несмотря на замешательство, граничащее с паникой, он мог анализировать свои чувства и делать сопоставления.

Отсутствие пространства было буквально тотальным. В то же время отсутствие времени носило иной характер — попросту можно было попасть в любой его отрезок или вечно странствовать в нем в никуда, что и произошло бы с Кларком, если бы его оставил Гарри Киф. А потеряться здесь значило потеряться навсегда: в отсутствие времени и пространства ничто не менялось и не старело — под влиянием внутренних или внешних импульсов — кроме силы воли. А воля могла реализоваться лишь с появлением кого-то, пришедшего сюда и умевшего пользоваться ею — кого-то вроде Гарри Кифа. Гарри был всего лишь человеком и, несмотря на это, мог творить в бесконечности Мёбиуса неслыханные вещи. А что мог бы сделать здесь сверхчеловек или Бог?

И вновь Кларк подумал про Бога, который произвел Великие Изменения в этой бесформенной пустоте, создав из нее Вселенную! И еще одна мысль пришла в голову Кларку: “Гарри, нам не следовало появляться здесь... Это место не для нас...”. Эти невысказанные мысли прозвенели в мозгу гулко, подобно гонгу, оглушительно громко! Гарри, очевидно, тоже воспринял их.

«Полегче, дружок, — сказал некроскоп. — Здесь не нужно кричать.»

Конечно, не нужно, поскольку в отсутствие всего остального даже мысль обладала огромной массой. “Нам не следовало появляться здесь, — настаивал Кларк. — И я страшно боюсь, Гарри! Бога ради, не потеряй меня!"

«Конечно, не потеряю. А бояться не нужно. — Ментальный голос Гарри был спокоен. — Но я представляю твои ощущения. А ты не ощущаешь одновременно и магию всего этого? Это не потрясает тебя до глубины души?»

И, по мере того, как паника начала оставлять его, Кларк должен был признать правоту собеседника. Медленно спадало напряжение, — восстанавливалось спокойствие... и в какой-то момент он ощутил воздействие на себя неких нематериальных сил.

"Я чувствую, как меня куда-то тянет”, — признал он.

«Не тянет, а толкает, выталкивает, — поправил его Гарри. — Бесконечность Мёбиуса не желает нашего присутствия. Мы — как соринки, попавшие в ее нематериальные глаза. Она в конце концов сумела бы вытолкнуть нас, но мы не пробудем здесь достаточно долго для этого. Если бы мы здесь задержались, она попыталась бы выбросить нас или, возможно, переварить. Тут есть миллион дверей, через которые нас можно вышвырнуть; любая из них, боюсь, может оказаться для нас фатальной. Или мы можем быть распылены, то есть уничтожены! Я давно понял — либо ты владеешь бесконечностью Мёбиуса, либо она владеет тобой! Но для этого, нам понадобилось задержаться здесь ужасно долго — вечно, по земным меркам.»

Этот монолог Гарри не улучшил настроение Кларка.

«А сколько времени мы уже находимся здесь? Черт возьми, давно, наверное?»

«Минуту, или милю, как больше нравится! — ответил Гарри. — Световой год, или секунду. Извини, мы не задержимся слишком долго. Но для меня, когда я нахожусь здесь, подобного рода вопросы не имеют особого смысла. Здесь другой континуум, в котором недействительны привычные константы. Это ДНК времени-пространства, кирпичики физической реальности. Но... объяснить это трудно, Дарси. Я провел здесь много “времени” в размышлениях, но тоже не знаю ответов на все вопросы. На все? Ха! Хотя бы на их горсточку! Но то, что я здесь умею, я делаю хорошо. А сейчас я хотел бы кое-что показать тебе.»

"Подожди! — прервал его Кларк. — До меня только что дошло: мы, собственно, занимаемся сейчас телепатией. Значит, вот так себя чувствуют наши телепаты в штаб-квартире?

«Не совсем. Даже лучшие из них не способны на это. В бесконечности Мёбиуса мысли обладают свойствами материи, массой. Именно поэтому они и являются физическими явлениями в нематериальном мире. Представь себе крошечный метеорит, способный пробить оболочку космического зонда! Есть аналогия с этим местом. Брось здесь мысль, и она будет мчаться вечно — как мчится луч света или фрагмент материи в нашей Вселенной. Рождаете? звезда, и мы видим ее вспышку спустя пять миллионов лет, потому что именно столько летел до нас ее свет. Вот так обстоит здесь дело с мыслью. Мы уже покинем это место, а мысли наши будут продолжать существовать здесь. Но с телепатией ты в определенной степени прав. Возможно, телепаты умеют подключаться — ментальным способом, сути которого они сами не понимают — к бесконечности Мёбиуса! — И Гарри хмыкнул. — Неплохая у тебя мысль! Но если так, то что с прорицателями, а? С ясновидящими?»

Кларк не сразу уловил серьезность вопроса.

«Виноват?..»

«Ну, если телепаты используют, пусть и бессознательно, бесконечность Мёбиуса, то что с предсказателями? Они тоже “подключаются”, подсматривая в будущее?»

Кларк вновь стал сдержан.

«Конечно, — сказал он, — я просто забыл об этом. Ты же можешь заглядывать и в будущее.»

«В определенном смысле, — ответил Гарри. — Собственно, я могу побывать там! В дни, когда я вел бестелесный образ жизни, я мог появляться и в прошлом, и в будущем, но сейчас я привязан к телу — пока, во всяком случае. Тем не менее, я могу следовать за потоками времени, текущими из прошлого в будущее, до тех пор, пока нахожусь в бесконечности Мёбиуса. И я угадал: да, я пойду навстречу тебе и продемонстрирую то, что ты хочешь увидеть — прошлое и будущее.»

«Гарри, я не знаю, готов ли я к этому. Я...»

«Мы не собираемся реально побывать там, — успокоил его Гарри. — Мы просто немножко подсмотрим, вот и все.»

И раньше, чем Дарси успел попытаться протестовать, он открыл дверь в будущее.

Кларк стоял вместе с Гарри на пороге двери в будущее, и его сознание было почти парализовано величием и чудом того, что открылось им. Перед ними простирались миллионы — нет, миллиарды чисто-голубых линий, отчетливо прорисовывавшихся на непроницаемом черном бархате вечности. Это было похоже на какой-то невероятный метеорный поток, летящий из невообразимых глубин Космоса, только оставляемые им хвосты не затухали, а оставались ярко сверкать на фоне неба — фактически, они оставались отпечатками на ткани времени! А самым потрясающим было следующее: эта колеблющаяся, извивающаяся полоска голубого цвета, исходящая от него самого и простирающаяся в будущее. От стоявшего рядом Гарри исходила такая же лента, светящаяся неоновым светом, она вилась от него туда, в будущее.

"Что это?” — прошептал Кларк в эфире метафизической бесконечности Мёбиуса.

Гарри тоже был взволнован увиденным.

«Линии жизни человечества, — ответил он. — Это все принадлежит человечеству, ничтожную долю которого представляем и мы с тобой. Моя лента принадлежала когда-то Алеку Кайлу, но в конце концов совсем истончилась, до грани исчезновения. Сейчас, однако...»

"Она одна из самых ярких!” — страх Кларка неожиданно совершенно исчез.

«Достаточно войти в эту дверь, и ты сможешь пройти по линии своей жизни до самого ее конца. Я могу сделать это и вернуться — собственно, я делал это, но не дошел до самого конца. Почему-то мне не хочется знать, каким он будет. Я предпочитаю думать, что конца нет, что человек живет вечно.»

Закрыв эту дверь, он открыл другую. И на этот раз ему не пришлось ничего объяснять.

Это была дверь в прошлое, относящееся к появлению на Земле человека. Но на этот раз линии не простирались в будущее, а, истончаясь, уходили к какому-то отдаленному, тускло мерцающему пункту.

Перед тем, как Гарри закрыл и эту дверь, Кларк постарался хорошенько запечатлеть в памяти увиденное. Если он не увидит в жизни уже ничего любопытного, это приключение в бесконечности Мёбиуса останется с ним до самой смерти.

Наконец закрылась и дверь в прошлое, возникло какое-то быстрое, резкое движение, и...

— Мы дома, — сказал Гарри.

Глава 8

Сквозь врата

Открылась дверь четвертая и последняя, и Кларк почувствовал, как его выталкивает в нее. Неожиданное ощущение ускоренного передвижения встревожило, взволновало его.

— Гарри? — спросил он, дрожа как лист, в нематериальном бесконечности Мёбиуса. — Гарри?

Но во второй раз он услышал свой голос, а не только невысказанную мысль. Он стоял в собственном кабинете, в Лондоне, в отделе, а рядом с ним находился Гарри Киф. Замерев на миг, он успокоенно расслабился.

Реальный, физический мир — с тяготением, со светом, со всеми нормальными ощущениями, а в особенности со звуками, с совершенно нормальными звуками — произвел на неготового к этому Кларка ошеломляющее впечатление. Рабочее время подошло к концу, и кое-кто уже покинул здание, однако дежурный офицер и ряд других работников оставались на местах. И уж конечно, как всегда, работала сигнализация. При появлении Кларка и Кифа на всем этаже начали работать биперы — поначалу негромко, но постепенно усиливая звук и частоту сигналов — пока их визг не стал невыносимым. Ожил монитор, встроенный в стену над столом Кларка, и высветил сообщение:

МИСТЕР ДАРСИ КЛАРК В ДАННОЕ ВРЕМЯ ОТСУТСТВУЕТ. ВЫ НАХОДИТЕСЬ В ЗОНЕ ОСОБОГО РЕЖИМА

ПОЖАЛУЙСТА, ИДЕНТИФИЦИРУЙТЕСЬ, пользуясь нормальным для вас голосом, ЛИБО ОСТАВЬТЕ ПОМЕЩЕНИЕ. В ПРОТИВНОМ СЛУЧАЕ...

Но Кларк уже частично пришел в себя. “Дарси Кларк, — произнес он. — Я вернулся.” И на случай, если машина не узнала его дрожащий голос, не ожидая новых холодных угроз, тут же набрал на клавиатуре пароль.

Экран очистился, потом на нем появилось: НЕ ЗАБУДЬТЕ, УХОДЯ, ВОССТАНОВИТЬ ОХРАННУЮ СИГНАЛИЗАЦИЮ. И наконец умолкли сигналы тревоги.

Кларк шлепнулся в кресло — как раз вовремя, потому что настойчиво зажужжал сигнал интеркома. Он нажал кнопку, и запыхавшийся голос дежурного офицера произнес: “Там кто-то есть, или ложное срабатывание...”. Второй голос, на фоне первого, заметил: “Тебе лично лучше считать, что там кто-то есть”. Это, видимо, был один из экстрасенсов.

Гарри Киф состроил кислую мину и, покачав головой, сказал:

— Да, я немногое потерял оттого, что отсутствовал здесь. Прямо скажем, немногое.

Кларк нажал кнопку циркулярной связи и произнес:

— Здесь Кларк. — Эти слова разносились по всему зданию. — Я вернулся и привез с собой Гарри. То есть, он привез меня с собой. Только не нужно всем бежать сюда. Прошу явиться дежурного офицера. Пока на этом все. — Он взглянул на Гарри. — Извини, но невозможно попросту... прибыть... в такое место и обойтись без шума.

Гарри понимающе улыбнулся, но в его улыбке было что-то еще — странное.

— Прежде чем они налетят на нас, скажи мне вот что: сколько времени прошло с момента исчезновения Джаза Симмонса? То есть, когда Дэвид Чен заметил его отсутствие?

— Трое суток назад... — Кларк взглянул на часы. — Около полуночи. А почему ты спрашиваешь? Гарри пожал плечами.

— Нужно хотя бы с чего-то начинать. А где он проживал в Лондоне?

Кларк сообщил ему адрес, и как раз в это время в дверь постучал дежурный офицер. Дверь была заперта на ключ, лежавший в кармане Кларка. Он встал, не совсем уверенными шагами подошел к двери и впустил высокого, нескладного, нервничающего мужчину в светлом костюме. В руке дежурный офицер держал пистолет, но увидев, кто стоит на пороге, тут же спрятал оружие в кобуру, подвешенную подмышкой.

— Фред, — сказал Кларк, запирая дверь, за которой уже успела собраться кучка любопытствующих, — вряд ли вы знакомы с Гарри Кифом. Гарри, это Фред Мэдисон. Он... — только в этот момент он заметил выражение изумления на лице Фреда. — В чем дело, Фред? — он оглянулся и увидел, что они находятся в кабинете лишь вдвоем с дежурным офицером.

Кларк достал носовой платок и вытер выступившую на лбу испарину. А в следующий момент обнаружил, что стоит, привалившись к стене, и Мэдисон поддерживает его.

— Со мной все в порядке, — пробормотал он, выпрямляясь. — А что касается Гарри... — он вновь осмотрелся и покачал головой. — Ну, возможно, вы познакомитесь с ним как-нибудь в другой раз. Он... никогда не питал особых симпатий к этому месту...

* * *

Менее чем за четыре дня до этого в Печорске произошло следующее.

Чингиз Хув, Карл Вотский и директор Проекта Виктор Лучов стояли у больничной койки Василия Агурского. Агурский находился в госпитале уже в течение четырех суток, и за это время врачи, выявив ряд симптомов, принялись за алкогольную дезинтоксикацию. Более того, они решили, что преуспели в этом. С учетом всех обстоятельств, процесс прошел на удивление легко, однако с того момента, как Агурский был освобожден от обязанностей по присмотру за существом, находившимся в контейнере, исчезла и его зависимость от водки и сливянки местного производства. Выпить он попросил только один раз — когда пришел в сознание, а с тех пор про алкоголь не упоминал и, похоже, совершенно не страдал от его отсутствия.

— Значит, стало лучше, Василий? — спросил присевший на краешек кровати Лучов.

— Лучше, чем следовало ожидать, — ответил пациент. — Думаю, в последнее время я находился на грани нервного срыва. Все это, конечно, из-за работы.

— Из-за работы? — Вотский, похоже, не был в этом убежден. — Работу — всякую работу — характеризует наличие результатов. Если оценивать вашу работу по этому параметру, трудно понять, каким образом вам удалось так переутомиться! — Его бородатое лицо нависло над пациентом.

— Полегче, Карл, — вмешался майор. — Ты прекрасно знаешь, что разного вида работа по-своему может истощить человека. Может быть, ты желаешь поработать хранителем этой заразы? Вряд ли! А состояние товарища Агурского не было в строгом смысле этого слова истощением, или, скорее, было нервным истощением, вызванным постоянной близостью к этому существу.

Лучов, который нес основную ответственность за Печорский комплекс и, следовательно, обладал максимумом власти, взглянул на Вотского и нахмурился. В физическом отношении Лучов не стоил и половины этого гэбэшника, но в планах Проекта он был на две головы выше его и даже его начальника. Когда он обратился к Чингизу, в его голосе явно ощущалось презрение к этому жлобу:

— Вы абсолютно правы, майор. Всякий, кто считает, что обязанности Василия Агурского были необременительны, должен попробовать сам взяться за них. По-моему, я вижу добровольца? Мне кажется, ваш человек намекает, что он справится с этим делом гораздо лучше.

Майор КГБ и директор Проекта одновременно многозначительно поглядели на Вотского. Майор улыбнулся своей обычной мрачной улыбкой, а на лице Лучова не проявилось вообще никаких эмоций, и уж во всяком случае, веселых. Зато его раздражение было очевидно — было заметно, как пульсируют вены на лишенной волос половине черепа. Такой ускоренный пульс был явным признаком того, что он не одобряет что-то или кого-то — в данном случае Карла Вотского.

— Ну так что ? — спросил майор, которого в последнее время все больше раздражали грубость и хамство подчиненного. — Возможно, я ошибался и ты все-таки рвешься на эту работу, Карл?

Вотскому пришлось проглотить пилюлю.

— Я... — начал он. — Просто я имел в виду...

— Нет, нет! — Агурский сам спас Вотского от дальнейшего позора. Он приподнялся на подушке. — Не может быть и речи о том, чтобы кто-то другой взялся за эту работу, а предполагать, что ее сможет выполнять совершенно неквалифицированный человек, просто смехотворно. Я вовсе не желаю лично оскорблять вас, товарищ, — он бросил безразличный взгляд на Вотского, — но квалификация есть квалификация... Теперь, когда я справился с двумя проблемами — с моим нервным срывом и абсурдным... пристрастием — я отказываюсь называть это алкоголизмом, — решить третью проблему будет несложно. Это я вам обещаю. Если я потрачу еще столько же времени на это существо, оно наверняка выдаст мне свои тайны. Я понимаю, что пока результаты выглядят малообещающими, но с сегодняшнего дня...

— Полегче, Василий! — Лучов положил ладонь на плечо пациента, который вел себя совершенно не характерным для него образом. Очевидно, Агурский еще не вполне оправился. Несмотря на все уверения врачей в том, что он уже в хорошей форме и может начать работать, нервы его были еще не в порядке.

— Но моя работа очень важна! — стал протестовать Агурский. — Мы должны узнать, что находится за Вратами, а это существо может нам помочь получить ответы на многие вопросы. Я не смогу найти эти ответы, если буду валяться здесь в постели.

— Еще один денек в постели не повредит, — Лучов встал, — а кроме того, я позабочусь о том, чтобы у вас постоянно был помощник. Человеку явно не на пользу, когда он находится с такой тварью один на один. Некоторые из нас, — он бросил многозначительный взгляд на Вотского, — наверняка сломались бы гораздо раньше...

— Хорошо, еще один день, — Агурский опять опустился на подушку, — но потом я просто обязан вернуться к работе. Поверьте, отношения, которые сложились между мною и этим существом, стали почти что личными, и я не сдамся, пока не решу проблему.

— Тогда отдыхайте, — сказал Лучов, — а потом давайте выписывайтесь и заходите ко мне, чтобы обговорить дальнейшие планы. Я выделю для этого время.

Посетители Агурского вышли из палаты, и он остался один. Теперь он мог прекратить притворство. Он ухмыльнулся хитрой и в то же время кислой усмешкой. Частично он был доволен тем, что ему удалось обмануть всех, кто осматривал его, а частично эта кривая ухмылка объяснялась его страхом перед неизвестным, с которым ему предстояло столкнуться. На лице вновь появилось выражение беспокойства — бледные дрожащие губы и тик в уголке рта. Да, ему удалось одурачить и врачей, и посетителей, но обмануть себя невозможно.

Врачи тщательно исследовали его и не нашли ничего, кроме некоторого стресса и, возможно, физической слабости, но сам Агурский знал, что дела у него плохи, очень плохи. Это существо из контейнера ввело в него что-то — нечто, сумевшее пока спрятаться. Однако колесики вращаются, секунды отсчитываются и вопрос стоит так: сколь долго оно будет продолжать прятаться?

Как долго ему придется искать ответ на этот вопрос и удастся ли найти способ обратить процесс вспять, если это возможно? А если он не сможет найти ответа, то что тогда произойдет с ним в физическом смысле? А что, если эта штука живет и растет в нем? Как будет выглядеть ее заявление о себе? Теперь ему нужно было тщательно следить за собой и узнать обо всем раньше, чем кто-нибудь другой, если... если произойдет что-нибудь странное. Если бы они узнали первыми, если бы они выяснили, что он выкармливает в себе нечто, ведущее свое происхождение из-за Врат, если бы у них возникло хотя бы подозрение...

Агурский начал дрожать, зубы у него защелкали, а кулаки сжались в спазматическом захвате. Они сжигали все эти существа из-за Врат, поливали их огнем до тех пор, пока они, не превращались в лужицы дымящейся грязи, так что они сожгут и его, если... Если...

Как это будет выглядеть, когда медленно вращающиеся внутри него колесики сделают полный оборот? Самым страшным было не знать об этом.

* * *

В районе периметра, расставшись с Лучовым, который отправился по своим делам, майор и Вотский устроили собственное совещание с одним из экстрасенсов Проекта, специально пришедшим сюда для этого. Это был жирный и очень потливый человечек — Павел Савинков, который до Печорска работал в различных посольствах в Москве. Неестественное влечение к молодым людям из штата посольств определило быстрый перевод его в Печорск. Он все еще пытался смотаться отсюда, главным образом угождая майору. Он был уверен в том, что сумеет убедить своего надзирателя из КГБ в том, что существуют места, где его талант можно использовать более эффективно и продуктивно. Талантлив он был в области телепатии, причем способности его были действительно незаурядны. Жирное, блестящее, детское лицо Савинкова казалось обеспокоенным, когда он натолкнулся на майора и Вотского.

— Ах, товарищи, как раз вас я искал! Я должен был доложить вам... — он сделал паузу и прислонился к стене, чтобы перевести дыхание.

— Что случилось, Павел? — спросил майор.

— Я был на дежурстве, присматривая, так сказать, за Симмонсом. Десять минут назад они пытались пробиться к нему! Я не мог ошибиться: мощное телепатическое зондирование было направлено прямо на него. Я почувствовал это и сумел забить сигнал, поставив, собственно говоря, помехи. А когда сигнал исчез, я отправился искать вас. Конечно, я оставил вместо себя двоих дежурных на случай, если они возобновят попытку. Да, а по пути сюда меня попросили передать вам это, — и он передал майору сообщение из центра связи.

Майор взглянул на бумажку и сразу тяжело нахмурился. Он перечитал сообщение, пробегая темными глазами по строчкам.

— Черт побери! — тихо сказал он, но в его устах эти слова прозвучали взрывом. Потом он обратился к Вотскому:

— Пойдем, Карл. Мне кажется, нам нужно немедленно побеседовать с мистером Симмонсом. Кроме того, я собираюсь несколько ускорить реализацию нашего плана, касающегося его. Несомненно, тебе будет грустно узнать, что с сегодняшнего вечера у тебя больше не будет возможности угнетать его, поскольку он исчезнет отсюда.

Скомкав, он сунул сообщение из центра связи в карман и жестом руки отмахнулся от ожидающего Савинкова.

Вотскому пришлось почти бежать, чтобы поспеть за майором, который направлялся в сторону камеры Симмонса.

— В чем дело, майор? — спросил он. — Откуда это сообщение и что в нем говорится?

— Это телепатическое зондирование, о котором нам только что сообщили, — пробормотал Чингиз, как бы не слыша вопроса собеседника. — Оно, как ты знаешь, не первое... — он ускорил шаги, и Вотский едва поспевал за ним. — Большинство из них имели характер запросов: работа различных групп иностранных наблюдателей, пытающихся выяснить, что здесь происходит. Однако они были очень слабыми, поскольку их экстрасенсы не могут точно сфокусироваться — то есть они не знают, на какую именно точку им нужно настраиваться конкретно, а помимо того, мы еще прикрыты массой грунта и свинца. Наши экстрасенсы без особого труда блокировали или забивали их. Да, но если какая-нибудь иностранная держава смогла бы запустить сюда агента-экстрасенса — это было бы уже совсем другое дело!

— Но Симмонс совершенно не одарен в этой области, — возразил Вотский. — Мы уверены в этом вне всяких сомнений.

— Совершенно верно, — прорычал майор, — но теперь я думаю, что они все-таки нашли какой-то способ использовать его. Сообщение, которое лежит у меня в кармане, подтверждает это. — Он печально хмыкнул, как человек, потерявший фигуру при игре в шахматы. — Это могут быть только англичане, потому что в этой игре они сильнее всех. В их отделе куча одаренных парней! Они всегда были такими — и были исключительно опасными. Это испытали на своей шкуре наши экстрасенсы в Бронницах.

— Я не совсем понимаю вас, — пробормотал Вотский сквозь свою бороду. — Симмонс не внедрялся сюда тайно — мы сами поймали его и притащили сюда:

— Совершенно верно, — энергично кивнул майор. — Мы поймали его и притащили сюда. Но поверь мне, мы больше не можем держать его здесь. Вот почему он должен отправиться сегодня!

Они подошли к камере Симмонса. Стоявший у двери вооруженный часовой при приближении майора и Вотского стал по стойке “смирно”. В соседней камере двое экстрасенсов в гражданской одежде сидели за столом, погруженные в собственные размышления и ментальные путешествия. Майор вошел и бросил с порога:

— Эй вы, оба, я полагаю, Савинков рассказал вам о том, что произошло? Это требует дополнительных мер безопасности. Будьте бдительны, как никогда. В общем-то, мне нужна вся ваша команда, включая Савинкова — и чтобы сию же минуту все включились в работу! Это продлится недолго, по-видимому, всего несколько часов, но до той поры, пока я не отменю приказ, будет действовать режим чрезвычайного положения. Составьте список и позаботьтесь о пропусках.

Выйдя, он присоединился к Вотскому, и часовой впустил их в камеру Джаза. Британский агент валялся на койке, заложив руки за голову. Когда они вошли, он сел, протер глаза и зевнул.

— Посетители! — сказал он с привычным сарказмом. — Ну-ну! А я-то уже начал думать, что вы совсем позабыли обо мне. Чему обязан этой честью?

Чингиз холодно улыбнулся.

— Знаешь, Майкл, кроме прочего, мы пришли сюда поговорить о твоей капсуле. Капсула оказалась очень интересной, просто потрясающе интересной.

Джаз потер пальцем левую щеку, челюсть и подвигал ею из стороны в сторону.

— Извините, боюсь, что она и в самом деле уже находится у вас, — немного печально произнес он. — И соседний зуб тоже. Но все заживает прекрасно. Спасибо.

Вотский с угрюмым лицом сделал шаг вперед.

— Слышишь, англичанин, с этим прекрасным заживанием можно быстро покончить, — прорычал он. — Я могу разнести тебя на куски так, что они уже никогда не срастутся.

Майор удержал его, тяжело вздохнув.

— Карл, иногда ты меня утомляешь, — сказал он. — И ты прекрасно знаешь, что мистер Симмонс нужен нам в хорошей форме, иначе наш маленький эксперимент будет произведен недостаточно чисто, — и он многозначительно посмотрел на узника.

Джаз вздернул голову.

— Эксперимент? — он попытался изобразить вопросительную улыбку, но она вышла немного жалкой. — Какой именно эксперимент? И что вы там начали говорить о моей капсуле?

— Да, давайте начнем с нее, — согласился Чингиз. — Наши люди в Москве проанализировали ее содержимое: очень сложное, но совершенно безвредное наркотическое вещество! Оно усыпило бы вас на несколько часов, вот и все, — он внимательно следил за реакцией Джаза. Тот нахмурился, проявляя открытое недоверие.

— Это смешно, — сказал он наконец. — Я, конечно, не из тех людей, которые воспользовались бы этим средством, — мне так кажется, — но эти капсулы смертельны! — он прищурился. — К чему это вы клоните, товарищ? Какая-то глупая задумка, чтобы переманить меня на вашу сторону?

Майор улыбнулся.

— Нет, боюсь, мы никак не смогли бы использовать вас, Майкл, после того, как вы побывали в недрах Печорского Проекта! Но вы не особенно огорчайтесь по поводу утраченных перспектив. Вообще, мне не кажется, что наша сторона чем-то хуже вашей. В конце концов, до сих пор они относились к вам не очень-то по-товарищески, верно?

— Понятия не имею, о чем вы говорите, — покачал головой Джаз, теперь уже недоумевая совершенно искренне. — Почему бы вам не сказать мне, чего вы на самом-то деле от меня хотите?

— Я вам скажу, — ответил Чингиз. — Во всяком случае, частично. А что касается того, что я имел в виду, так я сообщал вам, что ваши люди ждали, что вас поймают! Они не знали, какого рода прием вам здесь устроят, и потому хотели быть вполне уверены в том, что вы не убьете себя слишком быстро.

Джаз совсем помрачнел.

— Слишком быстро — для чего?

— Слишком быстро — это значит, до того, как они сумеют использовать вас.

Джаз продолжал хмуриться.

— То, что вы говорите, звучит в некотором роде осмысленно, хотя я знаю, что никакого смысла в этом быть не может, — откликнулся Джаз. — Я предполагаю, что вы говорите мне правду!

— Ваше замешательство очень понятно, — кивнул майор, — и очень приятно. Это значит, что вы не участвовали в сговоре. Капсула предназначалась для того, чтобы одурачить вас. Заставить вас разыграть роль до конца — и одновременно она должна была одурачить нас! Все это было задумано ради того, чтобы мы действовали как можно более медленно. Я предполагаю, что ваши люди из отдела экстрасенсорики всю эту схему и задумали. И рано или поздно они нашли бы способ связаться с вами, если бы им хватило времени. Но им не хватило. И не хватит.

— Отдел? Экстрасенсы? — Джаз махнул рукой. — Я уже говорил вам, что никакого понятия не имею о вещах такого рода. Я даже не верю в существование такого рода вещей!

Хув уселся на стул, стоявший около койки Джаза, и сказал:

— В таком случае давайте поговорим о чем-нибудь таком, во что вы верите, — его голос был негромким, но весьма угрожающим. — Вы верите в эти Врата во времени-пространстве, которые находятся там, в глубинах комплекса, не так ли?

— Да, насколько я могу верить своим пяти чувствам, — ответил Джаз.

— Тогда поверьте и в следующее: сегодня вы пройдете через них!

Джаз был поражен.

— Я... что? Майор встал.

— Я собирался сделать это с самого начала, но мне хотелось, чтобы вы перед этим на сто процентов восстановились после травм. По крайней мере, еще три-четыре дня, — он пожал плечами. — Однако теперь нам приходится спешить. Хотите вы “верить в такого рода вещи” или не хотите — в мире существуют вполне реальные отделы экстрасенсорики. Я назначен сюда для того, чтобы наблюдать именно за такой группой экстрасенсов, а вместе со мной прибыло несколько аналогичных специалистов из нашего Комитета. Ваши люди на Западе пытаются использовать вас в качестве “зеркала” для наблюдения за нашей работой здесь. Пока им это не удалось. А уже сегодня вечером мы уладим этот вопрос раз и навсегда, Джаз вскочил с койки и бросился к майору. Вотский перекрыл ему путь, сказав:

— А ну-ка, англичанин, попробуй со мной. Джаз отступил на шаг. Он бы с огромным удовольствием “попробовал” этого гиганта-русского, но выбрав для этого соответствующее время и место. Майору же он бросил:

— Вы выбрасываете меня в эти проклятые Врата и таким образом становитесь просто-напросто убийцей!

— Нет, — покачал головой майор. — Я патриот, преданный интересам своей страны. Это вы убийца, Майкл! Вы уже забыли про Бориса Дудко, человека, которого вы убили там, на гребне горы?

— Он сам пытался убить меня! — запротестовал Джаз.

— Он не пытался, — покачал головой майор, — но даже если бы и пытался, то у него, по крайней мере, было на это право. — Тут Чингиз потерял хладнокровие. — Что такое? Вражеский агент, занимающийся шпионажем в самом центре мирной страны? Разумеется, он имел полное право убить этого агента. И мы тоже имеем право лишить вас жизни.

— Это противоречит всем международным договоренностям! — Джаз понимал, что это не аргумент, но пытался использовать все что угодно.

— В данном случае, — уверенно ответил майор, — не действуют никакие договоренности. Мы обязаны избавиться от вас. Неужели вы сами этого не понимаете? И в любом случае это нельзя назвать убийством.

— Нельзя? — Джаз вновь бросился на кровать. — Ну конечно, если вам угодно, вы можете называть это экспериментом, но я называю это убийством. Боже! Вы ведь сами видели, что проникает из этой сферы или Врат, или как вы там еще это называете! Каковы шансы на выживание у человека, который попадет в мир, где живут такие существа?

— Очень небольшие, — ответил майор, — но отличающиеся от нуля.

Джаз оценил последнюю фразу, попытался представить себе, как все это будет выглядеть, постарался привести в порядок свои мысли.

— Одинокий человек в таком месте, — наконец заметил он. — И я даже не знаю, что значит “такое место”. Майор кивнул головой.

— Это несколько отрезвляет, правда? Но... не обязательно “одинокий”.

Джаз уставился на него.

— Кто-нибудь отправится вместе со мной?

— К сожалению, нет, — улыбнулся майор. — Но я могу вас обрадовать: трое уже отправились туда. Джаз покачал головой.

— Я вас не понимаю, — признался он.

— Первым был человек из местных, вор и убийца, осужденный за свои преступления. Ему дали выбор: расстрел или Врата. Я бы не назвал этот выбор богатым. Мы должным образом экипировали его, так же, как экипируем и вас. У него была радиостанция, но он ни разу ею не воспользовался или воспользовался... но Врата могут представлять собой барьер для радиоволн. Все же попробовать стоило: это было бы чем-то новеньким — принять радиопередачи из мира иного, верно? Кроме того, у него были с собой пищевые концентраты, оружие, компас и — что самое важное — огромная воля к жизни. Все его снаряжение было высшего качества и в достаточном количестве. У вас его будет не меньше, а может быть, даже и больше. Вопрос лишь в том, сколько вы сможете или захотите нести. Так или иначе, через две недели мы списали его со счетов. Если оттуда есть обратный путь, то он не нашел его. А может быть, кто-нибудь нашел этого человека раньше, чем он нашел этот путь. Я говорю, что мы списали его со счетов, но, естественно, он вполне может быть жив там, на другой стороне. В конце концов, мы понятия не имеем, как там обстоят дела.

Потом мы попробовали послать экстрасенса — ну да! Нашего собственного, принадлежащего к элите! Его звали, а возможно, и сейчас зовут, Эрнст Коплер — человек с поразительной способностью предвидеть будущее. Вы можете подумать, что отослать такого человека через Врата — преступное расточительство, увы, Коплер никогда не мог смириться с нашим образом жизни. Дважды он пытался стать — как вы это называете? — перебежчиком. Да, вы называете это так, но мы называем это предательством. Абсолютный дурак — имея такой талант, он в то же время хотел иметь и свободу! В конечном итоге его способности сыграли с ним дурную шутку: он, очевидно, заглянул в свое собственное будущее и счел его чудовищным, непереносимым!

Джаз понял, о чем идет речь.

— Он знал, что должен отправиться через Врата? Майор пожал плечами.

— Возможно. Человеку не уйти от своей судьбы, Майкл. Солнце всходит и заходит для всех нас.

— Кроме меня, да? — Джаз иронично фыркнул. — А что там было с вашим третьим, э... “добровольцем”? Еще один предатель?

Майор кивнул.

— Да, может быть, она и была предательницей, но полной уверенности в этом у нас нет.

— Она? — Джаз не верил своим ушам. — Вы хотите мне сказать, что и в самом деле послали туда женщину?

— Я хочу сказать вам именно это, — подтвердил майор. — И при этом очень красивую женщину. Такая жалость... Ее звали Зек Фонер. Зек — сокращенно Зекинта. Ее отец был из Восточной Германии, а мать из Греции. В свое время она была самым многообещающим экстрасенсом из всех, но... что-то с ней произошло. Мы не знаем в точности, что ее изменило, но она потеряла талант. Во всяком случае, она сама так заявляла. И она продолжала заявлять это все шесть лет, которые провела в психиатрической клинике, где доставляла массу неприятностей персоналу. Потом она провела еще два года в исправительно-трудовом лагере в Сибири, где за ней следили экстрасенсы. Они клялись, что она осталась телепаткой, а она яростно отрицала это. Все это очень неприятно и беспокойно. В свое время она была блестящим телепатом. А потом стала диссиденткой, отказалась сотрудничать с нами, потребовала права эмигрировать в Грецию. Короче говоря, она стала создавать проблемы по всем направлениям. Поэтому...

— Вы избавились от нее! — презрительно бросил Джаз. Майор проигнорировал выражение лица собеседника.

— Мы сказали ей: “Отправляйся через Врата, используй свою телепатию для того, чтобы сообщить нам, что происходит по ту сторону, — у нас, конечно, будут люди, слушающие тебя. После того, как ты сделаешь все, что от тебя потребуется, мы вернем тебя назад."

Холодно взглянув на майора, Джаз сказал:

— Но на самом деле вы не знали, каким образом вернуть ее назад!

И вновь майор пожал плечами.

— Нет, но она-то об этом не знала.

— Значит, мы все-таки говорим об умышленном убийстве, — кивнул Джаз. — Что ж, если вы поступаете так со своими людьми, не понимаю, почему я мог бы ожидать лучшего отношения. Знаете, вы кто... Черт возьми, вы — дерьмо!

Вотский прорычал что-то, то ли предупреждая, то ли угрожая, и потянулся к Джазу своими огромными ручищами. Майор остановил его, положив руку на плечо.

— Мое терпение тоже исчерпано. Карл. Но какое теперь это имеет значение? Побереги свои силы. В любом случае с разговором мы покончили. Поверь мне, меня от этого мистера Симмонса тошнит так же, как и тебя. Но, я все-таки хочу, чтобы он прошел в эти Врата живым и здоровым.

Они подошли к двери. Стоя уже на пороге, майор бросил:

— Ах, да, чуть было не забыл! Обязательно покажи Майклу свои картинки. Карл. Если уж мы дерьмо, давай будем дерьмом во всех отношениях!

Майор вышел не оглядываясь. Вотский повернулся, взглянул на Джаза, усмехнулся и достал из кармана небольшой коричневый конверт.

— Помнишь своих друзей из лагеря лесорубов? Семью Кереску? Как только мы поймали тебя, твои друзья на Западе предупредили их. Мы их давно подозревали и наблюдали за ними, когда они готовились к побегу. Не представляю, куда они собирались бежать! Анна Кереску отправится в исправительно-трудовой лагерь, а мальчик — Каспар — в детский дом. Юрий завязал драку, и его подстрелили — смертельно, естественно. То есть из них осталось двое.

— Казимир и его дочь Тасси? Что с ними? — Джаз встал. Он просто чувствовал, как его тянет в направлении Вотского. Боже, как он хотел врезать этому амбалу!

— Ну, они, конечно, находятся у нас! Они могут рассказать так много интересного — о своих контактах здесь, в России, и там, на старой родине. Но поскольку они несколько простодушны, наши методы извлечения информации не стоило делать излишне изощренными. Мы могли позволить себе действовать более... прямо. Ты меня понимаешь?

Джаз сделал небольшой шаг вперед. Внутри него все кипело. Он знал, что если сделает хотя бы еще один шажок, то обязательно бросится на Вотского, на что, судя по всему, и рассчитывал этот гебешник.

— Значит, старик и девушка? — выдавил он из себя. — И вы, значит, пытаете их?

Вотский облизал свои толстые жирные губы и метнул конверт точно на койку Джаза.

— Пытки бывают разные, — сказал он, и в голосе его явно звучала похоть. — К примеру, эти фотографии будут пыткой для тебя. Вы ведь с маленькой Тасси баловались друг с другом, верно?

Джаз почувствовал, как бледнеет. Он взглянул на конверт, а потом опять на Вотского. Его раздирали противоречивые желания.

— Какого черта?.. — сказал он.

— Понимаешь, — протяжно произнес Вотский, — майор знает, как мне нравится подначивать тебя, гак он сказал, что будет очень здорово провести небольшой фотосеанс со мной и девушкой." Я надеюсь, тебе понравятся фотографии. По-моему, они выполнены очень художественно.

Джаз бросился на него.

Вотский отступил в дверь и захлопнул ее перед лицом Джаза.

Джаз в нерешительности остановился. Он смотрел на дверь. Его грудь резко вздымалась, и дыхание с хрипом вырывалось из горла. В тот момент он с удовольствием выполнил бы операцию на кишечнике Вотского ржавым перочинным ножом без всякой анестезии. Но эти фотографии...

Джаз подошел к койке и достал из конверта пять небольших фотографий. Первая была слегка помята; Джаз хорошо ее знал: Тасси, сидящая среди маргариток. Когда-то она подарила эту фотографию ему. На следующей фотографии она была изображена обнаженной, прикованной к стальной стене. Руки в наручниках были задраны над головой, а ноги широко расставлены. Глаза девушки были крепко зажмурены, а Вотский нависал над ней, ухмыляясь и держа ее левую грудь на ладони.

Третья фотография была еще хуже, а на остальные Джаз не стал и смотреть. Он скатал их в плотный ком и отшвырнул от себя, а потом скорчился на койке и сосредоточился на картинах, которые рождались в его воображении. Речь шла опять о внутренностях Вотского, но на этот раз дело обходилось без перочинного ножа. Только ногти Джаза.

По другую сторону двери камеры стоял Вотский, прикладывая ухо к холодной стене. Ничего. Полная тишина. Вотский подумал: “У этого парня вместо крови вода!”. Он постучал в дверь.

— Майкл! — крикнул он. — Майор сказал, что сегодня вечером, после того как мы избавимся от тебя, я опять смогу поразвлекаться с ней часок-другой. Выдаются в жизни приятные минутки, верно? Я подумал, может быть, ты хочешь рассказать мне, как ей больше нравится? Нет?

Ответом ему было молчание.

Улыбка сползла с лица Вотского. Выругавшись, он пошел прочь.

Сжавшись в плотный комок на койке, Джаз Симмонс издал тихий стон, до крови прокусив губу. Кровь его была не водицей, а жидким огнем.

В течение следующих пяти-шести часов у Джаза было множество посетителей. Они являлись в его камеру с различным снаряжением, функции которого ему подробно разъяснялись и демонстрировались. Ему даже разрешили разбирать и вновь собирать предметы снаряжения, причем занимался он этим добросовестно — ведь они должны были обеспечить ему выживание. Однако миниатюрный огнемет был доставлен без горючей жидкости, а вместо малокалиберного автомата он получил только его описание.

