Book: Мозаика



Мозаика

Гейл Линдс

Мозаика

Приключение по своей сути — полезная вещь. Смелость — это цена, которую жизнь требует за обретение покоя.

Амелия Эрхарт

Посвящается дочери Джулии Стоун, замечательной, прекрасной и дорогой моему сердцу

Пролог

Дневник свидетеля

Самое время внести ясность и честно рассказать о том, что произошло...

* * *

ПОНЕДЕЛЬНИК, 30 ОКТЯБРЯ

ОКРУГ ВЕСТЧЕСТЕР (ШТАТ НЬЮ-ЙОРК)

В два часа пополудни солнце добралось до его окна. Старик чувствовал слабость после укола. Эти уколы! Запутать его, отнять последние силы — вот чего они все добиваются. Особенно его раздражали их медицинские дипломы — отличная маскировка, скрывающая настоящие цели. Провести их всех и вырваться к чертовой матери из этой тюрьмы. Он чувствовал, что дольше откладывать нельзя.

Вся надежда на молодого санитара. Жадный, а старик всегда считал жадность полезным свойством.

— Настоящий? — шепотом спросил санитар, толкая больничное кресло старика по коридору навстречу октябрьскому солнцу. — Целый карат.

— Конечно, настоящий, — пробормотал он. — Стал бы я тратить время на фальшивый?

— Что? — склонился к нему санитар.

— Ничего.

Санитар выкатил его кресло в некое подобие парка — жалкая попытка смягчить чувство вины тех, кто мог позволить себе сбагрить превратившихся в обузу родственников и запихнуть их в это Богом забытое место. Летом на опрятных клумбах, окаймлявших извилистые тропинки платного приюта для престарелых, ярко цвели петунии и анютины глазки. Но сейчас конец октября, и клумбы уже опустели в ожидании первой вьюги. Этот тщательно ухоженный уголок, окруженный лесными зарослями, принадлежал сыновьям старика и был куплен ради того, чтобы надежно оградить его от семьи и всего мира.

Санитар остановил коляску под высоким платаном. Большая часть листьев уже опала, ветви стали похожи на шатер из костей. Отсюда, с пригорка перед деревом, хорошо были видны окрестности.

Старик вдохнул холодный воздух, почти поймав давнее приятное воспоминание. Он помотал головой. Воспоминание ушло, как уйдет и он, если не выберется отсюда. Он перевел взгляд на санитара. Плотный молодой человек с тяжелой челюстью и простодушным взглядом. Не совсем чисто выбрит, но многие нынче не любят бриться. Вчера парнишка вел себя как наглый хулиган но сегодня присмирел, почувствовав возможность заработать еще один бриллиант.

— Что ты сделал с бриллиантом? — спросил старик.

— Как вы сказали, я пошел в банк в Армонке, получил персональный сейф и положил туда камень. Я не стану продавать его в течение шести месяцев, пока не поеду в отпуск.

Старик внимательно посмотрел на юношу:

— Продай его подальше отсюда, в каком-нибудь большом городе, где никто тебя не знает. А затем как можно быстрее уезжай. Послушай меня. Будь осторожным. Ты же не хочешь, чтобы полиция задержала тебя и стала задавать вопросы.

Парнишке стоило бы бояться кое-чего похуже полиции, но старик не собирался ему об этом рассказывать.

— Когда я получу другой бриллиант?

Он улыбнулся. Жадность — отличный союзник.

— Как только ты пошлешь это.

Он внимательно осмотрелся вокруг и из внутреннего кармана теплого пальто, надетого поверх больничной одежды, извлек два пакета. Это были сложенные листы чертежной бумаги, плотно упакованные и заклеенные скотчем. Он дал парнишке нужные распоряжения.

Один пакет был адресован в Альберт-холл, лондонский концертный зал, а другой — в Центральное разведывательное управление, в Лэнгли, штат Вирджиния.

Кроме бриллиантов и некоторого количества янтаря, которые ему удалось пронести в этот чертов приют, у него не было ничего. Он вынужден был воровать письменные принадлежности из студии. Последний год он записывал свои воспоминания и еще не закончил этого занятия.

Парнишка забрал оба пакета и сунул их во внутренний карман своей короткой белой куртки.

— Я закончу работу через полчаса, поеду в Армонк и отправлю их.

— Хорошо. — Старик прищурился. — Будь осторожен. Сделаешь все как надо, и будут тебе еще бриллианты. У меня есть для тебя и другие поручения. Это только начало.

— Еще бриллианты?

Санитар оглядел все вокруг, словно его вдруг охватило беспокойство.

— Где вы храните их? — Парень попытался изобразить заботу о безопасности старика. — Может быть, найти им местечко получше и понадежнее?

Старик засмеялся. Его послали сюда умирать, но он до сих пор дурачил их. Он знал гораздо больше, чем они могли себе представить. Смех разрастался, пока не захватил его полностью. Он хохотал во все горло. Его просто трясло от смеха. Пришлось вытирать глаза. Он махнул рукой, когда санитар попытался утихомирить его. И засмеялся еще сильнее. Он с радостным нетерпением предвкушал то, что произойдет, когда пакеты прибудут в Лэнгли и в Лондон.

Но он не подозревал, что в коре огромного дерева за его спиной было скрыто записывающее устройство. И эти записи будут прослушаны уже через час.

* * *

ПРАГА (ЧЕХИЯ)

Время близилось к полуночи, и далее теплое пальто не спасало Иржи от порывов холодного ветра с Влтавы, мрачно катившей свои черные воды. Вздрогнув всем телом, он поспешил через Карлов мост к шпилям, островерхим крышам и величественным башням Старого Мяста. Еда и тихий закуток в прокуренной пивной — это все, о чем он сейчас мечтал.

Ему было страшно.

Люди, с которыми ему случайно пришлось иметь дело, приказали идти этим маршрутом и держать под мышкой толстый пакет украденных фотографий и скопированных документов. Вот расплата за опрометчивое решение. Согласившись единожды на их помощь и обещание защиты, он навсегда лишил себя возможности повернуть назад. Иржи. Настоящее его имя было другим.

Нужно сделать все в точности так, как ему было сказано.

Нервно оглядываясь через плечо, он поспешил мимо последней из скульптур святых на мосту прямо к Карловой улице. Лунный свет отбрасывал длинные, мрачные тени от барочных и готических зданий. От страха желудок, казалось, подступал к горлу.

Наконец он услышал мелодию простонародной песенки, тихо доносящуюся из близлежащей аллеи. Он остановился с колотящимся сердцем, прислонился спиной к средневековой каменной стене и достал пачку «Мальборо». Наклонился, делая вид, что дрожащими руками пытается зажечь сигарету.

К нему обратились по-чешски:

— Позвольте, я помогу.

Из темной аллеи появился незнакомец в толстом клетчатом пальто и с концертино в руках. Широкие поля шляпы закрывали его лицо.

Трясущимися руками Иржи вновь поднес сигарету ко рту. Мимо проехала «Шкода», и ее фары высветили темную, пустую улицу. Музыкант проводил машину взглядом, пока она не исчезла за углом, затем щелкнул зажигалкой. Иржи прикурил.

— Спасибо.

Иржи немного успокоился и уже не так крепко прижимал к себе конверт.

— Не стоит. Спокойной ночи.

Шагнув в сторону, музыкант слегка толкнул Иржи. Извиняясь за свою неловкость, он быстро заменил конверт Иржи на такой же, который до этого держал между пальто и инструментом.

Оглянувшись по сторонам, незнакомец рассмеялся деланным пьяным смехом.

— Zivijo. Живите долго.

Дрожь снова охватила Иржи. Он прошептал:

— Надеюсь, я отдал вам все, что вы хотели.

— Если нет, мы свяжемся с вами.

Слова музыканта прозвучали угрожающе. Затем он поднял голову, погладил концертино и зашагал прочь, играя и весело распевая: «Богемская девчонка, золотое пиво...»

Иржи бросился в противоположном направлении, стараясь держаться в тени. Теперь ему нужно было побеспокоиться о завтрашнем дне и о том, обнаружит ли кражу его хозяин, крупный промышленник. Он думал об этих скопированных и украденных материалах, еще раз вспомнил все свои действия, проанализировал, не оставил ли он где-нибудь какой-то след.

И чуть не потерял сознание от восторга, когда его поразила одна мысль. Теперь они должны взяться за его работодателя. Вот что означают все эти документы и фотографии. За его работодателя. Он улыбнулся, но его улыбка скорее напоминала волчий оскал. Это была единственная возможность получить свободу. Тут не может быть ошибки — им нужен его хозяин.

Конечно, он был прав...

* * *

МОНАКО

Узнав, что женщина сняла на три недели номер в легендарном «Отель-де-Пари» и нежится в его роскоши, Жан-Клод понял — он должен быть там, рядом с ней.

Еще там, в ночном клубе «Джиммиз», он обратил внимание на прекрасную незнакомку, которая устроилась за столиком у самой воды. Она была tres belle. Magnifique[1]. Женщина пила шампанское по сорок долларов за бокал и, откидывая свои длинные золотые волосы за плечи, величественно заказывала его для сидящих за соседними столиками. Ее медовая кожа блестела в свете лампы, стоявшей на столе. Когда она смеялась, алые губы выгибались большой дутой, обнажая ровные белые зубы.

— Шампанское — это национальный напиток Монако! — воскликнула она по-французски с американским акцентом, когда он посмотрел на нее с другого конца зала.

Она смело и широко улыбнулась:

— Выпейте со мной!

Он сел за ее столик.

Ее первый муж коллекционировал картины Джексона Поллока и Джаспера Джонса, у второго мужа была нефть в Луизиане. Много-много нефти. Сейчас она в разводе, ей тридцать лет. У нее было совершенное тело — гибкое и соблазнительное. Весь вечер он наблюдал, как она танцевала с мальчиками из местной элиты, но всегда возвращалась за столик к нему.

Он был полицейским инспектором, и его сексуальный аппетит не могла до сих пор удовлетворить ни одна женщина. В конце концов, это Монако, где все богаты и красивы, куда толпой валят и знаменитые, и никому не известные, чтобы укрыть свои состояния от налогов и подобно павлинам выставить их напоказ друг перед другом. Здесь самое невероятное излишество было de rigueur[2],a amour[3] не просто допускалась — весь воздух был напоен ею. Конечно, он был осторожен, но и не ограничивал себя. C'est la vie[4]. Он мужчина, и у него мужские потребности. К тому же он питал исключительную слабость к американкам и к их безрассудной энергии, особенно если они были богаты и красивы.

Он думал о ней всю неделю и наконец пошел взглянуть на нее. Он нашел ее у другого бара, при этом она вела себя так, будто он — ее давно потерянный лучший друг. Они пили. Они слушали музыку. На ней были бриллианты и золото, а также очень короткое платье исключительного покроя, больше открывающее, чем прикрывающее бедра. Они договорились встретиться на следующий день за час до полуночи.

Это продолжалось четыре дня. Сексуальное напряжение между ними росло, пока не стало подобно вулкану, опасному вулкану, как он и предполагал.

Сегодня вечером они вернулись в «Джиммиз». На ней было легкое белое платье в обтяжку. Он ощутил волнение внизу живота.

Как только заиграла музыка, она выскочила на сцену. Под грохот музыки ее бедра извивались и подергивались, а округлые груди подпрыгивали, растягивая тонкую ткань. Подняв руки высоко над головой и закрыв глаза, она танцевала. Ее энергия и сексуальность били через край.

Он стоял у бара и взволнованно дышал, затем пригладил усы, поправил пояс брюк. Не было сил оторвать от нее взгляд. Ему нужна была погоня, азарт преследования. Когда она облизала губы, открыла глаза и в упор посмотрела на него через весь заполненный толпой зал, он знал, что сможет овладеть ею.

Музыка закончилась. Он вернулся и сел за столик.

— Тебе понравился мой танец, топ ami?[5]

Его лицо оказалось на уровне ее живота. Он вдохнул волнующий запах ее тела, подчеркнутый духами. Он мог бы уже попробовать ее.

Он резко встал.

— А теперь мы пойдем.

Она подняла голову.

— Да?

— Oui.

Он взял ее за руку и вывел прямо в туманную средиземноморскую ночь.

— Я поведу машину.

Он вынул ключи из ее сумочки, посадил на пассажирское сиденье ее же «Феррари», сам сел за руль и вырвался из шеренги «Бентли», «Роллс-Ройсов» и «Мерседесов», припаркованных у фешенебельного ночного клуба.

Она рассмеялась громко, маняще.

Возбуждение накатывало волнами. Они отправились прямо в ее отель. Как только они вошли в роскошный номер, она капризно надула губы. Он потянулся к ней.

Она с недовольным видом отшатнулась:

— Вы, французы...

— Не французы, а монегаски. Иди ко мне, Стейси. Уже пора.

— Ах, Жан-Клод, — она потянулась к молнии на платье с глубоким вырезом, — не хочешь ли посмотреть на то, что тебе достается?

Он зачарованно остановился, и она расстегнула молнию. Ее медового цвета тело, казалось, жаждало вырваться из одежды, оно было блестящим, готовым к поцелуям и более смелым ласкам. И... она выбрила лобок.

У него как будто бы что-то разорвалось в голове. Сила собственного возбуждения оглушила его. Американки не делали этого, но европейки обожали такие штучки, и сочетание американской необузданности и старого европейского изыска воспламенило его.

Он тихо подошел к ней. Она вырвалась из своего платья и бросила его в Жана-Клода. Он поймал его.

— Стейси!

И в тот же миг она оказалась на нем, ее медовая плоть уже терлась о его одежду. Его руки блуждали по горячей коже, а рот пытался поглотить ее всю. Он сходил с ума от желания.

Она расстегнула молнию на его брюках и схватила его пульсирующую плоть. Он застонал.

Она прошептала ему в ухо:

— Ты хочешь меня, Жан-Клод?

Он обнял ее, пытаясь подвинуть так, чтобы войти в нее и быстрее кончить. После передышки он еще раз трахнет ее. И еще раз. И будет трахать до тех пор, пока она не забудет всех, кто когда-либо занимался с ней этим до него. До тех пор, пока ей не станет больно и тяжко, но так хорошо, что она сама будет просить еще. И ночь за ночью он будет вытряхивать из нее это ковбойское безумство, пока она не станет покорной, и тогда сможет бросить ее навсегда.

Он должен овладеть ею. Сейчас же.

Она завела его член между своими пылающими и влажными бедрами и зажала его там, устроив ему западню в момент экстаза.

— Нет, Жан-Клод. Не все так сразу. Мне кое-что потребуется...

* * *

Как только восход раскрасил зимнюю Ривьеру розовыми и лимонными полосами, полицейский инспектор выбрался из отеля, вымотанный, но все еще возбужденный. Ему надо было ехать домой, чтобы принять душ и переодеться к рабочему дню.

Наверху, оставаясь в постели, «Стейси» позвонила по служебному номеру в Джорджтаун в Вашингтоне. Там была полночь.

— Я обо всем позаботилась, — сказала она своему хозяину на другой стороне Атлантики. — Он вел себя именно так, как я ожидала. Он сегодня принесет мне досье из полиции и все относящиеся к делу документы. Если же не принесет, то не увидит меня сегодня вечером. А он позарез хочет видеть меня и сегодня, и завтра, и...

Мужской голос в телефонной трубке звучал твердо и властно. Он перебил ее, и она услышала нотки приказа в его тоне.

— Заставь его сделать исправления прямо сейчас. Измененные документы должны быть в Берлине сегодня после полудня. Затем убедись, что ему понятна связь между молчанием и его жизнью. После этого лети в Лондон. Я все подготовлю. Твое следующее задание — это похищение. Оно очень важно...

Пока хозяин излагал подробности, она сняла с головы светлый парик. Она запустила пальцы в свои короткие черные волосы и сосредоточилась на новом задании — похищении в Лондоне.



Часть первая

Джулия Остриан

1

19.58. ПЯТНИЦА, 3 НОЯБРЯ

ЛОНДОН (АНГЛИЯ)

Джулия Остриан потеряла зрение несколько лет назад. Это случилось после концерта, ночью, пока она спала. Словно чья-то могущественная рука (Бога? Или Сатаны?) выключила свет в ее глазах. Никаких физических причин доктора не нашли. Подсознательное самовнушение — вот как они это назвали. Страх перед слушателями, перед этим многоликим чудищем, взиравшим на нее из зрительного зала.

Джулия так и не свыклась со своей слепотой. Воспоминание о зрении, как воспоминание о волшебном сне, не покидало ее. Она страстно желала вернуть себе способность видеть. И поэтому лгала. Она уверяла в своих интервью, что слепота дает пианисту преимущество. Родным она говорила, что недуг позволяет ей сосредоточиться на карьере. Трое мужчин, которых она любила, слышали от нее, что секс вслепую гораздо лучше — сохраняется чистота эмоций и физического контакта.

В этой лжи была доля правды.

Она много гастролировала по Штатам. Европе и Азии. Мать была ее менеджером и ее глазами, вместе они путешествовали по миру музыки — от огромных концертных залов до камерного исполнения для узкого круга друзей, от роскошных дворцов в стиле рококо до концертов под открытым небом в глубинке. Критики восторгались мощью ее игры, красотой стиля, полным владением инструментом и ее темпераментом — этим неуловимым качеством, которое, казалось, одушевляло каждую ноту. Клан Острианов считал не совсем разумным выбор такой профессии, но слушатели любили ее повсюду. Странный поворот судьбы — она питала душу слушателей, а они питали ее, но именно из-за них она и ослепла.

Мать, Маргерит Остриан, защищала дочь от всего. Джулия была ее единственным ребенком, и у них выработались те необычайно близкие отношения, какие бывают между взрослыми людьми одной крови. Они разделяли любовь, понимание и острое чувство незащищенности, коренившееся в семейной трагедии. С матерью она могла позволить себе быть слабой, сентиментальной. Джулия понимала, что заботы о ней заставили Маргерит отказаться от легкой и красивой жизни, какую сулило богатство семьи.

В конце концов, Джулия могла бы нанять кого-то, чтобы вести ее дела. Она не стеснялась пользоваться деньгами семьи, когда в этом была нужда. Но мать была больше чем менеджер, никто не мог бы ей дать такую моральную поддержку. Быть зрячим компаньоном своей дочери — это все, чего желала Маргерит.

Все в ее жизни вело к музыке. Отец, который распознал в ней талант и послал учиться в Джульярдскую школу[6]. Мать, которая умела превращать в цветы тернии на пути становления музыканта. Упражнения, концерты, мужчины, гастроли, постоянные тренировки с поднятием тяжестей и пробежки, укрепившие ее мышцы настолько, что она могла играть так же мощно, как музыкант-мужчина. С годами уверенность Джулии в себе росла. Теперь она чувствовала, что ей все по плечу.

В эту пятницу они готовились к вечернему концерту в лондонском Ройял-Альберт-холле. Би-би-си должно было транслировать его в прямом эфире. В зале царила атмосфера возбуждения и предвкушения, остро приправленная ароматом дорогих духов. Ей не терпелось начать играть. Еле доносившийся до нее шепот рабочих сцены за кулисами стих. В зале переговаривались и рассаживались слушатели, беспокойные, как только что укрощенный зверь. Джулия ожидала выхода, музыка пульсировала в мозгу. Пальцы истосковались по клавиатуре.

Она улыбнулась. Пора.

— Давай, дорогая.

Джулия отпустила руку матери и двинулась вперед. Перед концертом она заучивала на память путь к своему роялю и могла пройти его в одиночку без чьей-то помощи. За несколько лет она выработала внутреннее чувство направления, как это бывает у слепых. Слепота ослабляет одни возможности, но многократно усиливает другие.

Но сейчас ее чуткость уснула, утонув в парящих нотах и сложных темах этюдов, которые она собиралась играть. Поглощенная зовом своего «Стейнвея», она шла вдоль кулис.

И упала.

Внезапно и грубо вырванная из мира, где царила музыка, она налетела на что-то, споткнулась и с грохотом упала, полностью потеряв ориентацию. Правое бедро и кисти рук заныли от ушиба. Она с трудом вдохнула воздух.

Раздался звук шагов, спешащих к ней.

— Джулия!

Мать уже была рядом и подхватила ее под мышки.

— Кто оставил здесь этот табурет? Ведь всех предупредили, чтобы сюда ничего не ставить. Уберите его отсюда! Джулия, ты цела?

Мать помогла ей встать на ноги. Страх пронзил Джулию. Обычно ее лицо как бы видело низко висящую ветку впереди, предупреждало о мягком стуле или табурете на ее пути. И теперь она была потрясена не столько падением, сколько исчезновением своего внутреннего зрения. На лбу выступил пот. Когда живешь в море черноты, без этой обостренной чувствительности все выворачивается наизнанку, и голова трещит от хаоса.

Теперь нить исчезла.

Она должна взять себя в руки.

Запястья болели. Должно быть, она приземлилась на руки резче, чем ей показалось. Страх опять охватил ее.

Руки.

Ей никак нельзя повредить руки. Это было бы концом музыки, а значит, и жизни.

— Ты ушиблась! — Шепот матери набатом бил ей в уши.

— Вроде все цело.

Она с облегчением вздохнула и сказала громко, чтобы ее слышали рабочие сцены и служители зала, которые толпились вокруг (доносились их тихие, озабоченные голоса):

— Все в порядке. Спасибо. Все в полном порядке.

Кисти рук болели. Похоже, она сильно ушибла их.

Но ее наполняла решимость играть, несмотря ни на что, не менять ничего в намеченных планах.

— Что у нас завтра? — тихо спросила она у Маргерит.

— Мы летим в Вену. Два дня никаких концертов. Почему ты так спокойна? Ведь речь идет о твоих руках. Ты сильно ушиблась, Джулия? — Голос матери звучал сдержанно, но в нем чувствовалось беспокойство.

— Кисти немного болят. Все обойдется. Отыграю сегодня, а потом несколько дней отдохну.

— Может быть, сразу обратиться к доктору? Сделать рентген?

— Нет, не надо, мама. У тебя в сумочке не найдется аспирина? Это на случай воспаления и отека.

Как только мать ушла, Джулия вслушалась в напряженную тишину вокруг. Ничего страшного не случилось, говорила она себе. Она просто отвлеклась из-за музыки. Раньше, в начале слепоты, она постоянно натыкалась на стены, дверные косяки и дорожные знаки. То, что зрячие люди воспринимали как должное, могло стать для нее источником опасности.

Она вполне может упасть в открытый люк и сломать себе шею. Она может шагнуть с балкона и пролететь восемьдесят этажей.

Опасность появилась одновременно со слепотой, с ней же пришли травмы тела и самолюбия. Но сейчас ею владел больший страх. Она попыталась отогнать его, но он был похож на огромное облако тревоги, давившее ей на плечи. Страх лишиться возможности играть.

Пот градом катился по лицу. Дыхание превратилось в череду испуганных вздохов. Тишина вокруг ждала, волновалась, смущалась. Нельзя позволить запугать себя этому запаху унижения, обволакивающему ее.

Кто-то случайно оставил табурет у нее на пути. Ничего более.

— Вы можете играть? — возник рядом голос Марши Барр, ее антрепренера.

— Думаю, ей не следует играть сегодня, — вмешалась мать. Она вложила Джулии две таблетки аспирина в одну руку и стакан воды — в другую.

— Конечно, могу, — сказала Джулия, проглотила аспирин и запила водой.

— Джулия!

— У меня правда все нормально. — Она не могла разочаровать своих зрителей.

— Как руки? — настойчиво спрашивала мать.

— Немного болят, — Джулия криво улыбнулась. — Но думаю, ампутировать их не стоит.

Шум голосов вокруг вдруг затих, потом все облегченно засмеялись ее мрачноватой шутке.

Марша Барр тоже смеялась и похлопывала Джулию по руке.

— Да, похоже, все будет нормально. — Она собралась уходить. — Надо пойти сказать залу о задержке на пятнадцать минут.

Как только она ушла, мать Джулии сказала:

— Да уж, ампутация — это несколько слишком. Представь себе — ведь это был бы срыв гастролей.

Она усмехнулась, но под покровом шутливого тона Джулия услышала мучительную материнскую тревогу.

Кроме внутреннего зрения, Джулия обладала способностью слышать и ощущать движение. Все это было возможно благодаря мышечным рецепторам — крошечным датчикам, которые находятся в мышцах, сухожилиях и в подкожных тканях у всех людей. У зрячих они работают в контакте со зрительными сигналами, но у слепых их функции значительно шире. За несколько лет она научилась ощущать перемены в воздухе при любом движении и слышать самые незначительные звуки: шаги по ковру, скрип суставов проходящего мимо человека. Джулия чувствовала тепло приближающегося живого существа.

В этот вечер что-то очень мешало внутреннему зрению, и она врезалась в табурет. Что-то дало сбой. Это внушило страх, что она может потерять свои обостренные ощущения подобно тому, как она потеряла зрение...

Она попыталась успокоиться и сосредоточиться. Вдруг снова ощутила движение воздуха, неожиданно быстро распознав его. Сердце забилось быстрее от возбуждения, когда она почувствовала, что загадочная сила, которую она никогда не могла понять, снова обволакивает ее. Она ощутила, как мать потянулась к ее рукам.

С вспыхнувшей радостью Джулия протянула их ей навстречу.

— Джулия! Каждый раз, когда ты предугадываешь мои действия, ты пугаешь меня! — Мать возмутилась, но в ее голосе слышалось облегчение.

Джулия улыбнулась:

— Это всего лишь мои проприоцепторы.

Мать придирчиво ощупала ее пальцы, кисти и запястья.

— Думаю, что ничего серьезного, но все-таки надо бы обратиться к врачу, — сказала Маргерит.

Другими словами, мать подтвердила ее собственный вывод.

Теперь Джулия хотела остаться наедине с собой, чтобы вновь подготовиться к выступлению. Стать спокойнее, сдержаннее, уйти в себя. Она быстро сказала:

— Ничего не сломано, доктор мама. Ты и сама поставила этот диагноз. Утром, если не станет лучше, ты можешь позвать кого-нибудь из своих коллег.

— Ты — храбрая девочка.

Ощутив еще один прилив радости, Джулия подставила щеку.

— Черт возьми, Джулия! — Мать еще только собиралась поцеловать ее, но внутреннее зрение Джулии поведало ей об этом раньше.

— Я люблю тебя, мама, — с улыбкой сказала она.

— Знаю, дорогая. — Мать вздохнула и нежно поцеловала ее в подставленную щеку. — И я люблю тебя.

— Я готова играть. Отведи меня на то место, с которого мы начали, чтобы я могла сосчитать шаги и повторить.

— Ты уверена?

— Табурет убрали? — спросила Джулия.

— Да.

— Тогда я уверена. Совершенно уверена. Полный вперед.

* * *

Джулия решительно шла сквозь абсолютную тьму. Длинное платье от Версаче шелестело вокруг ног. Еще раз этюды Листа наполнили ее своей потрясающей красотой.

Вступив на сцену, она как будто ощутила вдалеке неожиданное тепло света и океана людей. Ее встретили восторженные аплодисменты, словно раскаты грома. Рояль, ее «Стейнвей» ожидал на сцене в десяти шагах. Она вынуждена была возить его с собой на каждый концерт. Его поставили в центре сцены, настроили и отрегулировали в соответствии с ее указаниями. В этот день она уже репетировала и знала, что инструмент настроен, быстр, звук как всегда мощный и богатый. Одно удовольствие играть.

Восемь шагов. Сегодня она представит слушателям кое-что европейское — «Трансцендентные этюды» Листа. Этюды различались между собой по технике и стилистике, а вместе все двенадцать составляли памятник эпохе романтизма. Первый этюд «Прелюдия» отзывался резонансом во всем теле, звал начать этот замечательный цикл.

Шесть шагов. Она была слепа уже десять лет, всю свою профессиональную жизнь со времени дебюта в восемнадцать лет на сцене Карнеги-холла. Как быстро прошли эти годы! Ее мир не был мрачен и безнадежен — он блистал, как и раньше, но теперь запахами, контурами, вкусами, текстурами. И, самое главное, звуком — музыкой.

Четыре шага. Кожу стало покалывать от напряжения, сердце заколотилось.

Два шага. Она уже почти на месте. Она знала, что рояль рядом.

Один шаг. Она глубоко вдохнула. Она превратилась в музыку, которая только и имела смысл.

И тут в абсолютной темноте она увидела луч света.

Шок поразил ее, как удар молнии. Она чуть не споткнулась. Свет? Опять? Два вечера тому назад, в Варшаве, свет на мгновение появился, когда она только собралась играть. Но тот свет был подобен мысли — пришел и ушел слишком быстро, чтобы его можно было заметить. Потом она даже усомнилась, видела ли его на самом деле.

Сегодняшний же свет не исчезал. Глаза ощутили тепло. Можно ли поверить в это? Глазное дно пронзила боль, на которую она так страстно надеялась.

Да, это правда. Она быстро заморгала. Стены холодной черной пещеры, в которой она так долго жила, вдруг стали отступать. Сердце зашлось от восторга.

Свет был прекрасен. Он горел, он был бледен, как кожа ребенка. Потрясенная, она замерла.

Нарастая, свет вызвал пульс жизни в ее глазах. Мир становился нарядным, сверкающим, а предметы обретали очертания. Ее глаза ощущали радость и...

Она может видеть!

С ясностью, от которой зашлось сердце, она в тот же миг увидела свой «Стейнвей». Его красота завораживала — прекрасный строй черных и белых клавиш, похожая на арфу крышка, открытая, как сундук с сокровищами. Пока зрители, затихнув от предвкушения, ждали, она скользнула на свое место и провела пальцами по обольстительной клавиатуре. Она так долго дожидалась этого. Целую вечность.

Неизмеримо счастливая, она впитывала образ сложного, красивого инструмента, ставшего ее жизнью.

Трепет прошел. Она знала, что должна начать играть, но...

Она жаждала увидеть больше и посмотрела на кулисы. Техники с удивлением наблюдали, не понимая причины задержки. Она смаковала выражение их лиц, неожиданную массивность фигур, тускло-коричневый цвет их спецодежды, который, как подсказывала ей память, на самом деле был в данном зале зеленым. Но в тот момент на темной, неопределенного цвета сцене блекло-зеленый казался самым ярким, самым привлекательным цветом из всех виденных ею.

Она снова видит. Неужели это правда?

Она повернулась к залу, к этому тысячеглазому существу, которое она одновременно любила и боялась. Она заметила блеск бриллиантов и золота, шелк и атлас с богатой отделкой, гладко выбритых мужчин в вечерних костюмах и женщин с дорогой косметикой и тщательно уложенными волосами. Она осторожно любовалась восторженным выражением их лиц. Они пришли сюда послушать ее.

Зал начинал волноваться. Она слишком долго не начинала. Она чувствовала, что готова радостно засмеяться. Они думают, что она все еще слепа! Откуда им знать...

Она готова была смотреть во все глаза, смотреть... доказывая себе, что зрение вернулось... наслаждаясь самыми мельчайшими подробностями этого прекрасного мира, который казался навсегда потерянным.

Но она призвала на помощь самодисциплину. Настало время вернуть все, чего ей недоставало, говорила она себе. Теперь зрение вернулось к ней.

А здесь был амфитеатр, полный людей, томящихся в ожидании. В приподнятом настроении она подняла руки и сделала паузу достаточно длинную, чтобы ощутить свой восторг от этого великого момента. Затем начала играть, и жизнь потекла дальше.

В тот вечер торжество и радость поддерживали Джулию Остриан. Радость обретенного зрения придавала ей силу, и эта сила широкой и глубокой рекой изливалась в этюдах Листа. Для нее творить музыку означало многое, но сегодня это был еще и способ выразить восторг сбывшейся надежды.

Опускавшиеся на клавиши пальцы были сильными, как первые крупные капли дождя, и нежными, как крылья бабочки. Она заставляла звуки танцевать, парить, кричать, плакать, смеяться. В четвертом этюде, «Мазепа», где музыка изображала казака, привязанного к дикому жеребцу, когда сумасшедшие ноты Листа требовали колоссальной нагрузки рук и запястий, она забыла о прошлом и будущем, о зрении и слепоте, о боли и одиночестве.

Взмокшая, напряженная, она ушла в тот возвышенный мир, где ее уже нельзя было отделить от музыки. Она превратилась во все ее неотразимые эмоции, во всю ее величественную поэзию, во все ее мифы. И уже не имело значения, удался ли концерт или провалился.

Ее игра обретала собственную жизнь. Мышцы, которые она так трудолюбиво укрепляла, которые были тяжко доставшимся призом за годы упражнений и поднятия тяжестей, дали ей упругость силы, позволявшую играть на уровне величайших маэстро. Дойдя до последнего этюда, «Метель», она где-то в глубине души поняла, что дала просто захватывающее представление.

Но ее заботила утонченность, с которой нужно было играть сейчас, чтобы иметь возможность уравновесить мелодию и тремолирующий аккомпанемент. Она вложила все сердце в величайший этюд Листа, в его рвущее душу отчаяние. Она видела, как снежинки падают повсюду, окутывая мир белизной, засыпая людей, диких зверей и памятники Богу, воздвигнутые природой, слышала, как вздыхает и стонет ветер.

Когда она играла последние ноты, музыка почти ощутимо висела в воздухе. Как призрак.

Далее последовала приглушенная пауза. Затем — полная тишина.



Зрители вскочили с мест. Овации.

Они хлопали, они звали, они кричали. Шум не стихал.

Она кланялась, играла на бис, вновь кланялась и еще раз играла на бис. Еще и еще. И наконец, стояла на этой сцене, смирившись, склонив голову перед таким оглушительным признанием, почти забыв о том, что она больше не слепая.

2

22.32. ПЯТНИЦА

— Viva! Viva Julia Austrian![7] — это по-испански.

— Браво, Джулия! Дивный концерт! — тоже иностранец, хотя акцент она не сумела распознать.

Полная радости, Джулия наконец покинула сцену Альберт-холла, а вокруг не прекращался гул поздравлений и восторгов, который сопровождает любой артистический успех. Ее слушатели были возбуждены, да и она тоже. Но это было не просто удачное выступление. Важнее всего то, что вернулось зрение.

Но навсегда ли? Так хочется верить!

Хотя все может исчезнуть в одно мгновение, как в Варшаве.

Пусть лучше никто не знает, что она прозрела. Столько горя она вынесла за эти десять лет, с того злосчастного дня, когда поняла, что ослепла и узнала, что умер отец. Маргерит не сломалась, спасение дочери стало для нее главным делом жизни. Она звонила нужным людям, водила ее по врачам, чтобы определить причину, вызвавшую столь внезапную слепоту. Бесконечные обследования — офтальмоскопия, тонометрия, опыты со щелевой лампой, периетрия, флюоресцентная ангиография. У нее выработалось личное отношение к аппаратуре — томографам, магнитно-резонансной и ультразвуковой технике. Но признаки каких-либо физических нарушений отсутствовали.

Когда ее дядя Крейтон Редмонд порекомендовал одного из лучших в мире психиатров, она отказалась, а Маргерит была вне себя от самой идеи, что причину слепоты Джулии нужно искать в эмоциональной сфере.

Но время шло, всех сводила с ума неизвестность, и великодушное предложение Крейтона осталось единственным вариантом. Тем психиатром оказался д-р Уолтер Дюпюи, известный не только в Соединенных Штатах, но и в Европе, где он открыл новую клинику в Париже. Стоимость консультации была такой же внушительной, как его репутация, но семья Остриан без труда могла позволить себе эти расходы. И вот Джулия отправилась к нему. Д-р Дюпюи терпеливо задавал вопросы и слушал, пока наконец не поставил диагноз. Он назвал ее слепоту конверсионным нарушением. И это было официальным диагнозом Ассоциации американских психиатров.

Джулия всегда боялась своих зрителей, иногда даже испытывала ужас от их взрывного восторга. В вечер ее дебюта море ожидающих и нетерпеливых лиц пронизывало ее молниями страха. Боязнь сцены, нервное возбуждение и даже тошнота перед каждым концертом были нередки среди исполнителей, но, по мнению д-ра Дюпюи, у нее состояние тревоги зашло на шаг дальше. В тот вечер боязнь того, что это чудовище, состоящее из лиц и голосов, будет преследовать ее всю жизнь, привело к защитной реакции психики, к бегству от монстра. Во мрак слепоты.

Видя, что его слова вызывают шок и недоверие, д-р Дюпюи прочитал официальное клиническое объяснение, приведенное в диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам: «... реакция... пациента представляет собой символическое разрешение подсознательного психологического конфликта, уменьшающее страх и служащее для вывода этого конфликта из сознания... Симптомы возникают непреднамеренно...»

Она «конвертировала» свой страх перед аудиторией в слепоту. В ту ночь Джулия отправилась спать и проснулась с уже решенной проблемой. Она сделала это неумышленно, затронув лишь зрение. Осталась тем же человеком, с теми же талантами и с тем же интеллектом, могла выполнять любые физические действия по своему выбору. Не могла лишь видеть.

Д-р Дюпюи понимал все их сомнения. Он отправил мать и дочь к двум своим коллегам — в Вену и Лос-Анджелес. Оба обследовали ее, и, несмотря на то что каждый пытался найти ошибку, подтвердили диагноз Дюпюи. После этого Джулия стала часто посещать д-ра Дюпюи, ее встречи с ним приурочивались к концертам. Но после многих лет разговоров, лекарств и отсутствия прогресса она решила, что лучше дать времени шанс исцелить ее. Доктор говорил, что, поскольку какие-либо физические изменения отсутствуют, возможно спонтанное возвращение зрения.

Теперь, после всего случившегося, Джулия не могла давать матери ложную надежду. Поэтому она пока держала свою радость в тайне, храня, как сокровище, все, что видела.

Улыбаясь и не снимая темных очков, она приветствовала поклонников, столпившихся в ее гардеробной. Она была окружена восторженными разговорами, ароматом тонких духов и дорогих сигар. Пока она разговаривала с каждым, хранимое в тайне зрение с упоением впитывало цвета, формы, контуры.

Лица. Движения.

Небрежный поцелуй в подставленную щеку.

Улыбка, излучающая понимание.

Джулия не видела ничего более десяти лет. И красота всего того, на что она бросала взгляд, была настоящим чудом.

И тут ее пронзила боль. Она вспомнила, как быстро и как легко зрение исчезло в Варшаве.

Один миг, и она вновь может ослепнуть.

Джулия позволила матери увести ее от восторженной толчеи Альберт-холла на обычный прием, который устраивается после концерта. Многие исполнители недолюбливали эти приемы, но они являлись важной частью международной музыкальной жизни, местом, где любители музыки имели возможность встретиться с артистом, а продюсеры — поискать спонсоров для организации будущих концертов. Джулия приучила себя к этим приемам, но ее вновь обретенное чудом зрение придавало особенный характер сегодняшней вечеринке.

Парад представителей высшего общества, промышленников и профессионалов, пришедших поздравить ее...

Женщина, источавшая запах духов «Уайт-Даймондс»:

— Какая музыка! Вы подписали контракт с Люцифером? Если да, то он держит слово!

Веселый адвокат из Кента:

— Мисс Остриан, знаете ли вы, чем отличается «Тойота» от рояля? — Когда она призналась, что не знает, он весело рассмеялся: — Сыграть на рояле под силу многим, а вы могли бы извлечь дивные звуки даже из «Тойоты»!

Засмеявшись, Джулия увидела, как Маргерит направилась к прибывшему посыльному забрать доставленный пакет. В благодушном настроении она расписалась в получении и сунула пакет в свою большую сумку от Луи Вюиттона. Как только посыльный ушел, она снова окунулась в водоворот вечеринки.

Жадно вглядываясь в лицо матери, Джулия молча ждала ее приближения, скрывая свои зрячие глаза за темными стеклами очков. Она вдруг увидела, как сильно изменилась мать за годы ее слепоты. Когда-то это была элегантная, изысканная женщина с упрямым подбородком, красивыми скулами и уверенным взором, который не опускался ни в споре, ни при ошибке. Теперь то, что было холодным и твердым, смягчилось и утратило однозначность. Сочувствие сплавилось с железной силой. Прибавились годы, мудрость и многое другое. Красота. Чувственность. Человечность.

Джулия улыбнулась в глубине души.

— Странно, — сказала ей Маргерит, — я только что получила пакет, кажется, от своего отца.

Она похлопала по своей сумке и улыбнулась. Многие годы она держалась на расстоянии от своей семьи, избегая постоянного контроля, но испытывала глубокую привязанность к отцу, который теперь пребывал в интернате для престарелых.

— Имени отправителя или адреса нет, но по штемпелю можно определить, что пакет пришел из Армонка. Почерк неустойчивый, что на отца похоже. Мы откроем его в гостинице. Может быть, ему стало лучше.

Она сделала паузу, ощущая вину за то, что в заботах о Джулии не сразу заметила превращение отца из сильного и здравого мужчины в немощного слобоумного старика.

— Тебе здесь хорошо, дорогая?

Джулия усмехнулась, будучи не в состоянии сдерживать свою радость. Иметь возможность говорить с матерью и при этом видеть ее — это было чудесно.

— Все прекрасно, мама.

— Ну и хорошо. — Глаза Маргерит цвета лазурита сузились. — Как твои руки?

Джулия подняла их:

— Обе на месте, и я рада сообщить, что они чувствуют себя нормально. Уже не болят. Должно быть, помогло упражнение на клавиатуре.

Маргерит улыбнулась. Это именно то, что она надеялась услышать. Она не была музыкантом, но достаточно хорошо знала, что ни один пианист не смог бы сыграть двенадцать этюдов Листа из-за сильной боли, если бы воспалилось хоть одно сухожилие. Перелом кости или ушиб мышцы быстро остановили бы концерт. Этюды Листа — нешуточная нагрузка.

Глядя на дочь, Маргерит вдруг испытала ностальгическое чувство. Оглядываясь назад, она без восторга думала об ушедших годах. Тем не менее ей нравилась такая жизнь. Если бы можно было выбрать только одно чудо, она бы хотела возвращения Джонатана. Каждой клеточкой своего существа она желала, чтобы он услышал сегодняшнюю игру дочери.

Она часто ощущала утрату, ей не хватало его по ночам, и он все еще мерещился ей в темных уголках их квартиры. Поговорить с ним всласть и по душам было бы счастьем, о котором она тосковала. Жизнь не была бы пустой, если бы в ней был Джонатан, несущий радость в большом и малом.

У нее были родственники в Нью-Йорке — Редмонды, большая ирландская католическая семья, — яркие, своевольные, горячие люди, беззаботно распоряжающиеся своим огромным богатством. Она уже давно стала держаться от семьи на расстоянии — единственный ребенок, Джулия, стала всей ее жизнью. Но она готова уступить свое место рядом с Джулией, если та найдет хорошего человека, которого сможет полюбить. Маргерит желала ей радости и счастья, которые были у нее с Джонатаном. Каждый заслуживал этого.

Приглядываясь к своей дочери — длинные каштановые волосы, отливающие золотом, голубые, глубоко посаженные глаза, цвет которых был такой же, как у нее, овальное лицо, тронутое печалью гораздо сильнее, чем следовало бы, — она часто думала о будущем и молилась, чтобы Джулия смогла победить злого духа, поразившего ее слепотой.

Она улыбнулась:

— Мне понравилось твое падение, дорогая. Наверно, одно из самых грациозных.

— Спасибо. Благодаря тренировкам.

Маргерит громко засмеялась, довольная тем, что дочь в хорошем расположении духа.

Стоя с матерью вдвоем, на мгновение отгородившись от бушевавшего вокруг них веселья, Джулия впитывала облик Маргерит — мягкие линии, изящный наклон головы и масса темных волос, высоко поднятых прической сзади. Ее маяк в ночи. А затем с ледяным ознобом она вспомнила...

Один миг, и ее зрение может исчезнуть так же быстро, как оно вернулось, а мать вновь растворится во мраке.

* * *

Учтивый итальянец в дорогом вечернем костюме низко склонился над рукой Джулии. У него были горящие шоколадно-карие глаза, и он был богат, судя по ухоженной внешности и тщательно подобранным драгоценностям. Он оценил ее с той беззаботной похотью, которая порой бывает очаровательной, но чаще вызывает у женщины непреодолимое желание долго мыться в горячем душе с большим количеством мыла.

Но этот был добродушным, а у нее теперь имелось преимущество зрения. Ловелас решил приударить за ней. Темные горящие глаза раздевали ее. Он полагал, что она ни о чем не догадывается, и явно получал от этого удовольствие.

— Замечательно, синьорина! — восторгался он. — Даже Тосканини был бы рад видеть вас на своей сцене.

Щедрый комплимент, и ее жизнерадостный потенциальный соблазнитель понимал что говорит. Тосканини был требовательным человеком, сурово обращающимся со своими музыкантами. Он умер со словами на устах, что никогда не слышал пяти минут настоящего исполнения музыки.

— Grazie[8],— вежливо ответила она. — Ваши слова — это честь для меня.

Она собралась уйти.

— Но, синьорина... — Он пошел за ней, взял за руку, повернул лицом к себе. От него пахло хорошим одеколоном. — Может быть, вы выпьете со мной бокал вина? Или рюмку отличного коньяка? Delizioso[9]. Я знаю, что у вас был триумфальный концерт в Варшаве. Мы могли бы поговорить. Вы такая прекрасная. Такая талантливая. Sensazionale![10]

Она замерла. Весь вечер она наслаждалась всем, относившимся к музыке и своему зрению. Прошлое и будущее вряд ли существовали для нее. Но когда этот красивый чужак стал упрашивать, она не могла оторваться от его ненасытного взгляда. Он сжимал ее обнаженную руку, прикосновение обжигало кожу. У нее появилось острое ощущение, что с нее снимают одежду. И это все потому, что она могла видеть его.

Он, вероятно, ничем не привлек бы ее еще вчера. Но зрение показало, что его заигрывание слишком значительно, интимно, оно испытывает ее характер.

И явилось воспоминание...

Эван. Ее приятель в Джульярде — скрипач с сильным телом, полный энергии. Магнетическая притягательность его блестящего таланта и огромной жизненной силы. Эван любил ее, и она тянулась к нему, как молодое животное к солнцу. Она наслаждалась его восхищением. Его бесконечными разговорами о музыке и будущем. О великих концертах. Его руками, блуждающими по всему ее телу.

Она попыталась отбросить воспоминания... но именно сейчас, в эту самую минуту, пришло ощущение его гибких пальцев под одеждой, воспламеняющих одним своим, прикосновением.

Эван.

Дыхание ее участилось. Она любила его. Всякий раз, когда уезжали родители, она украдкой проводила его мимо служанок прямо к себе в постель. Прохладные простыни и его горячее тело.

Секс, подобный взрыву...

Как колотится сердце!

Не нужно думать о нем. Она прогнала его, когда ослепла...

Потому что в жалости нет места для любви или уважения. Она не вынесла бы его жалости.

Эван нашел другую возлюбленную и женился на ней. Переехал с ней в Чикаго и был до крайности счастлив, как с усмешкой сообщил ей общий знакомый.

И она нашла другого мужчину — человека с прекрасной, доброй душой, который влюбился в ее музыку, а не в нее. Он стал последним мужчиной, который хотел превратить ее в явление национального масштаба с появлениями на телеэкранах, плакатами, футболками и со съемками в кино. «Великая слепая пианистка».

Это вызывало у нее спазмы в желудке, и она избавилась от него. Мужчины в жизни ей были не нужны.

Она решительно сняла руку итальянца со своего локтя:

— Синьор, вы хотите другую женщину. Не меня.

Алчущие темные глаза сверлили ее насквозь, тянули к себе, уже страстно целовали ее. Он облизнул губы, и всякий намек на добродушие исчез.

— Здесь никто не может сравниться с вами, Джулия. Могу я называть вас «Джулия»? Вы очаровательны, желанны и сладостны...

Она отвернулась:

— Возьмите фотографию. С ней это будет длиться дольше.

Она двинулась к группе коллег-музыкантов, стирая из своей памяти потрясение, отразившееся на его лице. Это был человек, привыкший получать все, что хотел, и любую, которую желал.

Она не будет одной из них. С облегчением она улыбнулась. Затем вспомнила.

Один миг, и, будь она слепа, сверхсексуальный напор вполне мог бы пленить ее. Улыбка исчезла с лица.

* * *

Самое время. До сих пор она не осмеливалась смотреть на стекла или в зеркала, но теперь это необходимо. Особенно сейчас. Особенно после итальянца. Прошлое обволакивало ее слишком плотно.

Пот выступил на лбу. Она должна посмотреть на себя.

Знакомство с собственным лицом — не просто с костями и плотью, унаследованными от родителей, а с тем, как сформировали его время и жизнь. Зрячие люди воспринимают многое как должное, наблюдая каждодневные перемены в зеркалах, и не замечают своего счастья. Десятилетие за десятилетием лица всегда с ними, находясь не дальше биения сердца.

Но ее лицо может принадлежать незнакомому человеку. После стольких лет будет ли оно похоже на нее? Узнает ли она себя?

* * *

Оставшись в туалете одна, Джулия подбежала к обрамленному золотом зеркалу. Сердце глухо билось в груди. Она сняла очки, наклонилась вперед и посмотрела.

Вначале ее ничего не удивило. Белая кожа, глубоко посаженные голубые глаза лазуритового оттенка.

Она потрогала губы, обратив внимание на их полноту и округлость. Нос прямой и тонкий, он придает чертам совершенную симметрию, которой она не помнила. Ее волосы, медово-каштанового цвета, густые и блестящие, вьются по плечам. Она смотрела, потрясенная. Это лицо вполне подошло бы для фотографии на обложку журнала «Космополитен». Большие голубые глаза, тонкий нос, полные и эротичные губы, точеные скулы. На мгновение показалось, что это не она, что эта красивая женщина не может быть Джулией.

Но имелось и еще кое-что... В восемнадцать лет, когда она ослепла, Джулия еще не сформировалась, холст еще ожидал последних прикосновений кисти художника. Теперь, в двадцать восемь, она, как на полотне да Винчи, была полна потаенного знания. Это сквозило в высоких скулах и чистой линии лба, в чуть полуоткрытых губах и обманчиво широко открытых глазах.

Собственное лицо удивило. Она увидела в нем больше боли, чем, как она помнила, ей когда-либо пришлось испытать. Как она стала обладательницей болезненных тайн, о которых ей не известно? Озноб прошел по коже. Воспоминания, казалось, мерцали на периферии ее зрения, они словно обладали странным и сильным запахом. И этот запах был знаком ей. Она вздрогнула и вновь стала изучать себя. Неожиданно она испугалась. Но чего?

* * *

0.01. СУББОТА

Когда прием окончился, мать вывела Джулию в чистую и холодную лондонскую ночь к похожему на таракана такси, которое должно было отвезти их в гостиницу в Белгравии[11]. Задрав голову. Джулия смотрела на черный свод, усыпанный мерцающими звездами. Она упивалась этим великолепием. Потом стала разглядывать улицу, исполосованную огнями движущихся автомобилей. Тени, как эльфы, метались вдоль бордюров, среди деревьев, кустов и пешеходов.

Сейчас, купаясь в великолепии этого замечательного вечера, она дала себе клятву всегда помнить о хрупкости жизни, наслаждаться, пока это ей даровано, закатами и восходами, улыбающимися лицами и всем остальным, чего ей так долго недоставало. Сердце переполняла благодарность.

Но как только они подошли к такси, на Джулию обрушилось чувство вины. Уже четыре часа, как к ней вернулось зрение. Она больше не могла убеждать себя, что это была счастливая случайность или злая шутка судьбы. Она должна рассказать матери.

— Мама...

— Осторожно, дамы, здесь ступеньки. — Таксист открыл настежь дверь и коснулся пальцами фуражки.

Джулия погрузилась в кожаный аромат салона, мать села рядом. Водитель поднял стеклянную перегородку между передним и задним сиденьями. Они были одни.

— Мама, дай мне посмотреть на тебя.

Маргерит Остриан не поняла смысла слов Джулии.

Она повернулась с легкой улыбкой на губах:

— Это опять был просто божественный концерт. Замечательно, Джулия. Что-то в тебе переменилось. Пожалей меня. Я старая и невежественная. Поделись со мной своей тайной.

— Какая же ты старая и невежественная? — ухмыльнулась Джулия. — Я же вижу.

— Что? — В полумраке было видно смятение на лице матери. — Что ты имеешь в виду?

— Я могу видеть,— засмеялась от избытка чувств Джулия. — Вначале это произошло в Варшаве, в тот вечер, когда я играла сонату Бартока. И сегодня снова, перед тем как я начала играть этюды. Не знаю, в чем тут дело. Но ведь именно об этом говорил психиатр, помнишь? Если зрение вернется, это может случиться неожиданно. Точно так же, как явилась слепота. Первый раз, в Варшаве, оно тут же исчезло. А сегодня нет. Я все еще вижу!

Маргерит была поражена. Это был единственный дар, который она пыталась купить дочери, но не смогла. Пока такси дергалось в поисках промежутка между движущимися машинами, а затем вливалось в их поток, эмоции ураганом проносились в ее душе — шок, недоверие, беспокойство. Она давным-давно перестала верить в чудеса. И все-таки...

— Ох, Джулия! — Она трепетала от надежды. — В это трудно поверить...

Джулия сдвинула на лоб темные очки:

— На тебе серебристое платье и изумрудные сережки, подарок дедушки Остриана. Твоя губная помада стерлась, но остальной макияж выглядит потрясающе. Прямо от Шанель. Впрочем, дай-ка мне взглянуть, который час.

Пока Маргерит смотрела в изумлении, пытаясь переварить все это, Джулия повернула ее запястье и поглядела на часы:

— Что-то я таких не помню.

Это были часы от Картье.

Голос Маргерит звучал слабо, бессвязно в попытке понять и поверить:

— Они у меня пять или шесть лет. Ты никак не могла видеть их.

Прядь волос выбилась на лоб.

— Ну, уже за полночь. Я устала. А ты? — Джулия спрятала повисшую прядь в мягкий пучок на затылке матери. Пальцы на мгновение застыли. Ее взволновала мысль о том, что она могла теперь оказать матери столь элементарную услугу — поправить прическу.

Глаза Маргерит становились все больше. Пришло осознание случившегося.

— Боже мой, дочка. Как поверить в это!

Она охватила лицо Джулии теплыми ладонями. Ее глаза сияли.

— Ведь это настоящее чудо, не так ли? — прошептала Джулия.

— Не плачь, дорогая. А то я тоже расплачусь.

Пока такси неслось по Пимлико-роуд, они сидели, обнявшись. Затем отпустили друг друга и улыбнулись, словно деля между собой тайну.

Слеза сползла по щеке Маргерит. За ней другая.

Джулия проглотила комок в горле, взяла руку матери и сжала ее.

— Ты видела весь вечер? — Мать нашла платок в сумке и промокнула глаза. Она засмеялась: — Не могу поверить, что ты уже несколько часов можешь видеть. Какую радость ты, должно быть, испытывала!

— Я ничего не хотела говорить, пока не убедилась, что это надолго.

— Конечно, надолго. — Мать схватила дочь за плечи, в ее взгляде читалась решительность.

Джулии показалось, что она смотрит в собственные глаза, в ту же синеву драгоценного камня. То же твердое желание идти вперед несмотря ни на что... но теперь в них была радость от исполнения долгожданной, невозможной мечты.

К ней вернулось зрение!

— Джулия, как несправедливо, что все эти годы ты не могла видеть, — упорно твердила мать. — И ведь ни одна косточка твоего тела не изменилась.

При этих словах Маргерит Джулия заметила за окном такси какое-то резкое движение. Они стояли перед светофором в Белгравии.

Прежде чем кто-либо в такси смог понять, что происходит, раздался выстрел, направленный в замок двери рядом с Маргерит. Пуля пролетела через машину и вылетела со стороны Джулии, пробив металл и разорвав ткань. Зловоние горячего металла наполнило воздух, дверь распахнулась настежь.

Все в такси замерли от страха. Сердце Джулии колотилось. Она схватила руку Маргерит и потянула ближе к себе, потому что пистолет теперь был направлен на них. Одетый в черное человек, чье лицо было скрыто лыжной маской, переводил свое оружие с них на таксиста и обратно, тем самым безмолвно предостерегая от лишних движений. Глаза таксиста были полны ужаса.

Человек с пистолетом один раз кивнул, одобряя их повиновение. Затем схватил вюиттоновскую сумку Маргерит, резко открыл ее одной рукой и вывалил содержимое прямо на асфальт. Из нее выпал пакет в оберточной бумаге, полученный Маргерит в театре.

Человек снял с нее кольца, сорвал часы, подобрал пакет и бросил все в сумку.

Потянулся к изумрудным серьгам.

Маргерит вдруг пришла в себя.

— Нет! — воскликнула она. Гневный румянец вспыхнул на ее щеках. — Только не серьги!

Взгляд Джулии за темными стеклами застыл от ужаса.

— Мама, отдай их!

Перепуганный водитель прохрипел с переднего сиденья:

— Не сопротивляйтесь, мэм.

Но на лице Маргерит была та решимость, которую Джулия помнила с детства. Мать не отдаст эти серьги — драгоценный подарок тестя Даниэла Остриана в день ее свадьбы.

Человек схватился за левую серьгу.

— Я сказала — нет! — Маргерит вцепилась в его запястье.

Джулия сделала быстрое движение, чтобы сдержать ее:

— Мама! Делай, как он говорит!

Человек с пистолетом ударом отбросил Джулию назад. Боль пронзила плечо.

Неожиданно Маргерит схватилась за его маску. Внезапным движением грабитель оттолкнул ее. Маска осталась в руках Маргерит.

Джулия замерла. Человек с пистолетом оказался женщиной. Она не пользовалась губной помадой и косметикой, чтобы кто-нибудь не заметил их в прорезях маски. У нее были короткие черные волосы и черные глаза, которые прищурились, просчитали и приняли решение...

И она выстрелила прямо в грудь Маргерит.

3

В тихой лондонской ночи раздался крик Джулии: «Мама!» Грабительница ловко, как на шарнирах, повернулась и выстрелила в лоб водителю. Кровь забрызгала потолок, сиденья, Джулию, убийцу, жертв. Крови было так много, что она залила все, включая лампу на потолке, придав всему вокруг отвратительный бледно-розовый цвет.

Потеряв голову, Джулия рванулась к грабительнице. Она схватила женщину руками за горло и ощутила такую ярость, что поняла, что сможет убить.

Но грабительница оказалась быстрой и необычно сильной. Она ударила пистолетом Джулию снизу в челюсть. Боль пронзила голову Джулии раскаленной ослепительно-белой молнией. Оглушенная, она упала на спину. Она не могла двигаться. Обезумев, она смотрела, как кровь потоком выливается из груди матери и заливает серебристое платье ужасным ало-красным цветом. Водитель упал на переднем сиденье, и, судя по тому, что затылок был снесен пулей, был мертв.

— Мама! — умоляла Джулия. — Держись!

Убийца выбросила сумочку Джулии на улицу, схватила ее правую руку и сорвала кольцо с александритом, которое дед подарил ей в день дебюта. Ярко-зеленый камень выпорхнул из такси, как перепуганный светлячок.

Взгляд Джулии сосредоточился на кольце.

Слабость овладела ею. Она яростно заморгала, пытаясь сдержать тошноту. Она должна запомнить лицо этого чудовища — дугообразные брови, впалые щеки, короткие, черные как смоль волосы, холодные глаза...

Головокружение выбило ее из колеи. Она ловила ртом воздух, стремясь прийти в себя.

Но с ужасающей быстротой холодное, чернильно-черное море обрушилось на нее со всех сторон, стирая свет вслед за собой. Джулия ощутила в мозгу странный, почти тошнотворный запах. Тот самый, который она почувствовала в туалетной комнате, когда, наконец, посмотрела на собственное лицо...

Мучительный стон вырвался из ее груди. Она понимала, что происходит, и сжала кулаки, пытаясь остановить это.

Один миг, и она ослепла. Свет — жизнь — исчез.

* * *

Все это заняло какие-то секунды. Мать тяжело дышала. Пыталась говорить, но только задыхалась от этого.

— Мама!

Как только шаги грабительницы затихли в ночи, Джулия быстро зашевелилась. Она нащупала рукав пальто матери. Затем ее лицо. Гладкую кожу...

И горячую, липкую жидкость.

Ее пальцы неистово обследовали щеки, рот, подбородок и шею матери. Кровь сочилась изо рта Маргерит и стекала по шее к плечам. Она захлебывалась собственной кровью.

— Мама! Нет!

Она притянула мать ближе к себе и стала убаюкивать, как ребенка.

— Помогите! Помогите кто-нибудь! — кричала она в ночь. — Позвоните девять-один-один! Помогите!

Горло матери пульсировало и сжималось, словно внутри бился маленький зверек.

Мама не должна умереть. Это невозможно. Сама мысль об этом невыносима.

После этого волшебного вечера, когда вернулось зрение, и она через много лет смогла увидеть мать, порадоваться переменам, произошедшим с ней, со всей любовью наглядеться на нее, подумать о будущем, захотеть будущего, увидеть, как глаза матери сияют от мысли о том, что долгое сражение окончилось, и они победили...

И теперь мать может умереть?

— Нет, — простонала она в забрызганные кровью волосы матери, — нет.

Она подняла голову и еще раз выкрикнула призыв о помощи.

* * *

Мать теряла силы. Джулия баюкала ее на сиденье такси...

Она вспомнила, как еще ребенком, завернутая в мягкое одеяло, лежала у матери на руках, так близко, что слышала биение ее сердца. Она помнила, как прижималась ухом к груди матери, а та читала вслух. Слова звучали ритмично и музыкально, словно шли из какого-то расположенного внутри матери рояля, голос тек по рекам ее вен и изливался из причудливого ландшафта пор ее кожи.

Она вспомнила приготовление банановых сплитов[12], радость рождественских покупок в магазине «Сакс» на Пятой авеню и восторг от беготни в купальниках сквозь брызги дождевальной установки в долгие летние дни в Коннектикуте. Мать обожала сшитые на заказ костюмы, дорогие ювелирные украшения и циннии — за то, что их шероховатые лепестки могут по количеству оттенков перещеголять все другие цветы.

Это заставило Джулию вспомнить и отца. Его гибель не смогла разрушить эту любовь. Однажды она слышала, как мать говорила подруге: «Зачем мне новый брак? Я любила Джонатана так сильно, что не смогу полюбить кого-то другого. Зачем мне довольствоваться меньшим, когда у меня было так много?»

Она вспомнила об отце... об их еженедельных увеселительных поездках в Центральный парк, о катании на коньках в Рокфеллеровском центре, о каникулах на островах Си-Айлендс и о его терпеливой помощи в выполнении домашних заданий. Он любил печенье с шоколадной стружкой, теннис и свою семью. Худой и добродушный, он был музыкантом-любителем, который так же, как и она, тосковал без музыки. Почти каждую субботу вечером он брал ее в Метрополитен-опера. Благодаря его поддержке она попала в Джульярд, а его неожиданная гибель разделила ее земное существование пополам.

Если в жизни предсказуемость и безопасность стали привычными, одно неожиданное бедствие создает хаос. Сразу две беды опустошают и разрушают. Смерть отца в тот вечер, когда она ослепла, сделали именно это. Прошлое превратилось в коллекцию фотоальбомов, которые она не может увидеть. Настоящее было темным тоннелем. А будущее делало сомнительной любую попытку идти вперед. Но, несмотря на ужас и одиночество, они с матерью создали новую жизнь. Вместе.

* * *

Джулия слышала, как какая-то машина проехала через перекресток. И снова тихо. Мать слабо боролась за жизнь. Ее дыхание стало хриплым. Грудь тяжело вздымалась. Тело сотрясалось от боли, отчаянно борясь за кислород.

— Мама, я люблю тебя. Прошу тебя, постарайся выдержать. Помощь уже близко. Осталось уже недолго. Держись.

Вдруг руки Маргерит оказались на глазах Джулии, словно она поняла, что та вновь ослепла.

— Не беспокойся. — Джулия еле сдерживала слезы. — Я вижу тебя, — солгала она. — Все будет хорошо. Я везу тебя в больницу. Я отлично все вижу. Не бросай меня. Ты должна держаться, мама.

Она опять кричала в темноту. Кричала и требовала помощи.

И мысленно проклинала себя за слепоту, за неспособность просто добежать до ближайшего дома и попросить телефон, доехать до улицы с оживленным движением, найти телефонную будку, включить уличный сигнал пожарной тревоги... сделать что-нибудь, что-то более существенное, чем беспомощно умолять и произносить пустые слова, не зная, ответит ли окружающая пустота.

Мать стала вздрагивать. Слабые руки упали с лица Джулии.

В неистовстве и смятении она гладила ее спутанные волосы, целовала лоб. Опять звала на помощь. В горле стало першить, а секунды казались часами. Вечностью.

Наконец она услышала. Голоса. Крики.

— Помощь близко, мама! Уже скоро!

Надежда заставила ее воспрять духом. Теперь она сможет доставить мать в больницу. Доктор наверняка спасет ее. Там обязательно должен быть специалист с ловкими руками и с огромным опытом в неотложной помощи, который сумеет спасти ей жизнь.

— Быстрее, быстрее! — прокричала она на звук бегущих шагов.

Маргерит сжала руку Джулии. Сквозь море боли она пыталась выплыть наверх к дочери. Рука у Джулии сильная. Она подумала о Джонатане и решила, что, если умрет, встретится с ним. Маргерит родилась в католической семье, но до сих пор не была убеждена в существовании рая. И вдруг подумала о том, чем обернется для Джулии еще одно несчастье. В ту ночь, когда дочь ослепла, Джонатан погиб в огне автокатастрофы. Одна трагедия вслед за другой. И теперь она чувствовала, что Джулия вновь потеряла зрение. Это было очевидно по уже знакомым движениям рук, ощупывающих, восполняющих то, на что не способны глаза.

Вдруг новая боль пронзила мозг Маргерит. Мысли исчезли. Внутри нее что-то рвалось и раскалывалось, как ствол дерева под ударом молнии...

Джулия почувствовала укол страха. Она потрогала потную щеку матери и почувствовала, что у той начинается агония. Затем услышала тихий и зловещий отрывистый звук.

Она быстро передвинула пальцы ко рту матери, и на них извергся кровавый гейзер. Горячая и вязкая, кровь вырвалась наружу, склеивая все, на что проливалась. Запах свежей крови не был похож ни на что — металлический, жесткий, мощный запах рождения и... смерти. Мать истекала кровью.

— Быстрее! — вне себя кричала Джулия. — Быстрее!

Рука Маргерит ослабла и упала. Полный мрак охватил ее. Как ни странно, боль исчезла. В момент полной ясности она поняла, что ее жизнь заканчивается. Она разозлилась. Ведь столько еще осталось несделанного. И ей еще раз хотелось сказать Джулии, что она ее любит. Она с усилием попыталась заставить губы двигаться, донести слова из сердца до слуха Джулии, но...

Вместе с кровью из нее ушла жизнь.

С трудом дыша, Джулия пыталась почувствовать биение сердца матери, но не услышала ни одного толчка. Это было немыслимо.

— Говори, мама! — рыдала Джулия. — Мама, скажи мне что-нибудь. Мама!

В ответ лишь тишина.

Джулия поцеловала окровавленный лоб матери. Рыдая, она пыталась разгладить ее спутанные волосы. Привести их в порядок, чтобы она была красивой, когда подоспеет помощь. Она понимала, что это глупо, но не могла ничего с собой поделать, потому что, казалось, она на самом деле видит лицо матери... ту доброту и любовь, которую она излучала. Слышит ее смех.

На мгновение ей показалось, что они едут на следующий концерт и она поправляет матери прическу. Теперь она может видеть, и у них столько планов...

Потому что мать жива...

Она проглотила комок в горле. Ведь это, конечно, неправда? Все умерли.

Что-то тонкое разбилось внутри нее. Дрожа, она прижалась щекой к мягким волосам матери:

— Никогда не забывай, что я люблю тебя.

Один миг. Она слепа.

Ее мать умерла.

Она никогда ее больше не увидит.

4

ДНЕВНИК СВИДЕТЕЛЯ

Вы думали, что скроетесь. Но я знаю, где вы находитесь. Я следую за вами повсюду, так же, как Остриан и Редмонд следовали за стариком Маасом. Богатство оказалось огромным, о таком они и мечтать не могли. Но у Мааса были свои планы на него. Всю дорогу он оглядывался назад, но они его настигли.

Сокровища Мааса создали вас, мои воспоминания погубят.

* * *

РАНЕЕ — 12.14. ПЯТНИЦА

В ВОЗДУХЕ НАД ВОСТОЧНОЙ ЧАСТЬЮ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ

Солнце оранжевым шаром висело над Адирондакскими горами, когда самолет устремился к международному аэропорту имени Кеннеди после пяти насыщенных дней безостановочной предвыборной кампании. Кандидата в президенты вырвал из сна виброзвонок мобильного телефона. Веки его слипались, а тело отчаянно протестовало, но он тут же проснулся и достал телефон из внутреннего кармашка пиджака. Привычное гудение двигателей самолета почти не доходило до сознания. Усилием воли он прогнал остатки сна и сосредоточился. Он ждал отчета и надеялся, что все благополучно.

Его звали Крейтон Редмонд, и он недавно ушел в отставку с поста члена Верховного суда Соединенных Штатов.

Редмонд научился прекрасно разбираться во всех хитросплетениях американского законодательства, сражаясь с лучшими, наиболее подготовленными и хитрыми адвокатами мира, и выигрывал столь часто, что одного этого было достаточно для создания репутации. Весь этот опыт — контакты, победы, редкое, но всегда точное применение силы — теперь приносил плоды. Он сражался в битве за дело всей жизни. До выборов оставалось лишь четыре дня, а его отставание было все еще слишком велико. Но у него был некий план...

Он слушал отчет сына. Слава богу, все в порядке.

— А как насчет двух почтовых отправлений? — спросил он.

Порядки в приюте под Армонком были нестрогими, и наглый старик одурачил их, послав по двум адресам выдержки из своих записей. Подобное не должно повториться.

Из далекого Лэнгли Винс Редмонд ответил:

— Его бандероли прибыли по назначению. Мы заберем их сегодня же, пока они не причинили вреда.

Компьютерные системы слежения — обоюдоострое оружие. С одной стороны, они облегчали сопровождение почты. С другой стороны, незаметно изъять ее из системы было трудно. Бандероли в Лондон и Лэнгли ожидают получателя. Это рискованно, но все пока под контролем.

— Что с санитаром? — спросил кандидат в президенты.

— Нам удалось организовать все так, что его убийство восприняли как результат сорвавшейся сделки по продаже наркотиков. — Далекий голос равнодушно хмыкнул.

Как только ответственный за безопасность интерната прослушал запись разговора старика с санитаром, были посланы двое караульных, чтобы перехватить его. Они опоздали. Парень успел отправить пакеты. Именно тогда был дан приказ уничтожить его как свидетеля — никто не должен знать о существовании записей старика.

— Рядом с телом оказались следы наркотиков. Шериф счастлив; теперь на его счету раскрытие такого важного дела. Это доказывает его нюх на преступления и ответственный подход к работе. Ему в этом году предстоит переизбираться.

Крейтон Редмонд облегченно вздохнул и подавил зевок. После короткого сна энергия уже бурлила в нем. Только четыре дня до выборов. Время подгоняло, и это накладывало отпечаток на все, что он говорил и делал.

— А полицейские протоколы, которые наша женщина добыла в Монако?

— Сегодня утром они были доставлены нашему человеку в Лондоне. Он связался с репортером из «Санди таймс». Ты его помнишь — это тот алкоголик, которого мы нашли.

Из-за пьянства репортер был на грани увольнения.

— Его это устроило?

— Можно уверенно сказать, что да, — он чуть ли не на колени упал и исходил слюной. Новость настолько сенсационная, что купит ему, по крайней мере, еще полгода работы.

— А твой человек в Компании? Тот, к которому по ошибке попали копии измененных данных, полученных от Иржи? Ты уверен, что он не встрянет в это дело? Мы не можем выдать эту информацию, пока не настанет время!

Голос в далекой Вирджинии вдруг стал решительным.

— Килайн под контролем. О нем не стоит беспокоиться. И я послал зашифрованное сообщение в Берлин — если художница опять продублирует информацию по неверному адресу, с ней будет покончено.

— Великолепно, — кивнул Крейтон Редмонд. — Она уже достаточно давно в этом деле, чтобы сориентироваться.

Оба они, отец и сын, обладали властью и мыслили трезво. Бывало, что отношения между ними становились натянутыми. Но не сегодня. Оба тихонько посмеивались, предвкушая будущее. Всему миру казалось, что они проиграли. Но весь мир ошибался.

