Book: Люби меня вечно



Люби меня вечно

Джоанна Линдсей


Люби меня вечно

Глава 1


— Лахлан, ты жив, дружище?

Сомнительно. Больше того — в этот момент даже нежелательно, хотя боль от раны скорее надоедала, чем мучила. Лахлан Макгрегор лежал на земле; кровь впитывалась в дерн. Он понимал, что смертельную рану получила его гордость: противно, когда лэрда клана Макгрегоров вынуждают присоединиться к обыкновенным грабителям. Но то, что он имел глупость получить ранение, вообще ни в какие ворота не лезет.

— Лахлан? — снова настойчиво окликнул один из членов его клана.

— Да вроде не помер, так что не вздумай тащить мое тело домой, Ранальд. Пусть гниет тут, как оно того и заслуживает.

По другую сторону от него кто-то негромко рассмеялся.

— Ну вот, зря тревожился, Ранальд, — сказал Джиллеонан Макгрегор. — Разве можно серьезно повредить эту огромную тушу одним крошечным кусочком свинца из пистолета какого-то англичанишки?

Лахлан хмыкнул. Ранальд, убедившись, что лэрд жив, вздохнул.

— Да я не боялся, — проговорил он одновременно хвастливо и с облегчением. — Только как мы взгромоздим его на лошадь? Если он сам не встанет, ему и правда придется здесь гнить: ведь его даже вдвоем не поднять!

— Ну, тут волноваться нечего. Я припоминаю, как мы однажды развели огонь у его ног — он был тогда еще совсем молодым. Удивительно, до чего проворен бывает даже такой громила, как старший Макгрегор, если…

Лахлан тихо зарычал: он хорошо помнил это происшествие. Джиллеонан снова рассмеялся, а Ранальд прищелкнул языком и серьезно заметил:

— Не стал бы я этого делать, кузен. Огонь укажет англичанам, где мы находимся, если они, дураки, еще нас ищут.

— Верно. Никакого огня и не понадобилось бы, если бы лэрд дождался нашего возвращения домой, а потом уже падал со своей коняги. Но ждать он не стал и вот теперь лежит тут. Можешь что-нибудь предложить?

— Могу, — запальчиво ответил Лахлан. — Я переломаю вам обоим шеи, и тогда будем гнить здесь втроем.

Оба его родича знали, что огромный рост Лахлана — шесть футов и семь дюймов[1] — болезненная для него тема. Они подначивали его, чтобы он разозлился, но не настолько, чтобы их прикончить, и встал самостоятельно.

Пока было непонятно, насколько он разозлился, поэтому Ранальд сказал:

— Если ты не возражаешь, Лахлан, мне не хотелось бы гнить так близко от границы с Англией. Вот наверху, в горах, я бы согласился, но здесь, в низине… Нет, мне это не по нутру.

— Тогда заткнитесь и дайте немного прийти в себя. Может, я сам смогу сесть на лошадь.

Предложение было встречено полным молчанием. Надо полагать, они разрешили ему отдохнуть, но беда в том, что он не был уверен, остались ли у него силы, отдыхай — не отдыхай. С каждой минутой он слабел, силы покидали его. Чертова рана. Если бы он не почувствовал, как пуля вошла в него, он бы не мог с уверенностью сказать, что ранен в грудь. Тело онемело еще до того, как он рухнул с лошади.

— Спорим, он снова размечтался, потому его и подстрелили, — опять стал подначивать Джиллеонан, когда через несколько минут Лахлан так и не сдвинулся с места. — Он уже больше года сохнет по рыжей красотке, которую украл у него англичанишка.

Лахлан прекрасно понимал: его родич пытается снова пробудить в нем гнев, чтобы он наконец встал. И, черт подери, ему это удалось, потому что слова Джиллеонана были чистой правдой.

Когда в него стреляли, он был погружен в мысли о красавице Меган с огненно-рыжими волосами и огромными темно-синими глазами — более красивой девушки он не встречал. Он думал о ней всякий раз, когда они выходили на грабежи к границе Англии, потому что именно тут он ее встретил — и потерял. Конечно, и в другое время он вспоминал ее, но это было его дело, и другим соваться нечего, какую бы цель они ни преследовали.

— Это я украл ее у англичанина, — промямлил Лахлан, — а он только забрал ее обратно. Совсем не одно и то же.

— Забрал обратно и хорошенько тебя поколо… Напоминание заслуживало хорошей оплеухи, и удар Лахлана, несмотря на то что он очень ослабел, повалил Джиллеонана, стоявшего на четвереньках. Тот упал, изумленно крякнув, хотя именно такой реакции от своего лэрда и добивался.

Сидевший по другую сторону Ранальд рассмеялся:

— Прекрасно, Лахлан! А теперь, если ты так же резво взгромоздишься на свою лошадку, мы доставим тебя домой, чтобы Несса занялась твоей раной.

Лахлан застонал. Джиллеонан набросился на Ранальда:

— Ты что, парень, не в себе? Я бы кинулся в другую сторону, только бы избежать забот Нессы. Сначала всего тебя слезами вымочит, потом ругани не оберешься. Ох, ну до чего же противно!