Молодой солдат, который пришел позже вечером со сборником инструкций, принес заодно половину ящика патронов и магазинов для них. Таким образом, Джаз занялся тренировкой по заряжению магазинов. В боевой обстановке чем быстрее ты заряжаешь магазин, тем дольше живешь. Первый магазин Джаз зарядил кое-как, затем сосредоточился, увеличил скорость и второй магазин зарядил очень быстро. На молодого солдата это произвело впечатление, но потом он зевнул и потерял интерес к узнику. Джаз продолжал заряжать и разряжать магазины еще полчаса.

— Ты здесь за что? — довольно безразлично спросил солдат.

— Ты имеешь в виду, за что я сижу? За шпионаж, — ответил Джаз. Он не видел никаких оснований скрывать этот факт. Сейчас, во всяком случае.

— Я, — молодой человек ткнул себя пальцем в грудь, — подниму бунт, если мне не дадут поскорее отоспаться!

Прошлой ночью в казарме была учебная тревога. И с тех пор я на дежурстве. Я засыпаю на ходу! — он нахмурился. — Ты сказал — “за шпионаж” ?

— Да, я шпион, — подтвердил Джаз. Он сбросил старые магазины и кучу обесцветившихся, покрытых латунью патронов в ящик для боеприпасов, захлопнул крышку. Потом он обтер руки о штаны и выпрямился. — Ну вот, я думаю, что сумею с ними управиться достаточно хорошо.

— Не вижу особой пользы уметь заряжать магазин, — усмехнулся солдат, — если у тебя нет автомата! Джаз тоже улыбнулся.

— Это верно, — согласился он. — Ты не собираешься принести мне один на пробу?

— Ха! — молодой человек рассмеялся. — Бунт — это одно дело, а сумасшествие — совсем другое. Принести тебе автомат? Нет уж, дружище, ты получишь его позже.

Теперь наступило то самое “позже”, о котором говорил солдат: два часа ночи на поверхности, хотя здесь, в подземном Печорском комплексе время суток не играло особой роли. Ни днем, ни ночью особых перемен не было. В нормальную ночь, во всяком случае. Но сегодняшняя ночь была необычной.

Под кошмарными уровнями магмассы в самом центре комплекса Майкл “Джаз” Симмонс стоял на платформе “колец Сатурна”, в то время как на него навешивали снаряжение. В любом случае особого выбора у него не было. Однако до сих пор его огнемет был без топливного бачка, не было у него и автомата. Автомат находился в могучих руках Карла Вотского, который держал его в своих огромных лапах, как младенца. Вотский должен был эскортировать Джаза по дорожке, ведущей к шару.

Наконец агент получил все, что мог унести на себе, сохранив какую-то способность передвигаться. Он отказался от огромного ножа лесоруба, который весил добрые три фунта. Зато взял небольшой, острый, как бритва, топорик, который мог служить и оружием, но был в то же время исключительно полезным инструментом.

Наконец майор прошел через круг людей, занимавшихся Джазом, и сказал:

— Ну, что ж, Майкл, пора. Если бы я верил, что ты примешь мои добрые пожелания, я непременно высказал бы их.

— Что? — Джаз оглядел майора с ног до головы. — Я бы не предложил тебе и дерьма, товарищ, уголки рта майора опустились.

— Очень хорошо, — сказал он, — будь крутым! И оставайся крутым, Майкл. Кто знает, может, именно таким путем тебе и удастся выжить. Но если ты найдешь дорогу, ведущую сюда, мы будем ждать тебя у выхода. А потом я пожелаю подробно выслушать тебя. Понимаешь, возможно, нам придется вводить туда армию, и очень полезно было бы заранее знать, какие там условия, — он кивнул Вотскому.

— Пошли, англичанин, — огромный русский подтолкнул его стволом автомата.

Джаз прошел по мосткам несколько шагов, оглянулся, пожал плечами и уставился на сферу. Темные очки частично защищали глаза от ее сияния, но уже сама пустота поверхности сферы воспринималась болезненно — это было похоже на неработающий канал на экране включенного телевизора. “Кольца Сатурна” остались позади, и Джаз продвигался вдоль дорожки. Расцарапанные доски под ногами подсказали ему, что на этом месте погиб тот “воин”, и он вновь вспомнил вопль этого существа: “Вамфири!”. Потом...

...Потом они дошли до сферы. Джаз остановился и протянул вперед руку. Его пальцы легко вошли в белый шар света, не ощутив никакого сопротивления. Однако когда он начал вынимать оттуда руку, то почувствовал вязкость какой-то среды, ощутил, как сфера пытается задержать его. Она не хотела отпускать его с самого первого момента проникновения. Ему удалось вытащить руку, но не без усилий.

— Не спеши, — посоветовал Вотский, стоявший позади него. — Не рвись вперед, англичанин. Тебе понадобится еще это. — Он подвесил цилиндрическую алюминиевую бутыль к рюкзаку Джаза — жидкость для огнемета. Потом сказал:

— Повернись кругом.

Джаз повиновался. Вотский усмехнулся и сказал:

— Ты очень бледен, англичанин! Потряхивает немножко, а?

— Немножко, — правдиво ответил Джаз. Теперь, когда предстояло совершить неизбежное, он действительно чувствовал себя не лучшим образом. Ему было бы гораздо хуже, если бы он сосредоточился на своих ощущениях, а не на чем-то совершенно ином.

Вотский несколько секунд смотрел ему в лицо, а потом сказал:

— Ха! Не знаю, может быть, ты герой, а может быть... просто глуповат! Но так или иначе — держи, — он вынул магазин из автомата и вручил оружие Джазу. Потом, прищелкнув языком, добавил:

— А может, ты хочешь и это, англичанин? — он подбросил на ладони магазин с патронами. — Было бы гораздо удобней иметь его сейчас при себе, чем в рюкзаке, верно?

Лицо его собеседника было очень сосредоточенным, на нем нельзя было обнаружить никаких эмоций, и Вотскому вдруг пришло в голову: “Что-то здесь не так!”. Он перестал улыбаться и сделал шаг назад.

Правая рука Джаза скользнула в карман боевого комбинезона и выудила оттуда ржавый, но вполне исправный магазин. Одним плавным движением он загнал магазин на место и дослал патрон в ствол.

— Стоять и не двигаться! — крикнул он Вотскому. Вотский застыл. Джаз подошел поближе и ткнул мушкой автомага в подбородок русского, а потом мягко сказал:

— Забавно, но ты кажешься немножко бледным, Иван. Может быть, у тебя что-то не в порядке? От платформы к ним бежал майор.

— Не стрелять! — вопил он. Вопил не Джазу, а солдатам, которые стояли по периметру с оружием, нацеленным на британского агента. Майор остановился в добрых десяти футах от них.

— Майкл, — умоляюще произнес он. — Что ты надумал?

— Разве это не ясно? — Джаз почти наслаждался ситуацией. — Иван Грозный захотел отправиться со мной. — Он крепко схватил свободной рукой Вотского за голову, прижал ствол поплотнее к его подбородку и потащил к сфере.

Вотский был бледен, как смерть.

— Нет! — прохрипел он, но сопротивляться не решился, опасаясь того, что англичанин может успеть нажать на спусковой крючок.

— Да, конечно, да, Иван, или ты умрешь прямо здесь, — сообщил ему Джаз. — Мне-то самому терять нечего. — Он почувствовал, как внешняя поверхность шара впускает его.

Майор подошел ближе, и Джазу пришел в голову еще более забавный сценарий.

— И вы тоже, майор, — сказал он, — или я выстрелю и очередь прошьет этого ублюдка и вас вместе с ним!

У майора была хорошая реакция. Как только его сознание зарегистрировало слова Джаза, он упал ничком на деревянную дорожку и закричал:

— Огонь! Огонь! Огонь!

Джаз нырнул спиной в сферу, втянув за собой упирающегося Вотского и...

...Там все было белым! Это была чистая белизна, сплошной белый фон, на котором Джаз и Вотский представляли собой единственные помарки. Они свалились на твердый пол, почти невидимый, потому что он тоже был чисто-белым. Над головой слышались оглушительные очереди, которые прекратились в тот самый момент, когда голос майора прогудел откуда-то, словно из бесконечности:

— Прекратить огонь! Прекратить огонь!

Теперь, когда они находились внутри сферы, а он был в безопасности, не следовало причинять им никакого вреда.

Джаз встал и осмотрелся. Через тонкую пленку молочного света все движения снаружи выглядели смертельно замедленными. Майор еще не успел встать на ноги.

Джаз сделал ему ручкой, потом повернулся и направил автомат на Вотского, напуганного, ползающего по полу.

— Вставай, Иван, — сказал он, и голос его звучал совершенно нормально. — Нам пора двигаться, верно?

Вотский осматривался, приходя в себя. Плечи его были опущены. Он медленно встал, сказал: “Сраный британец" — и бросился в направлении майора.

То есть попытался броситься, поскольку здесь существовала дорога лишь с односторонним движением. Он ударился о невидимый барьер, соскользнул на колени, хватая руками воздух. И когда до него наконец дошел весь ужас ситуации, он сделал именно то, чего ожидал от него Джаз; он начал вопить, требуя помощи!

Джаз некоторое время с интересом наблюдал за ним, а затем сказал:

— Ты устраивайся поудобнее, Иван. Садись, вопи, бейся головой о стенку и, в конце концов, умирай. Вотский слегка повернулся к нему.

— Умирать? Джаз кивнул.

— От голода или от истощения...

Он повернулся и начал рассматривать происходящее за воротами — майор на фоне стен из магмассы и смертельно медленно двигающиеся солдаты.

А потом он пошел в то, что выглядело и ощущалось как болезненно белая бесконечность.

Позади него Вотский закричал:

— Ну зачем, зачем? Какую пользу я могу тебе здесь принести?

— Совершенно никакой, — бросил через плечо Джаз, — но еще меньше пользы ты принес бы Тасси, если бы остался там.

Глава 9

За вратами

Майор КГБ Чингиз Хув наблюдал за своим подчиненным Карлом Вотским с расстояния не более десяти футов через молочно-белую пленку, настолько тонкую, что почти невидимую. Тем не менее, они находились в разных мирах. Майор мог сделать два-три шага вперед и обменяться рукопожатием с Вотским. Он мог бы сделать это, но не собирался. В нынешнем его состоянии Вотский мог ухватиться за руку майора, причем майор вытащить его оттуда не смог бы, а вот Вотский втащить туда майора вполне мог. Однако говорить они могли сколько угодно, хотя это был трудоемкий процесс.

— Карл, — позвал майор. — Выбраться оттуда сейчас ты не сможешь, и стоять на коленях — бессмысленно. Ты, конечно, можешь продолжать делать это, но толку не будет. Ну да, мы можем кормить тебя — конечно, можем — просто пропихивая к тебе пищу. В этом отношении Симмонс ошибался. До этого он попросту не додумался, вот и все. Но он был прав, когда сказал, что ты умрешь. Насколько долго ты проживешь, будет зависеть от того, когда произойдет Контакт Шесть. Ты меня понимаешь?

Майор ждал ответа Вотского. Связь через Врата была утомительна. Наконец Карл кивнул и встал на ноги. Этот процесс занял у него две с лишним минуты, а между тем фигура агента растворялась вдали, медленно, очень медленно исчезая из виду. Потом лицо и рот Вотского начали делать какие-то гротескные движения и послышались рокочущие медленными раскатами слова. Майор разобрал их:

— Что вы предлагаете?

— Попросту следующее: мы экипируем тебя точно так же, как Симмонса, дадим любое снаряжение и пищевые концентраты. Тогда у вас будут равные шансы.

Наконец прибыл ответ:

— Никаких шансов — вы это имеете в виду?

— Небольшие шансы, — настаивал на своем майор. — Ничего не известно заранее.

Он подозвал сержанта, стоявшего в отдалении с группой солдат, и быстро отдал четкий приказ. Сержант куда-то побежал.

— Теперь слушай меня, Карл, — продолжил майор. — Можем ли мы дать тебе что-либо полезное из того, чего не получил англичанин?

Вновь медленный кивок Карла и наконец слово:

— Мотоцикл.

Майор раскрыл рот. Они понятия не имели о том, как там выглядит территория. Сообщив об этом, он услышал:

— Если здесь можно ездить, я смогу догнать кого угодно и от кого угодно убежать. Вам что, жалко? Если бы я умел управлять вертолетом, я потребовал бы его!

Майор отдал ряд новых приказов. Но все это отнимало время, и Симмонс успел превратиться в точку на горизонте, тихонько карабкаясь, как муравей, на дюну.

Начало прибывать снаряжение, его грузили на тележку. Затем тележку втолкнули в сферу и Вотский принялся за тянущийся бесконечно процесс разгрузки. На самом деле он работал так быстро, как мог, но для наблюдателей с этой стороны он шевелился не быстрее улитки. Парадокс состоял в следующем: Вотского бесила их медлительность. В то время, как он крутился что есть сил, они двигались, как полудохлые мухи! Для них же даже падение капли пота с его лба на невидимый пол было зрелищем, растягивающимся на секунды.

Наконец прибыл и мотоцикл, тяжелый, армейского образца, но в хорошем состоянии и снабженный бензином в достаточном количестве для того, чтобы проехать две с половиной сотни миль. Машину пристроили на вторую тележку и также втолкнули в сферу. По другую сторону Вотский начал невероятно медленный процесс приведения мотоцикла в рабочее состояние. Но что бы там ни творилось со временем, в остальном физические законы, похоже, вели себя прилично. Мотор кашлянул и начал издавать звуки, похожие на частые удары кувалд по дереву — прослушивался каждый рабочий такт в отдельности. Затем Вотский медленно, очень медленно, однако гораздо быстрее Симмонса стал продвигаться вглубь белого пространства и наконец исчез из виду. Остались лишь две пустые тележки...

И после исчезновения Вотского майор продолжал наблюдать за сферой до тех пор, пока у него не начали болеть глаза. Тогда он повернулся, прошел по дорожке до кольцеобразной платформы и стал подниматься по деревянным ступеням к жерлу шахты, пронизывающей магмассу. Именно там, на площадке возле шахты, его ожидал Виктор Лучов. Подойдя к нему, майор произнес:

— Директор Лучов, я отметил, что вы устранились от данного эксперимента. Ваше отсутствие может показаться подозрительным! — Тон его голоса был нейтральным, а может, даже слегка оправдывающимся.

— И впредь я буду продолжать воздерживаться от таких... актов! — ответил Лучов. — Это вы служите в КГБ, майор, а я являюсь ученым. Вы называете это экспериментом, а я называю это смертной казнью. Насколько я понимаю — двойной казнью. Я полагал, что к этому времени все будет кончено, иначе не появился бы здесь. Но, к сожалению, я видел отбытие бедняги Вотского. Да, это грубый и жестокий человек, и все же я жалею его. Скажите, а каким образом вы собираетесь объяснить это своему начальству в Москве, а?

Майор слегка побледнел, ноздри его начали раздуваться, но ответил он уверенным голосом:

— Процедуры, в соответствии с которыми я подаю свои рапорты, — это мое дело, директор. Вы правы: вы являетесь ученым, а я являюсь работником КГБ, но обратите внимание — когда я произношу слово “ученый”, оно не звучит в моих устах как “свинья”. К тому же, я посоветовал бы вам не так часто злоупотреблять термином КГБ. Неужели тот факт, что я могу выполнять ряд неблагодарных работ лучше, чем вы, делает меня менее полезным работником? Мне кажется, дело обстоит как раз наоборот. И можете ли вы мне искренне сказать, что как ученый совершенно не взволнованы открывающимися здесь перед нами возможностями?

— Вы выполняете эти “задачи” лучше, чем я, потому что я ни за что не стал бы выполнять их, — почти прокричал Лучов. — О Господи, я... я...

— В чем дело, директор? — майор вопросительно приподнял бровь. Теперь его губы сжались в жесткую тонкую линию.

— Некоторые люди никогда ничему не научатся! — бушевал Лучов. — Слушайте, вы уже забыли про Нюрнбергский процесс? Вам не известно, что по сию пору людей привлекают к суду за... — заметив выражение лица майора, он оборвал себя на полуслове.

— То есть, вы сравниваете меня с нацистскими военными преступниками? — теперь майор был смертельно бледен.

— Этот человек, — Лучов указал дрожащим пальцем на сферу, — был одним из наших!

— Да, он был нашим, — кивнул Чингиз. — Кроме того, он был психопатически груб, лжив, склонен к невыполнению приказов и опасен тем, что был способен нарушить присягу! И вас никогда не удивляло, что я ни разу не наказал его? Вы полагаете, что вам здесь все известно, директор? Так вот — вы ошибаетесь. Вам известно, где работал Вотский перед тем, как стать моим подчиненным? Он был личным телохранителем самого Юрия Андропова, а нам до сих пор неизвестно, каким образом тот умер. Но этот факт никто не стал особенно раскапывать, а ведь Андропов собирался выгнать его с работы. Да уж, поверьте мне, Карл Вотский был темной лошадкой! А теперь я собираюсь рассказать вам, за что его отослали сюда...

— Я... Я считаю, что в этом нет никакой необходимости, — Лучов ухватился за перила, поскольку его шатало. Кровь отлила от его лица, и он теперь был так же бледен, как и майор. — Мне кажется, я уже знаю.

Майор понизил голос.

— Я все равно расскажу вам, — почти прошептал он. — Если бы не эта сегодняшняя промашка, Карл Вотский стал бы следующим нашим “добровольцем”! Так что не жалейте его, директор, ему в любом случае оставалось быть здесь недолго.

Лучов глядел в спину уходящего майора, который уже начал подниматься по лестнице шахты.

— И он не знал об этом?

— Конечно, нет, — ответил, не оглядываясь, Чингиз. — А если бы вы были на моем месте, вы уведомили бы его об этом заранее?

* * *

Джаз продолжал тащиться вперед. Было бесполезно спешить, понапрасну тратя энергию, и непохоже было, будто кто-то или что-то собирается напасть на него. Во всяком случае, не здесь. А вот силы он обязательно должен беречь. Он не знал, какое расстояние ему предстоит пройти — одну милю, десять или сотню. Он чувствовал себя как человек, пересекающий высохшее соляное озеро и почти ослепленный солнцем. Да, так это и выглядело: словно он бесконечно шел наугад под ослепительным солнцем, но таким, которое не дает тепла. Только свет. Конечно, он вспотел, но исключительно от собственных усилий, а вовсе не от внешнего источника тепла. В этом белом туннеле, соединяющем миры, не было ни холодно, ни тепло; температура, судя по всему, была постоянной, и с этим не было проблем. В принципе, здесь можно было бы жить, только никто не мог бы здесь выжить. Вообще невозможна жизнь в таком месте, где единственной реальностью является он сам, а все остальное — сплошная белизна.

Дважды он отхлебнул из фляжки, возмещая влагу, потерянную с потом, и дважды подумал: “Неужели здесь есть лишь эта пустота? А что, если она нигде не кончается ?"

Но в таком случае, откуда взялись летучая мышь и волк? Эти странные монстры и то человеческое существо. Нет, дорога эта куда-то ведет.

Он сделал остановку, достал ржавый магазин из своего автомата и выбросил его, заменив на новый из рюкзака. Если ему придется пользоваться оружием, то меньше всего ему хотелось бы, чтобы в самый ответственный момент заклинило патрон.

Именно сейчас, вставив новый магазин, он узнал кое-что новенькое об этом странном мире. Пристраивая лямки рюкзака, он поднял взгляд вверх и обнаружил, что не может определить направление. На запястье у него был компас, но вспомнил он о нем поздновато; следовало взять азимут сразу же после вхождения в сферу. Тем не менее, он взглянул на него и увидел, что магнитная стрелка свободно, бесцельно, растерянно болтается. Тогда он вновь осмотрелся, медленно совершив полный оборот — по крайней мере, он сам полагал, что это был полный оборот. Однако и в этом нельзя было быть уверенным.

Куда ни брось взгляд, все было одинаковым: белизна, простирающаяся во всех направлениях настолько, насколько видел глаз. Даже белый пол (земля?) и белое небо (потолок?) ничем не отличались друг от друга, не образовывали горизонта — здесь можно было выделить из среды только самого себя. Себя и тяготение. Боже, храни тяготение, потому что без этого ощущения, придающего существованию хоть какую-то стабильность, он очень быстро сошел бы с ума. С тяготением, по крайней мере, он знал, где верх, а где низ!

Затем он оглянулся через плечо. Действительно ли он шел вон оттуда? Или все-таки — оттуда? Трудно сказать. Как он может узнать, что продолжает идти в нужном направлении? И что, черт возьми, называется “направлением” в этом Богом проклятом месте?

Но когда он попытался вновь отправиться в путь, то ощутил сопротивление — как будто невидимая мягкая пружинистая стена отбросила его с силой, равной той, которую он приложил к ней. Если взять поправей, можно было уже двигаться, но все-таки с трудом. И то же самое отмечалось слева. Идти можно было только одним путем, и это значило, что он не собьется с дороги. Вот почему до этого он не обращал внимания на дорогу — он выбирал ее автоматически, следуя по пути наименьшего сопротивления. А потом опять продолжился пеший поход, вновь пот, и вновь настало время глотнуть из фляжки.

Задрав фляжку повыше, наслаждаясь струйкой прохладной воды и поглядывая перед собой, Джаз неожиданно осознал, что окружение перестало быть чисто-белым. Это так потрясло его, что он едва не захлебнулся. Что это за чертовщина? Вон там, вдали... Горы? Силуэты скал или утесов? Темно-синее небо и... звезды? Это было все равно что смотреть сквозь волнующуюся поверхность воды; нет, скорее, все равно что смотреть сквозь туннель туманным утром. Или, может быть, на эскиз, едва набросанный на белом фоне. Но как далеко все это находится?

Джаз продолжал идти, теперь более бодро, но в то же время испытывая некоторые опасения. Туманная даль приближалась, становилась все отчетливей, появились мерцающие звезды, а потом слабые лучи солнечного света, которые, казалось, пробивались сквозь горы в правой части пейзажа. И в это время Джаз услышал, какой-то звук.

Сначала он связал его с прорисовывающимся вдали пейзажем, но потом понял, что его источник находится сзади. И тут же сообразил, что это за звук: рев мотора мотоцикла! Он остановился и обернулся.

Карл Вотский ехал, перекинув ремешок автомата через правое плечо и придерживая его под мышкой стволом вперед. С этого расстояния он еще не мог рассмотреть сцену, которую уже видел Джаз, зато заметил Джаза. Здоровенный русский оскалил зубы в злобной ухмылке, снял правую руку с руля, захватив автомат за рукоять. Он вытянул указательный палец вдоль скобы спускового крючка, добавил газу и почувствовал, как мотоцикл рванулся вперед.

— Англичанин, — пробормотал он, — твое время кончилось. Прощайся с жизнью!

В первый момент Джаз был ошеломлен. Мотоцикл! А он сбился с ног, пытаясь обогнать его пешком. Задача состояла в том, чтобы превратить преимущество Вотского в его уязвимое место. Однако Джаз за время своего пешего похода успел сделать пару наблюдений относительно физики Врат. Теперь он решил, что знает ответ на задачу.

— Ладно, Иван, — тихонько пробормотал он, — теперь мы посмотрим, на самом ли деле ты такой хитрый, каким сам себя считаешь.

Вотский приближался, добавлял газу и наконец добрался до скорости в шестьдесят миль, так что его начало подбрасывать в седле. Дорога была ровной и гладкой, но несмотря на это, целиться из автомата было нелегко. Тут можно было полагаться только на случай. Но на его стороне был элемент неожиданности или по крайней мере — шока. Интересно, что сейчас думает англичанин, когда на него летит ревущая машина?

"Он находится менее чем в полумиле от меня, — думал Джаз. — Еще тридцать секунд.” — Он встал на колено, развернулся боком, чтобы уменьшить площадь прицеливания, и направил автомат на Вотского. Нет, он не собирался застрелить его — просто хотел заставить немножко понервничать.

Еще четверть мили, и лицо Вотского стало различимым — оно отражало всю ненависть человека, рвущегося в атаку. Но... неожиданно его цель уменьшилась, потому что человек встал на колени. Одновременно Вотский заметил наконец необычный пейзаж по другую сторону Врат. На какое-то мгновение это потрясло его, но он тут же снова сосредоточился на своей главной задаче: загнать этого британского ублюдка до смерти! Он начал работать коленями, перекидывать вес тела вправо и влево, заставляя мотоцикл слегка вихлять. Одновременно он начал стрелять одиночными выстрелами в направлении Джаза.

Находившийся в ста пятидесяти ярдах от него Джаз стоял под огнем. Он даже не снял оружие с предохранителя, не загнал патрон в ствол. Казалось очевидным, что этот безумный русский собирается просто сбить его; Вотский рассчитывал на то, что Джаз все-таки испугается и побежит, пытаясь убраться с пути машины. У Джаза, однако, были по этому поводу свои соображения. Наконец он снял автомат с предохранителя, передернул затвор, прицелился и... стал ждать. Потому что, если только он был прав — стрелять было бесполезно.

На расстоянии пятидесяти ярдов Вотский перешел на огонь очередями, и вокруг Джаза возникла малоприятная атмосфера. И уже в самый последний момент он резко нырнул в сторону. Мотоцикл Вотского пролетел рядом с ним; водитель положил его в крутой поворот и... машина задрала переднее колесо и выбросила водителя из седла!

Машина и водитель покатились в разные стороны, а Джаз неспешно пошел по направлению к ним. Чудесным образом Вотский, закончив кувыркаться и переворачиваться, оказался практически не пострадавшим. “Земля” здесь была, очевидно, какой-то другой. Он получил несколько синяков, а рукав боевого комбинезона на локте был разодран, но этим и исчерпывался список потерь. Пошатываясь, он встал и, не веря своим глазам, уставился на англичанина, который находился от него примерно в пятнадцати шагах и шел к нему.

— Привет, Иван! — окликнул его Джаз. — Я вижу, ты добрался сюда без проблем.

Вотский схватил свое оружие, убедился в том, что оно исправно, и навел его на приближающегося врага. Почему этот гнусный ублюдок продолжает ухмыляться? Из-за этого дурацкого падения? Ему это показалось смешным? У машины, должно быть, лопнуло колесо или еще что-то, но у этого Симмонса явно что-то лопнуло в голове! Он даже не пытается защищать себя; он просто держит автомат в руках и идет вперед, как ни в чем не бывало.

— Англичанин, ты уже мертв! — крикнул ему Вотский. Он умышленно взял низкий прицел — изуродовать бедра, пах и живот этого парня — и нажал на спусковой крючок. Переключатель стоял на автоматическом огне. Он успел сделать три выстрела перед тем, как палец его соскользнул со спускового крючка, а произошло это потому, что автомат изо всех сил ударил его в грудь и бросил на землю. Вотскому казалось, что грудная клетка вдавилась в легкие и все его ребра переломаны. Возможно, и в самом деле одно-два ребра сломались. Лежа, ощупывая себя, скрежеща зубами и постанывая от боли, он глядел на Джаза. Где-то посередине между ними отчетливо были видны три пули, лежащие на “полу”. Автомат выстрелил их в том смысле, что они вылетели из ствола, но не особенно далеко. А результатом этих выстрелов было три мощных удара подряд, которые можно было сравнить с ударами лошадиных копыт — такого не выдержало даже массивное тело гиганта-русского.

Вотский сделал попытку потянуться за валяющимся и еще дымящимся автоматом, но тот лежал в той стороне, с которой приближался Джаз, что было неудачно. Он напрягся сильнее, но снова без толку. Автомат лежал всего в пятнадцати дюймах от его вытянутых пальцев, — вряд ли это можно назвать большим расстоянием, — но с таким же успехом он мог лежать в миле от него или вообще не существовать. Мотоцикл тоже отлетел неудачно.

Джаз добрался до мотоцикла, поставил его, встал со стороны переднего колеса и выправил ручки, которые слегка сместились при падении. Стоны Вотского он проигнорировал. Затем прокатил машину немножко вперед и поднял автомат русского. И только тогда заговорил.

— В обоих направлениях здесь работают, похоже, только звук и свет, — сказал он. — Мы можем слышать друг друга, разговаривать друг с другом, причем даже если ты находишься впереди меня — у другого конца Врат. Я имею в виду то, что твои слова до меня доберутся. Доберется до меня и твой образ — я вижу тебя. Но пока мы расположены таким образом, как сейчас, никакой твердый предмет не может переместиться в направлении от тебя ко мне. Если бы мы поменялись позициями, я наверняка был бы мертв, но случилось наоборот. Так что ты не можешь повредить мне, Иван, ни пулями, ни палками, ни камнями — ничем. Эти три патрона, — он пнул ногой три отстрелянные гильзы, — они выстрелены твоим автоматом! Если бы ты не так здорово дурел от ненависти, то и сам вполне мог бы сообразить.

Вотский некоторое время размышлял и наконец печально покивал головой. Потом, продолжая держаться за грудь, он сел.

— Тогда давай, кончай со мной быстрее, — сказал он. — Чего ты еще ждешь?

Джаз взглянул на него и состроил гримасу.

— Господи, что же ты за урод! До тебя еще не дошло, что мы, может статься, являемся единственными людьми в этом мире? Ты и я! Не то, чтобы я обожал мужскую компанию, но не могу представить себя убивающим половину человеческого населения планеты просто ради развлечения. В последний раз такое случилось при Каине и Авеле!

Вотский с трудом следовал за логикой Джаза. Он даже не был уверен в том, что это логика.

— Что ты говоришь? — переспросил он.

— Я говорю, что, вопреки здравому смыслу, я решил подарить тебе жизнь, — сообщил ему Джаз. — Понимаешь, я не из таких людей, как ты, не из маниакальных убийц. Вчера в моей камере, окажись ты в моей власти, очень может быть, что дело для тебя обернулось бы по-другому. Причем во всем виноват ты, потому что именно ты довел меня до этого. Но будь я проклят, если я могу убить тебя здесь и сейчас.

Вотский попытался фыркнуть, но у него получился только стон.

— Желтое дерьмо цыплячье, сукин сын... — он рывком встал на ноги.

Джаз опустил автомат и сделал один выстрел между ступнями ног Вотского. Пуля с визгом отрикошетила от земли.

— Палки и камни, — напомнил он, — не могут повредить моим костям, но грязные слова наверняка могут доставить тебе чертовские неприятности!

Он сел на мотоцикл и завел мотор.

— Ты оставляешь меня здесь без оружия? — вдруг встревожился Вотский. — Тогда уж лучше все-таки убей меня!

— Ты найдешь свой автомат, когда доберешься до конца Врат, — сообщил ему Джаз. — Но помни об одном: если я еще когда-нибудь поймаю тебя на том, что ты за мной охотишься, история закончится совсем по-другому. Я не знаю, насколько велик мир, в который мы скоро войдем, но отсюда он выглядит достаточно большим, чтобы вместить хотя бы нас двоих. В общем, решать тебе. Ну, дорогой товарищ, я тебе уже сказал все, что хотел. Надеюсь, нам больше не доведется встретиться.

Он выжал сцепление и проехал мимо Вотского, потом, добавив газа и немножко разогнавшись, ненадолго обернулся. Этот огромный русский наблюдал за его отъездом. Выражение его лица было трудно определить. Джаз вздохнул, дал двигателю побольше оборотов и поехал в направлении освещенной солнцем картины. Но где-то в глубине души он знал, что совершил серьезную ошибку...

Еще одна его ошибка состояла в следующем: он не сумел определить, где заканчивались Врата и начинался лежащий за ними странный мир!

Джаз проехал всего три или четыре минуты, поддерживая скорость двадцать — двадцать пять миль в час, когда без всякого предупреждения пролетел через наружную оболочку сферы. Потому что с этой стороны тоже находилась сфера, и он понял это, уже взлетев в воздух. Неприятным было то, что с этой стороны сфера примыкала к чему-то вроде горловины кратера, край которого был фута на три выше прилегающей территории.

Мотоцикл упал, Джаз тоже — сумев при этом каким-то образом увернуться от машины, и оба предмета столкнулись с жесткой почвой, покрытой разбросанными камнями. Какое-то время Джаз лежал ошеломленный, приводя свои чувства в порядок. Потом он сел и стал осматриваться. И только тогда понял, как ему повезло.

Ослепительно белая сфера была футов тридцати в диаметре, а вокруг нее, пронизывая землю и стенки кратера, в радиусе семидесяти футов повсюду виднелись знакомые “червоточины” в магмассе. Джаз приземлился между двух таких дыр и понимал, что лишь по чистой случайности не угодил головой в одну из них. Стены этих туннелей были гладкими, как стекло. Они опускались почти перпендикулярно, а глубина их была совершенно неизвестна. Попав туда, было бы чертовски трудно выбраться.

Джаз бросил еще один взгляд на сферу и вновь отвернулся от ее ослепительного сияния. Гигантский светящийся шар для гольфа, попавший в мокрую лунку и оставленный здесь на просушку, — вот как это выглядело.

— Но кто, черт возьми, загнал его сюда? — пробормотал Джаз. — И почему он не прокричал: “Эй, впереди, поберегись!”?

Ой встал, ощупал себя и обнаружил только царапины и шишки. Потом, несмотря на то, что ему хотелось просто стоять и глазеть на удивительный мир, открывшийся ему, он подошел к мотоциклу и стал исследовать его повреждения. Передняя вилка была сильно погнута, и колесо в ней заклинило намертво. Если бы у него был гаечный ключ и он мог бы снять колесо, тогда, возможно, ему удалось бы выпрямить плечи вилки, используя грубую силу, но... гаечного ключа у него не было.

А вообще... что там вообще с инструментами?

Он отщелкнул карабины сидения мотоцикла и захлопнул сиденье... Ящик для инструментов, располагавшийся под ним, был пустым. Теперь машина была обречена лежать здесь и ржаветь до скончания веков. Значит, так обстоят дела с транспортом...

Теперь Джаз подумал про Карла Вотского. Русский отставал от него на полторы-две мили. В крайнем случае — это сорок минут, даже если учесть, что он перегружен снаряжением. Меньше всего Джазу хотелось оказаться здесь в момент прибытия Вотского. Но до того, как уйти отсюда, он должен сделать еще одну вещь.

У него была небольшая радиостанция, уоки-токи, взять которую настойчиво предложил майор. Теперь он включил ее и спокойно произнес в микрофон:

— Я говорю с ублюдком товарищем майором Хувом? Это Симмонс. Я пробрался на другую сторону и ни черта не собираюсь рассказывать о том, как я добрался сюда и что это место собой представляет! Вас это устраивает, товарищ?

Никакого ответа, даже помех. Может быть, очень слабенькое шипение и треск. Во всяком случае, ничего такого, что хотя бы отдаленно напоминало ответ. Джаз, собственно, и не ожидал услышать что-либо; если другие не смогли пробраться сюда, то почему дела должны были обстоять по-другому? Но все-таки.

— Алло, говорит Симмонс, — попробовал он снова. — Кто-нибудь меня слышит? — Опять ничего. Это радио, несмотря на то, что весило всего фунт, стало теперь мертвым грузом. — Ну и черт с вами! — сказал он в микрофон и бросил радиостанцию в одну из дыр, где она пропала из виду.

А теперь... теперь настало время глубоко вздохнуть и хорошенько присмотреться к месту, в котором он оказался.

Джаз был доволен тем, что ему удавалось пока разделываться с проблемами в том порядке, которого требовала их приоритетность. Дело в том, что он мог стоять и просто смотреть на мир, открывшийся по эту сторону Печорских Врат, очень-очень долго. Частично этот мир был знаком и привлекателен, частично он был странным и пугающим, но в общем и целом — фантастическим. Глаза разбегались от контрастов, которые можно было бы сравнить с пейзажем, написанным сюрреалистом, если бы этот пейзаж не был столь реален.

Первым делом Джаз разобрался с самыми знакомыми вещами: это были горы, деревья, проход, зиявший среди могучих каменных гигантов, выраставших из заросших деревьями склонов и поднимавшихся выше линии деревьев, туда, где были видны лишь серые камни, тянувшиеся, казалось, в бесконечность. Восхищенный этим грандиозным зрелищем, Джаз отошел в сторону гор от сферы, возможно, на сотню ярдов, а там сделал паузу, прикрыв глаза ладонью от всепроникающего сияния сферы. Затем он вновь начал рассматривать громоздящиеся горы.

Если бы он даже заранее не знал, что находится в чужом мире, он все равно понял бы, что это не горы планеты Земля. Он изъездил на лыжах множество гор на родной планете, и они ничуть не были похожи на эти. Эти пэры были рождены скорее не геологическими процессами, а, видимо, являлись результатом выветривания. Хотя это явление вряд ли можно было назвать редкостью в родном мире Джаза, он все-таки никогда не представлял себе, что оно может быть столь крупномасштабным. Невероятное чудо даже для совершенно иной природы: из девственного камня выдуть и вымыть дождями огромные, похожие на крепости горы, тянущиеся цепью чуть ли не на всю планету! Такие высокие, острые, иногда совершенно отвесные и поразительно величественные — да, если бы не деревья у подножья горной цепи, их можно было бы вполне принять за лунные горы!

Их могучая цепь тянулась (Джаз взглянул на компас, который, похоже, ожил) с востока на запад в обоих направлениях, насколько видел взгляд. Их пики уходили за горизонт и сливались с ним, переходя в неясные пятна фиолетового, черного и синего цветов, исчезая на самом краю этого мира. И за исключением этого ущелья, где много веков назад лопнула горная цепь, их строй выглядел совершенно нерушимым.

Теперь, когда сфера находилась позади него, Джаз взглянул на “солнце”, то есть на то, что можно было видеть.

Слабые лучи, которые он наблюдал, проходя через Врата, освещавшие этот пейзаж, просвечивали сквозь ущелье, исходя от колечка этого отдаленного “солнца”, но это было — просто колечко.

Там, по другую сторону ущелья, вставало зарево красного цвета (или, может быть, затухало? Во всяком случае, пока Джаз находился здесь, зарево не разрослось). Однако это было Солнце или солнце, как бы слабо оно ни светило; его лучи были приятны для кожи лица и ладоней Джаза, которыми он прикрывал глаза. Что же касается находящейся по ту сторону гор, освещенной, но пока невидимой стороны — о том ничего нельзя было сказать. Но по эту сторону...

На запад тянулся только лес предгорья, а прямо на север простиралась равнина, цвет которой менялся от синего к черно-синему, растворяясь в какой-то бесформенной дали. Прямо на север, за тем местом, где располагалась сфера, царила сплошная тьма, в которой мерцали неизвестные созвездия, сверкающие, как бриллианты, на черном бархате неба. А под этими звездами, слабо отражая их свет и жалкие лучики солнца, лежала поверхность, которая могла бы быть застывшим океаном, но скорее являлась щитом ледника.

Сейчас с севера дул пронизывающий ветер, который постепенно пробирался под одежду Джаза, промораживая его до самых костей. Он вздрогнул и понял, что этот “север” — очень негостеприимное место. Руководствуясь инстинктом, он начал выбирать путь по равнине, покрытой скалами и валунами, к горному ущелью.

Но... это было странно. Если горы шли в направлении с востока на запад, а этот — ледник? — находился на севере, значит, солнце должно было находиться на юге. Тем не менее, этот источник света и тепла не перемещался. Солнце, лежащее далеко на юге и практически неподвижно расположенное на небосводе? Джаз озадаченно покачал головой.

И теперь наконец он сделал перерыв, чтобы взглянуть на восток — туда, где все реальное или хотя бы слегка знакомое резко заканчивалось и место его начинало занимать нечто по меньшей мере сюрреалистическое. Потому что если Джаз дивился сейсмическому либо эрозионному воздействию сил природы, создавших эти горы, то что он мог думать о скалах, уходящих в облака в виде вьющихся башен фантастических форм, в милю высотой сказочных замках, словно какие-то странные небоскребы, произрастающие в тени возвышающихся рядом с ними гор. Все время, пока он находился здесь. Джаз сознавал присутствие этих структур и, тем не менее, старался не смотреть на них. Еще один взгляд, и, может быть, его правильный выбор направления — к ущелью и через оное — изменился бы.

Возможно, эти колонны или “замки” были высечены природой из тех же самых гор и остались стоять, как стойкие застывшие часовые, в то время как окружающие их горы меняли свои формы. Конечно, они были естественного происхождения, поскольку невозможно было представить себе существ, которые решились бы или даже просто возмечтали построить их. И все-таки было в них нечто такое, что говорило о большем, чем действия сил природы. В особенности, эти башенки, увенчанные коронами, которые выглядели как нельзя более типично для... замков?

Ну, нет. Это, конечно, работало только его воображение, его желание населить этот мир существами, подобными себе. Это было особой игрой мерцающего света, миражом, вызванным столбами тумана, который окутывал эти гигантские... сооружения. Визуальный и ментальный обман чувств, вызванный не правильной оценкой расстояния и соответствующим настроением. Люди были не способны построить эти мегалиты. Или, если они были способны на такое, значит, они не были людьми в том смысле, какой придавал этому слову Майкл Дж. Симмонс.

Ну... кем же могли быть такие люди? Вамфири? Наверное, его опять понесла фантазия, но Джаз совершенно отчетливо увидел того воина, горящего на деревянной дорожке, и услышал его голос, насквозь пронизанный гордостью и презрением: “Вамфири!”. Замки в милю высотой: обиталища Вамфири!

Джаз презрительно фыркнул, решив, что дал слишком много воли воображению, но... сама идея захватила его и пока не оставляла.

Неожиданно у него изменилось настроение: он почувствовал себя одиноким — таким одиноким, каким не был никогда в жизни. С неожиданной остротой пронзила его мысль о том, что он одинок и полностью лишен друзей в мире, где местное население...