* * *

13.14. ПЯТНИЦА

ВАШИНГТОН

В современном офисном здании на окраине столицы тридцать молодых соискателей слушали наставления сотрудника ЦРУ, проводившего собеседование по поводу приема на работу. Здание было очищено от «жучков» и полностью защищено от электронного шпионажа. Молодые люди оказались здесь разными путями: одни — потому что подали заявки на работу в качестве разведчиков прямо в Компанию, другие были взяты на заметку вербовщиками в университетах.

За этим следовало тяжкое испытание — заполнение шестнадцати страниц анкеты. Сотрудники Компании, ведавшие отбором, провели месяцы, стараясь оценить их, найти в их биографиях что-то предосудительное, например столкновения с законом, финансовые проблемы или какие-либо намеки на то, что кандидат мог оказаться иностранным агентом.

Сегодня с утра соискатели провели три утомительных часа, выполняя тесты на сообразительность. Теперь они проходили собеседование.

Старший ведущий аналитик Сэм Килайн раздраженно наблюдал через прозрачные с одной стороны зеркала и слушал, как серьезные выпускники колледжей борются за право на жизнь, которую многие ошибочно считают романтическим приключением.

— Готовы ли вы к жизни в стране с длительным сезоном дождей? С долгой и суровой зимой?

Соискатель должен уметь приспосабливаться к невзгодам нелегальной работы.

— Спокойно ли вы спите ночью?

Для страдающих бессонницей работа разведчика может оказаться слишком большим стрессом.

— Опишите ваших родителей.

Избалованные дети, как правило, вырастают в своевольных взрослых, которые открыто не повинуются начальству или меняют работу как перчатки.

На самом деле Компания выясняла: насколько аккуратен этот кандидат, как быстро он или она соображает. Шпионаж похож на блиц-сражение — мгновения ужаса в море скуки. Сможет ли этот человек не только бороться с ней, но и преуспеть?

Сэм шагал по коридору, наблюдая и слушая. Он больше любил думать и не любил действовать. Сэмьюэл Килайн, доктор философии. И все-таки... честно говоря, он ощущал странный трепет, вспоминая свои первые годы в Компании, когда сам был полевым агентом — шпионом.

Он вошел в комнату отдыха персонала, втиснул два доллара в автомат и подхватил сэндвич с тунцом еще до того, как тот упал в приемный лоток. Потом разорвал упаковку и отхватил зубами приличный кусок.

— Чем-то недоволен? — Это был голос Пинка. Сэм повернулся:

— Ты подлый тип. Я не слышал, как ты открыл дверь.

— Конечно, не слышал. Такая у нас работа. Вот почему вы, умники, называете нас призраками.

Честер Пинкертон по прозвищу Пинк с ухмылкой до ушей стоял в дверях, заполняя собой дверной проем.

— Какого черта ты делаешь здесь? Только не говори мне, что хочешь получить эту работу!

Пинк покачал массивной головой. Он был крупным человеком — два метра роста и больше центнера мышц. Такие габариты не годились для тайного агента — его легко можно было запомнить, и ему было трудно скрыться в толпе. У него были другие таланты. Он располагал к себе, быстро заводил друзей и очаровывал клерков, секретарей и больших шишек, заставляя их разглашать тайны, о которых они уже и забыли. Нелюдим из романа Роберта Ладлэма — это не единственный тип шпиона, который нужен Компании.

Пинк сказал:

— Редмонд сообщил мне о твоем переводе сюда для руководства этим «детским садом». Я удивлюсь, если через три дня тебя не доведут до белого каления.

Сэм числился сотрудником разведки по России и Евразии, а Пинк был местным агентом за рубежом, и в данный момент одна миссия у него закончилась, а другая не началась. Ходили слухи, что Пинк сделал что-то не по правилам, и ему больше никогда не доверят работу полевого агента. Причина, по которой Сэм находился здесь, заключалась в ссоре с боссом. Тот приказал изменить — «подогнать», как любил говорить босс — самый последний тщательно, любовно, одержимо точно произведенный Сэмом анализ, касавшийся известного в Праге секс-антрепренера, чьи щупальца прочно захватили новую восточноевропейскую криминальную сцену. Наиболее ценные фотографии и документы прислал один из низших подчиненных этого антрепренера, которому также тайно платила Компания. Этого типа звали Иржи.

Сэм пригляделся к одной из фотографий. На ней был изображен лидер президентской кампании США Дуглас Пауэрс, садящийся в лимузин с антрепренером и одной из его секс-бомб, а группа маленьких мальчиков наблюдала за этим с тротуара. Там были также копии страниц из досье, на которых имя кандидата стояло напротив дат, сумм выплат и имен проституток. Но начальник Сэма решил не включать эти страницы из досье и фотографии в отчет, потому что его отец — Крейтон Редмонд — был другим кандидатом в президенты, и могла произойти утечка сведений. Если бы это попало в газеты, то легко можно было бы сказать, что сын предоставляет сведения, которые могут помочь его отцу выиграть выборы.

Сэма беспокоило, что эти факты станут опасным орудием в руках врагов президента, если лидер гонки, Дуг Пауэрс, будет избран. Когда-нибудь в будущем шантаж против президента может поднять свою гнусную голову. С другой стороны, у Сэма было какое-то внутреннее чувство, что эти данные могут быть подделкой, о чем он без всяких обиняков сказал начальнику.

Так что у Сэма остался неприятный осадок — не только его анализ был «подогнан» и смягчен, но и данные, требовавшие расследования, были положены на полку.

Пару раз уже случалось подобное, и это сильно тревожило Сэма. Управление по разведке было первостепенным источником информации для президента, конгресса и сотен правительственных служащих. Если аналитические выводы Компании будут неверны, то политика США может пойти по ложному пути.

Без особой дипломатии Сэм объяснил все это своему начальнику Винсу Редмонду, заместителю директора по разведке, или ЗДР. Тут-то Редмонд и вышел из себя. Он отправил Сэма сюда, в отдел, который Компания любовно называла «отпуском в аду».

Сэм мерил шагами комнату для отдыха, наблюдая за своим другом Пинком. При большом росте Сэм был сильным и мускулистым, не зря же по выходным дням он отдавал столько сил и времени тренировкам. К тому же он давно решил про себя, что хорошая спортивная форма — напоминание о тех временах, когда он сам был агентом. Когда тебе приходится шастать по темным закоулкам и притонам всего мира, приходится постоянно быть начеку.

— Ерунда все это. А чем ты здесь на самом деле занимаешься? — проворчал Сэм.

Пинк взял чашку кофе — своего любимого, почти белого от сливок и пенистого, вероятно, от избытка сахара.

Он пил, а Сэм наблюдал.

— Ладно, ты меня поймал. Просто чтобы продемонстрировать, как я тобой восхищаюсь, расскажу правду. Предполагается, что я уговорю тебя вернуться в Лэнгли и хорошо себя вести. Редмонд меняет свои решения. Он чувствует, что вы оба поступили опрометчиво. Ничего не обещает, но если ты послушный сынок, делай что тебе говорят, и не порти все своими химерами. Тогда сможешь сохранить свою кабинетную работу, хотя бог тебя знает, почему ты так за нее держишься.

— Смогу сохранить?

Пинк пожал плечами, и его широкая грудь колыхнулась.

— Долг платежом красен, Сэм. Никаких обещаний. Редмонд делает тебе навстречу один шаг и ожидает от тебя два. Это называется отношениями начальника с подчиненным.

Сэм сверкнул глазами:

— Это вопрос принципа, черт подери.

— Ну что ж, — Пинк почесал голову, — поскольку я не знаю подробностей, то не могу и судить об этом. Но мне сдается, что если ты с ним повздорил, то выиграет он. Еще одна привилегия начальника. Слушай, ребята хотят, чтоб ты вернулся. То, что он послал меня вернуть тебя обратно, — одна из форм извинения. Огромный комплимент, но все потому, что ты — одна из его звезд. Не будь таким болваном, Сэм. Дай бедному парню отдохнуть.

Сэм еще раз подумал о том, что произошло между ним и Винсом Редмондом. Его голос стал холоднее.

— Нет, за этим кроется что-то еще.

Пинк был по-настоящему озадачен, его широкое и красивое лицо поморщилось от удивления.

— Не знаю, о чем ты.

Сэм наклонился вперед, и рыжеватые волосы упали ему на глаза. Указательным пальцем он ткнул Пинка в грудь и повысил голос:

— Редмонд знал, что я никогда не соглашусь на постоянную работу в этом «детском саду». Почему же он послал меня? Это не было вызвано всего лишь одной стычкой. Нет, он хотел, чтобы я испробовал на себе чистилище. Теперь он рассчитывает на то, что я буду послушным, — перестану докапываться, буду соблюдать хорошие манеры и пахать без передышки. Он послал тебя, чтобы ты дал мне под зад в случае, если я этого не пойму.

— Звучит остроумно. Не пойму, что тебя беспокоит?

Сэм откусил огромный кусок от сэндвича и отступил назад:

— Вся проблема в том, что этот гад не сказал мне все напрямик. После того как я тринадцать лет из кожи вон лез ради Компании, жил впроголодь в квартире без мебели, играл в баскетбол или бейсбол по выходным с кем придется и в конце концов получил отдых от всех этих чудаков шпионажа, которые населяют наш мир... Он думает, что должен хитростью добиться от меня выполнения того, что, может быть, будет хорошо для меня и для Компании.

При этом Сэм подумал, но не сказал, что Редмонд не любил никого увольнять, поскольку рассерженные изгнанные работники могут разболтать секреты. «Детсадовская» работа идеально выводила Сэма из информационного потока, но давала ему высокую зарплату. А со временем пройдет и злость.

— Сэм, я бы больше сочувствовал тебе, если бы не знал обо всех твоих женщинах. Они, наверно, служили тебе неким утешением.

Пинк никогда не упоминал подругу из Восточного Берлина. Никто не упоминал. После того как ее убили, Сэма перевели с работы полевым агентом на аналитическую службу в Лэнгли. Это было очень плохо. Он мог бы стать великим агентом.

— Не в этом дело...

— Правильно. Я просто пытаюсь сделать все, чтобы оставаться честным.

Пинк одарил Сэма одной из своих грандиозных обаятельных улыбок, которые обнажают около шестидесяти сверкающих белых зубов и разоружают граждан иностранных государств, заставляя их выдавать секреты. При условии, что это их стремление подмазывается зелеными купюрами. Он усмехнулся:

— Сэм, дорогой друг, твои видавшие виды серые клеточки, как всегда, крайне проницательны. Уверен, что ты прав насчет Редмонда. Жаль, что я сам об этом не подумал. Впрочем, думать — это твоя специальность. По крайней мере об этом заявляют все эти дипломы в твоем кабинете. Однако я все-таки считаю, что тебе надо принять предложение Редмонда.

Сэм моргнул, а потом вздохнул:

— Может быть, я так и сделаю.

Пинк широко и победно улыбнулся:

— Он сказал, что ты должен начать работу на старом месте в понедельник, но ты можешь удивить его. Тебя, наверно, разозлила эта стычка. Действуй, Сэм. Иди скорее. Блудный сын возвращается в гнездо. Он примет тебя если не с распростертыми объятиями, то, по крайней мере, с чем-то вроде «сейчас самое время». Это же лучше, чем вообще ничего. Я здесь прикрою тебя.

Сэм засунул остатки сэндвича в рот:

— Конечно, почему бы и нет?

— Твой энтузиазм исцеляет шрамы на моем старом и измученном сердце.

Впервые Сэм улыбнулся. Он зашагал к двери, поражаясь самому себе. Винс Редмонд был хитер, и он в совершенстве просчитал Сэма.

— Ах, Пинк, — сказал Сэм, — ты такой же нехороший, как я сам. Мы слишком долго были в Компании, чтобы заниматься чем-то другим. Я, может быть, не прыгаю от радости по поводу такого возвращения, но, черт возьми, Компания все еще наш дом. И никакие мои самоуверенные выпады не изменят этого. И ты прав — Винс Редмонд знает об этом. Он тоже достаточно хитер, чтобы этим воспользоваться. Он получил от меня то, чего добивался, — уступчивость. По крайней мере до следующего раза.

* * *

ЛЭНГЛИ (ШТАТ ВИРДЖИНИЯ)

Сэм, насвистывая, возвращался обратно в свой кабинет в комплексе ЦРУ, находившемся всего в тринадцати километрах от Белого дома. Он остановился только, чтобы купить пакетик конфет «M&M's» в продовольственном магазине и открыть его. Он обожал голубые шарики, в пакетике их было необычно много.

Сэм направился в свой кабинет, запуская то и дело руку в пакетик с драже. Мальчик, развозящий почту, толкал тележку в зале, Сэм подхватил пачку своих писем и двинулся к кабинету. Он насвистывал «Знамя, усеянное звездами», что казалось весьма уместным в данных обстоятельствах. На ходу он просмотрел свою почту. Это была обычная корреспонденция, брошюры и журналы от университетских преподавателей и других людей по своей специальности — российские и восточноевропейские дела.

Плюс маленький пакет.

Он был упакован в оберточную бумагу и заклеен скотчем. Сэм заинтересовался, и он стал рассматривать адрес. Почерк был неразборчивый — будто написано пьяным или руки у человека дрожали. Обратного адреса не было, но согласно штемпелю пакет был отправлен из Армонка, что в штате Нью-Йорк. Первоначально он был адресован так:

Д-ру Сэмьюэлу Килайну

Центральное разведывательное управление

Лэнгли (Вирджиния)

Никакого почтового индекса. Сэм заметил, что «Лэнгли (Вирджиния)» было зачеркнуто и другими чернилами и твердым почерком вписано «Вашингтон (округ Колумбия), 20505». Не иначе, постаралось почтовое ведомство США.

Но это означало, что пакет, возможно, был задержан или на время потерян, поскольку скромное местечко, известное как Лэнгли, не имело своей почты. Сэм прикинул, что он вначале мог быть отправлен в близлежащий Маклин, но, так как отделение в Маклине было слишком маленьким для обработки почтовых отправлений ЦРУ, его послали в Вашингтон, где всю почту ЦРУ проверяли рентгеновскими лучами. Затем его на грузовике привезли в приемное отделение Лэнгли, где вновь просветили рентгеном уже под руководством сотрудника ЦРУ, отвечающего за безопасность.

Сэм открыл его, и на ладонь выпал маленький желтый камешек. Он нахмурился и поднял его повыше к лампе дневного света. Камень был полупрозрачным с теплым золотистым отблеском. Сэм в задумчивости попробовал его на вес. Потом вновь посмотрел на просвет. Он был отполирован до зеркального блеска.

Как только он понял, что это янтарь, его бросило в жар. Он прочитал:

Уважаемый д-р Килайн!

Вы меня не знаете, но захотите узнать. Нас объединяет кое-что важное — Янтарная комната. Возможно, Вам захочется узнать, где она находится...

Сердце Сэма забилось от восторга. Во рту пересохло. Легендарная Янтарная комната! Он-то думал, что она навсегда исчезла из его жизни. Она была уникальным и бесценным сокровищем искусства — сверкающая комната, выложенная таким количеством редкой окаменевшей смолы, что стоимость одного лишь янтаря невозможно оценить. Все это исчезло более чем полвека тому назад, заинтриговав целые народы и приведя к появлению в России и Восточной Европе глупых историй о «тайне Янтарной комнаты».

Он дошел до своего кабинета и открыл дверь, думая только о том, чтобы быстрее прочитать остальное.

— Господи боже, Килайн, ты открыл его! — прогремел чей-то голос.

Его крохотный кабинет был завален бумагами, книгами, газетами, журналами, магнитофонными кассетами, фотографиями и длинными рулонами снимков со спутников, которые занимали все свободное место. С полок все переливалось, как водопад Виктория, прямо на пол, именно так, как ему нравилось. Он знал, что где находится и к чему относится.

Только теперь посреди всего этого сидел пятидесятилетний Дик Урбански, весьма осведомленный помощник Винса Редмонда.

— Я возьму его. — Урбански перегнулся через стол и схватил пакет. — Что ты здесь делаешь? Ты должен быть в «отпуске в аду». Боже мой, Килайн, ты опять играешь не по правилам, но я не буду принимать на себя удар, слышишь?

— Постой-ка. — Сэм начал терять самообладание. — Что это ты делаешь в моем кабинете? С каких это пор Редмонд посылает людей перехватывать мою почту?

— Не твою почту, а только этот пакет.

— Зачем?

— Откуда я знаю? — Урбански, худой человек с большим носом и озабоченным выражением на лице, встал и направился к двери. — Я собираюсь доставить пакет Редмонду.

— Не ты. Мы. Вот что, приятель. Я пойду с тобой.

5

Сэм был вне себя. Он шагал по холлу за Диком Урбански, который нес пакет, прижав его к себе. Лишь огромным усилием воли Сэм заставил себя отдать кусочек янтаря и не выхватил у него пакет, чтобы прочитать остальное. Он хотел знать все, что там содержится. Любую догадку, ложь, слух и сомнительную истину. Может быть, там и реальные факты. При мысли о подобной возможности Сэм беззвучно застонал. Он должен забрать пакет у начальника.

Встречая аналитиков, агентов, научных сотрудников, техников и секретарш, спешивших по широкому коридору, он мог думать только о Янтарной комнате. Она проплывала перед его глазами, мерцая как сон. У него дома была старая книга, которую ему подарил дед, там была напечатана единственная сохранившаяся цветная фотография этой комнаты, представлявшей собой настоящую шкатулку с драгоценностями. Более сотни свечей освещали помещение, свет отражался в золотистой поверхности множества кусочков янтаря и переливался в зеркалах, позолоте и мозаиках.

Дед говорил ему, что в лучах заходящего солнца необычная комната горела каким-то тайным внутренним светом. Сэму всегда хотелось увидеть это.

Почти два столетия она была венцом красоты Екатерининского дворца под Санкт-Петербургом. Многие прославляли ее как восьмое чудо света. Но во время Второй мировой войны, в 1941 году, нацисты украли ее. Они разобрали ее и отправили по частям далеко в свой тыл, в крепость Кенигсберг — нынешний Калининград, — где всего четыре года спустя, в хаосе конца войны, она исчезла. Очевидно, навсегда.

Сэм впервые услышал историю Янтарной комнаты от своего деда, которого в детстве, еще до русской революции, не раз водили в Екатерининский дворец — теперь музей. Мальчика заворожили красочные рассказы старика о давно ушедших днях, когда знаменитости толпами съезжались со всего света, чтобы посетить бесценную комнату. С тех пор ему не давала покоя мысль о дальнейшей судьбе сокровища. Вероятно, это было впечатляющее зрелище, потому что панели пятиметровой высоты вместе весили около пяти с половиной тонн.

Для перевозки нужны были огромные грузовики.

Сэм покачал головой. Большая часть его карьеры прошла в исследованиях, он несколько раз серьезно пытался искать Янтарную комнату. Хотелось восстановить справедливость. Он был уверен, что Янтарная комната до сих пор существует. Если он прав, то мир должен увидеть ее. Но ему ни разу не удавалось и близко подойти к находке. Теперь эта возможность чудом представилась ему Но она, похоже, исчезала на глазах.

* * *

Сэм, опередив взмокшего Дика, вошел в просторный кабинет Винса Редмонда. Из широких окон открывались виды как на сельскую местность Вирджинии, так и на серо-голубую ленту реки Потомак. Панорама голых деревьев, бурой земли и пожухлой травы, унылая и пустынная. Внутри кабинета атмосфера редко бывала теплее. На опрятном столе Редмонда бумаги и папки разложены в стопки с армейской аккуратностью. На безукоризненно белых стенах фотографии в подобранных по цвету рамках ни на дюйм не различались по размерам. В воздухе витал слабый запах дорогих сигар, усиливая аромат власти и силы, который, сам того не осознавая, источал Редмонд.

— Я принес пакет, сэр, — объявил Урбански.

— И именно поэтому я здесь. — Сэм спокойно посмотрел на начальника. — Он адресован мне.

Они стояли перед столом Редмонда, но Винс Редмонд смотрел только на Сэма, и его брови мгновенно вздернулись от удивления. Он быстро вернул их на место.

— Вижу, что Пинкертон поговорил с вами, Килайн. Рад, что вы решили снова быть с нами.

Эти приятные слова были сказаны тоном, который напомнил Сэму, что его возвращение в Лэнгли было молчаливым признанием того, что он соглашается соблюдать субординацию.

Затем Редмонд снял очки для чтения и улыбнулся:

— Прошлое забыто. Начнем все заново, а?

— Хотелось бы, сэр, — искренне ответил Сэм. Он все еще был раздражен тем, что его почта была изъята без разрешения, и он все еще определенно хотел получить сведения, содержавшиеся в пакете. Но в данной ситуации лучше все-таки предпочесть дипломатию.

Поэтому его голос прозвучал бесстрастно:

— Однако речь идет о моей почте.

Взгляд Редмонда переместился на Урбански.

— Это тот самый пакет? Дайте его мне.

Редмонд обладал крепким телосложением и резкими чертами лица. Подобно своему предшественнику Роберту Гейтсу Редмонд занял пост замдиректора по разведке в достаточно молодом возрасте, всего лишь тридцати трех лет от роду. У него были бледно-голубые глаза, а кожа такая гладкая, как будто он только что побрился. Костюмы, сшитые на заказ, были бы слишком дороги для его правительственной зарплаты, но он происходил из богатой семьи. Каждый раз, когда Сэм забывал об этом, ему было достаточно взглянуть на стены кабинета. Взятые в рамочки фотографии Редмонда с бывшими президентами и прочими высокопоставленными личностями висели повсюду, включая снимок, помещавшийся прямо за большим столом, на котором он, его отец и бывший президент Буш[13] стояли на ступенях обшитого деревом сельского дома.

Нарочито простое строение напоминало всем о простых отцах-основателях, предках Редмонда. Люди, стоявшие перед ним, демонстрировали власть этого семейства.

Урбански скривился и передал пакет.

В Компании сдержанность высказываний была нормой, а способность скрывать свои эмоции являлась своего рода искусством, так что Винс Редмонд просто воззрился на взятый им пакет. Руки у него при этом не дрожали, и на его отполированных щеках не выступил гневный румянец. Но Сэм чувствовал, что ярость так и выплескивается из него, как жар из печи.

И все-таки, когда Редмонд поднял взор, его лицо не выражало ничего. Гранит.

— Он был открыт. Я особо оговаривал, что мне нужен невскрытый пакет, Урбански. Вы знаете, что такое служебный приказ? Это непростительно.

Урбански сглотнул:

— Извините, сэр. Но это сделал не я, а Килайн. Я ждал почту в его кабинете, но он взял ее у рассыльного в коридоре. Вы сказали, что Килайн был в «отпуске в аду». Как я мог предположить...

Он не договорил, потому что внимание Редмонда уже переключилось. Он изучал Сэма пристальным взглядом бледных, проницательных глаз.

— Я жду объяснений.

— Пинк застал меня в «отпуске в аду», и я смог вернуться на работу. А теперь скажите мне, зачем вы перехватываете мою почту?

Редмонд проигнорировал вопрос.

— Как много вы успели прочитать?

— Пару предложений. Достаточно для того, чтобы узнать, что пакет адресован мне, и...

Редмонд, казалось, чуть-чуть расслабился.

— Выкиньте их из головы. Вы слышали, как я сказал Урбански, что это — служебный приказ. Даже я не могу читать это. Теперь пакет пойдет прямо самому ДГР.

ДГР означало — директор главной разведки, император всей разведки США.

— Вы даете слово, что это все, что вы прочитали?

Его взгляд так глубоко пробуравил Сэма, что и впрямь заставил ощутить некий привкус вины за желание прочитать больше.

— Да, даю, — угрюмо сказал Сэм, стараясь скрыть бешенство.

Редмонд посмотрел на Урбански. Тот кивнул лысой головой. Ему не терпелось убраться из кабинета Редмонда.

— Я не представляю, как Килайн до нашей встречи мог прочесть больше пары предложений.

— Хорошо. Я принимаю ваши объяснения. Хочу, чтобы вы оба забыли о случившемся. Забудьте и наш разговор. Забудьте, что когда-либо видели этот пакет и слышали о нем. Уяснили? Отлично. До свидания.

Урбански с облегчением исчез за дверью, как хорошо дрессированный пес.

Сэм закрыл дверь и сел напротив Редмонда:

— Нам нужно поговорить.

На Редмонде как на заместителе директора по разведке, лежала тяжкая обязанность контролировать сбор, оценку и сведение воедино необработанной информации из всех открытых и тайных источников и готовить ежедневные отчеты Компании об исследовательской и разведывательной работе, а также ежедневный краткосрочный и долгосрочный анализы ситуации для президента. Редмонд был переведен на этот высокий пост из Оперативного управления и занимал его всего год, но успел создать широкую базу поддержки, предоставляя информацию в срок и без жалоб.

Сэму было трудно с Редмондом не из-за количества информации, а в связи с ее качеством. Но Редмонд был непрост. Он знал, что в любой бюрократической машине плавно вращающиеся колеса придают всему благопристойный вид, даже если результат будет не самого высшего качества. Поэтому он выдавал оценки и отчеты точно в нужные сроки, словно старался выиграть кубок мира. Как следствие, его сотрудники постоянно получали похвалы как перворазрядные, одержимые своей работой государственные служащие, на которых можно рассчитывать, что нечасто встречается в коридорах власти. А если в их отчетах обнаружатся погрешности, что ж, они вернутся к своим столам и придумают что-нибудь еще. И снова точно в срок.

У Сэма никогда не было проблем с предшественниками Редмонда. По-видимому, они высоко его ценили, поддерживали, давали полную свободу и возможность следовать своей интуиции. Вот почему он сейчас возглавлял всю разведку в России и Евразии. Вот почему он работал дольше и усерднее, чем большинство. И вот почему женщины в его жизни играли важную, но весьма эпизодическую роль.

С приходом Винса Редмонда все изменилось. Философия Редмонда заключалась в придании управлению новой формы, и он, казалось, находил себе друзей повсюду — от самого ДГР и ниже, тогда как Сэму приходилось пробивать одну кирпичную стену за другой.

Для Сэма работа во многом потеряла интерес и перестала приносить удовлетворение. Но сейчас, несмотря на бешенство, ему приходилось смотреть в будущее. Он все еще не хотел покидать Компанию.

Нужно быть тактичным.

— Приказ о моем пакете пришел от самого ДГР?

— Да, — спокойно ответил Редмонд. Но затем он выдал что-то новенькое. Он смягчился: — Рад видеть вас, Килайн. Надеюсь, наши разногласия позади. Мы оба не хотим ничего иного, кроме наилучшей работы для Компании и страны. Мы здесь работаем как одна команда, и я доволен, что вы еще с нами, надеюсь, что могу рассчитывать на вас. А вы можете рассчитывать на меня.

Сэм боролся сам с собой. Он хотел получить сведения о Янтарной комнате. Лишь с очень большим усилием он усвоил урок, который Редмонд хотел преподать ему отправкой в «отпуск в аду», — он не может бороться с Винсом Редмондом и победить.

Поэтому он как можно равнодушнее спросил:

— И вы совсем не знаете, что такого в этом пакете? Кому он на самом деле нужен?

Редмонд сохранял дружелюбие.

— Строго между нами, я думаю, что приказ пришел из самого Белого дома. Вероятно, какой-то скандал, подробности которого мы никогда не узнаем. Если бы это зависело только от меня, я бы дал вам взглянуть.

«Правильно, — подумал Сэм. — Конечно, всего три дня назад ты не дал мне проверить те сведения о проститутках и лидере президентской гонки Дуге Пауэрсе».

— Но почему пакет был адресован мне? И почему сейчас? Во что это меня втянули?

Улыбка Редмонда стала угасать по краям.

— Хватит об этом, Килайн. Кто-то взял ваше имя с потолка, и теперь все вышло из-под нашего контроля. Я не стану запрашивать ДГР и уж точно не собираюсь допытываться в Белом доме, чтобы удовлетворить ваше любопытство. А сейчас мне надо идти. ДГР ждет пакет, и я сказал, что принесу его ему лично. Вас ждет работа.

Он встал и обошел вокруг стола. Крепкое тело двигалось с тяжеловатой грацией. Он открыл дверь, Сэм не вставал с места. Ему хотелось вырвать пакет из рук Редмонда, но он не смог бы сохранить его у себя. Тогда у него с Редмондом будет столько проблем, что работа в «детском саду» покажется отдыхом.

— Да. — Сэм встал. — Хорошая мысль. Вернуться к работе.

Направляясь к выходу, он вдруг усомнился, что отправитель взял его имя с потолка. Слишком многие знали о его интересе к Янтарной комнате. Пославший пакет, вероятно, знал о его прошлых расследованиях. Сэм сомневался, что Редмонд тоже верит в эту историю со случайным выбором имени. Плюс удачно подвернувшаяся Редмонду перепалка с ним по поводу анализа и ссылка в «отпуск в аду», которая давала Редмонду прекрасную возможность спокойно получить пакет. Вот только пакет был неверно адресован и задержался, а Сэм чуть раньше вернулся в Лэнгли.

Все это может быть совпадением. Намерения Винса Редмонда могли и не быть коварными, и все, что он сказал о пакете, могло быть правдой. Но Сэм должен знать наверняка.

* * *

Раздумывая над странным поворотом событий, Сэм вернулся в свой кабинет и вытащил из стола пакетик «M&M's». Он сел, сдвинул гору бумаг на одну сторону, вывалил конфеты на стол и разделил их по цветам — красные, зеленые, желтые, коричневые и голубые.

Потянулся.

Он съел все красные «M&M's», а затем взялся за зеленые, что тут же навело его на мысль о деньгах. Здесь он был в пролете. Достал бумажник и разложил наличность, как любил, — двадцатки внизу, затем десятки, пятерки и однодолларовые купюры сверху. Он сложил их так, чтобы все деньги смотрели темно-зеленой стороной вверх, а макушки портретов были на одной стороне, слева от него. У него возникло желание разложить купюры еще и по номерам, но потом прошло. Наваждение зашло бы слишком далеко. Теперь он успокоился.

Он убрал бумажник и съел коричневые и желтые драже. Затем сгреб кучку голубых в ладонь, задрал ноги на стол и откинулся назад. Одну за одной он отправлял свои любимые голубые в рот и, пока шоколад таял, вновь обращался мыслями к Янтарной комнате.

Появится ли она когда-нибудь вновь? Почему все-таки у него изъяли пакет?

Он посмотрел на свою спортивную куртку, брошенную на стол. Придется исчезнуть на несколько дней, чтобы смотаться в Армонк, где, очевидно был запечатан пакет или, по крайней мере, откуда он был отправлен.

Кто послал его?

Он подумал о Винсе Редмонде. Редмонд хотел, чтобы Сэм был в Компании, но он уже доказал, что хотел этого не очень сильно, не желая бесконечно терпеть советы и споры Сэма. Сэм не знал, что сделал бы Редмонд, если бы он, Сэм, нарушил прямой приказ, но был уверен, что это было бы что-то нехорошее. Может быть, похуже отправки в «отпуск в аду». Может быть, Редмонд уволил бы его.

Но он просто не в состоянии был забыть о Янтарной комнате. Несколько десятилетий он ждал подобного поворота событий. Хотелось вернуть эту комнату на достойное место в ряду мировых шедевров. Подобно утонченной «Моне Лизе», великим египетским пирамидам, замечательной статуе Давида работы Микеланджело или незабываемому американскому Великому каньону. Янтарная комната должна быть доступна всем мужчинам, женщинам и детям, которые смогли бы насладиться ее красотой и досконально осмотреть каждый дюйм великолепной резьбы по янтарю. Сэм был убежден, что шедевры подобно воздуху, которым мы дышим, должны принадлежать всем.

Он поджал губы, размышляя над этим.

Нужно придумать, как обойти Редмонда. Сэм хотел остаться в Компании.

Он съел последнюю голубую конфетку.

И вдруг понял, что должен делать. Редмонд очень любит, чтобы приказы выполнялись, и Сэм станет исполнительным подчиненным. Он не будет даже думать об этом священном пакете. Он притворится, что никогда его не видел и не слышал о нем. Вместо этого он обратится к началу — к Дэниэлу Остриану. Интересно, как теперь поживает бывший посол?

Радостное возбуждение охватило его. Он спустил ноги на пол, наклонился и взял телефонную трубку. Усмехнулся. Умение найти обходной путь явно принадлежало к его лучшим качествам.

6

20.05. ПЯТНИЦА

ОЙСТЕР-БЭЙ (ШТАТ НЬЮ-ЙОРК)

Кандидат в президенты Крейтон Редмонд ожидал телефонного звонка. Утром он проводил кампанию в Чикаго, затем побывал в Денвере и, наконец, в Сиэтле. Теперь, вконец вымотанный, он находился дома, и нервы его были на пределе. Время, казалось, хотело выйти из-под контроля. Всего лишь четыре дня до выборов. Все-таки он заставил себя поработать с бумагами, лежавшими на столе. Затем стал ходить взад-вперед перед огромным камином, откуда вырывались высокие языки пламени. Уютно пахло горящими сосновыми поленьями.

Ему нужно было принять решение. Но слишком многое зависит от ситуации в Лондоне. Все, чему он посвятил жизнь. Он был человеком огромного таланта и ума, разумным и образованным, мыслящим реально.

Иногда необходимо прибегнуть к насилию.

Он был «на волоске от президентства», от обретения всего, о чем мечтал. Ничто не должно помешать этому.

Когда зазвонил телефон на его частной, защищенной линии, он схватил трубку.

— Пакет у тебя?

— Да, — ответила женщина из Лондона. — Но есть одно затруднение...

Редмонд слушал. Ярость подкатывала к горлу.

— Ты убила ее? Кретинка! Как ты могла это сделать?

Его охватило чувство вины.

— Она видела мое лицо. Его видел и таксист. — Женский голос звучал спокойно, совершенно профессионально. — Так как вы сказали мне, что молодая женщина слепа, устранять ее не было необходимости.

Потрясенный, Редмонд сделал паузу, чтобы подумать о возможных вариантах. Маргерит убита! Но менять решение бесполезно. Эта женщина была с ним многие годы и всегда оправдывала ожидания. Она выудила нужную ему информацию у полицейского инспектора в Монако, а теперь забрала пакет у Маргерит в Лондоне. Она выполнила свою работу. И выполнила хорошо.

Он уже не мог возвратить Маргерит к жизни.

Один, не видимый никем, Редмонд пожал плечами. Да, это большое несчастье. Но что случилось, того уже не изменишь. С Маргерит всегда были проблемы, и теперь она поплатилась за свой характер.

— Это было в Белгравии, как и планировалось? — спросил он.

— Конечно.

— Отлично. Я сделаю так, чтоб там все и закончилось.

— Вы это можете?

— У меня есть способы. Я жду пакет здесь завтра.

— Ваша воля. — В ее голосе появился новый оттенок.

В трубке зазвучали гудки. Он посидел и немного подумал. Смерть Маргерит ничего не изменила, и, какие бы угрызения совести он ни испытывал, это была просто трата энергии. Теперь он должен сделать так, чтобы убийств больше не было. Он повесил трубку и посмотрел на часы. Здесь было чуть больше восьми часов, а значит, в Лондоне суббота, час с небольшим пополуночи. Если повезет, им хватит часа, а то и меньше, чтобы сделать нужные звонки и прислать сведения по факсу. Он позвонил в Лэнгли.

* * *

1.05. СУББОТА

ЛОНДОН (АНГЛИЯ)

Полиция записала первые показания Джулии Остриан, затем ее увезли. Она все время плакала, не могла остановиться. Слезы, казалось, вытекали из бездонного колодца скорби и боли. Джулия все еще видела окровавленную грудь матери с ужасной смертельной раной. У нее в мозгу отпечаталось лицо Маргерит, исказившееся от боли, когда пуля поразила ее в грудь, и предсмертный хрип жестокого удушья.

Но было кое-что еще. Ее вина. Которая вонзалась в сердце и перехватывала горло. Если бы она не потеряла зрение, то смогла бы выскочить из такси, смогла бы найти телефонную будку и вызвать помощь. Если бы врачи подоспели быстро, мать была бы спасена.

Она пыталась не думать об этом, но не могла.

* * *

2.10. СУББОТА

ЛОНДОН (АНГЛИЯ)

Звонок телефона пробудил главного суперинтенданта Джеффри Стаффилда от крепкого сна. Было два часа ночи. Стараясь не проснуться окончательно, рассчитывая, что это обычный срочный полицейский вызов, он отодвинулся от жены и схватил трубку:

— Стаффилд слушает.

Он лежал с открытыми глазами и слушал. Проведя тридцать лет в Скотланд-Ярде, для таких атак среди ночи он научился использовать только часть мозга. В удачном случае проблема легко решалась, и он мог вернуться ко сну.

Но тут он широко раскрыл глаза:

— Что вы сказали? Кто это? Вы что, рассчитываете, что я...

Голос в телефоне — спокойный, интеллигентный и твердый. Он уловил американский акцент. Восточное побережье.

— Я говорю, что вы в большой опасности, Стаффилд. У вашей двери лежит конверт, который убедит вас действовать быстрее. Изучите содержимое и, если вам дорога ваша репутация, ваш брак, ваши дети и ваша карьера, наберите номер, указанный на конверте. А потом уничтожьте все. Уверяю вас, вы очень этого захотите.

Затем гудки.

Стаффилд сел и отбросил одеяло. В бешенстве он пошел по полу босиком. За его спиной проснувшаяся жена пожаловалась, что он не накрыл ее одеялом.

— Прости, девочка, — но не вернулся. Причиной гнева было мрачное предчувствие.

Он открыл входную дверь. Большой конверт из оберточной бумаги был прислонен к косяку. Он взял его и по пути открыл, выдернув один лист.

Его лицо побледнело.

— Черт подери!

Он вывалил остальное на стол. Это были факсы документов, написанных на английском, французском и чешском языках. Там были факсы проклятых фотографий. Все было здесь в словах и в картинках. Все, что он так старался скрыть. Все, что могло погубить его. Подробность за подробностью настолько частной, настолько тайной стороны его жизни, что ни его жена, ни кто-либо во всей Англии — и уж точно в Новом Скотланд-Ярде — ни капли не знал о ней. Монако! Прага! Намеки на другие места, где он бывал в командировках за последние двадцать с лишним лет.

Стаффилд медленно опустился на стул. Кожаная обивка неприятно холодила, но он этого не заметил. Его взгляд блуждал по старинным стенным панелям и по свинцовым переплетам окон особняка, построенного еще во времена Уолсингэма, первого великого шпиона и полицейского страны.

Был только один выход — он должен найти способ остановить все это, защитить себя. Все эти годы он не смог бы удержаться, если бы проявил мягкость. Он не поднялся бы до поста главного суперинтенданта, если бы бросался наутек при первом признаке опасности. Многое зависело от того, кто послал конверт, чего они хотят и зачем.

Он снял трубку и набрал номер:

— Турков, будь наготове. У меня тут заваривается препротивная каша...

* * *

В новом полицейском участке в Белгравии полиция допрашивала Джулию, и она, запинаясь, повторила описание событий в такси. Доктор осмотрел ее челюсть, куда убийца ударила ее пистолетом, а медсестра смыла кровь с лица, шеи и рук. Испачканные кровью вечернее платье и пальто оставались на ней.

Доктор сделал укол и прописал противовоспалительное лекарство и мышечный релаксант. Он сказал, что челюсть еще поболит, но повреждение незначительно.

Его слова глубоко проникли в душу. Дело было не в челюсти. Какая нелепость: «Незначительное повреждение».

* * *

Борясь с холодом, беспокойством и злостью, главный суперинтендант Джеффри Стаффилд прибыл в полицейский участок Белгравии, чтобы принять дело о двух недавних убийствах — лондонского таксиста и матери знаменитой американской пианистки.

Пианистка, слепая женщина, осталась в живых.

— Что, мы не обсудили еще какие-то тонкости ситуации? — спросил дежурный старший инспектор, когда Стаффилд вошел. Он не пытался скрыть свое раздражение тем, что его дело забрал старший по званию.

— Всемирно известная американская пианистка и два убийства, — безучастно ответил Стаффилд. — Мы с помощником комиссара сходимся во мнении, что это несколько выбивается из ряда уличных нападений. Мы должны изобразить высшую степень озабоченности, не так ли? Ты занимайся делом, а я прикрою уязвимый угол.

Стаффилду было под шестьдесят, несмотря на дородность он был энергичен и подвижен. Его высоко ценили. Он был известен своей добротой к детям. Главный суперинтендант сунул в рот ментоловую таблетку, мечтая о сигаретах «Плейерс». Он прочитал отчет о нападении в Белгравии. Дочитав до конца, поднял удивленно брови. Тот, кто шантажировал его, испытает неприятное потрясение...

Как, черт возьми, слепая женщина могла видеть нападавшего?

Он взял коробку с матерчатыми салфетками и направился в комнату для пострадавших, уют которой придавали мягкие стулья и низкий столик. Там, конечно же, была обычная записывающая аппаратура, с которой управлялась скромная женщина в штатском.

В первый момент Стаффилд с трудом узнал Джулию Остриан. Сегодня она уже не была той красивой молодой пианисткой, выступление которой он видел пару лет назад. Сейчас ее лицо отекло от слез, а глаза распухли и покраснели. Она постоянно сцепляла и расцепляла дрожащие пальцы, как будто пытаясь осознать случившееся.

— Я хочу описать внешний вид убийцы, — таковы были ее первые слова. — Я хочу, чтобы вы ее поймали. Кажется, в вашей стране нет смертной казни?

— Нет, мисс. Мы считаем, что она бесполезна в качестве сдерживающего средства. К тому же это варварство.

— Очень жаль. — В ее голосе прозвучала ярость.

Стаффилд часто наблюдал подобное. Самые мягкие люди могли стать хладнокровными мстителями после убийства любимых людей. В большинстве случаев злоба и ненависть проходили. Лично он был не против, чтобы все эти сволочи-убийцы подрыгали ногами в воздухе, но добрая старая общественность предпочитала выглядеть благородно и очень даже цивилизованно.

Стаффилд сохранял беспристрастность.

— У нас есть ваше описание убийцы, мисс Остриан. Говорили ли вам, что modus operandi[14] кражи указывает на ее сходство с серией подобных преступлений, совершенных в Лондоне в последние три месяца?

— Да. Другие офицеры упоминали об этом, что весьма неутешительно.

— Конечно. Я понимаю. Но вы добавили деталь, которая наверняка может нам помочь, — наш серийный вор оказался женщиной. Спасибо. И ваше описание очень точное, но как вы можете объяснить, что смогли ее вообще увидеть? Ведь вы же... слепая?

— Сейчас да. — Ее руки сжались, словно при rigor mortis[15]. — Опять.

— Вы можете пояснить?

— У меня конверсивное нарушение. Мой психиатр объяснил, что это иногда происходит с людьми, у которых имел место внутренний конфликт, не получивший разрешения. Или они получили травму, от последствий которой не могут избавиться. У некоторых людей такое нарушение принимает форму глухоты, паралича или хронического головокружения. В моем случае это слепота. Этот симптом — в данном случае моя слепота — становится символическим разрешением ситуации. Он уменьшает страх и защищает человека от настоящего конфликта.

— А у вас был конфликт или травма?

Стаффилд заметил, что на ее лице появился испуг, словно ее впервые об этом спросили. В этом выражении было что-то тревожное.

Вопрос удивил Джулию, и она тут же подумала о кольце с александритом, которое украла убийца. Это был камень зеленого, как трава, цвета с прожилками красного. С одного края кольца крошечные багетки бриллиантов и сапфиров были расположены так, что создавали впечатление блестящих колокольчиков, растущих на сочном зеленом лугу. Кольцо было необычное, исключительное, настоящее произведение искусства. Она любила его за красоту, но также, и более всего, потому, что любила своего деда. Непроизвольно в ее памяти ожил тот давний вечер дебюта, когда он подарил ей это кольцо... огромное, шумное множество зрителей... какофония аплодисментов, сотрясавших крышу Карнеги-холла и захлестнувших сцену, на которой она стояла в оцепенении и неподвижности.

Она сделала глубокий вдох.

— Психиатр сказал, что это вызвано моим страхом перед аудиторией. В вечер моего дебюта толпа просто сошла с ума. Она казалась мне каким-то чудовищем. Неуправляемым и огромным. И в ту ночь во сне я ослепла.

— Думаю, что я понял. Когда вы ослепли, вы больше не могли видеть зрителей и уже на следующем концерте имели возможность сдерживать свой страх.

— Так сказал мой психиатр.

— Но сегодня вечером зрение самопроизвольно вернулось к вам?

— Да. Не знаю почему. Доктор сказал, что это может произойти, но после десяти лет слепоты я уже не надеялась. И затем оно так же быстро исчезло.

Она вновь представила сцену в такси. Грабительница срывает у нее с пальца кольцо с александритом и...

— Мой мозг инстинктивно переключился на вечер дебюта и на эту ужасную толпу.

Чувство горечи пронизывало ее. Джулия не могла избавиться от мысли, что в какой-то степени это была ее вина... Если бы она сохранила зрение, она могла бы спасти мать.

— Г-м-м-м. И сейчас вы совсем ничего не видите?

Она сделала над собой усилие, чтобы голос прозвучал твердо.

— Нет.

— Очень жаль. У нас есть художники, которые могли бы воссоздать лицо убийцы.

На самом деле не жаль, подумал он. Если она сможет опознать убийцу, шантажист, которого он не видел, захочет заставить ее замолчать. Собравшись с силами, он спросил:

— Как я понял, убийца не сказала ни слова, так что вы не слышали ее голоса?

— Нет.

Ее руки, стиснувшие темные очки, лежали на коленях, а воспаленные глаза были обращены прямо вперед.

— Она забрала ваши с матерью сумочки и драгоценности?

— Да.

— Вы хотите, чтобы я зачитал список вещей, который вы продиктовали ранее?

— Нет. Мне нечего добавить.

— Можете ли вы вспомнить что-нибудь еще, что может помочь найти ее? Запах. Духи, например?

— Я не уловила. Я очень хорошо чувствую запахи. Человек, обращающий на это внимание и имеющий здоровое обоняние, может различить до десяти тысяч запахов. Например, я могу уловить ваш запах ментола. И вы курите, или курит кто-то рядом с вами. Это пахнет ваша одежда.

Стаффилд поднял брови:

— Вы правы. Я простудился и, перед тем как войти, положил в рот ментоловую таблетку. Но я не курил в течение двадцати четырех часов.

Он бросил в рот еще одну таблетку. Хорошо. Она не может опознать убийцу по виду, голосу или запаху.

— Подтвердите, что я правильно понимаю очередность событий. Грабительница выстрелила в вашу мать после того, как та сорвала с нее лыжную маску?

Она с трудом сдерживалась. Ее плечи резко опустились. Он догадался, что она опять вспомнила об убийстве. Слезы вдруг вновь полились по ее лицу. Он вздохнул и вложил ей в руки салфетку.

Он терпеливо ждал, скрывая раздражение. Когда наконец она высморкалась, голос прозвучал слабо, но решительно:

— Мне нельзя терять голову. Я должна взять себя в руки.

Она обратила свой невидящий взгляд в его сторону. Глаза пылали голубым огнем, разжигаемым изнутри каким-то бесом. Она прочистила горло:

— Так о чем вы спрашивали?

— О последовательности событий...

— Да. После того как убийца выстрелила в маму, она застрелила водителя. Но не меня. Почему? Вы думаете, она узнала меня и, зная о моей слепоте, решила, что я не опознаю ее?

Стаффилд мысленно кивнул. Несмотря на горе, голова у Джулии Остриан хорошо работала. Стаффилд знал от шантажиста, что ее догадка была правильной, и ему нужно было удержать ее от слишком пристального внимания к тому, что это могло бы значить.

— Мы уверены в этом, — солгал он. — Мы имеем дело с преступницей, которая, похоже, знает кое-что о пианистах и читает музыкальные колонки газет. Сейчас мы просматриваем все уличные кражи, совершенные таким же способом, чтобы проверить, не выбраны ли остальные жертвы из расписаний концертов.

Он увидел перемену на ее лице. Она перестала слушать и возбужденно сказала:

— Если убийца узнает, что я на самом деле видела ее, то мне может угрожать опасность, да?

— Боюсь что да. Именно поэтому мы должны уберечь вас от нее.

— А что если мы не будем?

— Если мы не будем что? — Стаффилд вздрогнул. Неужели она считает?..

— Уберегать меня от опасности! — Ее слепые глаза вспыхнули. — Что если мы расскажем прессе о том, как зрение возвратилось ко мне, и о том, что я видела убийцу? Расскажем всему миру! Пусть убийца знает, что я видела ее, и мы скажем, что зрение не исчезло. Что я могу опознать ее и опознаю!

Встревоженный Стаффилд чуть не выронил ручку. На самом деле он с трудом сдерживал свои эмоции, чего Остриан не могла заметить, но он совсем не хотел, чтобы женщина, которая записывает разговор, заметила что-либо необычное. Потому что Остриан действительно говорила о том, чего он боялся. То, что она видела убийцу, теперь было несущественно, поскольку она вновь ослепла. Но кое-кто может узнать подробное описание, опубликованное в бульварных газетах и журналах, а этого меньше всего хотел бы шантажист. Эта свинья захочет устранить слепую пианистку, и Стаффилд должен будет решить, насколько далеко он может зайти, чтобы сохранить ей жизнь.

Он должен убедить эту молодую женщину, что молчание было бы лучшим выходом. Но она уже закусила удила, и все ее тело, казалось, было наэлектризовано открывающимися возможностями.

— Она придет за мной! Она не может не прийти. А когда придет, вы поймаете ее! Стоит рискнуть! Всем чем угодно, чтобы найти мамину убийцу!

Стаффилду говорили, что она очень тихая, деликатная, с ней легко иметь дело. Вместо этого перед ним сидела смелая до безрассудства женщина.

— Я не могу вам это позволить, мисс Остриан. Это было бы ужасной ошибкой. Никто другой не видел ее. Если что-нибудь случится с вами, наши шансы арестовать ее сведутся к минимуму, не говоря уж о возможности вынести ей приговор. Она будет безнаказанно убивать дальше. Я думаю, неосведомленность убийцы в том, что вы видели ее, дает нам огромное преимущество. Она совершит ошибку, считая себя в безопасности. И тогда-то мы поймаем ее. Мы не хотим говорить никому, что вы дали нам описание убийцы.

— Но как же вы собираетесь взять ее? — сердито настаивала она.

— Дорогая моя, доверьтесь нам хоть немного. Ведь мы занимаемся этим уже почти два столетия, не так ли? Мы будем искать ваши драгоценности в ломбардах и в других подобных местах. Я полагаю, вы сможете опознать какие-то из них на ощупь?

— Да, мое кольцо. И мамины серьги. Они ведь единственные в своем роде.

— Хорошо. Таким образом мы получим свидетельство, которое приведет нас к убийце. Мы пошлем наших людей, чтобы они проверили все двери по соседству с местом преступления. Убийца ведь как-то скрылась... пешком, на велосипеде или машине. Мы разыщем всех, кто мог оказаться в тот час поблизости. Англия очень маленькая страна и, осмелюсь сказать, очень защищенная, совсем не то, что ваши Штаты. Поверьте мне, отсюда дьявольски трудно скрыться. Нет-нет. Мы поймаем ее, и тогда ваше опознание станет очень важным.

Она молчала, обдумывая его слова, но все еще сомневаясь.

Он чувствовал, что близок к успеху. Теперь нужно окончательно закрепить его. Он заставил свой голос звучать серьезно и искренне:

— Если вы заставите нас тратить свои силы на то, чтобы охранять вашу жизнь, пока будем устраивать ловушку, вы замедлите расследование и, может быть, дадите убийце возможность скрыться.

— А вашим способом вы будете заниматься этим вечно и вряд ли добьетесь чего-то.

— Это наш самый надежный способ. Вы хотите добиться результата. Того же хотим и мы.

Она подумала и вздохнула.

— Хорошо. Полагаю, ваши аргументы разумны. Но я хочу объявить о награде. Как вы думаете, пятисот тысяч долларов хватит?

— Более чем. Отличная идея.

Он облегченно выдохнул.

Она была в своем мире.

— Если вы ее быстро не поймаете, я вернусь и мы сделаем по-моему. Я найму людей, которые будут охранять меня, если вас действительно беспокоит этот вопрос. Я могу все устроить. Могу купить что угодно. Кроме маминой жизни.

7

За дверями полицейского участка в Белгравии Марша Барр с беспокойством дожидалась Джулию Остриан. Затхлый ночной воздух пробирал до костей. Марша как антрепренер славилась своей способностью все организовывать. Сегодня перед ней стояла гнетущая задача — разобраться с личной трагедией одной из ее артисток. Иногда случается какое-то происшествие, из-за которого человек не может выступать. Тяжелая болезнь или старческая слабость. Случалась и смерть исполнителя или близкого ему человека.

В данном случае человек был близок и ей. Она работала с Маргерит Остриан много лет, любила и уважала ее. Маргерит как львица оберегала свое дитя, но вместе с тем была умной деловой женщиной. Марша восхищалась обоими качествами, хотя про себя думала, что Маргерит зашла слишком далеко, принося личную жизнь в жертву карьере дочери.

Она переступила с ноги на ногу. Вздохнула. В груди кольнула резкая боль. Она ненавидела слезы и надеялась, что этой ночью не заплачет. Завтра, когда будет светить солнце и она сможет сесть за стол, работать с телефоном, вести бизнес, ей станет лучше. Или, по крайней мере, терпимо.

— Мисс Барр? Спасибо, что пришли. Я главный суперинтендант Джеффри Стаффилд.

Дородный и энергичный человек, и с ним Джулия.

— Здравствуй, Марша. — Кожа Джулии была бела как мел, лицо опухло от слез. Голубое вечернее платье от Версаче, пальто и туфли были покрыты кровавыми пятнами цвета ржавчины, недвусмысленными и ужасными. — Тебе уже сказали... о маме?

Марша сглотнула, борясь со слезами:

— Мне так жаль, Джулия. Очень жаль.

Джулия просто кивнула. Она была без темных очков, и покрасневшие глаза, казалось, излучали какое-то неземное сияние. Нет уже той восхитительной живости, которая обычно окрыляла ее. Но теперь явно добавилось нечто новое — решительность, которой Марша раньше никогда за Джулией не замечала.

Главный суперинтендант вложил ладонь Джулии в руку Марше:

— Ее дядя устроил так, что она полетит завтра на «Конкорде» в Нью-Йорк. Он хочет, чтобы она прекратила гастроли. Как только будут выполнены необходимые формальности, мы известим его, и он организует доставку тела на родину для погребения. Еще раз спасибо за вашу помощь.

Марша кивнула и посмотрела на Джулию:

— Мы поедем в отель и соберем твои вещи. А затем ко мне домой. Сегодня ты не можешь быть одна.

У Джулии было другое мнение.

— Сначала нам надо сделать одну остановку.

* * *

Главный суперинтендант вернулся в свой кабинет и включил верхний свет. На стене рядом с картотеками висели фотографии в рамках, изображавшие его с королевой, с премьер-министрами — Тэтчер, Мэйджором и Блэйром, с несколькими лорд-мэрами Лондона, с комиссарами полиции, с семьей и с молодежными группами. Уверенный в себе мужчина с чувством собственного достоинства. Популярный шеф полиции.

Он запер дверь и в холодной тишине набрал номер. Шантажист уверил его, что отслеживание телефонных звонков покажет соединение с номером на Багамских островах. Электронная дезинформация была преимуществом его нового хозяина, кем бы он ни был. Каждый раз набор этого номера включал современные компьютерные системы, которые перенаправляли звонки с номера на номер и шифровали разговоры так, что никто не мог засечь другого собеседника или прослушать его.

Когда на том конце взяли трубку, он не стал терять времени:

— Джулия Остриан видела вашу женщину. Киллера.

Пауза, вызванная шоком, доставила Стаффилду определенное удовольствие, особенно в связи с тем, что он придержал хорошие новости.

Голос был тот же, что и раньше, — образованный, культурный. Он принадлежал человеку, привыкшему добиваться своего.

— Это невозможно. Она слепа!

— Это я уже слышал. Но вы не правы. Есть, правда, и хорошая новость — зрение вновь покинуло ее.

Он повторил рассказ Джулии.

— Она возбуждена, — заключил он. — Плачет легко и много. Она отчаянно хочет, чтобы мы поймали убийцу. Ясно, что она была очень близка с матерью, и убийство страшно потрясло ее. Она в гневе и ощущает вину. Я бы назвал это виной выжившего. Она предлагает награду в пятьсот тысяч долларов. Сюда придут все дураки и мошенники, которые вылезут из всех щелей, и замедлят расследование. Кроме того, она добровольно вызвалась быть приманкой. Но мне удалось убедить ее не говорить никому, что она является единственным свидетелем.

Нет нужды объяснять, что эта проклятая Остриан оказалась намного крепче, чем казалось. Личная трагедия может погубить, сделать ни на что не способными одних людей, но другие ожесточаются и находят в себе внутренние силы, о существовании которых и не подозревали. Ему показалось, что Джулию Остриан можно было отнести к последней категории. Только время покажет, а этот чертов шантажист уж больно хорошо все просчитал.

— Хорошо, — холодно сказал голос. — Полагаю, вы сделали все, чтобы она завтра оказалась на борту «Конкорда»?

— Да. Я сказал ей, что позвоню, когда она нам понадобится.

— Но она не понадобится.

Это был приказ.

Рискованно было менять направление официального расследования, но, если он не может замедлить его или просто закрыть, придется сделать это. Он мог бы снять своих людей с опроса всех возможных свидетелей и перебросить их на обычные разговоры со служащими ломбардов. Если это нужно, он мог бы проследить, чтобы бумаги попали не по назначению. А то и были бы уничтожены.

Одна часть его сознания жаждала использовать Туркова, чтобы тот свернул шею этой американской обезьяне, но другая, более опытная и менее импульсивная, призывала к благоразумию. Пока можно и посотрудничать.

— В самом деле, — заверил он собеседника, — я не могу представить, что полиции вновь могли бы понадобиться услуги Джулии Остриан. Но ее неожиданно проявившееся зрение прибавляет мне работы, намного больше, чем я ожидал. И с ней оказалось гораздо труднее иметь дело...

Далекий голос был подобен кнуту, бившему на расстоянии многих миль в цель с пугающей точностью.

— Не мельтешите, Стаффилд. Если вы хотите, чтобы ваши грязные мелкие тайны не выплыли наружу, просто выполняйте приказы. Запомните, что я делаю вам одолжение.

Стаффилд вытер верхнюю губу:

— Верно. Я больше не буду вам звонить.

— Неверно, главный суперинтендант. Совершенно неверно. — В голосе неожиданно прозвучала жестокость. Его обладатель пользовался своей властью намного более, чем следовало. — Вы еще понадобитесь. Я ожидаю, что вы останетесь во главе расследования сегодня вечером, а затем вам нужно будет совершить путешествие. Постарайтесь освободиться на эти выходные. Вы полетите в Нью-Йорк...

— Послушайте, я согласился на это, поскольку это не слишком противоречило исполнению моих обязанностей. Но я говорил вам, что я не стану заходить слишком далеко!

На мгновение в голосе Стаффилда прозвучала угроза. Он имел достаточно жизненного опыта, чтобы сейчас не превратиться в жертву.

— Вы поняли это? Будьте осторожны, — сказал он твердым голосом.

— ...А за это я положу для вас один миллион долларов США на номерной счет в Уругвае. Он будет в вашем распоряжении, когда ваши услуги нам больше не будут нужны.

Стаффилд беззвучно свистнул. Ну вот и морковка появилась рядом с плеткой, подумал он с мрачной улыбкой. Сколько раз он сам применял эту древнюю тактику? И она всегда срабатывала — близость богатства усиливала способность человека быть жестоким, предавать и рисковать.

Стаффилд любил деньги, но холодно сказал в трубку:

— Я не сделаю ничего, что подвергло бы опасности мою работу и семью. Ничего.

В голосе собеседника послышалась властность и холодная решимость, не оставлявшая места несогласию или недоверию:

— Нет, Стаффилд. Вы не понимаете. Вы добились успеха. Вы помешали Джулии Остриан и отправляете ее домой. Вы не позволите выйти на след киллера. Меня это устраивает, потому что вполне достаточно в нынешней ситуации. Но у нас с вами есть еще одно дело. Вы получите инструкции. Следуйте им. Не проявляйте небрежности или излишнего любопытства. Иначе вы не только останетесь бедным, но и умрете.

Телефон отключился.

* * *

Джулия настояла, чтобы Марша Барр отвезла ее снова в Альберт-холл. Охранники не хотели пускать женщин, особенно когда увидели засохшую кровь на одежде Джулии. Она убедила их пойти посмотреть программу прошедшего вечера, на обложке которой была ее фотография.

Ей нужно было войти внутрь, она хотела вернуть зрение.

Двое охранников исчезли внутри, а Джулия и Марша остались ждать их в морозной ночи. В воздухе витал запах приближающегося снегопада. Джулия почувствовала, как холод щиплет ей щеки и обжигает нос. На мгновение она задалась вопросом, видны ли сейчас звезды во всей их красоте. Как жаль, что она не видит их. И как жаль, что она больше не увидит мать...

События этой ночи вновь пролетели перед ней с отвратительной ясностью. Жестокое убийство повторялось в ее незрячем мире... лицо матери... тщетные вдохи... страшная боль... отчаянная борьба матери за жизнь... и неспособность Джулии спасти ее.

Слезы обожгли ей глаза. Мозг хотел постичь главное. Она сделала над собой усилие, чтобы сосредоточиться. У нее была цель — когда Скотланд-Ярд поймает убийцу, она должна иметь возможность опознать ее. Если же Скотланд-Ярд не сможет этого сделать, она возьмет дело в свои руки.

До сегодняшнего дня она просто хотела видеть. Теперь она должна видеть. Но она не могла никому сказать, что видела убийцу. Она дала обещание главному суперинтенданту.

— Не понимаю, что мы здесь делаем. — Марша от холода стучала зубами.

— Извини, Марша. Я знаю, что это не имеет смысла. Но мы с тобой проработали много лет, поэтому я прошу тебя об огромном одолжении. Пожалуйста, помоги мне с этим. Не спрашивай почему.

Зубы Марши, казалось, застучали еще громче. Джулия смогла уловить смирение в ее голосе:

— Как я могу отказать, когда ты так ставишь вопрос?

Охранники вернулись, опознали Джулию и впустили обеих женщин внутрь. Марша шла впереди, а Джулия, как обычно, сзади держала ее за руку, чуть повыше локтя.

— Ты хоть знаешь, что делаешь? — озабоченно спросила Марша.

— Я должна попытаться. Приведи меня туда, где мы с мамой стояли за кулисами перед тем, как я пошла на сцену.

— Я не уверена, что точно помню это место.

— Знаю. Приведи как можно ближе.

Оказавшись на месте, Джулия услышала, как Марша отошла назад.

— Что-нибудь еще? — Голос Марши, казалось, отзывался эхом в огромной пустоте амфитеатра.

— Я собираюсь восстановить все, как было сегодня вечером перед тем, как я начала играть. Мне нужна тишина.

— Как хочешь.

Как только Марша замолчала, Джулия закрыла глаза и уронила свою трость. Без всякого усилия в ее мозгу внезапно ожили потрясающие этюды Листа. Музыка, казалось, росла внутри нее, порождая всепоглощающее нетерпение. Она пошла, считая каждый шаг. Представила себе свой «Стейнвей», вызвала в воображении восторженный шорох зрительного зала, смогла услышать музыкальное крещендо. Ее обнаженные нервы затрепетали от нетерпения, а пальцы потребовали прикосновения к клавиатуре.

Восемь, семь. Она слышала, как зрители затихли от напряжения.

Шесть, пять. Огромный инструмент дожидается ее, живой, как любое дышащее существо.

Четыре, три. Ужас сдавил горло.

Два... один. Она не увидела света.

Ее плечи упали. Слезы наполнили глаза. Ничего. Все та же темнота, хотя теперь и не бархатная. Холодная, как Антарктида, и оттого неприступная и черная.

Я не могу — не должна — жить так. Я обязана опознать убийцу матери, когда ее поймают.

Она сдержала стон разочарования и неистово протянула руку туда, где, как она ожидала, должен стоять рояль. Его там не было. Застигнутая врасплох, она, пошатываясь, двинулась вперед.

Она вытянула другую руку и споткнулась. Едва устояла. В безумии руки хватали пустоту в поисках ее друга, ее опоры — ее рояля. Вновь она нерешительно двинулась вперед. Но нашла только холодный, пустой воздух. Слезы закапали на пол.

Ничего-ничего-ничего-ничего.

Она не может найти свое зрение. Не может найти рояль. Не может найти убийцу...

— Джулия! Остановись. Ты сейчас упадешь!

Марша схватила ее за руку.

Отчаянным толчком Джулия отпихнула ее.

— Отведи меня обратно за кулисы, — потребовала она. — Я повторю еще раз!

— Нет. Сейчас ты отправишься со мной в мою квартиру. Тебе надо поспать. Отдохнуть. Ты сегодня получила страшный удар, потеряв мать. А завтра утром тебе предстоит долгий перелет в Нью-Йорк. Там тебя будет ждать пресса, готовая съесть заживо. Пожалуйста, Джулия. Пожалей себя. Все это совершенно бессмысленно!

Джулия взяла себя в руки. Неожиданно она поняла, что ушла далеко в сторону, полностью полагаясь на свою способность ориентироваться во тьме, как на автопилот. Но Марша, вероятно, не запомнила точного места, с которого ее отпустила мать, потому она и не смогла найти «Стейнвей». Как только ее наполняла музыка, места ни на что другое не оставалось. Вот почему она накануне натолкнулась на табурет. И вот почему она сейчас не смогла найти рояль.

Она вытерла глаза и покачала головой:

— Отведи меня обратно за кулисы. И опять направь к роялю. Только так я смогу вернуть чувство ориентации. Пожалуйста, Марша. Если ты не поможешь, я буду спотыкаться повсюду, пока не сделаю все сама.

Марша колебалась.

— Боюсь, ты покалечишься. Упадешь, как вчера. Не дай бог, сломаешь палец или кисти рук. Можешь навсегда остаться инвалидом и больше никогда не будешь играть.

Джулия почувствовала, как ужас охватывает ее. Ни отца, ни матери уже нет в живых. У нее нет ничего, кроме музыки.

Но она не могла себе позволить пугаться.

— Я не упаду. Просто укажи мне направление.

Марша вздохнула, отвела ее обратно за кулисы, затем к роялю и обратно.

Казалось, что ноги Джулии запоминают путь. На ходу она чувствовала все неровности деревянного пола. Уши слышали, как звучат шаги, — иногда чистый перестук каблуков, иногда глухой, но чаще нечто среднее. Она прислушивалась к звукам, отражающимся от близкой стены, оборудования или пустой эстрады. В одном месте звуки поглощались, значит, справа от нее толстый занавес. Равновесие тела зависело от мельчайшего поворота или неровностей пола.

Эта опытность органов чувств была сродни привычке к использованию шариковой ручки. Когда в ней много пасты, строчка гладко ложится на бумагу. Но как только паста начинает иссякать, писать становится труднее, пока голый шарик не станет царапать бумагу. Большинство людей думает, что перемены происходят мгновенно. Что паста только что исчезла. Но это не так. Переход к пустоте никогда не бывает мгновенным. Это едва уловимая череда крошечных толчков и трений, которые можно почувствовать и услышать, если вы достаточно чувствительны. То же относится и к ходьбе. Дорога только кажется ровной, и зрячие люди, полагаясь исключительно на свои глаза, не обращают внимания на подсказки, встречающиеся на пути.

После трех попыток Джулия изучила путь. Вернувшись в исходную точку, она вновь воспроизвела в голове великие этюды Листа. Они пришли, как приходит взволнованный друг, их сила и роскошная красота находили отклик во всем теле.

Марша оставила ее, и Джулия пошла одна. Погруженная в музыку, она считала шаги, отсчитывая их по два в сторону убывания.

Потом по одному.

Слезы обожгли глаза. Сердитым движением она смахнула их. Не было ни малейшего проблеска света.

Она вытянула руку и ощутила холодную, гладкую поверхность своего рояля. Наконец-то она выполнила все правильно. Но где же зрение? Боль пронзила сердце. Добрый ангел, который, вероятно, дал ей зрение в Варшаве, а затем еще раз этим вечером, покинул ее. Она не знала, почему зрение дважды возвращалось к ней. Все, что она могла «видеть» теперь, — ужасная тьма. Вечная ночь обволакивала и душила ее.

Прерывающимся голосом она сказала:

— Отведи меня обратно, Марша.

Джулия повторила путь четыре раза. Зрение не вернулось. Давясь слезами, она беззвучно признала правду — слепа. Может быть, навсегда.

— Джулия? — мягко и тревожно спросила Марша.

— Все в порядке. У меня все в порядке. Можно уходить.

Мозг Джулии лихорадочно искал разгадку. Что-то еще не так... что-то не сошлось...

Марша взяла Джулию за руку и быстро повела ее вдоль сцены.

Идя за ней, Джулия снова прокручивала в голове события этой ночи в поисках источника тревоги. О чем она вспоминала у главного суперинтенданта, когда рассказывала о том, что ей говорил психиатр о происхождении слепоты? Накануне вечером, когда зрение возвратилось, она смотрела на зрителей без страха. Она вспоминала о публике не как о великане-людоеде, а как об источнике радости. И зрение тогда не исчезло, она продолжала радостно смотреть на них.

Что же заставило ее ослепнуть вновь?

Если это не был страх перед зрителями, то, может быть, ужасная смерть матери? Она заставила себя восстановить последовательность событий, которая привела к потере зрения в такси...

Тогда ее взгляд был сосредоточен на кольце с александритом, которое грабительница снимала у нее с пальца.

И тут же в мозгу она ощутила странный запах.

Она почувствовала озноб. Кольцо с александритом, которое дед дал ей в вечер дебюта, могло стать «выключателем». Взгляд на него напомнил ей о том, что вызвало слепоту. Это не смерть матери. И не зрители. Многие годы тому назад психиатр, скорее всего, ошибся.

Когда они выходили наружу, в холодную лондонскую ночь, она дала обет довести дело до конца. Запрокинула голову, закрыла глаза и в душе поклялась, что посадит убийцу матери за решетку. Чего бы это ни стоило, куда бы ей ни пришлось поехать, что бы ни пришлось сделать, с какими бы реальными или воображаемыми опасностями ей ни пришлось столкнуться... она сделает все, чтобы остановить женщину, которая жестоко убила ее мать.

Горячая ярость подступила к горлу. Она может убить эту женщину.

Но она подавила злость. Нужно все обдумать. Спланировать...

Чтобы найти убийцу, она должна видеть. Чтобы видеть, нужно излечиться от конверсивного нарушения. У нее не было другого способа, кроме как выяснить, что же нанесло ей тяжкую травму, лишившую возможности смотреть на мир.

8

8.30. СУББОТА

ОЙСТЕР-БЭЙ (ШТАТ НЬЮ-ЙОРК)

Под холодным и синим небом обширный клан Редмондов собирался в семейном гнезде, ожидая Джулию Остриан, чтобы разделить с ней скорбь. Они приезжали в лимузинах, седанах и спортивных машинах, пробираясь сквозь строй журналистов, которые настойчиво совали микрофоны в любое открывшееся окно автомобиля. Из-за того что перед внушительными коваными железными воротами репортеров и просто любопытных собралось великое множество, дорогу пришлось частично перекрыть ограждениями. Местная полиция и полиция округа Нассо регулировали перемещения толпы.

Представители прессы все прибывали, разгружались фургоны, громоздилось оборудование. Прошлой ночью в поздний час новость об ужасном убийстве сестры кандидата в президенты Крейтона Редмонда громом разнеслась по всей стране. Пресса заранее заготовила передовицы и с нетерпением ждала пресс-конференции, запланированной на полдень. Надеялись, что она будет драматичной, со сбивчивыми речами и бурными рыданиями, может быть, и единственная дочь убитой, слепая пианистка, поделится подробностями своего горя. А может, повезет, и она грохнется в обморок.

С дороги внизу фешенебельное поместье не было видно. Его территория простиралась по склону вдоль залива Остер-бэй на престижном северном берегу острова Лонг-Айленд — ветер, солнце и вечно меняющийся вид на залив. На двадцати пяти гектарах разместился особняк в стиле средиземноморского ренессанса с двумя выдержанными в том же стиле домами для приезжих, домом для детей размером в три раза меньше, с чайным домиком в духе палладио[16], с гаражом на двенадцать машин, теннисными кортами, бассейном и посадочной площадкой для вертолетов.