Ранальд приподнял бровь:

— Ты думаешь, она будет тиранить лэрда?

— Конечно, будет, — пробормотал Лахлан, а про себя добавил: «И поделом мне за мою глупость». С этой мыслью он перекатился со спины на живот и встал на четвереньки. В глазах поплыло… Безлунная ночь — что может быть лучше для разбойников! Но разбой и любовное томление явно плохие товарищи, надо бы впредь разделять их. Конечно, если он вообще переживет это фиаско.

— Ведите меня к этому жалкому животному, — попросил он родичей.

Те попытались помочь ему встать. Но они больше мешали, чем помогали, и он с сердитым рыком оттолкнул обоих. Каким-то образом ему удалось сесть в седло, а его родичам — доставить его домой. Потом он не мог вспомнить долгий, тяжелый путь и остановки, во время которых они перевязывали ему рану, пока до нее не добралась Несса.

Но вскоре она все-таки добралась до нее — и до него, и прошли ужасные три недели, прежде чем она оставила его в покое. Несса почему-то вообразила, будто влюблена в Лахлана, и убедила себя в том, что они рано или поздно поженятся, хотя он никогда ей ничего не обещал. Похоже, ей было достаточно того, что он больше ни за кем не ухаживал. А когда ему было ухаживать? Он был еще так юн, а на него легла забота о всем клане!

Несса жила в его доме, как и многие другие члены клана. Он знал ее чуть ли не всю жизнь: когда они были маленькими, то вместе играли, а когда он повзрослел и начал интересоваться девушками, она стала помехой, потому что в ней он по-прежнему видел лишь приятеля-сорванца. Она была на пять лет моложе его (ему уже исполнилось двадцать шесть) и дьявольски вспыльчива. Ей пришлось взять в руки все домашнее хозяйство, когда его отец умер, а мачеха сбежала со всеми ценностями Макгрегоров и тем самым обрекла его на жизнь разбойника.

Он сказал красавице Меган, что все его предки были разбойниками, но это было не правдой. Уже больше двухсот лет никто из его родни не выходил по ночам на большую дорогу, да и раньше они прибегали к этому, скорее чтобы досадить другим кланам, чем пополнить сундуки. Основой богатства Макгрегоров послужили дары королей, несколько выгодных сделок и выигрыш одного удачливого игрока, но нужно было немало средств, чтобы ремонтировать старинный замок, устраивать бесчисленные свадьбы и обеспечивать всех необходимыми для нормальной жизни вещами.

Небольшие урожаи целиком зависели от погодных условий, немногочисленные стада овец и крупного рогатого скота не могли прокормить немалую семью — так было всегда. А единственное предприятие, которое каждый год приносило им наличные деньги, лопнуло. И все же они могли бы неплохо жить, если б не леди Уиннифред.

Лахлан начинал злиться всякий раз, когда вспоминал, что сделала с кланом его мачеха. Она не воспитывала мальчика, хотя прожила в замке Крегора не один год, пока он был еще юнцом. Двенадцать лет она была замужем за его отцом. Лахлан не испытывал к ней антипатии, она просто была частью ландшафта; изредка улыбалась мальчику, но не больше: она не думала ни о ком, кроме себя и, конечно, его отца.

Никто никогда не принял бы ее за воровку — но она ею оказалась. Не прошло и недели со дня смерти его отца, как она вдруг исчезла, а с нею испарилось наследство Лахлана. Ее искали больше года, но не обнаружили никаких следов. Можно было предположить, что воровство и бегство были заранее спланированы, продуманы до последней детали. Но считать так значило бы очернять ее еще больше, хотя, казалось, больше некуда.

Теперь, три года спустя, замок Крегора разрушался, потому что Лахлану не удавалось добыть достаточно денег у тех немногих англичан, которых он грабил у границы. Но тем не менее он отказывался брать больше, потому что боялся по-настоящему разорить тех, у кого отнимал деньги, — пусть даже это были всего-навсего англичанишки. И вот свадьбы откладывались, а члены клана, всю жизнь прожившие в замке или на землях Макгрегора, покидали Хайлэндс[2].

Он с молодых ногтей усвоил обязанности по отношению к клану, но никогда не думал, что внезапно разорится. В двадцать три года на него свалилась непосильная ноша. Сейчас, когда ему было двадцать шесть, положение стало еще хуже, а он не мог придумать ничего, что не претило бы ему еще больше, чем грабежи. Он уже залез в долги к немногим своим зажиточным родственникам. И все более или менее ценное, что нашлось в замке, давно уже продали.

Положение было незавидное. Вот почему, еще не успев оправиться от раны, Лахлан вызвал на совещание своих самых близких помощников и соучастников преступлений — Джиллеонана и Ранальда.

Джиллеонан, троюродный брат Лахлана, был на несколько лет старше его. Ранальд, еще более дальний родственник, был на год моложе. Они жили не в замке — у обоих поблизости были собственные дома, хотя чаще всего их можно было найти рядом с Лахланом. Вот и в тот обжигающе холодный ноябрьский вечер они обедали с ним. Лахлан подождал окончания более чем скромной трапезы и объявил:

— Ничего не получается.