...Какое население? Животное? Джаз еще не видел ни одного! Он глянул на небо. Там не было ни единой птицы, даже какого-нибудь одинокого коршуна, подыскивавшего себе что-нибудь на вечернюю трапезу. А был ли сейчас вечер? Похоже, что так. На самом деле казалось, что вечер наступает не только в этом месте, но и во всем окружающем мире. Мир, где всегда стоит вечер? Это может быть, если солнце постоянно так низко висит в небе. Во всяком случае, по эту сторону гор. А по другую сторону... утро? Вечное утро? Джаза охватили мечтания, совершенно не соответствующие его характеру, и ему пришлось насильно освобождаться от них. Он глубоко вздохнул, встряхнулся и решительным шагом направился к началу горного ущелья, в конце которого едва светило солнце. Поверхность ущелья не лежала горизонтально, а поднималась вверх к чему-то вроде перевала или седловины, так что Джазу, естественно, тоже пришлось подниматься. Он обнаружил, что дополнительные усилия странным образом возбуждают его; кроме того, он сразу же согрелся и теперь мог на чем-то сосредоточиться. Он шел по жесткой траве мимо чахлых кустов, иногда ему встречалась одинокая сосенка, а выше, на горных карнизах, были видны заросли высоких деревьев. Лишь здесь он встретил обстановку, схожую с миром, известным ему... Но этот мир был ему неизвестен. Он был ему чужд, и имелись достаточные доказательства того, что его населяют существа, несущие смерть.

Через двадцать пять минут или чуть позже, сделав паузу, чтобы отдохнуть, прислонившись к огромному валуну, Джаз повернулся, чтобы посмотреть назад.

Сфера теперь оставалась почти в двух милях позади него и ниже, а он, собственно, почти добрался до самого узкого места ущелья, то есть до перевала, но там, позади, на усеянной камнями равнине... эта сфера выглядела, как бриллиантовое яйцо, наполовину погруженное в гнездо из застывшей магмы. А на ее фоне передвигалась темная микроскопическая точка. Это мог быть только Вотский. Еще момент — и Джаз печально покивал головой. Ну да, конечно, это был Вотский!

Щелчок одиночного выстрела эхом донесся до Джаза, отражаясь от стен ущелья. Русский нашел свой автомат там, где Джаз оставил его для него, и теперь он сообщал чужому миру о своем появлении.

"Берегитесь! — говорил он. — Здесь появился человек, и человек, с которым придется считаться! Если вы хотите нормально жить, не вздумайте валять дурака с Карлом Вотским!” Как суеверный крестьянин, свистящий во тьме. А может быть, он просто имел в виду: “Симмонс, мы еще не рассчитались. Пока я просто предупреждаю тебя: не забывай оглядываться!”.

И Джаз пообещал себе, что не забудет...

* * *

Внизу, возле сферы, Вотский прекратил изрыгать проклятия, отложил в сторону оружие и принялся осматривать мотоцикл. Он увидел, что карабины сидения отстегнуты, и лицо его исказилось ухмылкой. В одном из карманов рюкзака находился небольшой набор инструментов. Это было самое последнее, что они передали ему с той стороны, а он так спешил, что не уложил эти инструменты в предназначенное для них место. Потом ухмылка соскользнула с его лица, и он облегченно вздохнул. С тех пор, как Симмонс отобрал у него мотоцикл, он ни разу не вспомнил об этих инструментах. Если бы он вспомнил, то наверняка выбросил бы их где-нибудь на протяжении последних двух миль.

Теперь он отцепил небольшую упаковку от рюкзака, достал из нее инструменты. Он встал на одну из лап передней вилки ногой, подхватил колесо, напряг спину и начал тянуть свободной рукой другую лапу вилки, пока не почувствовал, что она поддается. И тогда он высвободил колесо. Теперь оставалось лишь выпрямить переднюю вилку. Он приподнял мотоцикл за передок и наполовину протащил, наполовину докатил его до пары крупных валунов, которые лежали рядом друг с другом. Если изловчиться засунуть деформированную вилку в дыру между валунами и приложить нужные усилия в нужном направлении... Он приподнял мотоцикл, установил в нужную позицию вилку, начал прикидывать, в какую сторону его разворачивать, — и застыл. Он перестал не только задыхаться от усилий, но и вообще перестал дышать. Что за чертовщина? Вотский подбежал к автомату, схватил его, поставил на боевой взвод и начал дико озираться. Никого и ничего. Но он явно что-то слышал. Он мог поклясться в том, что что-то слышал. Он неуверенно пошел назад к мотоциклу и...

Вот опять! Кожа огромного русского покрылась пупырышками. Да что же это такое... Какой-то слабенький звук? Какой-то звонкий металлический голосок? Крик о помощи? Он вновь стал вслушиваться и снова услышал тот же самый звук. Но это был не шепот, а просто тихий, доносящийся откуда-то издалека голос. Человеческий голос — и исходил он из одной из этих гигантских “червоточин”.

Это было еще не все — Вотский узнал этот голос. Голос Зек Фонер, бездыханный и тем не менее полный отчаянной надежды, готовый общаться с кем-нибудь, с кем угодно, кто относится к роду человеческому в этом совершенно чужом мире.

Он лег на живот рядом с дырой и заглянул в нее. Гладкая шахта была идеально круглого сечения, примерно трех футов в диаметре, она резко сворачивала внизу к погруженному в почву основанию сферы, которого было не видно. Но как раз там, где шахта исчезала из виду... там лежала маленькая радиостанция, точно такая же, как та, что была, у Вотского в кармане!

Очевидно, она принадлежала Симмонсу и он выбросил ее. Каждый раз, когда раздавался голос Фонер, на контрольной панели загорался маленький огонек. Этот огонек предупреждал о том, что в эфире есть сообщение, и советовал владельцу увеличить громкость.

— Алло! — вновь послышался голос Зек Фонер. — Алло! Ну пожалуйста, ответьте! Есть здесь кто-нибудь? Я слышала ваш вызов, но... я спала! Я думала, что это мне снится! Пожалуйста, пожалуйста, если здесь есть кто-нибудь живой, скажите, кто вы! И где вы находитесь? Алло! Алло!

— Зек Фонер! — вздохнул Вотский, облизывая губы и представляя ее. Да, теперь это другая женщина, не та сучка с острым язычком, которая отвергла все его авансы в Печорске! Этот мир поработал над ней. Он изменил ее. Теперь она страстно нуждалась в обществе. В любом!

Вотский достал свою радиостанцию, включил ее и выдвинул телескопическую антенну. Здесь было предусмотрено лишь два канала связи. Он начал попеременно передавать на обоих из них следующее сообщение:

— Зек Фонер, говорит Карл Вотский. Я уверен, что ты помнишь меня. Нам удалось найти способ нейтрализации одностороннего эффекта Врат. Меня послали сюда для того, чтобы я отыскал всех, кто выжил в ходе проводившихся экспериментов, и доставил их обратно. Отыщи меня, Зек, и ты отыщешь свой путь домой. Ты меня слышишь?

Как только он закончил говорить, красный огонек приемника начал отчаянно мигать. Она что-то отвечала, но он не слышал ее. Он включил звук полностью, но услышал лишь треск атмосферных помех. Он встряхнул радиостанцию, а потом стал осматривать ее. Пластиковый корпус был покрыт трещинами, а миниатюрная панель управления наверху была сильно вдавлена. Наверняка она пострадала, когда он упал с мотоцикла. Кроме того, близость к выброшенной Симмонсом радиостанции тоже могла ухудшать условия приема.

— Дерьмо! — прошипел он сквозь стиснутые зубы.

Он отложил сломанную радиостанцию в сторону и опустил голову и одну руку по самое плечо в подземный канал. Он зацепился за его край другой, свободной рукой, а ступню ноги закинул за тяжелый камень. А дальше он тянулся все ниже и ниже, протягивая свои пальцы к paдиостанции Симмонса. Ее антенна была полностью выдвинута, образуя округлую гибкую полупетлю из телескопических секций, которые каким-то образом уперлись в стенки шахты так, что радио не провалилось дальше. Вотский до предела вытянул пальцы, коснулся антенны — и она распрямилась!

Проклятье! Теперь радиостанция с грохотом свалилась куда-то ниже, совершенно пропав из виду.

Вотский поспешно выбрался из дыры и вскочил на ноги. Черт возьми, это называется невезение! Он вновь подобрал свою радиостанцию и произнес:

— Зек, я тебя не слышу. Я знаю, что ты находишься где-то здесь и, вероятно, слышишь меня, но я не могу принять твои сигналы. Если ты слышишь это сообщение, вернее всего, ты захочешь найти меня. В данный момент я нахожусь возле сферы, но не собираюсь оставаться здесь. В любом случае я буду стараться искать тебя, Зек. Похоже, что я являюсь твоей единственной надеждой. Как тебе это нравится в качестве сюжета для романа?

Красный огонек приемника вновь начал мигать, но это не были осмысленные сигналы азбуки Морзе. Он не мог сказать, умоляет она найти ее или с воплями бросает проклятия. Но рано или поздно ей придется поискать его. Он солгал, что является ее единственным шансом, но она, конечно, не знает об этом. Она может что-то подозревать, но, тем не менее, не может позволить себе игнорировать его.

Вотский усмехнулся, хотя довольно нервной усмешкой. По крайней мере, в этом проклятом мире есть одна вещь, которая его устроит. Она его обязательно устроит. Продолжая усмехаться, он выключил радио...

Глава 10

Зек

Через два часа после выхода из сферы — два часа, проведенных в одиночестве, под аккомпанемент собственного постанывания и покрякивания — Джаз Симмонс решил сделать первый настоящий привал, расположившись для этого на огромном валуне, откуда хорошо просматривалась окружающая территория. Он достал из упаковки пару сухих галет и кубики твердого шоколада, который нужно было не жевать, а сосать. Запив все это добрым глотком воды, он был готов продолжить свой путь. Но теперь, пока его внешне немного нескладное, но могучее тело отдыхало, можно было немного осмотреться и обдумать свое положение.

"Свое положение!” Смеху подобно! Ясно, что положение у него было незавидное: один, в незнакомом мире, с запасом пищи на неделю, с количеством оружия, достаточным для того, чтобы начать третью мировую войну, но пока без целей, по которым стоило бы пострелять или полить их из огнемета! Не то, чтобы он жаловался на это. Просто все время появлялась мысль: а где же они? Где, черт возьми, эти аборигены? А когда он наконец найдет их, — или они найдут его, — как все обернется? Это, конечно, если предполагать, что есть здесь и какие-то существа, отличающиеся от тех, с которыми он уже был знаком. Хотелось, во всяком случае, надеяться на это.

Похоже, эти его размышления нашли отклик у высших сил. Произошло сразу два события: во-первых, над вершинами перевала показался яркий краешек полумесяца, восходящего на западе и подкрасившего четверть небосвода в цвет индиго с золотистым оттенком; и во-вторых... во-вторых, послышался отдаленный, почти мучительный вой, взлетающий, похоже, к самой луне и вновь отражающийся от нее, — вой, печально разносящийся вдоль ущелья и вдаль — в бесконечность.

Этот вой нельзя было ни с чем перепутать — волки! И тут же Джаз вспомнил рассказы о Контакте Два. Тот волк был жалким, полуслепым, безопасным. Эти — нет. Тот, кто мог издавать такой могучий вой, наверняка отличался отменным здоровьем. Причем ему, Джазу, это не сулило ничего доброго!

Джаз покончил с едой, еще раз промыл глотку от липкого шоколада, надел рюкзак и слез со своего валуна. Пора было продолжать путь. Но... он приостановился, а затем застыл на месте, глядя прямо вперед и вверх... вверх!

До этого свет едва мерцавшего солнца, пусть неуверенно, но все же освещал стены каньона. Глазам Джаза они представлялись неким темным неопределенным обрамлением, в то время как главная картина располагалась впереди. Картину эту представлял собой своего рода горизонт, то есть гребень перевала и тонкая дуга яркого света позади, которая, как отмечал Джаз, постепенно передвигалась с запада к востоку и теперь уже находилась на самом краю поля зрения.

Когда на протяжении последних двух-трех миль он на момент отворачивал взгляд от солнца, чтобы посмотреть по сторонам или вверх, глаза его, приспосабливаясь к измененным условиям освещенности — глаза, в принципе способные видеть в темноте, — замечали вершины гор, покрытые серебряными шапками снега. Хотя в общем-то времени разглядывать пейзажи у него не было. В основном его внимание было приковано к несуществующей дороге, то есть к выбору пути, ведущему вперед сквозь валуны и каменные завалы. В принципе, пока он шел, ему и не приходило в голову, что эта воображаемая дорога существует и на самом деле. В своем родном мире он попросту ожидал бы наличия какой-нибудь дороги, в этом же — наличие ее ускользало от его внимания. До сих пор.

Но теперь путь стал значительно прямее. Там, у входа в ущелье, двумя часами ранее, расстояние между склонами составляло более мили, возможно, и полторы мили, а теперь сузилось чуть ли не до двухсот ярдов, превратившись в узкую горловину — ровную дорогу, идущую меж стен ущелья. Вершина перевала, насколько он? мог судить, находилась всего в четверти мили, и наконец добравшись до нее, он смог взглянуть на солнечную сторону мира по ту сторону горной цепи.

Он застыл от неожиданности, увидев следующее.

Луна, быстро восходя над западной частью горной цепи, теперь освещала своим серебристым с желтоватым оттенком светом восточную стену. Джаз находился неподалеку от нее, так что и до этого отмечал неотчетливый черный силуэт чего-то вроде башни, нависавшей сверху. Но сейчас это был уже не просто силуэт, не какое-то узкое горное образование из черной породы, устремленное вверх — этот могучий утес, возвышавшийся над каньоном, принял ныне совершенно иной вид.

Сейчас Джаз отчетливо видел при ярком лунном свете не что иное, как замок, построенный на головокружительной высоте! Да, замок, и в данном случае и речи не могло быть о каком-то оптическом обмане. Там, где когда-то поверхность утеса пересекала горизонтальная полка, теперь возвышались стены крепости, фантастическим образом сливающиеся вверху с естественным горным массивом. Замок, форпост, охраняющий вход в ущелье. И Джаз не сомневался с самого начала в его назначении — охрана ущелья!

Высоко задрав голову, он смотрел на освещенное луной суровое, мрачное, бездушное здание явно военного назначения. Тут были и стены с массивными зубцами и зияющими амбразурами, и башни разной величины, поддерживаемые каменными кронштейнами, опоясанные боевыми террасами. Каменные арки, поднимаясь ступенями, соединяли разные части сооружения, которые в противном случае были бы изолированы друг от друга, и в этих местах естественная фактура камня была изменена обтесыванием и выровнена. Разные вертикальные уровни соединялись каменными лестницами, глубоко выбитыми в монолитных скалах; в подсвеченном желтоватым светом камне зияли дыры окон, которые, как казалось, сурово глядели на Джаза, спрятавшегося в тени и с удивлением смотревшего на невиданное сооружение.

Оно начиналось где-то футах в пятидесяти от основания утеса, на полпути к одинокому, отчетливо прорисовывающемуся пику. В провале между утесом и строением были видны каменные ступени, поднимающиеся зигзагом к жерлу куполообразной пещеры; судя по числу проходов, ведущих от пещеры к самому замку, внутри она была тоже солидных размеров. Еще выше начинались сами фортификационные сооружения, бегущие по периметру утеса, как какие-то странные водоросли, соединяя возведенные природой бастионы с менее значительными по размерам, но более целесообразно устроенными усилиями... людей? 06 этом можно было только гадать. Однако кто бы ни построил это невероятное сооружение, сейчас оно пустовало. Ни на лестницах, ни на дорожках крепостных стен не было видно фигур; окна, балконы и башни не были освещены; не поднимался дым из высоких каминных труб, выложенных по поверхности утеса. Это место опустело — вернее всего. Последняя оговорка объяснялась тем, что Джаз был почему-то уверен, что чьи-то глаза следят за ним, изучая его, точно так, как он сам, затаив дыхание, изучает этот замок-утес.

Нижняя часть площадки, где он находился, поблизости от стены каньона, была все еще затенена, причем по мере того, как луна поднималась, полоса тени становилась все уже. Джаз был доволен тем, что луна светит гак ярко, потому что солнце теперь явно садилось. Когда он пересечет седловину, возможно, ему и удастся немножко полюбоваться солнцем, погреться часок-другой в его туманном свете; но здесь, у подножья огромного мрачного замка, луна его более чем устраивала. Он быстро двинулся вперед, петляя, стараясь укрыться от воображаемых (?) глаз, по возможности держась в тени скал и пересекая освещенные места бегом. Наконец он добрался до основания сильно выветренной скалы, несколько отделявшейся от утеса. Или, точнее, он добрался до огромной стены, окружавшей это основание.

Стена состояла из массивных каменных блоков, была около двенадцати футов высотой, и по верхнему краю ее шли зубцы и амбразуры; амбразуры для использования ручного огня представляли собой разинутые пасти драконов. Однако эти вытесанные из камня драконы не были похожи на своих земных собратьев. Джаз быстро, бесшумно обошел стены, подошел к воротам, сделанным из гигантских брусьев, скрепленных железными полосами, на которых был нарисован жутковатый герб: вновь дракон, но с мордой и крыльями летучей мыши и туловищем волка. Более всего он напоминал вырвавшееся из этого мира и сидящее в заточении стеклянного контейнера существо в Печорске. Однако изображение дракона было разделено пополам темной полосой, через которую просматривался внутренний двор — огромные ворота были слегка приоткрыты внутрь, как бы приглашая войти. Если это и было приглашением, Джаз проигнорировал его. Он поспешил вперед, в направлении исчезающего солнца, желая лишь как можно дальше отойти от этого места, пока хватает освещения для быстрого передвижения.

Спустя несколько минут он стал дышать спокойнее, достиг седловины и тут же окунулся в теплый, хотя и слабый, свет солнца. Прикрыв ладонью глаза, не сразу приспособившиеся к смене освещения, он обернулся, чтобы поглядеть назад. В четверти мили от него замок снова слился с утесом, который служил ему основанием. Джаз прекрасно знал, что замок находится там, поскольку сам видел его и даже прикасался к его строениям, однако камень есть камень, и отсюда замок уже можно было принять за причудливое нагромождение камней. Только сейчас Джаз понял, какое облегчение он испытывает от того, что сумел безопасно пройти мимо того места. Возможно, там не было никого. В конце концов, пусть даже там не было никого — тем не менее, он чувствовал огромное облегчение.

Он сделал глубокий вдох, протяжный выдох... и совершил резкий прыжок в сторону!

Что-то двигалось неподалеку в тени темной кучи валунов слева от него, и холодный женский голос произнес по-русски:

— Ну, Карл Вотский, выбирай сам: говори правду или умирай, прямо здесь и прямо сейчас!

Джаз держал указательный палец на спусковом крючке автомата еще с того момента, как заметил замок. Еще до того, как эта женщина произнесла первое слово, он успел развернуться и прицелиться в тьму, где она пряталась. Она могла бы быть уже мертвой — она уже была бы мертвой, если бы оружие находилось на боевом взводе! Джаз был доволен, что этого не случилось. Иногда с такой реакцией и точностью стрельбы неплохо немножко подстраховаться. В данном случае он подстраховался тем, что оставил автомат на предохранителе. Хорошая практика для его нервов — вот и все. Стрельба по теням — верный признак того, что человек ломается.

— Послушайте, леди, — сказал он напряженным голосом, — вас зовут Зек Фонер? Так вот, я — не Карл Вотский. Если бы я был Карлом, вы, вероятно, сейчас были бы уже на пути в рай, какой уж он ни есть в этом мире!

Из тьмы на Джаза смотрели глаза, но это были не женские глаза. Они были треугольными и желтыми. И располагались слишком близко к земле. Из потемок осторожно появился серый огромный, по виду изголодавшийся волк, меж клыков вываливался красный язык, почти в полтора дюйма длиной. Вот теперь Джаз снял оружие с предохранителя. При этом раздался типичный пружинистый щелчок.

— Постоите! — вновь раздался голос женщины. — Он — мой друг. И до сих пор, а возможно, и навсегда — мой единственный друг.

Захрустели камни, и она тоже вышла из тени. Волк подошел к ней, держась справа и чуть сзади. У нее был точно такой же автомат, как у Джаза, и она целилась из него дрожащими руками.

— Я повторю еще раз, — сказал он, — на случай, если вы меня не расслышали: я не являюсь Карлом Вотским. — Автомат продолжал ходить в ее руках из стороны в сторону. Джаз, приглядевшись к ней, сказал; — Черт побери, пожалуй, вы в любом случае промахнетесь.

— Вы тот человек, который говорил по радио? — спросила она. — До Вотского? Я... Я теперь узнаю ваш голос.

— Как-как? — потом до Джаза дошло. — Ну да, это был я. Я хотел хорошенько разозлить майора, но сомневаюсь в том, что он слышал меня. Именно майор Хув послал меня через эти Врата точно таким же образом, как он послал вас. Только мне он не счел нужным даже лгать. Меня зовут Майкл Джаз Симмонс, я — агент британской спецслужбы. Я не знаю, как вы относитесь к этому факту, но, судя по всему, мы находимся в одной и той же лодке. Вы можете называть меня просто Джаз — так меня называют все мои друзья, а кроме того... не будете ли вы добры перестать целиться в меня?

Она разрыдалась и, задыхаясь, бросилась в его объятия. Он чувствовал, что она пыталась сдержаться, но не смогла.

Ее автомат зазвенел о камни, а ее руки сомкнулись вокруг его шеи.

— Англичанин? — плача, проговорила она куда-то ему в плечо. — Мне было бы наплевать, будь ты хоть японцем, африканцем или арабом! А мой автомат... его заклинило. Уже несколько дней назад. Да и в любом случае у меня нет патронов. Если бы он был исправен и если бы у меня был патрон, я, вернее всего, уже застрелилась бы. Я... я...

— Спокойней, спокойней! — сказал Джаз.

— За мной гоняются эти со Светлой стороны, — продолжала она рыдать, — чтобы отдать меня Вамфири, а Вотский сказал, что есть способ вернуться домой и...

— Что он сказал? — Джаз обнял ее покрепче. — Вы говорили с Вотским? Невероятно... — и он оборвал себя. Из верхнего кармана ее комбинезона торчала радиоантенна. — Вотский лжец, — продолжал он. — Забудь об этом! Пути назад не существует. Он попросту нуждается в компании, вот и все.

— О Господи! — ее пальцы впились в его плечи. — О Господи!

Джаз, продолжая крепко обнимать ее, прижал к себе ее голову и ощутил на своей шее горячие слезы. Он чувствовал и ее запах — и благоухала она не розами. Это был запах пота, страха и, естественно, немалого количества грязи. Слегка отстранив ее от себя, он взглянул ей в лицо. Даже в этом неверном освещении она прекрасно выглядела. Несколько изможденная, но с приятной внешностью, и выглядела она очень по-человечески. Ей было бы трудно понять это, но он радовался их встрече не меньше, чем она.

— Зек, — сказал он, — может быть, мы подыщем где-нибудь хорошее безопасное местечко, где можно поговорить и обменяться сведениями, а? Я думаю, что благодаря тебе смогу сэкономить массу времени и усилий.

— Здесь есть пещера, где я отдыхаю, — ответила она, тяжело дыша. — Это около восьми миль в обратную сторону. Я спала, когда услышала по радио твой голос. Я и решила, что все это мне снится. К тому времени, когда я поняла, что это происходит наяву, было уже поздно. Ты в эфире больше не появлялся. Тогда я направилась к сфере, потому что все равно собиралась туда. И примерно каждые десять минут я давала в эфир вызов. А потом я услышала Вотского... — она слегка передернула плечами.

— Ладно, — быстро проговорил Джаз, — теперь уже все в порядке, по крайней мере настолько, насколько вообще может быть. Ты мне расскажешь обо всем подробно по пути к этой твоей пещере, хорошо? — Он нагнулся, чтобы поднять ее автомат, и тогда огромный волк приготовился к прыжку, оскалил зубы и предупреждающе зарычал.

Она довольно небрежно погладила зверя по огромной голове, к которой плотно прилегали уши, и сказала:

— Все в порядке, Вольф, это друг.

— Вольф? — Джаз, хотя и несколько натянуто, улыбнулся. — Оригинальное имя!

— Его подарил мне Лардис, — сказала она. — Лардис — это вожак группы Странников. Со Светлой стороны, конечно. Вольф должен был защищать меня, что он и делал. Мы очень быстро подружились, но на домашнее животное он мало похож. Слишком уж в нем много дикого. Воспринимай его дружелюбно, как большую собаку — только на самом деле воспринимай дружелюбно — и у тебя не будет никаких неприятностей с ним.

Она повернулась и стала показывать дорогу вниз по ущелью в направлении к туманному диску солнца, висевшего, казалось, неподвижно на юге.

— Это теория или факт? — спросил ее Джаз. — Я имею в виду то, что касается Вольфа.

— Это факт, — просто ответила она. Потом так же неожиданно, как тронулась в путь, она остановилась и схватила его за руку. — А ты уверен, что мы не можем пробраться назад через сферу? — В ее голосе явно звучала нотка мольбы.

— Я уже сказал, — начал Джаз, пытаясь как-то смягчить удар, — что Вотский, помимо всего прочего, к тому же и лгун. Неужели ты думаешь, что он оставался бы здесь, если бы знал, как отсюда выбраться? Когда они толкнули меня во Врата, я утащил за собой Вотского. Это и есть та единственная причина, по которой он здесь находится. Я решил: то, что достаточно плохо для меня, достаточно хорошо для него! Этот майор и Вотский — это люди... Трудно подобрать слово, не прибегая к оскорбительному лексикону.

— А ты прибегни, — посоветовала она раздраженно. — Они ублюдки!

— Скажи мне, — попросил Джаз, последовав за ней, — а зачем ты вообще направлялась к этой сфере?

Она бросила на него мимолетный взгляд.

— Когда ты пробудешь здесь столько, сколько пробыла я, ты не станешь задавать такие вопросы. Я пришла сюда этим путем, и там находятся единственные известные мне Врата. Мне постоянно снится, будто я сумела выйти отсюда через них. Я просыпаюсь в надежде на то, что что-то изменилось, что полюса поменялись местами, что течение теперь идет в обратном направлении. В общем, я собиралась сходить туда и попытать счастья. В солнцестояние, конечно, то есть сейчас. Это один-единственный шанс. И если бы мне не удалось выйти, тогда я и не стала бы пытаться вернуться на Светлую сторону.

Джаз нахмурился.

— Эта смена полюсов и все такое прочее — какие-то научные теории? Предполагается, что это действительно может иметь место?

Она покачала головой.

— Просто моя фантазия, — призналась она, — но сделать последнюю попытку стоило...

Некоторое время они шли молча, а между ними шагал огромный волк. Джазу хотелось бы задать по меньшей мере миллион вопросов, но ему не хотелось утомлять ее. Наконец он спросил:

— А где, черт побери, все живое? Где здешние животные, птицы? Я имею в виду, что когда где-нибудь есть деревья, то есть и животные, которые питаются их плодами. Кроме того, то, что я видел в Печорске, заставляло меня думать, что пребывание здесь будет смахивать на хождение по кругам ада! Но пока я даже не видел...

— И не увидишь, — прервала его она. — Ни на Темной стороне и ни во время солнцестояния. Сейчас, когда мы спустимся на Светлую сторону, начнут встречаться и животные, и птицы — по ту сторону горной цепи их множество. Но не на Темной стороне. Поверь мне на слово, Майкл... Джаз?.. Тебе бы не захотелось видеть то, что живет на Темной стороне, — и она боязливо передернула плечами, прижав к телу локти.

— Светлая и Темная, — пробормотал он. — Значит, сзади Северный полюс, горная цепь идет с востока на запад, а солнце находится на юге.

— Да, — кивнула она, — именно так и обстоят дела в этом мире. — Она споткнулась, ахнула и упала на одно колено. Джаз бросился к ней и вовремя успел подхватить ее за локоть, не дав ей окончательно упасть. На этот раз Вольф не стал протестовать. Джаз помог Зек встать на ноги и довел ее до большого плоского камня. Сняв с плеча рюкзак, он достал суточный паек — запас пищи на одного человека. Затем выложил упаковку на камень и заставил Зек усесться на него.

— Ты ослабела от голода, — сказал он, дергая колечко на жестянке с концентрированным фруктовым соком. Вначале он сделал глоток сам, чтобы освежить рот, а потом передал ей банку, сказав:

— Остальное — твое.

Она с благодарностью приняла банку. Вольф стоял рядом с ней и вилял хвостом, как самая обыкновенная немецкая овчарка. Его длинный язык покрылся слюной. Джаз отломил кубик от блока русского прессованного шоколада и бросил его волку. Не дав ему коснуться земли, Вольф пастью поймал его в воздухе.

— Беда у меня в основном с ногами, — сказала Зек. Джаз посмотрел на ее ступни. Она носила сандалии из грубой кожи, но он заметил на ремешках, проходящих между пальцами, следы крови.

Туман теперь немножко рассеялся, и Джаз мог получше рассмотреть ее. Оценивать истинные оттенки цветов было сложно, но контуры, тени и силуэты просматривались отчетливо. Ее комбинезон был разодран на локтях и коленях, а на спине виднелась заплата. За спиной была только тонкая скатка, прикрепленная к лямке. Как правильно угадал Джаз, это был спальный мешок.

— У тебя неподходящая обувь для такой почвы, — заметил он.

— Теперь я это понимаю, — ответила Зек, — но поздно сообразила. На Светлой стороне достаточно плохо, в этом ущелье — хуже, а Темная сторона — это настоящий ад. Когда я попала сюда, на мне были такие же сапожки, как у тебя. Долго они не выдержат. Понимаешь, кожа на ступнях быстро грубеет, но некоторые камешки бывают острыми, как ножи.

Он дал ей шоколад, который она глотала, почти не жуя.

— Может быть, стоит устроить привал прямо здесь? — предложил он.

—  — Здесь достаточно безопасно, пока светит солнце, — ответила она, — но я бы предпочла двигаться. Поскольку мы не можем воспользоваться сферой, а оставаться на Темной стороне невозможно, лучше всего будет как можно быстрее вернуться на Светлую сторону, — тон ее голоса был каким-то неуверенным.

— Для этого есть какие-то особые причины ? — Джазу совершенно явно не понравился ее ответ.

— Причин много, — сказала она, — и все они живут вон там. — Она кивнула головой в ту сторону, откуда они пришли.

— А ты не хочешь рассказать мне поподробнее про... них? — Джаз отстегнул от рюкзака одну из упаковок. Он знал, что кроме всего прочего там находится и минимальный набор медикаментов для оказания первой помощи. Он достал марлевые бинты, тюбик с мазью и пластырь. Зек начала говорить, а он, встав на колени, осторожно снял с нее сандалии и стал обрабатывать ее раны.

— Про них, — повторила вслед за ним она, произнеся эти слова с особой интонацией и вновь боязливо передернув плечами. — Ты имеешь в виду Вамфири? Да, действительно, главной проблемой являются они, но по ту сторону гор есть вещи ничуть не лучше. Ты видел “питомца” Агурского? Эту штуковину в стеклянном контейнере в Печорске?

Джаз, приподняв голову, взглянул на нее и кивнул.

— Я видел. А вот описать тебе, что я видел в точности — было бы сложнее! — Он оторвал полоску бинта, смочил ее водой из фляжки и аккуратно стер засохшую кровь с пальцев ее ног. Она с облегчением вздохнула, когда он начал выжимать из тюбика мазь и аккуратными движениями втирать ее в трещины между пальцев и на подушечках ступней.

— Существо, которое ты видел, появляется, когда вампир откладывает яйцо в образчик местной фауны, — пояснила ему она. Слова эти она произнесла очень просто, совершенно нейтральным тоном.

Джаз перестал обрабатывать ее ступни и, взглянув ей прямо в глаза, медленно покивал головой.

— Значит, яйцо вампира, да? Ты именно это сказала, я не ошибся? — Она смотрела на него неподвижным взглядом, пока он не отвел глаза. — Ну и ладно, яйцо вампира... — пожал, он плечами и начал накладывать повязки. — Значит, ты хочешь сказать, что Вамфири являются яйцекладущими? Они размножаются яйцами, верно?

Она отрицательно покачала головой, а потом, подумав, покивала.

— И да, и нет, — сказала она. — Вамфири получаются, когда яйцо обыкновенного вампира попадает в человека — неважно, мужчину или женщину.

Джаз одел на нее сандалии. Они были великоваты и потому растирали ей ноги до мозолей и пузырей. Теперь, когда ступни были забинтованы, сандалии сидели на них плотно, не болтаясь.

— Так, наверняка, лучше? — спросил он. Он поразмышлял над тем, что она только что сообщила ему, и решил, что для более подробных объяснений нужно выбрать другое время и место.

— Так, конечно, лучше, — сказала она. — Спасибо. — Она встала, помогла ему упаковаться, и они вновь направились вниз, в сторону солнца.

— Послушай, — сказал он через некоторое время, — может быть, мне стоит просто помолчать и услышать от тебя обо всем, что произошло с тобой с тех пор, как ты попала сюда? Обо всем, что ты видела, слышала, о том, чему ты научилась. Пока, насколько я понимаю, у нас есть много времени. Видимость хорошая, никакой непосредственной опасности не ожидается. Солнце стоит высоко, а лунный свет очень яркий...

— Ты так думаешь? — спросила Зек.

Джаз задрал голову и посмотрел на луну. Она уже пересекла просвет ущелья и касалась своим краешком пиков гор на востоке. Еще несколько минут — и она исчезнет.

— Эта планета вращается невероятно медленно, — стала объяснять она. — Но, с другой стороны, луна кружит по очень низкой орбите и весьма быстро. Здешний “день” длится примерно земную неделю. Да, кстати, эта планета называется “Земля”. Это они ее так называют. Вначале мне это показалось странным, но потом я решила: а как еще им ее называть?

Так или иначе, планета очень медленно вращается в западном направлении, причем ось вращения не совсем перпендикулярна солнцу. Так что, можно сказать, она немножко вихляет. Солнце медленно описывает круг с запада на восток — или, если хочешь, — против часовой стрелки. В общем, я не астроном и не специалист по космосу, так что не спрашивай меня “отчего” и “почему”, но дела обстоят таким образом.

На Светлой стороне у нас есть “утро”, длящееся около двадцати пяти часов; “день” продолжительностью около семидесяти пяти часов; двадцатипятичасовой “вечер” и “ночь” — примерно сорок часов. Полдень можно назвать в то же время солнцестоянием, а ночь — зимой.

Джаз вновь взглянул на небо и увидел, что луна уже наполовину скрылась за зубцами горных вершин. Даже за то время, пока он смотрел на нее, она заметно уменьшилась в размере.

— Я тоже не астроном, — сказал он, — но мне тоже ясно, что луна здесь передвигается необычайно быстро!

— Совершенно верно, — ответила она. — К тому же, она очень быстро вращается и вокруг собственной оси, причем, в отличие от старой доброй Луны, показывает не только переднюю, но и заднюю свою часть.

— То есть не стесняется, — покивал Джаз. Она фыркнула.

— В некоторых отношениях ты напоминаешь мне другого англичанина, с которым я когда-то была знакома, — заявила она. — Он тоже внешне выглядел наивным, но в действительности наивности в нем не было ни капли.

— Да? — Джаз с интересом взглянул на нее. — И кто же был этим счастливчиком?

— Ну, счастливчиком его было трудно назвать, — сказала она, слегка покачав головой. Джаз, разглядев в последних лучах заходящей луны ее профиль, решил, что он ему нравится. Очень.

— Так кем же он был? — вновь спросил Джаз.

— Он был работником, — а может быть, даже и главой, — британского отдела экстрасенсорики. — А звали его Гарри Киф. У него был очень своеобразный дар. У меня тоже есть особый дар, но это... совсем другое дело. Я даже не знаю, можно ли называть это экстрасенсорикой...

Джаз припомнил то, что рассказывал про нее майор. Он лично считал все разговоры про экстрасенсов чепухой, но решил не демонстрировать ей свой скептицизм.

— Ну да, понятно, — сказал он. — Ты ведь телепатка, читаешь чужие мысли, верно? А в чем же заключался талант этого Кифа?

— Он был некроскопом, — ответила она неожиданно холодным тоном.

— Кем?

— Он умел общаться с умершими людьми! — сказала она и вдруг с сердитым выражением лица отстранилась от Джаза.

Он взглянул на ее надутое лицо и на огромного волка, стоявшего между ними и переводящего желтые глаза с одного собеседника на другого.

— Я сказал что-нибудь обидное?

— Ты подумал обидное! — бросила она. — Ты подумал: “Ну и набита же у нее башка...”.

— Боже! — воскликнул Джаз. Дело в том, что именно так он сформулировал в уме оценку услышанного.

— Послушай, — сказала она. — Ты знаешь, сколько лет я была вынуждена скрывать свои телепатические способности? Зная, что я сильнее любого из их специалистов и не желая работать на этих людей? Не осмеливаясь работать на них, поскольку я знала, что, решившись на это, я рано или поздно вновь столкнусь с Гарри Кифом? Я столько страдала за свои телепатические способности. Джаз. И вот теперь... когда это уже не имеет никакого значения... когда я признаюсь в том, что это правда...

— Продемонстрируй! — прервал он ее монолог. — Ладно, я понимаю, что мы ни до чего не договоримся, если не будем верить друг другу. Но мы ни до чего не договоримся и в случае, если будем лгать друг другу и о чем-то умалчивать. Если ты утверждаешь, что способна на это... ладно, я, конечно, знаю, что есть множество людей, искренне убежденных в том, что ты действительно обладаешь этими способностями. Но разве нет никакого способа проверить это? Ты же понимаешь, Зек, несложно угадать, что я подумал о твоем высказывании. Не только про твою телепатию, но и про этого парня — Кифа — про то, что он, по твоим словам, умеет делать! Только не говори мне, что никогда раньше не сталкивалась со скептицизмом, когда шла речь о даре, который большинство людей считает сверхъестественным!

— Ты меня искушаешь? — в ее глазах мелькнули огоньки. — Насмехаешься надомной? Подтруниваешь? Изыди, Сатана!

— Ax, значит, твой дар от Бога? — Джаз не сумел на этот раз скрыть иронию. — Что же, если ты такая одаренная, почему ты не знала, кто именно идет по ущелью? Если телепатия и вся эта экстрасенсорика действительно существуют, почему майор не знал, что я припрятал этот ржавый магазин к автомату и получил таким образом возможность утянуть с собой эту сволочь Вотского?

Вольф тихо заскулил и опустил уши.

— Ты его раздражаешь, — сказала Зек. — И раздражаешь меня. Кроме того, ты не понял главного. Ах, какой он гордый! Я говорю: “Я телепат, а ты говоришь: “Докажи!”. А потом потребуешь, чтобы я доказала, что я — женщина!

Джаз печально покивал.

— Ты ведь считаешь себя чертовски сильной, верно? Не знаю уж, к какого сорта мужчинам ты привыкла, но я...

— Ладно! — бросила она. — Смотри...

Она мимолетом взглянула на Вольфа, затем развернулась и, гордо подняв голову, пошла в направлении солнца. Прошла она около ста ярдов, а Джаз и Вольф стояли и глядели ей вслед. Потом она остановилась.

— Теперь я собираюсь кое-что сказать! — крикнула она. — И посмотришь, что после этого произойдет.

Джаз, нахмурившись, подумал: “Что она выдумала...”, но в этот момент Вольф показал, что именно выдумала она. Огромный зверь подошел к Джазу вплотную, осторожно взял огромными клыками обшлаг рукава комбинезона и потащил его в сторону девушки. Джаз старался не отставать, но чем быстрее двигался он, тем больше ускорял шаг Вольф, так что в конце концов последний десяток ярдов он бежал в полную силу. Лишь когда они поравнялись с девушкой, волк отпустил рукав комбинезона.

— Ну что? — спросила она, когда Джаз, спотыкаясь и чуть не упав, остановился.

Он потер щеку в том месте, где отсутствовали два зуба, потом почесал нос.

— Ну... — начален, — я...

— Ты считаешь меня дрессировщицей, — оборвала его она. — Но если ты произнесешь это вслух... тогда — все.

Тогда мы расстаемся. Пока мне удавалось выжить без тебя, и я попробую продолжать в том же духе. — Вольф подобрался и встал рядом с ней.

— Двое против одного, — улыбнулся Джаз. — А я всегда был сторонником демократических процедур... Ладно, мне не остается ничего иного, как поверить тебе. Ты — телепат.

Они продолжали идти, но теперь держались друг от друга в некотором отдалении.

— Так почему все-таки ты не знала заранее, что это именно я поднимаюсь по ущелью? Почему ты приняла меня поначалу за Вотского?

— Ты видел этот замок по пути?

— Да.

— Вот поэтому.

Джаз оглянулся. Прильнувший к утесу замок находился в нескольких милях позади.

— Но он пустой, заброшенный.

— Может быть. А может быть, и нет. Я нужна Вамфири — очень нужна. Их никак не назовешь глупыми. Они знают, что я появилась здесь, выйдя из Врат, и предположили, что рано или поздно я сделаю попытку выбраться тем же путем. Я, по крайней мере, полагаю, что у них достаточный для этого интеллект. Им было несложно во время последней ночи — во время любой из ночей — незаметно разместить там какое-нибудь существо. Там множество помещений и укромных уголков, куда никогда не заглядывает солнце.

Джаз покачал головой и предупреждающе поднял руку.

— Даже если бы я понял все, о чем ты сейчас говорила, все равно непонятно, каким образом все это могло быть связано со мной.