Обширный комплекс демонстрировал богатство и привилегированность, безмятежность и безопасность. Он назывался Арбор-Нолл[17], поскольку на рубеже столетий, до того как известный архитектор Эддисон Мизнер построил пятидесятикомнатный особняк, весь склон был покрыт вековыми деревьями. Вскоре после Второй мировой войны основатель благосостояния семейства Редмондов, Лайл Редмонд, купил это имение с особняком из камня и мрамора. Ему требовался величественный стиль, шестиметровые потолки, огромные комнаты (одна гостиная занимала сто сорок квадратных метров), массивные камины, изысканные цветочные клумбы и бордюры, зеркальная гладь бассейна, который был бы центром внутреннего двора... все, что давало бы уют и удовольствие, но более всего демонстрировало бы миру его недавно обретенное богатство.

За последние полвека Арбор-Нолл почти не изменился, лишь иногда подвергаясь обновлению для поддержания изысканного вкуса полного благополучия. Он до сих пор охранялся частными охранниками, но теперь они подчинялись секретной службе, которая получила в свое распоряжение больший из двух гостевых домов в качестве командного пункта.

Когда кандидат в президенты находился в резиденции, около тридцати агентов прочесывали берег и леса, с трех сторон окружающие поместье. В обычной одежде и с наушниками раций агенты секретной службы также стояли на посту в будках на въезде для посетителей и у служебного входа.

Это величественное поместье с предметами роскоши и замечательной историей было живым сердцем семейства Редмондов. Данные опросов были против кандидата в президенты Крейтона Редмонда, но если бы он достиг успеха, Арбор-Нолл мог бы стать сердцем Америки.

* * *

9.30. СУББОТА

Предвыборная команда Крейтона Редмонда из десяти человек и дюжина его родственников — все влиятельные лица в юриспруденции и большом бизнесе — торжественно прошли в библиотеку главного дома. Он старался не привлекать родню к избирательной кампании, кроме, конечно, жены и детей, чтобы свести к минимуму неизбежные обвинения Редмондов в семейственности. Они поддерживали его, собирая средства и внося пожертвования. Для того чтобы собрать всех сегодня, у него была особая причина.

Библиотека была обставлена в мужском вкусе — богатая отделка из орехового дерева, мебель, обитая кожей, и огонь в большом камине. Аромат горящих поленьев наполнял воздух. Утренний свет проникал через высокие окна и отражался от переплетенных в кожу книг, к которым многие годы прикасались разве что с целью вытереть с них пыль. Дух власти заполнял комнату, и, как только предвыборный штаб и Редмонды нашли места, где сесть или встать, они глубоко вдохнули его, как можно дольше задержали в легких и с готовностью приняли важный вид, когда она потекла по их артериям.

Большая политика входит в привычку, даже когда отстаешь в предвыборной гонке.

— Вы прибавили целый пункт! — Это был специалист Крейтона по средствам массовой информации Марио Гарсиа, худой, жилистый человек с незапоминающейся внешностью и мозгами, не уступающими компьютеру. Он обратился ко всем собравшимся, но его глаза не отрывались от кандидата в президенты, ища одобрения.

Винс Редмонд, старший сын кандидата, пил коктейль «отвертка» и смотрел на отца. В тридцать с лишним лет острыми чертами лица и черными волосами он напоминал Крейтона в молодости. Он любил и боялся отца, но более всего его наполняла энергией мысль, что когда-нибудь он превзойдет нынешнего кандидата в президенты.

Занимая пост заместителя директора ЦРУ по разведке, Винс не годился для участия в отцовской кампании, поэтому он был одет неофициально — хлопчатобумажные брюки на фланелевой подкладке и простая рубашка. По той же самой причине он старался находиться на заднем плане. Джордж Буш (старший) тоже был директором ЦРУ, и, когда он шел на первый срок, горячо обсуждался вопрос о том, следует ли делать президентом бывшего шпиона. Кампания Буша успешно ответила на этот вопрос, но Крей-тон Редмонд не видел причины повторять аргументы.

Винс редко выступал на публике, но сейчас взял слово:

— Вы хотите сказать, что это вызвано убийством Маргерит?

— Совершенно верно, — ответил Марио Гарсиа с другого конца библиотеки, высоко подняв свою папку. — Ее смерть дает нам «фактор сочувствия». Это убийство освещается во всех новостях.

Он повернулся к кандидату, сидевшему за массивным ореховым столом:

— Мы начали опросы два часа назад. Предварительные результаты показывают, что вы поднялись до сорока процентов. Если повезет, мы получим еще пол-очка после пресс-конференции. Убийство в семье затрагивает чувствительные струны в душах избирателей. Это никого не оставляет равнодушным.

Лицо Крейтона Редмонда исказилось.

— Ее смерть — трагедия.

Но президентская кампания — это война, и, как только команда избавилась от шока, вызванного смертью Маргерит, они быстро стали придумывать, как использовать ее. Отеческое выражение, которое так ободряет избирателей, вернулось на его лицо. Обладая в свои пятьдесят с лишним лет средними ростом и комплекцией, в консервативном темном костюме, с начавшими седеть волосами и неиссякаемой энергией, он пользовался успехом среди электората, ориентированного на молодежь. В нем не было ничего выдающегося, пока он не вставал перед слушателями. Харизма превращала его в гиганта.

— Она делает вас обыкновенным человеком в их глазах, судья, — сказал человек из отдела массовой информации. — Убийство миссис Остриан было ударом, и мы все просто в ужасе от него. Но оно, по крайней мере, приносит хоть какую-то пользу.

— Понимаю, Марио. Спасибо вам. Вы отлично работаете.

Взгляд бывшего судьи Редмонда был решителен, и комната согревалась в лучах его непоколебимой уверенности. Он отметил успехи Марио. Это принесло удовлетворение лишь на один миг. Он выработал манеру одновременно хвалить и осуждать, высказывая похвалу, но при этом давая понять, что нужно сделать гораздо больше, чтобы ей по-настоящему соответствовать. Отличное средство для тех, кто, обладая талантом, энергией и умом, может идти до самого верха, но сомневается в себе.

— Но тебе нужно больше полутора пунктов.

Очевидная истина прозвучала из уст самого младшего брата кандидата, Брайса. В его голосе была нотка презрения. Всем известно, что его мало интересовали политика и политики.

Другой брат, Дэвид, пропустил шпильку Брайса мимо ушей.

— Правильно. Нам нужно намного больше, — выразил он озабоченность. — Дуглас Пауэрс все еще на пятнадцать пунктов опережает нас. Пятьдесят пять процентов, а до выборов всего три дня. Что у нас есть такого, что могло бы сбросить его с вершины? Мы ведь не хотим уподобиться Бобу Доулу в девяносто шестом году!

— А как насчет средств, которые вложили в платные средства информации? — спросил один из племянников. — И что пишет бесплатная пресса о вас и вашей программе?

Оплаченная реклама называлась платными средствами информации, а новости — бесплатными.

Крейтон Редмонд кивнул и повернулся к человеку, сидевшему справа от него:

— Уолт, что ты можешь ответить на это?

Главный стратег Уолт Миллер сказал:

— Мы нажимаем на все кнопки. — Усталость избороздила его лоб и щеки, забытая сигарета жгла пальцы. — Снижение налогов. Яростные протесты против раннего секса среди подростков и наркотиков. Защита прав собственности. Больше оружия для укрепления нашей роли единственной сверхдержавы в мире. Эта программа должна заинтересовать всех американцев и при этом не лишить нас базы поддержки. Она срабатывает. Но бесплатные средства информации соблюдают свой чертов нейтралитет, а мы опоздали купить эти выборы через обычные платные средства. Мы не подозревали, насколько далеко вперед ушла команда Пауэрса.

Он посмотрел на Крейтона Редмонда и выдавил из себя улыбку. Взгляд Крейтона дал разрешение на оглашение других плохих новостей. Стратег глубоко затянулся сигаретой, погасил ее, медленно выпустил облако дыма и подался вперед. Все взгляды обратились к нему. Сейчас наконец прозвучит то, чего многие боялись...

— Люди Дуга Пауэрса в течение года скупали по всей стране рекламные места на рынках среднего размера, обходя крупные города, где мы заметили бы подвох. Если бы мы увидели рекламные объявления, мы бы ответили своими. Но не только мы дали промах. Общенациональные средства массовой информации тоже не обратили на это внимания. Теперь мы знаем, что они давали объявления по телевидению и радио три-четыре раза в неделю, и их каждый раз видели и слышали около ста двадцати пяти миллионов американцев. Только представьте себе эти цифры! Они приберегали это для решающих колеблющихся штатов, причем без всякого ответа с нашей стороны. Они потратили десять миллионов долларов и создали мощный фундамент поддержки, а потом сохранили эту поддержку, продолжая промывать мозги с помощью своей рекламы.

Потрясенные, все хранили молчание.

— Жаль, что мы не догадались раньше, — пробормотал кто-то.

— Да уж. Сейчас мне только и остается, что промыть мозги, — согласился кто-то другой.

По библиотеке пронесся злой смешок.

Самый младший брат Брайс вдруг вышел из своей задумчивости и с возмущением воскликнул:

— Вы хотите сказать, что у них не было соперников? Вы не просто позади! Вы даже в игру еще не вступали!

— Я не верю, — проворчал его старший брат Дэвид. — Откуда вы знаете, что опросы точны? Они могут быть и неверными.

Дэвид был главным исполнительным директором гигантской сети «Глобал банкинг». Он построил финансовую консультационную корпорацию с нуля, начав с маленького нью-йоркского банка. Впоследствии он развил в себе такую хватку, что даже смерть мог превратить в прибыль или убыток. Цифры были его страстью.

Специалист по информации изложил Дэвиду краткие сведения об опросах и сделал вывод:

— Итак, мы опрашиваем восемьсот избирателей по всей стране. Выбираем их наугад, но пропорционально доли их штата в коллегии выборщиков. Я понимаю, что это выглядит нелепостью, но опрос всего восьмисот человек действительно в точности отражает мнения двухсот пятидесяти миллионов остальных — с погрешностью в три-четыре процента. Это было уже много раз доказано.

Брайс сделал выдох, его равнодушие к политике и усталость от хронической депрессии уступили место соревновательному инстинкту. Впервые за год он почувствовал всплеск интереса к жизни.

— Реклама Пауэрса обращалась к половине граждан страны трижды в неделю при полном отсутствии реакции с вашей стороны. Немудрено, что вы в проигрыше!

— А что если потрясти подноготную Пауэрса? — поинтересовался другой племянник. — Что-нибудь нехорошее в его прошлом наверняка найдется. Невозможно стать международным бизнесменом, а затем сенатором США и ни разу не замараться. Аферы. Проститутки. Взятки. Злоупотребление алкоголем или наркотиками. Неаккуратное присвоение чужой собственности.

— Мы ничего не нашли, — ответил им руководитель предвыборного штаба Джек Харт. — Был ранний брак и развод, но без детей. Они с бывшей женой остались друзьями. А теперь у него классическая американская семья — прелестная жена, двое малышей, собака, кошка, прицеп для семейного отдыха. В общем, мистер Непорочность.

Харт был ровесником Крейтона Редмонда и его одноклассником в Андовере и в юридической школе Гарварда. Угрюмо озираясь, он пил «кровавую Мэри».

— В любом случае я сомневаюсь, что это поможет. Многочисленные слухи о любовнице не повредили Джорджу Бушу, а претензии Полы Джонс во время выборов девяносто шестого года скатились с Билла Клинтона, как с гуся вода. Афера «Иран-контрас» не воспрепятствовала Бушу выиграть первый срок. Рассматривая все в комплексе, я не вижу ничего, что могло бы остановить Дуга Пауэрса за то время, что у нас еще осталось. — Он посмотрел на часы и уныло покачал головой: — Меньше семидесяти двух часов.

В библиотеке воцарилась тишина. Предчувствие неизбежного поражения накрыло всех словно саваном.

Руководитель штаба сделал большой глоток «кровавой Мэри» и вынес вердикт, который они уже много дней тайно обсуждали друг с другом:

— Мы проиграем.

Вспыхнули взаимные обвинения. В голосах все более слышались гнев, упреки и разочарование.

Комната, казалось, сотрясалась от эмоций, пока все вдруг не услышали странный звук. Он начался как глухой гул, а затем превратился в сдавленный смех.

Мрачные, злые, унылые, все обратили взоры на кандидата, сидевшего за большим столом. Крейтон Редмонд смеялся.

Все еще смеясь, он встал и оглядел их — штаб и семью. Они были верны ему, и многие из них несколько месяцев работали по двадцать четыре часа в сутки. И все-таки сейчас они смирились с поражением. Он знал, что их отчаяние не лишено оснований, и нужно было дать ему выход, высказать худшие и сильнейшие страхи. Ужас сковывает в темноте, но при свете дня уже не кажется таким непреодолимым.

Нарыв был вскрыт, и Крейтон должен убедить их отбросить пораженческие настроения. Перед ними стоят монументальные задачи, о которых они еще не знают. Ему нужно, чтобы они были умными, энергичными и верными. У него был план, который приведет его в Белый дом. Он навечно останется секретом, но благодаря команде он сработает.

Кандидат в президенты громко смеялся.

— Посмотрите на себя! Армагеддон еще не наступил! Мы не собираемся поднимать лапки вверх! — Он запрокинул голову и засмеялся еще громче.

Его братья Дэвид и Брайс ошарашенно наблюдали за представлением. Точно так смеялся их отец, запрокидывая голову с гривой седых волос, смеялся с таким же полным презрением к реальности.

Кулак Крейтона Редмонда обрушился на крышку стола.

— Вы не сдадитесь! Я знаю, что не сдадитесь. Посмотрите на себя, на эти вытянутые лица. Ведь вы не такие, вы — лучшие...

Брайс почти видел за этим столом старого Лайла Редмонда, слышал его страстные речи, видел суровое лицо. Все возможно, если много работать и дерзать. И все они — три брата — так и поступали.

Недоверчиво, но с восхищением Брайс смотрел, как Крейтон взывал к теням Оливера Уэнделла Холмса[18] и Авраама Линкольна, чтобы вдохновить всех на продолжение борьбы. Нахмурясь, он расхаживал вдоль стола, с силой сжимая руки за спиной. Все в комнате с ошеломлением слушали, а он напоминал о том, как его кандидатура, выдвинутая в идеально выбранное время, прошла первичные выборы и партийные собрания, вкатившись на съезд, как разогнавшаяся колесница, которую уже невозможно остановить.

Хотя и раньше некоторые члены Верховного суда подумывали над этой перспективой, но в двадцатом веке лишь один ушел в отставку, чтобы выдвигаться в президенты, — судья Чарлз Эванс Хьюз. Он совсем чуть-чуть проиграл Вудро Вильсону в 1916 году. Крейтон Редмонд со своей командой не собирался проигрывать. Не для того он покинул пожизненное место в высшем суде страны, чтобы оказаться неудачником. Избиратели изголодались по незапятнанному скандалами главе исполнительной власти, который повел бы государство в новое тысячелетие, и он был именно таким человеком.

Его голос звенел, когда он заканчивал свое выступление:

— Помните, что сказал Анвар Садат: «Нельзя быть реалистом, не веря в чудеса». Но чудеса также связаны с упорством и точным выбором времени. Мы прошли вместе долгий путь, и у нас еще есть три дня, чтобы повернуть ситуацию вспять. Никто не знает, что может произойти в эти три дня, но я верю — что-то произойдет. Если сейчас мы выйдем из гонки, у нас уже не будет возможности воспользоваться удачным моментом. Мы должны продолжать борьбу. Не останавливаться ни на минуту. Подумайте о том, что принесет победа на этих выборах стране и вашему будущему. — Он остановился, чтобы широко развести руки, как бы охватывая всех. — Будущему всех нас. Мы можем использовать наши идеи и, между прочим, извлечь из этого выгоду. Пропорциональный налог. Открытые рынки. Сокращение числа министров в правительстве. Строго конституционное толкование закона...

Волна оптимизма накрыла комнату. Люди ответили аплодисментами и приветственными выкриками. Сидевшие вскочили на ноги. Они помнили, что значили эти выборы. Значили для них... для всех них, для будущего. Плечи выпрямились. Сердца стали биться чаще. Крейтон Редмонд был их президентом. Человеком, который стоит выше других. Он хотел повести их в Белый дом, и они были с ним на каждом этапе борьбы за это.

9

Атмосфера в библиотеке была насыщена аурой победы, и Крейтон намеревался поддерживать ее в таком состоянии. Он дал возможность информационной команде изложить план последнего стремительного рекламного наступления — мощного и, с чем все согласились, потрясающе эффективного.

Секретарь Крейтона объявил программу его завтрашнего предвыборного турне по Калифорнии. Нужно максимально привлечь прессу и одновременно польстить избирателям этого важного штата. Крейтон должен был лететь на запад следующим вечером. Запланированное на целый день воскресное мероприятие будет демонстрировать приверженность семейным ценностям, при этом двое его младших детей и несколько кузенов должны будут собираться у заднего вагона на каждой остановке. Кандидат в вице-президенты Артур Фридман, находившийся в поездке по югу, должен присоединиться к Крейтону в Лос-Анджелесе к концу турне.

Наконец, ближе к окончанию утреннего собрания, Крейтон предложил руководителю своего штаба изложить переходный план, который должен был привести их к власти. Слушая его, собравшиеся улыбались. Они говорили о Белом доме с решительностью в голосе. Их страхи и сомнения улетучились — их лидер заслуживает победы. Он был лучшим. И поскольку он выбрал их, они были лучшими. Им оставалось только убедиться, что это подтвердят выборы.

Со своего места у стены Брайс Редмонд продолжал наблюдать за происходящим. Его обычная болезненная депрессия была несколько рассеяна возбуждением, царившим на встрече участников кампании, на лице появилась озадаченная улыбка. У него были редеющие рыжие волосы, умные голубые глаза и рот, который при необходимости мог выражать непреклонную решимость.

Брайс не был похож ни на одного из своих братьев с их быстро седеющими, по-ирландски черными волосами, карими глазами, ястребиными лицами и широкими плечами. Он был на пятнадцать сантиметров выше, одет в джинсы «Ливайс», голубую рабочую рубашку и серый пиджак «в елочку». На братьях — Крейтоне и Дэвиде — были дорогие костюмы и шелковые галстуки, подходящие для полуденной пресс-конференции.

Когда собрание разошлось, он остался. В глубине души Брайс был растерян. Убийство их единственной сестры Маргерит поразило его. Он был самым младшим из родственников, на два года моложе Маргерит — ему исполнилось сорок пять. Когда-то они были очень близки. Смерть сестры потрясла его не только потому, что он любил ее, — впервые смерть перестала быть чистой теорией.

Они с Маргерит были бунтарями, тогда как Крейтон и Дэвид избрали стези, которые приготовил им отец: Крейтон пошел в юриспруденцию, а Дэвид — в банковское дело. Старый Лайл решил, что каждой семье нужны юрист и банкир. С другой стороны, врачи были просто наемными работниками. Ни один врач не смог заработать приличного состояния, законно занимаясь медициной. Еще хуже дело обстояло с учителями, учеными, преподавателями и артистами всех мастей. Лайл был в этом твердо уверен.

И все-таки Брайс пошел своим путем. Двадцать пять лет назад он разглядел будущее в компьютерах. Отец и братья говорили, что он сошел с ума. Его заело, и он, опустошив свой небольшой доверительный фонд, собрал звездную команду молодых компьютерных гениев и основал программистскую фирму. Два года он вел дела с прибылью, а через пять лет образовал отделение, занимающееся компьютерным оборудованием.

Теперь его компания «Редмонд системз» конкурировала с «Майкрософт» и «Ай-би-эм», и он получал столько денег, что не знал, куда их деть. К несчастью, у него при этом пропала любовь к жизни. Фирме «Редмонд системз» теперь нужны были менеджеры, а не предприниматель. Это угнетало его. Он жаждал новой задачи, за решение которой стоило бы браться, встав утром с постели.

— Бедная Маргерит, — сдержанно покачав головой, сказал Крейтон Редмонд, выходя с сыном Винсом и Дэвидом из библиотеки. — Ужасная смерть. Такая трагедия. Нам всем ее будет недоставать. Ты идешь, Брайс?

Брайс оторвался от стены.

— "Нам ее будет недоставать"? «Такая трагедия»? И это все? Крейтон, ты чертовски бесчувственный человек. Наша единственная сестра? Умерла? Бог ты мой — убита.

— Не богохульствуй, Брайс, — шутливо пожурил его Дэвид. — Никто не знает, когда нас слушает кардинал.

Крейтон ответил, и голос его звучал искренне:

— Прости, Брайс. Я потерял контакт с Маргерит, когда она с головой погрузилась в карьеру бедной Джулии, но это не оправдание. Я не так выразился. Это все из-за напряжения последних дней. Потеря Маргерит велика, и мне действительно ее будет ужасно не хватать. И всем нам тоже. Но тебе более всего. Может, тебе не стоит идти с нами в бар?

— Мне нужно выпить.

Дэвид ослабил узел галстука:

— Поддерживаю.

Помирившись так же быстро, как поссорились, братья двинулись к дверям.

Крейтон разглядывал Брайса.

— Ты сбросил вес, братишка?

— Немного. Думаю, в самый раз.

Потерял он много — почти четырнадцать килограммов. Вес исчезал вместе с аппетитом. Брайс слышал, что это следствие депрессии.

Крейтон улыбнулся:

— Тебе скучно. И больше ничего. Поговорим об этом в баре. Сын, пойдешь с нами?

Винс почтительно слушал, но, как обычно, говорил мало.

— Я лучше свяжусь с офисом. Отец, я обойдусь без бара и встречусь с тобой, как договорились, в убежище.

— Я там буду, — кивнул Крейтон.

Винс взял сигару и вернулся обратно в библиотеку, где на столе стоял телефон и горел свет. Братья двинулись в соседний зал — двое меньших ростом в своих костюмах с Сэвил-роуд[19] и Брайс в джинсах и пиджаке «в елочку». Каждый из них источал один и тот же запах власти и своего высокого предназначения.

— Сколько еще осталось до прилета Джулии? — спросил Дэвид.

Крейтон посмотрел на свой «Ролекс».

— Ее «Конкорд» прибывает в аэропорт Кеннеди в девять двадцать. Я послал двоих агентов забрать ее. Они должны встретить ее на посадочной полосе и привезти прямо сюда. Журналисты не смогут взять у нее интервью, так как она будет надежно укрыта за тонированными стеклами одного из семейных лимузинов.

— Неудивительно, что ты любишь секретную службу, — хихикнул Дэвид. — Это так удобно.

Они проходили по коридору мимо комнат, стены которых украшали живописные полотна стоимостью в миллионы долларов. Музейные статуи и вазы стояли на столах и в сводчатых нишах. И везде были цветы — большие и маленькие букеты от множества друзей и сочувствующих.

В фойе и в длинных коридорах играли и шумели дети, а в гостиной собрались взрослые — семья, близкие друзья, а также члены местного прихода: преподобный Джером О'Коннел, отец Фехтман, сестра Мэри-Маргарет и сестра Мэри-Элис. На высоком диване в окружении родственниц сидела Алексис, жена Крейтона. Ее опрятные седые волосы были уложены в виде шлема, в руках она держала чашку кофе, в который почти наверняка была добавлена, как обычно, капля бурбона.

Алексис рассказывала о своих недавних благотворительных мероприятиях в различных фондах, школах и больницах. Она показала на свои туфли от Феррагамо:

— Эти туфельки, дорогие дамы, прошли больше миль, чем любой ваш автомобиль!

Братья миновали зал, направляясь в западное крыло, где располагался главный бар со слугой-барменом в белом пиджаке, который стоял за высокой стойкой из красного дерева, до блеска натирая и без того сияющие стаканы. Стены, потолок и пол бара были отделаны камнем, возраст которого, казалось, измерялся столетиями. Камень был искусственный, его изготовили в начале 1900-х годов. К известково-цементной смеси добавили двууглекислый натрий, чтобы получить царапины и выемки, характерные для камня почтенного возраста. Это была искусная работа, посетителям казалось, что в атмосфере витает запах английского мха и боковым зрением можно уловить блеск рыцарских доспехов.

Из окна бара было видно, что во дворе под дубом стоял агент секретной службы, внимательно оглядывая окрестности. Темные очки подчеркивали его суровую бдительность.

Брайс смотрел на него, размышляя о том, что Редмондов, при всем их благосостоянии и привилегированности, пугало присутствие среди них кандидата в президенты. Им казалось, что сама атмосфера вокруг Крейтона была какой-то разреженной. От него веяло чем-то королевским, словно горностаевая мантия окутала его будущее... и их тоже. Секретная служба была словно дворцовая стража, она проверяла во имя безопасности даже бакалею, доставлявшуюся в поместье. Когда Крейтон во время своей кампании ездил по стране, агенты опечатывали уже за неделю целые этажи в гостинице. Где бы он ни был, каждый день ему звонили из Овального кабинета так же, как и другому кандидату, чтобы держать в курсе текущих событий.

Человек, не вовлеченный в это ревностное служение, быстро начинал понимать, насколько высоко страна ценит президентскую должность. Даже мультимиллиардер не может купить ее. Власть нужно заслужить. В деяниях Крейтона было нечто, чем не мог не восхищаться даже Брайс.

Братья заказали по «кровавой Мэри». Как только выпивка была готова, Дэвид попросил бармена выйти. Предстоял деловой разговор.

— Я думал о доверительных фондах, — сказал Дэвид, когда дверь закрылась, — которые мама дала нам. Я буду настаивать, чтобы Джулия вернула нам управление фондом Маргерит. Маргерит никогда ничего с ним не делала. Ее лишь забавляла мысль, что она может что-то сделать, если захочет. Какой дрянью она все-таки порой была! — Он выпил свой коктейль и посмотрел на младшего брата: — Пойми меня правильно, Брайс. Мне будет не хватать сестры, как и всем нам. Воспоминания о детских забавах и прочее. Ты был слишком молод, чтобы знать, что у нее были недостатки.

— Пусть все поймут тебя правильно, — холодно сказал Брайс. Дэвид никогда не менялся. Все вокруг существует для Дэвида и его денег.

— Джулия не должна повредить тебе, — поспешно сказал Крейтон, упреждая очередную сердитую реплику Брайса, который, казалось, вышел из подавленного состояния, одолевавшего его столько месяцев. — Ее заботит только рояль. Видимо, она унаследовала это чудачество от Джонатана. Старый Дэн Остриан любил свою «культуру» и не дал Джонатану стать бизнесменом. Поэтому имеет смысл взять на себя управление ее деньгами. И я планирую держать ее здесь, пока она не придет в себя. Маргерит превратила ее в беспомощного младенца. Оставить ее жить одну опасно. Девчонка может упасть с каких-нибудь ступенек и сломать себе шею. И любой мошенник в городе сможет держать ее в своей власти.

— Очередная смерть может сильно снизить твою популярность, — в полушутливой манере сделал вывод Дэвид. — Слишком много несчастных случаев — и кандидат уже выглядит слабым. Кажется, что он притягивает беду.

— Спасибо, — закатил глаза Крейтон. — Это, конечно же, утешает.

— Очень рад. Луч света в темноте.

Но Крейтон знал, что Дэвид прав. Оставив Джулию здесь, он надеялся предотвратить новые проблемы, потому что, скорее всего, их, в отличие от смерти Маргерит, не обернешь себе на пользу. Братья обменялись улыбками. Они поняли друг друга.

Дэвид опустил стакан, и его голос стал жестким.

— Если, допустим, ты победишь, нужно будет сразу же провести законопроект, чтобы помочь семье. Боже мой, какие с нас будут драть налоги за имение, когда старик уйдет! Клинтоновский законопроект о землевладении лишь обозначил проблему. Это будет удар по всем нам, когда придется платить налоговой службе, по крайней мере, восемьсот миллионов долларов.

Крейтон сразу посерьезнел.

— Знаю. Это стоит во главе моей повестки дня. Сенатор Бивер готовит черновой вариант...

Брайс лениво слушал. Но теперь, когда Крейтон рассказывал о своих планах и приводил подробности других законопроектов, которые он планировал протащить, Брайс вдруг понял, что Крейтон говорил так, будто знал — действительно знал,— что выиграет. Это было видно по его уверенной манере держаться. Крейтон был прагматиком. Он доказал это в Верховном суде и на кровавых полях сражений Вьетнама...

— Крейтон?

Крейтон нахмурил брови:

— Что, Брайс? Тебе еще что-то не нравится?

Брайс возбужденно подался вперед. Он ощутил озноб, как будто снова стал ребенком, а его старшие братья просто заперли его в чулане.

— Твой специалист по опросам сказал нам, что победа на этих выборах для тебя невозможна. — Он сделал паузу, пытаясь найти правду в темных глазах брата. — Ведь твоя зажигательная речь в библиотеке, вернувшая войска в окопы, не была пустым сотрясением воздуха, так? Ты рассчитал способ, который приведет к победе. — Неожиданный прилив самолюбия охватил Брайса. — Сукин сын! Как ты собираешься вытянуть все это? Может, расскажешь?

Крейтон хихикнул:

— Есть кое-что такое, чего тебе знать не положено, братишка. Правильно, Дэвид?

Дэвид прогрохотал в ответ:

— Он и мне не расскажет, Брайс. Сукин сын, он держит весь план в секрете. Если все получится, новое столетие станет свидетелем политического переворота. — Он улыбнулся. — И я держу пари, что получится.

Беседа продолжалась; Крейтон не отступал от собственного правила не обсуждать любые свои планы. По сути дела, он вообще не признал, что у него есть в запасе какие-то ходы. Каждый раз, когда Крейтон делал паузу, Дэвид бранил старшего брата в своем циничном полушутливом тоне.

Наблюдая за их разговором, Брайс ощутил странное беспокойство. Он размышлял о братьях и удивлялся. Вместе с Маргерит, единственной сестрой, они выросли в этом поместье, бродили по его лесам и плавали в заливе. Здесь же они вырастили своих детей и внуков. Именно здесь умерла их мать после рождения Брайса. И здесь в детстве они пытались скрыться от тирании отца, а затем молча соглашались с ним и созидали себя и свои богатства.

Отец был осью, на которой вращался мир детства. Он был богом и демоном, и его влияние на них проявлялось на генетическом уровне.

Атмосфера дома или сходство Крейтона с отцом подействовали, но только Брайс вдруг почувствовал укол давнего страха за старого Лайла. Этот страх был совершенно нелогичным, и он быстро его отбросил.

В конце концов, отец больше ничем не управлял. Они взяли в свои руки его богатство и его власть. Так было нужно. Старик выжил из ума.

Перелом приближался постепенно. Вначале Лайл просто передал деревья в дар Освенциму. Затем было строительство здания для Университета Мира недалеко от Сан-Хосе в Коста-Рике, а также изрядные денежные подарки для благодетелей человечества в лице общественных организаций вроде Редмондского Фонда разрешения конфликтов. Лайл был готов подписать последние бумаги, отдающие половину их состояния — около десяти миллиардов долларов — для учреждения этого Фонда, когда один из слуг шепнул об этом на ухо Крейтону. Фонд стал бы вторым по величине в мире, пропустив вперед только Эли Лилли и Фонд Компании с ее почти двенадцатью миллиардами долларов, но оказался бы предвестником потери оставшейся части наследства — их денег.

Старик отступил от всего, во что учил их верить.

У них не оставалось выбора, и братья стали действовать. Дэвид без особого шума нашел доктора, который накачал старика наркотиками и поставил ему диагноз — болезнь Альцгеймера. Крейтон позаботился, чтобы дело попало к дружественно настроенному судье, который вынес желательный вердикт — недееспособность. Когда Маргерит ненадолго заезжала в город, они показали ей отчет врача, и, напичканный лекарствами, старик оказался невменяемым в полном соответствии с их описанием. Даже она была вынуждена согласиться. Брайс организовал покупку приюта престарелых в округе Вестчестер. И они заперли там своего отца.

Атавистический инстинкт выживания говорил Брайсу, что это было необходимо. Все, чем он был, все, во что верил, все, ради чего работал всю жизнь, оказалось бы под угрозой, поддержи он безответственное отношение отца к семейным богатствам.

Но когда он слушал братьев, сердце сжала тревога. Потом он твердо сказал себе, что никто больше не должен бояться старика и даже памяти о нем.

10

9.30. СУББОТА

ОКРУГ ВЕСТЧЕСТЕР (ШТАТ НЬЮ-ЙОРК)

Лайл Редмонд в свои восемьдесят пять был дряхлым и немощным. Его одолевали старческие недуги. Донимал мочевой пузырь. Лежа на узкой кровати в приюте для престарелых, он слушал биение своего сердца. Оно выстукивало слова, объясняющие прошлое и смывающие его вину. Все это серое субботнее утро он слушал и слушал, зная, что его опять постигнет неудача. Зная, что ему нужно придумать какой-то иной план, чтобы остановить сыновей и завершить свой грандиозный замысел. Но что потом? Был ли во всем этом какой-то смысл?

Существовал только один выход. Он должен выбраться из этой дыры.

Проблема заключалась в том, что предыдущий план был сорван. А он никак не мог придумать другой.

С начала этой недели всякое приходило ему в голову. Начальник охраны Джон Рейли мрачно сообщил, что его любимый санитар погиб, продавая наркотики:

— Он торговал понемногу. Устроил поножовщину с одним из клиентов. Его нашли в переулке разрезанным на несколько кусков. Мертвым. Плохо. Я знаю, вы любили его.

Старик был потрясен и напуган.

— Чушь! — разбушевался он. — Вы убили мальчишку!

— Это ваши фантазии, мистер Редмонд, — вежливо сказал Рейли. — Вы просто бедный больной человек, страдающий галлюцинациями.

Его лицо было похоже на кусок непрожаренного мяса. Как и все, кто работал здесь, он был нанят сыновьями Лайла Редмонда.

Чтобы наказать старика, один из медиков сделал ему укол пентабарбитала. Как только яд стал распространяться по кровеносной системе, три человека перевернули вверх дном его комнату. Несмотря на одурманенность, он вскоре догадался: они раскопали, что мальчишка по его заданию послал пакеты дочери в Лондон и этому пронырливому типу из ЦРУ в Лэнгли. Они вытащили фотографии из рамок и отодрали все паспарту. Они порезали мебель. Повсюду валялись куски ватина. Они вывалили все ящики из письменного стола. Шкаф. Аптечка. Рылись, как свиньи, в одежде и вещах. Не было ничего, к чему бы они не прикоснулись, не проверили, не разорвали, не испачкали и не осквернили.

Он был потрясен своей реакцией. Его все еще волнуют бесполезные вещи, он ощущает вину за смерть парнишки. Значит, он действительно стар.

Когда клад — его записи и бриллианты — был найден, он застонал. Записи, над которыми он работал целый год, были единственным способом вырваться из этого паршивого приюта, а бриллианты — его последним богатством. Он спрятал их и кусок янтаря в вентиляционной шахте. Когда раздались их победные вопли, его глаза медленно наполнились влагой, а к горлу подступил комок.

Так погибло его будущее. Он почувствовал себя настолько беспомощным, что, если бы в этот самый миг Бог позвал его к себе, он умер бы с готовностью.

Но Бог не позвал. Старик продолжал жить, болезненно осознавая свою беспомощность: пентабарбитал и прошлые ошибки пригвоздили его к кровати, как Христа к кресту.

Шли дни, и медицинский персонал внимательно следил за его здоровьем. Ему казалось, что он плывет по морю нечистот. Когда сознание было ясным, чаще всего приходили мысли о дочери, Маргерит. Он любил ее всеми фибрами своей неуживчивой души. Она была единственным светлым пятном в его жизни, она даже, несмотря на то что братья обманом заставили ее поверить в его дряхлость, навещала его всякий раз, когда оказывалась в стране. Часами сидела у его кровати, когда он бредил в лекарственном безумии. Все остальное время он страдал, тоскуя по ней.

Должно быть, она уже получила пакет. Сейчас она должна сражаться против братьев за то, чтобы вытащить его отсюда. Или, может быть, человек из ЦРУ уже проверил сведения из своего пакета. Возможно, он уже едет сюда, чтобы спасти его и восстановить истину.

Но где же они? Почему не здесь?

Три дня спустя врачи перевели его на фенобарбитал. Менее опасно, но все же рискованно. Если введут слишком много, дыхание станет поверхностным, и он умрет. Он знал, что сыновья не заинтересованы в его смерти, по крайней мере сейчас. Не потому, что они ощущали какую-то привязанность к нему. Он не питал иллюзий. Согласно правилам хорошего бизнеса, которым научили их он сам и система налогообложения США, отец для них более ценен живой, чем мертвый. Поэтому они распорядились, чтобы его пичкали лекарствами до возможного предела, но не до смерти.

Вчера врачи вновь сменили лекарства, на сей раз на еще менее опасный хлорпромазин. Они начали с двадцати пяти миллиграммов, а час спустя вкололи ему еще двадцать пять. Это были маленькие дозы, слишком большие первые инъекции могут вызвать остановку сердца.

Вскоре они увеличат дозу. Но лекарства были ему знакомы. Он заставлял себя сосредоточиться, когда доктора давали предписания. Он знал, сколько ему вводят. Поэтому изобразил медикаментозное повиновение. Это успокоило проклятого доктора, и он, передумав, перешел на хлорпромазин.

Субботнее утро. За неделю, которую он провел в забытьи, кто-то покрасил, прибрал и привел в прежнее состояние его комнату — белые стены, набивные портьеры, деревянные полы, лоскутные коврики, опрятная новая мебель и огромные окна, полные уныло-серого сияния холодного ноябрьского неба. В комнате пахло лимонным воском.

Они также установили две миниатюрные камеры по углам напротив кровати. Это сказало ему больше, чем он хотел знать. Его не вывозили из приюта, и сыновья не беспокоились, что сюда явится полиция. Это также означало, что они каким-то образом перехватили пакеты. Может быть, отняли их у санитара, прежде чем он смог отправить их по адресам. Или обманом заставили Маргерит и Сэма Килайна, парня из ЦРУ, отдать их.

Робкая надежда, поддерживавшая дух старика, испарилась. Он проиграл. Закипали раздражение и гнев, но вместе с ними он ощутил такую сильную тоску, что не было сил даже двигаться. Он еще дышал, но жизнь уже кончилась.

Львиная грива седых волос обрамляла его восковое лицо, ослабевший, он лежал в постели, натянув простыни до подбородка, словно защищаясь. Когда-то это был крупный человек с мускулистыми плечами и широкой грудью, теперь под простыней он казался тонким и беспомощным, как собственная тень. Звуки включенного радио казались ему просто успокаивающим гулом. В дремотном состоянии он слушал свою любимую музыку — Гершвина и мелодии тридцатых и сороковых. Они возвращали его в то время, когда вся жизнь была еще впереди.

В новостях вдруг прозвучало имя «Маргерит Остриан». Он застыл. Пока диктор читал сообщение «Ассошиэйтед-пресс», словно удар молнии прожег его насквозь.

Маргерит убита. Застрелена в Лондоне.

Горло перехватило. Сердце, казалось, разбилось на куски. Слезы хлынули у него из глаз. Он издал стон, полный такого страдания, что Джон Рейли ворвался в комнату с половиной своих подручных.

Два часа спустя он сидел в кресле на колесах в вестибюле. Они хотели оставить его в комнате. Но он угрожал вколоть себе смертельную дозу. Он задушит сам себя, говорил он им. Повесится. В его возрасте нельзя держать его без сознания целую вечность проклятыми лекарствами, потому что рано или поздно это убьет его. Он знал, что им приказано сохранять ему жизнь.

Они обменялись обеспокоенными взглядами. Джон Рейли позволил одному из них выкатить его сюда, как он того требовал.

— Он приедет, — не переставал повторять старик, глядя через двойные стеклянные двери на вымощенную кирпичом подъездную дорогу. Возможно, один из внуков приедет утешить его, но он сильно в этом сомневался. Для них он старик в маразме. Он подумал о Джулии, дочери Маргерит, и его губы тронула легкая улыбка. Обычно она приезжала вместе с Маргерит.

В холле стояли плюшевые стулья и диваны, выдержанные в пастельных оттенках серого и розового. Он не переносил ярких цветов.

Джон Рейли пожал плечами.

— Как скажете.

Он сел на стул в холле и стал читать «Плейбой». Иногда поднимал глаза, чтобы убедиться в том, что старик еще здесь и жив. Дочитав журнал, он ушел, явно томясь от скуки.

Старик пытался остановить слезы, сочившиеся из глаз. Он не мог полностью поверить в гибель дочери, но понял, что ничего уже не изменить.

Это была его ошибка. Обратившись к Маргерит, он стал причиной ее смерти.

Он попытался проглотить в горле комок размером с бейсбольный мяч. На мгновение увидел ее девочкой, почувствовал, как она тянет его за штанину, заметил, как она подняла свои ручонки, чтобы он посадил ее на плечи. От нее всегда так приятно пахло. Словно тальком. Она любила спагетти. Она брала каждый раз по одной макаронине своими пальчиками, и, сделав торжественно-сосредоточенное лицо, засовывала ее в свой красивый ротик с алыми губками. Он не мог поверить, что этой девочки уже нет.

Это он убил ее. Скорбь и вина пронзили его.

Дрожащей рукой он вытер глаза. Заставил себя посмотреть, как снаружи один из охранников прошел мимо, делая обычный обход. Его сыновья напичкали это место охраной не столько для того, чтобы не пустить посторонних снаружи, сколько для того, чтобы удержать его внутри. Эта мысль привела его в ярость.

Гнев сопровождал его всю жизнь. Знакомый, утешающий. Он немного успокоился. Почувствовал себя моложе. Он знал, что может избавиться от слабости. Это было необходимо, потому что он ни на минуту не поверил, что Маргерит была убита в результате неудачного исхода простого ограбления. Он нутром чувствовал, кто стоял за этим.

Когда потрепанный фургон «Фольксваген» вывернул на подъездную дорогу, Лайл резко покатился в кресле к автоматическим дверям. Персонал сбежался к нему отовсюду, демонстрируя, насколько он важен и как он их раздражает. Джон Рейли возник ниоткуда. Лайл его недооценивал. Куда бы Рейли ни отошел, слежка продолжалась.

Рейли остановил движение Лайла к входной двери.

— Куда это вы направились, сэр? — Его лицо не выражало ничего.

— На тротуар, жопа. Спусти меня туда.

Начальник охраны посмотрел через стеклянную дверь на деревья и кусты с опавшими листьями, на стоящую впереди будку, в которой проверяли всякого, кто въезжал и выезжал отсюда, на дорогу, которая была пуста, если не считать приближавшегося фургона, и на стоянку направо, где персонал оставлял свои машины. Двое других обитателей этого так называемого дома отдыха были на «прогулке» в своих креслах на колесах, которые толкали служители. Кроме них и нескольких воробьев, прыгавших в пожухлой траве, движения не наблюдалось.

— Десять лет назад я бы взял тебя к себе на работу, Рейли, — съехидничал Лайл. — Я бы сделал тебя богатым за твои природные таланты. Как это получилось, что мои сыновья держат тебя в этой Богом забытой провинциальной дыре?

— Вы можете здесь подождать его. — Рейли немного выкатил кресло за дверь.

Он решил еще подшутить над Рейли.

— Все в порядке. В любом случае, он уже здесь. Но я предупреждаю тебя. Мы с ним пойдем на одну из наших прогулок. Я собираюсь выбраться отсюда. Он — единственный человек, который еще приезжает ко мне. А вы все сводите меня с ума.

Сразу после этого фургон остановился, открылась водительская дверь. Монах выпрыгнул на закругленную дорожку. На нем было длинное до земли одеяние с капюшоном, перепоясанное на талии узкой крученой веревкой. Когда он быстро шел по дороге и вверх по ступенькам, коричневые шерстяные полы хлопали его по ногам. Ему было около шестидесяти пяти лет, почти на двадцать лет меньше, чем старику. У него был двойной подбородок и мешки под глазами. Он излучал доброту и заботу.

Монах увидел Лайла и улыбнулся. Лайл был католиком-мирянином — крещеным и выросшим в вере, подобно своим родителям, детям и внукам. Несмотря на то что он редко посещал мессу и не проявлял искренности в служении Богу, о котором не мог всерьез думать больше пяти минут подряд, с тех пор как он был мальчиком, прислуживавшим в алтаре, церковь оставалась его частью, подобно руке или ноге. Он никогда не поворачивался к ней спиной. Не мог. Кроме того, что-то во всем этом было, и только идиот не стал бы подстраховываться.

Теперь, увидев знакомое лицо священника и его энергичный шаг, он понял, что может рассчитывать на дружбу отца Майкла, как он рассчитывал на дружбу очень немногих людей. Он почувствовал, как слезы благодарности подступают к глазам. Убийство Маргерит окатило его холодной волной скорби и горького сожаления. На краткий миг он подумал о собственной смерти и о том, что тогда произойдет. Ему не хотелось бы попасть в черную дыру небытия или, что более вероятно, поскольку он был католиком, в ад. Маргерит там не будет и его дорогой жены Мэри тоже.

Дверь дома для престарелых распахнулась, и монах стремительно шагнул внутрь:

— Я очень сожалею о смерти вашей дочери. Я приехал, как только услышал об этом. Вы же знали, что я приеду, не так ли, сын мой?

— Можете ставить свою задницу на кон, вы правы, — твердо ответил старик.

11

9.30. СУББОТА

МЕЖДУНАРОДНЫЙ АЭРОПОРТ ИМЕНИ КЕННЕДИ

Вентиляция «Конкорда» гудела, воздух был слегка влажным. Полет из Лондона, к счастью, длился недолго, и Джулия, обессиленная рыданиями, большую его часть провела в дреме.

Ко времени, когда самолет должен был коснуться земли в аэропорту имени Кеннеди, разум начал брать верх над чувствами. Смерть матери по-прежнему отзывалась в ней острой пульсирующей болью, с нею невозможно было смириться, но Джулия понемногу успокаивалась и начинала приходить в себя. Нужно было сосредоточиться и подготовиться к тому, что может ее ждать в Арбор-Нолле.

Четкое понимание обстановки пришло, когда элегантный лайнер остановился. Стюард наклонился, чтобы сообщить ей, что они остановились на посадочной полосе и сейчас будет подан трап. Она была единственной пассажиркой, которой позволено выйти прежде, чем лайнер войдет в терминал.

— Два агента секретной службы ждут вас.

Он помог ей встать. Его голос звучал обеспокоенно, как будто Джулия могла быть гангстером или тайным убийцей.

Но она знала истинную причину внимания со стороны спецслужб и заставила себя улыбнуться:

— Это, должно быть, из-за моего дяди. Он баллотируется в президенты.

Он повел ее к открытому люку:

— Как замечательно! И кто же он?

— Крейтон Редмонд.

Джулия спускалась по трапу, и в ней нарастал гнев. День был холодный. Слабый солнечный свет едва согревал ее лицо. Ей нечасто приходилось иметь дело с семьей с тех пор, как она начала ездить на гастроли. Она особо не думала об этом, и все же власть клана Редмондов могла помочь ей в поисках убийцы.

Когда Джулия ступила на дорожку, заговорил человек справа:

— Пожалуйста, пройдите с нами, мисс Остриан. Я агент Файрстоун. Мы отвезем вас в Арбор-Нолл.

Он коснулся ее, и она взяла его за руку чуть выше локтя. Крейтон позаботился проинструктировать всех по поводу ее слепоты.

После того как она села в лимузин, агент поддерживал вежливый разговор ни о чем, она была столь же вежлива. Он и его партнер были отличными профессионалами. Она испытывала чувство благодарности за предоставленные охрану и комфорт. И все-таки...

В Редмондах многое вызывало восхищение и гордость. Они были единственной семьей, которая у нее осталась, и она любила их. Ее мать не была близка со своими братьями, она не захотела следовать семейной традиции, предписывавшей подчинение каждого общему делу. Джулия сохранила с детских лет воспоминания о жестоких конфликтах между Маргерит и братьями, причем Джонатан, отец Джулии, взирал на это с безучастным и оскорбленным видом. В результате Маргерит отдалилась от семьи, даже от отца, а они в ответ отстранились от нее.

Но сейчас все по-другому. Крейтон уже обо всем позаботился. Он был добр, однако если она уступит, то запутается в щедром, но удушающем гостеприимстве Редмондов и полностью подчиниться им. Ей нужно было использовать Редмондов, но не позволить им использовать себя. Если она была права и ее слепота происходит из-за какой-то травмы, которую она получила в вечер своего дебюта, они могли бы рассказать, что же все-таки тогда случилось. Если бы она могла видеть, шансов найти убийцу матери было бы гораздо больше. И вновь боль от воспоминания о внезапной слепоте в такси охватила ее. Если бы она тогда могла видеть...

Пока лимузин несся на северо-восток, по направлению к Остер-бэю, Джулия боролась с этой болью. На заднем сиденье она нашла сотовый телефон и начала набирать номера. Она была богата, а деньги могут решить массу проблем.

* * *

11.00. СУББОТА

ОКРУГ ВЕСТЧЕСТЕР (ШТАТ НЬЮ-ЙОРК)

Солнце проглянуло на унылом небе, нерешительный свет пытался согреть холодный воздух. Парк приюта для престарелых посерел с наступлением осени, трава пожухла, деревья избавлялись от листьев. Монах катил кресло Лайла Редмонда по одной из дорожек. Они говорили о Маргерит. Монах пытался утешить его. Лайл всеми своими чувствами ощущал ее присутствие. Приступы боли при каждом сотрясении кресла напоминали о безжалостности ее смерти... и о его ответственности за нее.

Его глаза увлажнились; он стал направлять монаха к своему любимому месту под старым платаном. Его посетила неожиданная мысль — а вдруг в ветвях дерева скрывается подслушивающее устройство. Вероятно, с его помощью Джон Рейли и узнал о двух пакетах, за отправку которых он заплатил санитару.

— Отвезите меня туда.

Сдерживая голос, он кивнул в сторону другого места рядом с прудом. Там не было деревьев над головой, приют располагался ниже по склону и отсюда был не виден. Здесь их никто не услышит. Вода с ритмичным плеском набегала на топкий берег.

Отец Майкл остановил кресло около гранитного валуна. Одинокая дикая утка плыла по гладкому, как стекло, пруду. Монах поставил кресло на тормоза и сел на валун напротив так, чтобы оказаться лицом к лицу со стариком. Он был в лоне матери-церкви уже около сорока лет и хорошо разбирался в человеческой природе. В некотором отношении он знал Лайла Редмонда лучше, чем Лайл мог когда-либо знать себя сам. С остальной своей паствой он предпочитал в таких случаях совместную молитву, но Лайл никогда не пошел бы на нее.

— Я согрешил, — вздохнул Лайл.

— Я умею слушать, — сказал священник. — Может быть, сейчас самое время рассказать мне все.

Он говорил со слабым немецким акцентом.

Лайл разглядывал доброе лицо отца Майкла. Круглое, с пухлыми щеками, под глазами бледно-синие мешки. Нос у него был острым, а волосы редеющие и седые. В его чертах ощущалась сила, решил Лайл, как будто под тучностью скрывалась закаленная сталь. Ему нравилось, что священник не был слабоумным добряком, который ни на что, кроме сочувствия, не способен.

Он подался вперед и заговорил тихо и доверительно:

— Мой партнер Дэн Остриан двадцать лет назад ушел на покой с половиной миллиарда долларов. Он решил, что имеет достаточно денег, и настало время занять подобающее место в обществе. Он стал большим филантропом и послом. — Лайл помедлил, ощутив стыд. — Но я прикинул и решил — а на черта мне это надо? Денег никогда не бывает достаточно. И продолжал работать, пока не увеличил первоначальный капитал, равный состоянию Дэна, в сорок раз. О здоровье я никогда не думал, оно не подводило. Но в какой-то момент я вдруг понял, что уже не так силен. Ну, примерно, как если бы у старого мотора бензин кончился.

Священник понял.

— Боли и недомогания возраста.

Лайл кивнул белой головой.

— И вот я оглянулся и подумал — а что же я получил за шестьдесят лет непрерывной работы? Состояние, которое превышает то, о чем Мидас мог только мечтать, трое сыновей, которые смертельно ненавидят меня... — Он сделал паузу, сглотнул и признал правду: — И груз вины.

Монах заглянул в слезящиеся глаза старика, пытаясь представить себе, кем он себя ощущает. Никогда прежде Лайл не был настолько откровенен.

— Именно поэтому вы пытались основать свой фонд?

— Да. — Он закрыл глаза.

Может быть, сказались последствия пребывания в этом адском приюте. А может быть, дело было в ужасном убийстве Маргерит и его собственной причастности к нему. Он не мог точно сказать почему, но когда открыл глаза, то сказал всю тяжкую, тайную правду.

— Я пытался купить покой обычным способом — благотворительностью. Я видел, как теды тернеры и биллы гейтсы всего мира поступают так, и подумал — а почему бы и нет? Жертвуешь на гуманные нужды, и чем больше, тем луxше. Такой была линия моего поведения. И подобно Теду и Биллу, я никогда не планировал отказываться от всего, несмотря на то что именно этого испугались мои мальчики. Я не был настолько глуп. Посчитал, что если я внесу в фонд половину того, что у меня было, то у меня останется уйма денег на пожертвования и на то, чтобы получить от множества людей благодарность, то есть то, ради чего я работал до седьмого пота. И все это без особого ущерба для моего личного счета.

— То есть ваши деньги продолжали бы расти?

Лайл угрюмо кивнул:

— Я все равно оставался бы чертовски богатым, но при этом загладил бы свою вину. И тогда я обнаружил то, чего никак не ожидал. Мне действительно нравилось помогать людям. Я оглядывался вокруг и видел, что повсюду одна нужда. Я попытался как можно быстрее создать фонд, чтобы можно было делать что-то доброе. Но при этом я был настолько занят, что забыл основы войны и бизнеса. Упустил из виду тыл. — Он ухмыльнулся. — Мои мальчики испугались, что потеряют свои «наследства». Они провернули переворот и заставили суд признать меня невменяемым и не способным позаботиться о себе. Бум! Ушли мои деньги. Мои дома. Мои машины, семья и...

Его голос прервался.

— И потом они послали вас сюда, чтобы им было спокойно.

— Да. Они все еще боятся меня, — тихо сказал старик.

Отец Майкл разглядывал его, думая о своем прошлом. Ему не была дарована благодать легкой веры. Десять лет назад, несмотря на францисканские обеты, у него случился кризис веры, который чуть не погубил его. Он замыслил убийство. Но с помощью Божьей милости, терпения коллег-священников и неустанной молитвы он прошел через все это, вновь пылко поверив, что Бог существует и что он справедлив и милостив. Лайл Редмонд не знал этого, но у них было много общего.

В результате он пришел к тому, чтобы вновь посвятить себя делу святого Франциска Ассизского, для которого не было ничего важнее спасения душ. В конце концов, Иисус позволил убить себя на кресте ради любви ко всем душам — как добрым, так и злым. И теперь отец Майкл отыскивал самых худших и самых упорствующих грешников. С добротой Руфи и терпеливой решительностью Иова он работал, чтобы спасти их и к тому же успокоить свое сомнение в том, что он достоин такого жизненно важного дела. Лайл Редмонд был мерзким грешником, одним из наихудших из тех, с кем приходилось встречаться священнику. Вот почему он стал терпеливо посещать Лайла.

Улыбаясь, он подался вперед:

— Очень рад слышать ваш правдивый рассказ. Но мне кажется, что вы сейчас не без причины заговорили об этом.

— Вы правы. — Во взгляде Лайла мелькнула настороженность. — Давайте поговорим об аде.

Лайл был старомодным католиком, отец Майкл был старомодным священником. По этой причине Лайл решил говорить с ним прямо, чего он за собой не мог припомнить с детства.

— Я помню катехизис. Я помню, что «жизнь сладка, а смерть горька». Поэтому напомните мне, что с нами происходит после смерти.

Все это явно неспроста.

Отец Майкл разглядывал старика, венец его белых волос, широкое лицо, кожу, похожую на папиросную бумагу. Когда они впервые вышли из приюта на улицу, тело старика, казалось, утопает в тяжелом пальто и пледе, но сейчас в нем чувствовался некий намек на силу. Его обнаженные руки лежали на пледе, разминаясь, словно после пробуждения от долгого сна. Когда-то широкие плечи, казалось, вновь обретали свои очертания, а тело как будто пульсировало от новой энергии.

Это озадачивало монаха, но он не хотел упускать свой шанс.

— Почему смерть так ужасна? Да потому что душа должна оставить тело. Церковь учит, что тело и душа были сотворены друг для друга, что они накрепко связаны между собой, и всякая попытка разделить их представляется абсурдной, невозможной. И потом, тело знает, что, как только душа уйдет, оно рассыплется в прах. А душа, если она не была достаточно смелой, чтобы искать Божьей благодати и использовать те средства собственного спасения, которые предлагает Он... эта душа отправится в ад.

Старик жадно слушал. Самое лучшее в католической церкви — это то, что она дает точные ответы. Черное и белое. Никакой новомодной болтовни о душах, побывавших там и вернувшихся.

— Что происходит с душой, которая отправляется в ад? На что это похоже?

— В Евангелии от Матфея, глава двадцать пять, стих сорок один. Иисус говорит нечестивым людям: «Идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его». — Отец Майкл доверительно понизил голос. Он любил борьбу за спасение, потому что у него была чистая цель и его ожидала вечная награда. — В своих «Откровениях» святая Бригитта[20] говорит: «Жар адского огня столь велик, что, если бы весь мир был объят пламенем, жар от такого пожара был бы ничто по сравнению с ним». И потом в Евангелии от Марка, девять, стих сорок три, Иисус говорит: «И если соблазняет тебя рука твоя, отсеки ее: лучше тебе увечному войти в жизнь, нежели с двумя руками идти в геенну, в огонь неугасимый».

Старик кивнул. Он наклонился, закрыл лицо ладонями, как будто в сосредоточенности.

— "Сделай завещание для дома твоего, ибо ты умрешь".

— Исайя, тридцать восемь, стих первый, — пробормотал монах. — Смирение — это единственный способ обрести покой, сын мой. Вы страдаете, потому что ваша душа подвергается опасности провести вечность в аду.

Старик поднял голову:

— Скажите мне, что я должен сделать, чтобы попасть в рай?

— Вы действительно хотите попасть в рай?

— Просто я не хочу попасть в ад, — искренне признался старик. — Он меня пугает до чертиков, — он поднял глаза. — И там не будет ни Мэри, ни Маргерит.

Монах подавил улыбку.

— Полагаю, что сам Господь воспринял бы это как шаг в правильном направлении. Но я не знаю, хватит ли вам смелости сделать то, что Он требует для обретения вечности блаженства и света с ангелами.

Старик, казалось, сидел еще более выпрямившись, и вновь у монаха появилось впечатление, что он сильнее, чем хочет казаться перед людьми.

— Я сражался с тиранами Уолл-стрит, — проворчал Лайл, — с этими мелкотравчатыми императорами из Белого дома, с глупейшими из нью-йоркских бюрократов, и побеждал. Если я решу сделать что-то, вы, черт подери, можете быть вполне уверены, что я сделаю это.

— Вам нужно прекратить чертыхаться.

— Я попытаюсь. Что еще? — подмигнул старик.

— Покайтесь в ваших грехах. Искренне исповедайтесь. Ведите себя лучше. Уладьте все, что можно, из прошлого. И живите в такой чистоте, чтобы при смерти в любой момент вы могли бы предстать перед вашим Создателем с чистым духом. Вы должны хотеть избавиться от всех грехов.

Старик сглотнул.

— Вы чертовски много просите. — Он понял, что опять чертыхнулся. — Извините.

Отец Майкл выпрямился, сидя на валуне:

— Это ваше решение. Вы хотите услышать о рае?

— Я еще думаю об аде.

Старик устремил невидящий взгляд куда-то сквозь по-зимнему пустынный приютский парк. Странно, в этот холодный день кости не ныли как обычно. Он оглянулся вокруг и никого не увидел. Одна мысль стала овладевать его разумом.

— Помогите мне.

Он попытался встать.

Пораженный священник схватил его за руку и поддержал.

— Я снова стал хорошо ходить на прошлой неделе, до того, как они начали накачивать меня этими чертовыми... извините... лекарствами. Давайте посмотрим, как у меня теперь получится.

Он попробовал сделать шаг. Слабость одолевала его, но он упорно продолжал. После нескольких шагов он смог двигаться вперед уже самостоятельно.

— Пойдемте, отец Майкл. Давайте погуляем.

В сопровождении монаха Лайл пошел по ровной дорожке над прудом. Его шаги становились все увереннее.

— Я понимаю: исповедь, покаяние и избавление от пороков. Но где гарантия, что я все-таки не попаду в ад?

— Все не так просто, это же не торговая сделка, — улыбнулся монах. — Всемогущий не занимается бизнесом и не дает гарантий. Никто из нас... даже папа римский... не может быть уверен в том, что достаточно раскаялся для получения прощения. Но Бог щедр и милосерден. Он испытает ваше сердце любовью. Обратитесь к Нему в молитве.

— Но я не помню, как это делается, — признался старик.

На мгновение им овладели приятные воспоминания о тех временах, когда он был известен как великий Лайл Редмонд, Мидас недвижимости. Разве великий Лайл Редмонд склонял голову и бормотал заученные обращения к Богу, которого нельзя увидеть и в которого он не верил более чем полвека?

— Во-первых, вам нужно устранить в разуме два препятствия для молитвы — грех и тревогу, — сказал отец Майкл. — Затем вы должны не жалеть времени. Будьте терпеливы. Это диалог, но он должен быть и молитвой о свершении Божьих замыслов. Если они вам понравятся, вы возрадуетесь. Если нет, то обретете утешение.

Лайл взглянул на монаха. Что-то послышалось в его тоне.

— У вас были свои сомнения, так ведь?

Широкое лицо монаха погрустнело.

— Да. То было черное для меня время. Я страдал. В сердце моем поселилась ненависть, и я потерял Бога. Он никуда не девался, но я думал, что не смогу его найти. И действительно многие из нас вынуждены блуждать по пустыне, пока не найдут свои пути.

Он улыбнулся при виде белки, которая бежала по лужайке к дальней сосне. Ее рыжая шерстка уже стала густой в преддверии зимы. Мех блестел и переливался, как шелк, в тусклом солнечном свете.

— Мы все творения Божьи, Его слава и торжество Его благости, и при этой мысли меня охватывает огромная радость.

Раз уж сыновья сорвали его первый план побега, Лайл мучительно изыскивал иной способ. Теперь, как никогда раньше, важнее всего стало то, что Маргерит погибла. И тут еще Крейтон. Он мог стать следующим президентом. Лайл не собирался допустить это.

Будущее уходило из-под контроля. Ему пора было обратиться к своим обязанностям. Кроме того, языки пламени адского огня сверкали слишком близко.

Думая на ходу, он продолжал разглядывать монаха. Может быть, в нем были ответы на многие вопросы. В его хитром мозгу начал обретать свою форму некий план.

Отец Майкл запахнул свое коричневое одеяние. Его седые брови нахмурились.

— У вас есть что-то еще, о чем вы хотели сказать мне, сын мой? Может быть, вы уже готовы к исповеди?

И тогда Лайл Редмонд решился:

— Пока нет, отец Майкл. Но скоро. Сначала нам нужно будет сделать кое-что другое. Нам с вами. Я знаю, вы хотите помочь спасти мою душу, поэтому я могу вам довериться, — его бледное, морщинистое лицо стало суровым. — Я собираюсь бежать из этой чертовой тюрьмы. И вы мне поможете.

12

11.05. СУББОТА

ОЙСТЕР-БЭЙ, ШТАТ НЬЮ-ЙОРК

У опушки леса, не видимый из особняка и других зданий в Арбор-Нолле, стоял обшитый красным деревом небольшой дом, который Лайл Редмонд построил для себя в качестве символа своей семьи. Прежде чем сюда переехали жена и дети, Лайл распорядился построить простой деревянный дом. В последующие годы он использовал это однокомнатное убежище не только для работы и размышлений, но и как постоянное напоминание семье и всему миру о гордом прошлом бедного мальчика, скромно начинавшего свою жизнь в Хеллз-Китчен[21]. И именно на ступенях этого дома Крейтон объявил о вступлении в президентскую гонку.

Идя к убежищу. Крейтон рассеянно смотрел вокруг. Подавали голос зимние птицы, а в отдалении приглушенно рокотал пенящийся залив. Но его вниманием владели отнюдь не тучи, собирающиеся на небе. В течение двух дней шторм трепал северное побережье Лонг-Айленда, и после него соленый воздух стал морозным и встревоженным, а море неспокойным. Но в это субботнее утро холодное голубое небо было ясным и солнечным.

Это было хорошо. Ему еще предстояло провести пресс-конференцию, и он хотел, чтобы она состоялась за главными воротами поместья, где его уже подстерегало большинство корреспондентов. Дождь мог загнать мероприятие под крышу, и репортеры получили бы возможность долго терзать Джулию, а этого нельзя допустить. Он шел быстро, поглощенный мыслями о своем деле. Время настойчиво подгоняло его. Всего три дня до выборов.

Крейтон кивнул агенту секретной службы, который на мгновение вышел из леса. С винтовкой наперевес, этот человек осмотрелся и вновь растворился среди деревьев. Подойдя к убежищу, Крейтон ощутил прилив гордости. Обойдя забор из кованого железа, который защищал этот рай от случайного проникновения детей, он запер ворота и поспешно вошел в домик.

В семье ходило много рассказов об этом изящном строении. В юности он слышал, как один из деловых знакомых отца сравнивал его с главарем разбойников, который, попав под иго богатства и обязанностей, создал пасторальное убежище, чтобы восстанавливать силы после жестоких вылазок в мир. Вероятно, тот человек был прав, потому что дом был личным убежищем Лайл а, куда он приходил, чтобы принять трудные решения, чтобы в покое почитать отчеты компании и посидеть в одиночестве на закате, попивая бренди, куря лучшие кубинские сигары и вслушиваясь в безмятежные звуки природы.

Президенты от Эйзенхауэра до Клинтона посещали Арбор-Нолл, и каждый из них приглашался в убежище на краю леса, чтобы выпить и поговорить без помех. Лайл всегда фотографировался вместе с ними на ступенях, иногда вместе с сыновьями и внуками. Случалось, что эти фотографии появлялись в газетах, журналах или на телевидении.

Ходили слухи, что здесь он иногда встречался с женщинами. Крейтон никогда не видел явных доказательств, но помнил, что персонал шушукался о том, как старик приезжал сюда в безупречном костюме с галстуком и несколько часов спустя уезжал в помятой одежде и с губной помадой на воротнике. Но в убежище не было кровати, а узкий диван вряд ли можно было приспособить для романтических отношений. И никто не видел, чтобы чужая женщина выходила на территорию имения.

Когда Крейтон вошел. Винс был уже здесь. Сын дожидался его в любимом кресле Лайла — мягкая кожа цвета сливочного крема, потемневшая до коричневого за те годы, что поддерживала тяжелое тело старика. Винс читал журнал «Форбс» и курил «Кэмеллайт 100». Им нужно было обсудить множество насущных дел.

Увидев отца. Винс сразу же отложил журнал:

— И что ты на самом деле думаешь о смерти Маргерит?

Крейтон закрыл дверь. На его ястребином лице появилось выражение меланхолии.

— Прискорбная ситуация, но, боюсь, это было необходимо. Она видела нашу женщину. И ты знаешь Маргарет. Она бы все перевернула, всех собак спустила, пока не нашла бы ее. — Он упал в кожаное кресло рядом с сыном. — Маргерит не знала пощады. Ее смерть мне меньше всего нравится. С другой стороны, представь, какой ущерб она смогла бы нанести, если бы прочитала содержимое пакета. Все деньги тут же ушли бы к отцу, а он их промотал бы. В том числе и твое наследство.

Винс скрестил ноги, и его летние брюки из бежевого хлопчатобумажного твида сложились модными складками. Он затянулся сигаретой. Нечто в нем радовалось этому убийству. В семье раньше не случалось ничего похожего, и ему было очень любопытно наблюдать.

— Ты прав. Я думал так же. Но когда мне позвонили сегодня утром, я был потрясен до глубины души...

— Извини, что не мог тебе позвонить. Твоя мать хотела сама сообщить тебе и другим детям. Я не мог делать исключения.

Он перешел к сути дела:

— Где пакет отца? Ты уверен, что Килайн не прочитал его? Это могло бы погубить нас.

Когда Крейтон сказал своему брату Дэвиду о наглом поступке старика, пославшего пакеты, Дэвид пришел в ярость: «Я говорил тебе, что нужно было убить эту старую сволочь. Мне совершенно наплевать, что он наш отец. Надо кончать с этим, Крейтон. Он опасен для нас. На приют для престарелых мало надежды». Но Крейтон повторил ему то, что сказал, когда они объявили Лайла невменяемым: «Если ты хочешь убить его, флаг в руки. Но тогда будешь платить налог на наследство за всех нас». Дэвид слишком любил деньги, чтобы пойти на это, так что Крейтон просто распорядился усилить охрану в приюте, а Джона Рейли и его персонал предупредили, что, если старый Лайл вновь выйдет из-под контроля, они будут уволены, а то и похуже.

Винс вытащил пакет в оберточной бумаге, который взял у Сэма Килайна, и протянул его отцу:

— Все под контролем. Килайн слишком дорожит своей работой, чтобы причинить нам серьезный вред.

— Ты уверен? Разве он не был когда-то одним из лучших агентов Компании?

— Это было давным-давно. Все кончилось, когда его подружку убили в восточном Берлине. С тех пор он похоронил себя в аналитической работе. Он боится сильно рисковать. Не стоит беспокоиться. — Винс сделал паузу. — Майя Стерн везет тебе тот пакет, который пришел к Маргерит?

— Да. Тебе надо будет договориться с ней о доставке пакета сюда во второй половине дня.

Крейтон ослабил узел галстука и расстегнул воротник. С сыном он освобождался от публичной маски. Его взгляд стал ровным и жестким.

— А как насчет новости, которую ты подбросил в лондонскую «Санди таймс»?

— Она должна появиться завтра утром.

Винс источал удовлетворенность. Он любил, когда хорошо смазанные колесики бюрократии обеспечивают исполнение задуманного в срок, ему доставлял радость хорошо реализованный план.

— Их репортер проверял источники за границей и здесь, случилась утечка. Как я понимаю. «Вашингтон пост» и «Лос-Анджелес таймс» сейчас как раз этим и занимаются, то есть американские репортеры, возможно, тоже учуяли запах. Разницы в часовых поясах вполне будет достаточно, чтобы наши газеты могли поместить новость в утренних изданиях. Америка будет полностью готова к той бомбе, которую Стаффилд взорвет утром.

Главный суперинтендант Скотланд-Ярда Стаффилд невольно оказывался стержнем, на котором держался их план завоевания президентской должности.

Крейтон усмехнулся:

— Завтра вся грязь этой кампании вылезет наружу.

— Твои телефоны раскалятся от звонков, и твои люди приведут тебя к победе. Ты их отлично подготовил. Они будут деликатными и не станут отчаянно трепать имя Дуга Пауэрса. Тебе нужно выглядеть великодушным. По-президентски. И когда международный коп калибра Стаффилда подтвердит открывшуюся информацию о Пауэрсе, ты выиграешь с огромным преимуществом.

Крейтон выглянул на улицу через окна, обращенные на запад. Он вдыхал аромат деревянных панелей. Сколько он себя помнил, ему страстно хотелось сделать это изящное строение своим, потому что отец так сильно дорожил им. В нем еще чувствовалось присутствие Лайла. Он занимал площадь около ста квадратных метров, а стены возвышались почти на шесть метров. Здание было величественно, как и старик с его честолюбивыми замыслами. Неудивительно, что оно стало символом семьи.

Крейтон оставил все без изменений — слишком большое кресло цвета сливочного крема, диван ему в пару. Простой письменный стол с ящичком для сигар, инкрустированным слоновой костью. Деревянный буфет с цветными стеклами. Полдюжины кожаных капитанских кресел — он сидел в том, которое было ближе всего к Винсу. Он мог бы настоять, чтобы его сын пересел с почетного места главы семейства, но Крейтон гордился тем, что он велико душнее отца. Кресло было всего лишь символом. Ибо только власть имела значение. Это напомнило ему о предстоящем прибытии еще одного источника возможной проблемы — Джулии.

— Мы должны оставить Джулию здесь, — сказал он сыну. — Однажды к ней уже вернулось зрение. Мы не можем допустить, чтобы это повторилось еще раз. Может быть, она ничего и не сделает с нашей женщиной, но только дурак может так рисковать.

— Ты думаешь, она сможет снова прозреть?

— Так мне сказал доктор Дюпюи. Я звонил ему в Париж. Он сказал, что это наверняка может случаться вновь и вновь, пока зрение не вернется к ней окончательно. С другой стороны, один приступ в Лондоне мог быть просто помрачением ума. Но мы не можем уповать на случайность.