Друзья заранее были предупреждены, о чем пойдет разговор, — разъяснений не потребовалось.

— Все неплохо шло, пока ты не получил пулю, — возразил Ранальд.

— Моя рана не имеет никакого отношения к очевидному. Посмотри вокруг, Ранальд, — сказал Лахлан и повторил:

— Ничего не получается.

Не надо было особенно приглядываться, чтобы заметить пятна на стенах там, где когда-то висели картины, опустевший буфет для фарфора, отсутствие на столе хрустальных и серебряных кубков. Конечно, все это исчезло так давно, что, может быть, его друзья уже забыли, как выглядел обеденный стол при жизни отца Лахлана.

— Ты хочешь сказать, что мы больше не будем грабить? — спросил Джиллеонан.

— Я хочу сказать: какой в этом смысл? Нам всего один раз удалось привезти домой кошелек, которого хватило ненадолго. Мы уезжаем по шесть или семь раз в месяц — а результата почти никакого.

— Угу, мне и самому надоели эти разъезды, особенно в такое время года, — согласился Джиллеонан. — Но ведь мы никогда этим делом всерьез не занимались. Так, просто шалости.

Лахлан согласился. Пока его не подстрелили во время последней вылазки, они скорее развлекались, но речь шла не об этом.

— А если мы займемся этим на полном серьезе, Джилл, мы станем ворами, — сказал Лахлан. Джиллеонан удивленно поднял бровь:

— А сейчас мы не воры? Ранальд хмыкнул:

— Я считаю, что брать у англичанишек — не воровство. Лахлан невольно улыбнулся. Да, это было просто развлечением. Сейчас шотландцы и англичане вроде неплохо ладили, но в душе все равно оставались врагами. По крайней мере шотландцы-горцы и те, кто жил у границ, они столько времени грабили англичан, что по-другому на них и смотреть не могли. На границе вражда была по-прежнему сильна, и недружелюбие въелось в душу, передаваясь из поколения в поколение.

— Мы решили стать разбойниками, когда дела обстояли еще не так плохо, — напомнил друзьям Лахлан. — Но сейчас мы дошли до ручки, и надо придумать что-то, иначе мы потеряем и Крегору.

— Ты что-то задумал? — спросил Джиллеонан. Лахлан вздохнул:

— Нет, но, как всегда, я готов прислушаться к вашим советам.

Родичи устроились поудобнее. Джиллеонан взбалтывал в оловянной кружке дешевенькое вино, Ранальд закинул ногу на подлокотник кресла. Лахлан заложил руки за голову, готовясь отмести предложения, которые придутся ему не по вкусу.

— Слыхал я, что в какой-то там Калифорнии нашли золото, — заметил Ранальд. — Огромные самородки так и валяются на земле — приходи и бери.

Лахлан приподнял бровь, но не успел ничего сказать — Джиллеонан поддержал Ранальда:

— Угу, я тоже слышал об этом, но старший Макгрегор не может пуститься в такое далекое путешествие и бросить родные места. Мы, наверное, могли бы послать туда кого-нибудь из членов клана, чтобы они посмотрели, что к чему. Арнальду хочется путешествовать, и его брат мог бы поехать с ним. Но ведь пройдет много месяцев, прежде чем мы получим от них весточку. Не можем же мы все это время сидеть сложа руки и ждать.

Лахлан и сам все это понимал, так что ничего не стал добавлять, а только кивнул. Сказать по правде, ему было жаль, что он не может отправиться в далекое путешествие. Но Джиллеонан был совершенно прав: как глава клана он обязан оставаться поблизости.

— Согласен, — вступил Ранальд, — мы можем переговорить с Арнальдом насчет того, не хочет ли он отправиться искать золото, а тем временем… Мне уже раньше приходило это в голову, но тогда я решил, что Лахлан слишком молод.

— Что?

— Жена. Э-э… то есть богатая жена. Лахлан выразительно закатил глаза, не собираясь принимать всерьез такое предложение. Но Джиллеонан подался вперед и восторженно воскликнул:

— Угу, отлично, Ранальд! И вообще пора Лахлану подарить нам наследника, чтобы мы его баловали.

— И где я тут отыщу богатую жену? — спросил Лахлан, которому совсем не понравилось такое предложение.

— В наших местах богатой невесты не найдешь — все просватаны. Но на юге… Лахлан перебил;

— На равнинах невест-наследниц тоже немного.

— Да, но в Англии их сколько угодно, а до Англии можно доехать верхом всего за несколько дней — не надо переплывать океан.

Лахлан сжал зубы: друзья, похоже, не собирались отказываться от этой мысли.

— Жена-англичанка? — пренебрежительно хмыкнул он.

— Твой двоюродный дед Ангус ничего зазорного в этом не видел, — поспешил напомнить ему Ранальд.

— Дедушка Ангус, мир праху его, был влюблен, — ответил Лахлан. — В таких случаях возможны исключения.

— И ты разве не сделал бы того же, если бы приглянулся красавице Меган? — возразил Джиллеонан. — Насколько я помню, она самая что ни на есть англичанка.