— В этом мире, — ответила она, — нужно с осторожностью пользоваться своими экстрасенсорными способностями. Они есть и у Вамфири, а в меньшей степени и у большинства здешних животных. Только настоящие люди лишены их.

—  — Ты хочешь сказать, что, если Вамфири оставили там в замке какое-то существо, оно могло бы подслушать твои мысли? — и вновь у Джаза проснулось недоверие.

— Да, оно могло бы подслушать мои прямые мысли, — кивнула она.

— Но это же просто... — и Джаз прикусил язык, чтобы снова не обидеть ее.

— И Вольф тоже может их подслушать, — просто сказала она.

— И мои? — фыркнул Джаз. — То есть, если я не способен на это, значит, я кто-то вроде дебила?

— Нет, — помотала она головой, — вовсе не дебил, а самый обыкновенный нормальный человек. Ты не экстрасенс. Знаешь, по пути туда я подслушивала твои мысли — отдаленные, странные и несколько путаные. Но я не решалась сконцентрироваться на них и идентифицировать тебя, поскольку кто-то другой мог при этом опознать меня! Теперь, при солнечном свете, напряжение снялось, но чем ближе к Темной стороне, тем осторожнее мне приходится вести себя. А поскольку я не была уверена в том, что ты — не Вотский, я проверила тебя. Ты считаешь, что он убил бы меня. Возможно. А возможно, и нет. Ведь для этого ему пришлось бы убить и Вольфа, а это не так-то просто. А если бы он все-таки убил меня, он остался бы в полном одиночестве. Я должна была рискнуть...

На этот раз Джаз принял ее объяснения. С чего-то нужно было начинать, и лучше всего, видимо, как раз с этого.

— Слушай, — спросил он, — хотя мне хочется думать, что я все схватываю с лету, тебе придется все-таки разъяснить многое из того, что ты только что рассказала мне. Но прежде всего скажи мне вот что: теперь я должен скрывать свои мысли?

— Здесь? На Светлой стороне? Нет. На Темной стороне тебе пришлось бы постоянно следить за собой, но мы, к счастью, там никогда не окажемся.

— Хорошо, — кивнул Джаз. — Теперь давай решим текущие вопросы. Где эта пещера, о которой ты рассказывала? Мне кажется, нам пора немного отдохнуть. А кроме того, мне нужно поподробнее заняться твоими ногами. К тому же, судя по твоему виду, тебе неплохо было бы съесть что-нибудь существенное.

Она улыбнулась ему — впервые за время их знакомства. Джазу захотелось вдруг увидеть ее при старом добром земном освещении.

— Знаешь, что я тебе скажу, — доверительно сообщила она. — Я давным-давно приучила себя не подслушивать чужие мысли. Они, уверяю тебя, могут быть и приятными, но когда они неприятны, то уж по-настоящему неприятны. Иногда мы думаем о таком, что никогда не осмелились бы выразить словами. Я — тоже. Среди экстрасенсов существует общепринятое правило: уважать приватность размышлений других людей. Но я уже давно пребываю в одиночестве — я имею в виду мысли другого, такого же как я человека. Так что, пока я слушала твои слова, я услышала и еще кое-что. Когда я попривыкну к тебе, я научусь не слышать твои мысли. Я и сейчас стараюсь, но." не могу не прослушивать тебя.

Джаз нахмурился.

— Ну, и что такое я думал? — спросил он. — Я всего-навсего сказал, что нам следует хорошенько отдохнуть.

— Да, но думал ты, что отдохнуть следует мне. Мне, Зек Фонер. Это очень мило с твоей стороны, и если бы я действительно нуждалась в отдыхе, я с благодарностью приняла бы твое предложение. Но ты и сам проделал немалый путь, да и в любом случае я предпочла бы побыстрее отдалиться от этого ущелья. Еще примерно четыре мили, и будет достаточно. Как ты можешь убедиться, солнце уже почти коснулось восточной стены. Процесс этот медленный, но не пройдет и часу, как половина ущелья погрузится во тьму. На Светлой стороне день будет длиться еще... часов двадцать пять, и столько же времени займет вечер. После этого... К этому времени нужно надежно спрятаться, — и она боязливо передернула плечами.

Джаз ничего не знал о телепатии, но очень неплохо разбирался в людях.

— Ты чертовски храбрая женщина, — сказал он, и тут же удивился самому себе, поскольку комплименты он делать не умел и потому обычно их не делал. Но он сказал то, что думал. Она поступила так же, но не согласилась с ним.

— Это не так — серьезно сказала она. — Возможно, мне пришлось вести себя, как храброй женщине, но сейчас я ужасно трушу. Вскоре ты поймешь причину этого.

— Но для начала, — сказал Джаз, — ты бы лучше ознакомила меня с более непосредственными угрозами, если таковые существуют. Ты что-то говорила о местных обитателях, о Странниках, которые охотятся за тобой. И что-то про то, что Вамфири страшно желают заполучить тебя. В чем там дело?

— Странники! — ахнула она, но это не было началом ответа на его вопрос. Она застыла на месте, беспокойно оглядываясь вокруг, и в особенности приглядываясь к тени, отбрасываемой западными утесами. Рука, которой она вытерла пот со лба, явно дрожала. У Вольфа шерсть на загривке встала дыбом; он прижал, оттянув назад, уши и издал низкий, горловой рык.

Джаз снял с предохранителя свой автомат. Патрон был уже в стволе. Он проверил, насколько надежно держится магазин, и шепнул:

— Зек?

— Арлек! — прошептала она и добавила:

— Вот что случается, когда я начинаю подавлять ради тебя свои телепатические способности! Джаз, я...

Но докончить фразу ей не удалось, потому что в этот момент все и началось!

Глава 11

Замки. Странники. Проект

За час с лишним до этого произошло следующее. Внимательно следя за тем, чтобы не столкнуться с летучими мышами, Карл Вотский вел свой мотоцикл по усыпанной камнями равнине к возвышающимся над ней фантастическим скалам, стоящим на востоке, как часовые. Первоначально его инстинктивно потянуло к проходу в ущелье и к блеклому диску солнца, которое виднелось над седловиной каньона. Однако когда он уже проделал половину пути к началу ущелья, солнце скрылось, и от него остались лишь розовые полоски на фоне необычайно темного неба.

Горная цепь, простираясь с востока на запад, сколько видел глаз, выглядела теперь лишь чередой темных силуэтов, верхушки и грани которых были подсвечены золотом там, где на них падал свет луны; само небо над горами было темно-синего цвета с легким оттенком желтизны. Поскольку в этом мире явно наступала ночь, Вотский предпочел езду по открытой местности, освещенной луной, путешествию п6 чернильно-черному проходу. Он никак не мог знать, что по ту сторону перевала день продлится еще примерно в течение двух земных суток.

Именно поэтому он развернулся. Ярко сверкая фарой, мотоцикл понесся к скалам. По мере того, как его глаза привыкали к лунному свету, а под слегка вихляющими после аварии колесами накручивались мили, Вотский начал замечать загадочные, словно парящие в воздухе, образования в девяти-десяти милях к востоку, замечать с чем-то большим, чем обычное любопытство. Не виднелись ли там башни с огнями на их верхушках? Если это так и если там были люди, то что это могли быть за люди? Некоторое время он размышлял над этим, а потом на его пути появились летучие мыши. Но не те хрупкие создания, которые жили в земном мире!

Трое из них, примерно с метровым размахом крыльев, спикировали на него, заставив его резко свернуть. Их мембранообразные крылья с мягким шуршанием быстро трепетали в воздухе. Похоже, они принадлежали к тому же виду, что Контакт Четыре: вампир Desmodus. Вотский и понятия не имел, что именно привлекло их — возможно, это был рев мотора мотоцикла, громкий и странно звучащий в этом совершенно тихом пространстве. Но когда одна из летучих мышей пересекла луч света фары...

Полет существа немедленно стал неуверенным, даже хаотичным. Замерев на мгновение в воздухе, оно издало пронзительный высокий писк, ударивший Вотского по ушам, на который тут же откликнулись встревоженными криками оба собрата существа. Теперь русскому пришло в голову, каким образом можно попытаться избавиться от них. Возможно, они были безвредными, всего-навсего любопытными существами; вампиры они или нет, но вряд ли они собирались атаковать человека активного и быстро передвигающегося. Однако он никак не мог отвлекаться на посторонние вещи, ведя машину по этой неровной поверхности. По сухой пыльной почве равнины тут и там валялись булыжники, были видны валуны, а кое-где трещины. Ему было необходимо полностью сконцентрироваться на управлении мотоциклом, не отвлекаясь на это трио резвящихся летучих мышей.

Поэтому он остановил машину, достал из упаковки мощный электрический фонарик и дождался момента, когда летучие мыши вновь приблизились к нему. Та, которую он уже успел “ослепить”, держалась подальше, наблюдая за происходящим с высоты. Однако вскоре две другие приблизились. Покружив над ним, они стали пикировать сверху, а Вотский направил на них фонарик и нажал на кнопку, залив их потоком ослепительного света. Вот это да! Парочка столкнулась в воздухе и, сцепившись, врезалась в землю. Оказавшись на земле, они расцепились и, хлопая крыльями, тревожно подпрыгивая, начали издавать пронзительные вибрирующие крики. Затем одна из них сумела взлететь, но другой повезло меньше.

Автомат Вотского почти перерезал пополам существо, забрызгав его кровью близлежащие камни. И когда замерло стрекочущее эхо выстрелов, два уцелевших существа исчезли. Тогда он несколько раз погудел мощной сиреной, чтобы прогнать их побыстрее...

Это произошло двадцать минут назад, и с тех пор его никто не беспокоил. Он замечал, что время от времени в высоте мелькают какие-то тени, но ни одна из них не приближалась так близко, чтобы ее можно было разглядеть. Он был доволен этим, потому что наверняка знал: он больше не должен тратить патроны на убийство летучих мышей! Так же, как этот англичанин Майкл Симмонс, он прекрасно знал, что в этом мире есть вещи похуже летучих мышей.

К этому времени прояснилось еще одно обстоятельство: он был прав — на верхушках уже не столь отдаленных парящих сооружений действительно горели огни. Ближайшее из них находилось милях в пяти, а дальше были разбросаны остальные, — по всей равнине, — так что те, которые находились подальше, едва угадывались даже в ярком свете луны. Основания этих сооружений были засыпаны щебнем, укреплены стенами и земляными валами. В ближайшем из них, изрезанном какими-то прожилками, огни попеременно вспыхивали и гасли; в темное небо из нескольких труб взвивался дым, прикрывая на время бледные звезды; меньшие строения выглядели попроще — используя естественный рельеф, кто-то лишь слегка доработал его. Однако эти огромные каменные здания, венчавшие массивные утесы, можно было в точности определить только одним словом: замки!

Кто их построил, когда и зачем, — все это еще предстояло выяснить, но Вотский был уверен в том, что это дело рук человека. Воинственных людей! Таких людей, с которыми этот русский умел иметь дело, как ему хотелось надеяться. Конечно, это сильные люди... И вновь его глаза обратились к ближайшей башне, к этому огромному странному строению, которое, как бы нахмурясь, подобно часовому, внимательно вглядывалось в окружающий пейзаж.

Через несколько секунд, вновь обратив все свое внимание на опасную дорогу, Вотский обнаружил, что придется воспользоваться тормозами. Низкая стена, сложенная из валунов, казалось, сама вырастала из этой каменистой почвы, простираясь далеко на равнину влево, а вправо — до самого подножья гор. Стена эта, должно быть, была пяти футов высотой, и чуть меньше была ее ширина у основания. Сооруженная, вне всяких сомнений, человеком, она была... чем-то вроде границы? Русский повернул машину к югу и, продвигаясь к подножью холмов, высматривал проход в ней. Однако впереди стена, как выяснилось, переходила в слегка наклонный эскарп из выровненного камня, на который, как знал Вотский, его машина не могла бы въехать. Да если бы и могла, он не стал бы этого делать. Разочарованный, он развернулся и остановился, задумчиво разглядывая окрестности.

С этого возвышенного наблюдательного пункта открывался гораздо лучший обзор. Сидя в седле мотоцикла, он осознал, что пытается оценить размеры этих могучих колоннообразных сооружений.

Ближайшее из них имело в основании сечение не менее двухсот метров, постепенно сужаясь примерно наполовину к полуторакилометровой высоте башенной кладки. Эта башня состояла — ну да, из каменной кладки! Естественная, как любое из образований аризонского Большого Каньона, скала поражала только своим размером и тем, что было надстроено на ней. Однако пока глаза его пробегали вдоль всей гигантской высоты комплекса, он заметил какую-то активность в районе темного зева огромной пещеры поблизости от верха утеса.

Он прищурил глаза, пытаясь получше рассмотреть происходящее. Так чем же было... вот это?

Вотский знал, где лежит бинокль — в спешке, когда ему мыслилось, мягко говоря, не совсем ясно, он сунул его на самое дно рюкзака. Все это, конечно, очень хорошо, но ему не хотелось тратить время на то, чтобы добывать бинокль оттуда. Но глядя на весь этот комплекс со множеством пристроек, как будто противоречащих законам тяготения, со сторожевой башней, а теперь еще с какой-то подозрительной активностью в...

Вдруг что-то вылетело из зева расположенной наверху пещеры! По спине Вотского поползли мурашки, а его мясистые губы приоткрылись, обнажив зубы, которые все еще побаливали от удара, нанесенного локтем Симмонса. Он глубоко вздохнул, напрягая взгляд, пытаясь различить, что же такое парит в высоте, подобно черному кипящему облаку, делая медленные круги вокруг огромного утеса и понемногу снижаясь.

А в следующий момент кровь отлила от его лица, потому что он понял, чем может быть Это, которое парило вверху — близнецом Контакта Один! Чужой дракон в небе чужого мира!

Вотского парализовал страх, однако ненадолго. Неподходящее было время для того, чтобы впадать в панику. Он выключил зажигание и, держась поближе к стене, по инерции съехал по плавно наклоняющейся территории от предгорья обратно на равнину. Там он высмотрел массивную груду камней и пристроил мотоцикл среди них. Луна, передвигавшаяся по небу, похоже, с необыкновенной быстротой, висела теперь почти прямо в зените, отчего скрыться в тени было трудно. Найдя небольшое затененное место, Вотский спешно начал распаковывать рюкзак, вставил в автомат полностью заряженный магазин и еще один сунул в карман комбинезона. Затем он изготовил к бою свой портативный огнемет и, хотя был неверующим, подумал: “О Боже! И это все, что у меня есть против этой Твари!”.

Между тем “Тварь” успел сделать вокруг утеса несколько кругов и теперь снизилась до высоты примерно в тысячу футов. Неожиданно она резко развернулась в направлении равнины и начала быстро расти в размерах, продвигаясь как бы нырками, — то есть меняя высоту, — прямо к тому месту, где прятался Вотский. И тогда он понял, что бесполезно притворяться перед собой, бесполезно надеяться, что полет этой штуковины лишь случайно совпал с его пребыванием здесь. Это... существо... точно знало, что он находится здесь, оно искало его!

Существо пролетело над ним, отбросив на равнину огромную тень, похожую на быстро перемещающуюся с места на место гигантскую кляксу. И теперь Вотский, взглянув вверх, смог оценить его размеры. Пусть с небольшим, но все же с облегчением, он заметил, что существо не столь велико и выглядит не так ужасно, как штуковина, которая наполовину разрушила Печорск. Футов пятидесяти в длину, с чуть большим размахом крыльев, по форме оно отдаленно напоминало большую земную манту — рыбу-дьявола — с длинным развевающимся хвостом, позволявшим поддерживать равновесие. Однако в отличие от манты, существо, по всей его нижней поверхности, было усеяно гигантскими немигающими глазами, глядящими одновременно во всех направлениях!

Затем существо сделало левый разворот и начало возвращаться, одновременно снижаясь, и, наконец, село на подушку из собственных мясистых крыльев, подняв при этом облако пыли, на некоторое время скрывшее его. Существо приземлилось не более чем в тридцати-сорока метрах от Вотского. Когда пыль улеглась, Вотский увидел, как оно ворочается, вращая тем, что можно было, пожалуй, назвать головой, туда-сюда, в манере, которую следовало определить либо как независимую, либо как бесцельную.

Да, оно было независимым... и... теперь незагруженным! Только сейчас русский увидел упряжь этого существа и пустое седло из искусно украшенной кожи, укрепленное на его спине. Теперь он увидел человека, стоявшего на земле возле существа и глядевшего в направлении его укрытия. Он разглядел его в достаточной степени, чтобы понять, что это не человек — вернее, не совсем человек. Скажем, точно такой же “человек”, как тот, которого сожгли на дорожке в Печорской пещере: воин, восклицавший “Вамфири".

Он пристально смотрел, казалось, прямо на Вотского, а затем начал медленно разворачиваться. Перед тем, как он повернулся, Вотский успел заметить его красные глаза, горевшие на лице, словно огонь. Но больше, чем лицом Вамфири, русский был обеспокоен боевой рукавицей, надетой на его правую руку. Он знал, каким сокрушительным действием может обладать это оружие.

Вотский сидел в тени тихо, как мышка. Он не двигался, не дышал и не моргал глазами. Воин завершил оборот, затем поднял взгляд вверх и некоторое время смотрел на замок на вершине утеса. Он расставил ноги пошире, уперся ладонями в бедра и склонил голову на сторону. А потом издал высокий пронзительный свист, который заставлял вибрировать барабанные перепонки сильнее, чем обычный звук. Откуда-то с неба свалилась пара уже знакомых силуэтов; они сделали вокруг него круг, а затем направились прямо туда, где Вотский сидел, скорчившись, в тени валунов. Это было настолько неожиданно, что русский был захвачен врасплох.

Одна из летучих мышей чуть не задела Вотского вибрирующим крылом, так что ему пришлось нырнуть в сторону, чтобы уклониться. Короткий ствол автомата звякнул о камень, и он понял, что скрываться уже бесполезно. Воин вновь взглянул на него, свистом отозвал летучих мышей и медленно двинулся вперед... Теперь в его движениях уже не было никакой неуверенности. Он точно знал, где прячется его добыча. Его красные глаза горели огнем, и он усмехался странной, сардонической улыбкой; прядь волос, свисавшую до сих "пор набок, он отбросил назад; он шел гордо, высоко подняв голову и широко расправив плечи.

Вотский позволил ему подойти на двадцать шагов, а затем вышел из укрытия на освещенную желтым светом полумесяца каменистую равнину. Он прицелился и выкрикнул:

— Стоять! Стой на месте, мой друг, или сейчас тебе настанет конец! — однако голос его дрожал, и воин, похоже, понимал это. Он даже не изменил походку, продолжая идти прямо вперед.

Вотскому не хотелось убивать его. Ему хотелось попытаться научиться жить здесь, а не умереть в какой-нибудь вендетте из-за убийства этого горячего храбреца. Русский предпочел бы договориться, вместо того чтобы воевать против всего окружающего мира. Он перевел автомат на одиночный огонь и сделал один выстрел над самой головой наступавшего воина. Пуля прошла так близко от головы, что пучок волос взметнулся вверх. Воин остановился, посмотрел наверх и понюхал воздух, а Вотский крикнул ему:

— Слушай, давай поговорим, — он поднял свою левую руку, протянув открытую ладонь в сторону воина и опустив автомат вниз, к земле. Это был лучший способ, который он мог придумать для того, чтобы продемонстрировать свои мирные намерения. Одновременно, однако, большим пальцем правой руки он перевел оружие на автоматический огонь. В следующий раз, когда он нажмет спусковой крючок, он нажмет его не впустую.

Воин поднял руку и потрогал свой пучок волос. Потом он вновь отпустил его и подозрительно понюхал пальцы плоским носом с оттопыренными ноздрями, сильно смахивающими на свиное рыло. Затем его глаза расширились и стали круглыми, как монеты цвета крови. Он прорычал фразу, которую Вотский то ли понял, то ли угадал ее содержание по тону: “Что? Ты осмеливаешься угрожать мне?”. Потом воин поднял правую ладонь к правому плечу, как бы отдавая салют. Его боевая рукавица была пока закрыта, но, отсалютовав, он распахнул ее, продемонстрировав полный набор лезвий, стилетов и крючков.

Он слегка согнул ноги, пригнулся вперед, приняв боевую стойку и приготовившись броситься на Вотского. Русский, однако, не стал дожидаться этого. С дистанции всего в шесть или семь шагов он вряд ли мог промахнуться. Он нажал на спусковой крючок, дав очередь, которая рассекла туловище завоевателя струей смертоносного свинца... Во всяком случае, он ожидал этого эффекта.

Однако работнику КГБ здорово не повезло с его оружием. Совершенно нелепая случайность — патрон с дефектом! — и автомат, сделав три-четыре выстрела, заклинило. Вотский намеревался рассечь тело воина очередью крест-накрест — вначале справа-налево и снизу-вверх, а потом наоборот. Вообще должно было хватить обычной, очереди из автомата, состоящей, как правило, из пятнадцати или двадцати пуль, половина которых попадет в цель.

Однако оружие сделало всего три-четыре выстрела, причем ни один из них не был точно прицельным.

Первая пуля скользнула по боку воина, вырвав кусок плоти так, будто по ней прошлась зазубренная пила; вторая попала примерно в то место, где ключица переходит в плечевой сустав; одна или две пули вообще пролетели мимо. Впрочем, и первые, два выстрела, подобно ударам молота, остановили бы любого воина Земли. Здесь, однако, была не Земля, а целью — не обычный человек.

Отброшенный назад и опрокинутый силой удара в плечо, он распластался в пыли, но уже в следующий момент сел и, еще не вполне придя в себя, стал озираться. Вотский, громко выругавшись, выдернул магазин из автомата, оттянул затвор и взглянул в боевую камеру. Патрон, с пробитым капсюлем, но не сработавший, оставался в стволе. Он встряхнул автомат, пытаясь высвободить заклинившийся дефектный патрон; бесполезно — его нужно было теперь осторожно выуживать оттуда. А к этому времени воин уже вновь стоял на ногах.

Вотский сунул автомат за пояс, чтобы он ему не мешал, и отстегнул ствол огнемета. Включив зажигание, он снял оружие с предохранителя. Когда раненый воин вновь пошел на него. Вотский сделал последнюю попытку к примирению, приняв ту же самую позу, что в первый раз, то есть показав нападавшему свою открытую ладонь. Возможно, тот воспринял данный жест как оскорбление; во всяком случае, в ответ на это движение Вотского раздался лишь разъяренный рык. Затем, несмотря на простреленное правое плечо, воин поднял руку с боевой рукавицей, распустил веером все ее ужасные инструменты и продемонстрировал их своему противнику.

— Если хватит — значит, хватит! — пробормотал русский. Он дал противнику пройти еще три-четыре шага, приподнял ствол огнемета и нажал на спуск. Небольшой голубой запальный огонек на кончике ствола превратился в белое копье из ревущего пламени, вылетевшего и мгновенно лизнувшего весь левый бок воина. Обожженный, тот завопил от боли и страха, отпрянул назад, а затем упал и начал кататься в пыли и грязи, пытаясь погасить наконец пламя. Дымясь, он кое-как встал на ноги и неверным шагом направился к своему “скакуну”. Но Вотский решил, что, начав дело, следует довести его до конца.

Он последовал за дымящимся воином, снова приподнял ствол огнемета... и застыл от неожиданности!

Воин Вамфири бросал своему животному резкие жесткие приказы, которые оно слушало и которым повиновалось. Масса его серого тела завибрировала, а крылья распростерлись, как гигантские паруса. Существо начало размахивать ими, распрямляя для того, чтобы взлететь. Выбросив то, что показалось Вотскому кучей розовых червей, развернувшихся, как пружины, и слегка подбросивших существо вверх, оно распласталось в воздухе, словно гигантское полотно липкой грязной ткани. Его “черви-бустеры” вновь втянулись в тело, и оно начало парить в воздухе, покачиваясь из стороны в сторону и маневрируя с помощью хвоста. Когда тело его перестало быть таким плоским, каким было вначале, а крылья начали ритмично бить воздух, на нижней поверхности вновь сформировались глаза, вращавшиеся и глядевшие в разных направлениях. Затем они отыскали цель, и все одновременно уставились на русского.

Вотский отступил назад. Существо летело прямо на него; Вотского уже накрыла его тень — рыбообразной формы, черная, как чернила. На его нижней резиноподобной поверхности раскрылась гигантская пасть с рядами шипов. Вотский споткнулся и упал. Существо нависло над ним, издавая при этом невыносимую вонь, отделился какой-то кусок плоти, испещренной крючками, схватил Вотского за одежду, и вокруг него захлопнулась холодная влажная тьма.

Палец его продолжал лежать на спусковом крючке огнемета, но нажать на него он не решался. Сделав это здесь, находясь внутри существа, он в первую очередь сжег бы сам себя! Здесь был воздух, которым вполне можно было дышать, пусть вонючий и застойный. Все ощущения в целом были происходящим наяву клаустрофобическим кошмаром, который продолжался и продолжался.

Находящиеся во внутренней полости существа газы подействовали на него, как наркотик. Вряд ли сознавая, что с ним происходит, Вотский потерял сознание...

* * *

Для Джаза Симмонса “все началось” означало примерно пять секунд, в течение которых он должен был принять решение; то есть это заняло бы пять секунд, если бы рядом с ним не находилась Зек Фонер, которая могла помочь советом. Сам он принял решение в течение двух секунд, и когда от большой тени утеса начали отделяться несколько маленьких теней, уже готов был действовать, и тогда она предупредила его:

— Джаз, не стреляй!

— Что? — он не верил своим ушам. Эти тени были группой мужчин, которые собирались окружить их. — Не стрелять? Ты знаешь этих людей?

— Я знаю, что они не сделают нам ничего плохого, — выдохнула она, — что мы для них представляем большую ценность живыми, чем мертвыми... И что если ты сделаешь хотя бы один выстрел, то уже не услышишь даже его эха! В данный момент на тебя направлено по меньшей мере полдюжины стрел и копий. Я думаю, что и на меня.

Джаз опустил автомат, но медленно, неохотно.

— Вот это называется “доверять своим друзьям”, — невесело пробормотал он, а потом стал разглядывать толпу пригнувшихся мужчин, крадучись окружающих их. Наконец один из них выпрямился и, вздернув голову, обратился к Зек. Он говорил жестко, гортанно, на каком-то диалекте или языке, который Джаз — он почему-то был уверен в этом — должен был понимать. И когда Зек ответила мужчине на том же языке, он действительно опознал его. Во всяком случае, опознал — не более того. Это был очень упрощенный и каким-то образом деформированный румынский язык!

— Хо! Арлек Нунеску! — сказала она и продолжила:

— Пусть обрушатся горы, и пусть солнце расплавит замки Вамфири. Но что происходит?! Неужели ты преследуешь и угнетаешь братьев своих Странников?

Теперь, когда Джаз опознал язык, ему легче было сосредоточиться на понимании содержания разговора. Его знание группы романских языков было поверхностным, но это никак нельзя было назвать полным отсутствием знания. Кое-чему он научился у отца, чуть меньше узнал в процессе учебы, а остальное угадывал инстинктивно. Вообще, у него всегда был нюх на языки. Этот мужчина — Арлек — да и все остальные, окружившие их, и те, которые только сейчас начали показываться из укрытия, были цыганами. Таким, во всяком случае, было первое впечатление Джаза — толпа цыган. Это лежало на них, как печать, такая же несмываемая, какой она была в мире, оставшемся позади, по ту сторону Врат. Темноволосые, подвижные, стройные и смуглые. Они ходили с длинными немытыми волосами, но их бедная, просторная, обвисавшая одежда, тем не менее, была выдержана в одном стиле и выглядела по-своему щеголевато. Единственной фальшивой ноткой в этом типично цыганском образе было то, что у нескольких из них были арбалеты, а остальные были вооружены заостренными деревянными пиками. Если не считать этого, то Джаз видел подобных людей во всех странах мира — старого мира, во всяком случае.

Цыгане: лудильщики, странствующие точильщики, музыканты и... гадальщики?

— Воистину, пусть обрушатся горы, — Арлек ответил на ее приветствие, говоря более медленно, задумчиво. — Ты знаешь, как правильно говорить, Зекинта, потому что ты воруешь слова из голов Странников! Но мы говорим “Пусть обрушатся горы” с тех пор, как существуют люди, а существуют они очень давно, но горы так и стоят до сих пор, а пока стоят горы, останутся и Вамфири в своих замках. И потому всю жизнь мы обречены странствовать, поскольку остаться на одном месте, значит — умереть. Я прочитал будущее, Зекинта, и если мы дадим тебе убежище, то ты навлечешь беду на Лардиса и его племя. Но если мы отдадим тебя в руки Вамфири...

— Ха! — бросила она презрительно. — Ты очень храбрый, пока Лардис Лидешци находится на западе в поисках нового лагеря, где вас не смогут найти Вамфири, а вот как ты объяснишь это ему, когда он вернется? Как ты будешь рассказывать ему о том, что сговаривался с врагом, чтобы выдать меня? Что ты собираешься отдать женщину на радость своим главным врагам, сделав их еще сильнее? Так поступают трусы, Арлек!

Арлек глубоко вздохнул. Он подобрался, сделал шаг вперед и замахнулся, словно собираясь ударить ее. От прилившей крови лицо его сделалось еще темнее. Джаз опустил мушку автомата, пока она не коснулась плеча Арлека, так что дуло было направлено прямо в его левое ухо.

— Не надо, — сказал Джаз на их языке. — Судя по тому, что я вижу и слышу, на тебя стоит наплевать, Арлек, но если ты заставишь меня убить тебя, то мне придется тоже погибнуть. — Он надеялся, что использованные им слова сложились в осмысленную фразу.

Очевидно, это ему удалось. Арлек отступил назад и криком подозвал к себе двух мужчин. Они приблизились к Джазу, а он продемонстрировал им свои зубы, оскаленные в холодной усмешке, а также свой автомат.

— Пусть они заберут его, — сказала Зек.

— Всю жизнь мечтал об этом, — ответил он уголком рта.

— Ты же понимаешь, что я имею в виду, — сказала она, — пожалуйста, отдай им автомат!

— Похоже, твоя телепатия дает тебе возможность безнаказанно находиться обнаженной во львиной пасти? — спросил он.

Один из цыган схватился за ствол автомата, ладонь другого сомкнулась на запястье Джаза. Глаза у них были глубоко посаженными, темными, настороженными. Джаз ясно видел, что на него наведены арбалеты, но, тем не менее, спросил:

— Ну, Зек, теперь твой ход?

— Вернуться на Темную сторону мы не можем, — быстро начала объяснять она, — а эти Странники охраняют путь на Светлую сторону. Даже если мы выберемся из этой заварушки и убежим от них, — они наверняка вновь отыщут нас. Так что отдай им оружие. По крайней мере, на ближайшее время мы находимся в безопасности.

— Это противоречит моему здравому смыслу, — пробурчал он. — Но в общем-то, судя по всему, ничего другого не остается. — Он отщелкнул от автомата магазин, бросил его в карман и вручил ближайшему цыгану оружие.

Арлек хитро усмехнулся.

— И это тоже, — указал он на карман Джаза. — И остальные твои... принадлежности.

Слушая разговорный язык и пользуясь им, всегда быстро прогрессируешь в нем. Способности Джаза к языкам помогли ему подобрать несколько нужных слов.

— Ты просишь слишком многого. Странник, — сказал он. — Я свободный человек, подобно тебе. Даже более свободный, потому что я не зарабатываю себе на жизнь сделками с Вамфири.

Арлек несколько опешил. Он спросил Зек:

— Он что, тоже умеет читать мысли в человеческих головах?

— Я прислушиваюсь только к своим собственным мыслям, — первым ответил Джаз, — и говорю своими собственными словами. Не нужно разговаривать обо мне, ты поговори со мной.

Арлек пристально взглянул на него.

— Очень хорошо, — заметил он. — Дай нам свое оружие и свои разные... вещи. Мы заберем их для того, чтобы ты не смог их использовать против нас. Ты здесь чужак из мира Зекинты — это ясно по твоей одежде и твоему оружию, так что почему мы должны доверять тебе?

— А почему кто-нибудь должен доверять тебе!? — вмешалась Зек, в то время как люди Арлека начали забирать снаряжение Джаза. — Ты предаешь своего собственного вождя в то время, когда он ушел искать для своих людей безопасные места!

Нужно отдать им должное, некоторые Странники смущенно переминались с ноги на ногу и выглядели пристыженными, тем не менее, Арлек повернулся к Зек и рявкнул:

— Предательство? Это ты мне говоришь о предательстве? Как только ты увидела спину Лардиса, так сразу же убежала! Куда ты бежала, Зекинта? В свой родной мир? Хотя ты сама говорила, что пути туда нет. Найти себе какого-нибудь покровителя — может быть, этого мужчину? Или же отдать себя Вамфири для того, чтобы обладать властью в этом мире? О да, я отдам тебя им, но только в обмен на безопасность Странников, а не ради собственной славы!

— Славы! — фыркнула Зек. — Скорее уж — бесчестия!

— Слушай, ты... — он не успел договорить. Джаз к этому времени уже был лишен своего оружия, снаряжения, но не чести. Как ни странно, теперь, когда из всего снаряжения на нем остался только боевой комбинезон, он чувствовал себя в большей безопасности. Он знал, что теперь его не убьют в страхе перед тем, что он может натворить с помощью своего страшного оружия. По крайней мере, теперь он мог поговорить с ними как мужчина с мужчинами. Хотя он не смог понять все слова Арлека и многое из того, что ему удалось понять, походило на правду, ему, тем не менее, не понравился тон голоса Арлека, обращавшегося с Зек. Он схватил цыгана за плечо и развернул его к себе лицом.

— Я вижу, ты хорошо умеешь кричать на женщин, — сказал он.

Арлек взглянул на руку Джаза, захватившую обшлаг его куртки, и вытаращил глаза.

— Тебе еще придется многому научиться, “свободный человек”, — прошипел он и ударил Джаза в лицо крепко сжатым кулаком.

Его реакцию никак нельзя было назвать молниеносной — Джаз легко уклонился от удара. Ему вообще казалось, что он вступает в драку с неуклюжим и неумелым мальчишкой. Ни один человек в мире Арлека не слышал о дзюдо, карате, о приемах рукопашного боя. Джаз нанес ему два почти одновременных удара, опрокинув на землю. И тут же, в свою очередь, сам очутился на земле: один из цыган, который стоял сбоку, ударил в висок прикладом его же собственного автомата.

Теряя сознание, он услышал, как Зек кричит:

— Не убивайте его! Вообще не вздумайте ему навредить! Может быть, он является единственным ответом на все ваши трудности, единственным человеком, который может принести вам мир!

Потом на долю секунды он ощутил на своем горящем липе ее прохладные тонкие пальцы, а потом...

...Потом была лишь холодная, наползающая на него тьма...

* * *

Андрей Роборов и Николай Рублев были младшими офицерами КГБ. Их обоих придали Чингизу Хуву для курирования Печорского Проекта, который был известен как место, куда ссылали в наказание. В данном случае это было наказанием за излишнее рвение, проявленное в работе: западные журналисты сумели сфотографировать их за избиением пары москвичей, которые занимались незаконной торговлей с рук. “Преступниками” в данном случае были престарелые муж и жена, торговавшие овощами с собственного огорода в пригороде. Короче говоря, Роборов и Рублев были попросту хулиганами. Но на этот раз они оказались хулиганами, у которых произошли серьезные неприятности.

Майор послал их “побеседовать” с Казимиром Киреску. Это была их последняя возможность допросить старика до того, как он будет подвергнут курсу допросов под наркотиками. Хорошо было бы убедить его добровольно выдать нужную информацию о связях с Западом и Румынией, поскольку наркотики вредно действуют на сердце. Чем старше человек, тем сильнее их вредное воздействие. Майор хотел получить информацию до того, как Киреску умрет, потому что потом было бы слишком поздно. Этот факт казался самоочевидным, но для работников советского отдела экстрасенсорики вещи редко были столь очевидны, как казалось на первый взгляд. В старое доброе время, когда кто-то умирал, не выдав имеющуюся информацию, они могли обратиться к помощи некроманта Бориса Драгошани, однако Драгошани уже не было в живых. Так уж случилось, что теперь не было в живых и Казимира Киреску.

Приближаясь к камере старика для того, чтобы понаблюдать за тем, как его люди справляются с заданием, майор успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как оттуда выходит эта парочка. У обоих поверх обычной одежды были надеты пластиковые шапочки и накидки, — спецодежда профессиональных палачей. Шапочка Рублева была забрызгана кровью. Крови было слишком много. Когда он стал стягивать с дрожащих рук резиновые перчатки, оказалось, что они тоже в крови. Лицо его было смертельно бледным, и майор знал, что у подобных людей такая реакция появляется, когда они делают свою работу слишком хорошо или когда боятся последствий сделанной ими крупной ошибки.

Эти двое, заперев дверь, обернулись, и майор встретился с ними лицом к лицу. Когда он увидел состояние спецодежды Рублева и его дрожащие руки, его глаза угрожающе сощурились.

— Николай! — воскликнул он. — Николай!

— Товарищ майор, — пробормотал тот, и его жирная нижняя губа начала дрожать. — Я... Майор рукой отстранил его.

— Открой-ка дверь, — бросил он Роборову. — Вы уже послали за врачом?

Роборов отступил назад на шаг и покачал своей вытянутой огурцеобразной головой.

— Было уже слишком поздно, товарищ майор, — однако он повернулся и начал открывать дверь камеры.

Майор вошел в камеру, потом посмотрел на то, что там находилось, долгим тяжелым взглядом и вновь вышел. Глаза его горели от ярости. Он схватил парочку за лацканы пиджаков и начал трясти их.

— Болваны, болваны!.. — шипел он, задыхаясь от ярости. — Никакие вы не офицеры, а просто мясники!

Андрей Роборов был таким худым, что выглядел чуть ли не скелетом. Его лошадиное лицо всегда было бледным, но не до такой степени, каким оно было сейчас. В нем совершенно не было жира, который мог бы самортизировать тряску, поэтому он быстро-быстро раскачивался и так же быстро мигал своими большими, зелеными, лишенными всякого выражения глазами, безмолвно раскрывая и закрывая свой рот. Когда майор впервые увидел его, он подумал: “У этого человека рыбьи глаза — и возможно, такая же душа!”.

У Николая Рублева, наоборот, было явно много лишнего жирку. Лицо у него было розовым, с почти младенческими чертами, и даже мягкий выговор мог довести его до слез. В то же время у него были огромные, твердые, как железо, кулаки, и майор прекрасно знал, что слезы его обычно были слезами подавляемого гнева или ярости. Ярость его, когда он ей поддавался, выглядела весьма впечатляюще. Однако у него хватало соображения сдерживать ее перед офицером, старшим по званию, а тем более перед таким, как майор.

Наконец майор отпустил их, резко отвернулся и сжал кулаки. Не глядя на подчиненных, он бросил через плечо:

— Достаньте каталку. Отвезете его в морг... Нет! Отвезете его в свое жилое помещение. И проследите за тем, чтобы во время доставки он был все время прикрыт. Там он будет ждать устранения. Но в любом случае не допустите, чтобы кто-нибудь видел его... в таком виде! И уж в особенности Виктор Лучов! Вам все понятно?

— Так точно, товарищ майор! — с облегчением выдохнул Рублев. Похоже, худшее для них уже миновало. Однако майор еще не закончил.

— Потом вы оба составите и напечатаете обычные рапорта о смерти от несчастного случая и принесете их мне, да проследите за тем, чтобы они не расходились в существенных деталях.

— Так точно, товарищ майор, конечно, — ответили оба одновременно.

— Тогда шевелитесь! — крикнул майор.

Они вначале столкнулись друг с другом, а потом торопливо пошли по коридору. Майор дал им отойти на некоторое расстояние, а потом крикнул:

— Эй вы, оба!

Они остановились как вкопанные.

— Николай, бога ради, сними ты эту свою шапочку! — прошипел майор. — И не вздумайте даже близко подходить к этой девушке, дочери Киреску. Вы меня ясно поняли? Я лично сдеру шкуру с того из вас, кто решится хотя бы подумать о ней! А теперь — прочь!

Они исчезли почти мгновенно.

Майор все еще стоял там, дрожа от ярости, когда в коридоре со стороны, ведущей к лабораториям, появился спешащий Василий Агурский. Увидев майора, он устремился к нему.

— Мне сказали, что вы пошли проверять содержание заключенных, — сказал он. Майор кивнул.

— Да, проверял их. Чем я могу быть вам полезен?

— Мы только что беседовали с нашим директором Лучовым. Он разрешил мне выполнять обязанности в полном объеме. Я собираюсь пойти полюбоваться на свое существо — первый визит за целую неделю! Может быть, вы желали бы сопровождать меня, товарищ майор?

В данный момент Чингиз менее всего желал как раз этого. Однако взглянув на часы, он сказал:

— Да, это очень кстати, я как раз в ту сторону и направлялся.

— Все что угодно, только бы увести Агурского отсюда до того, как Говоров и Рублев вернутся со своей медицинской каталкой.

— Прекрасно! — Агурский расцвел. — Если мы пойдем вместе, я, пожалуй, попрошу вас помочь мне в одном вопросе. Дело это сугубо конфиденциальное, но у вас есть возможность сделать примечательный вклад, который поможет мне... нам... лучше понять это существо из-за Врат.

Майор незаметно покосился на странного маленького ученого, семенящего рядом. Что-то в нем такое появилось... Трудно было указать на что-нибудь конкретное пальцем, но с ним явно произошли какие-то изменения.