Винс кивнул. Он затушил сигарету в пепельнице на столе. Он был главным доверенным лицом и советником отца. Они понимали друг друга и доверяли друг другу. Когда отец станет президентом, Винс будет назначен директором главной разведки, ДГИ, и станет одним из самых молодых в этой должности. У него есть все необходимые дипломы и нужный опыт, и он пройдет собеседование без сучка и задоринки.

В должности ДГИ у него будет более свободный доступ в Овальный кабинет, чем у Билла Кейси при Рональде Рейгане. Вместе с отцом они от имени Соединенных Штатов будут реагировать на все зарубежные выборы, технологические скачки, жестокие столкновения, убийства и войны. Они будут контролировать действия иностранных правительств, манипулировать целями всех мировых лидеров. И они смогут быстро действовать в интересах страны.

— От Джулии не должно быть никаких неприятностей. Ей нужно помочь остаться здесь.

Винс колебался. Все утро он думал о помощи, которую оказывал отцу. Прочитав содержимое пакета, который его дед послал Сэму Килайну, он едва сдержал злобу. Но резкие черты его красивого лица оставались невозмутимыми, а голос был совершенно спокоен, когда он сказал:

— Я и не знал, что у нас была Янтарная комната. Где же она теперь?

Крейтон разглядывал сына, сидевшего на троне своего деда. Винс мог одурачить кого угодно, даже свою мать, но не Крейтона. Они слишком похожи. Он чувствовал злобу и разочарование, которые Винс пытался скрыть.

— Так ты читал письмо отца? — сказал он мягко.

Винс взорвался:

— Конечно, читал! Как еще я мог узнать о Янтарной комнате? Ты мне ни слова о ней не говорил!

Крейтон подался вперед, его лицо было серьезным. Он мысленно контролировал все свои движения, следя за тем, чтобы жесты и мимика лица не выражали ничего, кроме доверия и спокойствия, источником которых была абсолютная искренность.

Он сказал:

— Сынок, до меня тоже доходили слухи о ней, когда я был в твоем возрасте. Я не знаю, что ты прочитал, но могу сказать, что если Янтарная комната еще существует, то у меня ее нет. Я не могу представить, что отец мог скрывать от меня ее местонахождение. Много лет назад я подслушал разговор между ним и Дэном Острианом. Отец никогда не проговорился бы — ты знаешь, какой он молчун, черт его дери, — но, судя по тому, что он сказал, она могла быть у Дэна Остриана. Вот и все. Больше я не слышал ни слова.

— Тогда почему старик написал, что она у него?

— Чтобы привлечь внимание. Он не хочет оставаться в приюте для престарелых. Мы оба это знаем. Он хочет, чтобы кто-нибудь «спас» его, и будет говорить все что угодно, и делать все что угодно, чтобы только выбраться оттуда. И тогда он попытается вернуть себе право распоряжаться своими деньгами.

Винс кивнул:

— Отдаст их первому страдальцу, который появится на горизонте. Он всякое может выдумать, чтобы выйти из приюта.

Крейтон улыбнулся. Винс был хорошим сыном, и он доверял ему почти во всем.

— Что-нибудь еще на повестке дня?

— Пока нет. Все время держи меня в курсе, где бы ты ни находился. Я буду делать то же самое. Вечером ты летишь в Калифорнию?

— Да. Завтра опять предвыборные речи. — Он посмотрел на свой «Ролекс». — Пойдем. Джулия должна уже быть здесь. Буду рад держать ее под нашим контролем.

13

Лицо Джулии было напряженно-строгим, когда роскошный лимузин прибыл в Арбор-Нолл. Губы были запекшимися, а глаза горели от яростного желания вновь обрести зрение. Она опустила веки и прижалась лбом к холодному стеклу. Длинные волосы упали вперед, и она заправила их за уши. Она готовила себя к встрече с Редмондами.

С момента пробуждения в Лондоне «Реквием» Моцарта звучал внутри нее, наполняя торжественной печалью каждую клеточку ее тела и болезненно напоминая о потере матери. В Джульярде она узнала, что «Реквием» играли в 1849 году на похоронах Шопена в Париже. Он скончался совсем молодым. Ее мать тоже погибла молодой.

Страстная музыка подняла ее дух, когда она выходила из лимузина в Арбор-Нолле. Здесь она надеялась найти то, что нанесло ей травму в вечер дебюта, выяснить причину своей слепоты, обрести зрение и привести убийцу матери к правосудию. Она подавляла постоянно появлявшееся желание самой убить эту женщину.

Столпившиеся вокруг члены семьи выражали сочувствие. В ее представлении все они — дяди, жены, дальние родственники — были красивым кланом. Сообщество энергичных и сильных людей с общим генетическим кодом и ощущением права на свое место в мире. Каждый из них был умным и вызывал интерес.

В то же время они могли быть эгоистичными и целеустремленными до жестокости. Но сейчас был момент, когда проявились их самые лучшие черты — осознание общей цели и истории, уверенность в том, что удар по одному является ударом по всем.

Все Редмонды собрались вместе ради нее, Джулии. Она была тронута.

— Я скорблю, — сказала одна из кузин. — Какая страшная потеря.

— Это ужасно, Джулия, — сказала другая кузина.

Один за другим они выражали свои соболезнования, пока ее вели в особняк с запахом холодного мрамора, старого дерева и ароматом печенья, доносившимся с кухни. И цветы. Она повсюду улавливала запах траурных букетов.

Джулия поблагодарила их и сказала в ответ, что тоже скорбит. Им хотелось знать подробности. Вспоминая историю убийства, она чувствовала, как злость, которую она с трудом сдерживала, вспыхивает вновь. Они также возмущались, их понимание на мгновение успокоило ее.

Подошел и представился священник. Хотя Джулия не была католичкой, ее мать принадлежала этой церкви. Комок подступил к горлу Джулии, когда он рассказывал ей о том, какой замечательной женщиной была Маргерит. Он пригласил в любое время заходить в церковь.

Жена Крейтона предложила ей поздний завтрак.

— Нет, не надо, — сказала Джулия. Она не могла есть. — Спасибо.

Она решила перейти сразу к делу.

— Вы помните вечер моего дебюта, Алексис?

— Я никогда не забуду его, дорогая, — мягко сказала Алексис и взяла Джулию за руку. — А почему ты спрашиваешь?

— Произошло ли тогда что-то необычное? Что-то, что могло бы вывести меня из равновесия?

Алексис Редмонд до сих пор говорила с легким южным акцентом, выдававшим ее происхождение из аристократических кругов Джорджии.

— Дорогая, это был великолепный вечер. Ты перед этим немножко волновалась, и потом зрители были слишком возбуждены, что было им на пользу... или тебе. Вот все, что я помню. Конечно, потом, когда мы все спали, погиб твой отец. Вплоть до этого момента вечер был очень успешным. — Она помолчала. — Думаешь, ты не выдержала, нервничая из-за зрителей? Конечно, ты дорого заплатила своей слепотой...

Разочарованная Джулия поблагодарила Алексис и направилась к своим двоюродным родственникам. Почему многие люди думают, что отсутствие физических травм должно было привести ее к смирению с недугом? Она продолжала спрашивать кузенов и кузин о вечере своего дебюта. Они вспоминали музыку и прием в Арбор-Нолле, но не могли добавить ничего нового. Некоторых этот вопрос смущал, вероятно, из-за того, что все происходило накануне смерти ее отца.

— Если я что-нибудь могу сделать, Джулия, прошу тебя, звони мне.

Это был ее кузен Мэтт. Она узнала его голос и вспомнила живого молодого человека аристократичной внешности, с ранней сединой на висках. Он был сыном Дэвида, юристом с Уолл-стрит и баллотировался в сенат США от Нью-Йорка. Мэтт пожал ей руку.

Она пробормотала слова благодарности.

Голос дяди Дэвида возник сбоку:

— Похоже, что место от Нью-Йорка уже у Мэтта в кармане, Джулия. У нас будет президент Крейтон и сенатор Мэтт. Неплохо для семьи, которая только что подалась в политику.

Он гордо захохотал. Конечно, эта семья уже давно оказывала влияние на политику штата и страны, но до сих пор делала это неофициально.

— Думаю, вас беспокоит нынешний сенатор, с которым Мэтту предстоит бороться. Он очень популярен... — сказала Джулия.

— И прекрасно сходит с дистанции, — засмеялся Дэвид. — Похоже, ему сделали предложение стать главным исполнительным директором большой фармацевтической компании в Сан-Диего. У него будет много-много привилегированных акций и контракт с огромным возмещением в случае отставки. Конечно, если он выиграет повторные выборы, такая сделка не состоится. Пытаясь решить эту дилемму, он так растерялся, что не смог провести убедительную выборную кампанию. Так что Мэтт выиграет без труда.

— Спасибо, папа. — Голос Мэтта завибрировал от удовольствия.

— Это все вы сделали. Дэвид? — спросила Джулия, хотя и знала ответ.

Семья всегда получала желаемое. Деньги — это еще не власть. Важным было то, чего они помогали добиться.

— Это все ваши связи?

Она услышала довольный ответ Дэвида:

— Недавно мы взяли на себя долг фармацевтической компании по очень выгодной для них процентной ставке. Администрация была рада выслушать мое предложение о новом исполнительном директоре, особенно с учетом компетентности сенатора.

Но Джулия знала — у Дэвида была еще масса вариантов, для того чтобы выманить сенатора подачкой, на случай если бы тот оказался «не компетентен» для фармацевтической должности. Ее всегда ошеломляло циничное использование Редмондами своей власти, но для семьи это было обычное дело.

К ним присоединился дядя Крейтон. В его голосе звучала доброта и забота.

— Ты, должно быть, устала, Джулия. Пошли в рабочий кабинет, там тихо. Нам нужно поговорить о будущем. Дэвид, хочешь с нами? Брайс уже ждет.

Он взял ее под руку и повел к дому.

В дверях Джулия остановилась. Она смогла ощутить знакомый прямоугольник света справа от себя, который подсказал ей, где она находится. Импульсивно она выпустила руку Крейтона:

— Я сама.

Подобно тому, как сталь притягивает магнит, ее влек большой «Стейнвей». Может быть, произойдет чудо...

Но нет. Мрак не рассеялся, а его покров стал болезненным. На мгновение она испугалась, что это навсегда. Подавив разочарование, она сосредоточилась на рояле. В семье больше никто не играл, но управляющий следил за тем, чтобы его регулярно настраивали.

Колено коснулось стула. Она села.

— Джулия, — спросил Крейтон. — Ты уверена, что можешь играть?

— Я ценю вашу заботу. Вы очень добры.

Она смогла уловить, как ее дяди в нерешительности уступили ее желанию. И тогда она поняла, что нужно играть. Прекрасный фрагмент. Он без слов расскажет им все о матери.

Пальцы вспорхнули над клавишами, и живое начало шопеновского ноктюрна си бемоль минор хлынуло в комнату. Тихая сила и мягкость засверкали в музыке. Вскоре она перешла к средней части с ее красочными хроматическими нотами, великолепным языком, выражающим жизнелюбие и обаятельность Маргерит. Она ясно увидела мать, ее высоко поднятый подбородок, искрящиеся глаза и естественность, с которой та создавала вокруг себя атмосферу непринужденности.

Играя, Джулия могла слышать, как люди, тихо переговариваясь, собирались в кабинете. В финале она увидела смерть. Смерть матери. Ноты взмывали ввысь от страсти, скорби, любви и неукротимости человеческого духа. Ноктюрн превращал трагедию одновременно в смерть и рождение, в инь и ян, в полноту человеческого опыта. В жизнь.

Как только руки вновь застыли на коленях, она ощутила снизошедший на нее покой.

В кабинете стояла тишина. И вновь она почувствовала тепло солнца.

— Это было прекрасно, Джулия, — сказал Крейтон. — Очень красиво.

— Да, великолепно, — добавил Брайс.

Она повернула голову и сразу поняла, что комната полна людьми. Потрясенная, она на мгновение закрыла глаза. Как? Потом она поняла, что все эти люди собрались, пока она играла.

Мысль, что она начала терять остроту восприятия и не слышала, как люди входили в комнату, испугала ее. Она больше не могла позволить себе роскоши полностью уходить в музыку. Ей нужно найти убийцу матери, а это означало, что придется использовать любое свое умение. Всегда и всюду.

Она изобразила на лице улыбку, когда семья поздравляла ее, благодарила за выступление экспромтом в этот особенный момент, когда все они собрались для скорби.

— Прекрасно. Джулия, — сказал ей Дэвид. — Но теперь возьми меня за руку. Давай сядем здесь. У нас есть что обсудить.

Когда они сели, Брайс закрыл дверь. Они спрашивали о последних днях Маргерит, о турне, о Лондоне. Она отвечала со спокойствием, которое удивляло ее саму. Даже Брайс, похоже, не понял, что ноктюрн был данью памяти Маргерит. Музыкальный язык Джулии их совершенно не тронул. С таким же успехом он мог быть греческим, сербским или марсианским.

Огорченная, она спросила их:

— Расскажите, что случилось в день моего дебюта.

— Что? — Она услышала удивление в голосе Крейтона.

— Я не уверен, что понял, — сказал Дэвид.

— Вы ведь все были здесь, не так ли? — настаивала она. — Я вышла на сцену в восемь часов. Программа закончилась в десять. Что случилось потом?

Крейтон прочистил горло. Своим судейским голосом он осторожно сказал:

— Конечно, дорогая. Ну, там были все эти люди, которые пришли за кулисы. Когда ты поприветствовала их, мы пошли к лимузинам, помнишь? Затем приехали сюда. Праздновали. Поздно поужинали. Шампанское. Никто не думал, что ты так талантлива...

— Только потому, что она никогда раньше не давала настоящего концерта, — поправил его Дэвид.

«Только потому, что никто из вас не удосужился раньше сходить на мои концерты», — подумала Джулия. Редмонды любили тех, кто побеждает по-крупному. Теперь они «любили» ее, хотя и не понимали того, что она делает, а поскольку они не видели пользы в музыке, им совсем не интересно было узнать ее ближе.

Крейтон добавил:

— Кажется, Дэниэл Остриан сделал тебе подарок. Он обычно делал подарки по таким поводам. Кольцо. Одно из колец его жены...

— С александритом, — согласился Дэвид. — Сейчас оно, наверно, стоит сто тысяч.

Крейтон продолжил:

— ...так что мы задержались. Конечно, утром мы узнали о двойной трагедии — твоей слепоте и гибели Джонатана в аварии.

Джулия кивнула. В горле першило от близких слез.

— Была ли в ту ночь ссора?

— Ссора? — Крейтон удивился, на мгновение задумался и заговорил медленно и осторожно: — Никакой ссоры не было. Все прекрасно провели время, насколько я помню. Оживленные разговоры. Как всегда, хорошая еда и выпивка.

Она почувствовала в своем старшем дяде что-то странное. Джулия давно научилась различать нюансы тональности речи говорящих, слышать паузу и тишину, обращать внимание на подбор слов. Иногда слова несли простые истины, иногда за их простотой пряталась неумышленная ложь. Сейчас ей особенно не хватало зрения, она могла бы увидеть на лице дяди что-то, что проявило бы истинный смысл его слов. Она вспомнила бабника-итальянца, чья двуличность могла бы ее обмануть, но тогда глаза помогли ей во всем разобраться.

Она услышала, как Дэвид барабанит пальцами по столу.

— Может быть, ты думаешь о смерти отца, Джулия. Помнишь, он отвез Дэниэла в Саутгемптон и один возвращался в Арбор-Нолл около четырех... или пяти часов утра, когда все это произошло. Ужас.

Дэниэл Остриан был отцом Джонатана Остриана и дедом Джулии.

Брайс быстро подтвердил:

— Да, так оно и было. Не зацикливайся на этом. У тебя и так было достаточно горя. Отбрось эти мысли.

— И тебе пока совершенно не нужно возвращаться в город, — продолжал Крейтон рассудительным тоном. — Я распорядился доставить твой «Стейнвей» сюда, чтобы ты могла заниматься на нем. Большой коттедж заняла секретная служба. Ты можешь поселиться в маленьком. Там мы и поставим тебе рояль. Или расположись в нескольких комнатах здесь, в большом доме. Можешь поселиться, где хочешь, — добавил он великодушно. — Отказов мы не принимаем.

По голосу она поняла, что он улыбается своей обаятельной улыбкой.

— Тебе ведь нужна забота. Не так ли Дэвид?

— Совершенно согласен, — подтвердил Дэвид.

— Тебе тут будет спокойно, Джулия. У тебя будет компания. И рядом люди, которые помогут тебе освоиться, — добавил Брайс.

Но никто не помог ей вспомнить, что же произошло в вечер ее дебюта, что могло вызвать ее слепоту и что могло бы восстановить ей зрение каким-то иным способом, если он существовал. Перед внутренним взором стояло лицо матери и ее искрящаяся радость. Потом она видела женщину с пистолетом, выстрел. Удар пули швырнул мать на сиденье. Жуткие фонтаны крови. Разрывающие сердце звуки удушья, когда она пыталась вдохнуть воздух, но вместо этого захлебывалась собственной кровью.

Ее мать умерла мучительной смертью, зная, что надежды нет. А Джулия не могла ей помочь, потому что ослепла. Теперь ей нужно было вернуть зрение, чтобы найти убийцу.

Она подумала о большой квартире на Парк-авеню и представила себе, как пустота будет эхом отзываться в ее комнатах. Сначала отец, потом мать. Оба погибли. Ни братьев, ни сестер, ни мужа, ни детей — она была совершенно одна, если не считать Редмондов. И Ориона Граполиса. Орион был психологом и жил в том же доме, что и она. Когда бы она или мать ни оказывались в городе, Граполис с женой заходили, чтобы выпить и неспешно побеседовать. Он ей очень нравился. Свой терапевтический метод он называл естественным гипнозом. Она решила проконсультироваться с ним по поводу конверсивного нарушения. Вначале у нее был хороший психиатр, а потом она потеряла веру во всяких докторов. Но теперь?..

Может быть, ей все же следует теперь с ним поговорить. Чем больше она думала об этом, тем привлекательнее казалась эта мысль. Орион всегда намекал, что мог бы помочь ей. Это было серьезной причиной для возвращения в квартиру.

Она в любом случае не собиралась оставаться в Арбор-Нолле. С тех пор как умер отец и пришла слепота, она никогда не чувствовала себя здесь в своей тарелке. Она и не хотела, и не могла сказать дядьям, что видела убийцу матери и что теперь главной ее целью будет восстановление зрения и справедливости.

Вместо этого она вежливо объясняла:

— Мне нужно побывать в квартире. Мне нужно научиться заботиться о себе самой. Кроме того, я изменила ваше распоряжение, Крейтон. «Стейнвей» доставят к нам... ко мне.

У богатства есть свои преимущества. Для исполнения желаний достаточно распорядиться. На секунду она ощутила глубокое удовлетворение.

Комната как бы откликнулась удивленной тишиной.

— Ты отменила мое распоряжение? — спокойно спросил Крейтон, но он с трудом сдерживал удивление и злость. — Как интересно. Это неблагоразумно, Джулия. Ты действительно должна позволить нам решать. Я уже связался с юристом по имущественным делам и попросил его поднять завещание. Он передаст его в суд по наследственным делам, так что ты сможешь получить все свое наследство. Ты могла этого не знать, но ты должна получить все. Все деньги Острианов. Каждый цент. Плюс долю Маргерит, конечно...

— И это будет немалая сумма, хотя она была бы намного большей, если бы Дэн не ушел так рано, — перебил Дэвид, едва сдерживая досаду по поводу финансовой безответственности Дэниэла Остриана. — Более пятисот миллионов долларов, если я правильно помню. И это, конечно, после того, как налоговая служба отрежет свой кусок...

Джулия ответила:

— Спасибо. Я признательна за все, что вы хотите сделать для меня. Но я беру жизнь в свои руки. Я пробуду здесь еще несколько часов. Но сегодня же уеду. Конечно же, я вернусь, чтобы принять участие в поминках и похоронах. Я просила Скотланд-Ярд позвонить мне, а не вам, когда они передадут маму службе доставки. — Она сделала паузу. — Я смогу разобраться с улицами вокруг дома, а в сложных случаях буду брать такси. Есть всякие способы. Я все их изучу, и все будет в порядке. Мне понадобится менеджер. И в конце концов я вернусь к гастролям.

У нее никогда не было другого менеджера, кроме матери.

— Хорошо, Джулия, — пробормотал Брайс. Он прекрасно понимал ее потребность в работе.

Крейтон был ошеломлен неожиданным проявлением независимости.

— Конечно, плохо, что мы потеряли Маргерит. Подумай о нас.

Он придвинул свое кресло поближе, чтобы разглядеть ее. Он не обращал внимания на черты лица, тонкий нос и привлекательные губы. Он пытался уловить, что происходит у нее в голове.

— Подумай, каково нам. Мы хотим знать, что у тебя все нормально. Если ты останешься здесь, мы будем уверены, что с тобой ничего не случится. — Он смягчил тон. — Ты не должна быть эгоистичной по отношению к нам, Джулия. Теперь, когда Маргерит нет, мы должны взять все на себя.

— Советую вновь передать мне контроль над доверительным фондом Маргерит, — добавил Дэвид. — Одной головной болью для тебя будет меньше. Маргерит все равно ничего с ним не предпринимала. Конечно, я распоряжусь и твоим наследством.

— Я подумаю, — тихо сказала Джулия. Что-то сдавило ей грудь. Приступ застарелой клаустрофобии овладел ею, как будто она была какой-то нематериальной функцией в уравнении Редмонда. Она твердо намерена сама управлять своим наследством и доверительными фондами, но эту бомбу она взорвет позже.

Крейтон все еще смотрел на Джулию. До сегодняшнего дня в те считанные разы, что он обращал на нее внимание, она казалась воплощением милой, волнующей невинности. Теперь это в прошлом. Перед ним была твердая решимость. Как всегда, она сидела очень прямо. Но на лице не было обычных темных очков, и ее голубые глаза ярко сверкали. Тонкие руки на коленях были готовы сжаться в кулаки бойца. Он неожиданно понял, что она может принести столько же неприятностей, сколько принесла ее мать. Может быть, даже больше.

— Дедушка Редмонд достаточно здоров, чтобы прийти на похороны? — спросила Джулия.

— Боюсь что нет, — ответил Крейтон. — Наоборот, ему стало хуже. Он, вероятно, узнал о смерти твоей матери, и это сильно потрясло его.

Она нахмурилась:

— Мама думала, что это он мог прислать ей пакет. Но он был в ее сумке и достался убийце вместе со всем остальным.

От удивления у Крейтона перехватило дыхание. Он спокойно задал ей вопрос так, как обычно юрист спрашивает клиента:

— Похоже, ты не вполне уверена, что пакет был от деда?

— Мама думала, что это возможно. Она говорила, что он пришел из Армонка и был надписан корявым почерком. Но на нем не было обратного адреса и имени. Ее порадовало, что он достаточно хорошо себя чувствовал, чтобы писать.

Крейтон успокоился. Он уже знал, каким должен быть ответ, но все-таки спросил:

— Она так и не распечатала его?

— Нет. — Джулия прикусила губу. — У нее не было такой возможности.

А это означало, что Джулия ничего не знала. Но Крейтон продолжал пристально изучать ее. Она изменилась. Сейчас более чем когда-либо, он хотел, чтобы она осталась здесь. Он сказал почти сердечным тоном:

— Джулия, останься с нами хотя бы до похорон. Это всего лишь несколько дней. Я позвоню твоему старому психиатру. Он помогал тебе раньше и, я уверен, поможет сейчас. После того как ты встретишься с ним, мы вновь подумаем, что тебе следует делать дальше.

Но ее голос был тверд:

— Я еду домой, Крейтон.

Это был не ответ, а утверждение.

— Джулия... — начал он.

— Нет. Я ценю ваше гостеприимство, но нет. Я уезжаю во второй половине дня.

Ее лицо выражало твердость, решение было словно отлито из бетона.

Он буквально онемел от шока. Сейчас не было времени накачивать ее наркотиками и заставлять делать то, что ему нужно, как это было с отцом. Она разительно изменилась, а это означало, что ему нужно немедленно менять решение. Она видела лицо убийцы, и если когда-нибудь зрение вернется к ней...

Он был в ярости, но не показывал этого. Он шел к победе на выборах, и ему было совершенно некогда возиться с избалованной молодой женщиной, в которой упрямства было больше, чем здравого смысла. Он стал искать решение в своем энциклопедически образованном мозгу. Должен был быть какой-то способ гарантировать то, что она не выйдет из-под контроля и не вмешается в его планы. Внезапно он заметил, что Дэвид и Брайс повернулись к нему, словно почувствовали, что есть еще какая-то проблема, кроме упрямства племянницы, которая подвергнет себя опасности, если вернется домой.

Он пожал плечами и обратил взор на них. Они улыбнулись и закивали.

Что же он может сделать?

И тут пришло решение. Оно было смелым и рискованным, но, глядя на племянницу, он понимал, что не имеет выбора.

— Очень хорошо. — Его голос звучал дружелюбно и заботливо. — Если тебе так важно отправиться домой, мы поможем. Я вызову тебе шофера и лимузин, и мы дадим тебе персональную помощницу, которая сможет оставаться при тебе и выполнять твои поручения, помогать с делами и одеждой. Ты позвонишь в соответствующую службу в поселке, Брайс?

— С радостью.

Крейтон подытожил:

— Хорошо. Шофер и помощница станут твоей временной командой, Джулия. Затем, когда ты сможешь управляться сама, отправишь их обратно.

Джулия задумалась. Она вспомнила о своей одежде, которую так и не удосужилась снабдить пометками с помощью алфавита Брайля. Она помнила многие из предметов одежды по цвету, модели и стилю. Но все-таки она могла надеть несочетающиеся платье и туфли. И кухня. Там тоже ничего не помечено. Она не сможет отличить банку с фасолью от банки с супом. Ей нужен был целый штат, чтобы управляться по дому, — повар, две служанки и шофер, который по совместительству еще и слуга, но все они остались в Саутгемптоне помогать персоналу готовить загородный дом к зиме.

Она ответила:

— Спасибо, Крейтон. Я отошлю шофера с машиной обратно, как только доберусь до квартиры, но помощница была бы кстати. Я задержу ее несколько дней, а там посмотрю, как она вписывается в мои планы.

14

ДНЕВНИК СВИДЕТЕЛЯ

Я помню, когда они убили Мааса. Его кровь казалась ненастоящей, похожей на красную краску, разбрызганную по белой стене. Его руки тряслись, когда он держал их на животе, пытаясь натянуть пальто, чтобы скрыть пулевые ранения и кровь, словно этим он мог доказать нереальность всего происходящего.

Раны в живот чрезвычайно мучительны. Он страдал. Но их это не волновало. Ими полностью владела алчность.

* * *

12.06. СУББОТА

ОЙСТЕР-БЭЙ, ШТАТ НЬЮ-ЙОРК

Как истинный кандидат в президенты, Крейтон Редмонд занял свое место за высокими коваными воротами Арбор-Нолла против целой стены современного коммуникационного оборудования. На уровне его сердца высился лес микрофонов. Жужжали записывающие устройства. Затворы защелкали без передышки, пока он произносил трогательную речь о превосходных качествах своей покойной сестры Маргерит Остриан и о трагичности ее жестокой смерти. В уголках его глаз блестели слезы, а голос прерывался.

Камеры запечатлели все это. Репортеры, проявляя уважение, не кричали громко, спрашивали о похоронах, о результатах опросов и о сроках возвращения в предвыборную кампанию, поскольку до выборов оставалось всего три дня. Они хотели, чтобы Джулия тоже сказала несколько слов, но она уже предупредила Крейтона, что будет только стоять рядом с ним и больше ничего. Пока никаких интервью. Так что он отводил от нее вопросы, как это и должен делать защитник и президент.

Затем он прошел через боковые ворота и направился к особняку, который не был виден с дороги. С ним были Джулия, Дэвид, Брайс и еще десятка полтора членов семьи. За ними шли сотрудники предвыборного штаба, сгрудившись вместе и на ходу анализируя ситуацию. Он слышал, как они говорили, что он провел потрясающую работу и, должно быть, прибавил себе сторонников среди избирателей. Они возвращались к делам, обсуждая и планируя то, как извлечь максимум пользы из убийства во время своей завтрашней последней предвыборной поездки по Калифорнии.

На другой стороне склона никем не замеченный Винс благоразумно дожидался их. Одетый в повседневные широкие брюки и плотной ткани рубашку от Пендлтона, он курил сигарету «Кэмел-лайт». Крейтон отошел от общей группы, чтобы присоединиться к нему, и Винс вдавил сигарету носком ботинка в пожухлую траву. Они направились мимо главного здания на север к скалам, нависающим над заливом, где могли поговорить без опасности быть подслушанными. Два агента секретной службы пересекли их путь, совершая свой обход.

Как только агенты скрылись из поля зрения, Крейтон выругался:

— Черт подери! Ты видел, как Джулия изменилась? Это мне не нравится!

Винс кивнул.

— Я подумал, что она потеряла голову. Испугалась пресс-конференции.

— Я тоже так подумал.

Размышляя над тем, что бы это значило, Винс и Крейтон продолжали идти рядом, пока не оказались на берегу залива Остер-бэй. Огромный сине-зеленый простор шумел, пытаясь успокоиться после сильного шторма, продолжавшегося несколько последних дней. Винсу нравился холодный, влажный воздух, нравился леденящий холод, бодрящий кожу, и особенно опасность, которую обещает наступающая зима, потому что отчасти считал себя выше природы Божьей, какой бы она ни была. Эта идея настолько глубоко и прочно засела в нем, что представляла собой силу, с которой другие люди должны были считаться и которой он был обязан большой долей своего успеха.

Отец с сыном повернули налево, вдоль утеса. Они анализировали каждую деталь своего плана по осуществлению «чуда» победы над Дугласом Пауэрсом. Все шло как по маслу. Но теперь у них возникла проблема в лице Джулии. Ранее Крейтон говорил Винсу о том, какие действия нужно предпринять, раз уж она не хочет оставаться в Арбор-Нолле. Винс сделал нужные распоряжения. Теперь он ставил отца в известность, а тот удовлетворенно кивал.

Наконец, Винс сказал то, что оба уже знали:

— Нам нужно отойти в сторону.

— Ты думаешь, Стерн уже здесь?

Винс посмотрел на свой «Ролекс».

— Она может быть здесь в любое время.

Он нарочно сказал Майе Стерн прийти в этот час, поскольку пресса еще будет усердно расцвечивать подробностями свои новости, а секретная служба будет утомлена пресс-конференцией и лавиной знаков сочувствия и цветов, прибывающих в Арбор-Нолл. Они устроят Стерн не более чем обычную проверку, но у нее прекрасные фальшивые документы.

Крейтон не скрывал раздражения.

— Нужно ли мне с ней встречаться?

Майя Стерн, киллер, даже его заставляла нервничать. Каким бы коротким ни был поводок, ее методичная жестокость ужасала. Она может взорваться по любому поводу. Много лет назад он непреднамеренно оказал ей огромную услугу. Смертный приговор ее брату за вооруженное ограбление и убийство попал в Верховный суд на предмет решения вопроса, должен ли был судья, участвовавший в рассмотрении дела, отвергать какое-то сомнительное свидетельство, которое вроде бы доказывало отсутствие ее брата на месте преступления. Мнения судей высокого суда разделились, и они горячо спорили по этому поводу. У Крейтона оказался решающий голос, и вердикт был возвращен в суд первой инстанции. Брата судили вновь и признали невиновным.

Майя Стерн вскоре пришла к нему, чтобы поблагодарить. Она сказала, что бесконечно признательна за его смелость. Затем сообщила, что работает на ЦРУ киллером, и предложила свои частные услуги, если они ему понадобятся. Он всегда может полагаться на ее верность. Крейтон по достоинству оценил ее таланты. С тех пор любые его задания она выполняла без лишних вопросов.

— Думаю, это было бы благоразумно, — хладнокровно сказал Винс.

— Она могла бы отдать пакет тебе. Почему она хочет видеть меня?

— Ты знаешь, как она к тебе относится. Это почти любовь, папа, и мне кажется, что ты все время растешь в ее глазах. Ты привел ее в трепет, когда сказал, что у тебя есть способы повлиять на расследование в Лондоне.

Крейтон бросил на него взгляд искоса, его ястребиный профиль выглядел еще более хищным, чем обычно.

— Иметь с ней дело — это все равно что носить заряженный автоматический пистолет со сломанным предохранителем.

— Но она и есть твой автоматический пистолет. Ты можешь направлять ее в цель. Она боготворит тебя.

На лице Крейтона появилась гримаса.

— По-моему, единственный человек, до которого ей есть дело, — это ее сбрендивший брат.

Винс кивнул:

— Тем не менее, она здесь. Я дам ей новое задание.

Крейтон вздохнул:

— Давай покончим с этим.

Ему была нужна Стерн. Особенно сейчас.

* * *

После того как пал «железный занавес» и американское общественное мнение стало требовать сокращений расходов в области обороны и разведки, Компания откликнулась и начала медленный процесс перемен. Ушли в прошлое авантюрные времена 1980-х годов, когда директор ЦРУ Билл Кейси мог придумывать войны и завоевывать одобрение для своих «побед» в Никарагуа и Гренаде. Компанию возглавило новое руководство, и многие из старых методов были выметены за двери Лэнгли. То же самое произошло со старыми шпионами и руководителями групп. Некоторые ушли сами. Они предвидели будущее и знали, что Компания никогда не станет прежней.

Майя Стерн тоже поняла это. В свои тридцать пять лет она славилась умением «подчищать». Она была с Компанией в течение большей части периода перемен. С помощью пластической хирургии, стероидов и тренировки она стала выглядеть на пятнадцать лет моложе. Но Компанию это уже не интересовало. Программа убийств, в которой она работала, официально закончилась в 1970-х годах, но затем тайно продолжалась все 1980-е. В начале 1990-х она навсегда стала достоянием прошлого... во всяком случае, так говорил ее босс.

Майя знала, что это ложь, но ее отправили в обычную местную разведку. Работа, с которой она неплохо справлялась, оставляла ее равнодушной и раздражала. Сначала она не могла понять, почему ей так недоставало «мокрых дел», но со временем решила, что они являются такой же неотъемлемой частью ее личности, как и цепочка ДНК. Обладая отличной подготовкой для работы на грани смертельного риска, она тихо уволилась четыре года назад, не проявляя никаких признаков недовольства.

Во время работы с Компанией она тайно выполняла отдельные частные поручения Крейтона, а через него и поручения всей семьи. Теперь она предложила свои услуги на постоянной основе. Крейтон стал выплачивать ей определенные суммы. Это был лучший способ держать ее под контролем. Она никогда даже не намекала, что может использовать полученную информацию для шантажа. Но Крейтон был осторожным человеком и не рисковал без необходимости. Поэтому он платил ей, а она чувствовала, что ей доверяют, хотя и не афишируя этого, все члены его предвыборной команды.

Сегодня она прибыла в Арбор-Нолл за рулем фургона, набитого цветами для семьи Редмондов. Венки и букеты были от несуществующих людей. В бейсболке, низко надвинутой на лицо, и в толстом рабочем комбинезоне она вышла из фургона у служебной будки. Секретная служба обыскала фургон. Они обследовали все. С помощью ручного сканирующего устройства проверили и запечатанный почтовый пакет, лежавший на пассажирском сиденье. Они даже открыли ее сэндвич с говядиной, который был завернут в бумагу и лежал на пакете. И только потом ей разрешили ехать дальше.

Она проследовала по извилистой дороге, выложенной кирпичом, которая вела к задней части особняка. Майя Стерн бывала здесь несколько раз и знала, где что расположено. Ее сердце забилось быстрее, как только она увидела Крейтона Редмонда, идущего к ней по тропинке между маленьким гостевым коттеджем и главным домом. Он был строен и элегантен в темном костюме — настоящее воплощение власти и уверенности. Человек, которого нельзя не уважать. Его пиджак был расстегнут. Сын шел рядом, одетый в широкие брюки, простую рубашку и ботинки. Он работал в Компании и был гораздо менее важным человеком.

И хотя губы у нее неожиданно пересохли, она никак не хотела облизывать их. Некоторые вещи никогда не прощаются, а иные никогда не вознаграждаются. В ее глазах Крейтон Редмонд был настолько близок к Богу, насколько это могла бы позволить отсутствующая для нее религия.

Она выпрыгнула из фургона, открыла заднюю дверь и стала выставлять цветы на дорогу. Когда Крейтон приблизился, она вернулась в фургон и стала готовить два других букета цветов. Наконец он оказался рядом с ней. Вдруг неизвестно откуда возник один из неотступных агентов секретной службы, но Крейтон жестом вернул его обратно.

— Еще цветы? — весело спросил он.

Он находился так близко, что Майя могла различить, насколько гладко он выбрит.

— Да, сэр.

Она старалась говорить сиплым мужским голосом.

— Сочувствую вашему семейному горю.

Это было сказано на тот случай, если уходящий агент еще мог что-нибудь услышать.

Из фургона она извлекла еще один букет и выставила его напоказ. Под прикрытием выставленных цветов и собственного тела она извлекла пакет, отнятый у Маргерит Остриан. Теперь он был в толстом белом конверте, адресованном в Кантон, штат Огайо. Когда сотрудники секретной службы проверяли его сканирующим устройством, все, что они смогли увидеть внутри, — это пачка сложенной бумаги.

С радостной улыбкой Крейтон оглядел пустой внутренний двор, окруженный низкими кирпичными стенами и темно-зелеными кустами можжевельника. Семья и предвыборный штаб находились в доме, обедали, занимая тем самым домашнюю прислугу. Секретная служба больше следила за опасными зонами, чем за ним.

Он наклонился, якобы наслаждаясь цветами, его пиджак распахнулся, и он сунул туда пакет.

— Очень хорошо, — громко сказал он, застегивая пиджак, и понизил голос: — Убив Маргерит, ты создала нам большую проблему.

Она повторила то, что уже говорила ему раньше:

— Она видела мое лицо. Она бы потом узнала меня.

— Мы могли бы отослать тебя куда угодно, обеспечить любую защиту. Ты могла бы оставить работу.

— Мне нужно работать. Ничто не может заменить ее.

В глазах Стерн читался чистый взгляд не обремененного угрызениями совести человека. Она шла по жизни, не ощущая вины, и для нее чужое несчастье было лишь некой абстракцией. Ее действия диктовались желаниями, и главной эмоцией, которую она испытывала при виде боли, было торжество. Жестокая смерть Маргерит Остриан все еще мерцала у нее перед глазами, почти доводя до оргазма.

Крейтон понимал ее пренебрежение к чужим страданиям. Ее физиологическая потребность в работе неплохо использовалась кланом Редмондов. Всего несколько дней назад она выполнила весьма деликатную работу, добыв и изменив полицейские протоколы в Монако. Она изучила полицейского инспектора, поняла его сексуальные слабости и, изменив внешность, исполнила его фантазии. За три недели она получила то, что им было нужно, и оставила инспектора в безвыходном положении. Выдать ее означало выдать себя, погубить свою профессиональную репутацию и потерять работу. Если он промолчит, он сохранит все, включая свободу рыскать по барам в поисках сексуальной добычи.

— У меня есть для тебя еще одно поручение. Возвращайся сюда в два сорок пять, — сказал Крейтон.

Теперь настала очередь Винса:

— Я отдал распоряжения...

Он ознакомил ее со смелым планом, осуществить который могла только Стерн с ее опытом перевоплощений и переодеваний.

Под козырьком бейсболки ее глаза заблестели.

— Где я получу документы?

Пока Винс отвечал, Крейтон рассматривал ее, ему не терпелось узнать, почему же она так настаивала на личной встрече с ним. Несмотря на то что она была ему нужна и на ее очевидное почтение к нему, Майя Стерн вызывала у него тревогу. И эта тревога раздражала.

Как только Винс закончил, он спросил:

— Еще что-нибудь?

Настал ее момент. Она наклонила голову. Неожиданно ей стало неловко.

— Я просто хотела поздравить вас. — Она быстро провела пальцами по лбу, смахивая пот: — Я зарегистрировалась в качестве избирателя, когда съезд партии избрал вас кандидатом. Я буду голосовать за вас во вторник.

Майя подняла взгляд, и Крейтон увидел почти собачью преданность в ее черных глазах. Темные, овальные, очень большие, они излучали простодушную наивность. Он не платил ей за голосование. Он даже не просил ее голоса. Он и не беспокоился об этом, поскольку догадывался, что регистрация и голосование — вещи совершенно чуждые для нее. Но каким-то образом исключительная важность его выдвижения в президенты преодолела ее эгоизм. Она думала над тем, что можно сделать, чтобы выразить свою преданность, и в конце концов остановилась на этом предложении.

— Благодарю тебя. — Его голос был искренен, а слова осторожно вежливы.

Затем он сказал то, что, как он знал, ей хотелось услышать:

— Это поможет мне. Я очень тронут твоим выбором.

Она улыбнулась и повернулась, чтобы уйти. Обмен был справедливым. Она знала, что он понял и одобрил ее решение, и быстро скрылась в фургоне, чтобы вернуться к своим обязанностям. Крейтону показалось, что шлейф кромешного мрака следовал за ней.

* * *

В течение нескольких следующих часов разговоры и смех наполняли убранную цветами гостиную, и Джулия улыбалась этому проявлению духа товарищества. У Крейтона было пять детей в возрасте от двенадцати до тридцати семи лет, у Дэвида — трое, которым было за двадцать и за тридцать, и у Брайса — четверо, двое из которых перешли рубеж двадцати лет, а другие, не достигшие совершеннолетия, жили с его бывшей женой. На данный момент в семье было уже двадцать два правнука Лайла Редмонда, и все они присутствовали здесь.

Джулия взяла сэндвич, она понимала, что нужно поесть. С сэндвичами ей было гораздо легче, чем с пищей, которую кто-то другой должен был резать на кусочки, пригодные для еды. Аромат лилий поразил ее, когда она встала из-за стола. Куда бы она ни пошла, ее преследовал запах траурных букетов.

Она болтала с кузенами и кузинами о свадьбах, дождях и младенцах. Они говорили о своих карьерах, домах, которые они собираются покупать, о семейном поместье в Палм-Бич, о ранчо Редмондов в Монтане, о путешествиях в Австрию на горнолыжные курорты, на Антильские острова, в Париж и на Майорку. Они обсуждали достоинства покупаемых ими произведений искусства, но чаще всего ими двигала отнюдь не страсть к красоте, а желание лучше вложить деньги. Иногда они упоминали старого Лайла Редмонда, у которого сейчас с головой еще хуже, чем раньше.

Наконец, в три тридцать семья вышла во внутренний двор, где ожидал лимузин. Шофер стоял у задней двери. Недолговечное дневное тепло уже покинуло землю, и солнце низко висело на западе. Наступали короткие зимние дни.

Джулия была одета в длинное кашемировое пальто. Она слышала, как кто-то грузил чемоданы в багажник. На мгновение у нее возник вопрос о том, какого цвета ее пальто. Тут же она вспомнила, как они с матерью покупали его в магазине «Сакс» на Пятой авеню на седьмом этаже. Вспомнились запахи и шорох новых тканей. Как мать смеялась и пила ледяной чай «Снэпл» с Барри Розенбергом, пока она примеряла разные пальто. Смех звенел в воздухе.

Внезапно ее охватила печаль утраты. Яркими вспышками в голове мелькнули лицо умирающей матери... звук шагов убийцы, удаляющихся в ночи... отвратительный запах горячей крови. Чувство вины за свою слепоту вновь пронзило ее.

Она заставила себя вернуться в настоящее и дать Крейтону проводить себя к лимузину. Когда они остановились, дядя сказал:

— Это Норма Кинсли, Джулия. Брайс позвонил в поселок, и тамошняя служба прислала ее. Она будет твоей новой помощницей. Она будет готовить еду и писать письма, а также помогать тебе подбирать одежду. Думаю, ты будешь ею довольна. Ее чемодан в багажнике. Она будет оставаться с тобой столько, сколько пожелаешь.

Джулия уловила запах духов.

— Здравствуйте, Норма. Что это у вас за духи? Очень приятные.

— Это «Мажи-нуар». — У женщины был низкий, приятный голос. — Я рада быть вашей помощницей, мисс Остриан.

Джулия постаралась запомнить название духов.

— Пожалуйста, называйте меня Джулией.

— Спасибо. Вы готовы ехать, Джулия?

Норма взяла Джулию за руку.

Джулия улыбнулась.

— Я только слепая. Вам не придется много помогать мне. Вот, давайте я вам покажу. — Она нащупала рукав верхней одежды женщины и взяла ее за руку чуть выше локтя. Она была поражена, почувствовав сильный, твердый бицепс. Норма явно добросовестно работала. — Идите вперед, а я пойду за вами. Когда дойдете до двери машины, положите мою руку на ее верхний край. Так я быстро найду вход и оценю его размеры и расположение сиденья. И тогда я смогу сесть сама.

— Я поняла. — Норма подвела ее к лимузину и аккуратно положила руку Джулии сверху на открытую дверь.

Пребывая в унылом мраке слепоты, Джулия забралась на заднее сиденье.

— Сядете со мной? — Женщина, с ее сильными мускулами, перекатывающимися под кожей, напомнила ей кошку. — Нам предстоит провести вместе много времени, так что нужно получше узнать друг друга. Вы занимались спортом?

— Да, и самыми разными видами.

Джулии нужно было решить, сможет ли она жить с этой чужой женщиной. Она слышала, как та обошла вокруг автомобиля и села с другой стороны. Шофер завел двигатель, и, когда все семейство спешило в теплый особняк, большой лимузин уже урчал мотором, съезжая вниз по склону холма.

Джулия вдохнула запах духов женщины. Он был привлекателен.

— Расскажите мне, как вы выглядите, чтобы я могла представить вас.

— Даже не знаю как...

Джулия улыбнулась. Некоторым людям трудно описывать себя.

— Я вам помогу. Я знаю, что вы немного выше меня. Примерно метр семьдесят пять, судя по тому, как мы стояли перед машиной рядом друг с другом. Вы атлетично сложены и стройны, а также, вероятно, привлекательны. Простые женщины редко пользуются столь экзотическими духами. У вас лицо круглое, овальное или в виде сердца? Какого цвета ваши глаза и волосы?

Майя Стерн тихо смеялась. Она посмотрела на шофера и обратила внимание на поднятую прозрачную перегородку, отделяющую переднюю часть машины от задней. Он не смог бы услышать, как она описывает вымышленную «Норму» так, чтобы она ни капли не напоминала бы ее саму.

— Вы правы насчет моего роста. Я светлая шатенка, и у меня голубые глаза. Лицо у меня круглое. Я была танцовщицей и занималась семиборьем. Я до сих пор не могу жить без упражнений. Лак на ногтях ярко-красный. Этого достаточно?

Джулии понравилось упоминание о лаке для ногтей. Это выдает хороший вкус.

— Расскажите мне, чем вы еще занимались.

Пока она говорила, Майя Стерн смотрела на шофера. Если он даже и слышал ее ложь о цвете волос, форме лица и о том, что у нее вообще был какой-то лак на ногтях, то не подал виду. Она не могла сказать Джулии, как выглядит на самом деле, потому что Джулия могла бы по описанию опознать ее как убийцу своей матери. Пока лимузин накручивал километры по Лонг-Айленду, она придумала себе историю, чтобы скрасить новое поручение. Это было нетрудно — у нее было больше фальшивых легенд в профессиональной жизни, чем ролей у хорошего актера, и каждую из них она проживала в полной мере, потому что любая недоработка могла повлечь за собой смерть.

Когда лимузин выехал из тоннеля, соединявшего Куинс с центром города, и въехал в город, Майя Стерн улыбнулась. Она была довольна тем, что все идет по плану, и запустила пальцы в свои короткие черные волосы. Она разглядывала незрячую женщину, думая о данных ей приказах и испытывая сожаление. Ей еще не приходилось убивать слепого человека. Прикидывала возможные отличия. Джулия Остриан будет жить до тех пор, пока к ней не вернется зрение.

15

10.00. СУББОТА

ЛЭНГЛИ (ШТАТ ВИРДЖИНИЯ)

Сэм Килайн пребывал в расстроенных чувствах. Янтарная комната не давала ему покоя. Они с Пинком тренировались в подвальном гимнастическом зале старого крыла штаб-квартиры Компании. Одетые в белые кимоно с черными поясами, они раз за разом повторяли основные приемы карате — кулачные удары, нападение, удары ногами и блокировку.

Сэм пытался сдержать возбуждение и разочарование по поводу Янтарной комнаты. Воображение рисовало ему врагов, подбирающихся сразу с восьми сторон, и он наносил разящие удары ногами, прыгал и, прекрасно сохраняя равновесие, наотмашь наносил жестокие удары кулаками своему невидимому противнику.

Сэм представлял, как его враг получает сильный удар, падает, корчится и молит о пощаде...

— Сэм! Кого ты пытаешься убить?

Покончив с ритуальными упражнениями ката, Пинк отвесил формальный поклон в пустоту.

Они были одни. Если бы дело происходило в будний день, им пришлось бы отвоевывать себе место у толпы занимающихся таэквондо во время обеденного перерыва. В заключение Сэм сделал прямую стойку, снова отвесил поклон, и тут в трубах, проходивших под потолком подвала, раздалось бульканье и лязганье.

Прислушавшись, Сэм проворчал:

— Что-то подобное происходит в желудке при грыже пищеводного отверстия диафрагмы.

В трубах еще раз что-то прогрохотало, и вниз посыпались хлопья бежевой краски.

Пинк посмотрел на друга, который никогда не отличался уравновешенностью и покладистостью. Похоже, только разведывательная работа могла быть предметом его постоянного интереса — и, конечно, множество женщин. Дайте Сэму большую пачку отчетов для анализа и синтеза, и он будет на седьмом небе, но не сегодня. То, что Сэм бросил какую-то очередную подружку, чтобы приехать к Пинку пить пиво прошлым вечером, возродил свой давний роман с Янтарной комнатой, а затем согласился провести тренировку в это утро, говорило Пинку, что в чудной голове Сэма Килайна происходит что-то значительное.

Сэм был молчун, да и Пинк мало от него отличался.

— Что, и в это утро не повезло? — спросил Пинк, когда они направлялись в душевую.

— Nada[22]. Все мои находки сводятся к тому, что посол Дэниэл Остриан умер в старости от сердечного приступа, а его единственный сын Джонатан Остриан погиб в автомобильной катастрофе. Нет людей, нет и сведений. Я проверял их альма-матер и все университеты в Нью-Йорке и Вашингтоне. Это заняло уйму времени, но нигде нет никаких бумаг.

— Как насчет их вдов? И детей?

— Вдова Дэниэла умерла давным-давно, а вдова Джонатана находится где-то в концертном турне со своей дочерью, пианисткой. С единственным ребенком, Джулией Остриан. Когда-нибудь слышал о ней?

Они разделись и встали под душ.

Пинку не пришлось долго думать.

— Не-а. Концертирующие пианистки — это не мой профиль. Вся эта старомодная классика. У меня уши от нее вянут. Исключено.

После тренировки рыжие волосы Сэма прилипли ко лбу, а кожа блестела от пота. Он молчал, и по всему было видно, что крепко задумался. Или старался избежать следующего вопроса Пинка.

— Ты ее знаешь, не так ли? Эту Джулию Остриан... — сказал Пинк.

— Пару раз слышал, как она играет, — признался Сэм, у которого были все ее записи на компакт-дисках. — Высокий класс. Одна из самых лучших. В ее игре такая мощь и целостность. Трудно поверить, что она приходится внучкой королю недвижимости. Скорее можно было бы ожидать, что она займется бизнесом или предпочтет просто оставаться в обществе богатеев.

— Ты хорошо знаешь эту женщину?

— Совсем немного. Но ее игра в самом деле берет за живое.

Пока они принимали душ и одевались, Сэм думал, почему пакет из Армонка отправили ему. Похоже, ему придется бросить все это. Поднимаясь по лестнице в свой кабинет, Сэм решил поработать над отчетами и слегка прибрать на столе. Это могло бы успокоить совесть. Но сердце не лежало к подобному времяпрепровождению.

Он посмотрел на своего друга-великана:

— Пообедаем?

— Отличная идея. — Пинк похлопал себя по твердому, плоскому животу. — Я умираю от голода.

* * *

МАКЛИН (ШТАТ ВИРДЖИНИЯ)

Сэм и Пинк остановили свой выбор на итальянском ресторанчике в близлежащем Маклине. Они сели у бара и заказали пиво и пиццу с поджаренными дольками помидоров и анчоусами. Воздух пропах пивом, орешками и субботней послеполуденной леностью. По телевизору шел бесконечный цикл последних новостей Си-эн-эн, и посетители просто выжидали, когда можно будет переключиться на очередной футбольный матч университетских команд.

— Думаешь, мы когда-нибудь выйдем на пенсию? — Пинк взял пригоршню соленых орешков.

— По-моему, мы еще слишком молоды, чтобы говорить о пенсии, не так ли? — Сэм знал, что Пинк обеспокоен ситуацией. Он провалил операцию в Брюсселе, и Лэнгли отозвал его домой в неопределенный «отпуск». Но Пинк был прирожденный полевой агент и не хотел заниматься ничем иным.

— Может быть. Но некий брокер связался со мной и хочет, чтобы я обратился в инвестиционные фонды за облигациями и ценными бумагами. Он все говорил мне, что я плохо выгляжу. — Широкое лицо Пинка резко помрачнело. — Боже, если бы он был доктором, я подумал бы, что он готовит меня к фатальному диагнозу. Вроде того, что через пару месяцев я умру. И моя бедная сестра и племянницы не получат ни гроша, потому что я транжира и за всю жизнь не заработал больше одного и двух десятых процента на все, что умудрился сберечь, причем эти проценты не растут год от года.

Пинк любил семью своей сестры и всегда чувствовал некоторую вину за то, что редко с ними виделся. Сэм сдержал улыбку.

— Думаю, у тебя еще есть время, чтобы исправить ситуацию.

Пинк сидел, склонившись над своим темным пивом «Нью-касл». Затем выпрямился:

— Я никогда не чувствовал себя лучше. Здоровье у меня в порядке. Боже мой, пенсия! Государственное вспомоществование. Социальное обеспечение. Ферма на севере штата Нью-Йорк, где зимой мерзнут яйца, а летом тебя заживо сжирают комары.

— Тебе бы лучше отправиться на задание в Сахару. Или в Сибирь.

— Ты, черт подери, прав.

— Там те же климатические проблемы, Пинк. Испепеляющая жара. Холодные зимы.

Пинк бросил на него раздраженный взгляд:

— Ты меня понял.

Сэм пил пиво и присматривался к другу. Он заметил едва уловимую искру отчаяния в его взгляде.

— Тебе нужно вернуться к оперативной работе. К какому-то заданию. Ты сходишь с ума. Очень скоро ты станешь ходить в зоопарки и говорить о переезде на станцию метро «Кристал-сити», где бы ты мог изображать какую-нибудь экзотическую деятельность.

Пинк кивнул:

— Кошмар. Чувствую себя как в чистилище.

Сэм понимал, в какую переделку попал друг. Пинк был без работы уже почти шесть месяцев, и по Лэнгли ходили слухи, что на последнем задании он совершил такую грубую ошибку, что едва ли его теперь куда-то пошлют. Нужно разузнать об этом, может, он сумеет помочь Пинку.

— Угу, — сказал ему Сэм. — Слово «чистилище» лучше всего описывает твое положение. Согласно католической теологии, оно находится прямо на границе ада и предназначено для тех, кто не осужден на вечные страдания, но и не допущен в рай.

— Это я и есть, — вздохнул Пинк и сделал большой глоток. Его лицо постепенно опускалось все ниже к кружке. Вдруг он застыл, а взгляд уперся в экран телевизора над стойкой бара.

Сэм повернулся. Он услышал, как журналист Си-эн-эн Вулф Блитцер сказал: «... Джулия Остриан...»

Сэм спрыгнул со стула, обежал стойку бара и прибавил звук. Блитцер вел репортаж с пресс-конференции кандидата в президенты Крейтона Редмонда, чья сестра была застрелена на днях в Лондоне. Дочь убитой, Джулия Остриан, как и все остальные Редмонды, стояла рядом с кандидатом, словно защищая его, перед воротами роскошного семейного имения в Остер-Бэй.

Сэм видел, как Крейтон Редмонд изливал свои чувства Америке и делился семейным горем, а также благодарил за все открытки и цветы.

Как только лицо молодой женщины появилось на экране. Сэм стал пристально разглядывать его. Обращали на себя внимание глаза — голубые и ясные. По каким-то причинам она не надела темные очки.

Она была красива и стройна и выглядела особенно хрупкой в длинном пальто. Золотистые волосы растрепал ветер. Казалось, она достаточно хорошо переносила публичные проявления благородного страдания, но красивые черты лица оставались неподвижными, словно она железным усилием воли держала себя в руках. Но несмотря ни на что, она была привлекательна, обладая тем классическим изяществом, которое может украсить любой журнал высокой моды. В образ не вписывался только рот. Губы у нее были пухлые, соблазнительные, очаровательно сексуальные.

Сэма поразил очевидный факт — она была не только внучкой Дэниэла Остриана, но и членом семейства Редмондов, двоюродной сестрой Винса, который изъял пакет, содержавший многообещающие сведения о Янтарной комнате.

Сэм внимательнее посмотрел на молодую женщину. Может быть, она слышала рассказ своего деда о Янтарной комнате. Будучи по сути единственным живым потомком Дэниэла Остриана, она могла унаследовать все его бумаги. Существовала также вероятность, что в этой прелестной головке с маленькими ушками могли содержаться нужные Сэму сведения. Его пульс участился. Джулия могла дать ему информации больше, чем кто-либо, если не считать самого отправителя пакета.

* * *

Сэм спешил покончить с обедом. Пинк пытался протестовать, но Сэм не стал его слушать. Так как платил Сэм, Пинк все-таки проворчал:

— Думаю, это означает, что ты всерьез собрался потратить уик-энд на то, чтобы вплотную заняться Джулией Остриан.

— Может быть, не сразу. В конце концов, она вернулась в страну.

— Угу. И она будет безумно счастлива встретиться с тобой. Разве ты не слышал об уважении к частной жизни, особенно если в семье случилась смерть?

Сэма охватило мучительное сознание собственной вины. Он направился к двери.

— Я проявлю деликатность.

— Ну да. Конечно. — Пинк заспешил следом. — Слушай, я надеялся уговорить тебя поужинать сегодня. А завтра пойти на баскетбол. Может быть, в кино. Что-нибудь динамичное, приключенческое...

Он на ходу остановился и опять воззрился на телевизор.

— А эта Джулия Остриан ничего! — прищурился он. — Ты ведь не позволишь своим половым инстинктам влиять на принятие решений в этом деле, а? Тебе нужна Янтарная комната или еще одна смазливая девчонка?

— Не опускайся до сливной канавы, Пинк.

— Дело не в канаве, тупица. Дело в настоящем и в прошлом. Думаешь, я не знаю, в чем проблема? Я тоже помню Ирини Баум. Перестань притворяться, будто ничего не случилось. — Его голос смягчился. — Знаешь, когда-нибудь ты примиришься с мыслью о ее смерти. В конце концов, ты в этом не виноват.

— Ну конечно, не виноват! — Сэм выскочил из ресторанчика.

И тут угрызения совести и вины волной накрыли его, вызвав мучительную боль...

Прелестная Ирини... Ее кудрявые рыжие волосы и веселое лицо, запах ее тела и яркий румянец на щеках во время секса. У нее были мягкие манеры, но жесткий разум, и он отчаянно любил ее.

В 1988 году он «обратил» ее — убедил шпионить для ЦРУ против своих хозяев — страшной восточногерманской тайной полиции Штази. Год спустя, в 1989 году, когда Берлинская стена стала рушиться, чиновники Штази заперлись в своей похожей на крепость штаб-квартире в Восточном Берлине и стали уничтожать документы, которые могли свидетельствовать против них... и были крайне важными для Запада. В конце концов, коммунисты еще были очень сильны в Советском Союзе, и никто тогда не знал, что весь советский блок всего лишь несколько месяцев спустя распадется на множество маленьких и слабых стран, а холодная война так быстро закончится.

Ирини была с ним в Западном Берлине, когда пришло известие о разрушении Стены. Она тут же хотела отправиться в штаб-квартиру Штази в Восточном Берлине, чтобы спасти документы для ЦРУ... для него. В тот вечер на Ку-дамм[23] у него была решающая встреча с большим человеком из КГБ, который был готов перейти на их сторону. Он попросил ее подождать, чтобы пойти вместе. Он думал, что убедил ее.

Вероятно, она решила, что должна сделать это сама. Или просто не хотела вовлекать его — все-таки Восток был ее делом, ее зоной.

Ирини проскользнула через границу, вошла в бастион Штази на Норманненштрассе, набила два чемодана документами и вышла, попав прямо в руки разъяренной толпы. Ее тело было найдено в ближайшей аллее — жестоко изнасилованное, с шестью пулевыми ранениями, обгоревшее. Он узнал обо всем спустя неделю из рассказа очевидца.

Чувство вины разрывало его на части. Ее прелестное лицо преследовало его, а боль и гнев от того, что она пострадала без вины, не имели предела. Он никогда не забудет ее. Никогда не простит себя. Никогда не полюбит вновь, потому что сам вызвал ее смерть, как если бы выстрелил ей прямо в сердце.

На улице холодный ветер словно надавал ему пощечин. Крайним усилием воли Сэм заставил себя вернуться в настоящее. Он сосредоточился на своем неугомонном друге. Было очевидно, что у Пинка на уме Валери, сестра.

— Почему бы тебе не побывать у Валери? — предложил Сэм. — Тебя гложет чувство вины за то, что не видишься с ней и с девочками. Так займись этим. По крайней мере не будешь нудить все выходные и нервировать своих друзей.

— Я бы лучше улетел в Судан. В Ливан. В Сирию...

— Пинк!

Пинк поджал губы, неохотно кивнул. Его снедала жажда действий.

— Ладно. Хорошая мысль.

— Ты позвонишь Валери?

Сэм направился к своему бордовому «Доджу-Дуранго».

— Боже мой, как ты любишь командовать! Ладно. Я позвоню.

* * *

АЛЕКСАНДРИЯ (ШТАТ ВИРДЖИНИЯ)

Сэм жил в старом кирпичном многоквартирном доме в Александрии. Там не было бассейна, гимнастического зала, консьержки, как в расположенных внутри кольцевой автострады современных небоскребах, жилье в которых он вполне мог бы себе позволить. Но ему нравился уют и ощущение приспособленности жилья к человеческим привычкам. Вот почему он снимал квартиру здесь, в переулке у Кинг-стрит рядом со старым городом. Он припарковался на стоянке на заднем дворе и помчался вверх по ступенькам подъезда, автоматически отсчитывая их по-русски — один, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Семь ступенек. Как семь холмов Рима. Или семь смертных грехов.

Он не стал подниматься пешком, потому что спешил. Хотя дом был старый, лифт в нем стоял скоростной. Сэм поднялся до восьмого этажа и открыл дверь.

Его квартира была в точности такой, какой он описывал ее Пинку, — мало мебели и никакой еды. Для его друзей она представлялась временным пристанищем в пути, а не домом, как будто он не только еще не вселился сюда, но и не имел намерения здесь оставаться. Но он жил здесь уже около десяти лет; женщины приходили сюда и уходили отсюда, не оставляя почти никакого следа в его жизни.

В гостиной рядом с окном стоял стол, а на нем новенький компьютер. Ниагарский водопад книг, журналов и бумаг низвергался со стола и вокруг него. Квартира пахла чистотой и свежестью благодаря «Пледжу» и «Уиндексу»[24]. Этим утром здесь побывала домработница — диван и стул были вычищены, с телевизора и стереосистемы вытерта пыль, а на постели сменено белье. Он не любил порядок, но любил чистоту. Его домработница, великодушная и терпеливая женщина, старалась следовать его вкусу.

По привычке, едва закрыв дверь, он прошел по всем четырем просторным комнатам, чтобы убедиться в том, что никто нигде не притаился и не подсунул чего-нибудь опасного в качестве неприятного сюрприза. Эти мелкие предосторожности были пережитками его работы в Оперативном управлении — благоразумный шпион имеет больше шансов остаться живым шпионом.

Наконец Сэм ощутил себя в относительной безопасности. Он сел за компьютер, но не включил его. Воспоминания об ужасной смерти Ирини всколыхнули в нем жгучее чувство потери и вины. Он пытался не думать об этом. Но Пинк напомнил, и теперь он тосковал по Ирини и по всей боли и радости утраченной большой любви. Он отчаянно хотел повернуть стрелки часов назад, чтобы использовать еще один шанс. Он знал, что мог бы спасти ее, если бы был тогда с ней.

Он уронил голову на руки. Сердце ныло. Он не мог жить без Ирини.

Наконец он выпрямился, включил компьютер, запустил модем и дал команду подключиться к главному компьютеру в Лэнгли. Откинулся назад в ожидании, пока монитор пройдет через все циклы подключения и запросит коды. Сэм впечатал их, и через считанные секунды у него установилась связь с Лэнгли.

Он вздохнул. Мозг начал работать нормально. Он подумал, что ничто так не отвлекает от тяжких дум, как мощный компьютер с огромной базой данных. Действительно в Лэнгли было так много информации, что ею были забиты девять бункеров-хранилищ, в каждом из которых содержалось около шести тысяч компьютерных записей объемом более чем в миллион мегабайт информации.

Однако у этого изобилия была и оборотная сторона — возможность злоупотреблений. После «Уотергейта» и других скандалов, связанных с внутренним шпионажем, президентское распоряжение 1981 года запретило Лэнгли собирать разведывательные данные на граждан США за исключением определенных случаев, например терроризма или угрозы национальной безопасности. Но этот акт не закрыл доступ агентства к другим источникам информации.

Так, подключившись к данным телефонной компании, Сэм выяснил адреса и телефонные номера редмондовского поместья в Остер-Бэй и дома Джулии Остриан в Нью-Йорке, хотя и тот и другой не были включены в телефонные книги. Затем он перешерстил газеты, журналы и другие сайты в поисках любой информации о ней. Он читал, загружал и распечатывал новости, обзоры, интервью и сведения о ее образовании. Она давала по шестьдесят концертов в год. К двадцати годам она выиграла конкурс Вана Клайберна и играла с оркестрами от Нью-Йорка до Токио и Москвы. Никогда не была замужем, не имела детей и вела — насколько он мог судить — замкнутую жизнь. Это ему понравилось.

Теперь ему нужно было знать, где она может сейчас находиться. Он думал об этом, прикидывал разные варианты, пока у него не возникла идея. Он снял трубку и набрал номер.

Он постарался говорить повеселее.

— Эмили! Я рад слышать тебя. Как поживает моя любимая бывшая подружка?

— О боже! — Она взволнованно вздохнула. — Сэм? Не может быть. Поверить не могу. Что это... звонок из потустороннего мира?

Сэм откинулся на спинку кресла. Он был виноват перед ней, но не слишком. В конце концов, именно она бросила его.

— Нет, из Александрии. Помнишь Александрию? Было лето, и ты держала свое нижнее белье в моем холодильнике.

— Это только потому, что ты не хотел поставить кондиционер. Вот ведь идиот! Тебе что, никто не говорил, что летние месяцы здесь настолько жаркие, что европейцам платят надбавку за тяжелый климат, так как Вашингтон приравнивается к тропикам?

— Нижнее белье от «Викториас-сикрет», — продолжал свое Сэм. — Очень красивое. Все эти кружавчики и прозрачные штучки.

— Ты просишь о свидании, Сэм? Или о тайной встрече?

Он поморгал, обдумывая вопрос.

— А если так, ты сказала бы «да»?

— Не знаю. А почему бы тебе не попробовать? Ее голос весело дразнил.

Он ухмыльнулся. С ней была просто беда. Он почувствовал облегчение лишь после того, как она забрала свой банный халат, зубную щетку, программу телепередач, скороварку «Крок-пот», нижнее белье и вернулась домой в Джорджтаун. Он ей очень нравился, но постоянно вспоминал о браке, который планировался с Ирини, но так и не состоялся.

Тут требовался особый подход.

— Эмили, ты выйдешь за меня замуж?

— О боже мой, Сэм. Я тебе не верю!

Тем не менее он услышал нотку томления в ее голосе.

— Я ушел с работы и решил позволить тебе содержать меня всю оставшуюся жизнь. Я знаю, как сильно ты любишь этот свой бизнес с временными секретаршами. Прелести жизни в виде разгневанных клиентов, недовольных сотрудников, сверхурочной работы и, конечно же, ревизора, который злоупотребляет твоей добротой. Я думаю, что только что привел тебе еще одну причину, чтобы продолжить наши отношения. Теперь ты сможешь обеспечить мне тот образ жизни, к которому мне бы хотелось привыкнуть...

— Сэм! Хватит. Черт тебя побери! Заткнись! — Она вздохнула и усмехнулась. — Ладно, негодяй. Чего ты хочешь?

— Небольшого одолжения. И, конечно же, я буду перед тобой в огромном долгу.

— Это уж точно.

Ее тон ему не слишком понравился, но все-таки он продолжил.

— Насколько я помню, твой бизнес расцветает, когда тебе нужно посылать временных секретарш для работы на республиканцев и демократов в пору предвыборных кампаний. Посылала ли ты кого-нибудь участвовать в кампании Крейтона Редмонда?

— А если и посылала, то что?

— Один маленький вопрос. Где Джулия Остриан собирается быть сегодня вечером? Поедет ли она на Манхэттен? Останется ли в Остер-Бэе? Может быть, поедет во дворец Остриана в Саутгемптоне? Или поселится у кого-то из орды Редмондов?

Она засмеялась:

— Значит, теперь ты ухлестываешь за Джулией Остриан? Ну и дела. Что ж, думаю, это имеет смысл. Она симпатична и, уж конечно, сможет содержать тебя, если ты именно к этому стремишься.

Он едва удержался от резкого ответа:

— Эмили, кроме тебя я никого не просил выйти за меня замуж.

— Да ладно тебе врать. Думаю, что, если ты положил на нее глаз, я должна помочь. По крайней мере мне не придется бояться того, что ты опять позвонишь и внушишь мне ложные надежды.

— Спасибо, Эмили. Ты — добрая самаритянка. И гораздо лучше самаритянок библейских. Я говорю это совершенно искренне.

* * *

Пока Сэм ждал от Эмили ответного звонка с нужными ему сведениями, он распечатал список родственников Джулии Остриан, с адресами и телефонными номерами. Бросил одежду в небольшой чемоданчик, взял книгу, которую ему дал дед. Она была написана по-русски, а заголовок звучал так: «Сокровища, считающиеся украденными из Кенигсбергского замка». Он не смог удержаться, открыл ее и перелистал, наслаждаясь цветными фотографиями великолепных ювелирных изделий и произведений искусства, которые были либо уничтожены, либо украдены в конце Второй мировой войны из Калининграда, который немцы называли Кенигсбергом.

В самом начале книги была фотография Янтарной комнаты. Сэм наслаждался видом сокровища. Свет переливался в десятках тысяч кусочков янтаря, больших и крошечных, выложенных в потрясающие мозаики. Эта великолепная комната создавала ощущение безмерной роскоши и красоты. И тем не менее это был просто янтарь и творчество, природа и мастерство. Для Сэма это лишь повышало значимость Комнаты.

Телефон зазвонил, Сэм схватил трубку.

— С тебя ужин, — без всякого предисловия объявила Эмили.

— Что угодно. Ты можешь даже использовать мой холодильник.

— Это обязывает к большему, чем я думала раньше.

— Понимаю, — сказал Сэм, не кривя душой. Особые обязательства он зарезервировал для другой стадии исследования. — Что ты нашла?

— Твоя подружка отправляется домой. Обратно в Большой Город. Ты знаешь, где она живет? Как раз этого я найти не могу. Ее адреса нет в доступных справочниках.

Сердце Сэма учащенно забилось. Теперь у него есть нужные сведения. Мысленно он уже был за дверью.

— Спасибо, Эмили. Ужин за мной в любое время.

— Сэм...

Он повесил трубку, скрепил распечатки о Джулии Остриан и положил их в папку, пошел в спальню и закрыл чемоданчик. Сложившаяся ситуация вызывала у него странное чувство. Он стоял неподвижно, размышляя. Янтарная комната исчезла много десятилетий назад и стала скорее мифом, чем реальностью. Почему же он именно сейчас получил пакет из Армонка? Удивление переросло в тревогу.

Испытывать судьбу не имело смысла. Он достал из ящика стола фальшивое удостоверение личности и двинулся к стенному шкафу, из которого извлек наплечную кобуру и надел ее. Затем открыл ящик, в котором хранил свой браунинг калибра 9 мм. Он проверил оружие, подумал еще несколько секунд и решился. Он зарядил пистолет.