Лахлан даже покраснел: это была чистая правда. Он попросил Меган выйти за него замуж в первые же минуты их встречи, а когда она сразу же отказалась, увез ее с собой, чтобы она передумала. И, может быть, ему удалось бы ее переубедить, если бы ее жених так быстро их не нагнал. Но она была именно исключением. Такой красивой девушки, как она, больше нигде не найдешь.

Право, они же ведут речь о жене — о женщине, с которой он вынужден будет жить до конца своих дней! Конечно, лэрд должен идти на определенные жертвы ради своего клана, если они необходимы, но такая жертва, по его мнению, была бы уж чересчур. К тому же он всегда считал, что женится на девушке, которая понравится ему, а не клану.

Он недовольно спросил:

— Вы считаете, что я женюсь на любой богатой невесте?

— Нет, ничуть, — успокоил его Джиллеонан. — Мы просто думаем, что среди шотландских девушек очень мало богатых невест. А теперь задумайся об англичанах и о том, как они зажиточно живут. Если там такой хороший выбор, почему бы тебе не попытаться найти невесту по сердцу?

Слово «сердце» заставило Лахлана снова вспомнить о Меган. Вышла ли она замуж за своего жениха англичанишку? Не любой побег в Гретна-Грин, куда они направлялись тогда, кончается женитьбой. Некоторые успевают вовремя опомниться. Но с тех пор прошел уже целый год. Если она не вышла замуж за того, с кем приехала в Шотландию, то почти наверняка вышла за кого-нибудь еще. А с другой стороны — вдруг нет? Стоит отправиться в Англию хотя бы ради того, чтобы это выяснить.

И все же он напомнил:

— Вы не принимаете в расчет, что сам я — жених незавидный.

Ранальд только фыркнул:

— Ты из себя парень хоть куда, красивее не найдешь. По тебе столько девушек сохнет — ты даже представить себе не можешь!

Что правда, то правда — внешность у Лахлана была привлекательная: золотисто-каштановые волосы, светло-зеленые глаза, искрившиеся смехом, красивые черты лица. Немало девушек вздыхало по нему.

— Наверное, он имеет в виду свой огромный рост, Ранальд, — нерешительно проговорил Джиллеонан. — Девушек-малышек он и правда может напугать.

Очень высокий рост и крепкое сложение, унаследованные от отца, всегда оставались для Лахлана больным вопросом.

— Я имел в виду, что у меня нет ни гроша за душой! — огрызнулся он.

Тут оба родича возмущенно фыркнули, а Джиллеонан решительно подытожил:

— Ты же лэрд клана Макгрегоров, парень! Больше ничего и не надо, чтобы слыть завидным женихом.

Тут Лахлан вздохнул. По совету родичей он стал разбойником — и ни к чему хорошему это не привело. Он не собирается поспешно жениться только потому, что им понравилась эта идея. Тем не менее стоит все обдумать.

— Хорошо. Но я не собираюсь мчаться в Англию со всех ног и жениться с бухты-барахты, не заручившись никакой поддержкой. Я напишу моей английской тетке, посмотрю, что она посоветует и согласится ли помогать. Но если уж мне придется страдать среди англичанишек, вы двое извольте ехать и мучиться вместе со мной. И это вам говорит Макгрегор.



Другими словами, это был приказ, который они не могли не исполнить.

Глава 2


— Уедешь на этой неделе, милая моя, — непререкаемым тоном произнес Сесил Ричарде, нынешний граф Эмборо, обращаясь к своей единственной дочери. — Их светлости ждут тебя в Шерринг-Кроссе и встретят по всей форме. Попомни мои слова: тебе не составит никакого труда найти жениха среди всей этой знати.

Кимберли Ричарде недоуменно уставилась на отца, явившегося с этим странным объявлением в комнату, где она занималась шитьем. Перед ней стоял несколько обрюзгший мужчина с багровыми щеками, тускло-коричневыми волосами и серыми глазами. Кимберли ничуть не походила на него ни внешностью, ни характером, чему была очень рада.

Ей не следовало бы удивляться словам отца, несмотря на то что годовой траур закончился всего несколько дней назад. Ее скорбь по умершей матери была неподдельной. Она сторонилась развлечений и появлялась на людях только по воскресеньям, в церкви. Она потеряла жениха, с которым была обручена всю жизнь: он не мог или не желал отложить их свадьбу еще на полгода.

И тем не менее она ожидала чего-то в этом роде, поскольку чувствовала, что отцу надо избавиться от нее. Он совершенно не скрывал этого, как и своего желания жениться на вдове Марстон, которая поселилась в их небольшом городке в Нортумберленде несколько лет назад. Кимберли прекрасно знала, что вдова отказалась терпеть в своем доме еще одну женщину.

Чем скорее Кимберли уедет и выйдет замуж, тем скорее пятидесятилетний Сесил сможет вновь жениться. Уж он-то определенно не горевал о своей жене. Для него ее смерть была лишь неудобством.

Кимберли, как обычно, внешне не прореагировала на слова отца о замужестве и только поинтересовалась относительно герцога и герцогини Ротстон:

— Как вам удалось заручиться их поддержкой?

— Когда-то я оказал герцогу услугу, и немалую, — ворчливо ответил он. — Никогда не думал, что придется о ней напоминать из-за такого пустяка, но что поделаешь.