— Я могу сделать какой-то вклад в науку? — майор удивленно приподнял брови. — В связи с данным существом? Василий, — вы не возражаете, если я буду называть вас Василий? — я нахожусь здесь для того, чтобы защищать Проект от, так сказать, внешнего вмешательства. В качестве милиционера, контрразведчика, охотника за шпионами — во всех этих качествах я и без того делаю свой вклад в общее дело. Что же касается каких-либо иных аспектов работ Проекта, то я не контролирую его работников в их служебных делах и научных исследованиях и не знаю, во всяком случае официально, о научном содержании проводящихся здесь работ. Да, я контролирую подчиненных мне людей и защищаю специалистов, которые прибыли сюда из Москвы и Киева. Однако мне трудно понять, каким образом, кроме выполнения своих прямых обязанностей, я мог бы оказать вам помощь в вашей работе.

Агурского такой ответ не охладил; напротив, голос его стал внезапно уверенней:

— Видите ли, товарищ майор, мне бы хотелось провести определенный эксперимент. Естественно, все теоретические работы, проводимые с этим существом, это моя личная забота, но все же для практического исследования я нуждаюсь в том, что выходит за рамки повседневных условий.

И вновь майор взглянул на него — взглянул сверху вниз, потому что рядом с высоким Чингизом Агурский выглядел почти карликом. Его лысина, окруженная венчиком грязно-серых пушистых волос, делала Агурского очень похожим на гнома. Однако покрасневшие глаза, которые казались огромными за толстыми линзами очков, делали его с этой точки зрения менее комичным персонажем. Скорее уж его следовало сравнить с каким-то странным джинном из бутылки, который постарался принять человеческий облик.

Фальшивый! — вот какое слово майор подыскал наконец для того, чтобы описать изменения, которые произошли в Агурском. В этом маленьком человечке появилось что-то лживое, уклончивое.

Майор оставил свои размышления на эту тему и нетерпеливо вздохнул. Его никогда не привлекал этот неприглядный ученый, а теперь он нравился ему еще меньше.

— Василий, — сказал он, — разве в Проекте не работает заместитель по общим вопросам? Разве здесь нет начальника отдела снабжения? Ради того, чтобы лучше понять это существо, может потребоваться очень многое. Я уверен, что любые ваши рабочие запросы могут быть удовлетворены через обычные официальные каналы. Более того, я бы сказал, что в вопросах снабжения вы обладаете несомненным приоритетом. Для этого вам нужно всего лишь...

— Обычные официальные каналы... — кивая, прервал его Агурский, — вот именно, вот именно! Как раз в этом-то и состоит проблема, товарищ майор. Слишком уж официальные эти каналы...

Майор опешил.

— У вас какие-то неслужебные потребности? Вы хотите сказать — необычные? Так почему бы вам не обратиться к своему директору, к Лучову? Вы ведь сказали, что только что виделись с ним? Я полагаю, что Виктор Лучов может обеспечить вам практически...

— Нет! — Агурский схватил майора за локоть, заставив его остановиться. — В этом-то как раз и состоит моя проблема. Он ни за что не удовлетворит мою просьбу.

Майор пристально взглянул на Агурского. На его подбородке выступили капли пота; огромные, немигающие глаза за линзами уставились на Чингиза. И майор КГБ задумался:

"Какая-то просьба, которую Лучов наверняка не удовлетворит?”. Он заметил, что рука Агурского, держащая его за локоть, дрожит. Было очень легко прийти к какому-нибудь не правильному заключению. Майор резко отстранился от своего собеседника, отряхнул рукав пиджака и сухо сказал:

— Василий, мне казалось, что вас больше не тянет к бутылке. То есть отрыв от алкоголя оказался слишком резок для вас? И теперь, стало быть, ваши запасы кончились и вам необходимо пополнить их? — он насмешливо покивал головой. — Я полагаю, что солдаты из ухтинских казарм с легкостью выполнят ваш запрос. Или, может быть, вопрос и в самом деле требует особой срочности в разрешении?

— Майор, — сказал Агурский, выражение лица которого совершенно не изменилось, — менее всего я нуждаюсь как раз в алкоголе. В любом случае, полагаю, что вы просто пошутили, поскольку я совершенно ясно заявил, что дело связано с этим существом. Конкретнее говоря, это связано с глубинной природой существа. Так вот, я повторяю: Проект не может законным путем удовлетворить мой запрос и уж наверняка его не санкционирует Лучов. Вы же являетесь офицером КГБ. У вас есть контакты с местной милицией, и вы имеете возможность отдавать ей приказы. Вы имеете дело с изменниками и преступниками. Короче говоря, вы находитесь в таком положении, — в идеальном положении, — что можете помочь мне. И если моя теория окажется правильной, вы сможете с удовлетворением сознавать, что и вы приложили руку к этому революционному прорыву в науке.

Глаза майора сузились. Этот человечек вилял, хитрил, не был похож сам на себя.

— Так что же у вас за теория, Василий? И заодно расскажите мне, в каком вы нуждаетесь “снабжении”.

— Что касается первого вопроса (майор заметил, что впервые с начала их разговора Агурский дважды или трижды нервно мигнул), то я не могу излагать вам теорию. Вы, вернее всего, сочтете мои выводы преждевременными, да я и сам не вполне уверен в них. Что же касается второго...

И теперь уже без пауз он сообщил майору, в каком конкретно снабжении он нуждается.

Глава 12

Сделка с дьяволом

Когда Джаз Симмонс вновь пришел в сознание, то понял, что лежит на том же самом месте, где упал, но теперь руки у него связаны за спиной. Зек, которой оставили свободу, была занята тем, что увлажняла его лоб и губы намоченной в воде тряпкой. Увидев, что он пришел в себя, она с облегчением вздохнула.

Арлек сидел неподалеку от них на плоском камне, наблюдая за тем, чем занимается Зек. Остальные члены то ли клана, то ли племени передвигались в тени, что-то бормоча низкими голосами. Как только Джаз попытался сесть, Арлек сразу подошел ближе и навис над ним. Он указал пальцем на опухоль под ухом, куда его ударил Джаз, и продемонстрировал свой правый глаз, который уже почти закрылся под натекшей синевой.

— Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь дрался так, как ты, — сделал он комплимент своему пленнику. — Я даже не заметил, как ты готовишься ударить меня!

Джаз что-то проворчал, кое-как прислонился спиной к валуну и немножко подтянул к себе колени.

— В этом-то и состоит весь смысл драки, — ответил он. — Я могу показать тебе гораздо больше: например, как следует драться с Вамфири. Для этого и было предназначено мое оружие: чтобы остаться живым в мире, где правят такие существа, как Вамфири. Где, черт возьми, находится человек на шкале ценностей этого мира, а? Зачем торговаться с Вамфири или склоняться перед ними, унижаться, когда вы можете с ними бороться?

Несмотря на пострадавшее лицо, Арлек заливисто расхохотался, другие Странники, услышав его, подошли поближе; он быстро повторил им слова, сказанные Джазом.

— Это надо же — бороться с Вамфири! Нам повезло только потому, что они проводят слишком много времени, воюя друг с другом! А победить их? Ха! Ты просто не представляешь, о чем говоришь. Они не воюют с обитателями Светлой стороны, они просто делают из них рабов. Ты хотя бы видел когда-нибудь их воина? Конечно же, нет, иначе бы я не видел тебя здесь! Вот поэтому мы и должны быть Странниками, потому что оставаться на одном месте — значит сдаться на их милость. С Вамфири не воюют, мой глупый друг, а просто стараются не попадаться им под руку — до тех пор, пока тебе это удается.

Он отвернулся и пошел прочь вместе со своими последователями. На ходу бросил через плечо:

— Ты поговори с этой женщиной. Сейчас самое время, чтобы она рассказала тебе кое-что про мир, в который ты попал. Тогда, по крайней мере, ты начнешь понимать, почему я отдаю вас — вас обоих — Шайтису из рода Вамфири...

Вольф выскользнул из тени и лизнул Джаза в лицо. Джаз укорил животное:

— Где же ты был, когда я и Зек дрались, а?

— Когда ты дрался, — поправила его она. — Вольф в этом деле не участвовал. Зачем бы я стала рисковать его жизнью? Я велела ему ни во что не вмешиваться. Он только что вернулся со встречи со своими собратьями. У Странников их трое или четверо, и все они воспитывались со щенячьего возраста.

— Забавно, — сказал Джаз, чуть подумав, — но поначалу ты произвела на меня впечатление женщины, которая умеет кусаться и царапаться. — Он не хотел, чтобы это прозвучало упреком, но слова его прозвучали именно так, и он немедленно пожалел об этом.

— Я могла бы сделать это, если бы видела хоть какой-нибудь смысл. Но мне кажется, я выглядела бы довольно глупо, пытаясь искусать дюжину Странников вместе с их волками. Или нет? В первую очередь я беспокоилась за тебя.

Джаз вздохнул.

— Похоже, я ляпнул, не подумав, верно? Но по-моему, ты говорила, что мы будем в безопасности?

— Возможно, так оно и было бы, — отозвалась она, — но пока ты лежал без сознания, прибыл какой-то гонец и сообщил Арлеку о том, что Лардис Лидешци возвращается из путешествия на запад. Арлек знает, что Лардис ни за что не отдаст меня Вамфири, и поэтому он сделает это сам, причем, как можно быстрее. Ему придется объясняться перед Лардисом, когда тот узнает о случившемся, но эта группа людей на его стороне, и они уверены в том, что в конце концов Лардис либо подчинится ему, либо расколет племя. В любом случае, к тому времени, как Лардис доберется сюда, будет уже слишком поздно.

Джаз попросил:

— Слушай, ты не можешь потрогать вон там, прямо за ухом? Ой! По-моему, там рана!

— Открытая рана, — сказала она, и ему показалось, что в ее голосе прозвучала какая-то двусмысленность. — Господи, я уж подумала, что тебя убили! — Она выжала ему на затылок холодную воду и дала ей впитаться в то место, где волосы слиплись от крови. Он смотрел мимо ее плеча на юг, туда, где солнце спустилось еще немножко ниже, слегка сместившись к востоку.

Отраженный свет хорошо освещал ее лицо, так что он теперь мог рассмотреть его и впервые хорошенько приглядеться. Она была несколько чумазой, но несмотря на грязь, несомненно, была красива. Ей было, возможно, чуть больше тридцати лет, то есть она была на несколько лет старше Джаза. Голубоглазая блондинка с волосами, которые сверкали в свете солнца, она была стройна, и рост ее, по всей видимости, составлял пять футов и девять дюймов; когда она двигалась, волосы спадали на плечи и отливали золотом, Ее боевой комбинезон, хотя и неимоверно изношенный, сидел на ее хрупкой фигуре как влитой. Джаз предположил, что здесь и сейчас ему должна бы была понравиться любая женщина. Но он не мог представить себе женщину, которую хотел бы здесь видеть или, точнее, с которой он пожелал бы оказаться здесь. Это было совершенно неподходящее место для любой женщины.

— Так что же происходит здесь в данный момент? — спросил он, когда холодная вода немножко сняла боль с его головы и шеи.

— Арлек сумел выследить меня, воспользовавшись способностями одного старика — Язефа Кариса, — пояснила ему Зек. — Это было не слишком трудной задачей. Собственно говоря, было только одно место, куда я могла направиться — через ущелье к сфере, чтобы выяснить, нельзя ли через нее выбраться обратно. Но во всяком случае, Язеф, так же, как я — телепат.

— Ты говорила мне, что здешние дикие животные в определенной степени обладают экстрасенсорными способностями, — напомнил ей Джаз, — но ты ничего не говорила о здешних людях. У меня сложилось такое впечатление, что эти способности есть только у Вамфири.

— В принципе, так оно и есть, — ответила она. — Отец Язефа был захвачен в плен Вамфири во время налета на племя. Это, как ты догадываешься, происходило давным-давно. Ему удалось бежать от них и вернуться сюда через горы. Он клялся в том, что совершенно ни в чем не изменился, что он бежал еще до того, как лорд Белаф сумел сделать из него бездумного зомби. Его жена, конечно, приняла его обратно, и у них родился ребенок — Язеф. Но позже выяснилось, что отец Язефа солгал. Лорд Белаф все-таки изменил его, но он сумел бежать раньше, чем эти изменения начали оказывать на него влияние. Правда вышла наружу, когда он начал вести себя неконтролируемым образом, превратившись, собственно, в существо иного вида! Странники знали, как поступают в таких случаях: они забили ему в грудь кол, разрезали на куски; а куски сожгли. А потом очень внимательно следили за Язефом и его матерью, но оказалось, что с ними, все в порядке. Телепатия Язефа передалась ему от отца или от того, что лорд Белаф вложил в него.

Голова Джаза раскалывалась — частично от пульсирующей боли в том месте, в которое его ударили, но, в основном, от попыток осмыслить то, что рассказывала ему Зек.

— Стоп! — сказал он. — Давай сейчас сосредоточимся на самом важном. Расскажи мне, что еще необходимо знать об этой планете. Нарисуй мне простенькую карту, которую я смогу удержать в памяти. Для начала о планете, а потом — о ее населении.

— Очень хорошо — кивнула она, — но для начала тебе следует знать, как выглядит ситуация в настоящее время. Старик Язеф в сопровождении одного или двух человек отправился в глубину ущелья узнать, нет ли там какого-нибудь наблюдателя, существа-стражника, следящего за ущельем. Если выяснится, что такое существо там есть, Язеф через него пошлет телепатическое сообщение хозяину существа, лорду Шайтису. В сообщении будет говориться о том, что мы находимся в плену у Арлека и что он готов использовать нас в качестве ставки при торговле с Шайтисом. В обмен на нас Шайтис должен дать обещание не преследовать Странников племени Лардиса. Если они договорятся, тогда нас передадут Шайтису.

— Из того, что Арлек говорил здесь про Вамфири, — сказал Джаз, — я никак не могу предположить, что они могут быть заинтересованы в каких-то сделках. Если их так боятся, то они могут просто забрать нас.

— При условии, что они смогут нас найти, — ответила она. — И только в ночное время. Вамфири могут отправляться на разбой только тогда, когда солнце совершенно скроется за горизонтом. Кроме того, существует от восемнадцати до двадцати лордов Вамфири и одна леди. Они очень дорожат собственными территориальными привилегиями и соперничают друг с другом. Они постоянно устраивают друг против друга какие-нибудь заговоры и при первой же возможности вступают в бой. Такая уж у них натура. Для любого из них мы являемся козырными картами — за исключением леди Карен. Я это знаю наверняка, поскольку когда-то принадлежала ей и она меня отпустила. Последний вопрос Джаз решил прояснить позже.

— А почему мы так важны для них? — хотелось ему знать.

— Потому что мы — волшебники, — сказала она. — У нас есть навыки, способности и оружие, которые непонятны для них. В металлах и механизмах мы разбираемся еще лучше, чем Странники.

— Что? — Джаз растерялся. — Волшебники?

— Я, к примеру, телепатка, — пожала она плечами. — Экстрасенсорные способности у обычного мужчины или женщины — это редкая вещь. Кроме того, мы не от мира сего. Мы родом из неких таинственных адоподобных краев. А когда я впервые появилась здесь, у меня тоже было волшебное оружие. Так же, как и у тебя.

— Но я не экстрасенс, — напомнил ей Джаз. — Какая им может быть польза от меня? Она отвела взгляд.

— Действительно, небольшая. И это значит, что для того, чтобы выжить, тебе придется блефовать.

— Что мне придется делать?

— Если мы и в самом деле попадем к лорду Шайтису, тебе придется сказать ему, что ты... что ты умеешь читать будущее! Да, что-нибудь вроде этого. Что-нибудь такое, что трудно проверить.

— Здорово! — без энтузиазма воскликнул Джаз. — То есть ты хочешь сказать, я стану, как Арлек? Он сказал, что уже прочитал будущее этого племени.

Взглянув на него, она покачала головой.

— Арлек просто шарлатан. Дешевый хитрый гадальщик, как многие из цыган на Земле. Я имею в виду нашу Землю. Именно потому он так и враждебен ко мне — он ведь знает, что мой-то дар — настоящий.

— Ладно, — согласился Джаз. — Давай-ка на некоторое время отложим воспоминания о нашей родной Земле и ты побольше расскажешь мне про эту землю. К примеру, про ее географию.

— Все так просто, что ты даже не поверишь, — ответила она. — Я уже описала тебе, каким образом планета соотносится со своим солнцем и луной. Прекрасно. Теперь ты получишь карту, о которой просил.

Насколько я могу судить, планета эта приблизительно того же размера, что и Земля. Горная цепь, слегка смещенная к Южному полюсу, пересекает планету с запада на восток по параллели. Это если пользоваться системой земных географических координат. Вамфири не выносят солнечного света. Как справедливо говорится в наших древних земных легендах, избыток солнечного света смертелен для вампиров. А они действительно являются вампирами! Светлая сторона от горной цепи — это та, где живут Странники. Как ты убедился, они являются практически теми же людьми, что и мы. Живут они вблизи от горной цепи, потому что только здесь можно получить в изобилии воду и здесь есть леса с дичью. Днем они живут в легких переносных жилищах, а ближе к ночи находят пещеры и прячутся в них как можно глубже. Горы эти изобилуют пещерами и лазами. Примерно в десяти милях к югу от этих гор ты уже не встретишь Странников. Там им попросту не выжить. Там находится настоящая пустыня. В пустыне, однако, можно встретить кочующие племена аборигенов. В полдень или, если хочешь, в солнцестояние они иногда торгуют со Странниками; я их видела, и вряд ли их можно назвать полноценными людьми. По развитию они стоят на несколько ступеней ниже австралийских аборигенов. Понятия не имею, как им там удается выживать, но они выживают. Однако уже в сотне миль от горной цепи не могут жить даже и они. Там не существует вообще ничего, кроме выжженной почвы.

Несмотря на все неприятности. Джаз находил этот разговор захватывающим.

— А что находится на востоке и западе? — спросил он. Она покивала головой.

— Я как раз и собиралась приступить к рассказу об этом. Эти горные цепи тянутся примерно на две с половиной тысячи миль с востока на запад. Этот проход в ущелье расположен примерно в шестистах милях от западного края горной цепи. Там, где на западе кончаются горы, начинаются болота; то же самое — на восточном конце цепи. Протяженности этих болот никто не знает.

— А какого черта Странникам не переселиться поближе к этим самым болотам? — озадаченно спросил Джаз. — Если там нет гор, значит, там нет и защиты от солнца. А это, в свою очередь, значит, что там не могут появляться Вамфири.

— Совершенно верно! — подтвердила она. — Вамфири живут только в своих замках, расположенных поблизости от горной цепи. Однако Странники не могут уклоняться слишком далеко к востоку или западу, поскольку в этих болотах размножаются вампиры. Они-то как раз и являются источником вампиризма, точно так же, как этот мир является источником земных легенд о нем.

Джаз, пытаясь как-то упорядочить всю эту массу сведений, покачал головой.

— Ты меня опять совсем запутала, — признался он. — То есть там нет Вамфири и в то же время в этих болотах размножаются вампиры?

— Возможно, до этого ты невнимательно слушал меня, — сказала она. — Я это хорошо понимаю. Одно Ар-лек сказал правильно: тебе еще многому предстоит научиться. И у тебя очень немного времени, за которое необходимо все это усвоить. Я уже говорила тебе, что Вамфири — это то, что получается, когда яйцо обыкновенного вампира попадает в мужчину или женщину. Так вот, истинные вампиры как раз и живут в этих болотах. Они там размножаются. Время от времени возникают взрывы размножения; они начинают повсюду расползаться и заражают местных животных. А если какой-то человек оказывается зараженным, то к нему являются Вамфири. И тогда они производят собственные манипуляции, — она содрогнулась. — Вамфири, собственно говоря, являются людьми, но измененными вампирами, которые живут в них. Джаз, глубоко вздохнув, сказал:

— Ух-х-х! Давай на некоторое время вернемся к топографии.

— А рассказывать, собственно говоря, больше уже нечего, — ответила она. — На Темной стороне расположены замки Вамфири, в которых живут их хозяева. К северу от них располагаются ледники. Там живут один или два вида полярных существ, но это все. Да и о них известно главным образом из легенд, так как ни один из ныне живущих Странников никогда их не видел. Да, у подножия гор на Темной стороне между замками и самой горной цепью живут еще троглодиты. Это подземные существа, можно сказать, относительно человекообразные. Себя они называют трогами, или зганами, и почитают Вамфири в качестве богов. Я видела их забальзамированными в хранилищах замка леди Карен. Это почти доисторические существа.

Она сделала паузу, чтобы передохнуть, и наконец сказала:

— И это все, что можно рассказать об этой планете и о населяющих ее народах. Я упустила только одну тему — так мне кажется, во всяком случае, в данный момент, потому что и сама я в этом вопросе ни в чем не уверена. Однако можно наверняка сказать, что это нечто чудовищное.

— Чудовищное? — повторил вслед за ней Джаз. — Практически обо всем, что я уже услышал, можно сказать то же самое! В любом случае, давай, договаривай, а потом я задам тебе еще несколько вопросов.

— Так вот, — нахмурилась она, — предполагается, что существует нечто под названием “Arbiteri Ingertos Westweich”. Это на языке Вамфири означает....

— Тот Что Живет В Своем Западном Саду? — попытался угадать Джаз.

Полуулыбнувшись, она медленно кивнула.

— Арлек относительно тебя ошибался, — сказала она. — Как, впрочем, и я сама. Ты действительно умеешь быстро учиться. Да, это Обитающий В Саду На Западе.

— Не вижу никакой разницы, — пожал плечами Джаз, — и по-моему, это звучит довольно мирно? Вряд ли это можно назвать чудовищным!

— Может, это и в самом деле так, но Вамфири боятся этого могущественного существа или явления. Да, я ведь говорила тебе, что они вечно соперничают, ссорятся и воюют друг с другом? Так вот — при одном условии и до определенной степени они все могут объединиться. Все Вамфири. Они готовы на все, чтобы избавиться от Обитателя. В соответствии с легендой он является каким-то сказочным магом, дом которого якобы расположен в зеленой долине между центральными пиками гор к западу. Я сказала “в соответствии с легендой”, и потому ты можешь не правильно понять меня. Дело в том, что это очень свежая легенда, которая появилась всего дюжину земных лет назад. Именно тогда, судя по всему, появились все эти истории. Якобы именно тогда он там поселился, выгородив себе собственную территорию, которую ревностно охраняет, и безжалостно расправляется со всеми, кто пытается вторгнуться туда.

— Даже с Вамфири?

— В основном с Вамфири, насколько мне известно. Сами Вамфири рассказывают о нем такие ужасные истории, в которые ты и не поверишь. И если учесть их собственную натуру, то это значит, что истории эти незаурядны!

Не успела она закончить, как в горловине ущелья началось какое-то движение. Арлек и его товарищи немедленно вскочили; они подозвали к себе своих волков. Джаз увидел, что в руках они держат факелы, смазанные черной маслянистой жидкостью, и готовы к тому, чтобы зажечь их. Арлек поспешил к ним и помог Джазу встать на ноги.

— Это может быть Язеф, — возбужденно сказал он, — а может быть и что-нибудь совсем другое. Солнце уже почти село.

Обращаясь к Зек, Джаз сказал:

— А эти их кресала надежны ? Дело в том, что в верхнем кармане у меня лежит упаковка спичек. Кстати, там же есть и сигареты. Похоже, это не понадобилось им, они взяли только вещи солидные.

Говорил он на русском языке, так что Арлек не понял значения его слов. Цыган вопросительно обратил свое дубленое лицо к Зек.

Та, фыркнув, бросила какие-то слова, значения которых Джаз не уловил. Потом она расстегнула карман Джаза и достала оттуда спички. Продемонстрировав упаковку Арлеку, она чиркнула одну спичку. Та вспыхнула мгновенно, и цыган, пораженный, отпрянул от нее. На лице его было написано выражение страха и полного недоверия к увиденному.

Зек опять что-то быстро сказала ему, и на этот раз Джаз уловил слово “трус”. Ему захотелось, чтобы она не так свободно распоряжалась этим словом, имея дело с Арлеком. Потом, очень медленно, с расстановкой, так, будто обращаясь к слаборазвитому ребенку, она прошипела:

— Это для факелов, дурак этакий. На тот случай, если это идет не Язеф!

Он широко раскрыл рот от изумления, нервно заморгал своими карими глазами, но наконец закивал головой в знак того, что все понял.

Так или иначе, оказалось, что это Язеф. Старик в сопровождении двух цыган помоложе торжественно ступал в слабых лучах заходящего солнца. Подойдя прямо к Арлеку, он сказал:

— Там был часовой, трог, но хозяин трога, лорд Шайтис, дал ему силу говорить на далекие расстояния. Он видел, как этот человек — тот, которого зовут Джаз — проследовал через проход, и сообщил об этом Шайтису. Шайтис прибыл бы немедленно, но солнце...

— Да, да, ближе к делу, — оборвал его Арлек. Язеф пожал своими худыми плечами.

— Как ты понимаешь, я не говорил с этим трогом лицом к лицу. Кроме него там могло прятаться и кое-что похуже. Я оставался снаружи и разговаривал с ним из своей головы так, как разговаривают Вамфири...

— Ну конечно, это понятно! — Арлек уже бесился от нетерпения.

— Я передал трогу твое сообщение, а он передал его своему хозяину, лорду Вамфири. Потом он передал мне, чтобы я возвращался к тебе.

— Что? — Арлек был явно в недоумении. — И это все, что он передал?

И вновь Язеф в ответ пожал плечами.

— Он сказал: “Передай Арлеку из племени Странников, что мой хозяин, лорд Шайтис, сам будет разговаривать с ним”, — я и понятия не имею, что он имел в виду.

— Старый дурак! — пробормотал Арлек. Он отвернулся от Язефа, и в это время зазвучал радиоприемник Зек, антенна которого торчала на пару дюймов из ее кармана. Его крошечная мониторная лампочка начала подмигивать. Арлек ахнул, отпрыгнул назад на шаг, уставил указующий перст на радио и стал с округлившимися от удивления глазами наблюдать, как Зек достает его из кармана.

— Опять твоя грязная магия? — обвиняющим тоном произнес он. — Нам следовало давным-давно уничтожить все твои вещи, да и тебя вместе с ними, вместо того, чтобы позволить Лардису вернуть их тебе!

Зек тоже выглядела пораженной, но только на секунду. Потом она заявила:

— Я получила их обратно, поскольку в них не было вреда, а для вас они были бесполезны. А кроме того — потому что они принадлежали мне. В отличие от тебя, Лардис не вор. Я много раз говорила Странникам, что эта вещь предназначена для передачи вестей на большие расстояния, разве не так? Но поскольку здесь было не с кем разговаривать, она молчала. Это машина, а не магия. Так вот, теперь появился кто-то, кто хочет поговорить, и он обращается ко мне, — и уже Джазу, несколько тише:

— Мне кажется, я понимаю, что это может означать.

Кивнув, он сказал:

— Козырные карты, о которых ты упоминала?

— Совершенно верно, — ответила она. — Мне кажется, лорд Шайтис уже заполучил одну. И если не туза, то наверняка джокера. Он получил Карла Вотского!

Затем она произнесла в микрофон: “Неизвестная станция, это Зек Фонер. Я вас слышу. Прием”.

В приемнике снова защелкало, и полузнакомый голос, дрожащий, немного испуганный, с одышкой, но весьма отчетливо произнес: “Ты можешь оставить процедуру радиообмена, Зек. Это Карл Вотский. Есть там рядом с тобой Арлек из Странников?”. Звучало все это так, будто он был не вполне уверен в том, что говорил, а просто передавал чьи-то чужие требования. Джаз сказал:

— Дай-ка я поговорю с ним, — и Зек протянула к его лицу радиостанцию.

— А кто желает это знать, дорогой товарищ? — спросил он.

После короткой паузы послышались слова, в которых зазвучала вдруг мольба:

— Послушай, англичанин, я знаю, что мы с тобой находимся по разные стороны баррикады, но если ты сейчас подведешь меня, со мной все будет кончено. У меня радио валяет дурака. Иногда оно работает на прием, а иногда не работает. В данный момент я нахожусь на возвышенной точке, — ты даже не поверишь, насколько она возвышенна, — но тем не менее, не доверяю я этому радио. Так что, давай не будем тратить время на пустые игры. Я не могу поверить в то, что ты подарил мне однажды жизнь только для того, чтобы убить сейчас. Так что, если этот самый Арлек находится с вами, пусть он выйдет на связь. Скажи ему, что с ним желает разговаривать Шайтис из Вамфири.

Арлек слышал, как его имя было произнесено дважды, а имя Шайтиса — несколько раз. Разговор этот явно касался его и лорда Вамфири. Он протянул руку к радиостанции, сказав:

— Дай это мне.

Если бы радиостанция была в руках у Джаза, он бросил бы ее наземь и тут же растоптал бы каблуком. Нет связи — нет сделки. Зек, должно быть, пришла в голову та же самая идея, но у нее была недостаточно быстрая реакция. Арлек выхватил у нее из рук радиостанцию, повертел ее немножко в руках и наконец немножко боязливо сказал:

— Это я. Арлек.

Приемник слегка пощелкал, и через некоторое время какой-то новый мужской голос произнес:

— Арлек из Странников, племени Лардиса Лидешци, с тобой говорит лорд Шайтис из Вамфири. Как получилось, что власть у тебя, а не у Лардиса? Ты стал вместо него вождем племени?

Голос этот был самый мрачный, самый угрожающий из всех, какие Джаз слышал в своей жизни. И в то же время, хотя в нем было нечто негуманоидное, это был явно голос человека. Глубокий, раскатистый, со сдержанной силой, отчетливо выговаривающий каждое слово с непререкаемостью авторитета, голос, принадлежащий владельцу, который знал: кем бы ни был его собеседник, он ниже его по положению.

Арлек быстро овладел приемами радиосвязи.

— Лардис ушел, — сказал он. — Может быть, он вернется, а может быть, и не вернется. Но даже если он вернется, есть множество Странников, которые недовольны тем, как он руководит племенем. Будущее еще не совсем ясно. Может случиться многое.

Шайтис прямо перешел к делу.

— Мой стражник сказал мне, что у тебя есть женщина, которая воровала мысли для леди Карен. Женщина по имени Зекинта из Адских Краев. Кроме того, у тебя есть и мужчина из тех же Адских Краев, который владеет магией и носит странное оружие.

— То, что сказал тебе стражник — правда, — ответил Арлек, обретший некоторую уверенность.

— А правда ли то, что ты желаешь прийти со мной к соглашению относительно этих мужчины и женщины?

— И это тоже правда. Я хочу, чтобы вы дали мне слово в том, что в будущем не будете преследовать племя, которое ныне называется племенем Лардиса, а я взамен этого передам вам этих магов из Адских Краев.

Радио умолкло, и Шайтис, видимо, некоторое время обдумывал предложение Арлека. Наконец он сказал:

— А их оружие?

— Да, вместе со всеми их принадлежностями, — ответил Арлек. — Со всеми принадлежностями, за исключением топора, принадлежавшего этому мужчине. Топор я желаю оставить себе. В любом случае польза для лорда Вамфири Шайтиса будет огромная. Их странное оружие поможет вам в ваших войнах, а такие вещи, как та, с помощью которой мы сейчас разговариваем и в которой вы, видимо, очень хорошо разбираетесь, а также их магия, принесут вам огромную пользу.

Шайтис, похоже, колебался.

— Хм! Ты же знаешь, что я лишь один из лордов и есть другие Вамфири. Я могу отвечать только за себя.

— Но вы — величайший из всех Вамфири! — теперь Арлек уже был полностью уверен в себе. — Я не прошу вашего покровительства. Разве что подвернется какой-нибудь случай, когда вы сможете помешать другим лордам напасть на нас. Существует множество Странников, и мы, в конце концов, всего лишь маленькое племя. Вы не будете нападать на нас, и вы позаботитесь — если на то будет у вас желание — о том, чтобы вашим собратьям лордам было труднее совершать на нас нападения...

Голос Шайтиса стал, казалось, еще глубже:

— Я не признаю никаких “собратьев лордов”, Арлек. У меня есть только враги. Что же касается препятствий на их пути, то я их строил и всегда буду строить.

— В таком случае, может быть, вы соблаговолите строить их с большей готовностью, — Арлек уже оказывал давление. И вновь он повторил:

— Мы всего лишь маленькое племя, лорд Шайтис. Я не обращаюсь ни с какими просьбами, касающимися Странников иных племен.

Зек попыталась выхватить у него радиостанцию, но он повернулся к ней спиной. Двое его приспешников заломили ей руки.

— Предатель с черным сердцем!.. — больше у нее не хватило слов.

— Очень хорошо, — сказал Шайтис. — А теперь скажи мне, каким образом ты передашь мне этих людей?

— Я надежно свяжу их, — ответил Арлек, — и оставлю прямо на этом месте. Мы сейчас находимся неподалеку от входа в ущелье.

— Их оружие будет поблизости?

— Да, — Арлек гордо расправил плечи, и ноздри его раздулись. Хотя он совершал предательство, глаза его сияли. Все шло в соответствии с его планом. Вамфири были проклятием их племени. Однако если снять проклятие, хотя бы частично облегчить его... Вскоре он станет вождем племени Лардиса Лидешци.

— Тогда делай это сейчас, Арлек из Странников. Свяжи их, оставь на месте и беги! Шайтис грядет! И чтобы я не встретил тебя, когда прибуду в то место. Это ущелье в любом случае принадлежит мне после наступления темноты.

Они лежали вдвоем в потемках, и единственным звуком, который был слышен, был звук их дыхания. Арлек со своей шайкой спешно отправился к югу; Вольф, похоже, ушел вместе с ними. Когда звуки их торопливых шагов замерли вдали, Джаз сказал:

— Мне все-таки кажется, что твоя зверюга плохо сработала в качестве сторожевой собаки.

— Тихо, — сказала она.

И это было все. Она лежала очень тихо и неподвижно. Джаз, повернув голову, уставился на север, в сторону ущелья. Там виднелось лишь холодное мерцание звезд. Он напряг слух. Пока ничего.

— Почему тихо? — прошептал он наконец.

— Я пыталась пробиться к Вольфу, — ответила она. — Он мог бы атаковать их в любой момент, но в результате был бы просто убит. Я сдерживала его. Он для меня хороший друг и товарищ, но обращаться к нему за помощью в такой момент было нецелесообразно. Теперь пришло его время!

— Для чего?

— Ты видел его зубы? Они острые, как ножи! Я уже вызвала его. Если он услышал меня и если он не слишком заигрался с другими волками, то он вернется. Нас связали кожаными ремнями, но при условии, что у нас будет хотя бы немножко времени...

Джаз перекатился, повернувшись к ней лицом.

— Ну, по крайней мере, времени у нас должно быть достаточно. Я видел замки Вамфири, и они находятся в нескольких милях от горной цепи. А кроме того, и само ущелье тоже достаточно длинное.

Она покачала головой.

— Джаз, даже сейчас уже почти поздно, — когда она произносила эти слова, в поле зрения появился Вольф, который скакал с высунутым языком. Позади него зияющий вход в ущелье был подсвечен быстро затухающим золотистым сиянием.

— Слишком поздно? — переспросил Джаз. — Ты хочешь сказать, что солнце село?

— Я имела в виду не это, — ответила она. — Ив любом случае оно еще не село. В миле отсюда к югу ущелье слегка приподнимается, образуя плоскую седловину, а затем резко ныряет вниз и сворачивает немного к востоку. Оттуда начинается постоянный плавный спуск на Светлую сторону. То есть солнце еще не зашло за горизонт. На Светлой стороне еще много часов будет светло. Однако... Шайтис появится здесь очень скоро.

— У него есть транспорт? — удивленно, полусерьезно спросил Джаз.

— Да, есть, — ответила Зек... — Джаз, я сама не могу повернуться лицом вниз. Мне не дает это сделать какой-то большой камень, но если ты сумеешь перевернуться, я прикажу Вольфу перегрызть твои ремни.

— Ты так высоко оцениваешь интеллект старого волчары? — Джаз был очень скептично настроен.

— Мысленная картина стоит тысячи слов, — ответила она.

— Ага! — согласился Джаз. Он начал вертеться, стараясь перевернуться лицом вниз, но...

— Перед тем, как ты сделаешь это, — сказала она чуть слышно, — может быть, ты поцелуешь меня? — Извернувшись, она постаралась придвинуться поближе.

— Что? — он замер.

— Конечно, только при условии, что тебе этого хочется, — сказала она. — Но... Возможно, другого шанса у тебя никогда не будет.

Он потянулся вперед и, как мог, поцеловал ее. Запыхавшись, они приняли прежние позиции.

— Ты что, читаешь мои мысли? — спросил он.

— Нет.

— Хорошо! Но теперь, когда я знаю, какая ты на вкус, я хочу, чтобы Вольф побыстрее взялся за работу.

Он перевернулся и лег ничком. Он был упакован, как цыпленок. Ноги были связаны в коленях и в лодыжках и загнуты назад. Запястья рук были связаны за спиной и притянуты к лодыжкам. Вольф немедленно взялся за кожаные ремни, которыми был связан Джаз.

— Нет, черт возьми, — сплюнув грязь, потребовал Джаз, — ты их не дери, а жуй!

Через некоторое время Вольф начал делать именно то, что от него требовалось.

Джаз видел свое снаряжение, оружие, вещи Зек, лежащие от них всего в нескольких шагах. Оружие сверкало в потемках металлическим блеском.

— Я вижу, что Арлек забрал мое компо.

— Компо?

— Комплексный рацион. Продукты. Она молчала.

— Я хочу сказать, что он пообещал Шайтису оставить все, за исключением моего топора. Она тихо ответила:

— Но он же знает, что Шайтису совершенно не нужна эта еда.

Джаз попытался повернуть голову в ее сторону.

— Правда? Но он ведь питается, значит... — и он умолк. Он видел на темном фоне ее лицо и немигающие глаза. — Лорд Шайтис из рода Вамфири, — пробормотал он. — Ну конечно... Он ведь вампир, не так ли?

— Джаз, — сказала она, — надежда умирает последней, но... Может быть, мне следует рассказать тебе кое-что о том, что может произойти дальше. Я имею в виду, если мы попадем к нему.

— Может быть, и следует, — ответил он. Что-то небольшое, черное, трепещущее промелькнуло рядом, вновь появилось еще ближе, ныряя и петляя, и опять исчезло из виду. Потом появилось другое, еще одно... и в конце концов воздух, казалось, наполнился ими. Джаз застыл, как статуя, перестал даже дышать, но Зек сказала:

— Это летучие мыши, но пока просто летучие мыши. Обыкновенные, не приятели Вамфири. Для этих целей Вамфири используют тоже настоящих существ. Только больших. Вампир Desmodus.

За спиной у Джаза лопнул ремень и почти сразу же вслед за этим — второй. Джаз попытался пошевелить запястьями и почувствовал, что “упаковка” значительно ослабла. Вольф продолжал жевать ее.

— Ты собиралась мне рассказать про транспорт Шайтиса, — напомнил Джаз.

— Нет, не собиралась, — ответила она. Тон ее голоса был таким, что ему не захотелось задавать дальнейших вопросов. Да и в любом случае в этом больше не было нужды. Как только последний ремень лопнул и его затекшие руки освободились, он выпрямил ноги, все суставы которых болели, перевернулся на спину и взглянул вверх. Его внимание тут же привлекли какие-то странные движения в небе. На одном уровне с высокими стенами ущелья неопределенной формы черные пятна на время перекрывали звезды, медленно спускаясь вниз.

— Что за чертовщина? — шепнул Джаз.

— Это они! — выдохнула Зек. — Быстрее, Джаз! Ах, быстрее!

Вольф начал, скуля, встревоженно метаться взад-вперед, в то время как Джаз своими плохо слушавшимися пальцами стал распутывать остатки ремней, которые связывали ноги в лодыжках. Наконец он полностью освободился. Он повернулся к Зек, бесцеремонно бросил ее лицом вниз на свое колено и начал торопливо развязывать узлы. С каждым развязанным узлом он на секунду поднимал взгляд вверх — чуть северней того места, где они находились. Эти снижающиеся пятна спадали вниз, как плоские камни, брошенные в стоячую воду, или, скорее, как падающие листья в совершенно безветренный осенний день — раскачиваясь, описывая дуги, дрейфуя из стороны в сторону. Сейчас уже можно было различить их истинные контуры: огромные, ромбовидной формы с остриями, которые постепенно переходили в голову и хвост. Как бы ни раскачивались они и куда бы бесшумно ни дрейфовали, общая траектория их движения была определенной: сюда, вниз, на дно ущелья.

Руки Зек почти освободились. Джаз оставил их и начал распутывать ноги. Инстинктивно ему хотелось поднять ее, перебросить через плечо и бежать, умом он все же оценивал обстановку: в ногах у него все еще не восстановилось кровообращение, а вокруг стояла почти полная тьма. В лучшем случае он смог бы кое-как ковылять, имея в арьергарде сомнительную защиту в виде Вольфа.

Три тупых, последовавших друг за другом удара свидетельствовали о том, что летающие существа приземлились. К этому времени пальцы Джаза полностью ожили, и он быстро распутывал узлы, освобождая ступни Зек. Она тяжело дышала и была явно напугана...

— Все в порядке, — продолжала шептать она. — Остался всего один узел.

Позади, в ущелье, всего в сотне метров от них, три неизвестных существа лежали, неясно прорисовываясь на фоне звезд, покачивая шеями, на концах которых виднелись приплющенные головы.