И вновь остановился. Нарушает ли он сейчас приказы Винса Редмонда?

Как будто нет. Он будет находиться далеко от Армонка.

Найдя Янтарную комнату и вернув ее обществу, он стал бы героем мирового класса. Победителей не судят. Винсу Редмонду придется простить его за небольшое отклонение от обязательных правил.

Приободренный, Сэм надел кожаную куртку — она прекрасно скрывала пистолет, — подхватил дополнительные патроны, чемоданчик и папку. Доехать до Нью-Йорка он сможет за четыре-пять часов в зависимости от пробок. Вначале ему нужно остановиться у банка, чтобы получить наличность в банкомате. Он закрыл за собой дверь, насвистывая песню «Нью-Йорк, Нью-Йорк».

16

17.06. СУББОТА

НЬЮ-ЙОРК

Ноябрь в Нью-Йорке — время веры в будущее и оптимизма. Тропический зной августа давно кончился. Школьные занятия идут вовсю. И до праздничной поры, когда город весело наряжается зелеными и красными рождественскими арками и яркими свечами, уже недалеко. Ноябрь — месяц подготовки к празднику, свежий воздух будоражит предвкушением ярких проявлений теплых и дружественных человеческих отношений. Как только вечерние тени протягиваются от небоскребов к историческим памятникам и жилым кварталам, огромный город устремляется домой, к жарко натопленным квартирам и планам на субботний вечер.

Лимузин долго кружил по городу, и Джулия решила: «Мы уже почти дома».

Она почувствовала себя увереннее. Всю дорогу Норма занимала ее приятной и интересной беседой. Служба, которая послала ее, славилась всесторонними проверками и высоким качеством предоставляемого персонала. Норма вполне могла бы остаться помощницей надолго.

Джулия точно рассчитала путь от туннеля до дома. Она закрыла глаза; через открытое окно проникал запах автомобильных двигателей. Такси сигналили. В нескольких кварталах от них проревела сирена «скорой помощи». Голоса что-то невнятно лепетали, кричали и смеялись. Обрывки музыки доносились из баров и ресторанов. Все это эхом отражалось от зданий, больших и маленьких; нескончаемый шум, пойманный в ловушку бетонных каньонов мегаполиса, вырывался на свободу только на перекрестках и вновь попадал в плен в другой части бетонного лабиринта.

Она любила Манхэттен. Стоило лимузину замедлить ход, как Джулия почувствовала, что ее подхватили звуковые волны, сталкивающиеся друг с другом, переплетающиеся, извилистые и неистовые. Они создавали неумолчный гул жизненной энергии, который должен быть сродни внутренним звукам тела — пульсированию крови, свисту легких, стуку сердца, отбивающего такт самой жизни...

Она почувствовала, как сдавило горло, когда в голове вновь всплыли картины смерти матери, те звуки и конвульсии, сопровождавшие ее ужасную боль. Она попыталась проглотить комок в горле. Боль этого воспоминания обожгла, словно удар плетью. Сможет ли она пережить это горе? Знать, что ей никогда не повернуть время вспять? Что никогда больше не услышать голос матери?

Она заставила себя сделать несколько глубоких вдохов, чтобы унять горе и гнев. Скоро она приедет домой, где каждый предмет мебели, каждый запах, каждая комната будет напоминать о матери. Она заставила себя вслушаться в шумную жизнь города. Ее непрерывность действовала успокаивающе. Джулия должна быть готова к действию.

Лимузин замедлил ход, и она сосредоточилась на ближайших планах. Ей нужно сделать телефонный звонок.

* * *

Апартаменты Острианов занимали первые два этажа двенадцатиэтажного отделанного мрамором здания на углу Парк-авеню и Семьдесят второй улицы. Расположенный рядом с Центральным парком и художественным музеем Фрика, похожий на величественную гранд-даму, дом встречал тентом небесной голубизны над входом и швейцаром в подобранных по цвету ливрее и белых перчатках. Это был престижный район, среди соседей значились голливудский продюсер Дуг Креймер, кинематографисты Алан и Ханна Пакула, а также писатель Билл Бакли с женой Патрисией.

Внутри квартиры эхом отдавалась пустота. То и дело останавливаясь, Джулия обошла ее целиком. Уже во второй комнате она поняла, что Норма идет за ней. Вначале она испугалась. Женщина шла совершенно бесшумно, и не слух, а другие чувства помогли Джулии «засечь» ее. Она улыбнулась. Норма вела себя как домашняя кошка. Нужно ей сказать, что не следует излишне усердствовать в своей роли, объяснить, что она сама может улавливать знакомые запахи и слышать тиканье часов, рокот радиаторов, тихие шаги по старинным восточным коврам и громкие по паркету. Она постояла на пороге домашнего гимнастического зала с «бегущей дорожкой» и другим оборудованием от фирмы «Наутилус».

В огромной гостиной она нащупала лампу и вазу. Погладила скульптуру Родена, стоявшую у подножия винтовой лестницы. Перебирая пальцами, она отчетливо воссоздала скульптуру в сознании — гибкое мускулистое тело, сильные руки и ноги. В воображении Джулии ее неровности и закругления были не холодной бронзой, а живыми тканями, застывшими в момент совершенного танца. Такой, полной жизненных сил, она хотела сохранить в памяти мать.

На верхней ступеньке винтовой лестницы была маленькая полоска коврового покрытия. Нужно запомнить ее, чтобы не упасть. А сейчас она должна постоять в дверях маминой спальни.

Она замерла и схватилась за косяк двери...

У нее вдруг закружилась голова, она почувствовала себя страшно одинокой. Глаза наполнились слезами. Воспоминания стали проноситься через нее волнами сердечной боли и гнева. Джулия услышала голос матери, доносившийся из-за туалетного столика. Увидела, как та укладывает в прическу свои длинные темные волосы. Мама улыбается, и Джулия с нежностью смотрит на нее. Эта картинка из прошлого пронзила острой болью.

* * *

— Здравствуй, Орион. Это Джулия Остриан...

Джулия сидела за письменным столом матери внизу, в кабинете, находившемся рядом с вестибюлем. На коленях у нее стояла коробка с бумажными салфетками, в голосе звучала решительность. Она поручила Норме только узнать номер, сама набрала. Цифры на телефоне были продублированы шрифтом Брайля. Теперь ее рецепторы свидетельствовали, что Норма остановилась в дверях и все еще стояла там.

— Джулия, дорогая. Я слышал новости. Я... мы... так скорбим.

Последние пять лет психолог Орион Граполис жил с женой Эддой на четвертом этаже. У них с Джулией всегда были хорошие отношения.

— Бедная Маргерит. Как ужасно, что ее больше нет. Убита. Как ты держишься?

— Держусь, спасибо. Случилось кое-что другое, и мне нужен твой совет... твоя помощь. Могу я подняться к тебе?

Орион помедлил с ответом. В его голосе прозвучало сожаление.

— Извини, дорогая Джулия. Я бы с радостью поговорил с тобой в это тяжкое время, но так случилось, что мы как раз сейчас уезжаем в отпуск. Машина, вероятно, уже едет сюда. Эдда запретила мне заниматься чем-нибудь еще, кроме поездки в Палм-Бич.

У него был глубокий бас, сочный и довольно-таки приятный.

Джулию охватило отчаяние. Она во что бы то ни стало должна выяснить, какое событие в день дебюта сделало ее слепой.

— Подожди минутку, Орион, хорошо? — Она повернула голову. — Норма, пожалуйста, выйди и закрой дверь. Я хочу поговорить без посторонних.

Она поняла, что Норма собиралась возразить.

— Да, Норма, у меня все хорошо. Мне просто нужно побыть одной.

Тихо щелкнув, дверь захлопнулась, и запах духов «Мажи-нуар» начал рассеиваться.

Джулия продолжила:

— Можно ли загипнотизировать слепого?

— Конечно, можно. А почему бы и нет? Если он готов расслабиться и освободиться. И доверяет, конечно. Ты думала, что тебя нельзя загипнотизировать из-за твоей слепоты?

— По сути дела, да.

Ее бывший психиатр сказал, что гипноз может быть применен только к зрячим людям, и она вспоминала о старых кинофильмах и о золотых часах, которые раскачивают на цепочках перед глазами пациента. За последние семь лет методы гипноза должны стать более совершенными.

Орион вдруг заторопился:

— Я должен ехать. Эдда уже зовет меня. Прости, пожалуйста, но сейчас я никак не могу с тобой встретиться...

Она должна уговорить его. Непроизвольно она повернулась спиной к двери на случай, если заботливость Нормы заставит ее подслушать. Она наклонилась, прикрыла трубку ладонью и проговорила:

— В Лондоне ко мне возвращалось зрение.

— Неужели? И сейчас ты можешь видеть? Как чудесно. Я так рад за тебя...

— Нет! Я не могу видеть! Но мне очень нужно. Во что бы то ни стало. Прямо сейчас мне необходимо вернуть способность видеть. Пожалуйста! Пожалуйста, помоги мне найти причину, вызывающую мою слепоту, чтобы я могла знать ее и вернуть зрение навсегда!

В ответ — тишина. Она почти слышала, как в нем борются профессиональное любопытство и желание помочь хорошей знакомой, с одной стороны, и желание не обидеть жену, жаждущую уехать в отпуск, с другой.

Тогда она сказала слова, которых пыталась избежать, которые клялась не произносить.

— Орион, я официально нанимаю тебя в качестве психотерапевта. И ты никого не поставишь в известность о том, что я тебе скажу. — Прежде, чем он смог возразить, она поспешила продолжить: — Я видела, как убили маму. Я единственный очевидец. Мне крайне необходимо вернуть зрение!

— Ты видела убийцу? — От потрясения он перешел на шепот. — Кто еще знает об этом?

— Только Скотланд-Ярд. И ты. Пожалуйста. Отложи поездку на несколько часов! Я оплачу все...

— Джулия! — оскорбился он. — Я не хочу твоих миллионов. Если я сделаю это, то только потому, что тебе это очень нужно. А я психолог.

Опять пауза. Она ничего не говорила, надеясь, чувствуя, что теперь давить на него уже не нужно. Он сказал:

— Я не знаю, чего мы сможем добиться, но вечером я займусь тобой. Судя по всему, ты готова работать и добиться успеха. Эдда, конечно, будет недовольна, что мы откладываем отъезд на завтра. Может быть, когда мы вернемся, ты дашь нам маленький концерт здесь, в гостиной. Для Эдды и меня. Романтический. Я попрошу ее зажечь все высокие свечи, и мы откроем хорошую бутылочку «Пино-нуар». Такой вариант тебе подходит?

— Орион! Как мне отблагодарить тебя? Я сейчас поднимусь.

— Дай мне пять минут. Сначала я должен убедить Эдду не разводиться со мной.

17

Ощупывая предметы вокруг, Джулия прошла кабинет матери и открыла дверь. С неприятным удивлением она почувствовала присутствие Нормы справа от себя, а затем ощутила запах ее духов. Она повернулась к своей новой помощнице:

— Я собираюсь привести себя в порядок. Норма. Затем мне нужно будет, чтобы вы проводили меня наверх, в квартиру моего друга.

— Разве вы не устали? — Майя постаралась, чтобы в голосе звучала озабоченность, беспокойство за Джулию.

— Конечно, устала.

— Тогда вам лучше остаться здесь. Вы сможете отдохнуть. Вы ведь прошлую ночь совсем не спали. Я приготовлю вам что-нибудь поесть. Думаю, вам вовсе не хочется никуда выходить.

И снова образ кошки возник в голове у Джулии. Но теперь дело было не в манере двигаться — у нее возникло представление о кошке, сидящей на камне и внимательно следящей, чтобы ее котят на лугу никто не обидел. Это раздражало.

— Я понимаю вашу заботу. Но в ваши обязанности не входит защищать меня от себя самой. Я ожидаю от вас помощи в том, о чем я попрошу. Вот и все. — Она помедлила, уловив сварливость в собственном голосе. — Извините. Я не только устала, но и раздражена. Но я все-таки иду на встречу с другом. Когда я умоюсь, вы можете проводить меня наверх.

За спиной у нее зазвонил телефон. Она повернулась к аппарату, но Норма — юркая, быстроногая кошка — промчалась мимо нее, чтобы схватить трубку.

* * *

17.32. СУББОТА

АВТОСТРАДА В ШТАТЕ НЬЮ-ДЖЕРСИ

Сэм Килайн только что въехал в промышленный центр штата Нью-Джерси, где нефтеочистительные заводы расцвечивают ландшафт на манер многолетних трав, а загрязнение окружающей среды воспринимается так же спокойно, как наступающая зима. Он без особых проблем доехал сюда из Вашингтона. Дозвониться до Джулии Остриан по сотовому не удалось. Вначале не было никакого ответа, а затем линия была занята.

От запаха серы свербело в носу. Наступил вечер. Пока машина мчалась по скоростной магистрали, он сосредоточился на предстоящем разговоре с Джулией. Вопросы складывались у него в голове один за другим, как колода карт. Он нажал кнопку повторного вызова на мобильном. Сердце забилось сильнее, когда на этот раз ему удалось дозвониться.

— Квартира Острианов.

Женский голос не имел ничего общего с его представлением о голосе Джулии Остриан. Так могла ответить консьержка или горничная.

Он решил рискнуть. Если он назовет ее «Джулия Остриан», а не просто «Джулия», то женщина у телефона подумает, что он не знает знаменитую пианистку и не даст ему говорить с ней.

Он сказал:

— Могу я поговорить с Джулией? — У него возникла идея. — Я старый друг Дэниэла Остриана, ее деда.

Не совсем правда, но и не полная ложь.

— Вы звоните слишком поздно. Она сейчас уходит...

На заднем плане женский голос спросил, кто звонит.

— Передайте ей, что я не отниму много времени, но думаю, что ее дед был бы рад моей встрече с ней, — это уже была самая наглая ложь. — Я мог бы прийти в любое время сегодня вечером или завтра. Как ей удобно. Но сегодня вечером для меня было бы лучше.

Женщина неохотно повторила сказанное им. И тогда он услышал ответ, на который надеялся. От волнения стук сердца стал отдаваться в ушах.

— Мисс Остриан говорит, что сможет принять вас сегодня в семь часов, — сказала ему женщина. — Вас устраивает?

Он ответил, что да.

* * *

5.40. СУББОТА

НЬЮ-ЙОРК

Джулия стремилась встретиться с Орионом Граполисом, но вместе с тем у нее были причины нервничать и чувствовать себя вероломной. Три года с ней работал прекрасный психиатр, терпеливо пытавшийся помочь ей победить страх перед зрителями, чтобы вернуть зрение, но его диагноз, похоже, был ошибочным. Не зрители, а что-то другое заставляло ее слепнуть. Она постаралась отбросить мысль о предательстве. Просто ей срочно требуется помощь.

Проходя вслед за Нормой через вестибюль здания, она, как экскурсовод, рассказывала ей, где находятся навесы и деревянные детали ручной работы, где гладкий итальянский мрамор выложен в виде черных и белых прямоугольников и где находятся изящные панели из флинтгласа. Образы возникали у нее в голове автоматически, без раздумий.

Когда они поднимались в лифте, Норма спросила:

— Как вы это все помните?

— Я мысленно вижу это. Почти как фотографии. Таким же способом я запоминаю музыку — буквально вижу ноты на нотном стане, хотя я могла никогда и не видеть записи пьесы.

— У вас необычная память.

Они остановились на четвертом этаже.

— Нам нужна квартира 4-А, — сказала Джулия.

Она могла «видеть» и планировку — три спальни, четыре ванные комнаты, кабинет, гостиная и кухня. Когда Орион и Эдда Граполис переехали сюда, им пришлось пробивать дополнительную дверь прямо в коридор, ведущий в кабинет Ориона, чтобы его пациенты могли приходить и уходить, не заходя в квартиру.

— Мне позвонить, — спросила Норма, — или вы сами?

Она остановилась, и Джулия по нескольким шагам поняла, что они должны быть у квартиры.

— Там, в семи метрах отсюда, есть дверь, — сказала Джулия. — Она находится около окна. Это дверь прямо в его кабинет, но на ней нет никакого номера...

Норма провела ее вперед и снова остановилась. Джулия нашла дверь и постучала.

Дверь сразу же открылась, и голос Ориона Граполиса прогрохотал:

— Джулия! Как я рад тебя видеть. Заходи, заходи. Кто это с тобой?

* * *

Джулия семь лет не была в кабинете врача. Желудок сдавило, и одолевало желание убежать, хотя она и не могла понять почему. Вместо этого она устроилась в большом и уютном кресле. Когда она рассталась с последним доктором, ее убедили в том, что профессионал не сделает с ней ничего такого, что она не могла бы сделать сама. Но сейчас она надеялась на Ориона Граполиса и его естественный гипноз.

— Теперь у тебя есть помощница. — Он отошел, чтобы сесть напротив Джулии, — примерно в трех метрах, как она определила по его голосу. — Норма, да? Похоже, она беспокоится за тебя.

Джулия усмехнулась:

— Она, должно быть, решила, что со мной здесь произойдет нечто ужасное. Она действительно подумала, что ей следовало бы остаться здесь, так ведь? — Ей нравилась спокойная профессиональная атмосфера комнаты.

— Держу пари, что она сейчас от волнения не находит себе места там внизу, в моей квартире.

— Она не знает, что в Лондоне к тебе возвращалось зрение?

Она покачала головой:

— Учти, ты единственный, кто, кроме Скотланд-Ярда, знает о том, что я видела убийцу мамы.

— Ты, наверно, очень огорчена, — решил Орион. — Но мне кажется, ты еще и рассержена.

Она помолчала. Затем выпалила:

— Если бы я не потеряла зрение, я смогла бы помочь. Маму удалось бы спасти...

Боль пронзила ее грудь.

Орион наблюдал за ней и откликнулся на ее слова:

— То есть ты ощущаешь вину.

— Да. — В ее голосе прозвучало страдание. — Почему я опять ослепла? И в первую очередь, почему же все-таки зрение возвращалось ко мне?

Она рассказала ему о первом проблеске зрения в Варшаве, о том, как оно вернулось к ней в Лондоне и сохранялось, пока она не посмотрела на кольцо с александритом, подаренное дедом.

— Можешь ли ты мне это объяснить? Ведь не чудо же и не какое-нибудь волшебство сделало меня зрячей...

Орион Граполис был похож на медвежонка, носил пышные усы и обладал добрым сердцем. У него был острый ум, что в сочетании с природной добротой делало его не только человеком, способным сострадать, но и прекрасным врачом. Он чувствовал облегчение от того, что убедил Эдду отложить отпуск, хотя и знал, что позже за это придется жестоко расплачиваться. Через некоторое время жена успокоилась и смеялась над его очередной врачебной байкой. И никто, похоже, не мог до конца понять, что возможность помочь значила для него гораздо больше, чем научный вклад в будущее психотерапии.

— Я отвечу тебе вопросом на вопрос, — сказал он. — Скажи мне, что ты думала о себе в дни и недели, предшествовавшие смерти матери? Можешь ли ты сказать, что ты стала увереннее в себе?

Она помедлила, пытаясь вспомнить. Это были хорошие гастроли. До Лондона она отыграла четырнадцать концертов в двенадцати городах. Каждый из них проходил прекрасно, и даже более...

— Странно, что ты об этом спрашиваешь, но помню, как перед поездкой в Лондон я ждала чего-то неожиданного. — Она остановилась. — Примерно то же я чувствовала в Варшаве.

Он кивнул:

— Это укладывается в картину. А как ты себя чувствовала непосредственно перед игрой?

Она улыбнулась:

— Чудесно. Мне казалось, я готова взлететь. Как будто все в мире правильно, и я делаю в точности то, что мне предписано. Это что-нибудь значит?

— Очень даже значит, дорогая Джулия. И, вероятно, именно поэтому зрение возвращалось к тебе непосредственно перед выступлением и в Варшаве, и в Лондоне. Ты была на пике уверенности. Ты была не просто удовлетворена собой, а очень довольна, твое конверсивное нарушение было побеждено психологическим подъемом. Проще говоря, ты вылечила сама себя.

Она сделала глубокий вдох, впитывая его слова.

— Может ли время повлиять на процесс?

— Не всегда. Но ты жила в теплой атмосфере маминой любви. Ты делала работу, которая удовлетворяла тебя. И ты не боролась со своей слепотой. Так?

Она энергично кивнула:

— Именно так! Я вспоминаю свои мысли о том, что, хотя я и слепая, мой мир полон запахов, ощущений и звуков! — Она сделала паузу. — А как насчет кольца моего деда? Как, по-твоему, могло оно спровоцировать возвращение слепоты?

— Я пока не могу сказать ничего определенного, но посмотрим, что нам удастся разузнать сегодня.

Ей так хотелось хоть какой-то гарантии.

— Скажи мне, что мы будем делать?

Он стал удобнее устраиваться в кресле и делал это довольно долго, невзирая на то что Джулии не терпелось начать работать.

— В естественном гипнозе я являюсь просто проводником, который помогает тебе пройти по пути, который ты бы и сама одолела. Я подталкиваю тебя, чтобы ты пустилась, так сказать, в галоп. Другие виды терапии побуждают пациента вначале стать зависимым, а уже затем построить свою независимость. Естественный гипноз предполагает больше совместных усилий. Мы считаем его ненасильственным методом, партнерским, ведь нам предстоит работать вместе.

Он рассматривал ее. Джулия казалась совсем маленькой в этом непомерно большом кресле. Он купил его для того, чтобы дать пациентам ощущение безопасности, сравнимое с нахождением в материнской утробе.

Ее голос вдруг напрягся.

— Мне кажется, в ночь моего дебюта произошло что-то, что заставило меня наутро проснуться слепой. Это не может быть только страх перед зрителями. Никто из моих родственников не может вспомнить ничего особенного. Я должна узнать, что тогда случилось, и сделать это нужно сейчас. Ты говоришь, что естественный гипноз может быть быстрым...

— Это так. Особенно если пациент находится на грани прорыва. Поскольку ты уже дважды спонтанно обретала способность видеть, я бы сказал, что ты готова к этому. Возможно, к очень быстрому продвижению. Но мы не знаем, в какую сторону. Фактически, мы не знаем, произойдет ли сегодня что-нибудь вообще. Ты не должна принуждать себя. Если не сейчас, то когда-нибудь ты в конце концов продвинешься к следующей обязательной стадии болезни и излечения, какой бы она ни была.

— Понимаю.

Но ее лицо просто кричало о нетерпении. Золотисто-каштановые волосы рассыпались, как облако и, когда он на какое-то мгновение отвлекся, она показалась ему похожей на ангела, которого он видел на рождественской елке у матери еще в Афинах.

— Давай-ка начнем. — Его голос смягчился. — Устраивайся максимально комфортно. Знай, что сейчас время для успокоения, и нет ничего важнее покоя. Пусть тело утонет в кресле, и успокаивайся...

— Подожди, — рассердилась Джулия. — Я думала, мы будем заниматься гипнозом. Что ты будешь пытаться ввести меня в транс.

И вновь она вспомнила старые фильмы, в которых раскачивают золотые часы на цепочке перед глазами пациентов и жертв в жутких темных комнатах. Она сделала гримасу, наглядно продемонстрировав пренебрежительное отношение к гипнозу. Немудрено, что она никогда не стремилась к нему. И вообще, возможно, визит сюда был ошибкой.

Он улыбнулся:

— Иногда люди думают, что гипнотизер заставляет «клиента» «заснуть» и делает ему «внушение». Или приказывает смотреть на мерцающий свет свечи, а затем объявляет ему, что у него отяжелели веки, тело цепенеет, и вскоре бедный простофиля засыпает и начинает кудахтать как курица. — Он усмехнулся. — Но это — киношные штучки для профанов. Естественный гипноз основан на снятии психологического напряжения. Ты находишься в сознании и помогаешь мне, а я не Свенгали[25], чтобы указывать тебе, что думать или чувствовать.

Как только мышцы ее лица расслабились, он понял, что она боится не только того, что может узнать о себе, но и просто своего пребывания здесь.

Он продолжил:

— Я считаю, что естественный гипноз эффективен, поскольку мы работаем с тем, что в тебе уже есть. Что бы это ни было, ты должна рассмотреть и описать. Главное — воля к перемене. Вместе мы отважимся посетить прекрасную страну, каковой является Джулия Остриан. Ты можешь быть спокойна, потому что я не скажу и не сделаю ничего такого, что может как-то изменить твою личность, и не собираюсь навязывать тебе какие-то мысли. Итак, мы начнем с некоторых общих успокаивающих упражнений, и я приглашаю тебя пройти их. Это очень просто. Настолько, что ты можешь все сделать сама. Ну что, начнем?

* * *

Майя Стерн была вне себя от возмущения, хотя лицо ее при этом ничего не выражало. С Джулией Остриан оказалось не так легко управляться, как ее уверяли. Она стояла в роскошной квартире Острианов, наклонившись над столом, опершись на него костяшками пальцев, и не отрывала глаз от телефона. Она набрала номер тайной, зашифрованной линии, которая, описав электронную дугу вокруг земного шара, в конце концов доставила сигнал в сотовый телефон Крейтона Редмонда.

Но он не ответил. Мобильный телефон с выключенным звуковым сигналом обычно лежал у него во внутреннем кармане пиджака, рядом с сердцем. Хозяин отзывался на виброзвонок и отвечал, если находился в ситуации, допускающей секретный разговор.

Она кипела от злости, расхаживала по комнате, глядя на награды, свидетельства и статуэтки, удостоверяющие таланты этой пианистки Остриан. Ей хотелось перебить их все. Она сняла трубку и нажала кнопку повторного вызова.

* * *

Орион Граполис говорил, Джулия плавала на спокойной поверхности озера его успокаивающего голоса. Она всегда инстинктивно доверяла ему, потому сейчас и пришла к нему.

Его голос приглашал ее.

— Успокаивайся, не стесняясь, как только можешь. Чтобы насладиться уютом кресла и тишиной этой комнаты. Дай себе ощутить свое дыхание и, когда будешь готова, сосредоточься на выдохе...

Он продолжал говорить, его голос становился все тише и спокойнее. Он тщательно наблюдал за ней, оценивая ее реакцию. На самом общем уровне цель психолога заключалась в том, чтобы помочь внести изменения в поведение, в реакцию на внешние раздражители и в осознание их. Когда это получается — а так оно обычно и происходит, пациенту навязывают эти изменения, — Орион сам переносится в другое измерение, в котором человеческая природа способна на все. Для Ориона это было важно.

Он продолжал:

— ...И теперь каждая часть твоего тела, каждая мышца ощущает тепло и покой. Наслаждайся тишиной внутри себя...

Он вновь замедлил темп речи. Его хриплый голос был едва громче шепота.

— Наслаждайся внутренней силой. С ее помощью ты найдешь центр тяжести. Он, наверно, находится в солнечном сплетении... Почувствуй средоточие внутри себя... Оно неразрушимо... чистое... первичное... средоточие твоей личности...

Продолжая тихо говорить, он следил, как закрываются ее глаза, а плечи опускаются на подушки большого кресла. Гипноз — это общение. В конце концов он попросил бы ее изменить поведение. Но гипноз парадоксален, поскольку никто не может неосознанно расслабиться и одновременно сознательно следовать указаниям.

Чтобы преодолеть парадокс, он начал просить ее сделать что-либо осознанное — сесть в удобное положение и успокоиться. На втором этапе ему нужно будет предложить ей ответить неосознанным поведением. Но он не знал, когда этот момент настанет и в чем выразится этот ответ. И вообще, получится ли что-нибудь. Этот этап является большой авантюрой, и, как всегда, ему придется полагаться на интуицию.

Если удача и момент будут на их стороне, внушение может в конечном итоге дать ответ на заданный ею вопрос — что вызвало слепоту.

— ...Ты ощущаешь сосредоточенность. Находись внутри. И этим внутренним средоточием начинай просматривать свое тело. Что останавливает твое внимание?

Он думал, что это могут быть глаза. Слепота стала событием, которое во многом сформировало большую часть ее жизни.

— Мой палец!

Ее левая рука схватилась за безымянный палец правой руки.

— Гм-м-м. Оставайся с этим ощущением.

— На нем я носила кольцо, которое мне дал дедушка Остриан. То самое, которое украла убийца. Я в точности ощущаю то место, на котором оно было.

Она согнула руку и стала тереть палец.

Он следил за выражением на ее лице.

— Хорошо не забывать об этом. Смело и почетно.

Она помолчала.

— Глаза жжет. — Она поморгала, продолжая массировать безымянный палец.

— Очень хорошо, что мы это узнали.

Он обратил внимание, как исказилось ее ангельское лицо и как боль поднялась словно из глубоких трещин.

— Как только ты сказал «хорошо», палец перестал так сильно болеть.

— Угу. Очень хорошо было узнать. — Повторяя слово «хорошо», он надеялся направить ее на то, что ее тело пыталось рассказать ей.

— Теперь его снова начало дергать.

— Ты все делаешь хорошо.

— Каждый раз, когда ты говоришь «хорошо», боль в пальце меняется.

Сказав о своих ощущениях, она вздрогнула. Но опять ни словом не обмолвилась о глазах.

Он продолжал слушать и повторял вслух ее слова и описание ощущений. Наконец стало ясно, что она оказалась в плену противоборства, разрываясь между сильным желанием убежать и таким же сильным желанием остаться, чтобы продолжить какую-то жизненно важную внутреннюю борьбу.

Он до сих пор не имел ни малейшего понятия, в чем заключается эта борьба, но его метод этого и не предполагал. Пациенты всегда говорят, что не могут помочь себе. К этому выводу их приводит подсознание. И Джулия Остриан сейчас бессознательно воевала сама с собой на уровне эмоций и мучилась от того, что он описал ход битвы.

Она не могла убежать. Она не могла столкнуться лицом к лицу с незнакомым чудовищем.

— Сердце разрывается. — В ее голосе прозвучала безнадежность, напряженность и страдание.

Наконец-то он понял, что она пытается сказать.

— Что-то болит у тебя в сердце.

Она прикусила нижнюю губу:

— Да.

Орион заставил себя дышать ровно и спокойно, ничем не выдавая возбуждения: наступал решающий момент. Он уже собирался попросить ее непроизвольно изменить...

— В твоем сердце союз "и", — сказал он.

Если бы она знала, что может столкнуться с тем, что одновременно мучило ее и продолжалось до сих пор, она бы смогла изменить внутреннюю установку, которая сдерживала ее. Это небольшая перемена, но, подобно просверленной дырке в запруде, имела бы огромные последствия.

— Что? — вдруг встрепенулась Джулия.

Она не могла поверить, что правильно его расслышала. Ее тело оцепенело, словно в ожидании удара.

Он внимательно смотрел на нее. Она, казалось, повисла между прошлым и настоящим, застыв от невозможности освободиться. Он должен был ей помочь.

— В твоем сердце союз "и", — мягко повторил он.

Она подняла брови:

— Что это значит?

— Твое сердце перекачивает кровь по всему телу, а не только к отдельным его частям. Оно не может выбрать себе сторону. Предпочесть левый желудочек правому. Правую ногу левой. Сердцу есть дело до всего.

Он подождал в надежде. Напряжение на лице Джулии становилось неустойчивым. Сработает ли маленькое внушение? Перерастет ли оно во что-то значительное? Сможет ли она изменить свое отношение и понять, что оба чувства были закономерными и даже добрыми?

Она молчала. На лице у нее было странное выражение, как будто она долго путешествовала где-то далеко и сейчас возвращалась домой. Неожиданно она глубоко вдохнула и кивнула. В ее голосе послышался благоговейный трепет.

— Мое "Я" не зависит от конкретного решения.

Она заулыбалась, словно осилив огромную тяжесть. Она может бежать. Она может бороться. Она может делать все, что ей нужно. Все было допустимо.

Орион Граполис сиял. Ради таких моментов он и жил. Они казались незначительными, но они были первой дырой в запруде. Он продолжал давить, не отводя от нее глаз.

— Оба твоих утверждения истинны. Ты хочешь разгадать свою загадку и вместе с тем хочешь избежать этого. Это противоборство причиняет тебе много страдания. Но, хотя эта боль беспокоит, она все же полезна, поскольку функциональна. Ее отсутствие приводит к проблемам. Возьми, например, прокаженных. Болезнь на них так действует, потому что они не чувствуют боли. А твое сердце воспринимает твою боль и твою радость...

По мере того как он успокаивал и объяснял, она ощущала, как что-то меняется внутри нее. Эти изменения наталкивались друг на друга, пока наконец не показалось, что сдвинулось что-то титаническое. Она хотела узнать, что же такое произошло, из-за чего она ослепла, но вряд ли на нее повлиял вечер дебюта.

Теперь, когда этот странный воображаемый запах, который она ощущала ранее, наполнил ее голову, она почувствовала себя свободной... и вынужденной говорить.

Она раскрыла рот и начала, не зная, что последует дальше. Ей казалось, что снесло какое-то заграждение. Воспоминания полились — ее выступление в Карнеги-холле, семейный праздник, который последовал далее в Арбор-Нолле, неукротимая энергия отца и то, как дедушка подарил кольцо с александритом, а вся семья смотрела и аплодировала. Все это было таким красочным, как будто произошло только что: празднование, разговоры, еда, напитки, семейные ритуалы. Ее слова воспроизводили вечер подобно фильму, но то сбивчивое раздражение, которое она испытывала по поводу этих событий, исчезло.

— Следующее, что я помню, — это мое пробуждение уже слепой. Но я так и не знаю, что заставило меня не захотеть больше видеть, — сказала она.

— Да.

Орион сидел неподвижно, его голос утих. Джулия, сидя напротив него, молчала. И сияла. Он все более восхищался ею. Она была неподвижна, как будто ее тело было перенесено в другую плоскость Ему много раз приходилось видеть такую реакцию — она исцелила что-то внутри. В его работе было много тайн, но он более всего ценил тайну первой крупицы истины. Это был акт рождения, при котором старое и уставшее умирало, а новое вступало в мир, дыша огнем и выплескивая его. Он не мог предсказать, какое это может быть изменение или куда оно может привести, но он знал, что она изменилась.

Джулия пребывала глубоко в себе, едва ощущая странный внутренний покой и уверенность. Она понимала, что чего-то не хватает. Это было похоже на заржавевшие тормоза, которые держали все в неподвижности. Теперь тормозов нет, и...

Она открыла рот. Казалось, с ее мозга спадал покров. И он возвращался к жизни. Нервное возбуждение прошло через все ее тело, потому что нежданно-негаданно многое обрело смысл...

Физически ее органы зрения действовали как положено.

Все дело в том, что ее мозг отказывался видеть.

Вначале она винила зрителей. Затем думала, что нужно выяснить, что же на самом деле произошло в ночь дебюта.

Но истина состояла в том... что ей не нужно было знать, что вызвало слепоту...

Ей не нужно было знать ничего...

Ненужно...

Пульс участился от возбуждения. В голове закружился странный запах. Внутри нее скрипели и подгонялись гранитные блоки. Глаза наполнились теплотой, влагой, а сладостно-горькая радость пронзила ее как...

В надежде она затаила дыхание...

Полоса сияющего света появилась на уровне глаз, а в них вдруг что-то ожило.

Сердце заколотилось. Затаив дыхание, она видела, как светящийся жар собирается вокруг нее в теплое, сверкающее марево. От волнения закружилась голова. Космос засиял. Ее больше не нужно знать, как или почему, потому что...

Она вновь могла видеть!

Она резко вдохнула. Она видела контуры... стол, стулья, низкий столик и коренастого человека с усами и объемистым животом, который смотрел на нее с самым добрым выражением на лице, которое только ей доводилось видеть.

В горле у нее пересохло. Она облизала губы. Она улыбалась. По бдительному взгляду Ориона она поняла, что он наблюдал нечто выдающееся.

— Да? — выжидательно спросил он.

— Я могу видеть, — прошептала она, а затем прокричала что есть мочи: — Я могу видеть!

Она спрыгнула с кресла и побежала к нему.

Ее глаза ненасытно впитывали его серебристо-серые усы, ярко-розовые щеки, белую рубашку в мелкую синюю клетку, его изумленные синие глаза. Он встал, и она бросилась ему на шею.

Слезы потекли по ее щекам.

Он обнял ее, чувствуя, как ее сердце колотится о его грудную клетку подобно только что освобожденной птице.

— Ах, Джулия, я так рад за тебя. Очень-очень рад.

Он ощутил комок в горле, обнимая Джулию.

Сияя, она отошла от него:

— Мне не нужно было знать, отчего я была слепой, так?

— Вероятно, нет. Иногда случается именно так. Симптом становится независимым.

— О, Орион! Я и не знала, что ты такой красивый!

Она смотрела на его широкое лицо с благородным орлиным носом. А затем окинула взором кабинет, привлеченная яркими красками и безупречной обстановкой времен королевы Анны.

— Я вновь успела забыть, насколько ярким может быть мир. Я так по нему соскучилась.

Улыбаясь, она повернулась к нему. Он терпеливо ждал, строя догадки, что она будет делать дальше.

Она подняла голову, и ее взгляд стал бродить по его лицу. Она изучала его с такой тщательностью и любовью, словно запоминала навеки. В то же самое время, ощущение ее болезненной изоляции и одиночества пронзило его до глубины души.

Затем она удивила его. Она протянула руки, обхватила его лицо.

— Зрячие люди всегда так делают, — прошептала она. — Сначала смотрят, а потом трогают. Я теперь поступаю, как зрячий человек.

Новая волна радости захлестнула ее. Теперь она найдет убийцу матери. Желание убить ее Джулия быстро подавила.

18

Тени заполнили квартиру на первом этаже элегантного здания на Манхэттене. Горела лишь настольная лампа в кабинете. Майя Стерн повесила телефонную трубку, выключила свет и вышла в вестибюль. Она нашла свой чемоданчик и быстро занесла его в туалет для гостей. Она только что получила новые распоряжения от Крейтона Редмонда.

Чувство обоняния у слепой женщины было очень тонким. Опасно тонким. Убийца смыла духи. Стоя перед зеркалом, она извлекла пистолет «Смит-и-Вессон» 38-го калибра, который носила в специальной холщовой кобуре на поясе. Серийный номер с оружия был вытравлен, так что отследить его было невозможно.

Теперь она была одета в строгий брючный костюм серого цвета с черной шелковой блузкой и туфли «Хаш-паппис» на низком каблуке. Ее одежда была привлекательна и консервативна, но, что более важно, она могла в ней свободно двигаться. Косметика соответствовала простому, сшитому на заказ костюму — нейтральная розовая губная помада и черные, как уголь, тени на веках.

Она никогда не рассматривала себя как красавицу или уродину. Подобно актеру, она считала свое тело инструментом, орудием, и соответствующим образом одевала его, наносила на него косметику и формировала его, чтобы оно подходило для нужной роли. Ей это нравилось. Для работы в качестве помощницы Джулии Остриан она придала себе простой и чуть отталкивающий вид.

Она открыла чемоданчик, достала оттуда глушитель и навинтила на «Смит-и-Вессон». Затем заменила обойму, прикинула пистолет на вытянутой руке, сразу найдя точку равновесия, мечтательно улыбнулась и убрала пистолет в кобуру. Из чемоданчика извлекла второй пистолет 38-го калибра и проверила его обойму. Под брюками она носила черные леггинсы как часть запасного костюма. Она пристегнула легкую матерчатую кобуру к ноге, там, где она будет закрыта штаниной, и сунула в нее второй пистолет.

Затем сунула в карман пиджака два отрезанных кончика от детских сосок.

И наконец, взяла набор отмычек, каждая из которых была покрыта резиной, чтобы не бренчали, и тоже отправила их в карман пиджака.

Теперь она была готова проведать слепую женщину. Крейтон Редмонд хотел знать, что происходит в кабинете врача.

Она повернулась на каблуках, быстрыми шагами прошла через вестибюль и вышла за дверь, к лифту. За стеклянными дверьми она увидела швейцара в причудливой небесно-голубой ливрее. В лифте погладила кнопку четвертого этажа и в приятном предвкушении нажала нее.

* * *

Просторный кабинет Ориона Граполиса, казалось, был мал, чтобы вместить всю радость Джулии. Она могла видеть. Все вновь становилось возможным. Но пока она наслаждалась узнаванием его доброго лица, на первый план вышло нечто гораздо более важное — смерть матери. Боль сдавила грудную клетку. Она могла видеть, но мать все равно мертва. И в этом была ее вина. Сейчас ей нужно будет лететь обратно в Лондон. Она собиралась работать со Скотланд-Ярдом, хотят ли там этого или нет. У нее есть деньги, и она найдет способы купить свое участие в полицейском расследовании...

— Куда ты направилась? — удивленно повернулся Орион Граполис, когда Джулия заспешила к двери кабинета.

— Мне нужно позвонить главному суперинтенданту — человеку, который расследует мамино убийство в Лондоне. А затем мне нужно будет поймать такси и отправиться в аэропорт Кеннеди...

Орион усмехнулся:

— Так много и так скоро. Садись. Сядь. Пожалуйста. До этого ты верила мне, так, пожалуйста, поверь и сейчас. Сядь, Джулия!

Джулия нахмурилась:

— Ты не понимаешь...

— Дорогая Джулия, я думаю, что понимаю. Ты как лягушка на горячей печке. Уж больно быстро спрыгиваешь. Но проблема состоит в том, что теперь ты будешь сторониться любых печек — и раскаленных, и холодных, как осенний день. Ты должна различать горячее и холодное — настоящее и поддельное, то, что ты можешь делать, и то, что тебе не по силам.

Обеспокоенная Джулия снова глубоко опустилась в кресло. Глаза Ориона блестели так, словно он только что получил лучший подарок на день рождения. Он скрестил руки на своем обширном животе и в задумчивости сплел пальцы. Он источал тепло и сочувствие, и у нее возникло впечатление, что в его округлом теле не было ни капли порока. Немудрено, что Эдда обожала его, и все заблудшие и мятущиеся выстраивались в очередь, чтобы стать его пациентами.

Но она не могла терять время на дальнейшие разговоры. В Лондоне она скрывала новость от матери, откладывала момент, когда сможет поделиться радостью о вновь обретенном зрении... пока почти не опоздала. И не смогла спасти ее. Она должна найти убийцу матери.

Джулия сделала над собой усилие, чтобы голос звучал спокойно:

— И что же ты хочешь сказать мне, Орион?

— Во-первых, бесполезно винить себя за то, что ты не спасла жизнь матери. Ты не можешь управлять своей способностью или неспособностью видеть. — Он пожал плечами. — Знаю, знаю. Ты думаешь, что все понимаешь. У нас пока еще нет хрустального шара, чтобы предсказать твое будущее...

— Орион!

Он покачал головой:

— Пожалуйста, прости меня. Во-первых, конверсивные нарушения встречались уже давно и в различных формах. Огромное число случаев было во время Первой мировой войны, мы называли это военным неврозом. Во время Второй мировой мы называли это боевой психической травмой. Во Вьетнаме и во время «Бури в пустыне» это могло быть частью синдрома посттравматического напряжения. Как ни называй, но во всех войнах у некоторых солдат отнимались ноги, переставали видеть глаза и слышать уши, но при этом без единого признака физического ранения. Тем не менее они не могут двигаться, видеть, слышать, или их «нервы» могут быть поражены, как черт знает что, и их постоянно трясет. Некоторые из них излечиваются. Некоторым это так и не удается. То же самое случается и в гражданской жизни. Люди, особенно молодые женщины, вдруг теряют способность говорить, ходить или, как в твоем случае, видеть. Все это хорошо отражено в отчетах...

— И? — нетерпеливо подгоняла она.

— Все это разные формы конверсивного нарушения. Когда-то оно называлось конверсивной ucmepuей, но вокруг слова «истерия» было столько предрассудков и недопонимания, что Американская ассоциация психиатров заменила его «конверсивным нарушением». В любом случае, эта болезнь известна давно. Фактически, почти две тысячи лет в Индии аюрведисты лечат ее проливанием молока с добавлением лекарств на лоб пациента. Здесь, в западной культуре, еще со времен Фрейда можно было провести гипноз, но это не всегда помогало.

— Орион, извини. Что ты хочешь сказать?

— Мозг — это сложный инструмент, до сих пор во многом непонятный для самых передовых ученых и технологий, но кое-что нам определенно известно. Например, мы знаем, что конверсивное нарушение является психиатрическим состоянием, при котором нарушение нормального функционирования органа вызывается психологическим конфликтом или критической ситуацией.

— Я знаю, что...

И тут ей показалось, что она услышала некий звук. Он был столь слабым, что она засомневалась, что вообще слышала его. Это было как ощущение чьего-то дыхания на шее. Ее натренированный слух, похоже, уловил его. Нет, не может быть. Она не стала оборачиваться назад, чтобы посмотреть на дверь кабинета, открывавшуюся в коридор.

Тяжелое лицо Ориона становилось все мрачнее. Он знал, что у всех, кто страдал этим нарушением, есть одно общее свойство — неспособность рассказать о некоем иссушающем душу отчаянии, даже если оно было вполне осознанным.

— Я должен предупредить. Невозможно гарантировать, что твое зрение сохранится надолго. Мы можем догадываться, что оно возвратилось спонтанно, потому что ты была готова преодолеть то, что вызвало твою слепоту. До тех пор, пока ты не поймешь, что именно это была за травма, или не столкнешься с ней вновь — а она более чем вероятно была довольно значительной и страшной, — есть весьма реальный риск, что, если что-то опять напомнит тебе о ней, например кольцо, ты можешь снова вернуться в прежнее состояние и ослепнуть. Можешь и не ослепнуть, однако такая возможность есть. Симптом действительно иногда проявляется вновь. Если это случится, вспомни наш сеанс гипноза. Я говорил, что ты можешь провести его сама, и это на самом деле так. Я не мог тебя отпустить, пока ты не поймешь все эти подробности.

В дверную щель Майя Стерн слышала предупреждение доктора, которое ей было совсем не интересно. Вместо этого она полностью сосредоточилась на том, что он сказал ранее: «Я не могу гарантировать, что твое зрение сохранится надолго». Эта новость приковала ее к месту.

Эта Остриан опять видит.

Она тихо вынула отмычку из замка и опустила ее в карман. Уверенными движениями вынула «Смит-и-Вессон» из-за пояса. Почувствовала, как замедлился ее пульс. Наслаждение от возбуждения пронизало ее насквозь.

— Я вернусь через две недели, и ты должна будешь опять прийти ко мне. Мы продолжим совместную работу, пока ты не выяснишь, какая травма спровоцировала твою слепоту, — продолжал Орион.

— Спасибо тебе, Орион. Как мне сказать, что значит для меня то, что ты сделал? — спросила Джулия.

— Этой улыбки будет достаточно. — Он поднял голову, и его широкое лицо расплылось в улыбке. — Ведь именно ради этого я делаю свое дело...

На этот раз Джулия была уверена. Слух не обманул ее.. И еще... она ощутила слабый запах духов Нормы. Он был еле заметен, но она достаточно остро чувствовала этот запах в лимузине и в квартире, он врезался в ее мозг. Она повернулась, разозленная тем, что Норма тайком повсюду следует за ней. Норма явно забылась. Совсем потеряла голову, волнуясь за свою новую беспомощную подопечную...

— Норма! — Она хотела отругать ее и обернулась на скрип двери. То, что она увидела, ошеломило ее.

— Джулия? Что случилось? — спросил Орион.

Лицо в щели между дверью и косяком было лицом убийцы ее матери: изогнутые брови, короткие черные волосы, впалые щеки и черные, как графит, глаза, которые щурились, просчитывая ситуацию. Неожиданно волна ярости, скорби и вины окатила Джулию. Все, что произошло за последние двадцать четыре часа... жестокая смерть матери, потеря зрения, чувство вины... все слилось в молнию неистовой ожесточенности. Руки хотели обвиться вокруг горла этой женщины и давить до тех пор, пока в ней не останется жизни. Пока убийца не станет такой же мертвой, как и мать.

— Я убью тебя! — завопила Джулия, вскакивая с места.

И тут она увидела пистолет, направленный на нее через приоткрытую дверь.

— Нет! — закричала Джулия. — Не надо!

Она упала на ковер позади большого кресла.

— Орион!

Последовало тихое «чанк». Она обернулась к психологу как раз в тот момент, когда первая пуля поразила его в сердце. За ней последовала вторая, в кровь и рваную ткань первой раны.

Орион открыл рот. Казалось, что грузовик врезался ему в грудь. Боль обожгла мозг. Фонтан крови залил живот. В этот момент за Орионом открылась другая дверь.

Это была Эдда Граполис, жена Ориона.

— Джулия! Почему ты кричишь на Ориона? Тебе уже пора идти. Что происходит? Орион...

Тут Эдда увидела упавшее тело. Увидела прячущуюся Джулию на полу. Она закричала.

Джулия как будто бы снова оказалась на месте убийства матери. Удивление на добродушном лице Ориона. Боль, исказившая его черты. Руки, поднявшиеся в почти умоляющем жесте, а затем упавшие на окровавленную грудь и безжизненно соскользнувшие на колени. Каждой клеточкой своего тела она понимала, что и он теперь мертв. Боль потрясла ее. Теплый металлический запах крови наполнил воздух. Убит!

И она должна быть следующей.

Прежде чем последовал очередной выстрел, она бросилась через комнату в квартиру Граполисов. Преследуемая криками Эдды, Джулия промчалась через холл к задней лестнице. Боже мой! Теперь на ней еще и смерть Ориона!

Борясь с инстинктивным желанием вернуться, объяснить, остаться с Эддой, помочь Ориону, бороться с убийцей, она заставила себя бежать дальше.

Все это произошло в считанные секунды. Как только жена упала на колени перед мертвым психологом и разрыдалась, Майя Стерн выдержала паузу у приоткрытой двери. Ей было велено придать убийству Остриан вид несчастного случая или, по крайней мере, все устроить так, чтобы быть в полной уверенности, что след не приведет к Крейтону Редмонду.

Если бы она убила ее здесь, ей пришлось бы убить и другую женщину, жену Граполиса. Поднимется общенациональный шум в прессе. Полицейское расследование. Им нужны будут подозреваемые...

Эдда Граполис вытянула перед собой дрожащие, покрытые пигментными пятнами руки так, словно они были волшебными палочками, способными стереть кровь и смерть, вернув ей дорогого Ориона.

— Джулия! — прошептала, а потом выкрикнула она. — Что ты наделала, Джулия! Боже мой!

У Майи не было никаких сомнений, что она сможет выследить и убить Джулию Остриан. Остриан неопытна. Она никогда не бегала достаточно далеко и быстро. Это только вопрос времени. Пока же нужно свалить на пианистку убийство Ориона Граполиса. Эту идею ей подсказала вдова убитого...

Майя быстро стерла отпечатки своих пальцев с пистолета и бросила его на ковер. Он скользнул, остановившись рядом с креслом, в котором сидела Джулия Остриан.

Она улыбнулась, закрыла дверь, вытащила запасной пистолет из кобуры на ноге, а затем добежала до конца вестибюля. Распахнула пожарную дверь, спустилась по задней лестнице и бросилась в холодную и бодрящую городскую ночь. И тут же увидела Остриан.

С развевающимися светло-каштановыми волосами Джулия бежала на юг по Парк-авеню. На ней были темно-синие широкие брюки и белый блейзер, который сверкал в уличных огнях, как неоновая вывеска. У нее не было ни машины, ни денег, ни кредитных карточек. Ни оружия, которым она могла бы защититься. Не было даже монеток, чтобы позвонить из автомата.

Майя улыбнулась еще раз и рванула вдогонку. По сути дела, Остриан была уже мертва.

Часть вторая

Сэм Килайн

19

19.02. СУББОТА

НЬЮ-ЙОРК

Сэм Килайн ехал на север по Парк-авеню, высматривая среди вечерних теней место для парковки. Он не обращал внимания на величественные многоквартирные здания, усеявшие престижный район, и на спешащих пешеходов, толкающихся на тротуарах. Он готовился к встрече с Джулией Остриан.

Двигаясь в сторону построенного из красного гранита здания Азиатского общества, он, дразня сам себя, думал о Янтарной комнате. После войны ходило множество всяких слухов...

Одни говорили, что офицеры СС заставили советских пленных спрятать Янтарную комнату, а затем расстреляли их. Другие — что СС вывезло ее по туннелю, соединявшему Кенигсберг с Берлином. Вариант совершенно невероятный, но возбужденное воображение еще и не такое подкидывало. Кое-кто считал, что хранитель замка спрятал комнату где-то за пределами Кенигсберга, а затем обманул русских, заставив их думать, что она уничтожена. А поскольку американские солдаты посылали домой всякое награбленное имущество, то ходили слухи, что немцы упрятали комнату в одной из соляных шахт в Граслебене или Меркерсе, а американцы нашли ее и тайно отправили в Штаты. Еще одна версия гласила, что ее нашли советские офицеры и под большим секретом доставили в кремлевские катакомбы, где с ней могло случиться все что угодно.

Сэм мысленно представил почти сто квадратных метров поверхности, покрытых янтарем. Он не был религиозным человеком, но тихо молился о том, чтобы Джулия Остриан обладала сведениями о Янтарной комнате. До ее дома оставалось всего два квартала.

Он решил, что, если она не расскажет добровольно все, что знает, он добьется этого другим способом. Очевидно, она была слишком богата для подкупа. Но может быть, он сможет обмануть ее. Или запугать. Кроме того, существовала возможность того, что она прислушается к доводам разума. Но это представлялось ему крайне сомнительным. Богатые мыслят иначе. Он как раз занимался тем, что мысленно отклонял все предвзятые мнения, готовя себя к препятствиям, которые, как он ожидал, начнет нагромождать Джулия Остриан, и едва не упустил поразительное зрелище...

Он снизил скорость, но тут же решил, что, должно быть, ошибся. Вначале он увидел женщину, напоминавшую Джулию Остриан — длинные золотисто-каштановые волосы, стройное тело. Но она мчалась по Парк-авеню так, словно за ней гнался истребитель МиГ, и то, как она огибала препятствия и увертывалась от людей, говорило ему, что она видит, куда направляется. По давней привычке он быстро охватил взглядом ее лицо — большие глаза, тонкий нос, надменный профиль. Рот с полными розовыми губами был слегка приоткрыт, а темные брови подняты, образуя совершенные дуги ужаса и гнева. Она металась по улице в разные стороны, пытаясь поймать такси.

Она не могла быть Джулией Остриан. Та была слепая.

Но он вспомнил прочитанное этим утром. Она занималась подъемом тяжестей и регулярно занималась в гимнастических залах роскошных отелей, в которых останавливалась по всему свету... Это было частью ее профессионального режима, поддерживающего выносливость мышц, необходимую для великолепного исполнения больших и трудных пьес наподобие Третьего концерта Рахманинова.

Но кто гонится за ней? И почему?

И тут он увидел ее преследовательницу — черноволосую женщину в темно-сером брючном костюме. Она почти сливалась с городским пейзажем, настолько незаметна была ее одежда в вечерних тенях. Ее выдавала скорость. Она петляла среди прохожих, казалось, оставляя в воздухе след, как реактивный самолет.

Похоже, что она скоро догонит Остриан...

* * *

Ужас и ярость гнали Джулию, когда она старалась скрыться от женщины, убившей ее мать, убившей Ориона. И теперь жаждущую убить ее. Внутри все свело. В висках стучал страх.

Беги. Беги.

Быстрее. Быстрее.

Ее охватило замешательство. Слишком многое привлекало внимание.

Она так долго была слепой, что обычные защитные функции организма оказались недостаточно развитыми и не срабатывали в ней.

Спеши! Ты должна бежать быстрее!

Слишком много уличных знаков. Гудящих такси. Раздраженных лиц.

Тротуары. Шагающие ноги. Бетонные парапеты. Уличные фонари. Плачущие дети. Собаки на поводках, выведенные на вечернюю прогулку. Сердитые взрослые, ругающие ее, когда она наталкивалась на них, яростно пытаясь оторваться от убийцы.

Она не может остановиться, чтобы поймать такси. Пора кончать со всем этим. У нее даже нет наличных денег.

Быстрее! Быстрее!

Она страстно мечтала о мире зрячих людей. Теперь у нее не было времени, чтобы жить в нем.

Произошло слишком много перемен. В ее голове все спуталось... Орион убит. Сейчас нельзя думать об этом. Сейчас она должна бежать. Бежать без устали.

Она резко прибавила скорость. Легкие болели. И повсюду, куда она бросала взгляд, на нее обрушивались ошеломляющие перемены. Они были в одежде, в странных прическах и даже в облике некоторых зданий, хотя в этой части Парк-авеню большинство сооружений отличались утомительным однообразием. На мгновение она вспомнила, каким она видела дом 740 по Парк-авеню — он был в строительных лесах и затянут сеткой. Это было одно из самых впечатляющих строений Манхэттена, но она ясно помнила, каким оно было темным и скучным до того, как оказалось закрыто лесами. Теперь его известняк угольного цвета был отчищен до блестящего серого, присущего викторианской эпохе, и оно возвышалось, сияя, там, где она помнила лишь угрюмость лесов.

Не останавливайся. Не думай. Беги. Беги. Беги.

И ей нужно было привыкнуть ко всему этому. Сразу же.

Пот катился с нее градом. Она обернулась. Убийца приближалась. Ужас пронесся по жилам. Сейчас ее застрелят.

Не останавливаясь, Джулия рванула через Семидесятую улицу вопреки сигналу светофора. Раздались гудки. Визг покрышек тормозящих автомобилей. Она лавировала между машинами.

— Дура набитая! — заорал водитель пикапа.

— Чтоб тебе провалиться, идиотка! — вопил кто-то другой.

Но она проскочила и устремилась на восток к Лексингтон-авеню.

— Джулия Остриан! — услышала она мужской голос со стороны улицы.

Она не повернулась. Все внимание было приковано к ногам.

Беги. Беги. Беги. Дыши!

Мышцы дрожали от напряжения. Она замедлила бег. Она уже не могла выдержать этого...

— Джулия Остриан!

Она проигнорировала обращение, но бросила взгляд через плечо. Ей не следовало терять времени, но ей нужно было контролировать обстановку. Кажется, она вырвалась вперед. Убийца, видимо, потеряла время на переходе через улицу.

— Джулия Остриан! Я Сэм Килайн. Я звонил вам, помните?

Сэм смотрел на нее во все глаза. Он был уверен. Это все-таки была она, и она смотрела на него через плечо. У него перехватило дыхание. Ее лицо блестело от пота, это подчеркивало красоту ее тонких черт и чувственного рта. Длинные волосы образовывали причудливый клубок золотых локонов и завитков. У нее был плоский живот и высокая грудь, а двигалась она с такой гибкой грацией, что у него возникли мысли о песчаном пляже, теплом солнце и сексе.

Обернувшись, Джулия увидела следующий за ней бордово-красный автомобиль, похожий на джип, и типа за рулем, склонившегося к приспущенному окну с пассажирской стороны. Его лицо было серьезным. У него были рыжие волосы и складка между бровями. Чужой. Но потом она заметила его глаза. Они были серыми, глубоко посаженными и понимающими. Она почувствовала неосознанный мрачный магнетизм его лица. Опасное лицо.

Она услышала, как он опять кричит:

— Сэм Килайн, вспомните! — Он показал в окно какой-то значок. — ЦРУ. Забирайтесь в машину. Я помогу вам!

Поможет ей? Ну да. Конечно. Как удобно: ЦРУ приходит на помощь? Ну-ну.

Джулия стрельнула в него взглядом, полным недоверия, и, не обращая больше на него внимания, направилась к Лексингтон-авеню. Кислород разрывал легкие. Как долго она еще сможет бежать? Привычная к физическим нагрузкам, она, тем не менее, опасалась, что для победы в этой жестокой гонке ее способностей не хватит.

Сэм сбавил скорость, чтобы держаться рядом с ней. На Джулии были синие брюки и белый блейзер, который светился, как маяк, каждый раз, когда она выбегала из тени на этой узкой улице красивых старых домов, эркеров и заборов из кованого железа.

Между тем преследовательница вновь настигала ее. Черноволосая женщина несколько раз поднимала пистолет, но каждый раз движение толпы людей на тротуарах не позволяло ей прицелиться. Обе женщины налетали на прохожих, расталкивали их, выписывали замысловатые петли между ними, сопровождаемые потоками брани.

Сэм кипел от злости, пытаясь не терять их из виду. Затем возник один из тех судьбоносных моментов, когда различные цели приводят к одному результату. Большинство пешеходов сошло с центра тротуара, чтобы переждать у домов или машин, оставив проход.

Преследовательница наконец-то обрела прямую видимость цели. Она подняла оружие.

Спина Остриан в белом блейзере впереди была прекрасной мишенью.

Сэм среагировал автоматически. Он не мог позволить, чтобы эта женщина пострадала. Он хотел найти Янтарную комнату, и Остриан могла о ней что-то знать. Как только толпа разделилась, он рванул руль вправо и влетел на своем «Дуранго» на тротуар.

Пешеходы закричали и бросились в стороны. Разносчик на велосипеде резко затормозил и перелетел через руль, а его пицца отлетела на три метра.

Джулия удивленно оглянулась. В мгновение ока она оценила произошедшее и шанс, возможно единственный, чтобы скрыться. Она схватила велосипед разносчика и укатила вниз по Семидесятой, едва дыша.

Тем временем на улице поднялся невообразимый шум. Колеса визжали. Машины гудели. Ошеломленный велосипедист поднялся и заорал проклятия вслед Джулии. А та, набрав скорость, свернула за угол на Лексингтон-авеню.

— Скиньте блейзер! — прокричал Сэм в ее яркую спину, пока она не исчезла.

Преследовательница, казалось, и не думала сбавлять темп. В то время как Сэм выскочил из «Дуранго», она подпрыгнула и весьма профессионально перекатилась через капот его машины. Когда она перекатывалась, их взгляды на мгновение встретились, и Сэм увидел искру узнавания в ее холодных и блеклых глазах. Это длилось лишь долю секунды, но в это мгновение Сэм понял, он ее тоже откуда-то знает.

Он попытался вспомнить, где видел это лицо, эти безжалостные глаза и короткие черные волосы. Но волосы вроде бы не были ни черными, ни даже короткими. Слишком правильные черты лица напоминали о ледниках. Скулы выступали, но под ними были соблазнительные ямочки. По тому, как она двигалась, он мог сказать, что у нее отличное тело. Но она умышленно сделала себя простой и незаметной, а ее одежда была свободной и неброской. Эта женщина привыкла обманывать мир. Может быть, в связи с этим он и встречал ее? Во время командировок от Компании?

Краем глаза он заметил, что кто-то достал сотовый телефон. Ушли в прошлое те времена, когда каждый житель Нью-Йорка был пассивен, слеп и нем, сталкиваясь с насилием.

Он мог достать свой пистолет и убить эту женщину. Но почему она гонится за Остриан? Ему захотелось узнать.

Как только она легко приземлилась на ноги с его стороны «Дуранго», оба его кулака нанесли по телу с обеих сторон похожий на ножницы удар «хасами-зуки».

С удивительной силой она блокировала его локтями, увернулась от удара и подняла пистолет, держа палец на спусковом крючке.

Он встал на ее пути, и она собралась убить его.

Люди вокруг них остановились как вкопанные.

Он резко рубанул ладонью по ее запястью. Пистолет упал на тротуар.

— Кто вы? Что вам надо от Джулии Остриан?

Она отклонилась назад и со звериной скоростью нанесла режущий удар «йоко фумикири» ему в грудь.

Он сдвинулся с места как раз вовремя и увернулся от прямого удара. Схватил ее за ногу, крутанул. И она упала.

Неожиданно вой сирен разорвал воздух. Полицейские машины.

— Остановите его! — крикнула женщина в толпе.

— Смотрите, что он с ней делает! — завизжала другая.

— Эй ты, придурок!

Разгневанная толпа вклинилась между ними, растаскивая в стороны. Работая локтями, он стал пробираться через толпу. Но женщина подобрала пистолет и уже убегала прочь, держа оружие низко у бедра так, чтобы оно не бросалось в глаза.

— Держите его! Не дайте ему уйти!

Руки рвали его одежду, хватали за плечи.

Он рванулся и освободился, ища глазами Джулию Остриан.

* * *

Джулии казалось, что ее легкие вот-вот разорвутся. Но она не могла остановиться. Она знала, куда ей нужно попасть, и она должна приложить все силы, чтобы оказаться там. Кто-то должен был ответить за Норму, или как ее там на самом деле зовут.

Отнюдь не страх перед убийцей гнал ее, когда она летела на велосипеде по улице с оживленным движением. Теперь она знала, что убийство матери не было простым ограблением, иначе убийца не следовала бы за ней до Соединенных Штатов, подвергая себя риску и подбираясь к ней в качестве помощницы.

Пока убийца думала, что Джулия слепа, особой нужды следить за ней не было. И если убийца знала, что Джулия видела ее и боялась быть узнанной, почему она не убила ее, как только они оказались вдвоем в квартире?

Страх, гнев и ужас от непонимания происходящего заставляли Джулию яростно крутить педали. Впереди она видела перевернутые серебряные лепестки из нержавеющей стали на верхушке здания компании «Крайслер».

Она никак не могла понять, откуда убийца узнала, что ей нужен помощник? Как узнала о службе найма?

Джулия с трудом увертывалась от автомобилей. Она направлялась на юг по Лексингтон-авеню. Проехала магазин игрушек, который теперь стал магазином для домашних животных. Проехала большой книжный магазин «Долтон», теперь превратившийся в «Холмарк». Перемены. Повсюду перемены, которые сбивают с толку.

Кольца в носу. Кольца в губах. Татуировки. Раскрашенные волосы. Узкие плечи. Странные одежды.

Но все это ее не интересовало.

Она выдохлась. Боролась со своим смятением. Боролась за жизнь. Ей хотелось упасть на тротуар и прижать лицо к холодному асфальту.

Быстрее. Быстрее. Быстрее.

Единственная верная связь с убийцей, которая приходила ей в голову, — это дядя Брайс. Именно он звонил в службу найма и привел «помощницу».

И тут она увидела цель — вход в подземку на Шестьдесят восьмой улице. Остановка у колледжа «Хантер». Задыхаясь, она все же рискнула обернуться.

Позади Майя Стерн мчалась по тротуару. Белая куртка Джулии служила ей маяком, и Стерн легко следовала за ним. Она исходила потом, рассеянно улыбаясь, наслаждаясь силой своих мышц и предвкушением убийства. Она была уже близко. Джулия потеряла время, виляя среди машин, а Стерн бежала по тротуару, на котором почти не было прохожих.

Потрясенная Джулия увидела, насколько близко оказалась убийца, — серая тень в вечерней темноте. Она бросила велосипед и помчалась по ближайшей лестнице. Подземка изменилась. Она стала чище. На выложенных плитками стенах совсем мало рисунков. И пассажиры вставляли пластиковые карточки в турникеты, чтобы пройти через них. Это означало, что метро теперь было автоматизировано.

Это не имело значения. Плевать на перемены.

Не останавливайся! Беги!

Деньги ей были не нужны. Я знаю, как это делается. Нью-Йорк — родной город...

Она проскользнула сразу же за мужчиной в длинном пальто так близко, что уловила запах лосьона «Олд-спайс». Приближающийся поезд, направлявшийся из центра, уже грохотал внизу. Турникет щелкнул и повернулся. Мужчина обернулся, удивленный тем, что она проходит за его деньги, но на ее лице он увидел что-то такое, из-за чего решил не протестовать. Он закрыл рот и, пройдя через турникет, мудро почел за благо отойти в сторону, уступая ей путь.

Она промчалась мимо него и, налетая на людей, устремилась вниз по ступенькам на платформу для поездов, идущих из центра города. Пассажиры ругались и уворачивались от нее. Сильный запах плесени, мочи и хлорной извести резко ударил в нос.

Она сбежала вниз, на свободный пятачок. Проход к поезду был свободен. Надежда переполняла ее. А затем у нее над ухом прозвучал выстрел...

* * *

Сэм Килайн бросил свой «Дуранго» на стоянке у Шестьдесят восьмой улицы, выскочил из него, побежал и увидел, как обе женщины исчезли внизу на лестнице, ведущей в подземку. С бешено бьющимся сердцем он последовал за ними.

Преследовательница остановилась за турникетами, откуда засекла белую, как воск, куртку Джулии Остриан. Она прислонилась к стене, прицелилась и выстрелила. По плавности ее движений Сэм определил высокую степень подготовленности. Для нее преследование и убийство были так же естественны, как и дыхание.

Звук выстрела как гром разорвал воздух. Но пуля не попала в цель. Теперь Джулия бежала по платформе, словно на пятках у нее висели все гончие ада. Пассажиры не могли понять, откуда прозвучал выстрел, запаниковали, большинство бросилось к выходу, и лишь немногие бросились вперед, к дальнему концу платформы.

В то время как люди бежали мимо него, Сэм пробивался вниз по лестнице. И тут убийца выстрелила еще раз.

Он услышал крик. Пуля поразила кого-то внизу.

Остриан?

Как только поезд отошел от станции, Стерн вновь бросилась вперед, расталкивая толпу людей, пытавшихся спрятаться. Она направлялась вниз, к платформе, и Сэм пробивался за ней через толпу. Ничто не сравнится с массой людей, охваченных паникой. Страх — это заразная болезнь. Она захватывает мозг и нервную систему, подавляет здравый смысл и находит выход только в бегстве. Сэм ощущал это внутренностями — болезненное стремление повернуться и бежать обратно на улицу, где безопасно, забыть об этой Остриан, забыть о Янтарной комнате. Забыть об Ирини... Никогда.

Он не любил думать об этом, но в его душе дремал спасатель. И теперь, когда он знал, что может что-то изменить, может быть, спасти жизнь, он приступил к действию. Он хотел спасти Ирини. Спасти Остриан. Он хотел вновь спасти собственное высокое мнение о себе.

Он врезался в стрелявшую, целя плечом в солнечное сплетение. Пораженный крепостью ее тела, он отбросил ее к стене.

Она отреагировала со свирепостью взбесившейся кошки. Локтем нанесла ему ошеломляющий удар в подбородок и направила пистолет на него. Словно в замедленной съемке он увидел побелевший палец на спусковом крючке.

Он увернулся. Пуля обожгла кожу на правом виске. Голова, казалось, взорвалась от грохота.

Перегруппировка заняла у него считанные секунды, но женщины уже не было. Скользящим призраком она прокладывала себе путь среди массы пассажиров, которые теперь в еще большей панике стремились выскочить на улицу.

Он увидел лежащего на платформе человека в джинсах и сумку с бахромой. Ранение в ногу. Двое пассажиров стояли рядом на коленях. А это означало, что выстрел не поразил Джулию Остриан. Она вскочила в поезд.

Сэм помчался обратно к лестнице. К станции подошел другой поезд. Из дверей вышли люди, наполнив подземку запахом теплой шерсти и усталости. Сэм пробивался сквозь толпу в поисках черноволосой женщины-стрелка. Непонятно, куда же она исчезла?

20

19.42. СУББОТА

Майя Стерн угодила в ловушку. Она видела, как Остриан вскочила в первый поезд и за ней закрылись двери. Ехать на следующем поезде не имело смысла, она не знала, где Остриан сойдет. Теперь ей нужно было выбраться из метро и немедленно позвонить Крейтону Редмонду.

Она не выполнила задание. Майя занервничала.

Но она отмела ненужные эмоции и напомнила себе о предыдущих успехах: председатель правления американской компании по производству напитков, которого, как считалось, убили террористы во время командировки в Эквадор; неудобная жена главного исполнительного директора международного банковского консорциума, которая случайно утонула в бассейне минерального источника в Нью-Мексико. Политические противники, деловые конкуренты, крупные должники, беспокойные бывшие любовники... все умерли от ее руки. Она планировала операции и поражала цели с легкостью, выработанной большим опытом. И ей щедро платили. Так что у нее были основания для уверенности в себе.

Вот и теперь с обычной бесстрастностью она влилась в поток прибывших пассажиров, продвигавшихся к выходам. Она узнала человека из Компании, который назвался Сэмом Килайном. Это было много лет назад в Берлине, и тогда у него было другое имя. По тому, как он дрался, — щадя ее, женщину, не больше, чем она щадила его, — было понятно, что он не будет особо придерживаться условностей. Он был опасен.

И это не единственная проблема. Хуже, что подземку скоро перекроют. Нью-йоркская полиция будет держать всех внутри, пока не выяснит, кто стрелял.

Килайн должен был находиться где-то на платформе, но вполне мог догнать ее. Майе нужно было быстро уходить, оставаясь при этом незамеченной. Дойдя до ступенек, ведущих наверх, к турникетам, она не стала подниматься, а обошла толпу, идущую с задней платформы.