Она приподняла бровь. Пустяк?! Ну это с какой стороны посмотреть. Для нее это вовсе не пустяк. Однако Кимберли не стала спорить с отцом: какой смысл спорить! Ей самой хочется поскорее уехать отсюда, из родного дома. После смерти матери дом превратился в неприятное, мрачное место, откуда ей не терпелось вырваться.

— И не тяни, — строго добавил Сесил. — Герцог полностью осведомлен о моих пожеланиях, и тебе они известны не хуже. Не теряй времени на мужчин, которых я не одобрю.

Или он от нее отречется. Эта угроза ясно читалась в его голосе. Она часто ее слышала и безошибочно узнавала. Он чуть не отрекся от нее шесть месяцев назад, когда она отказалась прервать траур по матери, но пошел на попятную.

По правде говоря, Кимберли могла выйти замуж и без родительского согласия — ей уже исполнился двадцать один год. Если Сесил Ричарде от нее отречется, на ее благосостоянии это никак не скажется. О ней позаботилась мать — к вящей ярости отца, узнавшего об этом только после смерти жены. Однако брак без согласия отца стал бы вызовом светскому обществу, настоящим скандалом, которого она предпочла бы избежать.

Ярмарка невест. Одна только мысль об этом заставила Кимберли содрогнуться. Это не для нее. С самого рождения у нее был жених — Морис Дорьен, на три года старше ее, сын хорошего друга отца, Томаса. Она всегда прекрасно с ним ладила при встречах у себя или у него дома. Они никогда не были близкими друзьями, но вращались в одном обществе, и казалось, этого вполне достаточно.

Но им так и не удалось назначить дату свадьбы. Когда она уже могла выйти замуж, ему пришла пора отправиться в путешествие для завершения образования, и даже ее отец решительно утверждал, что Морис не может отказаться от этого ради женитьбы. Так что ей оставалось только ждать целый год (обычно на подобные путешествия отводился именно такой срок). Но потом оказалось, что Морис будет отсутствовать не год, а два: до того ему понравилось путешествовать.

А ее кто-нибудь спросил, согласна ли она ждать его еще год? Нет, конечно! Ей просто сообщили, что Морис решил продлить свое путешествие и свадьбу надо отложить.

К тому времени как Морис вернулся из-за границы, ей исполнилось двадцать. Родители договорились о дне свадьбы и даже разослали приглашения, но тут умерла ее мать, и Кимберли надела траур. Она горячо любила мать и не собиралась сокращать общепринятое время траура только потому, что свадьба откладывалась уже на два года, а из-за траура этот период растянется на три. Она же ждала Мориса. И по справедливости он должен без разговоров ждать ее, раз она потеряла единственного близкого человека.

Однако все обернулось иначе. Оказалось, что за время своего затянувшегося путешествия Морис, пристрастившись к азартным играм, наделал долгов, и ему срочно понадобилось приданое — деньги и имущество.

Кимберли никогда не была в восторге от мысли, что ее мужем будет Морис, — она принимала его как нечто неизбежное, но, по крайней мере прежде, была совершенно уверена, что он женится на ней не ради приданого. Шесть месяцев назад все изменилось. О его финансовых затруднениях стало известно всем, и он поспешно положил конец их долгой помолвке, стоило ей только отказаться немедленно выйти за него замуж. Это оказалось для Кимберли полной неожиданностью и потрясло ее.

Отец был в ярости — на нее, а не на Мориса! При разговоре с Морисом он только ворчал да огрызался, но что он мог ему сказать? Морис ни перед кем теперь не должен был отчитываться, поскольку его отец, Томас, умер. Он не был обязан придерживаться помолвки, которую заключили родители без его согласия — время теперь было не то. Надо отдать ему должное: он все равно был готов жениться на Кимберли, только не хотел дожидаться еще полгода, пока закончится траур.

Когда Кимберли имела глупость сказать, что Мориса явно интересует только ее приданое, Сесил нисколько ей не посочувствовал и только спросил:

— Ну и что? Так всегда бывает. Ты что, думала, я любил твою мать? Единственная женщина, которую я вообще любил, умерла из-за этих чертовых северян-шотландцев, будь они все прокляты. Я выбрал тогда твою мать, потому что она из богатой семьи, но жили мы, правду сказать, неплохо.

Неужели? Кимберли помнила, что мать все время казалась несчастной, что каждый раз, когда Сесил повышал голос, она вся съеживалась. Она была мягкой, почти робкой женщиной, и они с мужем совершенно не подходили друг другу. Ей нужен был добрый и чуткий человек, а не грубоватый лорд приграничных районов. Но, что еще важнее, ей нужен был муж, который бы ее любил, а этого в Сесиле Ричардсе она не нашла.

Кимберли походила на мать терпеливостью, но отнюдь не робостью. Она могла сдерживаться, не выходя из себя. А сейчас выходить из себя было просто бессмысленно: ей действительно надо найти мужа — и как можно скорее. Она была вполне готова к этому, потому что ей хотелось вырваться из дома отца, из-под его власти, так же как ему — от нее избавиться. Но после всей этой истории с Морисом, она боялась, что ей сделают предложение не потому, что на самом деле захотят видеть ее своей женой, а лишь из-за денег и имущества, составляющих ее приданое.