Последний узел был развязан; Зек, слегка пошатываясь, пыталась встать на ноги, Вольф трусливо поджал хвост под самое брюхо. Он издал какое-то скулящее, кашляющее подобие рычания и тихонько потрусил к югу.

Джаз обхватил Зек за талию, поддерживая ее. Он сказал ей:

— Давай же, шевели руками, притопывай ногами, разгоняй кровь!

Она ничего не ответила, уставившись страшно расширившимися глазами, глядящими мимо него в направлении приземлившихся летающих существ. Он ощутил, как волна дрожи прошла по ней, начинаясь с головы, — по всему телу. Совершенно инстинктивная реакция, почти как у собаки, отряхивающейся после купания. Джаз, правда, подозревал, что речь идет о чем-то таком, что с себя не стряхнешь. Развернувшись, он посмотрел туда, куда глядела она.

Эти три фигуры находились уже всего в десяти шагах от них!

Они оставались лишь силуэтами, но было невозможно избавиться от странной ауры, вызванной их присутствием. Они как бы излучали ощутимые волны, какую-то силу, предупреждающую о практической неуязвимости этих существ. На их стороне были все преимущества: они свободно видели в темноте, были сильны, как ни один самый сильный человек, и мощно вооружены. Причем не только физическим оружием, но и силами, которыми одарили их Вамфири. Джаз еще ничего не знал о них, но Зек уже знала.

— Постарайся не смотреть им в глаза! — предупреждающе прошептала она.

Эта троица была — во всяком случае, когда-то была — людьми. Это было совершенно ясно. Однако это были очень крупные люди, и даже видя всего лишь их силуэты на фоне звезд, Джаз мог оценить, что это за люди. В нем сразу ожили воспоминания о подобном мужчине, корчащемся в адском пламени огнемета, выкрикивающем с яростью и презрением: “Вамфири!”.

Тот, что находился в центре, должно быть, и был Шайтисом. Джаз решил, что он примерно двухметрового роста и при этом на голову выше двух других. Стоял он прямо, гордо, и длинные волосы спадали на его плечи. Голова его имела непропорциональные размеры; когда он начал бросать быстрые любопытные взгляды из стороны в сторону, повернувшись при этом в профиль, Джаз отметил очень вытянутый череп, выдвинутые вперед челюсти, тревожную подвижность похожих на морские раковины ушей, лицо, вытянутое в виде рыла. В общем, это была композитная физиономия: человек-волк-летучая мышь.

Двое, которые стояли возле него, были почти обнажены; их мускулистые тела, которые выглядели подвижными, как ртуть, казались очень бледными в свете звезд. Волосы у них были собраны на затылке в узел и спадали на шею хвостом, а на их правых ладонях... Эти силуэты Джаз опознал бы в любых обстоятельствах. Боевые рукавицы Вамфири! Но как они были самоуверенны: уперев руки в бока, они беззаботно рассматривали Джаза и Зек своими красными глазами так, будто разглядывали какие-то любопытные предметы или насекомых.

— Они не связаны! — сказал Шайтис своим рокочущим голосом, который невозможно было спутать ни с чьим другим. — Значит, либо Арлек полный дурак, либо вы достаточно умны. Однако я вижу порванные путы, так что можно с уверенностью сказать, что вы умны. Ваша магия, разумеется. Теперь это моя магия!

Джаз и Зек неуверенно отступили назад на пару шагов. Троица двинулась вперед. Может быть, чуть быстрее, но вовсе не спеша, постепенно приближаясь к ним. Пара, сопровождавшая Шайтиса, двигалась так, как двигаются люди: четкими, уверенными шагами; хозяин их, однако, казалось, парил впереди, будто его несла собственная сила воли. Глаза у него были огромные, красные, причем создавалось впечатление, что краснота эта происходит от какого-то горящего внутреннего огня.

«Трудно избежать взгляда таких глаз, — подумал Джаз. — Должно быть, они являются воротами в ад. Но попробуй внушить мотыльку не лететь на свет свечи.»

Зек резко ткнула его локтем в ребра.

— Не гляди им в глаза! — вновь потребовала она — Беги, Джаз, если ты способен на это! Я вся затекла и буду непомерной обузой.

Вольф появился словно ниоткуда, рыча от ярости, а может, и от ужаса, вынырнув из какой-то тени под восточным утесом. Он прыгнул на охранника Шайтиса, который находился ближе к нему; мужчина небрежно развернулся в его сторону и левой рукой отмахнул так, как Джаз мог бы отмахнуться от маленькой назойливой собачки. Вольф отлетел назад, заскулил, а мужчина, которого он атаковал, продемонстрировал ему свою боевую рукавицу.

— Ну, иди ко мне, маленький волчонок, — стал он подзывать животное. — Иди ко мне, дай Густану погладить тебя по милой серой головке!

— Убегай, Вольф! — крикнула Зек.

— Стоять на месте! — скомандовал Шайтис, протянув указующий перст к Джазу и Зек. — Я не собираюсь терять то, что принадлежит мне. Быстро ко мне, или вы будете наказаны! Строго наказаны!

Под каблуком Джаза звякнул металл. Синеватая сталь. Его автомат! Здесь же были и остальные его вещи.

Припав на одно колено, он подхватил с земли оружие. Троица, стоявшая напротив него, увидев это, остановилась. Все трое замерли и пронзительным взглядом смотрели на него своими красными глазами.

— Что? — тон голоса Шайтиса стал угрожающе низким. — Ты осмеливаешься угрожать своему хозяину?

Уже опускаясь на колено, Джаз фиксировал взглядом эту троицу. Левой рукой он вслепую нащупал одну упаковку, потом другую... Наконец он нашел то, что искал, и одним движением выщелкнул на место заряженный магазин. Шайтис угрожающе сделал шаг вперед.

— Я сказал...

— Что я угрожаю тебе? — Джаз передернул затвор. — Это так и есть, черт побери!

Но мужчина, находившийся справа от Шайтиса, встав в боевую стойку, быстро сделал шаг вперед. Его нога, обутая в сандалию, опустилась на запястье Джаза и пригвоздила его к земле. Джаз расчетливо распластался на земле, предполагая сбить мужчину с ног, однако тот был явно опытным бойцом. Избегая ударов ног Джаза и продолжая удерживать ступней его руку с оружием, он встал на колени, схватил лицо Джаза своей огромной левой ладонью, без усилий повернул его голову и продемонстрировал поднятую боевую рукавицу. Он раскрыл правую ладонь, и многочисленные лезвия, острия и крюки засверкали холодным блеском в свете звезд. Тогда мужчина улыбнулся, приподнял брови, состроив насмешливую физиономию, и вопросительно посмотрел на руку Джаза, сжимавшую пистолетной формы рукоять автомата. Ствол оружия был частично воткнут в землю. Джаз не осмеливался нажать на спусковой крючок.

Он раскрыл свою ладонь, отпустив оружие, и человек оторвал Джаза от земли, продолжая держать его за лицо. Джаз ничего не мог поделать: он чувствовал, что если бы телохранитель Шайтиса захотел содрать с его черепа плоть, то он содрал бы ее, как сдирают кожуру с апельсина.

Зек бросилась на человека, стоявшего слева от Густана, выступившего теперь вперед.

— Бандиты! — закричала она, молотя его кулаками. — Ублюдки! Вампиры!

Густан спокойно ухватил ее одной рукой, ухмыльнулся и свободной левой рукой прошелся по ее телу, ощупывая его тут и там.

— Возможно, вы пожелаете отдать мне ее на некоторое время, лорд Шайтис, — прорычал он. — Надо вложить ей немножко ума в голову и научить послушанию!

Шайтис немедленно обернулся.

— Ею буду распоряжаться я, и никто другой. А ты придержи свой язык, Густан! Или ты думаешь, что в моих подземельях нет еще одной лишней темницы для непокорного воина?

Густан сжался.

— Я только хотел сказать...

— Молчать! — оборвал его Шайтис. Он подошел к Зек, обнюхал ее и покивал головой. — Да, я чую в ней магию. Только помните, что она бежала от этой суки Карен. Следи за ней внимательно, Густан. — Теперь он перевел взгляд на Джаза. — Что же касается тебя... — и вновь он повел своей вытянутой мордой вперед, глаза его сузились, превратившись в алые щели.

— Он великий волшебник! — воскликнула Зек. Она безуспешно пыталась вырваться из рук Густана.

— Неужто? — бросил на нее взгляд Шайтис. — Умоляю тебя, скажи, в чем же состоит его талант? Лично я не чую в нем магии.

— Я... Я читаю будущее, — прохрипел Джаз раздавленными искореженными губами.

Шайтис улыбнулся жуткой улыбкой.

— Это хорошо, потому что я сам хорошо читаю твое будущее, — и он кивнул человеку, удерживавшему Джаза.

— Подожди! — воскликнула Зек. — Это правда, я клянусь тебе! Если ты убьешь его, то потеряешь могучего союзника.

— Союзника? — Шайтиса это явно развеселило. — В лучшем случае — слугу. — Он вздернул подбородок. — Ну что ж, прекрасно, давайте испытаем его талант. Отпусти его.

Телохранитель опустил Джаза, которого до сих пор держал подвешенным в воздухе, так что тот едва доставал до земли носками ног.

Шайтис внимательно рассматривал его, склоняя голову то в одну, то в другую сторону, придумывая, видимо, подходящий тест.

— Что ж, скажи-ка мне, — заявил он наконец, — что ты читаешь в моем будущем, пришелец из Адских Краев?

Джаз понимал, что с ним все кончено, но нужно было принимать во внимание и будущую судьбу Зек.

— Пока скажу тебе немногое, — ответил он. — Если ты каким-нибудь образом навредишь этой женщине, если хотя бы один волос упадет с ее головы, тебе придется гореть адским пламенем. На твою голову, Шайтис из рода Вамфири, обязательно падет солнце!

— Это не предсказание судьбы, а твои личные пожелания! — фыркнул Шайтис. — Никак ты собираешься наложить на меня заклятие? Ты хочешь сказать, что я не должен тронуть и волоса на ее голове? Ты имеешь в виду вот эту голову? — Протянув руку, он схватил прядь светлых волос Зек, намотал ее на кулак и стал тянуть, пока она не начала кричать.

И в тот же момент в проходе между горами встало солнце и осветило все пространство вокруг ослепительными жгучими лучами!

Еще до того, как человек, удерживавший Джаза, завопил от ужаса и отбросил его, как тряпичную куклу, англичанину пришла в голову неуместно веселая мысль: “Вот это действительно называется настоящей магией!”.

Глава 13

Лардис Лидешци

Брошенный наземь. Джаз сразу же пополз к своему оружию, и на этот раз никто даже не предпринял попытки остановить его. Причина этого была проста: Шайтис и оба его приспешника отступали в сторону своих “транспортных средств”, ковыляя, как тараканы, пытающиеся пройтись на задних лапах, карабкаясь через груды беспорядочно разбросанных камней и валунов, все время пытаясь найти тень, в которой можно было бы скрыться от смертоносного ослепительного света. И всякий раз, когда им не удавалось избежать его страшных лучей, они пронзительно вскрикивали, как ошпаренные, прикрывая ладонями головы, продолжая панически, почти вслепую бежать.

Однако один из них, Густан, все-таки нес на себе Зек, которая, извиваясь, как змея, пыталась вырваться и била его по голове своими слабыми кулачками. Густан и стал первой целью Джаза.

Он подхватил автомат с твердой почвы и хорошенько встряхнул его, направив ствол вниз. Из ствола вылетело несколько мелких камешков и струйка песка; Джаз решил понадеяться на то, что больше в стволе ничего не осталось. Затем он встал на одно колено, отыскал пошатывающийся сдвоенный силуэт бегущего Густана, тщательно прицелился и наконец нажал на спусковой крючок. Автомат ответил торопливой скороговоркой громких свинцовых проклятий, мгновенно достигших ног Густана. Приспешник Шайтиса упал, как подрубленный топором, подняв облако пыли, завопил и пополз в тень, которую отбрасывала ближайшая куча камней, а в следующую долю секунды Зек уже освободилась от него. Джаз больше не мог стрелять, опасаясь задеть ее.

— Отбеги подальше! — громко прокричал он. — Очисти мне линию огня!

Она бросилась в сторону. Цель вновь открылась, отчаянно дергаясь в заливавших ее лучах света. Джаз зафиксировал образ вампира таким, каким он выглядит при свете, и вновь выстрелил. Ответом ему были вопли и проклятия. Джаз надеялся, что попал в самого Шайтиса, но сомневался в этом: силуэт, в который он целился, был не такой громоздкий. С другой стороны, он прекрасно ощущал на лице царапины, которые нанес ему второй приспешник Шайтиса, когда схватил Джаза за лицо. Ну то же, если это он, так это тоже неплохо. Этим существам следовало преподать хороший урок: не связывайся с волшебниками из Адских Краев!

Зек, пригибаясь, выскользнула откуда-то из тени у основания утесов.

— Это я! — воскликнула она, когда Джаз резко развернулся в ее направлении. — Не стреляй!

Вольф встретил ее на половине пути, повизгивая и подпрыгивая вокруг нее, как огромный щенок.

— Спрячьтесь позади меня, — предупредил Джаз, сделав девушке и волку соответствующий жест рукой. — Побыстрее достань мне из рюкзака еще один магазин!

Мощные прожектора, располагавшиеся на вершинах утесов (именно так о них подумал Джаз: мощные прожектора, выискивающие врага), продолжали слегка передвигаться из стороны в сторону, отбрасывая огромные диски отраженного солнечного света на дно ущелья. “Вот именно — отраженного, — мысленно покивал Джаз, — отраженного зеркалами. И пусть Господь благословит того, кто направляет их сюда!” Как раз в данный момент пара прожекторов одновременно отыскала самого Шайтиса — в то самое время, когда лорд Вамфири почти добрался до ближайшего летающего существа.

Именно такую возможность и поджидал Джаз. К этому времени он уже мог бы, схватив за руку Зек, бежать с ней в нужном направлении, но все же надеялся выстрелить в Шайтиса. Теперь его цель вскарабкивалась на бок “скакуна”, а сдвоенный луч света преследовал его. Извиваясь в освещавших его ярких лучах, почти так, как будто он извивался в огне настоящего пламени, Шайтис пытался ухватиться за сбрую и влезть в разукрашенное седло. Как раз в этот момент Джаз взял его на мушку. Именно ради этого он оставил в резерве около трети магазина — примерно с дюжину патронов.

Он открыл огонь одиночными выстрелами, всякий раз очень тщательно целясь и молясь о том, чтобы, по крайней мере, одна пуля нашла свою цель. Шайтис, который уже взбирался в седло, вдруг дернулся и откинулся назад, продолжая, тем не менее, цепляться за упряжь. Джаз, мысленно посетовав на то, что у него в руках оружие ближнего боя, не обеспечивающее точности на таких дистанциях, прицелился еще тщательнее. Следующая пуля, очевидно, не достигла Шайтиса, но попала в какую-то чувствительную точку “скакуна”, поскольку гигантский зверь закинул назад голову и издал пронзительный крик, а затем начал отчаянно размахивать хвостом. Прошла еще пара секунд, и из брюха существа вывалилось что-то вроде кучи мерзких червей, которые, словно пружиной, подбросили его в воздух. Тем не менее, Шайтис не только удержался за упряжь, но даже сумел благополучно забраться в седло!

К этому времени два других существа уже находились в воздухе, и пораженный Джаз вдруг заметил, что в седлах у них находятся всадники... Густан должен был находиться по меньшей мере в беспомощном состоянии... Или не обязательно? Джаз ясно припомнил Контакт Пять. Того ведь тоже не остановили пули. Они всего-навсего доставили ему неприятности. Очевидно, подобным образом дела обстояли с Шайтисом и его телохранителями.

Сзади подошла Зек и вложила новый магазин в ждущую ладонь Джаза. Он перезарядил оружие и вновь стал искать свои цели. Взглянул в небо, на широкую звездную полосу, которая разделяла черные тени стен прохода, и обнаружил, что все три “цели” пикируют на него!

— Джаз, прячься! Быстрее прячься! — кричала Зек.

Она и Вольф быстро поползли к груде зазубренных валунов, но Джаз понимал, что летающие существа окажутся над ним раньше, чем он успеет спрятаться. Он не мог убить их, но, возможно, мог отогнать.

Он снова встал на колено и, когда три летающих существа с всадниками оказались всего в тридцати метрах от него, выпустил длинную непрерывную очередь, прорисовав свинцом дугу в воздухе. Шайтис находился в центре, и Джаз рассчитывал на то, что максимальная концентрация огня сосредоточится на нем. Он всаживал пули во всех троих и пытался попасть во всадников — в левого, в правого и вновь — по центру, в Шайтиса. Было совершенно невероятно, чтобы каким-то образом он мог промахиваться на такой дистанции, однако когда животные и их хозяева уже почти накрыли его, он начал верить в то, что и на самом деле промахивается. До самого последнего момента.

Когда во внезапно наступившей тишине в последний раз звякнула возвратная пружина и автомат окончательно умолк и когда он сделал отчаянную попытку скрыться за ближайший валун, тогда наконец он увидел результаты своих выстрелов. Из всех трех зверей лилась темно-красная жидкость, брызжа из черных пробоин в передних частях тела, а всадники их отчаянно раскачивались в седлах, видимо, удерживаясь в них только силой воли!

Потом... огромный, кусок плоти откинулся на брюхе скакуна Шайтиса, нависшего над Джазом, и шлепнулся на сухую, покрытую гравием почву. На секунду наступила сплошная темнота, и Джаз почувствовал отвратительную вонь этой скотины, но почти сразу же тень снова приподнялась над ним. К этому времени неизвестная команда, которая управляла зеркальным оружием, вновь обнаружила свою цель, и летающие существа оказались залитыми пронзительными потоками яркого света. А свет для них был пронзительным в буквальном смысле слова: там, где лучи касались их плоти, она съеживалась, и от нее начинали подниматься какие-то мерзкие испарения — как от воды, кипящей при отрицательных температурах на большой высоте.

На этом все кончилось. Раскачиваясь в своих седлах, Вамфири, признав полное поражение, направили своих извивающихся скакунов сначала вертикально вверх, а потом, описывая дуги в северном направлении, сумели скрыться где-то в тени и тьме. Когда пульсирующие звуки взмахов их кожистых крыльев замерли вдали, в глубокой тишине осталось лишь громкое биение сердца Джаза.

— Зек? — через некоторое время прошептал он. — С тобой все в порядке?

Она вышла из укрытия, нервно стряхивая с себя пыль, в ослепительно яркий поток света, переставшего теперь метаться и сконцентрировавшегося на тройке — мужчина, женщина и волк.

— Со мной все нормально, — ответила она, но голос ее очень сильно дрожал.

Джаз отложил оружие и потянулся к ней, а она упала в его объятия. Вначале он лишь слегка придерживал ее, а потом стал все крепче прижимать к себе, успокаивая и себя, и ее. Столкновение с Вамфири очень сильно потряс-; ло его. Это было естественной реакцией на такое потрясение. Так он, во всяком случае, объяснил себе это.

Зек вначале крепко прильнула к нему, но затем освободилась и прикрыла ладонью глаза от света, источник которого находился на вершинах западного гребня прохода.

— Мы видны, как на ладони, — сказала она. Не теряя времени даром, Джаз вернулся к своему снаряжению и достал еще один заряженный магазин. Он вставил его в автомат, затем уселся, вскрыл небольшую картонную коробку с патронами и начал перезаряжать пустые магазины. Пора было пользоваться плодами тренировки. Продолжая трудиться, он спросил:

— Насколько я понимаю, нас спасли какие-то друзья ? Как бы отвечая на его вопрос, откуда-то сверху раздался крик:

— Зекинта, это ты? Все в порядке? — голос был встревоженный, напряженный, как натянутая кожа на барабане.

— Лардис Лидешци! — облегченно вздохнула она. И, обращаясь к Джазу, добавила:

— Да, нас спасли. Мне нечего бояться, конечно, кроме самого Лардиса. Я ему немножко нравлюсь, вот и все. Но ты можешь быть уверен в том, что он порядочный человек. — Затем она сложила ладони рупором и прокричала:

— Дардис, у нас все в порядке.

— Возвращайтесь назад через ущелье, — вновь прозвучал через секунду тот же голос. — Здесь вам угрожает опасность.

— Нашел кому рассказывать об этом, — пробормотал Джаз. Он закончил перезарядку магазинов и сказал:

— Помоги мне упаковаться.

Когда они вновь отправились по дороге, ведущей на юг, то увидели несколько зеркал, сверкающих на западной стене, там, где заходящее солнце все еще касалось верхушек пиков гор, подкрашивая их цветом расплавленного золота. Сияющие вспышки света спускались ниже, и там начали прорисовываться силуэты маленьких человеческих фигурок. На дне ущелья вначале стали ясно видны движения группы каких-то цыган, бегущих в направлении Джаза, Зек и Вольфа. Потом неясные силуэты превратились в людей из племени Странников с озабоченными лицами. Но это были люди — незнакомые Джазу, не те, что принадлежали к группе Арлека. Зато их знала Зек; она с облегчением вздохнула и сказала:

— О да, вот теперь мы уже наверняка в безопасности.

«Серьезно? — подумал Джаз. — В том числе и я? Любопытно, а что думает по моему поводу этот Лардис Лидешци ?»

Вдруг со стороны юга послышались пронзительные крики, вопли ужаса. Потом вновь наступила тишина, а вдали взвилось желто-оранжевое пламя.

Джаз устало ступал рядом с Зек и гонцами Лардиса, охранявшими их с флангов, и Вольфом, петляющим так, чтобы по возможности оставаться в тени. Он спросил:

— Слушай, а как ты думаешь, к чему бы все это? Лицо Зек было очень бледным.

— Я бы предположила, что Лардис разделался с Арлеком, — тихо ответила она.

— Разделался? Она кивнула.

— Арлек был очень честолюбив. Само по себе это не преступление, но он к тому же оказался изменником и трусом. Он пошел на сделки с Вамфири ценой других — предав их. Лардис и раньше уже несколько раз предупреждал его. Теперь, видимо, ему больше не придется делать предупреждений.

— Ты хочешь сказать, что он убил его, — кивнул Джаз. — Правосудие здесь отправляют довольно жестоко.

— Это вообще жестокий мир, — ответила она. Теперь Джаз припомнил вопли Арлека.

— А каким образом Лардис совершил это? Зек не смотрела в его сторону.

— Наказание должно соответствовать преступлению, — наконец ответила она. — Я думаю, что Арлек умер смертью, которой должны умирать вампиры: кол, вбитый в сердце, обезглавливание, сожжение.

— Даже так? — Джаз, обдумав услышанное, снова кивнул. — Для того, чтобы иметь полную уверенность, правильно?

В ее ответе не было и следов юмора.

— Совершенно верно, — подтвердила она, — для того, чтобы иметь полную уверенность. Вампиры — это существа, которых очень трудно убить, Джаз.

Покачав головой, он подумал: “Господи, до чего же ты хладнокровна!”.

— Нет, я не хладнокровна, — Зек крепко схватилась за его руку — очень крепко. — Дело только в том, что я живу здесь дольше, чем ты, вот и все....

* * *

Лардис Дидешци выглядел совсем не так, как ожидал Джаз. Ростом он был около пяти футов и восьми дюймов, длинноволосый, такой же длиннорукий, как Джаз, но, в отличие от него, напоминавшего кошку, скорее уж напоминал гиппопотама. Он тоже был молод — на три или четыре года моложе Джаза, — а его удивительная подвижность резко контрастировала с внешне неуклюжим телосложением. Эта подвижность Лардиса относилась не только к его физическим качествам: интеллектом светилась каждая темная морщинка его лица, выразительного и в любой момент готового раскрыться в улыбке. Открытое, искреннее круглое лицо Лардиса, обрамленное темными вьющимися волосами, было украшено густыми бровями, слегка приплющенным носом и большим ртом, полным белых, хотя и не совсем ровных зубов. В его карих глазах не видно было ни искорки злобы; обычно они были смеющимися, но могли стать и очень задумчивыми. На той планете, где родились Джаз и Зек, он мог бы быть профессиональным борцом; во всяком случае, так он выглядел. Здесь, среди своих людей, в среде, где доминировали вампиры, он был естественным лидером, и подавляющее большинство его “племени”, насчитывавшего около пятисот человек, полностью поддерживало его. Арлек был редким исключением, доказавшим ценность Лардиса как вождя; а теперь и Арлека больше не было.

С тех пор, как он унаследовал пост вождя от отца, старого Лидешци, которого скрючило какое-то ревматическое заболевание, Лардис сумел сохранить свободу своих Странников, умело уклоняясь от вездесущей угрозы Вамфири; так что племя постоянно росло и расширялось, включая в себя небольшие группы цыган. Не столь большое и не столь сильное, как многие из восточных племен, племя Лардиса славилось своей безопасностью, которой завидовали все Странники. Конкретно это выражалось в том, что с тех пор, как он стал вождем, Вамфири не сумели совершить на них ни одного успешного налета. Это объяснялось несколькими причинами.

Одной из этих причин были коренные различия в мировоззрении между Лардисом и Арлеком — различия столь фундаментальные и сильные, что в конце концов они завершились устранением последнего. Лардис не верил в то, что Вамфири являются естественными Хозяевами и Господами этой планеты, или в то, что обязательно настанет время, когда какой-то сокрушительный налет практически уничтожит его племя. Он не собирался сдаваться Вамфири и не собирался вести с ними какие-либо переговоры. Иные племена Странников в прошлом пытались это делать, а кое-кто делал это даже и сейчас, и никогда это не приводило к успеху. Горган Лидешци, отец Лардиса, до сих пор вспоминал о судьбе своего первого племени, решившейся, когда сам он был еще мальчишкой.

В те дни Вамфири заключили между собой очередное перемирие. Это дало возможность лордам объединить свои силы и проводить налеты гораздо более эффективно, вводя в них ошеломляющее количество сил. Племя Горгана — весьма большое и управляемое Советом Старейшин, — попыталось вступить в сделку с Вамфири, придя к “соглашению”, которое взаимно удовлетворяло обе стороны. Перед каждым закатом люди племени Горгана отправлялись в поход, захватывая в плен мужчин и женщин, принадлежащих к малым группам Странников. Поскольку такие группы могли состоять из двух-трех семей или, в лучшем случае, являться крошечным племенем, где было четыре десятка взрослых, и так как они были разбросаны по всей Светлой стороне гор, тем удавалось без труда перед каждым закатом собрать дань примерно в сотню человек. Пленников держали в заключении в течение всей долгой ночи, так что, даже если Вамфири и находили их в укрытии, всегда можно было предложить их в виде выкупа. Убеждения престарелых лидеров племени Горгана можно было изложить очень просто: до тех пор, пока Вамфири могут найти готовую дань, им нет нужды заниматься охотой на людей этого племени — они не будут кусать руки, которые их кормят.

В течение нескольких лет все разыгрывалось именно по такому сценарию. Случалось, Вамфири находили племя Горгана, а были и такие ночи, когда они их не? находили (потому что Странники никогда не оседают на одном месте, а постоянно находятся в движении, и этот инстинкт перемещения укрепился в них за сотни лет правления Вамфири).

Если удача улыбалась им, то на рассвете узников отпускали на свободу с тем, чтобы они кормили себя сами и продолжали жить по-старому, или с тем, чтобы в следующий раз они вновь попали в плен — возможно, опять всего лишь к следующему закату.

А когда Вамфири все-таки находили их — ну что ж, — тогда начинали торговаться и лорды Вамфири вместе со своими воинами забирали свою дань в сто Странников и отбывали. Короче говоря, Вамфири превратились в своеобразных сборщиков налогов, и они не вредили тем, кто регулярно платил им дань людьми.

В результате всего этого люди племени Горгана становились все жирнее, слабее и беспечнее. Они потеряли даже свое влечение к странствиям и перестали избегать встреч с Вамфири. Они стали пользоваться одними и теми же маршрутами кочевки, колодцами и местами для отдыха; пути их передвижения по Светлой стороне стали принимать все более стереотипные формы; и, в противоречии с самой природой Странников, перестали быть загадочными. Короче говоря, больше они не беспокоились о том, чтобы скрываться, и потому их можно было всегда без труда найти. Потому все меньше становилось мирных и спокойных ночей, и все чаще и чаще приходили Вамфири, забирая свою дань людьми. Впрочем, какое это могло иметь значение? Ведь само-то племя оставалось в безопасности, верно?

Да, в безопасности — до тех пор, пока не распался недолго просуществовавший альянс группы лордов Вамфири, пока они не поссорились и не разругались, пока каждый из членов бывшего союза не решил создать личные вооруженные силы и запасы, пока каждый из них не решил еще разок “уточнить” границы старых территориальных владений, заодно укрепив старые добрые традиции Вамфири. А когда армии, предназначенные для войны — причем в данном случае не для войны против внешнего врага, а для междоусобной войны, войны каждого лорда против всех его соседей, — потребовали привлечения всех возможных ресурсов, никто и не думал о том, чтобы сохранять какие-то перспективы на будущее. А естественным резервуаром ресурсов для Вамфири всегда была плоть и кровь Странников!

За одну-единственную ужасную и безумную ночь — за один отрезок времени между закатом и восходом солнца, то есть всего за сорок часов — племя Горгана уменьшилось в десяток раз. К ним явились Вамфири: первым пришел Шайтис, потребовавший и получивший обычную дань. Затем явился Леек Проглот и, наконец, Ласкула Длиннозубый. Могли бы прийти и другие — Белаф, Вольш и еще кто-нибудь — только к этому времени было уже нечего брать. Вернее, если бы они все-таки пришли, то не нашли бы и остатков племени Горгана в тех щелях, где они давно, привыкли прятаться. Дело в том, что, явившись после Шайтиса, лорды Леек и Ласкула попросту полностью истребили Совет Старейшин и сняли нужный им урожай с самого племени! И лишь горстке людей примерно из пятидесяти стариков и сотни детей удалось скрыться в убежищах, где их не смогли найти вампиры. Это очень немного — на землях, где людей из племени Горгана все ненавидели! С этого времени племя перестало существовать, а юный Горган поклялся никогда не верить ни в какие соглашения с коварными Вамфири. Лардис, став вождем, придерживался той же позиции: пусть другие вожди племен поступают так, как считают нужным, пусть они идут своей дорогой и пусть им сопутствует удача, но его люди никогда не подчинятся Вамфири и никогда не станут охотиться на своих братьев и сестер Странников ради сомнительных личных благ и ради процветания злобных и бесчеловечных обитателей Темной стороны.

До сих пор убеждения Лардиса давали прекрасные плоды.

И по сию пору существовали племена, проводившие ту или иную политику умиротворения, откупаясь от Вамфири либо захваченными в плен, принадлежащими к другим племенам, либо жертвуя членами собственного кочевого сообщества. К таким Странникам, смирившимся или примирившимся со своим существованием, относились в основном крупные, насчитывающие более тысячи человек восточные племена. Сам размер этих племен защищал их от возможных акций возмездия со стороны групп, к которым принадлежали их жертвы, и (или) позволял им так или иначе поставлять дань, внешне никак не ослабляя силу племени.

Кочевали они к востоку от ущелья, потому что там была более добычливая охота и в этом смысле было легче прожить. Лардис знал об этом и водил своих людей к западу от ущелья — здесь было потруднее прокормиться, но в то же время жилось гораздо безопасней. Когда наступал рассвет, он высылал дозорных к южному краю ущелья, чтобы заранее знать о Странниках, двигающихся на запад, и получать отчеты об их количестве, намерениях, о предполагаемом маршруте и потенциальных опасностях, которые могли за этим крыться.

Лардис не вел каких-то регулярных войн со Странниками, которые отправлялись на поиски выкупа для Вамфири, а попросту предпочитал заранее уйти с их пути. Однако на тот случай, если кто-то решит напасть на них, он заранее предпринимал все меры предосторожности. Его люди — даже многие из молодых женщин — были умелыми бойцами. Они могли устроить засаду, ловушку, владели приемами рукопашного боя и всеми доступными им видами оружия. В тех немногих случаях, когда пришельцы предпринимали попытки напасть на его племя, они несли серьезный урон. Так что, за те пять лет, в течение которых Лардис был вождем, вокруг него сложилась легенда, что это человек, с которым шутки плохи. Он был склонен ради блага племени принимать в него небольшие группы посторонних, но ни в коем случае не собирался сливаться с более крупными объединениями. В общем, он действовал под лозунгом: безопаснее всего тому, кто среднего размера. Нужно быть не слишком большим, чтобы не привлекать внимание Вамфири, и быть достаточно мобильным, чтобы запутать их; нужно быть достаточно большим племенем, чтобы те, кто собирается искать жертв для выкупа вампирам, трижды подумали, прежде чем напасть. До сих пор, во всяком случае, ему удавалось сохранять в равновесии обе части этого непростого уравнения.

Однако скептицизм Лардиса (если не презрение) относительно превосходства Вамфири, его отвращение к самой мысли о возможности каких-либо сделок с ними были не единственными причинами его успеха.

О да, он достаточно хорошо знал чисто физическое и тактическое превосходство лордов вампиров — их силу и жестокость, наводящие ужас качества их боевых животных, бесшумность, скорость и эффективность их шпионов — огромных летучих мышей — он знал, помимо того, их слабости и умел пользоваться ими.

Вамфири могли проводить свои налеты только по ночам, обычно в промежутке между непрекращающимися междоусобными войнами (или в самом начале одной из таких войн) — для поддержания боевых действий или для восполнения потерь — и они обязательно заканчивали эти налеты до того, как рассветет. Они вообще не любили проводить слишком много времени на Светлой стороне, потому что никогда не были полностью уверены в том, что пока они здесь, на их владения не нападут враги-соседи и по возвращении окажется, что законному хозяину некуда возвращаться, поскольку замок его уже оккупирован. Лардис знал и то, что Вамфири редко устраивают рейды к западу от ущелья: большинство племен, а в особенности те, что добровольно сотрудничали с Вамфири, кочевали на востоке. Так зачем им нужно было тратить время, выискивая добычу на западе, если ее было сколько угодно на востоке? Дело в том, что, несмотря на всю свою непомерную гордыню и грубость, Вамфири были весьма склонны к лени. Если они не воевали друг с другом, не устраивали рейды — значит, они обдумывали планы будущей войны, развлекались или спали! И это тоже было их слабостью. Сам Лардис Лидешци по большей части обходился без сна. По ночам он отдыхал, устраивая себе частые, но не слишком обильные угощения.

Еще одна слабость Вамфири состояла в следующем: хотя их действительно было трудно убить, но это было возможно, и они погибали на самом деле, причем Лардис знал, как это делается. Однако смерть смерти рознь. Гордыня вампиров давала им возможность представить себе смерть от рук другого вампира, сколь бы ни была такая возможность нежелательной. Но от рук какого-то жалкого Странника? Никогда! Какая может быть в этом слава? Кто это впишет в историю? Что это за способ уйти из жизни? Лардис еще не убил ни одного настоящего лорда, но дважды ему удалось разделаться с кандидатами на эту высшую степень отличия вампиров. Они были сыновьями и телохранителями Леска Проглота, который надумал выступить против Лардиса всего за час до восхода солнца, когда он должен был по неосторожности появиться из своей пещеры-убежища; другое дело, что Лардис не знал значения слова “неосторожность”.

Вбить в вампира кол, обезглавить и сжечь его труп... Он будет мертв. Но Лардис решил, что смерть сыновей Леска должна послужить предупреждением для других. Они были прибиты к земле колами, а потом их настигло солнце, и под пронзительные вопли они долго испарялись под его лучами. Ну да, пусть другие вожди Странников жалуются на сложности борьбы с вампирами — но только не Лардис. Вамфири узнали его имя и, возможно, даже стали уважать его. Имея продолжительность жизни, измеряемую веками, то есть обладая почти бессмертием, было, в общем-то, неразумно специально искать себе неприятностей в столкновениях с такими, как Лардис, который мог — и доказал это на деле — очень быстро и жестоко превратить эту жизнь в ничто!

Кроме того, существовал страх Вамфири перед серебром — металлом для их организма ядовитым, действующим на них так, как свинец действует на человека. Лардис нашел небольшие залежи этого редкого металла у подножия западных холмов, и теперь наконечники стрел воинов его племени были серебряными. Вдобавок к этому, все оружие регулярно смазывалось соком чесночного корня, запах которого вызывал частичный паралич у любого из вампиров, а кроме того, безудержную рвоту и общее расстройство нервной системы, которое длилось в течение многих дней. Если смазанное этим соком лезвие рассекало плоть вампира, инфицированный орган приходилось удалять и ждать, пока отрастет новый.

Всего этого, вместе взятого, было немного, и ничто из этого не являлось тайной или секретом, который был известен только племени Лардиса — в общем-то, все Странники это превосходно знали — но только Лардис решался использовать эти средства для защиты своих людей. Вамфири запретили всем Странникам пользоваться бронзовыми зеркалами, серебром и чесночным корнем под страхом жутких пыток, которые кончатся смертью; Лардиса это ничуть не беспокоило. Он уже давно был меченым человеком, а умирает человек лишь однажды...

Итак, перечисленные факторы оказывали влияние на то, как Лардис управлял своим племенем и делал все, что мог, для того, чтобы обеспечить им безопасную жизнь к западу от горного ущелья. Существовал, однако, еще один элемент, который никак не зависел от Лардиса и, тем не менее, работал на него, подтверждая правильность мер, продиктованных здравым смыслом. Дело было в следующем: будто бы где-то среди пиков западных гор, в небольшой плодородной долине жил кто-то, кого Вамфири боялись и называли Обитающий В Саду На Западе. Легенда об Обитателе была основной причиной последнего путешествия Лардиса. Считалось, что он ищет новые пути кочевья и новые районы укрытия для своего племени (и действительно, он нашел несколько подходящих мест), но на самом деле он пытался обнаружить этого самого Обитателя. Он рассуждал так: то, что плохо для Вамфири, обязательно должно быть хорошо для племени Лардиса. Кроме того, уже несколько лет распространялись слухи о том, что Обитатель якобы предлагает убежище всякому, у кого хватит смелости попросить об этом. Для самого Лардиса убежище не было желанной целью, хотя, конечно, было бы прекрасно найти безопасное постоянное место для проживания племени. Но если у Обитателя было достаточно сил, чтобы побеждать Вамфири... это уже само по себе было достаточной причиной отправиться на его поиски. Лардис мог бы многому научиться у него и, получив новые знания, с новыми силами вступать в борьбу со своими врагами-вампирами.

Он искал его — и нашел!

Теперь, вернувшись из путешествия и едва-едва успев спасти уроженцев Адских Краев — Зекинту, которую предал Арлек, и этого новенького, о чьих боевых способностях балбесы Арлека отзывались с почтением и восхищением. Говорили, что в схватке один на один, без вмешательства приспешников, у Арлека не было бы ни единого шанса в бою против Джаза. Ну что ж, если Лардис Лидешци что-то по-настоящему, и любил, так это хороший честный бой. Или даже хороший нечестный бой!

Лардис заметил, как они выходят из устья каньона, и пошел им навстречу. Он обнял Зек своими огромными ручищами и поцеловал ее в правое ухо.

— Пусть обрушатся эти горы, — приветствовал он ее. — Я рад, что ты в безопасности, Зекинта.

— Это произошло в последний момент, — ответила она, тяжело дыша. — И только благодаря ему, — и кивнула в сторону Джаза.

Джаз улыбнулся. Почувствовав теперь, как устал, он сбросил с себя свое снаряжение, пригибающее его, казалось, прямо к земле, а потом осмотрелся. В тени утесов туда-сюда сновали люди и волки, и топот их шагов и тихие переговоры нормально и приятно звучали для ушей Джаза. Однако в центре груды камней, лежащих у западной стены, горел огромный костер, выбрасывающий в небо черный дым, который при полном безветрии возносился вверх практически вертикальной колонной. Видимо, это был погребальный костер Арлека.

В сотне ярдов к югу, а может, чуть подальше, ущелье слегка сворачивало к востоку и превращалось в плавно спускающуюся дорогу, которая вела к невидимым пока подножьям холмов Светлой стороны. Лучи медленно опускавшегося Солнца пробивались через последние щели между пиками западной стены каньона, подсвечивая их вершины. Оттуда, с этих вершин, двигаясь ловко, как горные козлы, спускалось полдюжины мужчин-Странников, которые несли в своих уверенных руках огромные, величиной с боевой щит, зеркала, постоянно держа их так, чтобы лучи солнца отражались внутрь горловины прохода, лежащей к северу. Поначалу, когда первый из зеркалоносцев стал приближаться, Джаз нахмурился. Никак это огромное овальное зеркало было сделано из стекла? Неужели в распоряжении Странников есть такого рода технология?

Лардис пронаблюдал за тем, как Джаз снял с себя все снаряжение, оставшись в боевом комбинезоне, а затем, улыбаясь, подошел к нему с протянутой правой рукой. Джаз попытался обменяться с ним рукопожатием, но вместо этого получилось так, что они шлепнули друг друга по ладони и предплечью. Так традиционно приветствовали друг друга Странники.

— Пришелец из Адских Краев, — покивал Лардис. — Как тебя зовут?

— Майкл Симмонс, — ответил Джаз, — а для друзей — просто Джаз.

Вновь Лардис покивал головой.

— Тогда я буду называть тебя Джаз — пока. Но мне нужно время, чтобы понять, что ты за человек. До меня доходили слухи о пришельцах вроде тебя. Некоторые приняли сторону Вамфири и стали работать на них волшебниками.