По ходу движения она начала осторожно менять внешность. Сначала размазала косметику над глазами, пока та не стала темно-коричневой. Затем нанесла немного краски на щеки, теперь ее лицо казалось грязным. Из кармана извлекла отрезанные кончики двух детских сосок и вставила их в ноздри, что увеличило нос в размере. Она опустила челюсть и выдвинула ее на пять миллиметров вперед. И стала похожа на глупую нищенку. Такой вид маскировки был одним из многих, благодаря которым она достигла высот в своем деле. Даже родной брат теперь вряд ли узнал бы ее.

Затем Майя сбросила серый пиджак, вывернула его наизнанку и надела обратно. Теперь он был поношен, заляпан грязью и имел цвет хаки. Скрытая в толчее, она расстегнула молнии брюк, проходившие сверху донизу с обеих сторон, и сняла их, оставшись в рваных черных леггинсах. Отделила от подкладки брюк тонкую, выцветшую вязаную шапку и бросила брюки на пол. Скоро их затопчут, превратив в тряпку. Она заправила черные волосы под шапку.

На этом преображение закончилось. Она превратилась в уличную бродяжку — грязную и непривлекательную, в заношенной куртке цвета хаки, драных леггингсах и бесформенной шапке. Всего лишь одна из невидимок, населяющих любой большой город.

Она повернула обратно вместе с убывающей толпой и стала подниматься по лестнице к турникетам. Если повезет, этот Килайн будет бегать туда-сюда по улице, пытаясь найти ее. Она внимательно смотрела вокруг, убеждаясь, что никто не проявляет к ней повышенного интереса. Свежий вечерний воздух тянул толпу на улицу, как магнит. Майя успокоилась. Полиции не было видно.

И тут она увидела Килайна. Он стоял на самом верху, внимательно рассматривая каждое лицо. Что-то в его поведении заставило ее нервничать. Дело было не в том, что он изначально не считал ее противником физически более слабым, чем он сам, а в том, что он производил впечатление человека, выведенного из равновесия. Она умела мгновенно анализировать ситуацию и принимать решение, выполняя задание, но слабо разбиралась в человеческих эмоциях. Для Майи он был непредсказуемым и, следовательно, опасным.

Если он вмешается еще раз, она убьет его.

Она быстро наклонила голову и согнула ноги, чтобы стать ниже и незаметнее в толпе, поднимающейся по лестнице.

Она почти чувствовала на себе испытующий взгляд Килайна. У нее было прекрасное периферийное зрение. Проходя мимо него, она украдкой бросила взгляд сквозь ресницы. Он по-прежнему был там и озадаченно смотрел прямо на нее. Странный приступ страха охватил ее. Она быстро выдвинула челюсть еще больше вперед, расслабила мышцы на щеках, пока они не стали почти плоскими, и низко опустила голову.

Он нахмурился. Она двигалась вперед. Спину покалывало ощущение близкой опасности. Идет ли он за ней? Опасно убивать его в присутствии такой массы людей. Пальцы скользнули внутрь пиджака за стилетом, закрепленным внутри пояса колготок. Она склонила голову еще ниже, на мгновение мотнула головой и бросила взгляд на него.

Килайн все еще стоял там же, но уже не смотрел на нее. Вместо этого он сосредоточил внимание на оставшейся части толпы.

Рука на стилете ослабла. Мышцы вокруг рта непривычно напряглись. Она улыбалась.

* * *

18. 42. ПО ЦЕНТРАЛЬНОМУ

ПОЯСНОМУ ВРЕМЕНИ, СУББОТА

В ВОЗДУХЕ НАД СРЕДНИМ ЗАПАДОМ

Двигатели самолета издавали тихий шум, отзывавшийся в претенденте на должность президента Крейтоне Редмонде и дававший ему ощущение странного умиротворения, которое даже самый циничный политик или утомленный коммивояжер характеризует так: «Пока ты в пути, все цели доступны».

Но на сей раз умиротворенность длилась недолго. Всего три дня осталось до выборов — еще многое надо сделать, и многое может пойти не так, как надо. Эта мысль пронизывала Крейтона, словно ледяной ветер.

Он устроился в кресле поудобнее и выглянул в иллюминатор. Роскошный самолет предвыборной кампании спешил на запад, в погоне за солнцем и за голосами в Калифорнии. Завтра будет длинный и утомительный день с многочисленными остановками в небольших городках этого важного для победы штата. Жена с двумя младшими дочерьми находились в его личном отсеке в хвосте самолета. Она, наверно, пыталась немного поспать, плотно заткнув уши, дети играли в свои занудные электронные игры. Все трое были необходимы для завтрашнего дня как элемент декора.. Впереди за дверью его сотрудники обсуждали стратегию, просматривали самые последние телевизионные рекламные ролики и оттачивали тексты речей на завтра.

Крейтон улыбнулся. Он напомнил себе, что его тайные планы осуществляются даже лучше, чем он надеялся. Винса нужно поздравить с тем, что он так искусно использовал свое положение в Компании. Он заработал право стать следующим директором ЦРУ. Прецедент карьеры внутри ведомства уже существовал, и традиционный период всеобщего умиротворения сразу после выборов должен заставить сенат без затруднений утвердить кандидатуру Винса.

Победа уже казалась Редмонду неизбежной. События развивались настолько хорошо, что даже единственный сбой — смерть Маргерит — сыграл в его пользу.

Как только за иллюминаторами самолета купол неба над Средним Западом засверкал звездами, он раскрыл толстую книгу рекомендаций, которую постоянно изучал. С ее помощью он готовился к обсуждению некоторых самых насущных проблем Калифорнии — закрытия военных баз, заготовок леса и федеральной программы защиты дикой природы. Его мозг был отточен изучением пухлых томов законов и сложных судебных решений, малоизвестных прецедентов и толстых юридических комментариев. Для него книги рекомендаций, подготовленных его экспертами, были легким чтением и сохранялись в памяти, как роман. По его мнению, мозг был капиталом, который следовало наращивать и использовать.

— Я получил цифры, судья. — Марио Гарсиа, специалист по средствам массовой информации, быстро шел к нему по проходу.

— Самое время.

— Да, сэр.

Марио упал в кресло напротив него. Гарсиа любил статистику.

— Что говорят свежие результаты опросов?

— После дневной пресс-конференции вы выросли еще на полпункта.

Это была новость.

— Хорошо.

— Но Пауэрс провел свою пресс-конференцию через час после вашей, — продолжал Марио. — В вечерних новостях цитируют обе речи...

— И?

Марио вздохнул:

— Пауэрс произвел впечатление сочувствующего и озабоченного человека. Он публично выразил свои соболезнования вам и вашей семье. Он выглядел искренним, и вся его семья была рядом с ним, символизируя важность сплочения всего государства вокруг одного из его граждан. Для вас...

— И каков же, черт подери, итог?

— Вы потеряли те полпункта, что приобрели днем.

— Проклятие!

— Дуг Пауэрс идиот, судья.

Крейтон кивнул и скривил физиономию:

— Есть у него такая черта, как, впрочем, у Рейгана и Клинтона.

— Да, судья. Есть. Это полный позор. — Тонкое лицо Марио было мрачным. — Я не знаю, что делать с этим. Сегодня суббота, так что нам, может быть, следует провести поминальную службу по миссис Остриан в понедельник в церкви Святого Патрика? — Его тусклые глаза просветлели от мысли о фотогеничном готическом соборе с его историей первополосных свадеб и похорон. — Для этого нам вряд ли нужно будет ее тело. Достаточно будет хора мальчиков с ангельскими лицами и кардинала в облачении. Вы можете стоять у алтаря и выглядеть вполне по-президентски, увековечивая ее память. Затем Джулия может сыграть что-нибудь на органе, чтобы подергать сердечные струны у всех собравшихся. — В его голосе чувствовалось все большее возбуждение. — Если мы сделаем все правильно... так сказать, поставим настоящее шоу, оно станет первополосной новостью от Бангора до Сан-Диего[26]. Все телесети будут транслировать его. Каждый, у кого есть сестра или тетя, будет рыдать вовсю. Сработает фактор сочувствия, который может подбросить вас еще на пять пунктов!

Крейтон моргнул. Тонкие черты его лица приняли свое обычное всезнающее выражение. Волосы с проседью сияли в свете лампы для чтения. Он сплел пальцы на животе, обдумывая эту идею.

Наконец он сказал:

— Хорошая идея, но мы слишком сильно отстаем. У нас есть около сорока процентов, а это означает, что пятипроцентная прибавка не гарантирует нам победу, а ваши результаты опросов к тому же имеют погрешность от трех до четырех процентов. Нам нужен по крайней мере пятнадцатипроцентный скачок, чтобы выиграть. Кроме того, Пауэрс может просто переиграть нас. Например, появиться на поминальной службе собственной персоной вместе со своим чертовым семейством. Он постоит на ступенях церкви и сделает какое-нибудь заявление о сочувствии мне в минуту скорби, а все вокруг будут делать вид, что вот-вот расплачутся. Избирателям понравится его великодушие и способность собрать всех ради меня. Он может не только нейтрализовать мою прибавку, но и легко доберет то, что ему нужно для победы.

Специалист по средствам массовой информации устало кивнул.

— Да, сэр. Так оно и случится. Я надеялся, что это будет то чудо, о котором вы говорили. Эта цитата из Садата...

— "Нельзя быть реалистом без веры в чудеса".

— Да-да.

Крейтон не питал слабости к импульсивным жестам. Они, по сути, противоречили всему, во что он верил. Поэтому, когда он протянул руку, чтобы похлопать Марио Гарсиа по плечу, это был жест приобщения к «своим», тесному кругу избранных, знавших, что хорошо для страны.

— Не отчаивайся, дружище, — сказал ему Крейтон с понимающей улыбкой. — Кто знает, какие еще события смогут помочь нам? Будь внимателен, держи ухо востро и давай мне знать сразу же, если что-то привлечет твое внимание.

— Да, сэр. Спасибо, судья.

Специалист по средствам массовой информации сдержанно кивнул, но глаза у него сияли от оказанного шефом доверия.

* * *

Глядя в спину Марио, Крейтон вновь подумал о своем плане. То, что Пауэрс отыграл показатели опросов, делало его еще более важным. Вместе с Винсом они тщательно организовали серию убийственных откровений, которые должны были превратить команду Пауэрса в кучу мусора без всякой надежды на перегруппировку, нейтрализацию или восстановление имиджа за столь короткое время. До вторника, когда откроются избирательные участки, оставалось меньше трех дней.

Крейтон вынул мобильный телефон, завибрировавший в нагрудном кармане. Звонок был закодирован и не поддавался отслеживанию, сигнал с него прыгал вокруг земного шара, подобно неуловимому шарику пинг-понга.

— Да? — тихо спросил Крейтон.

Майя Стерн сообщала ему о событиях с того момента, как она поднялась в кабинет психолога. В животе как будто что-то оборвалось. Грудь сдавило. Она непреднамеренно убила врача.

Он оборвал ее:

— Джулия вновь может видеть? Она узнала тебя? Она ответила не сразу.

— Да, сэр.

Мысленно он застонал. Новости были не просто плохими, они были ужасными.

— Но есть и хорошие новости, — продолжала она. — Вдова Граполиса в истерике. Она говорит, что слышала, как Джулия Остриан кричала, что убьет психолога. Полиция нашла пистолет рядом с тем местом, где сидела Остриан. Поэтому сейчас ищут ее. Мотива у них пока нет, но считается, что это сделала Остриан.

Крейтон начал успокаиваться.

— Хорошо. Мы должны выжать из этого максимум. Она колебалась.

Крейтон понял это.

— Что еще? — спросил он.

— Один человек пытается помочь ей. Он говорит, что работал в Компании и что зовут его Сэм Килайн.

Она не стала говорить, что узнала Килайна по работе в Компании, и что он мог так же легко узнать ее. Крейтон может отстранить ее от работы, а она хотела добраться до Остриан и Килайна. Они принадлежали ей.

Крейтон был поражен. Затем разозлился. Сэм Килайн? Винс сказал, что решил вопрос с Килайном. Дьявол!

— Вы хотите, чтобы я связалась с Винсом? — спросила Стерн.

Крейтон нахмурился. Его мозг быстро прорабатывал ситуацию.

— Я позабочусь об этом. Мы можем устроить так, что если ее поймают, то будут держать для нас в Главном управлении полиции. Департаменту полиции это не понравится, но его начальник обязан мне, а Винс может выдать кучу доводов, лишь бы ее подержали в изоляции, а затем сразу же выпустили оттуда. — Он сделал паузу и почувствовал, как где-то внутри поселяется тревога. — Но в любом случае было бы намного лучше, если бы ты нашла ее раньше.

— Где, по-вашему, мне следует ее искать?

Он задумался. Джулия узнала убийцу матери и теперь направляется на север с Шестьдесят восьмой улицы. Думая и анализируя, он заморгал. А затем догадался — она, скорее всего, бежит к дому Брайса.

Брайс должен помочь ему. Но он может и воспротивиться. С ним всегда так. Дело не только в его характере, но и в том, что он любил Маргерит и сожалеет о ее смерти гораздо больше, чем Крейтон или Дэвид. Стоило получше продумать вопрос с Брайсом, но он знал, что как-нибудь справится. Несмотря ни на что, семья жила по правилу «кулака Токугавы» — вместе они были сильны. Их отец вбил это им в головы, и, в конце концов, именно благодаря этому правилу они смогли победить его самого.

Он объяснил Стерн, где искать Джулию.

— Найди и убей ее, — резко сказал он.

Его будущее могло зависеть от того, удастся ли Стерн первой настичь Джулию.

— Но только, черт подери, постарайся сделать так, чтобы все выглядело, как несчастный случай! — И тут он улыбнулся: — Хотя, подожди. У меня есть способ получше. Кое-что может дать нам мотив, по которому она якобы убила Ориона Граполиса...

21

20.15. СУББОТА

НЬЮ-ЙОРК

Брайс Редмонд жил в мраморно-известняковом особняке около Центрального парка в самом центре нью-йоркского Верхнего Ист-Энда. Здесь располагались самые престижные организации и учреждения и было сконцентрировано такое богатство, что позавидовал бы даже Билл Гейтс. Рядом находился знаменитый музей Гуггенхайма и школа Сент-Дэйвидс, куда сливки общества посылали учиться своих детей. В частных клубах этого района были такие строгие и секретные правила членства, что никто не знал доподлинно, в чем же заключалась их суть.

Несмотря на инакомыслие Брайса, ему нужна была эта фешенебельная недвижимость как по всем вышеупомянутым причинам, так и по сугубо личным. Он просто расцветал, когда ему удавалось вывести из себя тех, кому не нравился он или его большой ревущий «Харли-Дэвидсон». Ему нравилось мозолить им глаза своими джинсами, ковбойскими сапогами от Тони Ламы и синими рабочими рубашками. И еще его скандальные связи, а также возможность купить и продать большинство своих соседей.

Если вы родились богатым, а потом сами сделали себя еще богаче, вы можете доставить себе маленькую, но приятную радость возмущения общественного порядка. Со своей весьма преуспевающей компьютерной компанией «Редмонд системз» и миллиардом долларов ежегодной прибыли Брайс мог позволить себе смаковать яростное неприятие соседями своих личных увеселений. И позволял.

Но сейчас он сидел один в своей норе, уставясь в похожий на пещеру огромный камин, где потрескивали и бились оранжевые с голубым языки пламени. На противоположной стене комнаты висела картина Пикассо. Высокие стрельчатые окна выходили на просторный сад, что так редко встречается в большом городе. Запах горящих дров и богатства наполнял воздух, а Брайс пребывал в подавленном состоянии.

Утренняя встреча в Арбор-Нолле заставила его остро почувствовать, насколько ему скучно. Его страсть к «Редмонд системз» умерла. Он был предпринимателем, а не упорно трудящимся менеджером. Так же, как из революционеров редко получались хорошие главы государств, предприниматели, любящие риск, обычно не могут сбавить обороты до ежедневного однообразного управления преуспевающей корпорацией, то есть того, что требовалось для процветания «Редмонд системз» в двадцать первом веке. Он был достаточно умен, чтобы понять это и уйти в отставку, возложив обязанности на группу тщательно подобранных отличных менеджеров.

Этим утром в Арбор-Нолле он посмотрел на своих братьев, сыновей, дочерей, племянников и племянниц и поразился своей зависти. Их жизнь была полноценной и интересной. Сейчас, думая об этом, он увидел перемены, произошедшие за последний год и указывающие на всю глубину его беды. Он потерял четырнадцать килограммов. У него была хроническая бессонница, а его брак окончательно распался. Не из-за того, что он увлекался женщинами, а потому, что жене надоели его депрессии.

Зазвонил телефон, и он уставился на него с некоторым недоумением. Никто больше не звонил с предложениями увлекательных сделок. Но звонок был настойчивым. Он снял трубку.

— Ты один? — Крейтон посмотрел в иллюминатор самолета, и его взгляд сосредоточился на плоском и холодном пейзаже Небраски, с ее коричневыми оросительными кругами и легким налетом серебристого снега. Для любого, кто оказался бы рядом, это выглядело как обычный звонок. Но он был необычным. Он говорил по закодированной линии, и ему нужна была помощь Брайса. Срочно.

— К несчастью, да. — Брайс говорил с трудом, усталым тоном.

— У семьи появилась проблема. Нам нужно, чтобы ты был с нами.

Брайс вздохнул:

— Конечно, я с вами. Почему бы...

Крейтон оборвал его:

— Помнишь, когда я последний раз звонил по поводу «кулака Токугавы»?

Ему нужно было осторожно перейти к нужной теме, и первым шагом было еще одно напоминание Брайсу об этом основополагающем для семьи понятии...

Брайс, сидевший в своем огромном кабинете, быстро выпрямился. «Кулак Токугавы» был отцовским способом принятия трудных семейных решений. Старый Лайл рассказывал эту историю звенящим голосом и с огнем в глазах. Он отчаянно жестикулировал, описывая Японию шестнадцатого века, когда безумные феодальные войны чуть не погубили остров воинов. Этот долгий и кровавый период был назван «эпохой воюющей страны». Ниспровергались почитаемые религиозные святилища. Крестьяне не могли ни сажать, ни собирать урожай. Деньги городов были принесены в жертву военным нуждам. Народ голодал, и вся страна пребывала в анархии. В случае нападения Китая Япония пала бы.

Безжалостный и умный Токугава Иэясу огляделся вокруг. Считается, что он сравнил страну воюющих феодальных властителей с рукой. В одиночку каждый палец — каждый властитель — был слаб. Но, соединившись, пальцы могут образовать мощный кулак. Таким способом он организовал коалицию феодальных властителей, которая завоевала власть над островом в исторической битве при Секигахаре в 1600 году. Страна была объединена. Токугава стал сегуном. Его потомки правили следующие 265 лет, и ни одна внешняя сила не выиграла ни одной схватки на японской земле. Могучий «кулак Токугавы» двинул Японию — и его семью — к нерушимой власти.

— В прошлый раз нужно было остановить безумные замыслы отца и поместить его в приют с высокой степенью безопасности, — не задумываясь вспомнил Брайс. — Я не хочу больше заниматься ничем подобным и до сих пор сомневаюсь, что в этом была реальная необходимость.

Крейтон заговорил резко и отрывисто:

— Это было абсолютно необходимо, и ты так же хорошо знаешь это, как я и Дэвид. Мы все были бы сейчас нищими, если не хуже, а ты ведь этого не хочешь, каким бы непохожим на нас ты себя ни воображал.

Брайс рассердился, зная, что его инакомыслие всегда раздражало Крейтона. Но продолжал говорить спокойно.

— Играем большого брата, а? Должно быть, дела по-настоящему плохи.

— Крайне плохи, — зловеще ответил Крейтон. — Джулия оказалась нечестной с нами. В Лондоне к ней самопроизвольно возвращалось зрение. Она видела убийцу своей матери.

Брайс был озадачен.

— Ну и прекрасно. Она сможет опознать убийцу Маргерит.

Теперь Крейтон должен был раскрыть ему то, что случилось на самом деле. Он должен делать это быстро, не давая Брайсу времени вникнуть в подробности. Брайса нужно заставить почувствовать, что он пострадал бы так же жестоко, как и все остальные, если бы Маргерит прочитала то, что находилось в пакете.

Крейтон сказал:

— Нет, не прекрасно, Брайс. Ты не хочешь, чтобы она опознала убийцу, потому что убийца работала на меня. Или, если быть более точным, на нас.— По телефону Крейтон слышал, как шокированный Брайс глубоко вдохнул. Он быстро продолжал, стараясь успокоить собеседника: — Я не планировал убийства. Женщина действовала по собственной инициативе вопреки моим инструкциям. Это должно было быть уличное ограбление и больше ничего. Но все пошло не так, и мне больно говорить об этом. Не я, а отец был первопричиной всего этого. — Он рассказал младшему брату о пакетах, которые старик послал Маргерит и Сэму Килайну. — Винс перехватил пакет Килайна, а я послал агента забрать пакет у Маргерит. Но она стала драться. Она сорвала маску с агента, и та совершенно инстинктивно среагировала на то, что оказалась раскрыта. И убила Маргерит.

Брайса охватило смятение. Нахлынули воспоминания о Маргерит. Когда они были детьми и старик посылал слуг найти Брайса, чтобы наказать его за какую-нибудь провинность, Брайс всегда бежал к Маргерит. Она прятала его, пыталась защитить. И иногда ей это даже удавалось. Он всегда был ей благодарен за это. Но сейчас его сердце учащенно забилось от все возрастающего страха.

Крейтон убил ее. Эта мысль застряла у него в голове, подобно куску разбитого стекла. Неважно, что спусковой крючок нажала убийца. Крейтон запустил все это мерзкое дело. Брайс уже несколько лет подозревал, что сила Крейтона выходит за рамки обычных связей семьи, которые основывались на услугах и тайнах других людей, известных семье. Но эти секретные возможности Крейтона для Брайса не имели значения. Он в них никогда не нуждался.

— Я понимаю, о чем ты думаешь, Брайс, — мягко сказал Крейтон.

Теперь настало время действовать тонко. Он примет на себя ответственность, но сейчас ему нужно показать Брайсу, в чем заключается настоящая ответственность. Он предоставит Брайсу такой аргумент, который заставит его перейти на их сторону.

— Ты, естественно, обвиняешь меня. Я сам себя виню. Тебе, может быть, будет безразлично, если из-за смерти Маргерит моя кандидатура провалится.

Но поверь мне, ее смерти я хотел меньше всего. Ситуация может резко измениться и выйти из-под нашего контроля. Над всеми нами нависла серьезная опасность. Если ты ищешь виноватого, то это наш старик. Этот его проклятый дневник рассказал миру все о его темных делишках... и наших.

Казалось, большая рука взялась за сердце Брайса и сжала его. Неожиданный страх был ушатом холодной воды, смывшей ужас и негодование по поводу содеянного Крейтоном.

— Господи, как он, черт подери, мог еще и дневник писать? Кто там следит за ним в этом проклятом доме! Есть ли другие пакеты?

Крейтон улыбнулся. Брайс осознал угрозу собственной безопасности.

— Нет и не будет. Я позаботился об этом за всех нас. Теперь нашей проблемой является Джулия. Она узнала моего агента час назад, когда та пыталась устранить ее. — Без всякой паузы он рассказал Брайсу, как подменил Майей Стерн настоящую Норму Кинсли и как Стерн непреднамеренно убила Ориона Граполиса. — Джулия стала не менее опасной, чем старик. Теперь, когда зрение вернулось к ней, она может опознать нашего агента. Или сама может узнать, что «Норма» на самом деле является бывшим агентом ЦРУ по имени Майя Стерн, а также кто послал ее и почему. И тогда наступит конец той жизни, над созданием которой мы так долго работали.

Брайс понимал, что на самом деле имел в виду Крейтон.

— Кроме того, обвинение в убийстве вряд ли поможет тебе стать президентом.

Крейтон возразил не мешкая:

— Мы не можем вернуть Маргерит, как бы мне этого ни хотелось. — Это был его главный довод. Теперь настало время вернуть мысли Брайса к текущим делам. — Мы должны подумать о защите того, что у нас есть.

Брайс вдруг почувствовал тяжесть в теле. Он не считал себя добрым человеком в традиционном смысле этого слова, но всегда гордился тем, что был до жестокости честен сам с собой. Ему казалось, что в этом и состоит его высокое призвание. Для того чтобы построить «Редмонд системз», он пресмыкался, лгал, принуждал покупать то, что не нужно, давал взятки, чтобы получить информацию о конкурентах, и грубо сбивал цены. Все эти действия не вызывали у него сожаления. Фактически он наслаждался своей способностью совершать многое вопреки трудностям.

Теперь, когда шок от рассказа Крейтона стал проходить, он вспомнил его упоминание о «кулаке Токугавы». Было очевидно, что он нужен Крейтону.

— Почему ты мне все это рассказываешь?

— Потому что есть вероятность, что Джулия сейчас направляется к тебе, чтобы задать ряд вопросов. Следом идет полиция. Нам нужно, чтобы ты задержал ее. Но не выдавай полиции. Стерн скоро прибудет и покончит со всем этим.

— Покончит? — Конечно же, это было логическим продолжением всего того, о чем говорил Крейтон. — Давай-ка проясним ситуацию. Ты имеешь в виду, что она убьет ее.

Ему нравилась Джулия. Подобно ему, она была не такая как все. Она и Маргерит пошли своим путем, так же как и он. Маргерит, как и он, бросила вызов семье.

— У нас нет выбора.

Брайс все еще сопротивлялся.

— Выбор есть всегда.

В самолете, летевшем высоко над Средним Западом, Крейтон улыбался. Брайс реагировал именно так, как он ожидал.

— Но не за счет моего избрания в президенты. А я буду избран.

— Как?

Крейтон объяснил план, который они с Винсом запустили в действие. Он произведет эффект разорвавшейся бомбы. До самого понедельника, кануна выборов, публика не сможет прийти в себя от лавины разоблачений. Брайс сосредоточился, и его сопротивление начало слабеть.

— План идеален. Он сделает меня президентом и даст всей семье возможности, которых мы всегда добивались.

Брайс ничего не сказал. Он знал, что план Крейтона сработает... если только Джулия не разоблачит его. Если Брайс не позволит Джулии разоблачить его. В животе заныло от тревоги. Убийство Джулии было шагом в неизвестность, поступком, который никогда нельзя будет исправить.

Он никогда не прибегал к убийству.

В конце фразы в голосе Крейтона, несущемся через многие километры, звучали нотки теплоты и семейной привязанности. Ему нужна была верность Брайса, и он чувствовал, что настало время сказать об этом.

— Вот такие дела, Брайс, — просто сказал он. — Я рассчитываю на то, что ты поможешь мне и семье с Джулией.

Брайс подумал о том утре, когда Крейтон собирал свою команду и семью в библиотеке Арбор-Нолла. О том, как Крейтон использовал присущие ему магнетизм и логику, чтобы сменить мрачное отчаяние присутствующих на оптимизм. Брайс всегда восхищался способностью Крейтона использовать окружающих для своих нужд. И именно этим Крейтон занимался в данный момент — манипулировал Брайсом. Но, в конце концов, Брайс считал себя таким же хозяином жизни, которому это удается, может быть, даже еще лучше.

С первобытным чувством собственника он окинул взглядом свою комнату — большой камин, огромная картина Пикассо, уникальная мебель. Он ощущал размер, красоту и высокую стоимость своего прекрасного особняка, как будто все это было не результатом усилий, а принадлежало ему по особому праву. Близость Крейтона к президентскому посту магнетически действовала на других членов семьи, но не на Брайса. Несмотря на ни разу не нарушенное семейное правило «кулака Токугавы», Брайс знал, что может делать все, что ему захочется.

Поэтому не будет никакого вреда, если он задаст вопрос:

— А что я за это получу?

Крейтон улыбнулся. Его свободная рука лежала на книге рекомендаций, покоившейся на коленях. В ней был рецепт, как уговаривать избирателей Калифорнии, более того, там был текст о власти — ее целях и благах. Простой вопрос Брайса показал, что он выиграл, поскольку знал, что долгая депрессия Брайса была лишь выражением потребности в захватывающей работе.

Он ответил:

— Я хотел бы видеть тебя в своей администрации. Поскольку ты сейчас не у дел, значит, у тебя есть время. Как тебе назначение на пост главы одной из президентских комиссий? Здравоохранение. Может быть, образование. Или ты хотел бы возглавить одно из агентств, например ФЕМА? — ФЕМА посылало помощь в зоны природных катастроф. — Какая-нибудь из этих идей будоражит твое воображение?

Веснушчатое лицо Брайса стало неподвижным. Он тут же забыл о Джулии. Он помнил сейчас только о своей скуке и о том, что он собой представляет. Крейтон предлагал слишком мало.

— Не оскорбляй меня, большой братец, — холодно сказал он. — Мне нужно место в кабинете министров.

— В кабинете министров? Но ведь у тебя нет опыта правительственной работы!

Брайс вел сейчас деловые переговоры и поэтому отреагировал мгновенно и твердо.

— Министром торговли. Если я сделаю то, что тебе нужно, я хочу получить от тебя Министерство торговли.

Министерство торговли волновало Брайса. Превращение «Редмонд системз» в монстра экономики было ничем по сравнению с возможностями, которые давал этот высокий пост в кабинете. Уж там бы он навел международного шороху, заставляя глав государств, воротил бизнеса и военные силы по всему миру обращать внимание на бизнес и опыт США... и на Брайса Редмонда. Возможности предоставлялись огромные. Он бы вынудил всех дать Соединенным Штатам то, что им нужно для поддержания мирового господства.

— Нет ни малейшего шанса... — начал Крейтон.

— Ерунда, Крейтон. Я точно знаю, как важно для тебя то, о чем ты просишь. Если я сделаю это для тебя, ты должен назначить меня министром торговли. И не надо стонов и вздохов. Если Джон Кеннеди смог назначить своего брата Бобби министром юстиции, то уж ты, черт подери, можешь дать мне Министерство торговли. Я один из первых бизнесменов страны. Просто справься в журнале «Форбс». Если бы Билл Гейтс, Ли Якокка, Тед Тернер или Сэнди Вэйл из «Трэвелерс групп» захотели, ты бы быстро нашел возможность облизать им задницу. Я не менее подготовлен, чем они, может быть, даже больше, и ты, придурок, прекрасно знаешь это.

Наступила тишина. Крейтон был ошеломлен. Но Брайс был прав.

— Я подумаю над этим.

Брайс улыбнулся:

— Слишком поздно. Стоит мне открыть рот, и ты не просто проиграешь выборы. Ты будешь арестован за убийство. Не только я должен помнить о «кулаке Токугавы». Мы должны быть вместе. А это означает справедливую плату за оказанные услуги.

Ярость охватила Крейтона, а с ней и уважение, основанное на зависти. В конце концов, они оба были Редмондами. И теперь, когда он задумался над этим, выбор будущего министра торговли из своих людей начинал обретать смысл. Так же, как Брайс восставал против неработающих аристократов и набитых деньгами снобов, он с легкостью будет противостоять мировым лидерам, которые пытаются перехитрить, подкупить, взять силой и нагло украсть бизнес США. И в то же самое время брат смог бы применить свое нестандартное видение, которое сделало «Редмонд системз» столь поразительно успешной компанией, в Министерстве торговли. С Брайсом Соединенные Штаты представляли бы собой неистового и сильного конкурента, который ни перед чем не остановится, чтобы добиться преимуществ для своих компаний и торговцев. Проблем с сенатом по этому поводу будет не больше, чем с назначением Винса.

— Ты же не станешь просить чего-то меньшего, чем то, на что способен, так почему я должен так поступать? Деньги не являются властью до тех пор, пока ты не знаешь, как их использовать, — тихо сказал Брайс.

Среди характерных черт, приведших Крейтона к успеху, было точное знание момента, когда следует уступить. Он усмехнулся.

— Министерство торговли твое. — Радость журчала в его словах. — Ты отлично справишься с этой работой.

Брайс тоже засмеялся.

— Ты чертовски прав. — Затем он произнес слова, которые, как он знал, впрыснут ужас в сердце Крейтона, но он не чувствовал при этом угрызений совести: — Если я решу сделать то, что ты просишь.

— Что?! — заорал Крейтон.

— Не дурачь меня, Крейтон. Мы оба знаем, что суть дела заключается в том, помогу я тебе убить Джулию или нет. — Он сделал паузу. — Что бы там ни говорили о «кулаке Токугавы», я должен подумать над этим.

Он швырнул трубку.

22

Сэм Килайн бегом спустился вниз и осмотрел зал подземки еще раз, но никаких признаков Джулии Остриан и женщины, преследовавшей ее, не обнаружил. Он не нашел трупа Остриан и ощутил облегчение, которое было больше, чем если бы речь шла о совершенно постороннем человеке. Что-то в этой женщине поразило его в тот момент, когда они посмотрели друг на друга. Что-то похожее на... Нет, не на Ирини. Совсем нет.

Он поспешил к своему «Дуранго», который, хоть и стоял вне зоны для парковки, остался без штрафной квитанции, и поехал к дому на Парк-авеню, где жила Остриан.

Он сбавил скорость и припарковался. И что теперь? Полицейские машины выстроились перед зданием, их маячки вспыхивали алым светом в вечернем мраке. Небольшая кучка дрожащих случайных свидетелей наблюдала за происходящим в свете уличных фонарей. Появились репортеры, и, пока он выбирался из машины, чтобы поговорить с ними, телевизионные фургоны остановились, увеличивая скопление транспорта, запрудившего улицу.

Новости были плохие. Очень респектабельный психолог по имени Орион Граполис был убит, а полиция искала Джулию Остриан. Полиция вряд ли подтвердит, что она является подозреваемой, но Сэму все было и так понятно. Полицейские по всему свету совершенно одинаковы. Они думали, что она убила психолога, это демонстрировала решительность в их глазах и жесткость интонаций.

Он был ошеломлен произошедшим. Остриан никогда не была склонна к насилию, судя по тому, что он о ней знал. Но, впрочем, кто теперь может поручиться?

Не такая уж редкая ситуация: приятные соседи оказываются киллерами.

Озадаченный и обеспокоенный, он вернулся к «Дуранго», достал папку с материалами по Джулии Остриан и начал читать. Он изучал сведения, перечитывал, пытаясь вычислить, куда она отправится дальше. Что она может сделать. Время подгоняло его. Остриан была в смертельной опасности. Его взгляд сосредоточился на имени Брайса Редмонда и на его адресе.

* * *

Когда в дверь требовательно и нетерпеливо позвонили, Брайс знал, что это может быть только Джулия. Он ждал ее со страхом. Ему предстояло принять трудное решение. Он слышал, как слуга отвечал у двери, а затем с порывом холодного воздуха дрожащая и яростная Джулия ворвалась в комнату:

— Твоя Норма Кинсли, или как ее там на самом деле зовут, убила маму! Теперь она убила Ориона Граполиса! Почему? Где ты взял ее, Брайс?

Он стоял неподвижно. Ему хотелось рассказать ей все. Но он не мог пересилить себя. На другой чаше весов лежало Министерство торговли! И все-таки...

Он должен был остановиться — не столько ради Крейтона, сколько ради себя.

Ему нужно было время, чтобы подумать.

— Норма? Я не понимаю. Как она могла...

Джулия прибежала сюда прямо со станции подземки на Восемьдесят шестой улице, и обвинения лились из ее уст совершенно неуправляемо, почти так же, как она изливала свои мысли на приеме у Ориона, когда в подробностях вспоминала вечер своего дебюта. Казалось, внутри нее прорвало какую-то запруду. Стоило словам зародиться в ней, как они тут же вылетали изо рта.

— Кто-то послал эту «Норму» следить за мной. Как ты нанял ее? У кого? Скажи мне!

Дрожа от гнева, она едва чувствовала тепло огня в огромном камине за своей спиной.

— Я опять могу видеть, меня вылечил гипнозом бедный Орион, и я хочу знать, что, черт подери, происходит!

На озадаченном лице Брайса стало проявляться недоверие.

— Помощница, нанятая нами, убила твою мать? Я не понимаю. Это невозможно. Миссис Робертс в поселковой службе дала мне имена трех женщин и прочитала их данные. Я выбрал одну из них. Робертс всегда была надежна. Она... — Он остановился и воззрился на сердитое лицо Джулии. — Ты можешь видеть? Джулия, как? Что... когда?

Она разглядывала его — редеющие рыжие волосы, веснушки, удивленное и встревоженное выражение лица. Она смертельно устала и вдруг почувствовала, что еще и замерзла. Ее тонкий блейзер не защищал от злой ноябрьской ночи. Она повернулась к большому огню, пытаясь согреться и обдумать все это. Лгал ли Брайс? Почему он мог лгать? Как он мог послать убийцу матери, чтобы убить и ее, Джулию?

Она выросла в богатой семье и долгое время была слепой. О ней очень хорошо заботились. Но сейчас у нее не было ни гроша в кармане, убийца следует за ней по пятам, а она не знает, кому можно довериться. Ей недоставало защитной силы богатства, которая так сильно облегчает решение проблем. Она вдруг подумала о том, насколько опасна Норма.

— Чудесно, что ты можешь видеть, — возбужденно продолжал Брайс, но когда заметил, что она не отвечает, стоит неподвижно и смотрит на него, стал успокаиваться. — Я понимаю, что ты не хочешь говорить о чуде возвращения зрения. Ты хочешь знать, кто послал убийцу, но ты знаешь столько же, сколько и я. Я думал, что Робертс поступила чертовски порядочно, так быстро выполнив наш заказ, но теперь ясно, что дело было нечисто. Убийца, должно быть, подменила настоящую помощницу. Может быть, нам позвонить в полицию?

Ему нужно время, чтобы принять решение.

— Это идея, — Она почувствовала странное беспокойство. Почему она так подозрительна? Брайс никак не хотел навредить ей.

Сев за письменный стол, Брайс посмотрел на свою руку. Она ни разу не дрогнула, когда он положил ее на телефонную трубку. Он поднял голову и стал разглядывать Джулию, которая стояла на фоне камина, как в раме. Каштановые волосы, подсвеченные сзади огнем, отливали золотом. Руки скрещены на груди. Тело излучает возмущение и тревогу. По лицу текут струйки пота, а необычайно голубые глаза наполнены гневом. Физически она была похожа на всех Острианов, и он никогда не считал ее красивой, но в этот момент в обрамлении огня она казалась необыкновенно привлекательной... и непривычно чужой и опасной.

Его пульс, похоже, успокоился, пока он созерцал ее. Грубая женщина, обвиняющая и назойливая, ни капли не похожая на Редмондов, стояла перед ним. Чужая, совсем чужая.

— Нет, — вдруг остановила она его, — не надо полиции. Я должна подумать. Я...

Брайс кивнул.

— Может быть, ты права. Крейтону еще один скандал сейчас вряд ли будет полезен. Вот что. Я позвоню ему. Нужно попросить у него совета. Да, это лучше всего. Крейтон может дать нам указания, что делать. В конце концов, он начинал свою деятельность в Министерстве юстиции. У него есть связи в правоохранительных органах.

С другой стороны, он может рассказать ей правду...

Но, когда он поднимал трубку, его взгляд упал на большой письменный стол. Он представлял собой обширную, пустую поверхность. Ни единой бумажки, куда ни посмотри. Так у него шли дела — и шла вся его жизнь — весь прошлый год: скука, безжизненность. Его переполняла неутолимая жажда настоящей бурной деятельности, преодоления трудностей. Если правда, что мы приходим в этот мир одинокими и покидаем его одинокими, работа была нужна ему как оправдание земного существования. Работа, а не дружеское общение с людьми была единственной связью с миром, которая имела для него смысл.

Его пульс начал учащаться. В этот момент Крей-тон отчаянно нуждается в нем. Завтра будет слишком поздно.

Жизнь Брайса может резко перевернуться. Этот письменный стол вновь наполнит его вызывающим сердцебиение трепетом от чего-то нового и труднопреодолимого. Если он сделает то, о чем просил Крейтон.

Ситуация начинала обретать для него смысл. В конце концов, все сводится не просто к «кулаку Токугавы» и к семейной солидарности, а к Джулии... или к нему.

К выбору между жизнью Джулии... и его будущим.

Он думал об этом. Решение давалось ему нелегко.

— Крейтон?

Она помедлила. Может ли она доверять Крейтону? Нанять помощницу — это была его идея. Может, она сходит с ума, становясь такой подозрительной?

— Наверно, ты прав...

Она повернулась и вдруг почувствовала опасность.

Джулия выглянула в окно. Ее внимание привлекло движение в саду. Затем позвонили в дверь. В тревоге она быстро прошла в мраморный вестибюль. Мимо прошелестел слуга. Через стеклянные панели входной двери она увидела сине-черную униформу нью-йоркского полицейского. Резко повернув голову, она еще раз пристально посмотрела в окно. Темные тени, перемещавшиеся по саду, тоже были полицейскими. Предчувствуя недоброе, она переступала с ноги на ногу.

Что они здесь делают? Брайс их не вызывал. И почему они крадутся тайком по саду, окружая дом?

Кого они здесь ищут? Ее! Должно быть, в связи с убийством Ориона. Она грозилась уничтожить убийцу, а Эдда подумала, что это относилось к Ориону. «Джулия! Что ты наделала, Джулия! Боже мой!»

Озноб прошел по спине. Полиция может быть здесь для того, чтобы арестовать ее. Нельзя медлить.

Решительность вернулась к ней. Действительно, ее баловали и защищали, но это не значило, что она была слабой. И она отнюдь не дурочка. Сейчас у нее не было ни доказательств, ни свидетелей в подтверждение истории о том, что фальшивая Норма убила Ориона.

Не говоря ни слова, она побежала.

— Джулия! — Удивленный вопль Брайса догнал ее, как разгневанный любовник. — Что ты делаешь? Ты с ума сошла? Вернись! Джулия!

Топот его ног был последним звуком, который она услышала, устремившись вниз по кухонной лестнице в подвал.

* * *

Майя Стерн ждала, стоя в глубокой и мрачной тени. Ее пульс был ровным, а эмоции под контролем. Она была все еще в обличье бездомной — ноздри раздуты наконечниками сосок, волосы скрыты под бесформенной шапкой. Пистолет заботливо укрыт под мышкой, чтобы в свете фар проходящих машин металлический блеск не привлекал внимания.

Она, как ей приказал Крейтон Редмонд, позвонила в полицию и сказала, что, вероятнее всего, Джулия Остриан придет за помощью к своему любимому дяде. Они должны спугнуть ее.

Но добраться до этой женщины она должна первой. И убить ее.

* * *

В роскошных апартаментах Брайса Редмонда у двери перед закрытым кабинетом нью-йоркские полицейские, подобно своре хорошо выдрессированных охотничьих собак, ждали момента, чтобы наброситься с вопросами. Брайс вернулся в комнату в тот момент, когда увидел, что Джулия направляется вниз по лестнице, ведущей в подвал особняка.

Следуя инструкции Крейтона, Брайс с колотящимся сердцем сделал первый звонок. В ответ Майя Стерн не сказала ни слова. Брайс жалел Джулию, но он уже давно научился вовремя прекращать невыгодное дело. По телефону сообщил, где Джулия может выйти на улицу.

Второй звонок — самому Крейтону.

— Как ты и предполагал, она пришла сюда. Пытается узнать, кто послал Стерн. По ее лицу я понял, что она опасна.

— Она у тебя?

— Нет, она сбежала, когда увидела полицию в саду. Сейчас выбирается наружу через подвал. Кто бы мог подумать, что ей хватит самообладания и вспомнить об этом старом выходе? Очень умно. — Брайс усмехнулся, в точности повторяя интонации старшего брата. — Твоя женщина ждет. Джулия бежит прямо в паутину «черной вдовы».

* * *

В тусклом свете единственной лампочки Джулия бежала по подвалу. В детстве она играла здесь с сыновьями Брайса. Не было ничего более пугающего и захватывающего, чем темный подвал с его мокрицами и тяжкими запахами угля и плесени. А сколько интересных коробок! Каждый день там можно было увидеть кипы белья, предназначенного для стирки и глажения. И встретить кошку, гоняющуюся за беспечными мышами по кирпичному полу.

Все эти счастливые игры вспомнились ей. А с воспоминанием пришло чувство вины за то, что она с подозрением отнеслась к Брайсу. Не стоит думать об этом. Если она не права, то извинится позже.

Она распахнула дверь старой прачечной. Та заскрипела. Джулия замерла, боясь, что кто-то мог это услышать. Дверью не пользовались много лет, и ее петли заржавели. Снаружи ветер шелестел сухими листьями. Она закрыла глаза, чтобы прислушаться. Вновь ощутила себя слепой, и страх на мгновение сдавил ей грудь, но она отмела его. Оказавшись опять в темноте подземелья, она сосредоточилась, и ее чувствительность обострилась. Она не слышала шагов или какого-либо звука, который заставил бы ее думать, что полиция знает о единственной двери на этой стороне особняка девятнадцатого века.

Она высунула голову и быстро осмотрелась по сторонам.

Дорожки шли налево и направо, упираясь в улицы. Направо был фасад особняка. В этот момент на дорожке никого не было. Она начала выбираться и вдруг вспомнила крик человека из ЦРУ: «Избавьтесь от этого блейзера!»

Она сняла его и бросила обратно в подвал. Затем вышла и побежала налево, к безопасной улице позади особняка.

23

Холод проник под тонкую блузку Джулии, когда она мчалась по темной дорожке. Напротив особняка высились два высоких многоквартирных жилых дома. Листья шелестели под ногами. Воздух был наполнен запахом асфальта и унылой сыростью приближающейся зимы. По улице проезжали машины. Она не видела ни полицейских автомобилей, ни людей в форме. На бегу она молча помолилась за то, чтобы они подольше провозились в особняке. Чтобы они выламывали дверь в подвал. Чтобы у нее было время скрыться...

Обернувшись, она быстро бросила взгляд назад. На дорожке по-прежнему никого не было.

Она побежала быстрее легким шагом. Годы бега на тренажерах и «бегущих дорожках» приучили ее к легкому ритму, в который она вошла не задумываясь. Джулия бежала мимо оранжереи. Сухие вьющиеся стебли, как призраки и скелеты, обвивали стену и лишь отдельные хрупкие листочки держались, все еще надеясь на жизнь.

Дорожка кончалась; она, тяжело дыша, замедлила бег. Пульс отдавался в ушах. Она отдышалась, успокоилась и пошла дальше, стараясь не привлекать внимания. Теперь Джулия решила хорошенько обдумать, как убийца могла стать ее помощницей. Действительно ли ее зовут «Норма Кинсли»? Женщина-киллер должна была каким-то образом узнать, что Джулия видела смерть матери, иначе зачем бы ей следовать за ней из Лондона в Нью-Йорк?

Джулии нужно было вернуться в Остер-Бэй. Чтобы поговорить с миссис Робертс из поселковой службы...

Думая об этом, она услышала что-то странное... или ощутила это.

Звук. Может быть, движение. Слева от нее под выступом стены, где многочисленные вьющиеся растения образовывали тень такую глубокую и черную, что...

И вдруг она почувствовала запах. Он был слабый, струйка в бодрящем ночном воздухе. Духи Нормы!

Ужас охватил ее. Всего лишь в пяти метрах ее ждала улица, предоставлявшая шанс на спасение. Словно от удара сзади, она с колотящимся сердцем прыгнула вперед и побежала, вложив в бег всю имевшуюся у нее энергию.

Майя Стерн терпеливо ждала, когда Остриан приблизится. Палец до боли стремился нажать на спуск пистолета. Однако жертва сделала неожиданное резкое движение, и она поняла, что каким-то образом Остриан узнала о ее присутствии здесь.

Стерн выпрыгнула, когда Остриан проносилась мимо, и выругалась про себя. Как только она оказалась в поле зрения, можно было просто всадить ей пулю промеж глаз. Теперь это было сложно, потому что Майе нужно было сначала поймать жертву, затем приставить пистолет к виску, выстрелить, дать ей упасть и вложить пистолет с вытравленным номером в ее руку. Таково было указание Крейтона. А она всегда делала так, как хотел Крейтон.

Краем глаза Джулия увидела убийцу. Слава Богу, что она может видеть! Страх с новой силой охватил ее. Она прибавила скорость, но...

Плечо Стерн врезалось ей в спину.

Сила удара была такова, что у Джулии все перемешалось в голове. Она задохнулась и упала вперед, проехав на руках по дорожке, как будто та была ледяной, а не сделанной из стертых временем булыжников, которые расцарапали ей ладони. Руки! Ей нельзя поранить руки!

Она с трудом стала подниматься, но убийца сильной рукой обхватила ее грудь и рванула на себя. Неожиданно холодный как лед стальной ствол пистолета прижался к ее виску...

* * *

В своем «Дуранго» Сэм Килайн объезжал улицы вокруг особняка Брайса Редмонда. Две полицейские машины стояли перед фасадом, поэтому он понял, что попал в правильное место. Или, по крайней мере, в такое место, куда, по мнению полиции, могла бы побежать Джулия Остриан. Он вынул пистолет и на всякий случай положил его в углубление между передними сиденьями.

Он объехал вокруг квартала уже шесть раз. Величественный старый особняк Редмонда занимал половину квартала. В остальной части высились элитные многоквартирные дома. Несколько пешеходов выгуливали собак, ловили такси, пробирались, закутавшись в зимние пальто, к близлежащим ресторанам на субботние рандеву.

Сэм нутром чуял грядущие неприятности. Во что он ввязался? Может, лучше остановиться? Может быть, как сказал Пинк, его половые железы работают активнее мозга? Действительно, у него были бесконечные подружки с тех пор, как он вернулся в Лэнгли, но они были нужны ему как источник человеческого утешения и приятного секса, лишенного боли настоящей любви.

Если Остриан оказалась убийцей, то получается, что он пытается помешать ее аресту.

Он решил сделать еще один, последний круг. Повернул руль, проехал тридцать метров, и его внимание привлекла сцена борьбы. В свете его фар две женщины застыли в схватке. Одной из них была Остриан, красивое лицо которой было искажено страхом и яростью. Она была неотразима.

Другая женщина... теперь он вспомнил. Он видел ее на выходе из подземки. Но он думал, что это одна из городских бездомных в одежде с помойки и с уродливым лицом. Значит, за Остриан гналась не одна женщина. Их было двое!

В то же мгновение он увидев пистолет у виска Джулии, понял все. Обе женщины перевели взгляд на его машину. Свет фар отражался в их глазах, как в зеркалах.

На мгновение они ослепли. Он должен был предпринять что-то, прежде чем женщина нажмет на курок. Прошлое пронеслось над ним, как ледяной ветер, напомнив об ужасной смерти Ирини. Он нажал педаль газа и направил автомобиль прямо на женщин.

* * *

Одно мгновение Джулия боролась, пытаясь освободиться. А в следующее уже лежала распростертая на спине, дыхание у нее перехватило. Огромный красный автомобиль появился справа. От жара его двигателя воздух превращался в пар. Джулия не могла двигаться. Она едва дышала от ужаса. Холодный ствол пистолета был в сантиметрах от ее лица. Инстинктивно она пыталась отодвинуться, прижимаясь к булыжникам дорожки. Руки горели и болели, но эта боль вряд ли доходила до сознания — она была сосредоточена на пистолете и на убийце, державшей его в руке.

В первые секунды Джулия не узнала ее. Лицо было грязным и перекошенным, а нос слишком широк по сравнению с другими чертами лица. Но глаза были те же — черные, как графит, расчетливые. И слабый запах тех самых духов.

Почему она не стреляет?

— Кто вы? Откуда вы узнали, что я буду здесь?

Палец женщины-киллера дрогнул на спусковом крючке. Какое-то неистовство исходило от нее. На мгновение показалось, что она почти дрожит от разочарования. Дверь большой машины распахнулась. Несмотря на возникшее препятствие, во взгляде убийцы не мелькнуло ни капли сомнения.

Ее голос звучал тихо, уверенно:

— В следующий раз ты — покойница. Учти это.

* * *

Сэм Килайн выскочил из «Дуранго», не заглушив двигатель, и стремглав бросился к Джулии. Остриан пыталась подняться. Она жива. Сэм хотел узнать, не ранена ли, но сначала...

Где же нищенка? Он быстро обогнул машину и с разочарованием увидел, что поймать ее уже невозможно.

Он посмотрел ей вслед. Она бежала в точности так, как женщина, которая преследовала Остриан по Парк-авеню и Лексингтон-авеню. Движения были так же ритмичны, и ноги двигались с той же скоростью. Он с пониманием кивнул — она была переодета. Не было никаких двух женщин, охотившихся за Остриан. Была всего лишь одна, но очень умная и хорошо подготовленная. И очевидно, что она пыталась либо похитить Остриан... либо убить ее.

Еще несколько секунд Сэм стоял неподвижно, соображая, что все это значит. Затем повернулся и как раз в тот момент, когда стройная Остриан забралась на водительское место «Дуранго». Ее бедра в темных брюках были соблазнительны. Она тихо закрыла дверь.

Двигатель все еще был включен. Она пыталась угнать его машину.

В ярости он рванулся к водительской двери. Он мог видеть, как внутри она отчаянно пытается запереть электрические замки. Она нажимала кнопки и оглядывалась вокруг, сосредоточенно прикусив нижнюю губу маленькими белыми зубами. Он дернул ручку. Она схватила дверь, удержала ее, тут он услышал щелчок, и кнопки на дверях опустились.

— Откройте! Я хочу вам помочь! — прокричал он.

Не обращая на него внимания, она смотрела вниз, пробуя рычаг переключения скоростей. Ее спутанные золотисто-каштановые волосы были похожи на завесу. Им овладело возмущение. Она пыталась переместить рычаг в следующий паз, при этом не нажимала на педаль сцепления. Даже не касалась ее. Из-под капота раздавался однообразный и пронзительный скрежет.

Она не знала, как действует стандартная коробка передач.

Беспокоясь за машину, он застучал в окно:

— Черт вас дери! Прекратите!

Она дернула рычаг, включив передачу. Машину качнуло. Двигатель заглох. Появился явный запах паленого.

Сэм застонал:

— Вы губите мою машину. Отоприте дверь. Чего вы боитесь? Я только что спас вам жизнь, черт возьми!

Тут она удостоила его взглядом. В ее голубых глазах читался не только страх, но и что-то другое. Ярость и решительность, решил он. И это, видимо, хорошо. Возможно, благодаря этим чертам характера она оставалась в живых последние два часа.

— Кто вы? — спросила она через закрытое окно.

— Килайн! — прокричал он в ответ. — ЦРУ. Я уже говорил вам на Семидесятой улице!

Судя по реакции, она вспомнила, догадался Сэм. Но смилостивиться не пожелала.

— Чего вы хотите?

— Продолжить наше свидание...

Вдруг его лицо окаменело.

— Полиция, — тихо сказал он в окно.

Она повернула голову. Сине-белая полицейская машина ехала рядом с дорожкой. Из нее выпрыгнули двое полицейских в форме. Они держали руки на пистолетах, висевших на поясе. С суровыми лицами они направились к заглохшему «Доджу-Дуранго».

24

Сэм посмотрел на Остриан. Она склонила голову над передним сиденьем, словно искала что-то в своей сумочке. Сэм видел, как дрожат ее плечи под тонкой шелковой блузкой. Она замерзла, была напутана и прятала лицо. На мгновение он ощутил прилив сочувствия.

Он вздохнул, надеясь, что не будет раскаиваться в том, что собирался сделать.

Повернулся на каблуках, растянул губы в улыбке и целеустремленно направился в сторону двух приближающихся полицейских:

— Чем можем вам помочь?

Полицейский помоложе, сказал:

— Мы как раз хотели вас об этом спросить.

Его гладко выбритое лицо было серьезным, как будто он только что закончил академию, и система уголовного судопроизводства пока представлялась ему раем. Его голос выдавал хорошую подготовку — он был строг:

— Что здесь происходит?

Сэм ускорил шаг. Чем дальше от «Дуранго» он встретится с ними, тем лучше. На ходу он быстро рассмотрел эту пару. Ему нужно было придумать для них историю, и она должна быть благопристойной. Черт подери, после всех безумств этого вечера Компания вполне может перевести его на другую работу — обратно в полевые агенты.

— Я ценю вашу заботу, господа полицейские.

Все трое остановились примерно в двух метрах от «Дуранго» и Джулии Остриан.

Сэм улыбнулся, придав своему лицу смущенное выражение. Он знал, что его волосы с проседью упали на лоб и что он выглядит всклокоченным после гонки за вооруженной женщиной. Теперь он надеялся, что утомленный вид послужит подтверждением его слов.

Он улыбнулся еще раз:

— Извините, но моя жена и я... ну, если говорить прямо... она беременна. А вы знаете, как бывает с беременными. Ее начало тошнить, и я остановил машину, чтобы дать ей подышать свежим воздухом. И тут она стала кричать на меня. Кто-нибудь из вас женат?

Он посмотрел на второго полицейского, который был на добрых лет пятнадцать старше первого и выглядел так, будто у него за плечами было, по меньшей мере, три брака. Его лицо выглядело потрепанным из-за слишком большого количества плохой выпивки или плохих женщин.

Сэму повезло, если он выбрал историю, которая соответствовала их предубеждениям.

Но старший по возрасту полицейский не отступал:

— А кто вы, мистер?

С облегчением Сэм извлек свои документы.

— Сэм Килайн, ЦРУ. Мы с женой ехали на уик-энд. Детей оставили с ее матерью. Знаете, решили отпраздновать новость об очередном пополнении. — Он вздохнул. — Длинная была ночь. И еще восемь месяцев терпеть.

Молодой полицейский взял удостоверение Сэма, просмотрел его и, не говоря ни слова, передал партнеру. В эти минуты, как было известно Сэму, лучше всего изображать добропорядочного сотрудника ЦРУ.

— Можете проверить номер машины, — предложил он.

— Да? — Старший полицейский смерил его ледяным взглядом.

— Простите, — пробормотал Сэм. — Похоже, я слегка измотан. Я не собираюсь подсказывать, что вам делать, а просто говорю, что это моя машина, а в ней моя жена.

Теперь, когда он ставил на карту свой авторитет и прикрывал им Остриан, настало время рисковать. Он нахмурился и чуть-чуть добавил твердости в голос.

— И я не вижу причины, по которой должен и дальше стоять здесь и морозить задницу. Если, конечно, вы, джентльмены, не хотите забрать нас в участок.

Он заставил их раскрыть карты. Оставалось ждать и надеяться.

В тот момент, когда младший полицейский обратил вопрошающий взгляд на старшего, за их спиной в полицейской машине загудело радио. Молодой офицер пошел отвечать. Сэм мог расслышать сообщение: «Джулия Остриан ударилась в бега. Передайте всем. Найдите ее. Всем частям...»

Старший полицейский устало посмотрел на младшего.

— Сдается мне, что у вас, ребята, работы невпроворот, — сказал Сэм. — Ну, так что вы хотите делать? Мы вам очень нужны?

Старший поджал губы, не отводя взгляда от значка Сэма:

— Значит, ЦРУ, говорите? Что ж, нас это вполне устраивает.

Он вернул документы, его мысли были уже за миллионы миль отсюда:

— Извините, Килайн. Извините, что побеспокоили. Приятного времяпрепровождения. Поехали.

Иногда в жизни везет. Сэм глубоко вздохнул. Именно в этот момент он почувствовал себя ужасно везучим.

Он сунул значок обратно в карман, а полицейские вскочили в патрульную машину. Они уехали, а он остался стоять на улице. По лбу катился холодный пот. И тут он улыбнулся. После этого разобраться с Джулией Остриан уже ничего не стоило.

* * *

Насвистывая «Нью-Йорк, Нью-Йорк», Сэм направился к машине. Он увидел, что Остриан уже переместилась на пассажирское место, так что, когда он взялся за ручку двери и та открылась, он не удивился. Он ощутил лишь чувство легкой благодарности за то, что она все-таки решила пойти на контакт.

Он забрался внутрь, выключил освещение салона, чтобы никто не смог разглядеть ее лицо, и захлопнул дверь.

— Весело вы провели вечер, — заметил он, заводя двигатель. — Я хотел бы узнать о нем все. Не бойтесь утомить меня подробностями.

Он повернулся к ней с искренней улыбкой на лице. Улыбка улетучилась, когда он увидел ствол собственного 9-миллиметрового браунинга.

— Мы едем в Остер-Бэй, — приказала она ему. — Ведите.

Сэм почувствовал, как у него волосы встают дыбом на загривке. Она ничего не смыслила и в пистолетах. Он понял это по той неуклюжести, с которой она его держала. Но она была достаточно умна, чтобы держать его обеими руками, и ее палец лежит на спусковом крючке не просто так. Он взглянул на ее лицо. Она определенно могла участвовать в конкурсе на звание королевы красоты, но ее взгляд в точности напоминал ему героиню фильма «Ее звали Никита». Странно, но ему все это нравилось.

Все, кроме пистолета, направленного на него.

Он тихо присвистнул:

— А вы находчивы, в этом вам не откажешь.

Сам-то он был круглым идиотом. Оставил браунинг в углублении между передними сиденьями. Ну и тупица! Он явно слишком давно не занимался оперативной работой.

— Остер-Бэй, — повторила она. — Поехали. Сейчас!

Здесь в полутени она выглядела в точности как на фотографиях из его досье — овальное лицо, высокий лоб, широко расставленные глаза и яркий, волнующий рот. Глаза были замечательные — темно-синие, цвета веджвудского фарфора... нет, поправил себя он, цвета лазурита. Он заметил, что ее матовая кожа и раздраженный вид вновь обратили его мысли к сексу...

Не иначе она была каким-то чудным существом с другой планеты, потому что резко сказала:

— Разворачивайте эту громадину. Нужно убираться отсюда!

— Именно это я и собираюсь сделать.

Он взялся за руль своего большого спортивного автомобиля, тут же отпустил его и стал разглядывать свои ладони. Они были в крови.

— Ваши руки, — сказал он. — Они кровоточат!

Возможные последствия ее ранений потрясли его. Он вспомнил звучание своего любимого компакт-диска — ее потрясающее исполнение сложнейших бетховенских вариаций и фуги Opus 35. Тема была взята из «Прометея» Бетховена и повторена еще раз в финале «Героической симфонии». Сэму очень нравились вариации, особенно его восхищало звучание виолончели.

Ее голос звучал непреклонно. Она даже не бросила взгляд на свои руки, которые, наверно, жутко болели. Что не мешало ей твердо держать направленный на него пистолет.

— Это не имеет значения. Ведите! — скомандовала она.

Он посмотрел на нее:

— Да вы еще и замерзли.

Она дрожала, но не от того, что была напугана. Он включил отопление. Затем вывел свою большую спортивную машину на улицу и повернул к Центральному парку. Он решил, что раз уж она может держать пистолет, значит, ее раны вполне излечимы. По крайней мере он на это надеялся.

— Полиция! — рявкнул он. — Нагните голову!

Вместо этого она уставилась на полицейскую машину. Та остановилась на перекрестке впереди в ожидании зеленого сигнала. Но, разглядев ее, она отвернулась так, что из полицейской машины могли видеть только ее светло-каштановые волосы.

Сэм заставил себя дышать ровно, когда они проехали перекресток.

— Они едут за нами? — спросила она шепотом.

— Нет. — Беспокойство сдавило грудь. — Но я вижу другую машину. Она подъезжает к нам слева. Очевидно, распоряжение действует во всех частях города. Спрячьтесь внизу!

Она соскользнула вниз, но изловчилась и в этом положении держать пистолет направленным на него.

— Скажите мне, что они сейчас делают?

— Смотрят.

Он остановился на красный свет. Нервная энергия бурлила в нем. Он боялся за нее. И за себя! Если обнаружится, что он помогал ей, начальник уж точно ему медали не даст. Как только загорелся зеленый, он медленно поехал вперед, уступая путь полицейской машине.

— Что происходит? — спросила она.

— Они умчались вперед.

— Я могу подняться?

— Нет. На следующем перекрестке еще одна машина. За вами идет охота, барышня. Такая охота, что нас обоих запросто могут подстрелить, как куропаток.

В ее взгляде читался ужас. Он повернул на юг по Пятой авеню.

— Как насчет того, чтобы опустить пушку? — спросил он.

— Пока никак.

— А когда?

Она не ответила, и ее лицо королевы красоты было непреклонно.

— Позвольте напомнить, что я вам не враг. Я спас вас. Уже трижды. Понятно? Чтобы поупражняться в вежливости, вы могли бы для начала поблагодарить меня. А потом найти какую-нибудь другую игрушку вместо моего пистолета.

Он глянул вниз в тот самый момент, когда на ее лице мелькнула неуверенность. Затем черты обрели прежнюю непреклонность. У нее могло не быть других талантов Никиты, но характер точно был. Она напугана, но готова защищаться до последнего и от кого угодно. Даже от него.

— В данный момент, — сказала она осторожно, — ваши действия недостаточно убедительны для меня.

— Ну и дела, — вздохнул он.

Браунинг все еще был направлен в его сердце.

— Может, вы и в самом деле убили этого психолога?

— Ориона? Нет! — На ее лице отразился ужас, а голубые глаза сузились. — Почему вы так подумали?

— Я ездил к вашему дому. Поговорил с полицейскими. Они очень интересовались вами и тем, куда вы делись. И, конечно, только что — не знаю, могли ли вы слышать, — радио полицейских, которые останавливали нас, сказало, что всем частям отдан приказ о вашем задержании. Сдается мне, что вы, похоже, у них подозреваемый номер один.

Она молчала.

— Еще одна полицейская машина, — резко прошептал он. — Боже! Нью-йоркская полиция сегодня отрабатывает свою зарплату!

— Где она?

Он ответил, что машина тоже остановилась на перекрестке. Проезжая мимо, он увидел включенный сигнал поворота.

— Давайте же, рискните. Просветите меня. Это безопасно. Кроме всего прочего, у вас пушка. Например в том, как это вам так вдруг удалось обрести зрение?

Джулия пыталась решить, что ей делать. Он был прав — руки страшно болели. Она расцарапала их, когда упала, но пальцы работали. Ладони горели и саднили, но не сильнее, чем в Лондоне, когда она упала на них. По крайней мере она на это надеялась.

Она перевела дыхание. Это было всего лишь прошлым вечером... Сколько всего произошло с тех пор — убийство матери, попытка убить ее, а теперь еще и полная мобилизация всей полиции Нью-Йорка для ее поимки.

У нее не было времени, чтобы тратить его на несколько пустячных царапин. Она не отводила взгляда от этого чужака. Этого Сэма Килайна из ЦРУ в большой кожаной куртке и с растрепанными светлыми волосами. Складка между глазами у него углубилась, а челюсть казалась выточенной из чего-то твердого вроде бетона или гранита. У него была очень красивая челюсть, худощавое лицо. В иных обстоятельствах она бы просто любовалась им. А ведь правда — он спас ее...

Но тогда можно предположить, что и Норма спасла ее, став помощницей. Она не может... ей не стоит... доверять ему.

Она спросила о полицейской машине, которая ехала за ними по Пятой авеню.

— Они отстали на полквартала.

— Пытаются нас догнать?

— Они едут с общим потоком движения. Я поеду на Парк-авеню так, чтобы мы оказались к югу от вашего дома. Посмотрим, поедут ли они за нами.

Она попыталась сглотнуть. Когда они поворачивали, горло у нее так перехватило, что казалось, будто кулак страха навсегда сжал его.

— Едут за нами?

— Нет, — наконец выдохнул он.

— Хорошо. — Она постаралась продлить миг облегчения. — Хорошо. Начинайте. Расскажите мне все, что знаете. Как вы верно заметили, пушка все-таки у меня.

Ему было нечего терять.

— Вы слышали что-нибудь о Янтарной комнате?

— Вряд ли. Почему вы спрашиваете?

Он отвлекся от наблюдения за полицейскими машинами и внимательно рассмотрел ее. И не увидел ничего похожего на недоверие. Волнуясь от возбуждения, он рассказал ей о своем русском деде в Балтиморе, который с детства вбил ему в голову интерес к загадке этой комнаты и к красоте ее великолепных панелей. Как они были созданы на манер разрезной головоломки из великолепного янтаря, столь хрупкого и тонкого, что большая его часть имела толщину всего в пять миллиметров. Рассказывая, он заметил, что она слушала его, но без особого интереса.

Ради драматического эффекта он сделал паузу.

— Затем Янтарная комната исчезла. Просто испарилась. Растаяла в воздухе. С тех пор ее никто не видел.

Она не поверила.

— Это невозможно! Она слишком большая. Слишком знаменитая. Ее слишком трудно спрятать!

Ему понравился ее энтузиазм.

— Это волнует воображение, не так ли?

— Вы думаете, она сохранилась?

— Да.

— Но мне до сих пор непонятно, какое я имею к ней отношение.

Сэм кивнул.

Если он был прав относительно Дэниэла Остриана, она имела отношение к Янтарной комнате, но либо еще не знала об этом, либо не хотела говорить.

Теперь настала ее очередь рассказывать. Он спросил:

— Почему эта женщина-киллер преследует вас?

Она помолчала, а затем призналась:

— Именно она убила мою мать.

Сэм был поражен:

— Как вы узнали?

— Я видела это своими глазами.

Пожалуй, больше не было причин скрывать, что она прозрела еще до того, что случилось у Ориона. Брайс, вероятно, уже сказал полиции, что она больше не слепая и что не она убила Ориона. Но жена Ориона, Эдда, была там и слышала, как она грозила кому-то убийством. Это свидетельство тяжело опровергнуть. Джулия может нанять адвоката за тысячу долларов в час, и тот, конечно, может вытащить ее под залог на несколько дней. Но за это время настоящая убийца исчезнет. Джулии будет потом намного труднее найти ее.

— Что вы имеете в виду говоря, что видели, как она совершала это?

— Именно то, что я сказала. Я видела, как она застрелила и водителя, и маму. — Она помедлила. — Я не могла остановить ее. Я пыталась, но было поздно. А потом зрение вновь пропало.

Сэм покачал головой:

— Не думаю, что вы сдюжите, Остриан. Вы сражаетесь не на равных. Что бы ни происходило, вы имеете дело с подготовленным агентом. Она киллер.

Вы можете судить об этом по ее плечам. Ни одна женщина от природы не двигается так, как она. Джулия вдруг насторожилась:

— О чем это вы?

Сэм описал экономные движения женщины, ее силу, умение драться, умный подбор одежды и переодевание.

— Она профессионально подготовлена и очень опытна. Она знает что делает, потому что делала это сотни раз. Думаю, что она узнала меня, и я узнал ее. Я не могу вспомнить, откуда ее знаю, как давно и какое имя она тогда носила. Понимаете? — Он сделал паузу для более полного эффекта. — Кто-то подослал подготовленного агента и убийцу к вам и вашей матери.

Она была шокирована:

— Так она не простая воровка?

— Она слишком квалифицированна для этого.

Джулия часто задышала. Грудь сдавило.

— Если это не простое ограбление, то что?

— Понятия не имею.

25

ДНЕВНИК СВИДЕТЕЛЯ

Я только что прочитал самые старые фрагменты моих мемуаров, и собственная ненависть возмутила меня. Именно из-за нее я начал писать — я хотел убить вас обоих. Это казалось единственным справедливым решением. То, что вы совершили, было злом, и прошлое еще болезненно отзывалось во мне.

Но должен быть какой-то иной способ исправления несправедливости. Я буду молиться об этом.

* * *

17. 45 ПО ТИХООКЕАНСКОМУ СТАНДАРТНОМУ ВРЕМЕНИ, СУББОТА

В ВОЗДУХЕ НАД ЗАПАДОМ США

Фиолетовый ночной свет висел над снежными вершинами Скалистых гор, когда самолет летел по направлению к Сакраменто для продолжения президентской кампании. Нервничая и собираясь с мыслями по поводу Джулии, Крейтон слушал руководителя предвыборного штаба Джека Харта, который сообщал ему плохие новости. Предполагалось провести прием в Арбор-Нолле, и он давал возможность устроить представление для прессы. Штаб надеялся, что роскошные фотографии попадут на первые полосы газет и будут мелькать в кадрах Си-эн-эн в течение всей процедуры выборов, до которых оставалось чуть более двух дней.

— Мы получаем вежливые отказы от всех важных для нас людей. — Харт устало упал в кресло напротив Крейтона. — Губернаторы Нью-Йорка, Массачусетса, Вирджинии и Пенсильвании. Спикер Палаты представителей. Лидеры большого бизнеса. — Он без остановки перечислил имена с монотонностью, вызванной замешательством. — Никто из знаменитостей Голливуда не выразил желания прилететь. Даже кардинал уклоняется...

Лицо Крейтона выражало равнодушие, его больше интересовало, смогла ли Майя Стерн разобраться с Джулией.

— Ты на высоте, Джек. Просто дай им знать, что, если они передумают, двери всегда открыты.

— Это не значит, что они не хотят нашей победы.