Прежде она никогда над этим не задумывалась. Да и сейчас это было не столь уж важно. Но все же она предпочла бы мужа, которому на самом деле была бы мила.

Когда она собиралась стать женой Мориса, это не имело значения: она смирилась с судьбой и даже не думала о том, что могла бы получить нечто лучшее. Но теперь она считала, что может встретить человека, с которым была бы счастлива, а не просто «ладила» бы.

Однако найти такого мужа будет совсем не простым делом. Она ведь не была писаной красавицей, в которую влюбляются с первого взгляда. Правда, мать всегда говорила, что у нее волшебная улыбка, дарящая всем радость, но матери всегда говорят дочерям такие вещи. Кимберли никогда не видела в своей улыбке ничего удивительного, хотя очень непросто искренне улыбнуться, когда смотришь в зеркало на довольно заурядное лицо.

Никакими особенными способностями она похвалиться не могла: недурной голос, умение немного играть на фортепьяно, аккуратное шитье и вышивание, способность хорошо вести домашнее хозяйство… Совсем недавно она обнаружила в себе настоящий талант в подсчетах, в выборе самых доходных способов вложения денег, но ее будущий муж вряд ли это оценит или захочет использовать, поскольку финансы считаются мужским делом.

Она была стройной, но из-за высокого роста казалась почти худой. У нее были русые локоны (хотя светло-русые ценились бы больше), непримечательные черты лица, довольно твердый подбородок, указывавший на упрямство, которое она редко выказывала, но на которое была вполне способна, и необыкновенно красивые темно-зеленые глаза — на них иногда обращали внимание. Но она прекрасно понимала, что большинство ее знакомых были хорошими людьми, и им хотелось говорить ей что-то приятное.

Кимберли отложила шитье и встала — теперь она смотрела на отца сверху вниз. Рост у нее был пять футов восемь дюймов[3] — она унаследовала его с материнской стороны, — и отец был ниже ее на целый дюйм. Это страшно раздражало графа, и Кимберли иногда пользовалась этим как тайным оружием, получая удовольствие от того, что он злился. Но вообще свой высокий рост она рассматривала как недостаток.

— Я не буду тратить время зря, отец, но не ждите быстрых результатов, потому что я не намерена принять предложение первого же мужчины, которого рекомендуют их светлости. Ведь не вам придется жить с этим джентльменом до конца своих дней, а мне. И если я почувствую, что у меня с ним нет ничего общего, своего согласия не дам.

Граф побагровел еще до того, как она кончила говорить, но Кимберли другого и не ожидала. Он терпеть не мог, когда она выдвигала свои требования и не отступалась от них.

— Как ты рада мне досадить… Кимберли прервала его:

— Вы считаете? Разве вам не ясно, что мне не нравится здесь жить? Или вы не замечаете этого, как и всего, что касается меня?

Он не ответил — да и что он мог сказать? Он действительно привык игнорировать ее, если только не нужно было от нее чего-то добиться. Сейчас у него даже не хватило стыда, чтобы смутиться. Он что-то пробормотал себе под нос, повторил:

— Изволь не тянуть, — и удалился из комнаты. Кимберли со вздохом села, но не притронулась к шитью. Теперь, всерьез задумавшись над тем, что ее ждет, она встревожилась. Она поедет одна, чего никогда не делала прежде; ее все время будут окружать незнакомые люди; ей придется выбрать мужа — такого, чтобы он устроил и отца, и ее саму. Это будет труднее всего, потому что она не надеялась получить много предложений — так, одно или два. А ведь это будет человек, с которым ей придется жить всю оставшуюся жизнь.

Глава 3


Меган Сент-Джеймс, уже год как новая герцогиня Ротстон, подняла глаза от письма, которое только что прочла. Вручая ей письмо, муж выразил надежду, что она получит удовольствие от роли свахи. Теперь она поняла его слова, но особой радости не почувствовала.

Она вопросительно взглянула на Девлина, нетерпеливо постукивая ножкой в знак неудовольствия (на тот случай, если вопросительного взгляда окажется мало), и осведомилась:

— Почему искать мужа для этой девицы придется мне, хотя услугу ее отец оказал тебе? Это письмо ведь адресовано тебе?

— Разумеется, — ответил Девлин. — Но вопросы бракосочетания и сватовства находятся в компетенции женщин.

— Кто это сказал?

— Я.

Ответ он сопроводил улыбкой, зная, что это еще сильнее выведет ее из себя. И точно — она отреагировала именно так, как он ожидал: довольно неаристократически хмыкнув.

— Ты прекрасно знаешь, что у Бабули это получится гораздо лучше. Она знакома со всеми, кто имеет хоть какой-то вес в обществе, и знает, кто женится, а кто — нет. Я же пока никак не запомню имена всех этих графов и виконтов, чтобы быть в курсе самых последних сплетен. И еще не разобралась в семейных перипетиях лордов и леди, с которыми ты советуешь мне сблизиться.