— Как ты убедился, — ответил Джаз, — я не отношусь к таким. Да и в любом случае я не думаю, что кто-нибудь из э-э-э... уроженцев Адских Краев по собственной воле мог принять сторону Вамфири.

Лардис отвел Джаза в сторонку и направил его к месту, где несколько мужчин сидели беспорядочной группой, прислонившись к валунам и низко опустив голову. Вокруг них стояла охрана, которая состояла из людей Лардиса. Те, кто сидели, были последователями Арлека — Джаз нашел несколько знакомых лиц. При появлении Джаза и Лардиса пленники еще ниже опустили головы. Лардис, презрительно кивнув в их сторону, сказал:

— Арлек действительно отдал бы тебя лорду Шайтису из Вамфири. Но он был большим трусом и не смог возглавить наше племя. Ты видел костер, который горит там?

Джаз кивнул.

— Зек сказала мне, что ты должен сделать, — ответил он.

— Зек? — улыбка Лардиса несколько приугасла. — Ты знал ее раньше? Ты пришел сюда, чтобы отыскать ее и забрать обратно?

— Я пришел сюда, потому что у меня не было выбора, — ответил Джаз, — а вовсе не ради Зек. Кое-что о ней я слышал, но до последнего времени мы не были с ней знакомы. В родном для нас с ней мире наши народы... не дружат.

— Но вы оба происходите из Адских Краев, и вы чужаки в чужом мире. Это связывает вас, — оценка Лардиса была весьма точной.

Джаз пожал плечами.

— Полагаю, что это так, — и он взглянул прямо ему в глаза. — Ты собираешься создавать проблему на почве Зек? Выражение лица Лардиса не изменилось.

— Нет, — ответил он. — Она свободная женщина. У меня нет времени заниматься мелочами. Главная моя забота — это племя. У меня были мысли по поводу Зекинты, но... она слишком отвлекала бы меня. В любом случае, мне кажется, что друг и, советник из нее получится лучший, чем жена. Кроме того, она из Адских Краев. Человек не должен слишком сближаться с тем, чего он не понимает.

Джаз улыбнулся.

— Место, которое ты называешь Адскими Краями, очень обширно, и его населяет множество народов с разными культурами. Это странное место, но вряд ли его можно назвать адом, как ты себе это представляешь.

Лардис, приподняв брови, поразмышлял над тем, что сказал ему Джаз.

— Зекинта говорит примерно то же самое, — заметил он. — Она многое рассказала мне о нем. Оружие, размером больше, чем все военные звери Вамфири, вместе взятые. Целый континент черных людей, ежедневно тысячами вымирающих от болезней и голода; война во всех уголках твоего мира, когда народ идет на народ; машины, которые умеют думать, бегать и летать — и все это пропитано огнем, дымом и ужасным шумом. Мне кажется, это достаточно похоже на ад!

Джаз заливисто рассмеялся.

— Если принять твою точку зрения, то ты, возможно, и прав! — согласился он.

Он поправил ремешок автомата, наброшенный на плечо. Лардис, взглянув на его оружие, сказал:

— Это твое ружье? Такое же, как у Зекинты. Я видел, как она из него убила медведя. В медведе было больше дырок, чем в рыболовной сети! Теперь оно сломалось, но она продолжает носить его.

— Его можно починить, — ответил ему Джаз. — Я сделаю это, как только у меня появится свободное время. Но твои люди разбираются в металлах. Меня удивляет то, что никто не попытался починить его.

— Потому что они его боятся, — признался Лардис. — И я тоже! Очень уж шумные штуки эти ружья... Джаз понимающе покивал головой.

— Но шум не убивает Вамфири, — сказал он. Лардис, ухватившись за тему, разволновался, как ребенок.

— Я слышал, как он стрекотал, так что эхо разносилось по всему ущелью! Ты в самом деле попал в Шайтиса?

— Причем с близкой дистанции, — с кислой улыбкой подтвердил Джаз. — И хорошенько попал! Я наделал множество дырок в их летающих скотинах, но, по-моему, это их не остановило.

— Все-таки лучше, чем ничего! — Лардис шлепнул его по плечу. — Для того, чтобы зажили раны, потребуется какое-то время. Нужно все время находить вампирам какое-нибудь занятие. На некоторое время лишить их возможности творить зло! — Потом он вновь стал задумчивым. — Эти люди, — он кивнул в сторону группы сидевших несчастных пленников, — были последователями Арлека. Если бы им удалось их дело, сейчас ты бы уже был помощником вампира. С этим оружием ты мог бы перещелкать их вот так! — И он щелкнул пальцами.

Сзади к ним подошла Зек. Она услышала сказанное Лардисом, и глаза ее расширились. Люди, о которых говорил Лардис, тоже слышали его (он специально позаботился об этом); продолжая сидеть, они выпрямились, а лица их вдруг приобрели выражение напряженного ожидания.

Джаз взглянул на них, припомнил, что некоторым из них, похоже, вовсе не по душе были идеи и действия Арлека.

— Арлек сделал из них дураков, — ответил он Лардису. — Больших дураков. И здесь не было тебя, чтобы вразумить их. Сам он был, как ты сказал, трусом; ему нужна была поддержка других, чтобы укрепиться в собственном мнении. Эти люди оказались достаточно глупыми для того, чтобы прислушаться к нему. Теперь они явно сожалеют об этом. Но ты ведь наказываешь изменников, а не дураков.

Лардис, бросив взгляд на Зек, улыбнулся.

— Я сам могу произнести такие слова, — сказал он. Она сразу расслабилась и глубоко вздохнула.

— С другой стороны, — продолжил Лардис, — один из этих мужчин нанес тебе удар сзади. Ты не испытываешь гнева по отношению именно к нему?

Джаз потрогал саднящую шишку за ухом.

— В некоторой степени, — признался он. — Но не настолько, чтобы у меня появилось желание убить его. Может быть, лучше преподнести ему урок, а?

Он пока не знал, к чему клонит Лардис. Очевидно, он слышал, каким образом Джаз расправился с Арлеком. Возможно, он хотел собственными глазами увидеть боевые способности Джаза. Для племени было бы очень выгодно иметь человека, который смог бы научить их, по крайней мере, основам рукопашного боя.

— Ты хочешь дать ему урок? — Лардис улыбнулся. Джаз правильно угадал.

Лардис прошелся среди сидевших мужчин, грубо расталкивая их направо и налево, молча и презрительно посматривая на них.

— Ну, так кто из вас ударил его? — спросил он. Молодой мужчина, мускулистый, заметно нервничая, медленно встал. Лардис указал на плоский участок земли, где было относительно мало камней.

— Туда! — рявкнул он.

— Подожди! — сделал шаг вперед Джаз. — Давай, по крайней мере, хоть немножко выровняем силы. В одиночку у него нет ни единого шанса. У него есть друг? Близкий друг?

Лардис, приподняв свои выразительные брови, пожал плечами. Он резко спросил молодого человека:

— Ну, есть у тебя друг? Мне кажется, вряд ли. Как бы в ответ на эти слова, встал другой молодой человек — покрепче и менее боязливый на вид. Когда он присоединился к тому, первому, который уже вышел на площадку. Джаз подумал: “Для начала я разделаюсь с тобой!”. Вслух же он сказал:

— Так будет справедливо.

Он убедился в том, что автомат стоит на предохранителе, и вручил его Лардису, который принял его с осторожностью и боязливо держал в руках. Джаз подошел к паре своих противников.

— Начинаем, как только вы будете готовы, — небрежно сказал он. — Разве что у вас не хватает смелости для этого. В таком случае вы имеете право встать на колени и поцеловать мои сапоги! — Последнее было сказано умышленно, чтобы они потеряли самоконтроль и начали действовать поспешно. Уловка сработала!

Они переглянулись, надули грудь и подобрались, как молодые бычки. Почти так же неуклюже.

Джаз решил устроить для Лардиса небольшое шоу. Он уклонился от броска мужчины, ударившего его, и нанес ему ребром ладони скользящий удар по шее. Не настолько сильно, чтобы вывести его из игры — для этого еще не настало время, — но достаточно сильно, чтобы он потерял ориентировку и, споткнувшись, упал на жесткую землю. Второй мужчина, который был покрепче и, похоже, посмелей, подобрался и нырнул вниз, пытаясь схватить Джаза за ноги и опрокинуть. Прием не удался, поскольку Джаз подпрыгнул, избежав столкновения с летящим, как снаряд, телом, и успел подобраться поближе, когда этот умник как раз поднимался на ноги. Он сделал обманное движение по направлению к лицу соперника. Тот среагировал на него и правильно прикрыл лицо и верхнюю часть тела, приподняв руки и выставив локти, но оставив при этом всю нижнюю часть тела не только открытой, но прямо-таки напрашивающейся на удар. Джаз нанес ему точный удар в пах, но, опять же, не настолько сильный, чтобы изуродовать его, однако достаточный для того, чтобы мужчина согнулся пополам и рухнул наземь, как мешок.

Первый мужчина, пошатывающийся, но теперь разъяренный, уже стоял на ногах. Он поднял с земли зазубренный камень и теперь кружил вокруг Джаза, выбирая момент для нанесения удара. Джаз был длинноног и знал, что при определенных обстоятельствах радиус действия его ног больше, чем радиус действия рук, и уж с этим-то молодым человеком они явно проводили не боксерский раунд. Он полуразвернулся в сторону от мужчины, который тут же сделал шаг вперед. Но Джаз развернулся так, что при этом тело его, начиная от пояса, нагнулось вперед и вниз, а правая нога одновременно с этим оторвалась от земли. Движение это было столь быстро и столь чуждо всему боевому опыту соперника, что тот вряд ли вообще осознал его атакующий характер! И вдруг неожиданно рука его онемела и камень выпал из ладони. Продолжая то же самое плавное движение, Джаз полностью распрямился, проделав почти полный круг, и нанес замершему на месте сопернику удар по адамову яблоку. И на этот раз он ударил не в полную силу.

Тут же он принял защитную боевую стойку, пытаясь понять, какие повреждения он нанес. Наконец он расслабился, выпрямился, сделал шаг назад и сложил руки на груди.

Оба его противника лежали на земле. Один зажав руками пах и со стонами катаясь по земле, а другой — задыхаясь, судорожно хватая ртом воздух. Вскоре они должны были прийти в себя, но урок, должно быть, надолго останется в их памяти.

Несколько секунд стояла тишина, а потом Дардис начал хлопать в ладоши. Многие последовали его примеру — но не бывшие приближенные Арлека. Те сидели очень тихо, стараясь смотреть куда угодно, только не на Джаза. Он предложил им:

— Ну что, есть еще кто-нибудь, кто хочет размяться со мной?

Желающих не оказалось.

— Джаз, я предоставляю тебе решить, как их наказать, — крикнул Лардис. — Каким образом следует с ними поступить?

— Ты уже достаточно их опозорил, — ответил Джаз. — Арлека ты не раз предупреждал, но он не послушал тебя. За это он поплатился жизнью. Теперь предупреждение получили эти люди. Если бы решение принимал я, то, пожалуй, этим и ограничился бы.

— Хорошо! — согласно рявкнул Лардис. Мужчины сразу же выступили вперед, чтобы помочь подняться на ноги своим собратьям. Один из них был носителем зеркала. Он очень аккуратно положил его, — прежде чем идти оказывать помощь человеку с поврежденным горлом. Джаз взглянул на большой овальный предмет, ровно лежавший на земле, затем взглянул еще раз и воскликнул:

— Что? Что, черт возьми...

К нему приближалась Зек. Теперь ее шаг был легок.

— Джаз, в чем дело?

— Лардис, — крикнул он, как бы вовсе не замечая ее присутствия. — Лардис, где ты раздобыл эти зеркала? — И тут неожиданно его голос принял неуверенные, нехарактерные для него просящие интонации.

Подошел Лардис. Он улыбался широкой улыбкой.

— Это мое новое оружие, — ответил он с определенной гордостью. — Я ходил на поиски Обитателя и нашел его! В знак заключенной с ним дружбы он подарил мне вот это. Удачным оказался для тебя его подарок...

Джаз поднял зеркало и, не веря своим глазам, продолжал рассматривать его заднюю поверхность.

— Действительно удачным, — наконец сумел он выдавить из себя. — Возможно, даже более удачным, чем тебе кажется.

Он облизнул пересохшие губы и взглянул на Зек, желая, чтобы она подтвердила, что глаза не сыграли с ним дурную шутку. Она посмотрела на то, что он держал в неожиданно начавших дрожать руках, и рот ее непроизвольно раскрылся.

— О Боже! — прошептала она.

Дело в том, что зеркало было прикреплено к основанию из древесно-стружечной плиты, к которой кто-то из Странников привязал кожаные ремни. Более того, на ней был фирменный знак производителя, на котором было отштамповано:

MADE IN THE DDR

KURT GEMMLER UND SOHN

GUMMER STR.

EAST BERLIN

Глава 14

Ташенька. Поиски Гарри. Начало пути

Тасси Кереску — Ташенька — была девятнадцатилетней девушкой небольшого роста, стройной, совершенно аполитичной и очень напуганной.

Кожа у нее была немного смуглее, чем у остальных членов ее семьи. На овальном лице сияли большие миндалевидные глаза, волосы, очень темные и блестящие, соответствовали цвету глаз, и она любила заплетать их в косички. Отец Тасси — Казимир, которого она не видела с той ночи, когда их всех арестовали, — любил в шутку поговорить о том, что она будто бы подкидыш. “В тебе, девчонка, монгольская кровь, — говорил он ей, поблескивая глазами. — Кровь великих ханов, которые проходили по этим краям сотни лет назад. Или я знаю твою мать хуже, чем мне всегда казалось?” После чего Анна, мать Тасси, неизбежно впадала в ярость и бросала в него чем ни попадя.

Все это, конечно, происходило в старые добрые времена, несколько недель тому назад — недель, которые теперь казались столетиями.

Тасси ничего не знала о настоящих целях Михаила Симонова, приехавшего в ее Елизинку, расположенную в предгорьях Урала. Ей сообщили, что он городской парень, иногда любящий похулиганить, вечно попадающий в какие-нибудь истории и, наконец, высланный сюда на лесоразработки. Наказание это должно наверняка поостудить его. Ну что ж, трудно было найти более прохладные места, чем ее Елизинка, во всяком случае — зимой, но Тасси вовсе не была уверена в том, что кровь Михаила здесь поостыла. На самом деле они очень быстро стали любовниками, причем довольно странным образом. Странным, потому что он с самого начала повторял ей, что это не может продлиться долго и потому она не должна влюбляться в него; странным было и то, что она воспринимала эти отношения именно так: он отбудет здесь срок, “искупит вину”, а потом уедет, видимо, обратно в свой город — в Москву, а ей придется подыскивать себе мужа в каком-нибудь из окрестных поселков лесорубов-заготовителей.

Влекло же ее к нему одиночество, которое она чувствовала в этом человеке, и ощутимое внутреннее напряжение, скрывающееся за внешним спокойствием. Что касается его, то он однажды, пребывая в мечтательном, расслабленном настроении, сказал, что она для него сейчас единственный реальный объект в этом мире. Что иногда у него возникает такое ощущение, будто весь окружающий мир вместе с ним — это какая-то крупномасштабная фантазия. А потом ей сказали, что он оказался иностранным шпионом, что Тасси сочла вымыслом чистой воды — поначалу. Но это было до того, как они забрали ее под землю, в Печорский Проект.

С тех пор... все превратилось в воплощенную фантазию, в роман ужасов, в непрерывный кошмар.

Отца ее содержали в соседней камере, и она знала, что его неоднократно пытали. Стены, обшитые стальными листами, хорошо проводили звук. Хриплые натужные стоны, жесткие звуки ударов, его напрасные мольбы о пощаде... Но последние слышались довольно редко. Потом, три дня назад, был особенно тяжелый допрос. Когда они разошлись вовсю, старик закричал... и вдруг резко прекратились всякие звуки. С тех пор Тасси вообще ничего не слышала и не знала о нем.

Ей не хотелось даже думать о том, что могло произойти с отцом; она надеялась на то, что его перевели куда-нибудь в больницу — приводить в порядок; во всяком случае, она молилась о том, чтобы дела обстояли именно так.

Почти такими же тяжелыми были для нее допросы майора Хува. Майор КГБ ни разу не прикоснулся к ней пальцем, но у нее все время было такое впечатление, что если он даст волю рукам, то просто изуродует ее. Самым ужасным было то, что ей нечего было рассказать ему — она просто-напросто ничего не знала. Если бы она знала, то обязательно рассказала бы — просто из страха. А если не из страха, то уж наверняка из желания прекратить издевательства над ее отцом. А кроме того, был еще этот зверь, Вотский. Тасси испытывала перед ним подлинный ужас. Она чувствовала, — инстинктивно знала наверняка, — что ему доставляет наслаждение ее ужас, что он наслаждается им, как вурдалак наслаждается гниющей людской плотью. В его угрозах не было ничего или почти ничего сексуального — даже в тот раз, когда он фотографировал ее обнаженной. Все это было сделано для того, чтобы оказать на нее давление: частично вызвать чувство стыда, подчеркнуть ее беспомощность, заставить почувствовать собственную никчемность и униженность; частично для того, чтобы показать всю свою власть палача: что он может раздеть ее донага, глазеть на нее, делать с ее телом все что угодно, в то время как она не способна даже шевельнуть пальцем, чтобы остановить его. Но в основном это делалось для того, чтобы доставить моральные пытки другому человеку. Этот садист Вотский сказал ей, что фотографии предназначаются “в подарок” британскому шпиону Майклу Симмонсу, которого она знала под именем Михаила Симонова — “Чтобы этот ублюдок окончательно чокнулся!” Идея эта явно очень нравилась Вотскому. “Он считает себя хладнокровным, ха! — сказал он. — Если от этого у него не закипит кровь, то она уже ни от чего не закипит!"

Тасси была уверена в том, что этот бандит из КГБ совершенно сумасшедший. Хотя в последние дни он ни разу не появлялся в ее камере, чтобы проводить допросы, всякий раз, слыша приближающиеся к дверям камеры шаги, она застывала от страха. А если эти шаги останавливались, тогда ее дыхание становилось коротким, прерывистым и бедное сердечко начинало бешено колотиться.

Вот так оно заколотилось совсем недавно, но оказалось, что на этот раз к ней пришел начальник Вотского, майор Хув.

"Это всего лишь майор! — подумала Тасси, когда внешне всегда вежливый офицер КГБ вошел в ее камеру. — Просто смешно!” Однако ей стало не до смеха, когда он, приковав ее к себе наручниками, сообщил:

— Ташенька, дорогая моя, я хочу тебе кое-что показать. Я чувствую, что тебе обязательно нужно посмотреть на это перед тем, как мы начнем с тобой наш долгий разговор. Очень скоро ты поймешь, зачем это нужно.

Неуклюже ступая рядом с ним, она даже не пыталась угадать, куда он может вести ее. Для нее, простой деревенской девушки, весь этот Проект был сплошь загадкой, лабиринтом из стали и бетона. Клаустрофобия настолько дезориентировала ее, что, переступив порог своей камеры, она сразу полностью потеряла ориентировку.

— Тасси, — бормотал майор, ведя ее по практически пустым и слабо освещенным ночным коридорам, — я хочу, чтобы ты очень хорошо подумала. Чтобы ты подумала гораздо серьезней, чем думала до сих пор. Так что, если есть что-нибудь, что ты можешь рассказать о подрывной деятельности твоего брата, твоего отца и населения Елизинки в целом, а в особенности о подпольной антисоветской организации, к которой принадлежали или все они, или какая-то часть их... Так вот, Тасси, у тебя есть последний шанс.

— Майор, — едва выдохнула она, — гражданин майор, я и понятия не имею обо всем этом. Если мой отец действительно занимался тем, о чем вы говорите...

— Да, да, он занимался, — майор бросил на нее взгляд и печально покивал головой. — Можешь быть уверена, что он этим... занимался! Почему он так произнес последнее слово, так выделил его? В следующую секунду Тасси, ахнув, приложила свободную ладошку ко рту.

— Что... что вы с ним сделали? — едва слышно прошептала она.

Они подошли к двери, на которой висела табличка, которую Тасси ни разу не видела. Она бросила на нее лишь беглый взгляд: там что-то говорилось про хранителя и про какие-то допуски. Майор повернулся к Тасси и ответил на ее вопрос:

— Что мы с ним сделали? С твоим отцом? Я? Лично я не сделал ничего! Он все сделал сам, отказавшись сотрудничать с нами. Очень упорный человек Казимир Кереску...

Дверь со щелчком отперлась. Майор слегка приоткрыл ее и крикнул в щель:

— Василий, там все готово?

— Да, конечно, майор, — раздался поспешный ответ. — Все в порядке.

Майор улыбнулся Тасси. Это была улыбка акулы, атакующей свою жертву.

— Дорогая моя, — сказал он, распахивая дверь и впуская ее в помещение, — я собираюсь показать тебе кое-что неприятное, а потом рассказать кое-что еще более неприятное, и, наконец, дать совет, причем, мой совет будет самым неприятным из всего. В твоем распоряжении будет остаток этой ночи и весь завтрашний день для того, чтобы решить, каким образом ты собираешься поступать. Но только это время — не больше.

В помещении было почти темно, и лишь лампочки на потолке освещали его загадочным красным полусветом. Тасси могла рассмотреть только фигуру мужчины небольшого роста в белом халате и какой-то огромный ящик или контейнер, покрытый огромной белой простыней. Ящик этот, наверное, был стеклянным, потому что небольшая белая лампочка, которая находилась на стене позади него, просвечивала насквозь, отбрасывая на белую ткань туманный размытый контур, силуэт чего-то, что неуклюже ворочалось в контейнере.

— Подойдем ближе, — майор потянул Тасси к контейнеру. — Не бойся, это совершенно безопасно. Это не может повредить тебе — пока.

Стоя возле майора КГБ, сама не сознавая этого, она в поисках защиты крепко сжала его руку, глядя расширившимися от страха глазами на непонятный силуэт на белой ткани. Тасси услышала, как майор говорит ученому в белом халате:

— Ну что ж, Василий, давай посмотрим, что тут у нас с тобой есть.

Василий Агурский ухватился за один угол покрывала и начал медленно стягивать ткань с контейнера, так что в него стало попадать немного больше света. Затем он быстро дернул ткань, и она с шелестом упала на пол.

Существо в контейнере сидело спиной к людям. Ощутив на себе взгляды, оно неуклюже повернуло голову. Тасси взглянула на него мельком, содрогнулась и еще крепче прижалась к майору. Он как бы рассеянно поглаживал ее руку, что при других обстоятельствах могло бы выглядеть прямо-таки отеческим жестом. Только он не был ее отцом, а был человеком, который позволял Карлу Вотскому терроризировать ее.

— Ну что, Тасси, — сказал он низким зловещим голосом, — что ты скажешь обо всем этом?

Она не знала не только что сказать, но что даже думать, а позже была готова отдать все что угодно ради того, чтобы забыть об этом навсегда. Но в данный момент...

Своей формой существо смутно напоминало человека, хотя даже при этом слабом освещении было совершенно очевидно, что это не человек. Похоже, оно сейчас кормилось, отрывая своими конечностями, снабженными когтями, куски сырого красного мяса и отправляя их в пасть. Морда его была почти не видна, но Тасси заметила, как вовсю работают его челюсти, а время от времени, оглядываясь через плечо, оно бросало на людей очень человеческие взгляды.

Это пригнувшееся, скорчившееся или съежившееся на песчаном полу контейнера существо могло быть обезьяной; однако его липкая на вид кожа была морщинистой, а задние лапы, которыми оно переступало по полу, имели слишком длинные и мощные когти. Какой-то придаток, похожий на хвост — который не был хвостом, — существо обернуло вокруг себя. Тасси ахнула, увидев, что эта конечность тоже снабжена не имевшим века, безучастно глядящим глазом.

Существо это было ни на что не похоже... И питалось оно...

Тасси отпрыгнула от контейнера, увидев, как существо подобрало очередную порцию пищи с пола стеклянной камеры — это была человеческая рука, болтавшаяся сейчас в его ужасном захвате! Глаза Тасси расширились от ужаса, тогда как существо спокойно продолжало жевать отчлененную руку с ладонью и пальцами.

— Держись, моя дорогая, — спокойно сказал майор, когда девушка, застонав, привалилась к нему.

— Но... но... Оно ест...

— Человека? — закончил за нее фразу майор. — Или то, что от него осталось? Ну да, оно его ест. Вообще-то, оно ест любое мясо, но, судя по всему, человеческая плоть ему нравится больше всего, — и, обращаясь к Агурскому:

— Василий, вы хотели что-то показать Тасси?

Странный маленький человечек подошел к ней и вложил в ее руку несколько предметов. Кошелек? Обручальное кольцо? Паспорт? Несмотря на то, что вещи были очень знакомы, ее сознание долго не желало опознавать их, отказываясь делать ужасное и окончательное заключение. Потом...

Она почувствовала головокружение и, чтобы удержаться на ногах, оперлась свободной рукой на стеклянную стену контейнера. Взгляд ее падал то на знакомые предметы, которые она держала в руке, то на жующее существо. Напуганная до панического состояния и в то же время как бы завороженная, она смотрела, смотрела и смотрела... Что? Эти люди хотели сказать... что это существо пожирает ее отца?!

Агурский прошел в угол помещения и неожиданно включил полный свет. Все вокруг стало резким и до головокружения определенным. Существо прикрыло пищу одной лапой и, развернувшись, уставилось на майора и Тасси, которые одновременно инстинктивно отпрянули назад.

И только тогда она наконец потеряла сознание и упала бы на пол, если бы ее запястье не было приковано к руке майора и если бы он не успел достаточно быстро подхватить второй рукой ее обмякшее тело.

Дело в том, что существо в контейнере было... Ну да, оно было адским, оно было кошмарным. Но самым кошмарным было другое: какой бы чудовищной и деформированной, какой бы чуждой и искаженной ни была эта карикатура, Тасси, тем не менее, опознала в ней лицо своего отца!

* * *

Холостяцкое гнездышко с террасой, которое принадлежало Джазу Симмонсу в Хэмпстеде, было живописным и хаотичным. И когда Гарри Киф впервые вошел в него чуть более суток назад, там стоял пронизывающий холод, а телефон был отключен. Он получил разрешение отдела использовать это жилье в качестве своей рабочей базы и настойчиво попросил их не являться сюда и не беспокоить его. Дарси Кларк дал ему слово, что он получит возможность разыграть игру самостоятельно, без постороннего вмешательства.

Для начала Гарри хотел попытаться хотя бы частично впитать в себя атмосферу этого дома. Возможно, он лучше поймет Симмонса, узнав о том, как он жил: его вкусы, склонности и антипатии, повседневные привычки. Не профессиональные привычки, а личные, частные. Гарри не верил в то, что мужчина равен тому, что он выполняет профессионально; он полагал, что мужчина равен тому, что он думает про себя.

Первое, что произвело на него значительное впечатление, — это беспорядок. Оказывается, в частной жизни Джаз Симмонс был попросту неряхой. Возможно, таков был его способ релаксации. Когда ты оттренирован до остроты лезвия ножа, нужно иметь местечко, где можно позволить себе расслабиться, иначе ты не сможешь поддерживать форму. Вот здесь и было такое местечко Джаза.

Данный “беспорядок” конкретно состоял главным образом из книг и журналов, разбросанных где угодно, но располагавшихся вне книжных полок. Шпионские триллеры (в чем не было ничего необычного) лежали рядом со стопками публикаций на иностранных языках, в основном на русском. Кроме того, на столике возле кровати Джаза покоилась пыльная, в фут толщиной подшивка газеты “Правда”, поверх которой красовался глянцевитый “Плейбой”. Гарри не мог не улыбнуться: наглядная иллюстрация на тему: “Два мира — две идеологии!”.

Кроме того, в спальне были явно регулярно очищавшиеся от пыли фотографии отца и матери Джаза; на той же стене висел плакат с фотографией Мэрилин Монро в натуральную величину. В застекленном шкафу у окна красовались кубки, завоеванные на различных лыжных состязаниях, и к той же стене была прикреплена пара ярко-желтых горных лыж с палками, имевших, видимо, для хозяина какое-то особое значение. В буфете, стоявшем в нише короткого коридорчика, Гарри нашел полный набор лыжного снаряжения, а возле кассетного видеомагнитофона были беспорядочно набросаны кассеты с записями всех главных соревнований по зимним видам спорта за последние пять лет. Хотя Джаз не мог присутствовать на всех соревнованиях, он, вероятно, не желал упустить возможность полностью посмотреть их.

В уголке письменного стола, который стоял здесь же, в спальне, нашлись и снимки девушек — довольно много. В одном альбоме хранились фотографии, отражавшие службу Джаза в армии. Что более примечательно, во второй альбом, тщательно завернутый в старый пуловер, были вложены выцветшие от времени письма, написанные Джазу его отцом.

Гарри попытался впитать в себя ощущение присутствия всех этих вещей. Он спал в постели Джаза, пользовался его кухней, ванной и даже домашним халатом. Он нашел несколько телефонных номеров старых подружек Джаза, позвонил им и, расспросив, выяснил, что это весьма разношерстная толпа людей, не имеющих между собой ничего общего, за исключением явно высокого интеллекта и того, что все они, как одна, считали Джаза “очень милым парнем”.

Гарри тоже начал склоняться к этому мнению. Если раньше Майкл Дж. Симмонс был для него всего лишь средством, ведущим к цели — реализовать надежду найти" свою семью, — то теперь он стал для него самостоятельной ценностью. Иными словами, горизонт навязчивой страсти Гарри вышел за сферу его личных интересов.

На этой же стадии Гарри почувствовал, что теперь ему нужно подобраться немножко ближе к самому Симмонсу. Ну, если не к реальному человеку, то, по крайней мере, к его метафизическому “Я”. Симмонс более не существовал в этой Вселенной, но когда-то, в прошлом, он был здесь...

В те времена, когда Гарри вел бестелесную жизнь, у него была возможность отправляться в путешествия в прошлое и “материализоваться” там: он мог появиться в виде туманного образа на экране текущих событий. Теперь, когда он вновь обрел телесное воплощение, такие путешествия стали невозможны. Они могли бы создать невероятные парадоксы и, может статься, повредить саму структуру времени. Он мог продолжать путешествовать во времени, но, делая это, вынужден был оставаться в метафизической бесконечности Мёбиуса, не делая попыток контакта с реальным миром.

Теперь возникла такая необходимость. В данном случае для того, чтобы добиться своей цели, он мог довольствоваться самим путешествием во времени. Итак, он вошел в пространство, отыскал дверь в прошлое и совершил туда небольшое — протяженностью менее чем в два года — путешествие. Делая это, Гарри менял свою позицию только во времени, но не в пространстве; он продолжал “проживать” в доме Джаза Симмонса. Таким образом, когда он решил, что прошел уже достаточно далеко и, развернувшись, отправился в обратную сторону, в настоящее время, он мог практически без всяких сомнений быть уверенным в том, что мощная голубая нить жизни, идущая параллельно его собственной, принадлежит именно Симмонсу. В конце концов, он отыскал ее именно в доме Симмонса. Следуя вдоль этой нити жизни в будущее, он знал также, что сейчас тем или иным образом выяснится сходство между... чем? исчезновением? перенесением?.. Симмонса и его собственных жены и сына.

Доказательство не заставило себя долго ждать, и на темпоральной шкале оно точно совпадало со временем, которое указал Дарси Кларк как момент исчезновения Симмонса. Гарри, хотя и ожидал этого, не видел, как это произошло — всего лишь ослепительная вспышка белого света, после которой... он остался в одиночестве. Джаз Симмонс куда-то исчез! Предположительно, туда же, куда до него исчезли Гарри-младший и Бренда.

Гарри не нужно было возвращаться и еще раз проигрывать ту же самую сцену. Он видел ее уже много раз, но она всегда выглядела одинаково. Ничего нового для себя он не отметил, и единственная разница заключалась в том, что Симмонс исчез в единственной мгновенной белой вспышке, в то время как исчезновение Гарри-младшего и его матери сопровождалось двумя одинаковыми мощными взрывами. Относительно значения этих последних вспышек Гарри терялся в догадках. Он знал лишь, что до такой белой вспышки голубая линия жизни простирается в будущее и что после вспышки линия жизни более не существует, во всяком случае, в этой Вселенной.

И это привело его к новой линии расследования — к самому Мёбиусу.

Август Фердинанд Мёбиус (1790 — 1868) — германский математик и астроном — покоился в своей могиле на Лейпцигском кладбище. Во всяком случае, там находился его прах, и для Гарри Кифа, некроскопа, это значило, что там находился и Мёбиус. Гарри уже встречался с Мёбиусом, выясняя у него тайны нового пространства. При жизни Мёбиус открыл его существование (хотя сам он отрицал это, уверяя Гарри, что на самом деле всего-навсего “заметил” его), а после смерти продолжил развитие своих теорий до уровня точной науки, науки, которую никто из живущих не смог бы понять. То есть — никто, за исключением Гарри Кифа. И, конечно, сына Гарри Кифа.

Последний раз Гарри прибывал сюда более традиционными транспортными средствами: самолетом до Западного Берлина, а затем через контрольный пост в Восточную Германию — как турист. Но насколько заурядным было его прибытие, настолько же необычным был его уход из Лейпцига, проделанный по совершенно иному маршруту — через дверь Мёбиуса. Это была первая встреча Гарри с бесконечностью Мёбиуса, и с тех пор он стал в этой области уникальным экспертом.

Гарри наносил визит не только ради знакомства, и даже в этом случае он, возможно, не сумел бы найти нужную ментальную формулу, если бы не вовремя полученный допинг. Дело в том, что Гарри оказался в “горячем списке" советского отдела экстрасенсорики. Появившийся неожиданно вампир Борис Драгошани, работник этого подразделения, желал захватить Гарри — по возможности живым — и вырвать у него тайну его уникального таланта. Драгошани был некромантом, похищавшим мысли мертвых из их разлагающихся тел и читавшим тайны во флюидах мозга, в порванных связках, в вырванных органах и вывороченных внутренностях. Ему было бы гораздо проще выполнять свою задачу, если бы он научился, как Гарри, просто беседовать с мертвыми. Возможно, они не относились бы к нему с таким уважением, с каким относились к Гарри, однако угрозы осквернения было бы достаточно, чтобы заставить их раскрыться. А если нет... ну что ж, всегда остается в запасе другой способ.

Драгошани имел при себе ордер на арест, приказывающий полиции Восточной Германии задержать Гарри по сфабрикованному обвинению. Полиция попыталась сделать это, и, оказавшись в вынужденной ситуации, Гарри решил последнее уравнение измерения метафизического времени-пространства Мёбиуса, при помощи которого он мог раскрывать “двери” во всей Вселенной по любым координатам. И Гарри очень вовремя воспользовался одной из этих дверей. По иронии судьбы Гарри (и только Гарри) заметил ее на поверхности памятника Мёбиусу!

Начиная с той поры, борьба Гарри с советским отделом экстрасенсорики и задача уничтожения Драгошани стали непрерывным процессом, в ходе которого тело его было уничтожено, в то время как он вновь сумел бежать в бесконечность Мёбиуса. Пребывая там в бестелесном образе, обладая только душой и сознанием, он наконец нашел бренные останки Алека Кайла и вошел в них. Случилось это едва ли не против его воли — тело Кайла, внутри которого царил духовный вакуум, можно сказать, втянуло в себя Гарри, однако это дало ему возможность вновь найти себе место в мире людей И завершило — при иных условиях бесконечное — его существование в бестелесном образе" в континиуме Мёбиуса.

И вот теперь Гарри вновь был в Лейпциге и так же, как и в первый раз, стоял у могилы Мёбиуса. Прошло почти девять лет с тех пор, как он был здесь. Но все же из его памяти не стерлись события, которыми завершился его первый визит. Именно поэтому на этот раз он пришел сюда ночью.

Луна низко висела над городом, и среди немногочисленных мелких облаков ярко светили звезды. Ночной ветер, гулявший среди надгробий, взметал в воздух целые кучи опавших листьев, и Гарри почувствовал холодок в костях, возникающий отчасти от низкой температуры ноябрьской ночи, а отчасти — от ощущения неуместности пребывания здесь и сейчас. Однако ворота кладбища были заперты на ключ, огней в городе стало поменьше, и если не считать шелеста листьев, стояла тишина.

Он начал поиски Мёбиуса и нашел его, застав великого математика, как и в первый раз, работающим над формулами и расчетами. Таблицы масс и моментов движений планет, масс Солнца и непрерывно вращавшихся по своим орбитам миров сопоставлялись с их орбитальными скоростями и силами притяжения. Получалась такая сложная формула, что даже интуитивные способности Гарри не помогали ему ухватить ее общий смысл вместе с вытекающими из нее уравнениями, решения которых происходили на его глазах. Все эти цифры и конфигурации появлялись в сознании Гарри как постоянно меняющиеся результаты на экране компьютера, работающего в режиме реального времени. Гарри понял, что проблема эта столь сложна и столь близка к решению, что он предпочел до поры до времени не заявлять о своем присутствии. Именно в этот момент экран очистился и Мёбиус вздохнул. Было очень странно, даже сейчас, “слышать вздох” мертвого человека.

— Простите, к вам сегодня можно? — спросил Гарри.

— Как? — переспросил Мёбиус, в первый момент не опознав сознание Гарри. А затем, уже радостно:

— Это вы, Гарри? Я думал, что кто-то есть здесь поблизости. Вы чуть не сбили меня с мысли, а проблема, над которой я работал, очень важна.

— Я понимаю, — кивнул Гарри. — Я все видел и потому не хотел беспокоить вас. Это воистину чудесное открытие.

— Да? — казалось, Мёбиус удивлен этими словами. — Значит, вы смогли понять, над чем именно я работаю? Прекрасно. Так что же такое я открыл?

Гарри несколько смутился. Он прекрасно сознавал, что находится в обществе гения. Всю жизнь Мёбиус был великим математиком, а когда его жизнь завершилась, он смог продолжать свой труд, уже не испытывая никаких помех. В то время как математические способности Гарри были интуитивными, Мёбиус добивался результатов методичной работой. Никаких квантовых прыжков, только работа методом проб и ошибок плюс всепоглощающая, никогда не исчезающая страсть к своей теме. Гарри показалось, что он пришел не вовремя, подглядев за великим человеком в миг его триумфа.

— Вовсе нет, — прервал его Мёбиус. — Что такое? Человек, который может перемещать свою физическую оболочку в метафизическую вселенную, делая это усилием воли? И такой человек может за мной подглядывать? Я считаю вас коллегой, Гарри, причем равным себе! А если говорить правду, то вы не могли выбрать для визита более подходящего времени. Ну же, не стесняйтесь, растолкуйте мне, чем я тут занимался. Что же такое я доказал своими цифрами, а?

Гарри пожал плечами.

— Прекрасно, — сказал он. — Вы доказали, что вместо девяти планет, из которых, как до сих пор полагали, состоит наша Солнечная система, планет этих одиннадцать. Обе новые планеты невелики и все-таки являются настоящими планетами. Одна из них расположена прямо позади Юпитера и имеет тот же период обращения вокруг Солнца, что у него, так что она всегда прикрыта огромным соседом, а вторая не отражает солнечных лучей и располагается от Солнца примерно на том же расстоянии, что и Плутон.

— Превосходно! — Мёбиус поаплодировал ему. — А их спутники?

— Как? — Гарри был захвачен врасплох. — Я прочитал только проблему, которую вы поставили себе, и ее решение, которое вы нашли! Там имелись легкие отклонения — как я полагаю, процент ошибки измерения, но... — он умолк.

— Но? Что “но” ? — Гарри прекрасно представлял, как Мёбиус поднимает брови. — Все необходимые данные находились в этих уравнениях, Гарри. Разве нет? Очень хорошо, тогда поясню вам.

Этот внутренний мир имеет не полноценного спутника, но, как вы его назвали, “процент ошибки измерения”, поскольку сосед его все-таки слишком велик, чтобы его можно было игнорировать. Я все проверил, и данные говорят о том, что у этой планеты имеется железоникелевая сферическая луна диаметром в три километра, которая вращается по орбите радиусом, равным двадцати четырем тысячам окружностей самой планеты. Вот это мы называем точный расчет! Конечно же, я проверю все расчеты, отправившись туда и убедившись лично.

Гарри, потерпев поражение, покачал головой и скорчил кислую гримасу.

— Слишком вы сильны для меня, — сказал он. — И так будет всегда, — и, помолчав, добавил:

— Вы хотите, чтобы я обеспечил “утечку информации”, как в прошлый раз? Я могу сделать это достаточно просто, дав информации ровно столько, чтобы все астрономическое братство пришло в ажиотаж! Это мог бы сделать анонимно некий “любитель”, как вы понимаете. При условии, что, когда расчеты окажутся правильными, одну из этих планет назовут Мёбиус.

Мёбиус был поражен:

— Вы действительно можете сделать это, Гарри?

— Я уверен, что нашел бы подходящий способ.

— Мой мальчик... Боже! — Мёбиус был вне себя от радости, услышав о таких перспективах. — Гарри, как бы мне хотелось пожать вашу руку!

— Вы можете сделать для меня гораздо большее, — ответил ему Гарри, мгновенно посерьезнев. — Вы помните, что в последний раз, когда я приходил сюда, у меня была вполне определенная проблема? Так вот, теперь у меня проблема еще более серьезная.

— Давайте, излагайте ее, — последовал немедленный ответ, и Гарри рассказал о поисках жены и сына. Он завершил рассказ пояснением:

— Так что, как видите, это уже теперь не просто мое семейное дело, но мне следует позаботиться и о британском агенте Майкле Симмонсе.