— Я знаю. Они просто не верят, что мы выиграем. Пожертвования тоже сокращаются?

— Можно сказать и так. Они уменьшились до очень незначительных размеров, а новые жертвователи исчезли как дым.

Крейтон усмехнулся. Джек удивленно воззрился на него.

— Все любят победителя. Но если они думают, что ты проигрываешь, то на тебя смотрят, как на бешеного пса, — сказал Крейтон, пожав плечами. — Ты бы отдохнул, приятель. Мы скоро будем в Сакраменто.

— Может быть, я и вздремну.

Джек встал. Вдруг самолет качнулся на воздушной «яме», и, чтобы устоять на ногах, он схватился за спинку кресла.

— Надеюсь, то чудо, о котором вы говорили, скоро случится. А то у нас не так-то много времени осталось.

Вытянутое лицо Джона Харта было таким мрачным, что Крейтон понял — он не верит в то, что существует возможность спасения.

Это заставило Крейтона еще шире улыбнуться.

— Иди вздремни.

— Да, сэр.

Как только Харт отправился в салон, где размещался штаб, телефон Крейтона зазвонил. Он нахмурился, слушая отчет Майи Стерн о неудаче. Вслед за первой реакцией пришло раздражение.

— Я отправлюсь в Остер-Бэй и буду ждать Остриан там, — говорила Майя.

По словам Брайса, Джулия хотела узнать, как Стерн смогла найти ее, поэтому вполне логично, что на следующем этапе Джулия попытается навести справки в службе найма в Остер-Бэе.

— Но если полиция поймает ее раньше...

— Если это случится, у меня есть вполне законные инстанции, которым полицейские передадут ее. И тогда времени, чтобы позвать тебя, будет предостаточно.

— Она моя! — Ее голос прозвучал с неожиданной силой.

Крейтон понимал ее раздраженное разочарование, но ему нужна была не только преданность Стерн, но и ее способность оставаться сосредоточенной, собранной. Хотя неудача разозлила его, он спокойно сказал:

— Никто не в состоянии учесть все варианты. В следующий раз ты доберешься до нее. Если она появится в Остер-Бэе, ты знаешь, что делать. — Он сделал паузу. — А как быть с Килайном? Он может поехать в Остер-Бэй вместе с ней. Если они разделятся, мы должны знать, что затевает Килайн. Но даже ты не можешь быть в двух местах одновременно.

Майя не отвечала.

— Тогда мне понадобятся еще люди. Я свяжусь с «чистильщиками» и...

После 1980 года ЦРУ сократило программу убийств и большинство наемных убийц, как и Майя Стерн, покинули его. Другие отставленные агенты несколько лет спустя организовали клуб для встреч, выпивки и воспоминаний о тайнах Компании, которыми они не могли поделиться ни с кем другим. Но наемных убийц мало интересовали разговоры, и они создали свою группу. Они назвали себя «чистильщиками» — так на жаргоне Компании называлась их профессия: они подчищали и приводили ситуации в благопристойный вид. В большинстве своем молчаливые, замкнутые люди, они не хотели официальных клубных встреч и не проводили их. Вместо этого они поддерживали контакты между собой только с одной целью — рассказывать друг другу о «мокрых» делах на открытом рынке.

— Я бы хотел, чтобы ты оставалась невидимой для всех, кроме Винса и меня. Я попрошу Винса все устроить. Поговорю с ним через пятнадцать минут. Мы обсудим дальнейшие действия, а затем я сообщу, кто тебе нужен. Нам понадобится помощь для того, чтобы охватить три места одновременно — Остер-Бэй, квартиру Килайна в Вашингтоне и Главное управление полиции в Нью-Йорке.

— И я буду руководить ими?

— Ты и Винс.

Он всегда вводил посредника между собой и исполнителем. «Чистильщикам» хорошо заплатят, но они никогда не будут знать, откуда исходят деньги. Для них это не будет иметь значения.

— Это меня устраивает.

Она повесила трубку.

На лбу Крейтона выступил липкий пот. Он промокнул его шелковым платком. Майя вызывала у него беспокойство.

Он набрал домашний номер Винса в Джорджтауне.

Винс был шокирован новостью о Килайне.

— Мы должны признать, что ситуация выходит из-под контроля. — Несмотря на сдержанные слова, в голосе отца ощущалась ярость.

— Согласен.

— Свяжись с доктором Дюпюи. Скажи ему, что нам нужно от него публичное заявление. И от тех двоих, которых он привлек к этому делу. Он много лет жил на нашем иждивении. Самое время расплатиться за недвижимость на Южном берегу[27], которую мы оплатили, не говоря уже о клинике в Париже.

Они обсудили, кого еще можно использовать.

Наконец Крейтон удовлетворенно кивнул:

— Мне это нравится. Займись.

— А Сэм Килайн? Я думал о нем и пришел к выводу, что его в этом деле интересует Янтарная комната. Он, должно быть, прочитал достаточно большой кусок из пакета деда и подумал, что у кого-то из Острианов или Редмондов есть какие-то сведения. Несколько лет назад он расспрашивал Дэна Остриана об этой комнате. Возможно, он решил, что Дэн что-то говорил Джулии. Это может объяснить его желание помочь ей. Плохо, что он не появился десятью минутами позже. Тогда они не встретились бы.

— Но они встретились и теперь представляют для нас двойную угрозу. Мы должны найти его и обезвредить. Поговори с Дэвидом. У Килайна могут быть счета в одном или нескольких банках Дэвида. Если повезет, он будет пользоваться банкоматом и кредитными карточками. Нам нужно проследить и за этим.

Дэвид не был посвящен в тайный план, но горячо поддерживал борьбу Крейтона за пост президента.

В своей джорджтаунской студии Винс кивнул. Его быстрый ум отбирал способы достижения максимальных результатов.

— Сразу после нашего разговора я выясню имена и адреса семьи Килайна и его друзей из Лэнгли.

— Согласен. Возможно, он с Джулией, хочет выудить побольше сведений. Если мы проследим за Килайном, может быть, найдем и Джулию. Между прочим, мы должны известить Рейли в стариковском приюте на тот случай, если там появится Джулия или Килайн, — Крейтон сделал паузу. — Нам понадобятся еще люди, чтобы охватить все точки и подстраховать Стерн. Она предложила «чистильщиков», и я согласен с этим. Но я хотел, чтобы ты связался с ними и придумал для них историю, не связанную с Компанией.

Винс подумал.

— Мы скажем им, что Килайн стал негодяем, который помогает убийце ускользнуть от властей и представляет собой большую угрозу общественной безопасности. Если его арестуют и общественность узнает хотя бы половину того, что знает он...

— Ты мне, кажется, говорил о какой-то женщине, убитой в Восточном Берлине...

— Ирини Баум. Она работала на Штази но Килайн перевербовал ее и влюбился. Если Килайн заговорит об этом, он скомпрометирует оперативных работников, которые до сих пор работают там.

Крейтон холодно улыбнулся:

— Найди его, Винс. Найди его быстро. Если по ходу действия его убьют, Компании будет только лучше.

* * *

20.45 ПО ВОСТОЧНОМУ ПОЯСНОМУ ВРЕМЕНИ. СУББОТА

НЬЮ-ЙОРК

Сэм и Джулия застряли в пробке. Машины стояли бампер к бамперу сплошной массой, а Сэм остро осознавал, насколько красивая женщина сидит рядом с ним. Он ощутил желание защитить ее. Но затем незамедлительно последовал внутренний протест. Теперь у него нет ни малейшего основания вновь защищать кого-то.

Он видел, что Джулия пытается осознать смысл событий последних суток. На ее лице отразилась растерянность, все произошедшее было слишком ужасным, чтобы об этом думать, или слишком невероятным, чтобы обсуждать. Но Сэму нужно было знать все. Прав он или нет, но он уже помогал ей, и не было другого способа продолжать, кроме как завоевать ее полное доверие и, может быть, заодно узнать, говорил ли ей Дэниэл Остриан что-нибудь о Янтарной комнате.

Правда, сам он ей не очень-то доверял.

Очередная полицейская машина, стоявшая неподалеку, не делала попыток догнать его. Сэм уже начал надеяться, что убийца не узнала его, и никто другой не связывает его с Остриан, так что они в безопасности.

Теперь, когда они сидели, застряв в пробке, он потянулся за своим браунингом.

— Стой! Буду стрелять! — рявкнула Джулия.

— Только не из этого оружия.

Она быстро отвела его в сторону, направила вниз, к полу, рядом с его ногами и нажала на спуск. Она хотела напугать его, но не убивать.

Выстрела не последовало. Она нажала еще раз. Ничего.

Он забрал у нее оружие:

— Вы можете быть довольны своими руками, но они у вас слабые. В противном случае вы смогли бы лучше сопротивляться.

Она потянулась к ближайшей дверной ручке.

— Вот смотрите! — Он держал пистолет перед ее лицом. — Это предохранитель. Пока он не снят, вы не сможете убить ни меня, ни кого-либо другого. — Он снял пистолет с предохранителя. — Теперь вы можете убить меня. Если хотите.

Она смотрела на него глазами, полными возмущения и ярости. При других обстоятельствах он с радостью попытался бы уточнить степень ее страстности, но не сейчас. Все что ему от нее было нужно, — это информация. А уж затем он решит, стоит ли помогать ей. Сейчас он в каком-то смысле обдумывал это решение.

Он перевернул браунинг и вежливо предложил его ей.

— Все еще хотите убить меня? Предохранитель снят. Но помните, я могу быть вашим единственным другом. Что бы ни случилось... я хочу слушать и по возможности помогать. У вас есть предложения получше?

* * *

Джулия смотрела на пистолет Сэма Килайна. Съежившись на полу, она кипела от ярости. Ей хотелось вырвать браунинг из рук Килайна и всадить пулю ему в сердце. Она хотела застрелить женщину, убившую мать и Ориона. Она хотела убить Брайса за то, что сделал Норму ее помощницей.

Она хотела...

Она чувствовала, что ее накрывает волна ожесточения, и она становится чудовищем. Не могла поверить, что за последние двадцать четыре часа захотела убить людей больше, чем за все свои двадцать восемь лет. Что с ней происходит? Во что она превращается?

Вдруг Джулия вспомнила жуткие предсмертные муки матери. Вспомнила, как кровь хлынула из груди Ориона. Вспомнила пробравший до мозга костей ужас, когда ствол пистолета был приставлен к ее собственной голове. Чувство вины, что из-за вернувшейся слепоты она не смогла спасти мать и предотвратить последующие события.

Постепенно все начало вставать на свои места. Она становилась тем, кем должна стать.

Джулия взяла пистолет:

— Спасибо. Я подержу его для вас.

Хотя руки продолжали гореть и болеть, она уверила себя, что раны несерьезны.

Брови Сэма подскочили в изумлении, когда он увидел, как она положила пистолет на колени. Она извлекла выгоду из его великодушного жеста. Оружие было частично направлено на него, все еще угрожая. Она сможет использовать пистолет, если сочтет нужным, и она не собирается поддаваться на его глупые фокусы. Многовато, чтобы относиться к Джулии как к королеве красоты. Она была скорее явной Никитой, но без профессиональной подготовки. Что-то шевельнулось у него внутри — забытое ощущение, которого у него не было долгие годы и ни с одной из его женщин. Но всякие шевеления были ему не нужны. Ему нужно было вернуть пистолет.

Она так слабо разбиралась в пистолетах, что можно было и соврать.

— Не глупите. Если мы наедем на какую-нибудь кочку, пушка может выстрелить, и кто-то может погибнуть. Например, я!

Она подумала.

— Тогда не наезжайте на кочки.

Его восхищение спутницей росло, но он не хотел этого показывать.

— Ладно.

* * *

Они ехали, молча злясь друг на друга. Союзники в силу обстоятельств, а не по собственному выбору.

Съежившись на полу машины, Джулия заметила, что не может отвести взгляд от лица Килайна. Оно было сильным, с броскими чертами, от него исходила уверенность. Ясные серые глаза тревожили. Рыжие волосы взъерошены, а руки небрежно держат руль. Все в нем говорило о хищном магнетизме. Не то место и не то время, чтобы думать... восхищаться...

Она постаралась перевести мысли на другое.

— Почему вы приехали сегодня? Что вы хотели рассказать мне о дедушке Остриане и о Янтарной комнате?

Он смотрел на машины впереди.

— Вчера я получил по почте пакет. Он был набит сложенными листками бумаги. Пакет был адресован мне, но я смог прочесть только самую малость, прежде чем его отобрали. Там были намеки на то, что Комната сохранилась и что отправитель знал, где она находится...

Джулия насторожилась:

— Вы получили пакет вчера? В пятницу? Опишите его.

— Ничего особенного. Оберточная бумага и скотч. Размером примерно в половину листа. Он был послан из Армонка...

— Где он сейчас?

Он знал, что не имеет права отвечать. Ему было приказано держать рот на замке. Но она оказалась в паршивой ситуации, в которую, похоже, была замешана ее семья. Ему нужно было видеть ее реакцию на то, что он ей скажет:

— Мой начальник — Винс Редмонд.

Она откинулась назад. Пистолет съехал с коленей.

— Мой двоюродный брат. Сын Крейтона. Я этого боялась.

Новость, по-видимому, оказалась ошеломительной.

— Я был бы рад услышать все, что вы думаете по этому поводу, — сказал Сэм.

Она продолжала сидеть на полу «Дуранго» с пистолетом и ничего не говорила. Наконец подняла взгляд:

— Мистер Килайн, я намерена найти и остановить женщину, которая убила мою маму. Вам нужно знать это. Это случилось всего двадцать четыре часа назад. Сегодня она также убила Ориона Граполиса, психолога, жившего в моем доме, — чудесного, доброго человека, который только что помог мне снова обрести зрение. Но теперь все оказалось гораздо сложнее, чем я думала. Я не могу сказать точно, что происходит вокруг меня.

Она смотрела прямо на него. В душе она называла себя сумасшедшей за то, что доверилась ему. Если она чему-то научилась за прошедший день, так это тому, что нужно быть поосторожнее с теми, кого считаешь друзьями. Но в то же самое время он трижды спас ей жизнь и только что сказал о пакете и о ее двоюродном брате. Плюс ко всему она держит его пушку — заряженную и со спущенным предохранителем.

На данном этапе она не видела в этом вреда. Поэтому сказала ровным голосом:

— Мама тоже получила пакет прошлым вечером. Он был завернут в оберточную бумагу со скотчем, и он тоже был из Армонка. Она положила его в сумочку, и, когда нас ограбили, убийца взяла пакет вместе со всем остальным.

Вот оно что. Его сердце учащенно забилось.

— Убийце был нужен пакет.

— Я тоже так думаю. Кража драгоценностей была просто прикрытием.

— В пакете вашей матери тоже должны быть сведения о Янтарной комнате.

Джулия нахмурилась:

— Это не имеет значения. Мы были очень близки с мамой. Если бы она что-то знала о какой-либо Янтарной комнате, она сказала бы мне. Но я никогда не слышала о ней ни от нее, ни от кого-то другого. — Она бросила на него подозрительный взгляд. — На самом деле я только с ваших слов знаю, что эта комната, если она существует, вообще замешана в деле. Может быть, вы чего-то недоговариваете мне по поводу пакетов?

— Я не знаю, было ли еще что-нибудь в пакете. Если бы знал, то, возможно, меня бы здесь не было, — сказал он ей. — А что касается Янтарной комнаты, то вы можете узнать о ней от русских. Последние несколько лет художники Екатерининского дворца, используя старые фотографии и рисунки, восстанавливают Янтарную комнату. Недавно была выставка в Музее естественной истории. Реставраторы работали над двумя новыми панелями. Об этом писали в «Нью-Йорк таймс».

За это ему нужно было стукнуть себя по голове. Конечно, она об этом не знала. Ведь она была слепая.

Джулия уловила его угрызения совести и ощутила раздражение.

— Слепые люди «читают» газеты, мистер Килайн. Мы ходим в кино, в оперу, на художественные выставки, на балет. Мы, возможно, слышим в музыке, диалогах и других звуках больше, чем слышат зрячие, и если с нами есть добрый человек, который может дать нам описание, то это еще лучше.

— Извините.

В потоке машин образовался разрыв, и он, нажав на газ, повернул в сторону туннеля Линкольна.

Она заметила, что он поворачивает «Дуранго» на запад, а не на восток.

— Я велела вам везти меня в Остер-Бэй!

— Плохая мысль. Там вас могут ждать полиция и убийца. Как, по-вашему, они догадались, что вы пойдете к дяде Брайсу?

Она побледнела так, что это стало заметно даже в неосвещенном салоне машины.

— И как же?

— Я не знаю, но мне тоже интересно. Я надеялся, что вы мне ответите и на это.

Она старалась говорить твердо, но перспективы не радовали.

— А как вы узнали, где искать меня? — парировала она.

— Я вычислил это, — просто сказал он, — Навел о вас справки, узнал имена и адреса близких друзей и родственников. Поэтому, когда вы в подземке направились на север, я поискал вашего ближайшего друга или родственника, живущего в этом направлении. Им оказался Брайс Редмонд.

— Может быть, полиция и убийца так же все рассчитали.

— Может быть.

Но он не был убежден в этом. Впереди он увидел круглосуточный магазин. К счастью, рядом оказалась стоянка.

— Что вы делаете?

— Зайду в магазин за бинтами. Я быстро.

Он заглушил двигатель и вынул ключи, при этом не выказал никакого страха перед пистолетом, который все еще лежал у нее на коленях.

Джулия знала, что он прав. Она не будет стрелять, если только он не совершит какого-нибудь явно враждебного поступка. Ее взгляд остановился на ключах.

— Забудьте об этом, — сказал он. — Если вы поедете по Манхэттену, где вся полиция разыскивает вас, быстренько окажетесь в кутузке. Кроме того, вы не умеете управлять стандартной коробкой передач. Я скоро вернусь.

И он ушел. Сидя на полу, она чувствовала себя как в клетке. Ее охватило ощущение полного одиночества. Она не могла точно сказать, что было его первопричиной, но уход Сэма явно был одной из составляющих. Она заставила себя не думать об этом. Может быть, он и хороший человек, но она его совершенно не знала.

И что же он на самом деле делал в магазине?

Сэм быстро нашел телефон-автомат. Он позвонил в справочную службу Порт-Вашингтона на Лонг-Айленде, где жила сестра Пинка, и спросил ее телефонный номер.

Пинк ответил в своем обычном раздраженном духе:

— Как ты нашел меня?

— А ты как думаешь? — парировал Сэм.

Пинк усмехнулся. Все понятно, если бы Сэм был в Лэнгли, где хранились личные дела сотрудников. Но он сильно сомневался, что Сэм находится там.

— Что случилось?

Сэм слышал, как в кухне его сестра с девочками убирала после ужина.

— Мне нужен твой большой мозг и опыт, чтобы опознать женщину.

— А где ты подцепил эту женщину?

— Скажем, я случайно встретил ее. Мне кажется, я узнал ее, и она узнала меня по каким-то прошлым делам. Я не помню по каким, но думаю, что ты тоже ее встречал.

Пинк опять что-то заподозрил.

— Почему?

— Я потом тебе скажу. Просто послушай. Ей примерно тридцать пять лет, как мне кажется, и... — Он продолжил описание женщины, которую Джулия Остриан называла Нормой, такой, какой он ее видел раньше, а не сменившей облик, как сейчас. Затем сделал передышку. Пинк мог запутаться. — Она работала в Компании. Вероятно, на «мокрых делах». Работает одна. Она...

— Черт тебя дери, Сэм! Что ты там делаешь? Ты что, с ума сбрендил? Ты — разведка, а не оперативный работник! Разве Винс Редмонд...

Сэм понизил голос:

— Бога ради, Пинк, прекрати эту дурацкую лекцию. Мне это нужно. Ты был по работе ближе к этим людям, к тому же совсем недавно в отличие от меня. Так кто она? Она безжалостна, умела и холодна как лед. Ничего не напоминает?

Пинк немного помолчал. Наконец вздохнул:

— Восемь лет назад, Прага. Затем Гватемала. Мы платили их полковнику, и он думал, что это давало ему право казнить своих врагов. Один из них оказался из нашего управления по борьбе с наркотиками. Мы были вынуждены убрать его. Твоя женщина чертовски сильно напоминает ту «чистильщицу», которая выполнила это задание, — Майю Стерн. Вряд ли я ошибаюсь. В Компании немного людей, подобных ей. По крайней мере, среди женщин.

Сэм вспомнил. Берлин! Одиннадцать или двенадцать лет назад. Стерн. Он видел ее однажды на инструктаже. Ее нелегко забыть. Красивая, но лишь один взгляд в ее глаза говорил вам, что из задуманного вами, что бы это ни было, ничего не выйдет.

— А где она теперь, Пинк?

— Понятия не имею. Она ушла четыре года назад и исчезла. Если ты оказался замешан в чем-то с ее участием и Редмонд или директор ЦРУ не знает...

— Спасибо, приятель. Я тебе обязан и свяжусь с тобой.

Он повесил трубку и пошел покупать то, что собирался купить.

* * *

Когда Сэм вернулся и поставил сумку рядом с Остриан, Джулия находилась в точности там, где он оставил ее.

— Все что нужно, — сказал он. — Я купил белую краску и кисть, чтобы изменить номера на машине. На всякий случай, если кому-то все-таки станет известно о том, что я как-то связан с вами. Кроме того, я устал нервничать по поводу ваших рук. Поэтому купил вам всякие мази. А также бинт и пластырь. Сделайте что-нибудь с вашими ранами.

Он бросил упаковку рядом с ней, достал краску и кисть и собрался было выйти, но натолкнулся взглядом на ствол собственного браунинга.

Ее голубые глаза были суровы и злы.

— Кому вы звонили по телефону? Говорите!

Сэм посмотрел на пушку, а затем на Джулию.

— Я догадывался, что вы будете следить за мной. Вы поступили совершенно по-идиотски, выйдя из машины.

— Звонок. Или я выстрелю.

— Вы даже не можете управлять рычагом переключения скоростей, — сказал ей Сэм. — И если бы вы не давили на меня, я бы все вам и так рассказал. Это же ради вас.

— Говорите!

Ее руки на пистолете дрожали от ярости.

Глядя на оружие, Сэм не терял самообладания.

— Когда на Семидесятой улице я перекрыл путь вашей «Норме» своим «Дуранго», нам удалось внимательно посмотреть друг на друга. Я почувствовал, что она узнала меня, а я смутно припомнил ее. Я не знал где или когда, помнил только, что видел ее в связи с Компанией. Поэтому я позвонил своему приятелю Пинку, потому что сам давно не занимался оперативной деятельностью. Я описал ему «Норму». Он сразу же узнал ее. Это Майя Стерн. Она была наемной убийцей Компании. Потом, четыре года назад, ушла и исчезла.

Джулия смотрела на него. Она хотела ему верить, но...

Сэм продолжал ровным голосом:

— Послушайте, я не дал вам ни единого повода для недоверия. Все, что я делал, должно было помочь вам. Я говорю правду. Женщина, пытающаяся вас убить, — это бывшая наемная убийца ЦРУ по имени Майя Стерн. — Затем он сделал движение в ее сторону. — Хотите — верьте мне, хотите — нет, но нужно перевязать вам руки. Вы можете держать пушку и дальше. Я буду заниматься каждой рукой по очереди.

Болезненное внутреннее напряжение, похоже, улеглось, когда она смотрела, как он выкладывает из сумки на сиденье мази, бинт и пластырь. Пальцы у него были длинные и сильные, и в них чувствовалась какая-то властность. Когда он прочищал и бинтовал раны, Джулии казалось, что его прикосновения согревают кожу. Это смущало ее, но вместе с тем она вдруг поняла, что ей это нравится. Ей хотелось, чтобы он прикасался к ней и дальше.

Злясь на себя, она подавила эти чувства и попыталась заглянуть в его серые глаза. Сейчас или раньше он был профессиональным шпионом. Можно ли было доверять тому, что она видела или чего не видела в нем? Ей хотелось доверять, потому что он был прав. Ей нужна была помощь. Она не могла водить эту машину. У нее не было с собой даже кредитной карточки. Она чувствовала себя бессильной из-за невозможности получить доступ к деньгам.

Он говорил мягким голосом:

— Держу пари, ваши руки чертовски сильно болят. Все эти нервные окончания. Я знаю, чем вы занимаетесь, Остриан. Знаю, что вы великолепная пианистка. Вас должна приводить в ужас любая травма рук. — Он улыбался ей, но дыхание перехватывало в горле. Он хотел и дальше смотреть на нее, на странное сочетание уязвимости и силы. — Вы знаете, я не лгу. Зачем? Единственно, ради чего я приехал встретиться с вами, была Янтарная комната. Что касается остального, то я знаю не больше вашего.

— Вам нравится работа в ЦРУ? — спросила она.

— Очень. Она нужна мне. Я верю в одно — в цели Лэнгли. Соединенным Штатам нужно разведывательное управление, и я рад, что вношу свой вклад в его дело.

— Куда вы хотите меня отвезти?

— Ко мне домой, в Александрию. Если вы оказались между Майей Стерн и полицией, вам лучше убраться из Манхэттена. Вам будет спокойнее у меня дома. А затем мы решим, что делать дальше.

Он закрепил марлевые повязки пластырем. Когда он закончил, ей вдруг стало жаль, что она больше не будет чувствовать его прикосновений. Но сейчас не до этого. Она взвешивала его план. Ей нельзя было возвращаться в свою квартиру. Манхэттен был небезопасен для нее. Она не могла ехать в Арбор-Нолл. Ей противно было думать об этом, но кузен Винс и дядя Брайс могли быть частью того, что происходило с ней. Остер-Бэй тоже мог быть опасным. У нее еще был пистолет, и, если даже Килайн врал, он все-таки был единственным человеком, с которым можно было иметь дело.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Но один фокус, одно неверное движение, и я стреляю. Я не очень-то разбираюсь в оружии, но я собираюсь быть достаточно близко к вам, чтобы свести этот фактор к нулю.

— Ладно, — улыбнулся ей Сэм. — Я думаю, это лучшее, на что мне остается надеяться. Оставайтесь здесь.

Ствол браунинга тут же подскочил вверх.

— Куда это вы собрались?

— Подправить номерные знаки. На случай, если кто-то засек штат и номер.

Он вышел прежде, чем Джулия смогла пошевелиться. Она приподнялась, молясь о том, чтобы полиции не оказалось рядом. Она видела, как его голова опускалась и поднималась в процессе работы.

Затем Сэм вернулся. Он бросил банку с краской и мокрую кисть в сумку и задвинул ее под сиденье.

— Никому не нужно знать, что я исправил штат.

Сэм завел двигатель и выехал на улицу. Когда они остановились на перекрестке, он посмотрел на нее. Она казалась призрачным пятном на полу, но он уже знал, что внешность обманчива. Она была сильна и в хорошей физической форме. Она была умна. И она была чертовски полна решимости справиться с ситуацией, которая настолько превосходила ее возможности, что он не мог себе этого даже представить.

— Я заключу с вами сделку, — сказал он. — Я расскажу вам все, что знаю, если вы расскажете мне все, что известно вам. Поскольку я уже говорил о Янтарной комнате и Винсе Редмонде, было бы честно, если бы теперь вы взяли слово. Потом вы можете задать мне любые вопросы, и я даже отвечу на них.

Он переключился на первую скорость, нажал педаль газа, и «Дуранго» включился в поток дорожного движения. Пока они ехали на запад, к туннелю, она рассказывала ему о том, что помнила. Говоря, она сдвинула колени, чтобы скрыть пистолет. Затем протянула перебинтованную руку и поставила браунинг на предохранитель.

26

21.20. СУББОТА

ОКРУГ ВЕСТЧЕСТЕР (ШТАТ НЬЮ-ЙОРК)

Лайл Редмонд сидел у окна и смотрел невидящим взором на холодные звезды, мерцающие серебром над скрытыми ночью холмами Вестчестера. Он нервничал и беспокоился. Поскольку священник ушел вскоре после обеда, старик стал продумывать дальнейшие действия. Ему было страшно. Он понимал всю серьезность и опасность ситуации. Если его поймают при побеге из этой тюрьмы, его сыновья могут решить, что он слишком опасен, чтобы оставаться в живых.

И все-таки он должен был попытаться.

За его спиной играло «Ночь и день» — одну из лучших мелодий Кола Портера тридцатых годов. Веселая музыка заставила его подумать о любви, о том, как он обожал Маргерит. Она была прелестной девочкой, но, даже когда стала старше и перестала его слушаться, он не стал любить ее меньше. Он никогда не заставлял ее подчиняться, как сыновей. Странно, но он полюбил ее еще больше за то, что она стала противиться ему. Ни один из мальчиков, даже так называемый мятежник Брайс, не имел смелости возражать ему так, как это делала Маргерит. До тех пор, конечно, пока он не состарился и они не смогли убедить молодого судью в том, что он свихнулся.

Устремив взгляд в ночь, он устало оперся на подлокотники, подперев щеку ладонью. Когда умерла его жена, Маргерит стала для него самой важной женщиной в жизни. На самом деле в Остер-Бэе не обходилось без женщин, на встречи с которыми он умудрялся ускользнуть, но у него был тайный вход в поместье, так что никто не мог с уверенностью подтвердить их существование. Это могло бы опозорить память жены.

Иногда он слишком много выпивал и возвращался в особняк со следами ночного свидания — пятна губной помады, запах духов на рубашке, — но никто из детей или персонала не застигал его врасплох. Его тайник был слишком хорош. Кроме того, были светские дамы в городе. Они были нужны ему не только для секса, но для больших мероприятий, которые устраивал Дэниэл Остриан, и для важных деловых вечеринок. Но эти блестящие женщины оставили столь малое впечатление, что он и не запомнил имен большинства из них. Ни одна не могла сравниться с его женой Мэри или позднее с Маргерит.

Он вздохнул, вспоминая все это, и посмотрел на часы. Ему нужно действовать. Было около половины десятого.

Он с усилием поднялся из кресла, выключил радио и надел купальный халат. Для того чтобы вырваться отсюда завтра вечером с отцом Майклом, ему нужно было украсть два ключа. И сейчас наступало самое удобное время. Персонал устал и уже не так внимателен, а мастерская, где под замком хранился набор ключей, использовалась для субботних развлечений.

Сердце колотилось. Он сунул свои старческие ноги в тапочки и прошаркал через холл. Огромная копна белых волос в свете флуоресцентных ламп выглядела как венец.

— Вы чувствуете себя лучше, сэр?

Начальник службы безопасности Джон Рейли появился там, где холл переходил в просторный вестибюль. Его лицо выглядело равнодушным, но Лайл заметил, что глаза не теряли бдительности. Рейли всегда наблюдал.

От этого у Лайла внутри возникало какое-то болезненное ощущение. На мгновение ему даже показалось, что он не сможет заполучить ключи. Он собрал все свое самообладание и провозгласил:

— Я чувствую себя так хорошо, как и следовало ожидать.

Он не собирался говорить этому вору, нанятому сыновьями, что он сильнее, чем любой из них может себе представить.

— Идете на прогулку? Я пойду с вами. — Рейли отделился от стены.

Лайл свирепо посмотрел на него:

— Я собираюсь в мастерскую, надзиратель. Хотите посмотреть, как я буду рисовать букеты?

— Если вам это доставит удовольствие, сэр.

Лайлу захотелось дать ему под зад, но вместо этого он просто пожал плечами:

— Должно быть, вам нечем заняться.

Меньше всего ему хотелось оказаться в обществе Рейли. Его присутствие увеличивало риск.

Нервничая все больше, он зашаркал дальше по холлу. Рейли пристроился рядом с ним. Он был тощий, но живот его был размером с мяч. Слишком много пьянства и потакания своим желаниям, догадался Лайл. Но это не уменьшало опасности. С тех пор как неделю назад персонал нашел дневники Лайла, Рейли носил пистолет на поясе. И сегодня он был там, как немая угроза.

Они прошли комнату для развлечений, где демонстрировался фильм и витал запах попкорна. Лайл ненавидел здешний попкорн. Эти идиоты на кухне делали его без соли или масла. Все равно что есть хрустящий картон.

В конце коридора находилась большая стеклянная дверь на улицу. Через нее ему было видно автостоянку для персонала, а за ней высокий забор из проволочной сетки с воротами. И дверь, и ворота в любое время были на замке.

Но ключи к обоим замкам хранились рядом, в мастерской.

Ему позарез нужны были эти два ключа, потому что за забором была дорога, которая вела через лес, вилась мимо полудюжины больших домов, стоявших на участках по четыре гектара. Он знал о дороге все, потому что сам тридцать лет назад осваивал эту землю и сделал на ней большие деньги.

Дорога означала свободу.

В мастерской благодетельная миссис Лангер уже выложила пастели и акварельные краски. Некоторые из старушек написали стихи к празднику Благодарения, и сегодня они с миссис Лангер украшали их разными рисунками и глупыми надписями о давно прошедшей молодости.

Лайл собрался с духом и вошел. Он окинул комнату широким взглядом. От страха ручейки пота побежали под больничным халатом.

Позади раздался голос Рейли:

— Миссис Лангер, мне нужно поговорить с вами.

Та повернулась и вышла в холл. Лайл видел, как она нахмурилась и посмотрела прямо на него. Рейли, должно быть, еще раз предупреждает ее о том, что нельзя позволять ему брать бумагу к себе в комнату, чтобы он не мог больше писать дневников. Пока они разговаривали, Лайл не очень беспокоился, но, закончив разговор, Рейли не ушел. Он стоял в дверях, как часовой, прислонившись спиной к косяку. Миссис Лангер двинулась к Лайлу:

— А, мистер Редмонд. Рада видеть вас опять на ногах.

— Спасибо, миссис Лангер. Большое спасибо. — Он улыбнулся, чтобы показать отсутствие каких-то обид и создать впечатление невинной жертвы обстоятельств. — Полагаю, мне можно будет немного заняться масляной живописью, если я дам обещание больше не таскать у вас бумагу?

От смущения она опустила глаза:

— Конечно. Я сейчас.

Он сглотнул. Это было начало.

— Я помогу вам.

Он пошел за ней, когда она двинулась к шкафу для хранения красок, который тоже держали под замком. Она несколько месяцев пыталась убедить его заняться творчеством, например живописью, и сейчас у него была причина согласиться. В этом шкафчике были те самые ключи.

Теперь ему нужно было сделать что-то из ряда вон выходящее. Дрожа, он оглянулся вокруг. Рейли все еще стоял в дверях, черт его дери. Он сложил руки на груди, наблюдая за комнатой. Казалось, что ему скучно, однако злобные глаза не упускали ничего.

Внутренне Лайл собрался с силами. Он изобразил самую чарующую улыбку. Трясясь от страха, он встал рядом с миссис Лангер, когда она открывала дверцу шкафа. Полки были плотно забиты холстами, красками, кистями и прочими принадлежностями. И тут он заметил то, что ему было нужно, — кольцо с ключами висело на гвозде, вбитом в боковую стенку справа.

— Что бы вы хотели, мистер Редмонд? — спросила она.

Он попытался восстановить ровное дыхание.

— Я хочу нарисовать Мону Лизу. Мне не нужна ее фотография. — Он постучал себя по голове: — Она у меня здесь. Мне понадобятся масляные краски.

Он почти чувствовал на своей спине горячий взгляд Рейли. С этим придется смириться. Другого шанса может не быть. Вслед за страхом пришло холодное спокойствие, которое столько раз помогало ему, что и не упомнить.

Он сказал:

— Дайте мне. Я могу сам.

Бедром он слегка оттолкнул ее от открытой двери шкафа.

Она повернулась:

— Но на самом деле вам нельзя, мистер Редмонд. Вы были не в себе. Идите, сядьте и...

Пока она говорила, он быстро придвинулся к шкафу, собирая принадлежности в охапку. Страх заставлял его трястись как осиновый лист, хотя в этом-то с самого начала и состоял его план.

— Мистер Редмонд! Но вам действительно нельзя...

— Извините.

Вот когда надо было действовать. Чтобы переключить внимание, он уронил кисти. Деревянные ручки загрохотали по дну шкафа. Он потянулся за ними и перевернул банку. Едкий запах скипидара наполнил воздух.

Миссис Лангер взорвалась:

— Прекратите! Мистер Редмонд, прошу вас, прекратите!

Он позволил ей оттолкнуть себя вправо. Именно на этот момент он и надеялся. В висках бешено пульсировала кровь. Миссис Лангер яростно вытирала с полки разлившийся скипидар и закрыла собой вид со стороны Рейли.

Лайл не осмелился оглянуться. Уповая лишь на Божью волю, он потянулся направо, снял кольцо с ключами с боковой стенки и бросил их в карман своего халата.

И замер в ужасе. Видел ли его Рейли?

Никаких криков. Он обернулся и увидел, как Рейли быстро направляется к нему, глядя угрюмо и подозрительно.

— Что здесь происходит? — спросил он и заглянул в шкаф, где, бормоча что-то себе под нос, прибиралась миссис Лангер.

Лайл пожал плечами и отступил от шкафа:

— Извини, Рейли. Похоже, я тут напортачил.

Все прошло успешно. Он ощущал приятную тяжесть ключей в правом кармане халата.

— Пошли, посидишь со мной, пока я рисую. Составь мне компанию.

Но Рейли не обратил никакого внимания на его слова. Лайл с ужасом наблюдал, как он прошел мимо и сунулся в шкаф. Он разглядывал полки и наблюдал, как миссис Лангер продолжает уборку. Рейли не был образован, но улица научила его быть умным. Если он будет долго смотреть, то может заметить отсутствие ключей на стенке.

Лайл почувствовал, как в нем нарастает паника. Ему захотелось протаранить головой бок Рейли, чтобы тот врезался в полки. Ему захотелось вырвать у него пистолет и прострелить ему коленную чашечку. Ему захотелось измочалить его...

«Подумай!» — сказал он себе. Должен же быть какой-то способ извлечь Рейли из этого дурацкого шкафа!

И он нашел его. Он сделал то, что от него легко ожидалось. В конце концов, сам Рейли назвал его больным стариком.

Лайл тут же застонал:

— Рейли, мне что-то нехорошо.

Он закрыл глаза и рухнул на пол, как отключившийся робот.

Лайл лежал ничком на линолеуме и слышал, как Рейли повернулся и поспешил к нему.

— Мистер Редмонд! — В голосе Рейли внезапно появилось беспокойство. — Позвоните в больницу, миссис Лангер. Мистер Редмонд, вы меня слышите?

Как только Рейли присел и склонился над ним, Лайл мысленно заулыбался. Как и в старые времена, он держал свое будущее в кармане. Его сыновьям лучше быть настороже. Лайл Редмонд возвращается. И после завтрашнего вечера они все узнают об этом.

27

21.46. СУББОТА

НА ПОДЪЕЗДЕ К НЬЮ-ДЖЕРСИЙСКОЙ ПЛАТНОЙ АВТОСТРАДЕ

Пока «Додж-Дуранго» кружил по Нью-Йорку, напряжение не спадало — Сэм следил за полицией, а Джулия, съежившаяся на полу, продолжала рассказывать свою историю. Прерывистое движение невидимого потока машин раздражало ее. Затем она вдруг услышала, как изменился звук, — воздух стал звенеть от пустоты. Они находились в туннеле Линкольна, ведущем глубоко под дном реки Гудзон в штат Нью-Джерси. Решив немного размять мышцы, Джулия начала подниматься на сиденье.

Сэм положил руку ей на плечо:

— Подождите, пока мы не выедем на платную автостраду. Это неблизкий путь, но полицейское управление Нью-Йорка могло предупредить полицию штата, чтобы она искала вас, поставив людей у турникетов. Нам нужно выждать достаточно долгое время, чтобы получить билет из кассового аппарата, и если вы будете сидеть рядом, а они увидят, то...

— Я поняла. — Полиция усиленно разыскивает ее. Чем дальше они уедут от Манхэттена, тем лучше. — У вас нет какой-нибудь куртки на заднем сиденье, которую я могла бы накинуть?

— Есть плед. Сможете достать его?

Он переходил с одной полосы на другую, направляясь к дороге, ведущей на платную автостраду, которая была для них самым быстрым путем. Она выбралась на сиденье и взяла плед. К счастью, он был темно-зеленым и незаметным в тени. Она опять опустилась на пол. Ладони болели под бинтами. Джулия попробовала расслабиться.

Сэм взглянул на нее в тот момент, когда она устраивалась на полу. На мгновение свет уличных фонарей упал на ее овальное лицо, подсветил сверкающие голубые глаза, полные красные губы. Все ее лицо выражало глубокую тревогу. Ему пришлось усилием воли переключить внимание на дорогу. Он задумался о ее страхе. Он обладал способностью отделять друг от друга и анализировать человеческие нужды так, словно они были отдельными предметами мебели на фабрике. Но факт оставался фактом — если Остриан хотела достичь цели и остаться в живых, ей нужно научиться справляться со страхом и напряжением.

— Расскажите мне о вашем конверсивном нарушении.

Он хотел дать ей возможность хоть ненадолго отвлечься от опасности, грозившей им.

Она обернула колени пледом:

— Конверсивное нарушение — это своеобразная реакция организма у людей, пытающихся вытеснить из своего сознания какую-то травму. Я, очевидно, достаточно вылечилась, так что могу опять видеть, хотя и не установила точно, что именно вызвало травму. — Затем она вспомнила предупреждение Ориона. — Но Орион сказал мне, что до тех пор, пока я не выясню, что первоначально вызвало это нарушение, я все равно рискую ослепнуть вновь. Очевидным поводом для меня является кольцо, которое дедушка подарил мне в вечер дебюта. Вот почему я думаю, что тогда должно было произойти какое-то событие, вызвавшее мое конверсивное нарушение.

Он наморщил лоб, и она опять заметила бороздку у него между бровями. Ей нравились строгие черты его лица.

Он сказал:

— Я помню, что читал о подобном случае, который произошел в Японии примерно в 1993 году. Пресса тогда много критиковала императрицу. Видимо, в результате этого она потеряла голос и целых три месяца не могла вымолвить ни слова, — он сделал паузу, припоминая. — Официальное агентство японского императорского двора описало происшедшее так: «Существует вероятность, что у человека, переносящего несчастье, может выработаться симптом, при котором он может временно потерять способность произносить слова».

Джулия сочувственно кивнула:

— Да, это очень даже возможно. Бедная женщина. Похоже на конверсивное нарушение. Вы заметили, что они никак не назвали его?

— Действительно. Почему, как по-вашему?

— Клеймо позора. Диагнозы, связанные с деятельностью мозга, вызывают подозрение. Это одна из причин, по которой Американская ассоциация психологов больше не называет то, что у меня есть, конверсивной истерией. «Истерия» — это опасное слово. Сегодня никто не хочет, чтобы его называли истериком, даже если это слово является совершенно законным описанием невроза и не означает «истеричный» в том смысле, в котором его часто используют.

— У вас двойное предубеждение по этому поводу. Мало того что вы были слепы, так еще и многие наверняка не верили в обоснованность психологического диагноза. Люди считают законным физиологический диагноз, а психологический, так сказать...

— Незаконным.

Он посмотрел на нее.

— Я хотел сказать, бредовым.

Она улыбнулась. Машину дернуло, и ее нога коснулась браунинга. Она осторожно ощупала его кончиками пальцев, довольная тем, что поставила пистолет на предохранитель.

Вдруг Сэм сказал:

— Я знаю, что он на предохранителе.

— Как...

— Я видел, как вы поставили его. Вы думали, что я сосредоточен на движении, но многие годы тому назад я научился выполнять несколько действий одновременно.

Она насторожилась:

— Чем же вы занимаетесь в Компании, Килайн?

Но Сэм пристально вглядывался через ветровое стекло:

— Вот мы и приехали. Турникет прямо перед нами.

Джулия заставила себя дышать спокойно, натянула плед на голову и прижалась к полу. Она положила руки на грудь, стараясь не думать о пульсирующей боли в них.

— Меня не видно? — спросила она.

Он бросил взгляд на плед.

— Смотрится нормально.

Он огляделся. Машины замедляли ход, их задние огни ярко светились красным светом. Резкие звуки дорожного движения наполняли ночь. Очереди автомобилей еле двигались к автоматическим кассовым аппаратам. Никакой полиции штата или патрульных машин. Ничего необычного.

— Что происходит? — спросила Джулия приглушенным голосом.

Сэм глубоко вздохнул:

— Все хорошо.

Он схватил билет из автомата и выехал на нью-джерсийскую платную автостраду.

Усталая и благодарная Джулия взобралась на сиденье. Она огляделась и почувствовала себя в безопасности. До того, как она потеряла зрение, она много путешествовала по Европе и Азии и теперь, всматриваясь в окно, поняла, что нигде, кроме как здесь, не будет чувствовать себя дома. Платные автострады были квинтэссенцией Америки, а нью-джерсийская была, наверно, самой американской из всех — безрассудные водители платили высокие сборы за машины, которые сжигали невиданно большое количество бензина на самом прямом, самом длинном и самом отвратительном шоссе на всем континенте. По сути, любой водитель, который не нажимал на тормоза при виде полицейской машины, был либо уже остановлен, либо мертв.

Когда Сэм повернул машину на юго-запад по направлению к Ньюарку и Александрии, Джулия положила пистолет на колени. Она хотела было переложить плед на заднее сиденье, когда почувствовала, что он пахнет духами. Она уткнулась в него носом. Это был не мужской одеколон.

— "Шанель №5". — Она подняла брови. Классические духи, которые любят первые леди и кинозвезды. — Это один из ваших обычных ароматов?

Сэм не моргнул глазом:

— Именно так. Поливаюсь ими после каждого душа. От души.

Она перебросила плед через плечо. Значит, у него была жена. Или подружка. Она удивилась, когда поняла, что ощутила укол ревности.

Сэм вел машину через промышленный центр штата Нью-Джерси с его нефтеочистительными заводами и жгучим зловонием серы. Долгое время они молчали, разглядывая дорогу, внимательно высматривая полицейские машины. Наконец, когда «Дуранго» набрал скорость, она продолжила рассказ о краже и об ужасном убийстве ее матери и таксиста в Лондоне, о ее договоренности с главным суперинтендантом держать в тайне все, что она видела, о сеансе гипноза с Орионом Граполисом и о его трагической гибели, а также о том, как убийца Майя Стерн стала ее помощницей.

Когда они приближались к границе штата Пенсильвания, она сказала:

— Это приводит нас к тому, что мы имеем сейчас. К двум пакетам, которые получили вы и мама и которые, похоже, связали нас. Когда вы позвонили, то сказали, что мой дед Остриан мог захотеть нашей встречи. Насколько это правда?

Обычно он держал голову очень прямо, как будто отвечал на вызовы всего мира, но сейчас он слегка наклонил ее, насмешливо улыбнулся и сказал:

— Время исповеди. Она нахмурилась:

— Скажите же.

— Думаю, что Дэниэл Остриан мог что-то знать о Янтарной комнате. Я разговаривал с ним об этом двенадцать лет назад, когда обнаружил кое-какие новые сведения. Я надеялся, что он захочет поделиться со мной какой-нибудь информацией, но с его смертью эти надежды угасли.

— Вы уверены, что говорите о моем деде Остриане, а не о Редмонде?

Сэм прищурился, а в глубоко посаженных серых глазах вдруг мелькнуло подозрение.

— Почему?

— Потому что мой дед Редмонд живет в приюте для престарелых в сельской местности между Армонком и Маунт-Киско. Когда мама увидела пакет — надпись и почтовый штемпель на нем, — она решила, что пакет мог быть от него.

Сэм покачал головой:

— Я ничего не знаю о редмондовской части вашей семьи. Может быть, нам стоит поговорить с ним.

Джулия с грустью вздохнула:

— Мой дедушка впал в маразм. В прошлом году мы посещали его три или четыре раза, но он даже не узнал нас. А ведь он был таким энергичным человеком. Мама говорила, что в свое время он был диктатором. К тому времени, как я его узнала, он был невероятно обаятельным и настолько искренним человеком, что это приводило в бешенство моих дядьев. Но он всегда был просто очарователен со мной и мамой. Затем у него стала развиваться болезнь Альцгеймера. Когда мы с мамой были у него в приюте, он что-то лепетал и быстро засыпал. Учитывая степень расстройства его рассудка, я думаю, что мама была неправа, когда говорила, что ему будто бы стало лучше. Я не могу представить, что он был способен рассчитать график моих выступлений и адресовать пакет в Альберт-холл или вам в штаб-квартиру Компании.

Сэм был разочарован.

— Жаль. А казалось таким логичным.

— Вы сказали, что двенадцать лет назад пытались что-то узнать у моего деда Остриана. У него не было сведений о Янтарной комнате. Так зачем вы затеяли эту встречу со мной?

Сэм перестраивался на другую полосу движения, аккуратно ведя машину посередине шоссе, не вырываясь вперед и не отставая от потока автомобилей.

— Когда пришел пакет, я подумал о Дэниэле Остриане, потому что он был ближайшим человеком, к кому мне удавалось подобраться для решения этой загадки, и я никогда до конца не верил, что он ничего не знал о Янтарной комнате. Когда я услышал, что он умер, то стал искать членов его семьи. Одним из них оказались вы. Я хотел рассказать вам свою историю. У вас могли оказаться его бумаги. Или, может быть, он сказал что-то, чему вы в свое время не придали значения, но теперь могли вспомнить.

— У мамы есть... были его бумаги. Их не так-то много. Он жил настоящим и мало что сохранил из прошлого. Она перечитывала их, но не помню, чтобы когда-нибудь упоминала о Янтарной комнате.

Эти слова вызвали у Сэма волнение.

— Где эти бумаги сейчас?

— Она сказала, что у нее не было особых причин хранить их. Пару лет после его смерти она их выбросила.

Он изменился в лице:

— А как насчет бумаг вашего отца?

— У мамы были и они. Но и тут она не могла знать всего, что знал он, а если бы знала, то рассказала бы мне. — Ее голос прервался. — Мы были очень близки.

— Вижу. — Сэм посмотрел на Джулию. Нечто новое появилось в ее лице. Раньше он видел ярость, решительность и страх, теперь — глубокую боль. Что-то произошло с ней, и не только за последние двадцать четыре часа.

— А зачем, по-вашему, мой кузен Винс взял пакет?

Перебинтованной рукой она отбросила золотистые волосы с лица.

— Вопрос в точку. Он никогда не делал ничего противозаконного и не проявлял себя иначе, чем верный слуга Компании, так что я должен сделать вывод, что он действительно конфисковал его для директора и что пакет на самом деле должен быть на пути в Белый дом.

Она обдумала его слова.

— Но если Винс забрал его для правительства США, зачем Майя Стерн взяла его у моей матери? Для себя? Для кого-то еще?

— Это удивляет вас, не так ли? Фактически это почти заставило вас поверить, что кто-то... после более чем пяти десятков лет слухов, официальных отрицаний и бесконечных расследований... пытается сказать миру, что он — или она — знает, как найти Янтарную комнату.

Его красивое, хорошо вылепленное лицо светилось удовольствием от разговора о любимом предмете. Она почувствовала, что эта мистическая история начинает ее увлекать.

— Вы сказали, что последний раз Янтарную комнату видели в немецком городе Кенигсберге. Но после этого она бесследно исчезла. Очевидно, у вас есть своя версия реального хода событий. Расскажите мне!

Следя за дорогой, он начал рассказывать. И ощущал при этом, будто вот-вот выиграет в самой большой лотерее всех времен и народов.

— В конце Второй мировой войны в Европе происходили странные, почти сюрреалистические события, полного объяснения которых мы никогда не узнаем. Похищение Янтарной комнаты в такой атмосфере было вполне возможно, даже несмотря на то что это был поступок безумца. Но был один человек, который имел власть, страстное желание и связи, позволяющие его исполнить...

* * *

1945 ГОД

ЕВРОПА

Наступил январь, снег блестел в лунном свете вокруг разбомбленных руин Кенигсбергского замка. В течение двух лет Янтарная комната была выставлена здесь как трофей Восточного фронта нацистской Германии. Но теперь ее будущее представлялось в мрачном свете. Под бомбами союзников город превратился в груду камней. Только мощные своды подвалов замка защитили ящики, в которых находились панели Янтарной комнаты.

После полуночи, когда измученные жители спали, отборные солдаты десантно-диверсионных частей СС стали разбирать завалы восьмисотлетних камней замка, чтобы добраться до подвалов. Они спокойно извлекли двадцать девять деревянных ящиков и заменили их другими двадцатью девятью, заполненными обломками, чтобы вес не очень отличался. Затем на тачках вывезли картины и драгоценности, некоторые из которых принадлежали членам российской царской семьи, и другие сокровища. Они вернули на место обломки камней замка, погрузили ящики на грузовики и двинулись к железнодорожной ветке, где перегрузили ящики в закрытые грузовые вагоны.

Когда поезд набрал скорость, десантники нарисовали красно-черные символы СС на каждом ящике и на каждом грузовом вагоне. Затем написали имя, которое гарантировало быстрое прохождение по контролируемым немцами железным дорогам: «Гиммлер». Это имя вселяло ужас в сердца тех, кто находился в пределах нацистских границ, ибо Генрих Гиммлер был главой СС, гестапо и гитлеровских лагерей смерти. Помимо этого он похищал предметы искусства, особо ценя раннегерманский период. Так же, как Гитлер и Геринг, он конфисковал в побежденных европейских странах больше ценностей, чем могли вместить залы его жилища. Он послал на сохранение в швейцарский банк такой большой трофейный груз украденных у венгерских евреев ценностей, что тот стал известен как «сокровище Гиммлера».

Этот поезд также шел в Швейцарию. На протяжении всей войны нацисты — как частным образом, так и по поручению правительства, — переслали в эту маленькую страну, заявившую о своем нейтралитете, награбленного золота на миллиарды долларов, а также украденных предметов искусства на 2,5 миллиарда долларов. Швейцарские банкиры охраняли ценности, инвестировали, продавали, отмывали и при случае отправляли в банки других стран — дожидаться хозяев.

К этому времени фюрер уже жил в бункере под Берлином. Если бы он узнал о краже, то приказал бы расстрелять Гиммлера.

И Гиммлер защитил себя. Он приказал десантникам СС вернуться на советский фронт, и целые роты погибли в жестоких сражениях с советской армией. Что же касается ящиков в подвале замка, то и тут удача была на стороне Гиммлера, а может быть, просто сработало его легендарное умение планировать. В феврале или марте подмененные ящики были выкопаны и погружены на грузовики и просто исчезли. Вор у вора украл, но не смог заявить о первоначальной краже, чтобы не выдать себя. Как гласит история, Янтарная комната исчезла, и ее больше никто не видел.

Чтобы захватить город, советский Третий Белорусский фронт подверг его обстрелу зажигательными снарядами, а 10 апреля взял штурмом. Таким образом, план Гиммлера был выполнен — награбленное им добро спокойно добралось до Цюриха. Все свидетели мертвы. И теперь уже официально было признано, что Янтарная комната пропала. Он скрыл все, по крайней мере так ему казалось.

* * *

К середине мая фюрер был уже мертв, Германия пала, а Генрих Гиммлер скрылся вместе с другими беженцами в направлении Альп. Его искала вся Европа. Он переоделся сержантом Geheime Feldpolizei[28]. Но союзники занесли Geheime Feldpolizei в свой черный список и приказали арестовывать всех — от сержанта и выше.

Был теплый весенний день, когда англичане захватили Гиммлера с фальшивыми документами. Два дня спустя, 23 мая, на допросе он признался: «Ich bin der Reichsfuhrer SS»[29] Гиммлер.

Он непрерывно острил, правда, после унизительного обыска с раздеванием перестал. А вскоре после одиннадцати часов вечера Генрих Гиммлер, черный князь «расы господ», некогда безработный фермер-птицевод, надкусил ампулу с цианистым калием, спрятанную в высверленном гнезде коренного зуба. Пятнадцать минут спустя он умер.

Теперь ни один из живых людей не знал, существует ли еще Янтарная комната.

Когда цюрихский банкир Гиммлера Сельвестер Маас услышал о его самоубийстве, ему пришлось решать, что же делать с доставленными ящиками, в которые он никогда не заглядывал. Они лежали в подвале его банка аккуратными штабелями рядом с упаковками, принадлежавшими другим безымянным вкладчикам. Европу одолевала алчность. Более чем полстолетия спустя, в 1997 году, женевская газета сообщила, что в ту пору швейцарские «банкиры, юристы и попечители незаконно присваивали себе имущество убитых законных владельцев». Многие немецкие солдаты и бывшие нацистские чиновники тащили домой все, что могли. Солдаты союзников также не гнушались этим. Среди крупнейших находок оказались тысячелетние рукописи и предметы искусства, известные как Кведлинбургский клад. Вскоре после того, как американские солдаты обнаружили эти сокровища, они исчезли. И вновь всплыли только в 1990-х годах, когда офицер армии США, который украл их, умер, а его техасские родственники попытались продать сокровища.

Это была необычная эпоха, во время которой нацисты шли к «германизации» мира, включавшей уничтожение целых культур. Никогда искусство не оказывалось столь важным оружием в политике. Это был век цинизма, жадности и наглого потворства прихотям. Многие предметы искусства были украдены, и до сих пор судьба их неизвестна.

В такой атмосфере Сельвестер Маас, считавший себя честным человеком, открыл один из ящиков Гиммлера и увидел панель Янтарной комнаты. Потрясающая красота и загадочное обаяние редкого изделия давали возможность сказочно обогатиться.

Вскоре он начал составлять план, как присвоить то, что украл Гиммлер.

28

12.44. ВОСКРЕСЕНЬЕ

ШОССЕ ИМЕНИ ДЖОРДЖА ВАШИНГТОНА, ВАШИНГТОН

— И что из всего этого можно считать достоверным? — спросила Джулия.

Сэм только что направил свой «Дуранго» со скоростной кольцевой дороги на шоссе Джорджа Вашингтона. Машин было немного. Они ехали дальше на юг. Воображение Джулии было полностью поглощено историей Янтарной комнаты. Похоже, что во всей мировой истории не было другого произведения искусства, которое могло бы сравниться с ней по масштабу и красоте, и она теперь понимала, почему Сэм увлекся этим сокровищем и стремился его отыскать.

— По большей части все, — уверил ее Сэм. — Мы знаем, что после войны в подвале, где хранилась комната, куратор Кенигсбергского замка доктор Альфред Роде и советский искусствовед профессор Александр Брусов нашли только обуглившиеся фрагменты и большие медные петли. Мы знаем, что Гиммлер отличался ловкостью и предприимчивостью, когда дело касалось большого искусства. Поскольку комната была изготовлена для русских царей в Пруссии в начале XVIII века, она соответствовала его увлечению раннегерманским периодом. Мы знаем, что швейцарские банкиры не забывали о себе и заставляли союзников то запугиванием, то подкупом прекращать полномасштабные расследования их махинаций времен войны.

— Мне до сих пор с трудом верится, что швейцарские банкиры были такими непорядочными. Они обладают репутацией честных людей.

Слева от них река Потомак текла черной блестящей лентой, а за ней раскинулся город Вашингтон, сверкающий морем огней. Джулия и Сэм были измотаны, и, хотя они покинули Нью-Йорк, ни она ни он не чувствовали себя в полной безопасности. Разговаривая, они внимательно следили за машинами.

Сэм продолжал:

— После недавних разоблачений уже не обладают. Черт подери, получается, что Швейцария знала о крахе Центрального банка нацистов и о том, что золото, широкой рекой потекшее в швейцарские банки, было краденым. Похоже, что позиция Швейцарии заключалась в признании права нацистов на изъятие всего имущества в побежденных ими странах. Даже если это так, швейцарцы были прекрасно осведомлены о том, что масса ценностей была отнята у отдельных людей, в частности у евреев.

Джулия ничего не сказала, пытаясь осознать все сказанное. Затем выразила удивление:

— Если профессор Брусов и доктор Роде нашли эти обгоревшие фрагменты и петли в развалинах замка, а Советский Союз объявил, что Янтарная комната сгорела и больше не существует, вы вряд ли можете быть уверены в том, что она все-таки сохранилась.

— Может быть, не полностью, но все-таки уверен. — В сумраке лицо Сэма напряглось. — Видите ли, янтарь — это не полудрагоценный камень и даже не минерал. Это просто окаменевшая древесная смола, а значит, чистая органика. Органические вещества не выдерживают высокой температуры. При ста градусах янтарь начинает изменять свою структуру. При трехстах — плавиться. А при температурах в эпицентре взрыва бомб того времени — около тысячи градусов — янтарь просто испаряется. Превращается в газ.

— И исчезает бесследно.

— Правильно. Но стекло не испаряется. Стекло сплавляется в шарики и сохраняется навсегда.

— А! — кивнула она. — Вы говорили, что в этой комнате были зеркальные пилястры...

— Вы попали в точку. — От возбуждения у него перехватило голос. — Куратор замка и советский историк не нашли янтаря. Это важный факт, поскольку зажигательная бомба разрушила замок и сожгла подвал. И если ящики и янтарные панели сгорели бы, то никакого признака янтаря, конечно, не было бы. Но они не нашли и шариков расплавленного стекла. Ничего. Ни капли.

Джулию впечатлила его логика и внимание к деталям.

— А это означает, что раз не было никаких следов стекла или зеркал, то не было никаких серьезных доказательств того, что и комната была там.

— Точно. — Он энергично кивнул. — Даже если бы кто-то производил поиски среди развалин замка до того, как туда попали советские солдаты, он вряд ли озаботился бы вывозом шариков расплавившегося стекла, не так ли? Нет, там не было расплавленного стекла, потому что Янтарная комната исчезла оттуда до пожара. Кто-то, согласно местной молве, вывез ее на грузовиках.

— И вы думаете, что Генрих Гиммлер и был тем человеком, который украл Янтарную комнату.

Джулия ощутила его волнение, как собственное.

— В то время он был единственным, у кого была власть, средства и интерес. За исключением, естественно, самого Гитлера, но к этому времени фюрер утратил последнюю власть над реальностью.

Джулия обдумывала все сказанное.

— Так вы говорите, что швейцарский банкир... Сельвестер Маас... взял панели и все остальные ценности. Если они имеют для вас такое значение, почему бы вам не полететь в Цюрих и не расспросить его или его семью? Думаю, что сейчас он очень стар, но может быть, все-таки жив.

Лицо Сэма помрачнело.

— И я так думал двенадцать лет назад, но Маас был убит через месяц после окончания войны. Его жена умерла в начале восьмидесятых, еще до того, как я узнал о нем и Гиммлере. Видите ли, в середине восьмидесятых я работал в Берлине. Именно тогда я и провел большую часть своих расследований и выстроил схему относительно Гиммлера и того, что я назвал «вторым кладом Гиммлера». Когда я попал в Цюрих, Маас уже давно был мертв, а его банк отрицал, что имел какие-то сведения о Генрихе Гиммлере. Но я нашел ушедшего на пенсию компаньона, который признал, что Гиммлер был самым крупным клиентом Мааса. Счет Гиммлера — второй клад — был переоформлен на имя Роджера Бауэра. Подпись Гиммлера присутствовала на передаточной карточке, но компаньон всегда считал ее фальшивой.

— Вы думаете, что ее подделал этот банкир, Маас?

— Выглядит логично.

Сэм повернул «Дуранго» на юго-запад — приближалась Александрия.

— А как насчет наследников Мааса?

— У него были три дочери, которые тоже уже умерли. Был еще и сын. Но он исчез.

Сэм колебался. Он знал, что с Остриан он вступает на очень зыбкую почву. Он не представлял, насколько для нее была важна семья. И тем не менее он должен был выяснить все, что она знала.

— Я узнал одну интересную вещь... Когда цюрихская полиция расследовала убийство Мааса, она допрашивала молодого капитана армии США. Его звали Дэниэл Остриан.

— Это и есть та связь? С моим дедом?

— Та самая.

* * *

01.22. ВОСКРЕСЕНЬЕ

АЛЕКСАНДРИЯ (ШТАТ ВИРДЖИНИЯ)

Сэм жил в высоком кирпичном многоквартирном доме недалеко от Кинг-стрит и поблизости от старой части Александрии. В нескольких кварталах от его дома стояли постройки восемнадцатого века, где когда-то основатели страны делали покупки, обедали и участвовали в богослужениях. Его привлекли непринужденный дух старого города и уважение к истории. Но когда он ехал к дому, поймал себя на том, что настороженно осматривает полуночную улицу со столетними дубами и платанами. Их огромные голые ветви скрипели и раскачивались от сильных порывов ветра.

— Что же вам сказал дедушка Остриан? Голубые глаза Джулии сузились.

— В то время он был послом США в Нидерландах, и мне было сказано, что он очень занят. Я встретился с ним в посольстве. Прежде чем выгнать меня, он сказал, что в те дни вокруг Цюриха ходило множество слухов и что Маас пользовался дурной славой. Он утверждал, что знал все об этом, так как перед самым окончанием войны был назначен на германо-швейцарскую границу. Вы что-нибудь слышали об этом?

— С трудом припоминаю.

Сэм кивнул:

— Он сказал, что не знал Мааса и то, что его уволили в Цюрихе именно тогда, когда был убит Маас, — чистое совпадение. По его утверждению, случилось так, что он оказался в одном баре с Маасом за час или около того до убийства.

— Вероятно, он был прав. Если бы в этом было что-то еще, полиция бы его задержала.

— Не обязательно. Вспомните, какие были времена. Даже в Швейцарии насилие стало обычным делом. Люди по всей Европе и в Советском Союзе голодали, и у многих не было жилья. Многие просачивались через границу в Швейцарию, самую богатую страну, в надежде выжить. Естественно, было множество преступлений, и полиция работала на пределе возможностей.

Ее голос стал на десять градусов холоднее. Однако, несмотря на возмущение, она ощутила укол страха.

— Если вы говорите, что мой дед знал этого Роджера Бауэра...

— Он утверждал, что не знал. Но мне хотелось бы выяснить, знал ли он больше того, что говорил мне или швейцарской полиции.

Джулия почувствовала, как странная тревога охватывает ее сердце.

— Мой дедушка был филантропом. Вы знали об этом? Он поддерживал культурные учреждения. Музеи. Консерваторию. Центр Кеннеди.

— Откуда у него деньги?

У нее пересохло в горле.

— Он унаследовал их. Острианы — старое американское семейство. Он учился в Андовере и Гарварде, как и мой отец. После войны он встретил другого моего деда, Лайла Редмонда. Дедушка Остриан субсидировал их партнерство. Они построили множество предприятий обслуживания и торговых центров по всему побережью.

Они добрались до проезда, который вел во двор многоквартирного дома. Сэм свернул в него.

— Но Дэниэл Остриан ушел от дел, когда ваш дед Редмонд еще оставался в бизнесе?

— Правильно. Дедушка Остриан говорил, что заработал достаточно денег, и теперь настало время сделать с ними что-нибудь полезное. — Ее взгляд был прикован к домам по обе стороны проезда.

— Вы знаете о нем больше, чем говорите мне.

Ее взгляд вспыхнул голубым огнем, и она повторила свой давний вопрос:

— Чем же вы там занимаетесь в Компании?

Он завел «Дуранго» на стоянку:

— Я объясню все. Здесь я живу. Мы закажем что-нибудь поесть, и я расскажу вам, чем занимаюсь и что еще знаю. Когда вы последний раз ели?

Только сейчас мысль о еде пришла ей в голову, и она почувствовала, что желудок сводит от голода.

— Наверно, это был сэндвич в обед.

— Более двенадцати часов тому назад. Вам нужно поесть. — Он многозначительно посмотрел на браунинг, лежавший у нее на коленях. — Вы готовы мне его отдать? Я без него чувствую себя голым.

Для Джулии настал один из тех моментов, когда неразбериха в жизни обретает странный смысл. Она явно начала верить ему, потому что его, похоже, действительно волновали ее руки, ее слепота и даже то, когда она ела. Но последние события научили ее, что с верой нужно обращаться осторожно, и пистолет она все-таки решила не отдавать.

— Может быть, завтра, — ответила она.

— Если от этого вы чувствуете себя спокойнее... что ж, ладно.

Он неожиданно вздрогнул, и совсем не от холода. «Подожди меня, не иди туда одна, Ирини». Почему она не послушала его? Ирини.

Джулия увидела, как он будто перенесся в другое время и в другое место.

Он покачал головой и отогнал видение.

— Пошли?

Они вышли из машины. Она плотно прижимала к себе пистолет и дрожала от холода. Ветви деревьев колыхались над головой, заманивая в свои сети призраков с усеянного звездами черного неба. Под наклонным месяцем длинные темные тени падали на заполненную машинами стоянку. Морозный ветер нес резкий запах сырой коры.

— Тут холодно. Наденьте-ка это, мисс Остриан, — Сэм снял свою куртку и накинул Джулии на плечи.

— Спасибо, — она поплотнее запахнулась.

Они поспешили к заднему входу в здание. Она шла осторожно, избегая приближаться к автомобилям, стоявшим с той и с другой стороны. Слепой было бы невозможно делать все это — обходить стальные загривки и бока машин. Сколько времени потратила бы она на то, чтобы пробраться между ними, даже если ее внутреннее зрение и проприоцепторы были бы в полной боевой готовности. Есть все-таки некоторые действия, которые слепой человек не может делать без посторонней помощи, например пройти через переполненную стоянку.

Когда они подошли к дому, порывы ветра прекратились. Она поправила куртку Сэма и прикрыла пистолет.

Сэм шагал рядом. У него была нескладная походка долговязого человека. Чувствовалось, что он всегда начеку. Эта черта в нем ей нравилась. Слепой она бы упустила многое из того, что привлекало в нем.

Пока она размышляла над тем, насколько все стало теперь иным, глаза сосредоточились на тенях рядом с домом, глубоких, непроницаемо черных.

Здание и темная стоянка напомнили ей дорожку рядом с особняком Брайса, где в тени плюща, обвивавшего стену сада, скрывалась Майя Стерн. Почему она тогда вовремя не почувствовала присутствия Стерн? Возможно, это было вызвано тем, что она приглушила свои органы чувств, как обычно делала перед концертом. Помимо всего прочего, она была напугана и думала только о том, как бы скрыться...

Почему она вдруг подумала об этом?

Она сразу же сосредоточилась на внутреннем зрении. На своих рецепторах. На запахе, текстуре и слухе...

Ее казалось, что кровеносные сосуды расширяются под напором информации об окружающей обстановке. Она ощутила вспышку радости, уверенности и... информация лавиной обрушилась на ее мозг, но в ней, казалось, не было ничего важного, кроме...

Легкая волна тепла коснулась ее щек. Подобно перископу лицо попыталось найти ее источник. Они находились менее чем в трех метрах от входа в здание. Люди способны улавливать колебания температуры всего в две десятые градуса, а ее органы альтернативного зрения обычно начинали действовать более чем с трех метров и...

Проприоцепторы посылали сигнал тревоги...

Это было тепло тел двух людей, но так низко на земле, что она...

Она застыла в полутора метрах от здания и схватила Килайна за руку. Он повернулся с вопросительным видом.

Прежде чем он раскрыл рот, она тихо прошептала, стараясь сохранять спокойствие:

— В вашем здании есть ступеньки, ведущие в подвал?

— Да. Там слева.

— Там внизу кто-то ждет...

Сэм не медлил ни секунды. Движением руки он толкнул ее на землю и прикрыл ее собой в тот момент, когда две тени поднялись от основания дома и бросились к ним.

29

— Килайн!

Голос Джулии снизу прозвучал сдавленно и сердито. Его сердце колотилось напротив ее груди, и она ощутила разливающееся по телу тепло, которое не имело ничего общего с раздражением по поводу нерыцарского обращения.

Он ничего не ответил. Его лицо застыло. Почти мгновенно произошло два события — он выхватил свой браунинг у нее из руки, и пули чиркнули рядом, взметнув осколки асфальта и почвы.

Мужской голос приказал:

— Килайн! Не шевелись и оставайся на месте. Мы...

Сэм быстро откатился в сторону, прицелился и выстрелил. Один раз. Два. По выстрелу на каждого нападавшего, потому что у него не было бы другого шанса.

Две тени застыли на месте, словно пригвожденные к стене. Почти как в замедленной съемке они взлетели вверх и назад в гротескной пародии на пловцов, стартующих в заплыве на спине. Только эти прыжки вышли вялыми, и две тени рухнули на газон, как сломанные куклы.

Сэм вскочил на ноги, часто и неглубоко дыша. Он расставил ноги, выставил браунинг, держа его обеими руками в направлении двух неподвижных фигур на темном асфальте. Он чувствовал дрожь от выброса адреналина. Его рефлексы не подвели. Он ощущал что-то вроде торжества.

Джулия наблюдала за всем этим с земли. Пистолет в вытянутых руках Килайна был похож на коготь какого-то инопланетного хищника. Казалось, сейчас он запрокинет голову и победно взвоет в ночи. Ярость захлестывала его.