— Кстати, любимая, тут у тебя все превосходно получается. — В этот момент ей как раз нужен был комплимент, именно поэтому он его и сделал. — Действительно, Бабуля, возможно, лучше тебя осведомлена в этом вопросе, но моя бабка не осилит приемы и приглашения, которые нам понадобятся, чтобы сделать все как следует. Безусловно, тебе стоит заручиться ее поддержкой и поддержкой тети Маргарет — они будут рады помочь тебе. Да, об услуге попросили меня, дорогая, но тебе, как моей жене, придется этим заниматься.

Конечно, Девлин прав. Он — герцог. Нельзя требовать, чтобы он занимался таким пустячным делом. Но, с другой стороны, она — герцогиня, и, по ее мнению, к ней это тоже должно относиться. Может быть, они придумают какой-то выход.

Приняв такое решение, Меган спросила:

— А тебе обязательно надо помочь графу?

— Обязательно, — уверил он ее. — Мне в свое время была оказана серьезная услуга. Это — мелочь по сравнению с тем, чего от меня могли бы потребовать взамен. Я очень рад, что этот вопрос решается так просто.

Ей захотелось снова хмыкнуть, но она сдержалась. Для него-то, конечно, просто. Он уже сложил с себя ответственность и умыл руки. По крайней мере он так думает. Но уж если ей придется устраивать приемы, чтобы найти этой девице достойного жениха, то она позаботится о том, чтобы Девлин на всех этих приемах присутствовал.

Тут она вдруг вспомнила, что вскоре они ожидают приезда еще одного гостя. Может быть, и не понадобится много времени, чтобы найти жениха для леди Кимберли…

— Твоя тетя Маргарет говорила, что приезжает племянник ее мужа…

— Вот и прекрасно, прекрасно…

— Значит, у нас опять будет полон дом гостей.

— А когда у нас не полон дом? — сухо отозвался Девлин.

Меган рассмеялась. Имея больше сотни слуг, говорить о полном доме значило еще преуменьшать. Однако ее муж имел в виду гостей — и снова был прав. Множество людей были связаны с Девлином различными делами, а поскольку Шерринг-Кросс располагался довольно далеко от Лондона, то, когда Девлин жил в поместье, они приезжали к нему и, как правило, оставались потом погостить — иногда даже на несколько недель, — прежде чем вернуться в столицу.

— Я хотела что-то сказать, а ты перебил, — укоризненно сказала она, намекая на его «прекрасно, прекрасно», — да, племянник Маргарет, кажется, готов жениться. Возможно, нам удастся не приглашать к себе весь свет, если они с леди Кимберли друг другу понравятся, — он же будет нашим гостем.

— Превосходно, — улыбнулся он. — Полагаю, ты позаботишься о том, чтобы они понравились друг другу?

— Постараюсь. Это гораздо проще, чем устраивать балы и приемы, на которых тебе каждый раз придется присутствовать.

Эта мысль его ужаснула.

— Пожалуй, я на это время переселюсь в Лондон. Она задумчиво посмотрела на него:

— Да, действительно, в Лондоне все будет легче устроить. Меньше вероятности, что все останутся гостить. Он мгновенно передумал:

— Я, наверное, лучше останусь в поместье. Она невинно улыбнулась:

— Как хочешь. Если ты согласен терпеть каждое утро за завтраком тридцать или сорок человек…

Теперь Девлин смотрел на нее уже совсем кисло:

— Ты твердо решила меня во все это впутать, да?

— Безусловно. Герцог вздохнул:

— Думаю, стоит поговорить с тетей Маргарет об этом племяннике. Если он подходит (а я не сомневаюсь), я тоже постараюсь заинтересовать его дочерью графа. — Он обнял Меган. — Прекрасная мысль, дорогая. Давай сделаем это побыстрее, хорошо?

Она прижалась к нему.

— Тогда, может быть, устроим себе потом небольшие каникулы: только мы с тобой и малыш? В конце концов, мы с рождения Юстина так и не были одни. Прошло уже много месяцев, а люди все приезжают посмотреть на твоего наследника. Может быть, сбежим в твой коттедж неподалеку от Бата?

Он рассмеялся:

— В коттедже двадцать комнат и полно прислуги. Так что и там трудно говорить об уединении, дорогая.

Меган нахмурилась: она рисовала себе нечто гораздо более скромное. Отбросив эту мысль, она предложила новую идею:

— Шерринг-Кросс такой огромный, мы могли бы переехать в какое-нибудь пустующее крыло, и никто бы даже не узнал, где мы втроем поселились.

Он посмотрел на жену, пытаясь определить, не шутит ли она. Поскольку по ее лицу ничего понять было невозможно, он сказал:

— Я должен принимать это как жалобу на размер моего дома?

— Ничуть. Это Тиффани называет Шерринг-Кросс мавзолеем, а не я.

Тиффани была подругой детства Меган. По правде говоря, они обе были еще детьми, когда впервые увидели Шерринг-Кросс. Тиффани действительно считала его мавзолеем. Но тогда они были искренне изумлены размерами герцогского поместья.

— Я всегда считала, что у него просто идеальный размер, — добавила Меган, — даже несмотря на то, что порой не могу попасть куда хочу.

— Не правда! — запротестовал он.