Мёбиус, похоже, пришел в замешательство.

— И вы пришли за помощью ко мне? Ну да, естественно, пришли... Но никак не могу понять, чем бы я мог вам помочь! Я хочу сказать, что если их нет здесь — этих троих людей, — если они физически прекратили свое существование в этой Вселенной, то как могу я или кто-либо иной подсказать, где и каким образом искать их. Наша Вселенная — это единственная Вселенная, Гарри. Ее дефиницией является само ее название. Вселенная — это все сущее. И если их нет в ней, значит, их нет нигде.

— Точно таким же образом рассуждал и я, — признался Гарри. — До последнего времени. Но вы и я, разве мы оба не упускаем из виду очень важный факт?

— Какой именно?

— Бесконечность Мёбиуса, — ответил Гарри, начиная свое объяснение. — Вы сами признаете, что это чисто метафизический план существования, не относящийся к нашей Вселенной. Ступив в бесконечность Мёбиуса, я выхожу из трех привычных координат измерения. Бесконечность Мёбиуса выходит не только за границы трех измерений обычного пространства, но и за четвертую координату — время — и проходит параллельно всем им! А что вы скажете о черной дыре?

— А что я могу сказать? — Мёбиус ментально имитировал пожатие плечами.

— А разве не является любая черная дыра выходом из этой Вселенной? Мне, во всяком случае, всегда объясняли это именно так: это настолько сильная концентрация гравитации, что время и пространство проваливаются в нее. А если они являются выходами отсюда, “из сейчас”, то куда же, черт возьми, они ведут?

— В иную часть нашей Вселенной, — ответил Мёбиус. — Для меня это выглядит единственно разумным объяснением. Однако, извините, я пока еще всерьез не занимался черными дырами. Тем не менее, это у меня запланировано.

— Не упускаете ли вы сути дела и не уклоняетесь ли от нее умышленно? — желал знать Гарри. — Вопрос мой формулируется так: если какая-то черная дыра куда-то ведет, пусть в какое-то место, отстоящее на много световых лет, что находится в промежуточном пространстве? Где находится материя, затянутая в эту дыру с момента исчезновения и до момента нового появления? Видите ли, для меня все это выглядит весьма похоже на нашу бесконечность Мёбиуса.

— Продолжайте, — Мёбиус явно заинтересовался.

— Хорошо, — сказал Гарри, — давайте посмотрим на это чуточку по-иному. Во-первых, мы имеем... Ну, назовем это обычной Вселенной, и, предположим, выглядит она следующим образом.

Он продемонстрировал Мёбиусу ментальную схему.

— А откуда эти перегибы ? — немедленно поинтересовался математик, разглядывая схему.

— Без них на схеме была бы просто пара параллельных линий, — ответил ему Гарри. — Перегибы определяют ее, дают ей внешний вид.

— Наподобие ленты?

— Если для наглядности, то почему бы и нет? Насколько я понимаю, она может быть и кругом, а может быть и сферой. Просто таким образом нам легче визуализировать и прошлое, и будущее.

— Прекрасно, — согласился Мёбиус.

— Так вот, на этой схеме Вселенной, — продолжил Гарри, — мы не можем попасть из точки А в точку Б, не пересекая данной поверхности. Мы можем добраться до этой ленты из точки А, а затем пересечь ее и пройти в точку Б. Или наоборот — это безразлично. Ее поверхность предопределяет расстояние между А и Б, верно?

— Согласен, — ответил математик.

— Теперь посмотрите, как я представляю себе бесконечность Мёбиуса.

И он продолжил:

— Эта ленточная Вселенная, которую мы знаем, свернутая в кольцо Мёбиуса “сейчас”, повернулась на 90 градусов и превратилась в “вечно”, а это означает, что А и B находятся в одной и той же плоскости. Нам больше не нужно пересекать эту поверхность. Мы можем добраться из одной точки в другую мгновенно, сразу!

— Продолжайте, — сказал Мёбиус, но на этот раз более задумчиво.

— Раньше мы представляли себе это таким образом... — сказал Гарри. — Скажем... обуться в пару семимильных сапог и в несколько секунд добраться до места назначения. Покрывать дистанции, требовавшие многочасовых путешествий, в считанные минуты. Однако я все проверил и выяснил, что дело обстоит не так. На самом деле мы доберемся туда мгновенно, во всяком случае, по земному времени. Дело вовсе не в том, что мы начнем передвигаться быстрее, а в том, что пространство между точками попросту исчезает!

Через некоторое время Мёбиус сказал:

— Мне кажется, что я вас понял. Вы хотели бы понять следующее: если для нас пространство, разделяющее А и Б, сокращается до нуля... если оно исчезает...

— Вот именно! — прервал его Гарри. — Куда же оно девается?

— Но это ведь попросту иллюзия! — воскликнул Мёбиус. — Оно остается там же, где и было. Исчезаем-то как раз мы — в бесконечность Мёбиуса, как вы настойчиво продолжаете ее называть!

— Ну вот, к чему-то мы уже пришли, — удовлетворенно вздохнул Гарри. — Видите ли, по моему мнению, бесконечность Мёбиуса — ничейная земля. Это Чистилище. Это промежуточный буфер между Вселенными. “Вселенными” во множественном числе! В ней есть двери, ведущие в прошлое, в будущее и в любую точку настоящего времени. Используя ее, мы можем добраться куда угодно и когда угодно. По крайней мере, я могу это сделать, поскольку все еще обладаю линией жизни, которой следую. Однако хочу указать вам на следующее: я полагаю, что могут существовать другие двери, которые мы еще не отыскали. У нас еще нет уравнений для них, и я полагаю, что одна из этих дверей, когда я отыщу ее, сможет...

— ...привести вас к жене, сыну и Майклу Симмонсу?

— Да!

Мёбиус покивал и некоторое время поразмышлял над услышанным.

— Другие двери... — пробормотал он. И потом:

— Вы уж признайте за мной то, что мне известно об этом измерении Мёбиуса больше, чем вам. То, что я за истекшие сто двадцать лет исследовал его более тщательно, чем вы могли бы рассчитывать. То, что я открыл его и использовал для того, чтобы добираться до таких мест, до которых вы никогда не доберетесь — во всяком случае, при жизни.

— Неужели? — спросил Гарри.

— Неужели? — Мёбиус вновь приподнял брови. — Неужели? А вы можете добраться до центра звезды Бетельгейзе и измерить ее температуру? Вы можете посетить спутники Юпитера или посидеть в центре чудовищного урагана, который тысячелетиями бушует на этой планете и называется “Красное Пятно”? А вы можете отправиться на дно Марианской впадины и в иные океанские пропасти, чтобы точно просчитать массу воды, которую содержит эта планета? Нет, вы не можете. А я могу, и делал это! Так вот, признайте, что я знаю бесконечность Мёбиуса лучше, чем вы!

Когда вопрос ставился таким образом, дискуссия становилась бессмысленной. Гарри оставалось лишь согласиться, добавив:

— Мне кажется, вы собираетесь сообщить мне что-то такое, чего мне не хотелось бы слышать.

— Вы прекрасно понимаете, в чем дело! — сказал ему Мёбиус. — Не существует никаких дверей, которых мы не нашли, Гарри. Во всяком случае, в бесконечности Мёбиуса. Другие Вселенные? Хотя лично мне это выражение кажется внутренне противоречивым, я ничего не могу об этом сказать. Да и в любом случае вы говорите не с подходящим человеком, поскольку я имею дело исключительно с известными нам трехмерными мирами. Но в одном я совершенно уверен — в бесконечности Мёбиуса вы не найдете путь в какой-либо параллельный мир... — он умолк, так как разочарование Гарри стало просто физически ощутимо, тяжело нависнув над могилой Мёбиуса, как слой тумана.

— Что ж, — наконец произнес Гарри, — благодарю вас за то, что вы уделили мне время. Я и без того уже слишком злоупотребил им.

— Вовсе нет, — ответил Мёбиус. — Время имеет значение только для живущих. У меня времени более чем достаточно! Мне просто хотелось бы иметь возможность вам помочь.

— Вы помогли бы, — благодарно ответил Гарри, — если бы все-таки вернулись к вопросу, который я обсуждал с вами. Видите ли, я знаю, что маленький Гарри и его мать живы. И знаю, что он умеет пользоваться бесконечностью Мёбиуса, возможно, даже лучше, чем мы с вами. Он жив, но не находится в этой Вселенной, а значит, должен находиться в какой-то другой. От этого факта никуда не уйдешь. Я считал, что он отправился туда, где сейчас находится, пользуясь этой лентой. Вы убедили меня в том, что это не так. Значит... должен существовать какой-то иной маршрут. Я уже предполагаю, откуда начать искать его. Правда... с этого момента моя работа становится гораздо опасней, вот и все. А теперь позвольте мне...

— Подождите! — сказал Мёбиус. — Я ваши чертежи рассматривал. Разрешите для разнообразия показать вам мой чертеж?

— Безусловно.

— Прекрасно! Вот вновь ваша ленточная вселенная и параллельная вселенная сходной конструкции:

Будущее — Прошлое.

— Как видите, — продолжал Мёбиус, — я соединил их, воспользовавшись...

— Черной дырой? — попытался угадать Гарри.

— Нет, поскольку речь у нас идет о живых существах. Ничто, состоящее из организованной материи, не может войти в такую ужасную пасть и сохранить хоть в какой-то степени свой первоначальный вид. Неважно, в каком виде вы попадаете в черную дыру, выходите вы из нее — если все-таки выходите — в виде газа, плазмы, чистой энергии!

— Что исключает из числа претендентов и белые дыры, — Гарри становился все печальнее.

— Но не серые, — сказал Мёбиус.

— Серые дыры? — непонимающе нахмурился Гарри.

— ...Да, теперь я понимаю... — Мёбиус бормотал как бы самому себе. — Серые дыры без чудовищной гравитации черных дыр и бед ужасной радиации дыр белых — чистенькие и простенькие ворота между вселенными. Возможно, радиаторы энтропии? Такие дыры, из которых невозможно вернуться, однажды попав туда, должны существовать во множественном числе — во всяком случае, если гипотетический путешественник собирается вернуться...

Гарри выждал, и через некоторое время на экране этого потрясающего компьютера, который Мёбиус называл своим сознанием, вновь начали мелькать фантастические уравнения. Они появлялись все быстрее и быстрее, летя непрерывным потоком, и у Гарри, пытавшегося уловить их смысл, кружилась голова. Секунды превращались в минуты, ментальный дисплей продолжал работать... И вдруг неожиданно экран его полностью очистился. А через некоторое время...

— Это... возможно, — сказал Мёбиус. — Это может появиться в виде природного явления и даже может быть воспроизведено человеком. За исключением того, что людям от такого изобретения нет никакой пользы. Это должно появиться случайно, в качестве побочного явления в ходе какого-то иного эксперимента.

— Однако, если бы я знал, каким образом... Если бы я мог перевести вашу математику в рабочие чертежи... Вы хотите сказать, что я мог бы создать эту... Эти Врата?

Гарри внутренне напрягся, как струна.

— Вы? Вряд ли! — фыркнул Мёбиус. — Но коллектив ученых при наличии огромных материальных ресурсов и при мощном энергетическом снабжении — да!

Гарри тут же припомнил об экспериментах в Печорске, и теперь его волнение стало очевидным.

— Вы дали как раз то подтверждение, которое мне и было нужно, — сказал он, — а теперь я должен отправляться в путь.

— Было очень приятно вновь побеседовать с вами, — сказал Мёбиус. — Будьте осторожны, Гарри.

— Постараюсь, — пообещал Гарри и, поплотнее завернувшись в свое пальто (в пальто, которое он позаимствовал из гардероба Джаза Симмонса), открыл дверь Мёбиуса и удалился.

Листья продолжали метаться между могилами и вдоль дорожек кладбища. Один такой лист, случайно подброшенный башмаком Гарри, неожиданно закружил в маленьком вихре, образовавшемся на том месте, где в предыдущий момент стоял человек, но вскоре на Лейпцигском кладбище, освещенном высоко висящей в небе луной и холодными мерцающими звездами, вновь стало тихо — тихо и пусто...

* * *

Примерно за три дня до визита Гарри к Мёбиусу (и совсем в ином измерении) происходило следующее.

Джаз Симмонс кочевал на запад вместе с Зек, Лардисом и его Странниками, шагая в золотистом сиянии медленно заходящего солнца. Он был доволен тем, что его освободили от снаряжения, за исключением автомата с двумя заряженными магазинами, и был уверен в том, что, хотя и устал он как собака, ему вполне удастся продержаться до тех пор, пока Странники не остановятся лагерем.

К этому времени ему представилась возможность поближе приглядеться к Зек при свете долгого вечера Светлой стороны, и он не был разочарован. Она каким-то образом выкроила время, чтобы быстренько умыться в протекавшем неподалеку ручейке, и это пошло на пользу ее свежей естественной красоте. Теперь она выглядела достаточно хорошо, чтобы поесть, а Гарри был для этого достаточно голоден. Только это было бы непозволительной тратой времени.

Зек обернула натертые ступни мягкими тряпками, а ступать ей теперь приходилось по траве, а не по камням, так что, несмотря на всю усталость, походка ее стала легче, а с лица исчезла большая часть озабоченных морщинок. Пока она приводила себя в порядок, Джаз понаблюдал за Странниками.

Его первая оценка, похоже, подтверждалась: они были цыганами, “романи”, и говорили на каком-то архаичном варианте языка романской группы. Трудно было из этого делать выводы о каких-то связях с миром, который он оставил; возможно, некоторые черты сходства позже сумеет объяснить Зек. Он решил обязательно задать ей в подходящий момент этот вопрос — один из многих вопросов в длинном списке. Джаз был удивлен тем, что быстро привык полагаться на нее. К тому же, он был встревожен и тем, что слишком много думает о ней, в то время как следовало бы сосредоточиться на максимально быстром, самообразовании.

Многие мужчины из Странников носили в левом ухе кольцо, по виду — золотое, и широкие кольца из того же металла на пальцах рук. Похоже, этот драгоценный металл не был здесь особенно дефицитным: он украшал желтые ленты их тележек, его можно было видеть на куртках и на поясах штанов из грубой шерсти. Его использовали даже для изготовления пряжек кожаных сандалий! А вот серебро встречалось гораздо реже. Джаз видел наконечники стрел для луков и арбалетов, изготовленные из серебра, но не заметил ни одного украшения из этого металла. Вскоре ему предстояло узнать, что в этом мире серебро ценится гораздо выше золота, и не в последнюю очередь — за его свойства, связанные с вампирами.

Но вот сами Странники озадачили Джаза. Он обнаружил необычно серьезные аномалии, которые никак не укладывались у него в голове. Ему, к примеру, показалось, что во многих отношениях этот мир очень неразвит, однако самих Странников никак нельзя было назвать примитивными. Хотя сам он не видел здесь ни одного настоящего цыганского табора, знал, что они существуют. Он наблюдал за мальчиком лет четырех-пяти, который сидел на груженой трясучей тележке и играл с грубой моделью той же повозки. В ее оглобли, однако, была впряжена пара существ, напоминающих каких-то лохматых овец-переростков — они тоже были вырезаны из дерева и обтянуты ворсистой кожей. То есть этим людям были известны колесо и тягловый скот, хотя он пока не видел ни того, ни другого. Они умели обрабатывать металлы, а хорошо изготовленный арбалет никак не назовешь оружием примитивным. В общем, почти во всех аспектах их культуру можно было назвать весьма высокой. Но, с другой стороны, было трудно понять, каким образом в этой окружающей среде можно было достичь вообще хоть какой-то степени культуры!

Что же касается “племени”, которое ожидал увидеть Джаз, то пока он видел в общей сложности не более шести десятков Странников: команда Арлека, которая теперь вновь влилась в общую группу на правах полноценных членов, Лардис и группа людей, сопровождавших его в походе, и несколько семейных пар, которые поджидали Лардиса в небольшой рощице неподалеку от прохода, чтобы вместе с ним отправиться на запад вдоль подножия холмов. И все эти люди шли пешком, за исключением одной старой женщины, которую уложили на кучу мехов в тележку, и двух-трех маленьких детей, которые путешествовали подобным же образом.

Джаз, изучая их лица, заметил, как часто они оборачиваются и с подозрением смотрят на солнце, нависающее над южным горизонтом. Зек объяснила Джазу, что настоящая ночь наступит еще не раньше чем через сорок пять часов. Однако на лицах были написаны невысказанная тревога и напряжение, и Джаз решил, что, пожалуй, догадывается об их причине — они хотели оказаться как можно дальше к западу, хотели до заката солнца уйти как можно дальше от ущелья. А поскольку они прекрасно знали этот мир, где Джаз был новичком, он обнаружил, что начинает тревожиться вместе с ними и стремиться к тому же, к чему стремятся они.

Стараясь никак не проявить своих опасений, он спросил Зек:

— А где остальные? Я хочу сказать — ведь это же наверняка всего лишь часть племени — Да, конечно, — ответила она ему, встряхивая головой и разбрасывая волосы по плечам, — это всего лишь, часть. Племена Странников никогда не кочуют всем племенем. Это то, что Лардис называет тактикой выживания.

Впереди нас ожидает еще два больших привала. Один примерно в сорока милях отсюда, а другой — в двадцати пяти милях за ним — возле первого убежища. Убежище — это система пещер, образовавшихся в каменных породах. Все племя может спрятаться в этом убежище, притаиться по разным его углам, исчезнув с поверхности земли. Вамфири будет трудно выудить оттуда людей. Именно туда мы и направляемся. Там мы спрячемся на всю долгую ночь.

— Семьдесят миль? — вопросительно взглянул он. — До наступления темноты? — он бросил взгляд на солнце, стоящее над самым горизонтом. — Ты шутишь!

— Полный закат наступит еще не скоро, — снова напомнила ему она. — Ты можешь смотреть на солнце, пока не ослепнешь, но не заметишь, чтобы оно хоть чуточку сдвинулось с места. Это действительно медленный процесс.

— Ну, слава Богу, — сказал он, облегченно кивая.

— Лардис собирается делать переходы по пятнадцать миль с настоящими привалами, — продолжала она, — но он тоже устал и, может быть, даже больше, чем мы. Первый привал будет скоро, потому что он знает, что всем нам нужно хоть немножко поспать. Охранять нас будут волки, а сам привал продлится не более трех часов. Так что после каждого шестичасового перехода у нас будет трехчасовой привал. Девять часов — это пятнадцать миль. Звучит все очень просто, но на самом деле это нелегко. Они к этому привыкли, но тебе поначалу, видимо, будет тяжело. Во всяком случае, пока ты не втянешься во все это.

Она не успела закончить фразу, как Лардис объявил о привале Он находился довольно далеко от них, но его мощный голос был отчетливо слышен.

— Есть, пить, а потом — спать, — посоветовал он. Странники начали заниматься всем тем, чем обычно занимаются на привале, и к ним присоединились Зек и Джаз. Она развернула свой спальный мешок, порекомендовав Джазу:

— Раздобудь себе одеяло или меха на одной из этих тележек. У них есть запасные. Сейчас кто-нибудь начнет разносить хлеб, воду и мясо.

Она расстегнула пряжки спального мешка, расстелила его на ровном месте и забралась внутрь, застегнув наполовину молнию. Джаз прикурил для нее сигарету и отправился на поиски одеяла.

Когда он вернулся к ней, оказалось, что еда уже разнесена. Пока они ели, он признался:

— Я возбужден, как впечатлительный ребенок! Я не смогу уснуть. Слишком активен мой мозг, слишком много ему приходится переваривать.

— Ты уснешь, — ответила она.

— Может быть, ты расскажешь мне на сон грядущий историю? — предложил он, укладываясь. — Свою историю?

— Историю моей жизни? — она слабо улыбнулась.

— Нет, только тот ее кусочек, который ты прожила с тех пор, как попала сюда. Я понимаю, что он не очень романтичен, но чем больше я буду знать об этом месте, тем лучше. Как сказал бы Лардис, это тактика выживания. Теперь, когда мы знаем об этом Обитателе, у которого, похоже, есть сезонный билет до Берлина, у меня появилось большее желание выжить. Или, точнее говоря, более осуществимое.

— Ты прав, — согласилась она, устраиваясь поудобнее. — Были моменты, когда я уже почти теряла надежду, но сейчас я рада, что этого не случилось. Значит, ты хочешь выслушать мою историю? Ладно, Джаз. Дело было так...

Начала она говорить тихим, ровным голосом, но по мере того, как рассказ продолжался, у нее начали появляться драматичные нотки, присущие Странникам, да и самим Вамфири. Поскольку она была телепаткой, их манера мышления и стереотипы поведения сильно воздействовали на нее, став, в конце концов, ее второй натурой. Джаз слушал поток слов, вживаясь в ощущения и страхи, которыми изобиловал ее рассказ.

Глава 15

Рассказ Зек

Я прошла через Врата, экипированная точно так же, как ты, — начала свою историю Зек, — но я не была такой крупной и сильной, как ты. Мне было просто не снести все. И я устала как собака...

Когда я попала сюда, на Темной стороне стояла ночь — и у меня, можно сказать, не было шансов на выживание! Конечно, я не знала в то время, каковы мои шансы, иначе просто всадила бы себе пулю в голову и на этом со всем покончила.

Пройдя через Врата, я спустилась с откоса кольца кратера и увидела, что меня ожидает. Мне ничего не оставалось делать, как смириться с этим, поскольку пути назад не было. Ну да, ты можешь не сомневаться в том, что перед тем как спуститься вниз, я бросилась обратно к сфере в отчаянной попытке бежать. Она, однако, стояла, излучая ослепительный белый свет, непроницаемая и неприступная, как будто этот купол был из камня.

Но если вид тех существ, которые поджидали меня внизу, напугал меня, то и мое появление из сферы, надо отдать должное, на них подействовало. Они просто не знали, как себя вести со мной. На самом деле они не “подстерегали” меня там — они находились в этим месте возле Врат по каким-то своим делам, но об этом я узнала уже потом. Сейчас мои воспоминания немножко путаются, как постепенно забывающийся дурной сон. Мне трудно точно описать, как все это происходило и что я при этом чувствовала, но я попробую.

Ты уже видел летающих существ, которыми пользуются Вамфири, но не видел их боевых зверей — а если видел, значит, видел не вблизи. Я имею в виду не тех, которые выступали в роли охранников Шайтиса — Густана и этого, второго; это попросту бывшие Странники, превращенные в вампиров Шайтисом и получившие какой-то небольшой чин и власть. Насколько я понимаю, в них не были посажены яйца и им никогда не добиться ничего большего, чем служба у своего лорда. Они, конечно, были вампирами — своего рода. Вся челядь Вамфири относится к роду вампиров, но Густан и другие в то же время остаются людьми... — сделав паузу, она вздохнула.

— Джаз, понимаешь, мне трудно объяснять. Вампиры — это... Их жизненный цикл фантастически сложен. Может быть, я лучше попытаюсь рассказать то, что я знаю об их системе, а уж потом продолжу. Я имею в виду их биологическую систему.

Собственно вампиры — базовые существа — рождаются в болотах, к востоку и западу от этих гор. О методе их размножения я могу сообщить лишь предположительно: видимо, есть существа-родители, что-то вроде матерей, прячущихся в трясине и никогда не видящих света дня. Эти матери, вероятно, являются яйцекладущими существами в чистом виде. Вообще-то, я разговаривала и со Странниками, и с леди Карен, которая сама из рода Вамфири, но об этом этапе цикла все они знают не больше, чем я тебе рассказала. Тем не менее, одно можно сказать точно: они не вылезают из этих болот во время солнечного дня.

Когда же они вылезают, первой и самой неотложной задачей каждого из них становится поиск какого-нибудь “хозяина”, к чему их тянет так же инстинктивно, как утку к воде. Жизнь в одиночку противоречит их натуре, и если они не могут найти себе какого-нибудь “хозяина”, то быстро чахнут и погибают. Можно сказать, что они похожи на кукушек, которые... Нет, это неподходящая аналогия. Скорее, как ленточные глисты, быть может... Или нет, скорее, как печеночные трематоды. Да, они — паразиты, но на этом сходство кончается...

Ладно, я уже сказала, что их жизненный цикл очень сложен. Так оно и есть. Правда, когда припомнишь жизненные циклы некоторых земных существ, то выясняется, что и о них можно сказать то же самое. Печеночные трематоды — это хороший пример. Они живут в кишечнике коров, свиней и овец, откладывают яйца в фекалии животных, те прилипают к лапам, подошвам, вообще к открытым местам других животных, в том числе и человека! И как только они попадают в печень — животное это приговорено к смерти. Его печень съеживается до размера овечьего катышка! И если это животное умирает где-то в поле и его пожирают свиньи... Или если его отправляют на бойню, а потом его съедают ничего не подозревающие люди... Одним словом, ты понимаешь, каким образом продолжается этот жизненный цикл. Вот примерно так же обстоят дела и с вампирами. Во всяком случае, они наверняка паразиты. Но, как я уже говорила, это единственное сходство.

Огромная разница состоит в следующем.

И ленточный глист, и печеночный паразит постепенно разрушают и уничтожают организм хозяина, в конце концов убивая его. В то же время они убивают и себя, так как не могут жить без живого хозяина. Инстинкт вампиров заставляет их поступать иначе. Вампир не убивает своего хозяина, он растет вместе с ним, делая его более могущественным, меняя его натуру. Вампир учится у него, освобождает хозяина от физических слабостей, укрепляет его силы. Он направляет его сознание и характер, подчиняя их себе. Будучи сам по себе бесполым, вампир адаптируется к полу хозяина, начиная разделять его вкусы и пристрастия. Люди действительно страстные существа. Джаз, но когда в них поселяется вампир, их темперамент становится неукротимым. Люди воинственны, но, став Вамфири, они в экстазе купаются в крови своих жертв. Люди коварны, и оттого Вамфири являются самыми коварными существами в мире!

Но это всего лишь одна из сторон жизненного цикла, одна из его ячеек.

Так вот, я уже объяснила, как изменяется в ментальном плане человек, в котором поселяется вампир. Но существует и чисто физическая сторона этого процесса.

У вампира совершенно особая плоть. Это протоплазма, совместимая с любой плотью! С плотью людей, животных, да и почти всех живых существ. По мере того как вампир развивается внутри своего хозяина, он приобретает способность по-своему изменять его — изменять в физическом плане! А Вамфири — это истинные виртуозы метаморфоз. Я поясню.

Предположим, какому-нибудь вампиру, только что вылезшему из болота, повезло обрести в качестве хозяина волка. Он обретает волчий нюх, волчью злость и волчий охотничий инстинкт преследования. И к тому же усиливает их. Существуют легенды о подобных волках, живущих на Светлой стороне. Это легенды из рода тех, которые издавна известны и на Земле — про оборотней, вервольфов. Серебряная пуля, Джаз, и полная луна!

Чтобы заполучить человека на обед, волк, в которого вселился вампир, может имитировать человека! Он начнет ходить на задних конечностях, изменит свои черты на человекоподобные, выискивая свою добычу по ночам. А когда он укусит...

Укус вампира заразен! Заражение еще более неизбежно, чем в случае с бешенством. Да, но в то время как бешенство убивает, укус вампира не делает этого. Он может убить, если вампир желает совершить убийство, но, как правило, жертва остается в живых.

А если во время нападения вампир умудрится отложить внутрь жертвы часть своего естества, — своей плоти из протоплазмы, — тогда эта жертва тоже превращается в вампира. Но предположим, что данное нападение было умышленно запланировано как фатальное, то есть вампир выпивает всю кровь жертвы (часто в буквальном смысле слова высасывая ее досуха) и оставляет лежать уже бездыханный труп. И в этом случае, хотя сама жертва и мертва, то, что вампир отложил в нее — как бы в обмен на полученную кровь — не мертво! Примерно через семьдесят часов, а зачастую раньше, происходит трансформация, завершается метаморфоза. Опять же, в полном соответствии с земными мифами, через трое суток новый вампир оживает, чтобы распространять эту заразу дальше.

По-моему, я сильно уклонилась от начальной темы. Я ведь пыталась объяснить, кем являются боевые существа Вамфири. Так вот, представь себе одну из этих летающих бестий, которых ты видел, увеличенную в десять раз. Представь, что такое существо обладает дюжиной закованных в броню шей, которые завершаются головами с пастями, наполненными совершенно невероятными зубами — как лезвия кос, выстроенные бесконечными рядами! Представь себе, что такие существа имеют достаточное количество лап или щупалец, которые заканчиваются убийственными когтями или шипами, либо снабжены гигантскими версиями боевых рукавиц Вамфири. Окинь все это мысленным оком, и ты увидишь типичного боевого зверя. Они тоже вампиры, но совершенно бездумные, подчиняющиеся одному и только одному — приказам лорда, который создал их.

— Ага, я вижу в твоих глазах вопрос, Джаз. Ты хочешь спросить: что это за лорд создал их и из чего? Но я уже объясняла тебе, что они — виртуозы метаморфоз. Их существа — все их существа, выполняющие в том обществе роль машин — когда-то были людьми!

Только не задавай мне всяческих “как” и “почему”. Нет у меня на них ответов, да и не думаю, что я хотела бы их знать. А то, что я знаю достоверно, я тебе расскажу, если нам позволит время. Ты спрашивал меня, как обстояли дела, когда я впервые попала сюда. Так вот, говорю тебе, что первыми я здесь увидела двух боевых зверей Вамфири. Я заметила их первыми, раньше, чем все остальное, как первыми ты заметишь пару тараканов среди кучи муравьев. Во-первых, тараканы противные, а муравьи — нет, и, во-вторых, тараканы гораздо крупнее и потому их мерзость бросается в глаза! Их было двое на этой усеянной камнями равнине под светом луны и звезд. А я не могла поверить в то, что бывают существа такого размера! То, что это воинственные животные, было несомненно: возьми книги о доисторических животных, взгляни на картину, изображающую тиранозавра, и тебе не понадобятся объяснения в тексте, рассказывающие о его воинственности. То же самое и с этими существами: все это оружие, броня, чудовищные размеры — ни для чего иного они не нужны. И только тогда, когда я заметила, что они кого-то слушаются, кем-то контролируются, я сумела оторвать от них взгляд. То есть, вволю наглядевшись на “тараканов”, я удосужилась взглянуть на “муравьев”. По сравнению с этими боевыми существами и с летающими тварями, сами Вамфири смотрелись как раз так — муравьями. Но именно они были хозяевами, а чудовищные гиганты — лишь их послушными рабами.

Попытайся все это представить.

Там, на каменистой равнине, возвышаются две горы бронированной плоти. Поближе находится полдюжины летающих существ, которые помахивают туда-сюда шеями, увенчанными мерзкими головками. А еще ближе, всего в нескольких шагах от сияющего купола Врат, стоят сами Вамфири, которые явились сюда, чтобы наказать одного из своих собратьев, нарушившего территориальные права леди Карен. Я увидела их, уставилась как завороженная, испытывая что-то вроде преклонения и одновременно отвращения, а они также уставились на меня. Дело в том, что они собирались бросить кого-то в Врата и уж меньше всего ожидали увидеть кого-нибудь выходящим из них!

Тут находилась сама Карен и ее четыре подчиненных — если хочешь, назови их адъютантами — и еще один, мерзкий, как грех, разукрашенный опутывающими его золотыми цепями. Вообще, ты знаешь, Джаз, что золото — это мягкий металл, который легко деформируется, но не в том случае, когда звенья толщиной в твой палец! На нем было больше золота, чем я видела в общей сложности за всю свою жизнь. И этот Корлис, украшенный им, нес его на себе, как мишуру! Так его звали — Корлис — здоровенный", неуклюжий и практически обнаженный, если не считать этого золота. На его руке не было боевой рукавицы, поскольку он покрыл себя позором. Однако, хотя он стоял там обнаженный и без оружия, глаза его горели яростью и непокорностью!

Те четверо, что окружали его, тоже были крупными созданиями, но на голову ниже своего узника; на их спинах были закреплены длинные полоски кожи, вроде плащей, а в руках они держали острые мечи. Вообще, меч, как я потом узнала, это постыдное оружие, лишь боевые рукавицы считаются почетным и достойным инструментом, помогающим в рукопашной битве. Кроме того, у этих мечей были серебряные кончики и все четыре их острия были направлены на Корлиса, который стоял там, тяжело дыша, высоко подняв голову, вне себя от ярости.

Позади пленника, прикрытая от него четверкой своих охранников, стояла, не менее завороженная, чем я, леди Карен. Когда она увидела меня, ее красная пасть так и раскрылась. Знаешь, я кое-что скажу тебе, Джаз. Скажу такое, в чем женщина никогда не должна сознаваться, в чем я не признавалась даже себе до сего момента. Женщина — это завистливое существо. И чем она лучше выглядит, тем она завистливей. Но теперь я признаю это, потому что понимаю, что так оно и есть. Правда, я не знала, что это так, пока не увидела Карен.

Волосы у нее были медного цвета, сверкающие, почти сияющие; они сверкали в ослепительно белом свете сферы, спадая плавными золотыми потоками на плечи, почти сливаясь с полированными браслетами, необычно высоко надетыми на руки. Золотые кольца на изящной золотой цепочке, охватывавшей шею, удерживали кинжал в ножнах из мягкой белой кожи, а сандалии на ногах были из кожи слегка бежевого оттенка, расшитой золотом. На плечи была наброшена длинная накидка из белого меха, искусно разукрашенная изображениями летучих мышей, вышитыми золотыми нитями. Она была подпоясана широким ремнем из черной кожи с ее гербом — оскаленной волчьей мордой, — к которому была приторочена боевая рукавица, опиравшаяся на округлое бедро.

Женщина, невероятно прекрасная женщина — точнее, она была бы таковой, если бы не ее алые глаза. Кем бы или чем бы ни было их племя, она принадлежала к нему. В данном случае она была командиром этой группы, их леди. И вскоре я узнала, как они сами называют себя — Вамфири!

Она, оставив группу, ступила вперед и приблизилась ко мне — к тому месту, где я стояла, прижавшись к стене кратера, чувствуя спиной полусферу Врат. При ближайшем рассмотрении она оказалась еще красивей; тело ее двигалось плавными движениями цыганской танцовщицы и казалось безупречным, прямо-таки невинным. Лицо ее, в форме сердечка, с локоном волос цвета темного пламени, спадавшим на лоб, могло бы принадлежать ангелу, если бы не красные глаза, которые делали его похожим на демона. Рот ее был пропорциональных размеров, идеально прорисованный; кровавый цвет губ контрастировал с бледными, чуть впалыми щеками. Лишь нос портил ее внешность, которую во всех иных отношениях можно было назвать неземной: он был сильно вздернут, слишком приплющен, а ноздри — слишком округлы и темны. Возможно, еще уши, полуприкрытые волосами и проглядывающие сквозь них, словно завитки каких-то бледных экзотических морских раковин. Тем не менее, в их мочки были вдеты золотые серьги. В общем, несмотря на всю экзотичность и контрастирующие цвета, она очень напоминала цыганку. Мне казалось, что, когда она двигается, раздается звон монист, хотя на самом деле я ничего не слышала...

— Из Адских Краев, — сказала она на языке, которого я не поняла бы, если бы не мои способности.

Нетрудно изучать языки, если ты — телепат, так что то, что мне было непонятно в произнесенных словах, я читала в ее мыслях — и она поняла это сразу! Она подняла руку, пальцы которой заканчивались ярко-красными ногтями, в обвиняющем жесте и сказала:

— Воровка мыслей!

Потом она стала пристально рассматривать меня налитыми кровью глазами, и когда заговорила, голос ее был задумчив.

— Значит, женщина из Адских Краев. Мне доводилось слышать о волшебниках-мужчинах, входящих через эти Врата, но никогда я не слышала о женщине. Возможно, это некий знак мне. Я должна хорошо воспользоваться похитительницей мыслей, — приняв неожиданно решение, она покивала головой. — Отдай себя в мои руки вместе со всеми своими секретами, и я буду покровительствовать тебе, — сказала она. — Можешь отказать мне, но тогда... Иди своей дорогой без моего покровительства.

Пока она говорила, через ее плечо я видела жадные похотливые взгляды ее приспешников. Решать нужно было быстро — от этого зависела моя жизнь. Если я не последую за ней, — куда бы она ни повела меня, — тогда что мне делать, куда мне идти? Или... если я не пойду с ней, куда меня в таком случае заберут?

— Меня зовут Зекинта, — ответила я ей. — И я принимаю твое покровительство.

— Тогда ты можешь называть меня леди Карен, — она вскинула голову, и волосы ее на миг вновь блеснули золотым светом. — А пока отойди немножко в сторонку. У нас здесь есть дело, — и она бросила своим помощникам:

— Выведите эту собаку Корлиса вперед!

Люди Карен стали подталкивать вперед своего узника; даже закованный в цепи, он мог бы броситься на них, но их оружие с серебряными наконечниками не давало ему сделать этого. Они стали снимать с него цепи, и когда была снята последняя...

Именно этого момента он и ждал!

Обмотав последний отрезок цепи вокруг огромного кулака, Корлис начал хлестать им налево и направо, заставив стражников отступить. Они еще не успели прийти в себя, как он, схватив эту тяжеленную цепь, метнул ее прямо в них. В следующий момент он расхохотался — безумным безудержным хохотом — и, прыгнув к леди Карен, схватил ее.

— Если уж я стану жертвой этих Врат, Карен, то ты пойдешь вместе со мной! — воскликнул он.

В общем, примерно так же, как ты притащил сюда Карла Вотского, Джаз, Корлис решил вытащить отсюда леди Карен.

И вот, прижимая к себе Карен, Корлис уже почти добрался до гребня стены кратера. Ее охранники следили за ним внимательно, как сторожевые псы, но преимущество было на его стороне. Похоже было на то, что единственная моя надежда в этом чуждом мне мире сейчас исчезнет. Однако Корлис не принимал в расчет меня, уклоняясь от охранников Карен и избегая дыр в магме, он добрался до того места, где скрывалась я. Карен отбивалась и кусалась, но все это было бесполезно. Она принадлежала к роду Вамфири, но в то же время она была женщиной. Наконец, подхватив Карен под мышку, Корлис решил, что нашел шанс на спасение и направился прямо к каменным ступеням, которые иссекали стену кратера. В этот момент он уже находился в трех-четырех шагах от Врат. Однако в тот момент, когда он ковылял мимо меня, я просто подставила ему ножку... и больше ничего.

Споткнувшись, он упал. Карен освободилась из его рук, едва не свалившись при этом в одну из червоточин в магмассе. Корлис привстал, опираясь на одно колено, глядя на меня с ненавистью и отчаянием. Мы находились практически лицом к лицу. Его руки потянулись ко мне, а я отступила... но, Джаз, Господи! Эти дьявольские руки имели способность вытягиваться! Они тянулись, как резина, тянулись ко мне, и при этом я слышала, как пощелкивают от напряжения его мышцы и связки! Лицо его — о Господи, если только это можно назвать лицом! — начало расползаться в какую-то чудовищную стальную крысоловку, пасть которой была усеяна мелкими и острыми, как иглы, зубами, которые на глазах стали расти, заставляя его еще шире распахивать пасть! Понятия не имею, во что он в этот момент превращался, — наверное, во что-нибудь совершенно невероятное, — но я не собиралась сдаваться, уж во всяком случае — ему.

С самого начала автомат висел у меня на шее, и я держала руки на нем, но я не солдат, Джаз, и никогда никого не убивала. Но в этом случае у меня действительно не было никакого выбора. Я передернула затвор (только не спрашивай, откуда у меня взялись силы — я сама не знаю, потому что мышцы мои стали, как кисель) и нажала на спусковой крючок.

Ну, как ты знаешь, пули их не убивают, но нельзя сказать, что они никак на них не реагируют. Очередь, которую я выпустила в Корлиса, была практически летящей стеной свинца. Его торс мгновенно обагрился кровью, грудь была иссечена дырами, как и чудовищное лицо, и он отлетел от меня, кувыркаясь и беспорядочно перекатываясь, как мокрая тряпка. Похоже, эта длинная очередь из автомата заставила замереть все вокруг. В этой практически ничем не нарушаемой тишине Темной стороны автоматная очередь, думаю, звучала дьявольским хохотом. И он закончился лишь тогда, когда опустел магазин, хотя эхо его еще некоторое время перекликалось в холмах.

Эффект, конечно, был поразительным. Ободренная тем, что леди Карен вскочила на ноги, ее челядь бросилась к Корлису. Он сумел сесть! Я не верила своим глазам, но это действительно было так. Раны на его теле уже начали заживляться, изуродованное окровавленное лицо стало обретать нормальный вид. Он увидел, что они окружают его, выставив вперед серебряные кончики своих мечей, и начал дико озираться. Ага! — вот она, дыра в магмассе. Он пригнулся, присел на коленки и прыгнул вперед — в черный зев. Охранники леди Карен перехватили его в полете: сверкнул серебром меч — и голова Корлиса отлетела прочь! Тело его рухнуло, и из рассеченной шеи хлестнула струя крови. Судорожно дергавшееся тело Корлиса подкатилось к краю черной дыры и исчезло из виду. Голова его, однако, гримасничая и скаля зубы, осталась там, где лежала.

Карен вскрикнула от отвращения, сделала шаг вперед и ударом ноги сбросила эту тошнотворную штуковину в другую дыру. Не знаю, в чем уж там провинился этот Корлис, но, должно быть, он здорово провинился. В общем, от него остались лишь алые пятна...

Карен п