Затем его плечи несколько расслабились. Он осторожно двинулся к упавшим. Крался, как зверь в тундре, и Джулию поразило, что это был тот же самый человек, который обрабатывал и перевязывал ей руки, который набросил свою куртку ей на плечи, чтобы она могла согреться.

Когда Сэм шел к вооруженным врагам, он вспомнил, как когда-то гордился мгновенной реакцией. Как он радовался своим исключительным способностям в карате и умению владеть оружием. Но все это умерло вместе с Ирини. Когда он столкнулся с Майей Стерн на Семидесятой улице, он действовал медленно, неуверенно и позволил ей перехитрить и переиграть себя.

Но теперь стало очевидно, что старые рефлексы и результаты тренировок никуда не исчезли. Он знал, что сражается против Майи Стерн. Она вполне могла быть одной из нападавших, а это означало, что лишь доли секунды решали, кому следует умереть, и он совсем не хотел, чтобы это была Джулия Остриан или он сам.

Тогда почему эти двое промазали? Почему они медлили?

Он присел около них. Они были одинаково одеты в черные облегающие джинсы, черные свитеры-водолазки и в черные куртки из легчайшего сохраняющего тепло материала, которые не сковывают движения и делают человека незаметным. Сэм узнал одного из них, бывшего наемного убийцу Компании.

У него было широкое лицо и славянский нос, черная щетина покрывала щеки.

Ночной холод пробрал Сэма, пока он сидел на корточках рядом с киллерами, но ему было не до этого. На черном свитере того, кого узнал Сэм, была зияющая рана. Этот человек был в Берлине в те годы и тоже работал против Штази. Теперь Сэм не наблюдал ни движения мускула, ни слабого биения артерии. Все-таки Компания учила своих убийц со знанием дела симулировать смерть.

Одной рукой Сэм прижал ствол пистолета к носу этого типа, а другой проверил его сонную артерию.

— Он жив? — спросила Джулия, стоя над ним.

Металлический запах свежей крови вернул ее мысли в Лондон и в такси со страдающей матерью. Сердце, казалось, было готово застрять в горле, но она отогнала жуткие воспоминания. Вместо этого она стала рассматривать лежащих на земле людей и с беспокойством бросала взгляд вверх, где в окнах многоквартирного дома стал зажигаться свет.

— Возвращаемся в машину! — Сэм не ощутил пульса. — Он мертв.

Он перешел к другому. Как и у первого, у него была большая рана над сердцем. Его темные глаза безжизненно уставились в небо. На левой щеке был длинный ножевой шрам.

— Как насчет этого?

Под застегнутыми на молнию полами куртки Джулия спрятала пистолет первого убийцы. Оружие лежало на земле, и она подобрала его, когда Килайн отошел. Ствол был еще горячий от вырвавшихся из него пуль.

Сэм проворчал:

— Этот тоже убит. Я еще неплохо стреляю.

В его голосе прозвучала нотка горечи. Он десять лет пытался забыть Берлин, Ирини и оперативную работу. Ему надоела смерть. Больше всего ему не хотелось быть машиной для убийств. Он...

— Вы даже не дали им шанса. — В голосе Джулии прозвучало осуждение.

Его подбросило, как от удара током.

— Шанса? Какой шанс вы хотели, чтобы я им дал? Убить вас? Убить нас обоих?

Он схватил ее за руку и потащил обратно на стоянку к «Дуранго».

Она попыталась вырваться:

— Они хотели поговорить с вами. Я слышала, как один из них сказал, что...

— Поговорить? Послушайте, Остриан. Я узнал одного из них. Он является — или являлся — наемным убийцей Компании. Как Майя Стерн. Когда ЦРУ официально прекратило программу убийств, многие из киллеров ушли. Некоторые из них объединились и назвали себя «чистильщиками». Эти люди не приспособлены к жизни в обществе и находятся в разладе с ним. Они «приватизировали» сами себя, чтобы можно было продолжать работать. Они предлагают свои способности любому, кто может заплатить.

Когда они приблизились к «Дуранго», Джулия вновь попыталась освободиться:

— Но я слышала, как один из них выкрикнул вашу фамилию и...

— Я тоже слышал, но это вполне могла быть уловка, чтобы сделать меня уязвимым. «Чистильщики» убивают легко и безжалостно. Все они специалисты — ремесленники — в самом фатальном смысле этого слова, и, пока они находятся в сознании, они будут хромать, ковылять и ползти на брюхе, чтобы убить. И самое главное, они обладают жаждой крови, которой я никогда не понимал.

Они добрались до «Дуранго», и Сэм отпустил ее руку. Ей казалось, что на руке должен остаться синяк, но она не хотела доставить ему удовольствие, показав, как она растирает руку.

— Если они такие профессионалы, почему они не стреляли сразу же? Почему подставились, выпрыгнув из тени? Непохоже, чтобы они собирались убивать нас!

В его голосе зазвучала жесткость.

— Ладно, но, обвиняя меня, вы забываете о другой нестыковке. Если они такие опытные люди, как они умудрились промазать первыми выстрелами с такого короткого расстояния, даже если они бежали, а мы находились на земле?

— Мне тоже хотелось бы знать это. Может быть, вы убили их без повода. Как вы могли так легко стрелять в них, не зная с уверенностью, что они хотят убить нас?

— Вам кажется это легко?

Беспокойство охватило его, он стал оглядываться вокруг, выясняя, нет ли иной опасности. Быстро открыл дверь машины.

Чувствуя себя виноватой, Джулия вспомнила, как в Лондоне она отчаянно хотела убить женщину, отнявшую жизнь матери. Прикончить ее голыми руками. Душить ее до тех пор, пока она не перестанет дышать, а лицо не станет пунцовым от боли. Ей захотелось взять обратно свое резкое обвинение, но Сэм заговорил первым:

— Я не могу сказать точно, почему они промазали или почему не стреляли из засады. Точно так же я не знаю, почему Майя Стерн не застрелила вас на той дорожке до того, как подъехал я. Когда я оказался там, у нее еще было время убить, но вместо этого она пригрозила вам и исчезла. Я не понимаю всего этого, но я знаю одно — все, что делают «чистильщики», имеет свою цель. Так что все это имеет смысл только в том случае, если их наниматель хочет, чтобы по крайней мере один из нас остался в живых. Садитесь.

* * *

Когда он закрыл дверь, Джулия сказала:

— Нам надо было обыскать их. Взять их водительские права. Может быть, они дали бы нам какой-то ключ к тому, кто послал их.

— Вы не поняли. — Он завел двигатель. — Среди «чистильщиков» ни у кого нет настоящего имени, настоящей профессии или настоящей жизни. Если у них есть семьи, они существуют совершенно отдельно от их работы. В другой плоскости. Если у них есть при себе удостоверения личности, то они фальшивые. Если они долго остаются в игре, то почти забывают, кто они такие. Каждый из них успешно умертвил не меньше сотни людей. — Он резко вдохнул. — Вам должно быть совершенно ясно одно — я должен был их убить, пока мог.

Его слова звенели у нее в голове.

— Вы говорите, оба были «чистильщиками»?

Вдалеке, быстро приближаясь к ним, зазвучала полицейская сирена. Сэм рывком включил передачу «Дуранго» и дал полный газ.

— Должны быть. Никто из них не работает с чужими.

Визг другой сирены зазвучал впереди. Вторая полицейская машина была уже близко. Затем третья. Их окружают.

— Держитесь.

Сэм крутанул руль и рванул со стоянки по подъездной дорожке, а затем в темную улицу. Он прислушался, затем повернул руль и повел машину по узким улочкам Александрии подальше от сходящихся в одной точке сирен. Он взглянул на Джулию и увидел, что она погружена в себя, пытаясь разобраться с новой жизнью, которая неожиданно обрушилась на нее. Ее прелестное лицо осунулось, а красивые белые зубы прикусили нижнюю губу.

Мысленно он мрачно кивнул. Она не знала, кому можно доверять. Но она была сильна, и, если она сохранила присутствие духа и уверенность, у нее еще есть шанс выстоять.

У него возникла идея.

— Думаю, вы правы. Они хотели поговорить. Захватить нас, не убивая, по крайней мере, какое-то время. Обычно «чистильщики» не берутся за такую работу. Это означает, что им должны были заплатить целые состояния, или они испытывают огромное уважение к нанимателю. Мне кажется, они планировали захватить нас внутри дома, но вы слишком рано засекли их. Как вы узнали, что они там? Я ни черта не видел и не слышал.

С облегчением она прервала свои размышления о смерти и рассказала Сэму о внутреннем зрении и рецепторах.

— Я называю это «альтернативным зрением».

— Просто замечательно.

— У каждого есть такая способность, но большинство людей никогда не развивает ее, потому что зрение дает больше информации, чем все остальные органы чувств, вместе взятые.

В темноте салона большого автомобиля она пыталась успокоить свои страхи. Пока что присутствие Сэма не успокаивало, а казалось угрозой. Она сурово напомнила себе, что если он прав, то он еще раз спас ей жизнь.

— Если все они «чистильщики», тот, кто платит им, должен обладать связями и деньгами, чтобы координировать действия. Этот кто-то должен обладать властью, чтобы призвать на помощь одну из самых тайных групп платных убийц в мире.

— Вы думали о каком-то конкретном человеке?

Она думала о Редмондах, но не хотела верить в это. Какая причина может двигать ими?

Она быстро переменила тему:

— Куда мы теперь?

Сэм повернул машину на боковую дорогу, которая вела к автостраде имени Ширли, на север.

— Я планировал укрыть вас в доме моего друга. Он уехал на Лонг-Айленд погостить у сестры, но оставил мне ключ. Но если «чистильщики» знали мою квартиру, чтобы следить за ней, они также будут караулить у моих друзей. — Он спокойно посмотрел на нее. — И наверняка у ваших друзей тоже. Это означает, что мы рискуем не только своими, но и их жизнями.

Она нервно вздохнула, чувствуя пистолет за поясом:

— Похоже, мы можем рассчитывать только на себя. Она посмотрела на него. Он на нее.

Они смотрели друг другу в глаза через темноту салона. Все произошло спонтанно и мгновенно, и волна понимания прошла между ними. Казалось, ее пульс участился. Их взгляды задержались, и она неожиданно ощутила, как румянец желания выступает у нее на лице.

Он спокойно спросил:

— Вас это тревожит?

Сам он не слишком беспокоился. Ему нравилась эта симпатичная пианистка с разбитым сердцем. Он восхищался людьми, которые боролись за то, во что верили, даже когда не было почти никаких шансов на победу. Он даже допускал, что она может оказаться более чем просто привлекательной.

— Нет, думаю, что не тревожит.

У нее возникло странное чувство — противоречивое отношение к Сэму заставляло о многом задуматься. Но сейчас ей было все равно. В данный момент он был единственным островом в черном, мучительном море насилия, и он объединял в себе ум, смертоносный опыт и доброту. В конце концов, она допускает, что такая странная смесь не столько опасна, сколько интересна. И в любом случае ей больше не к кому обратиться.

Под курткой она крепко взялась за украденный пистолет:

— Полагаю, мы можем укрыться в мотеле. У вас есть деньги?

Мысль о ночи в мотеле с ним вызвала прилив тепла в животе. Она ощутила себя почти голой.

— Как, богатая наследница без денег? Ладно, у меня есть деньги, но я не хочу останавливаться на обычном пути между этим местом и Нью-Йорком. Нью-йоркская полиция или люди, которые наняли «чистильщиков», легко могут организовать проверку гостиниц и мотелей.

— Так куда же мы можем поехать?

— Есть у меня одна идея. Помните, я говорил вам, что мой русский дед привил мне интерес к Янтарной комнате? Моя мать унаследовала его старый театр в Балтиморе. Там она и выросла. Едем в Балтимор.

* * *

2.45. ВОСКРЕСЕНЬЕ

БАЛТИМОР (ШТАТ МЭРИЛЕНД)

Вымотанные до крайности. Сэм и Джулия съехали с автострады 395 и миновали высящиеся в центре Балтимора темные башни из стекла, кирпича и бетона, демонстрирующие прибыльность городского бизнеса. Над зазубренным горизонтом по звездному ночному небу ползли серые облака. Джулия подумала, что времени у них маловато. Она пыталась догадаться, где находится Майя Стерн, что она делает и что на уме у тех, кто нанял ее.

Сэм рассказывал ей тихим голосом:

— Это восточный Балтимор. Эти здания, построенные на рубеже веков, были одновременно магазинами и складами. Одноквартирные дома, которые вы видите, обычно были заняты мелкими мастерскими и сдавались в аренду под жилье.

Улица была темна из-за убогих зданий и разбитых уличных фонарей. Стены, размалеванные рисунками и надписями, и груды мусора — трущобы, где пустые винные бутылки валяются годами.

Джулия спросила:

— Это здесь поселился ваш дед после эмиграции из России?

Сэм съехал с Ломбард-стрит.

— Он бежал от большевиков. Здесь был русский квартал — русские, евреи, белорусы и немного итальянцев. Большинство работало в пошивочных мастерских.

— Вы думаете, что здесь мы будем в безопасности? Разбитая улица выглядела угрожающе.

— У Компании нет данных, связывающих меня с этим местом. И ни у кого нет. Я не привозил сюда никого с тех времен, когда учился в колледже, задолго до смерти деда.

Он притормозил «Дуранго» и нагнулся, чтобы через окно со стороны Джулии разглядеть четырехэтажное здание в стиле рококо, с высоким козырьком над подъездом. Стеклянные витрины, где когда-то висели афиши, были заколочены досками, а касса закрыта листами фанеры.

— Это здесь, — сказал он.

Джулия разглядывала старый кинотеатр:

— Должно быть, когда-то это была местная достопримечательность.

Сэм улыбнулся и кивнул:

— Он показывал в основном фильмы на русском языке. Мой дед построил его на деньги от вывезенных им двух драгоценных камней. Это было все, что он мог спасти из семейного достояния, но он никогда не жаловался и не оглядывался назад. "Америка — это страна великих возможностей", — говаривал он, и именно так мы жили.

Его запах туманил ей голову. Его стройное, мускулистое тело нависло над ней. Она поймала себя на том, что смотрит на него, на его длинный нос и глубоко посаженные серые глаза. На светлые волосы, которые были взъерошены и манили к себе. Она оторвала взгляд и заставила себя посмотреть на кинотеатр. Тогда-то она и увидела надпись над маркизой — «ТЕАТР РОМАНОВА».

— Он что, был Романовым?

— Двоюродным братом последнего царя. Обычно он проводил лето в Екатерининском дворце под Санкт-Петербургом. Тогда-то он и влюбился в Янтарную комнату и именно поэтому сообщил мне все, что знал о ней. Когда дед умер, моя мать получила кинотеатр по завещанию. Но они с отцом уже уехали в Сарасоту. Так что их постоянный адрес — Флорида, и именно он и зафиксирован в моем личном деле в Компании.

Машина повернула к подъезду. Переполненные мусорные баки стояли по обе стороны от входа. Сэм остановился перед гаражом на две машины и выскочил наружу. Он открыл замок, легко распахнул деревянные двери и въехал в темную пустоту. Внутри стоял «Шевроле» 1980 года, обращенный передом к улице.

— Это старая машина моих родителей, — рассказывал он ей. — Пока она на ходу, они могут прилетать в Балтимор и не беспокоиться о том, чтобы взять машину напрокат. Они перестроили переднюю часть театра под жилье, подвели электричество и воду. Собственно квартира находится наверху. — Он улыбнулся. — Холодильник, который там стоит, обычно полон еды.

Когда они вышли из «Дуранго», Сэм оставил фары включенными. Джулия чувствовала, что она смертельно устала, и по его напряженному взгляду поняла, что он утомлен не меньше ее. Но его походка не стала медленнее, когда они шли через темный гараж к двери, которая выглядела так, словно все еще вела в театр. Он нашел на стене выключатель, щелкнул им и включил настенные светильники, висевшие повсюду.

— Ну, вот мы и добрались.

Он посмотрел на нее и улыбнулся с трогательным облегчением. И тут брови его подскочили вверх. Куртка у Джулии распахнулась, и в ее перевязанных руках он увидел...

— Господи Боже мой! Где вы его взяли?

Она твердо держала пистолет, несмотря на боль в руках.

— Он был у одного из «чистильщиков». Я хочу сохранить его. И не надо меня отговаривать.

— Вы с ума сошли, Остриан! Вы совсем ничего не знаете об оружии. Вы можете скорее застрелить себя, чем кого-то другого. Отдайте его мне!

Она покачала головой. Ее голубые глаза сверкали одновременно льдом и огнем.

— Я благодарна вам за все, что вы для меня сделали, но они убили мою маму и Ориона, а теперь пытаются убить меня и, возможно, вас. И позор мне, если я стану сидеть и ждать чьей-то защиты, как какая-то сказочная принцесса. Мне нужно научиться стрелять. Вы должны помочь мне в этом. И если вы откажетесь, я выйду на улицу и буду стучать в разные двери, пока не найду того, кто меня научит.

— Может случиться так, что вас здесь убьют. Это очень паршивый район Балтимора.

— Здесь. Там. Неважно. Я собираюсь сделать все, что необходимо.

Он внимательно посмотрел на нее и нахмурился. Она не шутила.

— Хорошо, оставьте его у себя. А сейчас я голоден. Можем мы, по крайней мере, поесть и отдохнуть, прежде чем отправимся истреблять врагов?

— Это разумно, — ответила она с вызовом.

Он пожал плечами, и они пошли в старый театр. По дороге Джулия улыбалась. Она собиралась научиться стрелять. Она будет искать убийцу матери. И она найдет того, кто стоял за смертью матери, кто бы это ни был. Она надеялась, что Сэм останется с ней и поможет, но, если он откажется, она сама сделает все, что нужно. Со зрением и с пистолетом в руках все возможно.

* * *

Джулию тянуло к Сэму, ей нравилось его высокое стройное тело, спокойная сила его лица и уверенная грация движений, когда он включал свет и вел ее по фойе кинотеатра, потом вверх по лестнице в красивую квартиру, где его дед и бабка вырастили детей. Она поймала себя на том, что изучает каждое его движение, пытаясь понять, что же ее привлекает.

Он провел ее через гостиную в кухню, сунул в микроволновку пару замороженных обедов из курятины.

За едой она спросила:

— В ЦРУ все такие, как вы и Винс?

Он нахмурился, и вилка замерла на полпути ко рту.

— Я не понял. Объясните.

— В вас есть дух таинственности. Вы что-то такое знаете. Или делаете.

Он усмехнулся:

— Мы так выглядим? Никогда не думал об этом. Вероятно, я слишком давно в деле, чтобы видеть в нем что-то необычное.

— Вы сами необычны. Поверьте мне. В нашем деле тоже хватает людей со странностями...

— Вы имеете в виду — среди концертирующих пианистов?

Она кивнула:

— Классических музыкантов. Возьмите Джульярдскую школу, где я училась. У каждого там был свой амулет. Я помню одну девушку, которая во время выступления на счастье всегда носила нижнее белье задом наперед. Несколько ребят пристрастились к наркотикам и бросили учебу. По их словам, они так накачивались, что отключались от всего окружающего. Другая девушка окончила Джульярд с отличием, дебютировала в Центре исполнительских искусств имени Кеннеди, а на следующий день уехала домой в Омаху, чтобы заняться бизнесом своего отца — производством мороженого мяса. Она сказала, что не может больше выдержать ни дня в греховности большого города. — Она пожала плечами и улыбнулась. — Может быть, она права. Я вот застряла в большом городе — и до чего это меня довело...

Он смотрел на нее с удивлением:

— Если я кажусь вам странным, подумайте о том, как большинство оперативных агентов проводят свое время — на вечеринках с коктейлями, в пустынных парках и в общественных туалетах, чтобы дождаться момента и получить информацию от своего источника.

— В общественных туалетах? Вы шутите?

— Я серьезен. И страна тратит огромные деньги, чтобы научить их этому.

Смеясь, они закончили ужин. Сэм провел ее в спальню. Они стояли в дверях, и ее взгляд блуждал по опрятной комнате с лоскутным одеялом на кровати и солнечно-желтыми стенами.

— Спасибо, — просто сказала она.

Сердце Сэма колотилось в груди. Он смотрел в ее голубые глаза и как никогда был уверен, что хочет ее. Ему хотелось целовать эти соблазнительные губы, погрузиться лицом в золотисто-каштановые волосы, ощущать ее всем своим телом. Он протянул было руку, но тут же почувствовал, как внутри будто стала закрываться какая-то старая дверь в прошлое. Память об Ирини захлестнула его, а за ней неизбежное чувство вины. Но на сей раз он ощутил вину не за то, что не спас ее, а за то, что чувство к Джулии могло стать изменой по отношению к Ирини.

Он отвел глаза и резко сказал:

— Вот ваши покои. Спокойной ночи.

И ушел.

Эмоции рикошетом били по ней, когда он уходил в соседнюю спальню. Любой мужчина с такой привлекательной внешностью должен иметь подружку, что подтверждал запах пледа в его машине. Она прижала забинтованные ладони к горячим щекам. Должно быть, он любит свою подружку.

Она желала Сэма; она давно уже не испытывала такого сильного желания. Зайдя в спальню, она приняла твердое решение — ей нужно выкинуть его из головы. Он помогает ей, и больше ничего. Разгорающийся роман был бы сейчас совсем некстати и нисколько не приблизил бы ее к цели. А цель у нее была лишь одна — найти и остановить Майю Стерн. Она закрыла дверь, прося свое легкомысленное сердце вести себя благопристойно.

30

ДНЕВНИК СВИДЕТЕЛЯ

Нужно кое-что объяснить по поводу Сельвестера Мааса. Он был служащим в банке на Банхоф-штрассе в центре Цюриха. Банк и до сих пор стоит там — внушительное здание с мраморным фасадом. Он был не только банкиром, но и уважаемым общественным деятелем. Он жил и дышал своей работой.

Он жил в простом доме в северной части города. Он питался дома. Держал свою одежду дома, дома виделся с женой, дочерьми и сыном. Но иногда отправлялся в бар там же, в центре, где работала его любовница. Они были привязаны друг к другу, и у них был общий ребенок, который умер зимой 1943 года от гриппа. После этого его любовница никогда уже не была прежней.

Она нашла себе другого мужчину, а Маас вернулся к семье. Он проявил слабость и согрешил. Он винил себя за смерть ребенка и за измену семье, где его всегда любили.

* * *

7. 00. ВОСКРЕСЕНЬЕ

ЛОНДОН (АНГЛИЯ)

Ровно в семь часов холодным, туманным воскресным утром главный инспектор Джеффри Стаффилд вошел в свой дом и бросил «Санди таймс» на пустой стол. Газету он подобрал на веранде при входе, точно в оговоренное им время. Он сел за стол и зажег сигарету «Плейерс спешиал», вдохнул полные легкие дыма и развернул эту дурацкую газету. Ключ выпал в его руку.

Прежде чем он успел рассмотреть его, в глаза бросился заголовок на первой полосе. Набранные жирным шрифтом слова, казалось, так и прыгали на него:

Пауэрс, лидер президентской кампании в США, подозревается в тайных сексуальных связях

В Соединенных Штатах принято за аксиому, что только человек с чистым прошлым может баллотироваться в президенты. Общественность страны требует этого, и со времен провала кампании Гэри Харта[30] пресса США, как сторожевой пес, внимательно следила за этим.

Что может произойти с кандидатом, который настолько вырвался вперед, что по данным опросов и мнению специалистов уже без пяти минут победитель, если вдруг обнаруживаются неопровержимые доказательства поведения, считающегося не только аморальным, но и противозаконным в застегнутой на все пуговицы Америке?

Наша газета получила документы из Праги и Монако, якобы доказывающие, что Дуглас Пауэрс, ведущий соискатель должности президента США, последние два десятилетия ездил в Европу, чтобы вести там сибаритскую жизнь с высокооплачиваемыми проститутками, разнообразными menage a troises[31] и оргиями...

Стаффилд прочитал статью, просмотрел приведенные документы. Некоторые из них были полицейскими отчетами из Монако за период с 1977 по 1980 год и описывали случай группового секса, который вышел из-под контроля и выплеснулся на улицу, когда нагие мужчины и женщины совокуплялись на пляже. Вокруг бегали дети, это и вынудило вызвать полицию. При свободных нравах тогдашнего Монако групповой секс не был чем-то необычным. Но в сегодняшней Америке даже намек на участие в подобном становился политическим самоубийством.

Второй набор выдержек был взят из досье пражского бизнесмена, который в статье был назван хорошо известным секс-дельцом, связанным с русской мафией. В выдержках имя Дугласа Пауэрса фигурировало наряду с датами, суммами и девицами, которым он платил, — иногда одной, иногда двум сразу — с 1990 по 1998 год.

Стаффилд испугался. Но тут же на смену страху пришла злость. Он вскочил, сунул ключ в карман брюк и пошел через весь дом в теплую кухню, где жена стояла у плиты, взбивая омлет. Там пахло пшеничными тостами и горячим маслом.

Колла бросила на него лишь один взгляд, и брови на ее раскрасневшемся лице поползли вверх.

— Я знаю, сегодня воскресенье, — проворчал он. — Но тебе придется пойти в церковь без меня.

Стаффилду повезло с женой, и он никогда не переставал любить ее. Крепыш заурядной внешности и без особого обаяния, он вышел из простой семьи и не имел высоких покровителей. Она — стройная блондинка с великолепной кожей и аристократическими манерами. Колла выросла в семье викария, где аристократы, образованные и состоятельные люди были частыми гостями. Благодаря ее кругу знакомств Стаффилд без особого трения продвигался по служебной лестнице Скотланд-Ярда. Он расследовал дела, а она обеспечивала внимание к нему со стороны нужных людей.

Она так ненавидела эти неожиданные вызовы в полицейский участок!

— Джефф! — Она как мухобойкой шлепнула по плите деревянной лопаткой.

— Пока, старушка. Не поминай лихом. — Схватив пальто, Джеффри Стаффилд хлопнул дверью и направился к машине.

* * *

23.47. СУББОТА

САКРАМЕНТО (ШТАТ КАЛИФОРНИЯ)

В Сакраменто была почти полночь. Кандидат в президенты Крейтон Редмонд непринужденно беседовал с одним из бесконечной череды политиков и политических воротил. Он собирался для разнообразия пораньше лечь спать. Кампания мало-помалу шла к поражению, и он играл роль неудачника — никакого смысла в лишнем телефонном звонке, в разработке еще одного тактического удара, решении еще одной задачи. Уже почти настало воскресенье, а выборы должны быть во вторник, то есть чуть больше чем через два дня.

Крейтон подавил возбуждение. Он потряс руку сенатора от штата и проигнорировал его подозрительный взгляд. Как и все остальные, сенатор думал, что Крейтон проиграет.

— Всегда рад видеть вас, — сказал Крейтон с обычной теплотой. — Жду вас на предпобедной встрече в понедельник в Арбор-Нолле. Прессы будет совсем чуть-чуть. В день выборов нам останется только ждать победы.

На лице сенатора появилось вежливое выражение, но Крейтон увидел за этой маской осторожность.

— Я бы и рад быть там, судья. — Он откашлялся и взялся за ручку двери. — В самом деле хотелось бы быть с вами. Но, боюсь, я должен оставаться в Сакраменто. Нужно заниматься здешними делами. Вы можете рассчитывать на мой голос.

Мысленно Крейтон состроил гримасу. Когда сенатор и два его помощника исчезли в лифте, он кивнул агентам секретной службы, стоявшим начеку на шикарном ковре в холле отеля. Они вежливо кивнули в ответ. Крейтон вернулся в президентский номер, закрыл дверь и пошел к бару. Он налил себе еще один бокал шампанского «Дом Периньон» 1985 года. С блюда на кофейном столике выбрал итальянские хлебцы с нарезанными грибами портобелло.

Затем Крейтон легким шагом подошел к окну, за которым темнела калифорнийская ночь. Он находился на самом верху этого роскошного отеля, в номере с панорамным видом. В центре панорамы над мерцающим городом возвышался золотой купол капитолия штата. Он подумал обо всех городах, в которых проводил кампанию. Обо всех небольших городках, фермах и сельских поселениях. Внутри вдруг все оборвалось. Ради этих городов, Америки он пожертвовал всем — геройски сражался во Вьетнаме, оставил карьеру в Верховном суде и теперь вел опасную игру, в которой насилие было всеоправдывающим средством для достижения цели — получение поста президента.

Еще с детства он считал, что станет президентом. Это была единственная главная, но так и неосуществленная мечта отца. Теперь она была близка как никогда, парила, как птица — прекрасная, неуловимая, но уже готовая опуститься к нему на ладонь. Сенатор просто дурак. Крейтон не забудет этого предательства.

Прихлебывая шампанское и закусывая, он улыбался. Когда зазвонил телефон, он уже покончил с хлебцем и снял трубку.

Бодрым голосом Крейтон спросил:

— Какие новости?

— Плохие, — это был его сын, Винс.

Крейтон заставил себя оставаться спокойным.

— Ладно, рассказывай.

В Джорджтауне в это время было уже около трех часов ночи; Винс устал и пребывал в унынии.

Он крепко приналег на виски.

— Два «чистильщика», которых мы поставили у дома Килайна, были застрелены. По пуле на каждого. В сердце.

Крейтон поставил бокал с шампанским:

— Их убил Сэм Килайн?

— Тех двоих могло остановить только что-то исключительное.

Крейтон повысил голос:

— Ты говорил, что у Килайна не хватит духа на такие штуки!

— Да, об этом говорят его личностные тесты в Компании. Они были точны после 1990 года, когда убили эту его подружку из Штази. Я знаю, потому что изучал их. За последние двадцать четыре часа случилось что-то такое, что изменило его.

— Скорее всего, это пакет от отца. Килайн считает, что получил шанс найти Янтарную комнату.

— А может быть, это Джулия, — напомнил ему Винс. — Помнишь, он винил себя за гибель своей подружки. Может быть, сейчас он видит шанс для искупления вины.

— То есть, спасая Джулию, он спасает себя, — задумчиво произнес Крейтон.

— Именно.

Крейтон посмотрел на сверкающий город:

— Каково бы ни было объяснение, он теперь явно опасен. Стерн должна была убить их обоих на дорожке у дома Брайса. Без них нам сейчас было бы намного легче.

— Она просто следовала твоим указаниям, отец. У «чистильщиков» были те же указания — поймать их и отвезти куда-нибудь, чтобы все выглядело, как самоубийство. Возможно, это их и погубило. Твой план сковал их настолько, что сделал уязвимыми.

Крейтон вздохнул. Винс, вероятно, был прав, но уже слишком поздно что-то менять. Он больше не хотел незавуалированных убийств. Смерть Джулии должна быть такой, как оговорено.

— Они, наверно, сейчас не поедут в Остер-Бэй, потому что знают, это слишком опасно. Вытащите Майю Стерн оттуда и поставьте другого «чистильщика» на ее место. Я хочу, чтобы Стерн была свободна и базировалась в Нью-Йорке, чтобы мы могли использовать ее в любой момент. Я полагаю, ты следишь за друзьями и семьей Килайна?

— Да, конечно.

— А как насчет полиции?

— Наши источники держат нас в курсе. Нью-йоркская полиция все еще ищет Джулию по всему городу. О Килайне они ничего не знают. У двух «чистильщиков» в Александрии были безупречные фальшивые удостоверения личности, согласно которым они были литовцами. У полицейских Вирджинии нет подозреваемых в убийстве, так что расследование ведется открыто. Но это ни к чему не приведет, поскольку настоящие личности убитых полиции неизвестны.

Крейтон кивнул сам себе:

— Хорошо. Это не ударит бумерангом по нам, но будет оказывать давление на Джулию и Килайна. Что-нибудь еще?

— Следующая плохая новость. У меня до сих пор нет номеров кредитных карточек Килайна, потому что дорогой дядя Дэвид не хочет сотрудничать. Я звоню еще и по этому поводу. Он только что звонил, чтобы сказать, что он не спал всю ночь, мучаясь из-за этических проблем, связанных с этим делом. Он решил, что помощь нам может означать для него участие в злоупотреблении властью.

Приступ злости потряс Крейтона.

— Сволочь! Он хочет знать, как сильно нам это нужно и как высоко он может поднять свои требования.

— Я тоже так понял. Я сказал ему, что учту его слова.

Крейтон еще раз выругался, но вдруг понял, что улыбается. Этот сукин сын Дэвид так же порочен, как и он сам. Что ж, на такие случаи всегда есть «кулак Токугавы».

— Я беру его на себя. Иди поспи. Тебе понадобится бодрость, когда бомба Стаффилда через несколько часов взорвет нью-йоркскую прессу.

В Джорджтауне Винс улыбнулся:

— С удовольствием, отец. Хотелось бы мне увидеть лицо Пауэрса, когда он будет смотреть все это по телевизору.

Крейтон усмехнулся:

— Спокойной ночи, сынок.

Он повесил трубку и разразился громким смехом, подняв бокал «Дом Периньон» и провозгласив тост за самого себя.

* * *

3.05. ВОСКРЕСЕНЬЕ

НЬЮ-ЙОРК

Дэвид Редмонд смотрел в окно своего роскошного пентхауса высоко над Уолл-стрит. Отсюда он управлял финансовой империей, охватывавшей Европу, Азию, Южную Америку и Африку. Но в этот час город внизу спал, а у Дэвида забота была мелкая: он ждал телефонного звонка.

Он снял трубку сразу:

— Крейтон? Почему ты так долго?

В голосе Дэвида не было сонливости.

Крейтон усмехнулся. Очевидно, Дэвид ждал звонка. Они с Дэвидом понимали друг друга с полуслова. Они так долго мозолили друг другу глаза, что стали почти близнецами. Деньги — их вложение, управление ими и их стоимость — соединяли Крейтона и Дэвида, как прочнейший клей. Они всегда знали, что являются братьями не только по крови, но и по способности оценить ее стоимость.

— Доброе утро, Дэвид, — сказал Крейтон. — Нет ничего лучше, чем слышать твой бодрый голос. Я так понимаю, что ты чего-то хочешь.

Дэвид засмеялся:

— Нет, Крейтон. Это ты чего-то хочешь. Мне кажется, дело касается конфиденциальной финансовой информации, имеющей отношение к некоему Сэмьюэлу Килайну. Не говори мне, зачем она нужна. Я нутром чувствую, что это противозаконно. Однако ожидаю оплаты и полной анонимности.

Крейтон поджал губы. Дэвид все еще был способен удивить его. Он понял, что придется рассказать ему о своем плане, как это было с Брайсом.

— Твое имя священно и неприкосновенно. Можешь рассчитывать на это. Но я подозреваю, что ты уже установил цену за услугу?

— Конечно. — Голос банкира, казалось, излучал удовольствие. — Я хочу, чтобы ты назначил меня в Совет управляющих Федеральной резервной системой.

Крейтон оторопел. Федеральная резервная система была основой финансовой мощи правительства США — группа независимых людей, определяющих политику, людей, свободных от обычных ограничений системы сдержек и противовесов. Она выпускала деньги, устанавливала межбанковские процентные ставки, самостоятельно действовала, когда инфляция выходила из-под контроля, и была главным банкиром как для банковского сообщества, так и для федерального правительства. Когда он обещал пост министра торговли Брайсу, то полагал, что сможет выйти из положения, опираясь на прецедент времен Джона Кеннеди, который назначил брата Роберта министром юстиции. И Винс поспособствует этому изнутри. Плюс ко всему и Винс, и Брайс имели исключительно высокую квалификацию.

Но давать второму брату еще один критически важный пост означало нарваться на взрыв обвинений в кумовстве со стороны прессы и общественности. Даже сразу после избрания, в период так называемого периода гладких отношений с конгрессом, шум может быть достаточно громким, чтобы снизить возможность получения голосов конгрессменов в пользу нужных законопроектов.

С неподдельным сожалением Крейтон ответил:

— Дэвид, я не вижу способа, как это сделать...

— Знаю, знаю, — перебил Дэвид. — Ты беспокоишься по поводу обвинений в кумовстве. Так у меня есть решение. Подожди годик. Брайс сказал мне, что ты дал ему Министерство торговли. Это дает тебе, Брайсу и Винсу время для того, чтобы доказать свою ценность. Если вы трое окажетесь такими успешными, как я думаю, то к тому времени назначение еще одного Редмонда на один из высших постов вряд ли вызовет удивление. Если это заставляет тебя нервничать, просто вспомни братьев Даллесов.

В пятидесятых годах Аллен Даллес возглавлял ЦРУ, тогда как Джон Фостер Даллес сидел на тепленьком месте государственного секретаря.

Крейтон согласился:

— Оба они были чрезвычайно популярны.

— Совершенно верно. Если бы был третий или четвертый Даллес и его кандидатура была выдвинута на один из высших правительственных постов, общественность впала бы в экстаз от радости.

Он сделал паузу, чтобы до Крейтона дошла суть компромиссного варианта. А затем спросил о том, чего он на самом деле хотел:

— Конечно, за эту услугу я ожидаю, что на следующий год ты назначишь меня председателем. Алан Гринспен что-то засиделся на этом месте. Настало время влить свежую кровь и внести свежие идеи. Не проявляя лишней скромности, думаю, что это смогу сделать я.

Крейтон Редмонд вздохнул. Он отошел от окна и тяжело опустился на диван, обитый штофом. Сначала Брайс с Министерством торговли, теперь Дэвид с председательством в резервной системе. Он улыбнулся. Но если ему удастся протолкнуть назначения, то их присутствие в правительстве облегчит ему работу. И с чего бы ему удивляться амбициям Дэвида? Имелось достаточно прецедентов, и Дэвид действительно обладал исключительно высокой квалификацией.

Он обдумал все это, но спросил о другом:

— И ты готов оставить свою «Глобал бэнкинг»?

— Дрейк хорошо продвигается вверх. — Дэвид говорил о своем старшем сыне. — Через год он уже будет способен возглавить дело. Я готов уйти. В конце концов, это все-таки один бизнес, хоть и общепризнанно влиятельный. — Дэвид явно преуменьшал. — В Федеральной системе у меня будет гораздо большее поле деятельности. Я буду направлять политику мировых экономических супердержав. Мы оба знаем, что у меня это чертовски хорошо получается, и я не вижу ни одного аргумента против такого шага.

Крейтон кивнул сам себе:

— Прекрасно. То, что ты говоришь, не лишено смысла.

Дэвид знал, как сделать свои условия привлекательными.

— Тогда мы договорились, — удовлетворенно сказал он. — Я позвоню вниз тому умельцу-компьютерщику, который сейчас на дежурстве, и мы посмотрим, что у нас есть на Килайна. Это может занять несколько часов, потому что некоторые наши базы данных в разных компаниях не связаны друг с другом. Затем позвоню Винсу и передам ему сведения.

Крейтон наконец почувствовал облегчение. Он вытянулся на диване:

— Как прошел сегодняшний разговор с полицией?

— Без проблем. Я выразил наше общее сожаление по поводу того, что натворила Джулия, затем связался с Дороти и детьми и объяснил им все про нашу пианистку. Я выпустил пресс-релиз от лица всех нас. И до двух часов ночи назойливые репортеры обрывали мне телефон. Что, черт подери, случилось с Джулией? Неужели она действительно убила психолога?

— Похоже на то, — осторожно сказал Крейтон. — В любом случае очевидно, что необходимо как можно дальше дистанцироваться от нее.

— Нам поможет то, что ее фамилия не Редмонд.

И тут Крейтон услышал, как жена кричит из коридора, ведущего в спальню:

— Крейтон! У тебя есть хоть капля рассудка? Тебе нужно было выспаться в эту ночь. У нас же партийный завтрак в шесть утра!

Он попрощался с Дэвидом.

— Мы договорились?

Каждый из них знал, что больше нечего обсуждать. Ничто не заставит их нарушить устное соглашение. Редмонды были едины.

— Договорились.

Братья повесили трубки. Крейтон пошел в свою спальню, а жена вернулась в свою.

* * *

7.57. ВОСКРЕСЕНЬЕ

ЛОНДОН (АНГЛИЯ)

Приближаясь сквозь утренний туман к зданию, в котором размещалось отделение полиции района Белгравия, главный суперинтендант Джеффри Стаффилд разглядывал три облицованные кирпичом башни, возвышающиеся над холодными мокрыми деревьями. Одержимый злостью и страхом, он проехал мимо внутреннего двора и ограждающей стены вдоль Букингем-палас-роуд, а затем въехал на стоянку.

Однако бешенство улетучивалось, как воздух из надувного шарика, оставляя лишь чувство холодной решимости. Из офиса он позвонил в коммуникационный комплекс своему любимому компьютерному асу, Виктории Аллен. Он устроил так, что она была сегодня на дежурстве.

— Вы собираетесь звонить сейчас? — спросила она.

— Немедленно. Готова?

Когда она сказала, что готова, он повесил трубку, сосчитал до десяти и набрал номер. Если кто и мог отследить истинную исходную точку звонка его шантажиста, так это Аллен. У нее были почти мистические взаимоотношения с компьютерами и линиями связи. Ему это казалось тарабарщиной, но молодое поколение выросло на гигабайтах, программах и машинном языке... на терминах, которых он часто не мог даже найти в словаре.

Если повезет, она сможет дать ему адрес. Тогда он найдет шантажиста, отрежет этому гаду яйца и засунет их ему в рот, а потом перережет ему горло от уха до уха.

Прозвучал всего один гудок.

— Вы прочли статью? — это был тот же голос культурного, образованного и властного человека.

— Я прочитал ее, — ледяным тоном ответил Стаффилд.

— Не сомневаюсь, что вы близко знакомы с этим грязным бизнесом...

Стаффилд почувствовал, что атмосфера накаляется.

— Я не знаю, о чем вы говорите.

— Вам зарезервировано место на «Конкорде», рейс сегодня утром. Нужно поспешить, чтобы успеть на него. Вам также забронирован номер в отеле в Нью-Йорке. Ключ, который был в газете, открывает ячейку камеры хранения в аэропорту Хитроу. В ней находится портфель, там — подтверждение бронирования отеля, дополнительные документы, которые вам понадобятся, плюс имена дружественно настроенных журналистов. Позвоните им из самолета и организуйте пресс-конференцию. Все подробности расписаны. Там написано и все, что вы должны сказать журналистам. Выучите текст в самолете, а затем уничтожьте. После этого уже ваше дело, как вести себя с прессой. Если вы будете достаточно убедительны, выйдете из этой переделки богатым человеком.

Стаффилд закурил. Ему нужно было держать эту сволочь на телефоне как можно дольше.

— А если я не сделаю этого? — спросил он.

В голосе собеседника прозвучала ледяная нотка — для него не имело никакого значения, жив Стаффилд или нет.

— Если вы пытаетесь ловить меня на удочку, главный суперинтендант, это не сработает. У вас есть наши инструкции. Вы знаете цену отказа.

И телефон отключился.

Разговор прервался настолько быстро, что Стаффилд растерялся. Он посмотрел на часы. Черт подери!

Пот выступил у него на лбу. Он побежал вниз, в телекоммуникационный комплекс. Новое Белгравийское отделение было построено всего несколько лет назад — в 1993 году, — и все чрезвычайно гордились его суперсовременными технологиями в области компьютеров, связи и информации.

Когда он влетел в отсек, где сидела Виктория Аллен, она взглянула на него, оторвавшись от компьютерного экрана, и сняла наушники. Завитки ее пепельно-каштановых волос заняли свое обычное место. У нее были темно-зеленые глаза и жизнерадостный характер.

Но сейчас на ее лице было разочарование.

— Извините, сэр.

— Ничего?

Он рассчитывал, что она даст ему какую-нибудь зацепку. Любую зацепку.

— Их электронное перенаправление было очень сложным и протяженным. Он был на линии недостаточно долго. Я даже не пыталась расшифровать разговор.

Стаффилду было наплевать на разговор.

— Что вы можете мне сказать?

— Я не могу дать вам точный адрес, но исходящая точка звонка, похоже, находится в районе Вашингтона. Вам это поможет?

— Надеюсь.

Быстро поблагодарив, он повернулся на каблуках и поспешил к дверям. Он должен заскочить домой, собрать вещи, а затем отправиться в аэропорт Хитроу.

31

9.46. ВОСКРЕСЕНЬЕ

БАЛТИМОР (ШТАТ МЭРИЛЕНД)

Сэм проснулся около десяти утра. Его сон был беспокойным и неглубоким. Пробуждение оказалось намного приятнее. При свете дня он попытался понять смысл происходящего. И не только с Янтарной комнатой; многое другое еще ускользало от его понимания.

Он спустился в гараж и достал свой чемоданчик и русскую книгу с цветными фотографиями сокровищ, когда-то хранившихся в Кенигсбергском замке. Прислушался у двери спальни Остриан. Тишина. Он тихо приоткрыл дверь. Она спала, влекущие губы застыли в полуулыбке. Он подавил вспыхнувшее возбуждение.

Сэм покачал головой и пошел в гостиную. Ей впервые удалось по-настоящему поспать за двое с лишним суток. Пусть еще поспит. У него есть дела.

Он еще раз набрал номер сестры Пинка на Лонг-Айленде. Порт-Вашингтон находился недалеко от Остер-Бэя.

— Ты все еще выпендриваешься? — проворчал Пинк. — По крайней мере отсюда следует, что Майя Стерн пока не успокоила тебя.

— Пинк, послушай. За тобой никто не следит? Никто не наблюдает за домом твоей сестры?

— Да вроде бы нет. С чего бы?

Хорошо, подумал Сэм. Если бы «чистильщики» шныряли вокруг, Пинк наверняка заметил бы их.

— Я знаю, что тебе скучно, и надумал дать тебе небольшое оперативное задание. Можешь ли ты доехать до Остер-Бэя и кое-что узнать для меня? — Он дал Пинку название поселковой службы. — Мне нужно все, что ты можешь выяснить о женщине по имени Норма Кинсли. Она — помощница, которую эта служба нанимает от случая к случаю...

— Она, случаем, не свидетельница, с которой беседовала полиция? — перебил Пинк. — Сегодня утром я прочитал в «Нью-Йорк таймс» о том, что натворила эта Джулия Остриан, которой ты интересовался. Убила своего психолога.

Сэм был ошарашен. Но затем понял, что удивляться не стоило. Пинк знал, что Сэм собирался выяснить все об Остриан.

— Она не делала этого. И «Норма Кинсли» — имя, которым воспользовалась Майя Стерн, чтобы подобраться к Джулии. Мне нужны все сведения, которые ты сможешь раздобыть.

— Так она теперь для тебя Джулия? Сэм, не делай этого. Она — двоюродная сестра Винса Ред...

— Я знаю, кто она. Но я знаю также, кто такая Майя Стерн. У меня тут уже была стычка с парой «чистильщиков». Тебе это что-нибудь говорит?

— Угу. Тебе не нужно влезать в это дело. Твоя Джулия Остриан...

— Можешь ли ты добыть мне сведения о Норме Кинсли, Пинк? Да или нет?

Пинк помолчал.

— Те люди, которые, по-твоему, могли бы следить за мной, «чистильщики»?

— Возможно.

— Следить за домом моей сестры? За ней и за девочками?

— Пинк, если ты не хочешь...

— Надеюсь, что это важно, Сэм. В любом случае, сегодня воскресенье, если ты забыл.

— С каких это пор такое мелкое препятствие может удержать тебя от работы? Кроме того, богатым наплевать на воскресенье, когда им что-то нужно. Агентство будет работать.

Пинк подошел к окну и увидел занюханный «Форд-Эскорт», отъехавший от тротуара. Что-то сдавило ему грудь. Он смотрел вслед машине, пока та не исчезла из поля зрения.

— Не знаю, Сэм. После того, что я прочитал про Остриан, я начинаю думать, что ты вляпался по самые уши. Что ты слишком далеко влез в это дело с Янтарной комнатой.

Сэм нахмурился. Что могло произойти с Пинком? Сэм решил, что во всем виновато его постоянное стремление вернуться к оперативной работе.

— Послушай, Пинк, ты мой должник. Помнишь Одессу? — В этом черноморском порту коммунисты почти загнали Пинка в ловушку во времена «железного занавеса». Сэм тогда вызволил его, спас ему жизнь. — Ты много чем обязан мне. Я прошу всего об одном паршивом одолжении и хочу, чтобы ты сделал это прямо сейчас.

Пинк закрыл глаза. Он действительно обязан Сэму. Но вопрос состоял в том, насколько. Он пожал плечами:

— Ладно, задница. Какой там у тебя телефон? Если я решу выполнить твою просьбу, я дам знать о своих находках. Но сначала нам тут надо позавтракать.

Сэм улыбнулся:

— Ты настоящий друг, Пинк. Я буду молиться за тебя.

* * *

Джулия вздрогнула и проснулась. Глаза жгло будто огнем. Страх охватил ее. Почему болят глаза? В полудремотном состоянии она решила, что вновь ослепла.

Но нет... ярко-розовый свет проникал сквозь закрытые веки. Если свет побеспокоил ее, слепота не вернулась. Она попыталась открыть глаза, но взрыв дневного света вызвал болевой шок в мозгу. Она оглядела маленькую спальню, купавшуюся в проникающих через окно солнечных лучах. Света было много. Каждый раз, когда к ней возвращалось зрение, это происходило в темноте. Сейчас впервые она видела при солнечном свете, и разница между ним и искусственным освещением была поразительна. И болезненна.

Она прикрыла глаза перебинтованными руками, и прохладный сумрак устранил жжение. Но тут же боль пронзила челюсть, когда она коснулась ее ладонями. Ладони тоже болели, когда она ими шевелила. Она вздохнула. Измученные мышцы, должно быть, одеревенели во сне.

И тут она вспомнила, как убийца ударила ее в челюсть. Это было непосредственно перед тем, как она застрелила мать. И двух дней еще не прошло? Уже знакомое ощущение ужасной потери обожгло Джулию, терзая душу.

Джулия прикусила губу, чтобы не расплакаться. Она собралась с силами и сняла руки с глаз. Дневной свет опять проник через веки, но глаза болели уже меньше. Наверно, она приспособилась. Теперь ей нужно было открыть глаза и не закрывать...

— Завтрак? — Это был бодрый голос Сэма. Неожиданно в голове всплыло воспоминание о его пряном запахе, о тяжелом теле, навалившемся на нее там, у подъезда дома в Александрии, и возбуждении, охватившем ее, когда он стоял прошлой ночью в дверях этой комнаты.

— Вам пора поесть. — Раздался стук, и дверь медленно открылась. Он заглянул внутрь. — Как? Еще не встали? Давайте, мисс Остриан. Вставайте, нам нужно обсудить дальнейшие действия. Халат в шкафу.

Джулия посмотрела на Сэма. Лицо сияло чистотой, соломенного цвета волосы были аккуратно зачесаны назад, подчеркивая породистость его лица. Но глаза ничего не выражали. Если что-то и возникло между ними прошлым вечером, сейчас исчезло. Он демонстрировал это всем своим видом. Все равно что лампочка погасла.

Разочарование длилось всего секунду. Это даже хорошо, сказала она себе. Она не может позволить себе отвлекаться. У нее только одна цель — Майя Стерн.

У Джулии уже почти ничего не болело, когда они с Сэмом завтракали за выкрашенным эмалевой краской столом в укромном уголке театральной квартиры. Ее чувство опасности обострилось, хотя все в этом тихом балтиморском доме дышало спокойствием.

Над ними висели под стеклом американские и русские киноафиши 1920-х годов с Джоан Кроуфорд, Рудольфом Валентино, Кларой Боу, а также множеством актеров из русскоязычных фильмов, которых она не могла узнать. Сэм вышел и вернулся, неся молоко, бананы и свежий апельсиновый сок. На плите булькала овсянка. Он купил два экземпляра воскресного выпуска «Нью-Йорк таймс», но настоял, чтобы она поела, прежде чем открыть их.

Джулия послушно нарезала бананы в тарелку с горячей овсянкой. Перевязанные руки действовали нормально, а боль почти прошла. Она налила себе соку и ела овсянку, рассматривая старомодную кухню. Впитывала цвета — желтый линолеум, белая эмалированная плита, белый и желтый кафель до середины стены, зеленая кухонная табуретка, белые шкафчики. Цвета были чистые и выглядели так, как она и представляла себе их в уме, но в действительности они сияли для нее радугой оттенков.

— Вы когда-нибудь слышали, что человеческий глаз может различить двести тысяч оттенков цвета? — спросила она Сэма.

Он удивленно оторвал взгляд от овсянки. Сэм выглядел отдохнувшим, его плечи спокойно опирались на высокую спинку кухонного стула. Глубокая морщина между бровей разгладилась. Весь его внешний вид говорил о полной уверенности в их безопасности. Только в глазах оставалась глубокая и мрачная настороженность.

— Нет, — признался он. — Я не знал об этом. А вы откуда знаете?

— У меня в голове хранится множество всяких причудливых сведений. Когда я ослепла, мне казалось важным знать все о том, что случилось со мной... и что я потеряла.

— То есть вы автодидакт.

— Кто?

— Автодидакт. То есть самоучка. Это хороший способ. Позволяет избежать множества скучных лекций.

— Вы когда-нибудь бываете серьезным?

— Нет, если можно обойтись без этого. — Он широко улыбнулся.

Она улыбнулась в ответ:

— Вы мне так и не сказали, чем занимаетесь в Компании.

Сэм осторожно описал свою работу в разведывательном управлении, не раскрывая государственных тайн, которые были разложены по полочкам в его дисциплинированном мозгу.

— Так что это в основном анализ. Затем я делаю выводы, пишу отчеты, высказываю предложения и отправляю их наверх.

— В Белый дом?

— Иногда они доходят и туда, — признался он.

— Все эти отчеты и бумаги, конечно, интересны, — сказала Джулия не очень уверенно. — Но ваша физическая подготовка говорит о том, что вы не проводите все время за письменным столом. Как давно вы отошли от «оперативной работы», как вы ее называете, и как случилось, что вы ее так хорошо помните?

— Я провел в оперативном управлении четыре года, — мимоходом заметил он. — Вот почему я жил в Западном Берлине, где и смог сам заняться поисками Янтарной комнаты.

— Когда вас перевели в разведку?

— Около девяти лет назад. Сразу после Берлина. Через шесть месяцев после того, как погибла Ирини и он решил исключить насилие из своей жизни. Так ему казалось. Но он не собирался говорить ей об Ирини. Это дело касается только его и никого другого. Она обдумала сказанное им.

— Похоже на то, что оперативная работа и в самом деле не для вас, независимо от того, как хорошо она вам удавалась. Вам больше подходит тщательное исследование, какое вы сделали о Гиммлере и Янтарной комнате, и то, чем вы сейчас занимаетесь в разведке. Держу пари, что под всей этой тренированностью, достойной мачо, на самом деле скрывается ученый.

Он улыбнулся.

— Виновен по всем пунктам обвинения, Ваша честь.

Она кивнула, по достоинству оценив его чувство юмора. Личность Сэма Килайна обретала в ее глазах все более четкие очертания. Ученый и вынужденный убийца. Ну и сочетание. Неудивительно, что он показался ей сложным человеком.

Он собрал тарелки:

— Лучше посмотрите новости в «Таймс».

Новости были очень плохими. У Джулии перехватило горло, когда она увидела собственную фотографию на первой полосе. В статье излагались «факты»: доктор Орион Граполис, уважаемый психолог, был застрелен в своей квартире в нью-йоркском районе Северный Ист-сайд примерно в 8 часов вечера в субботу. Подозревается его пациентка — известная слепая пианистка Джулия Остриан. Полиция нашла пистолет рядом с креслом, в котором она сидела, а по утверждению вдовы, Остриан угрожала убить ее мужа.

Статья продолжала развивать мысль о том, каким образом статус Остриан, как главной подозреваемой, может повлиять на и без того уже призрачные шансы ее дяди Крейтона Редмонда на президентство. Затем следовали выдержки из заявления Крейтона, в котором он говорил, что он и семья Редмондов очень сильно любили Джулию Остриан, и призывал ее сдаться полиции.

Дочитав, Джулия ощутила облегчение. Сейчас Крейтон представлялся этаким заманчивым якорем во время свирепого шторма. Она должна позвонить ему. Сегодня он был в предвыборном турне по Калифорнии, но она может связаться с ним через Арбор-Нолл.

Может быть, как говорил Брайс, он сможет помочь ей выбраться из этой заварухи...

Но она продолжила читать дальше. Ее голос задрожал, когда она сказала:

— Послушайте-ка вот это:

В заявлении Редмонда, распространенном его пресс-службой, говорится, что семья глубоко опечалена новостями об Остриан. «В течение многих лет она была психически неустойчивой, — говорится в нем. — Мы считаем, что трагическое убийство ее матери в Лондоне в пятницу, должно быть, окончательно вывело ее из равновесия. Это единственное разумное объяснение для нас, потому что в основе своей она добрый и достойный человек».

Сэм нахмурился:

— Что это там насчет вашей неустойчивости?

Шок от явной лжи Крейтона заставил ее разинуть рот. Она никогда не была неустойчивой. Расстроенной — да. Убитой горем — определенно. Но никогда не была близка к помешательству. Джулия быстро перешла к следующему абзацу и мрачно сообщила:

— Тут еще хуже.

Бывший психиатр Остриан, доктор Уолтер Дюпюи, возглавляющий психиатрические клиники в Нью-Йорке и Париже, лечил ее в течение трех лет после того, как она впервые ослепла.

Согласно утверждению Дюпюи, он диагностировал конверсивную истерию, а истеричные люди могут становиться опасными.

В телефонном интервью Дюпюи объяснил: «Естественно, я не могу разглашать то, что происходило у меня на приеме. Эти сведения были конфиденциальными и остаются таковыми. Но можно сказать, что Остриан обладала неуравновешенной психикой, по крайней мере, на протяжении десяти лет. Она истеричка».

— Истеричка. — Джулия была потрясена. — Они только что использовали слово, которого избегали годами. Они прекрасно знают, что это конверсивное нарушение, но всегда говорили посторонним, что моя слепота вызвана физическими причинами. Они хотели избежать позорного клейма... предубеждения против всего, что хоть отдаленно напоминало о болезни психики. И теперь, только для того, чтобы навязать всему миру выгодное для них мнение, Дюпюи называет меня опасной!

Негодование поднялось у нее в груди, а на щеках проступил румянец.

— Этот подлец Дюпюи, — прорычала она. — И Крей-тон хорош! Почему? Это лишено смысла.

— Простите меня, — тихо сказал Сэм, — я знаю, что Редмонды дороги вам. Но я только что прочел выдержки из заявлений всех ваших дядьев. Позвольте сказать вам, что ваше чувство отнюдь не взаимно. Они сделали все, Остриан, чтобы вы пребывали в неопределенности.

Она закрыла глаза. Затем снова широко раскрыла.

— Теперь у полиции есть не только оружие, которым я якобы убила Ориона, и обстоятельства совершения убийства. У них теперь есть недостающий компонент, чтобы обвинение против меня было законченным, — мотив. И мотив состоит в том, что я сошла с ума! Меня подставляют так, чтобы свалить на меня вину за смерть Ориона. Это не может быть ни ошибкой, ни совпадением. Это делается преднамеренно!

32

Джулия в ярости читала газеты от корки до корки. Сэм был прав. Крейтон, Дэвид и Брайс опубликовали отдельные заявления как главы своих ветвей семейства, и все они перекликались друг с другом — многие годы ее поступки были эксцентричными, неразумными, эмоционально необоснованными и иногда казались жестокими. Семья скрывала ее состояние от друзей и публики в надежде, что она вернется к доктору Дюпюи, чтобы лечиться. Сейчас они глубоко сожалели о своем молчании. Каждый дядя убеждал ее сдаться полиции, чтобы никто больше не пострадал.

У нее перехватило дыхание. Ложь и предательство были непостижимы, и все-таки...

Сэм разливал кофе. Он уловил выражение ужаса на ее лице.

— Что теперь?

Она сказала то, что думала:

— Зачем им нужно представлять дело так, будто я убила Ориона, когда я ясно сказала Брайсу, что это сделала женщина из Лондона? И что именно она убила маму. Об этом нигде ни слова!

— Они могут быть искренне уверены в своих словах. — Он поставил чашки на стол. — Эта смерть Ориона и обвинения против вас укладываются в некую схему вашего поведения, которую, как им кажется, они наблюдали многие годы. Вы знаете, есть старое изречение: реальность такова, какой вы хотите ее видеть.

Он сел напротив, принимаясь за свою чашку кофе. Но она не верила в это, и, судя по выражению на лице Сэма, он тоже не верил.

— Сначала мой двоюродный брат забирает пакет у вас в штаб-квартире ЦРУ. Затем я обнаруживаю, что мой психиатр, которого прислал дядя Крейтон, лжет. Брайс не сказал полиции о том, кто на самом деле убил маму и Ориона и откуда Стерн знает, что меня нужно ожидать около его дома. Плюс кто-то, обладающий большой властью, нанимает «чистильщиков», чтобы они преследовали нас, и он же стоит за смертью мамы, поскольку Стерн тоже «чистильщик», и именно она забрала пакет у мамы. И теперь все дядья не только отказываются от меня, но и делают все, чтобы представить, будто у меня был мотив для убийства Ориона.

Она сделала паузу, пытаясь еще раз осмыслить сказанное.

— Получается, что ваш двоюродный брат и дяди виноваты во всем?

Она старалась сдерживаться.

— Куда ни посмотришь, без кого-либо из них дело не обходится. Думаю, что все это из-за Янтарной комнаты, но я пока не вижу связи. Каковы же их ставки, чтобы убить маму, а теперь приняться за меня?

— Может быть, у меня есть ответ...

Он замялся.

— Все в порядке. Какой же?

Он вновь открыл «Нью-Йорк таймс» и показал на первую полосу:

— Прочтите это.

В сегодняшней эксклюзивной статье лондонская «Санди таймс» привела свидетельства того, что ведущий кандидат в президенты Дуглас Пауэрс вел двойную жизнь, нанимая девушек по вызову в Монако и Праге.

Она нахмурилась:

— Какое отношение это имеет к смерти мамы?

И вновь он принял обманчиво расслабленный вид, но при этом его серые глаза потемнели.

— Я спорил с Винсом, потому что он иногда был недостаточно доказателен. — Сэм ткнул пальцем в статью. — Из-за того что мы не пришли к согласию относительно вот этого, он пригрозил перевести меня из аналитической службы. Видите ли, однажды ко мне поступила пачка несистематизированных данных из Праги, и там был список из досье, о котором говорится в этой истории, от типа под кодовым именем Иржи. Там также была фотография Пауэрса, садящегося в лимузин с секс-дельцом и проституткой. При этом на них взирали какие-то дети, стоящие на тротуаре. Мне фотография показалась поддельной. Я хотел проверить, но Винс велел мне положить ее на полку. Он думал, что все выглядит так, словно Компания вмешивается в политику, потому что его отец был вторым кандидатом.

— Винс не позволил вам провести расследование?

— Именно так.

В жуткой тишине они смотрели друг на друга.

Она медленно выдохнула.

— Они пытаются нанести вред репутации Дугласа Пауэрса, чтобы Крейтон мог выиграть.

— Именно так я это и представляю. На память приходит «Уотергейт». На протяжении двух столетий у нас случались всевозможные нарушения закона и выборные подтасовки. Если я прав, это не будет первым случаем, когда политик пытается надуть страну. Но этот случай, похоже, может быть самым крупным и позорным.

— Может быть, обвинения против Пауэрса истинны, а Крейтон с Винсом просто пытаются повлиять на общественность, сообщив правду. Чего я не оправдываю, заметьте. Но тогда это хоть не так противно.

Глаза Сэма вспыхнули.

— Любопытно, что Винс сделал все, чтобы я не расследовал данные из Праги, и что он же был тем человеком, который увел пакет, адресованный мне.

— И опять Янтарная комната. Но мы имеем теперь три отдельных вопроса. Один — это пакеты, второй — Янтарная комната и третий — выборы Крейтона. Связаны ли они между собой? Если вы правы и выборы заставляют Крейтона и дядей делать все это со мной... Я до сих пор не вижу связи.

— Это похоже на мозаику, где цветные фрагменты постоянно перемешиваются, складываясь в новые и причудливые картины.

Они молча сидели, пытаясь в уме сложить элементы головоломки.

Наконец Сэм сказал:

— Ручаюсь, ДГР ничего не знает о происходящем. Если бы знал, то даже фамилия Редмонд не спасла бы Винса.

— Что это за ДГР?

— Директор главной разведки. Это тот, кто отвечает за все разведывательные агентства США. Он прямой начальник Винса. Может быть, он не знает о пакете, но точно знает об информации из Праги. — Сэм покачал головой. — Мы должны воспользоваться кое-какой помощью. Это единственный человек, с кем можно поговорить. Он живет в Силвер-Сиринге. Это недалеко отсюда...

— Вы никуда не поедете.

Сэм удивленно посмотрел на нее.

— Вы еще не научили меня пользоваться пистолетом.

* * *

Она быстро приняла душ и вновь надела вчерашнюю одежду. Шерстяные брюки и шелковая блузка не были порваны, и она смогла отстирать грязь до более-менее приличного вида. Это было почти чудом, учитывая, сколько раз она падала. На мгновение Джулия пожалела, что не находится в магазине «Сакс» на Пятой авеню с полным бумажником. Она покачала головой и перебинтовала руки. Они заживали и болели все меньше. С челюстью тоже дело обстояло получше.

Причесываясь, она попыталась успокоиться. Но все мышцы затекли. Именно в этот момент она услышала болезненную тишину внутри...

Ее музыка закончилась. Сколько она могла себя помнить, музыка постоянно текла в ней, подобно прекрасной реке. Теперь вместо музыки звучала канонада слов. Она не могла остановить их, потому что была вынуждена анализировать все, что происходит вокруг. Это не оставляло места музыке и прежней жизни. Ее охватила тоска. Сможет ли она еще когда-нибудь играть? Трепетать от музыки? Она потеряла все остальное. Вдруг она осознала, насколько одинока.

* * *

Сэм был в маленькой гостиной. Здесь была уютная и прелестная мягкая мебель с гнутыми деревянными спинками и ножками. Полки с книгами на английском и русском языках закрывали одну стену. Многие из томов — в богатых кожаных переплетах с тисненными золотом буквами. Красивые низкие столики и высокие лампы придавали комнате обжитой и приветливый вид. Несмотря на то что квартира месяцами стоит закрытой, в воздухе витал лишь едва заметный запах затхлости... и давняя память об ароматном трубочном табаке.

Джулия принесла пистолет, который подобрала около дома в Александрии.

Он повесил телефонную трубку:

— Я жду два звонка. Один из Остер-Бэя. Мой друг из Компании может позвонить, чтобы дать нам знать, что он узнал о Майе Стерн и о службе найма; другой из Праги. Есть у меня коллега, который преподает там, в Карловом университете. В качестве дополнительного заработка он подрабатывает на Компанию. Он попробует выяснить источник этих страниц из досье.

Это произвело на нее впечатление.

— Вы времени даром не теряли.

— Не позволяю себе скучать.

Она фыркнула:

— Да уж, не приходится. Где вы можете показать мне, как надо стрелять?

Он стоял, разглядывая ее. Ей стало неловко, под его пристальным взглядом она еще раз поняла, насколько он привлекательный мужчина.

Он принял решение.

— Мы изменим вам внешность. Теперь, когда ваш портрет напечатан в газете, будет еще опаснее появляться на людях. Пошли.

Он провел ее через комнату, где провел ночь. Там стояла королевских размеров кровать с белым кружевным покрывалом, прикроватными столиками и бюро. На стене висела старинная икона, очевидно русская, — Богородица с младенцем.

Он присел и извлек из шкафчика под раковиной в туалете бутылку:

— Ага. То что надо. Волшебное преобразование.

* * *

Джулия сидела на краю кровати. Сэм склонился над ее головой. Она смотрела, как мышцы бугрились под его обтягивающей черной футболкой. Она закрыла глаза. Не имея теперь возможности видеть его грудь, она почувствовала запах его дыхания — мятной зубной пасты.

— "Крест", — сказала она ему.

— А? — Он был сосредоточен.

— Сегодня утром вы чистили зубы пастой «Крест». Он сделал паузу.

— Вы правы. Вы смогли по запаху определить сорт?

— Конечно.

— У вас, кроме всего прочего, очень развита память на запахи.

Сэм продолжил свою работу. Его руки оказались на удивление ласковыми, когда он поднимал несколько прядей ее волос, окрашивал их, а затем повторял процесс.

— Как и у всех слепых. Я говорила вам. Альтернативное зрение.

Он отступил назад, и тепло его тела откатилось, как волна. На мгновение она ощутила укол одиночества.

— Мне нравится, — решил он. — Взгляните. Это старый театральный фокус.

Она встала перед зеркалом. Сэм проделал замечательную работу. Она вдруг стала на десять лет старше, а седые волосы сделали ее почти похожей на школьную учительницу.

Он стал рыться в настенном шкафчике. Затем протянул ей маленький мешочек:

— Моя мать хранила здесь заколки для волос. Вы можете собрать волосы на затылке?

Не говоря ни слова, Джулия вернулась к зеркалу. Сначала она хотела сделать прическу, как носила ее мать. По крайней мере она знала, как это делать. Но у нее не получилось. Вместо этого она нашла аптечную резинку, сделала себе «конский хвост» высоко на затылке, накрутила волосы вокруг этой резинки и с помощью заколок соорудила нечто строгое.

Сэм наблюдал за ее манипуляциями. Она чувствовала на себе его внимательный и анализирующий взгляд. Он протянул ей очки:

— Примерьте их. В них вставлены обыкновенные стекла. Я нашел их среди реквизита в комнате деда.

Джулия надела их и еще раз посмотрела на себя в зеркало. Теперь она выглядела старше, мудрее и проще. Она поймала себя на том, что улыбается. Вокруг этой новой Джулии с седыми волосами, с очками в толстой черепаховой оправе и с серьезным лицом витал дух соблазнительной тайны. Она выглядела так, словно провела всю жизнь в библиотеке — в музыкальной библиотеке. Чувство потери отступило.

Она повернулась к нему:

— Похоже на меня, но не очень.

— Вы проведете любого, кто не очень хорошо вас знает.

Она еще раз заглянула в зеркало. Перемена была разительной.

— Я почти провела саму себя. Вы сделали прекрасную работу. А как насчет вас? Полиция, может быть, и не знает, что вы со мной, но «чистильщикам» это отлично известно.

— Терпение, — сказал он. — Теперь моя очередь.

Джулия наблюдала, как Сэм с помощью коричневого крема для обуви делал свои волосы темнее. Он наносил его жирными мазками. Вскоре бледно-желтый цвет сменился шоколадным. Он причесал волосы и аккуратно провел мельчайшими зубчиками расчески по бровям. Теперь и они стали каштановыми. Из кармана он извлек очки. Они были в тонкой оправе.

— Мои собственные, — пояснил он. — Мне прописали их для чтения.

Он надел их.

Джулия отступила назад.

— Замечательно. Вы стали похожи на настоящего брюнета. Скажите, пока вы еще помните: блондинам живется веселее?

— Зависит от того, с кем они живут. — Он вложил в слова двойной смысл.

И ухмыльнулся. Ему самому не верилось, что он сотворил такое.

— Вы думаете, это сработает?

Он кивнул. После того как его светлые волосы стали темнее, казалось, что и его тело стало тяжелее. Теперь он не выглядел столь высоким, тощим или...

— Вы стали другим человеком. Как вам это удалось?

— Практика. Вы тот человек, каким себя считаете. Сейчас я считаю себя коротышкой, толстым и грубым. Ваше тело следует за мозгом, если вы достаточно долго над этим работаете.

— Подготовка Компании.

— От начала до конца. Готовы учиться палить из пушки?

— Из моего «вальтера».

Она прочла марку пистолета на стволе. Предвкушение охватило ее.

— Я уж думала, что вы никогда об этом не спросите.

Они пошли в кухню, Сэм стал копаться в шкафах, отыскивая старый фонарь.

— Ну что ж, пошли в театр.

33

10.00. ПО ГРИНВИЧУ, ВОСКРЕСЕНЬЕ

НАД АТЛАНТИЧЕСКИМ ОКЕАНОМ

В самолете «Конкорд» переход звукового барьера никак физически не ощущался. Лишь только когда при взлете был включен форсаж, главный суперинтендант Джеффри Стаффилд ощутил легкий толчок, но свежевыжатый апельсиновый сок в его бокале даже не расплескался. «Конкорд» был самым быстрым средством перемещения на этой планете, они летели на высоте тридцать два километра со скоростью до 2170 километров в час — в два раза больше скорости звука. При других обстоятельствах Стаффилд наслаждался бы своим первым сверхзвуковым путешествием. Но не в это утро.

Быстро перебирая подробности в уме, он неподвижно сидел в широком и комфортабельном кресле у окна. Портфель с бумагами, который ег