— Ну это было только пару раз.

— Меган…

— Ну хорошо, только один раз, и то я быстро поняла, где оказалась.



Меган ухмыльнулась.

Она просто обожала дразнить мужа! Тогда он переставал быть чопорным и напыщенным и становился таким, каким был до встречи с ней; иногда старые привычки еще брали в нем верх. Ей гораздо больше нравился вспыльчивый и непослушный конюх, за которого она его приняла, когда убежала с ним в Гретна-Грин. Удивительно, что она вышла замуж за того самого герцога, которого, даже не видя, решила в прошлом году покорить.

— Знаешь, — сказал Девлин в ответ на ее поддразнивание, — я уже давно не бывал в дальних пристройках Шерринг-Кросса. Насколько я помню, туда никто не заходит. Ты уверена, что с той поры ничего не изменилось?

Выражение бирюзовых глаз ясно говорило Меган, в каком направлении работает его мысль. По телу ее пробежала горячая волна, как всегда, когда в его взгляде загоралась страсть. Свидание в середине дня в заброшенной части дома обещало немало удовольствий.

— Почему бы нам не проверить? — предложила она изменившимся голосом.

— Вот и я подумал.

Глава 4


Более величественного здания Кимберли не приходилось видеть. Когда она в последний раз ездила в Лондон с матерью, то побывала во дворце Виктории, была представлена королеве, видела великолепные покои царствующего семейства. Но Шерринг-Кросс, родовое поместье герцога Ротстона, Амброза Девлина Сент-Джеймса, одними своими размерами превосходил любой дворец. Раскинувшийся на бесконечных акрах идеально ухоженных газонов, он внушал настоящий трепет, а Кимберли и без того чувствовала себя достаточно неуверенно.

Чем больше она думала о причине, которая ее сюда привела, тем неуютнее ей становилось. Подумать только: такую важную персону — герцога Ротстона — попросили помочь найти ей мужа! Нет, нахальство отца не знает границ. И, надо полагать, его светлости герцогу не больше хочется оказать эту услугу, чем ей — воспользоваться этой услугой.

Путешествие в поместье оказалось не слишком приятным. Мало того что она смертельно устала от трехдневной беспрерывной езды — в пути у кареты отвалилось колесо, и пришлось несколько часов ждать, пока его починят. Сильно похолодало, и небольшая печка, установленная в карете, не могла ее согреть.

Потом в одной из гостиниц, где она остановилась на ночь, компания шумных шотландцев, расположившихся в соседней комнате, полночи не давала ей уснуть. Сама она ничего против шотландцев не имела — это отец терпеть их не мог, обвиняя в гибели женщины, которую когда-то любил. В гибели, которая, как решила Кимберли — ив свое время суд, — была случайной.

Отец никогда не скрывал от жены своей неумирающей любви к другой женщине — наоборот, очень часто о ней вспоминал, — но его чувства не оказали на Кимберли никакого влияния. Может быть, потому, что отец никогда не был ей близким человеком. Больше того, временами она даже думала, что той, другой женщине еще повезло, что ей не пришлось прожить всю жизнь с графом. Но такие мысли приходили ей в голову не часто: обычно тогда, когда поведение отца вызывало у нее особенно сильное отвращение.

Тем не менее ей решительно не понравилось поведение шотландцев. Она три раза жаловалась управляющему, но они так и не утихли. Хорошо еще, что с ней не было отца: он бы закатил жуткий скандал.

Неприятно, что она наговорила грубостей одному из шотландцев, когда утром столкнулась с ним в коридоре. Бедняга еле продрал глаза, но к тому времени, когда она гордо удалилась, излив на него все свое раздражение, они у него чуть ли не на лоб полезли. Несколько часов спустя, в дороге, она раскаялась в своем раздражении. Она редко выходила из себя и не могла оправдать свой гнев даже усталостью.

Новая камеристка Мэри ничем ей не помогала. Она оказалась еще более неподготовленной путешественницей, чем Кимберли. Ее постоянные жалобы при каждом толчке кареты, задержке в пути или ухудшении погоды вывели бы из себя даже святого. Но по крайней мере она хотя бы отдыхала ночью — спала как убитая.

В довершение всех неприятностей Кимберли простудилась. От бесконечного чихания нос покраснел, как вишня; тело ломило от тряской дороги; голова, казалось, вот-вот расколется от боли. Но нужно было держаться прилично и произвести на их светлостей благоприятное впечатление. Просто смешно! Да они только взглянут на нее — и придут в ужас от того, во что ввязались.

Тем не менее делать было нечего. Она приехала в Шерринг-Кросс. Лакеи в пышных ливреях уже подходили к карете, чтобы помочь ей выйти. Огромные парадные двери были распахнуты. Ей ничего не оставалось, как только войти.

При столь неблагоприятных обстоятельствах она надеялась — нет, молилась, — чтобы сначала ее провели в отведенную ей комнату и чтобы она встретилась с их светлостями после того, как немного придет в себя. Но ей не повезло. Сама герцогиня Ротстон встречала ее в огромном холле.

Увидев друг друга впервые, обе были в некоторой степени поражены. Кимберли не ожидала, что молодая супруга Сент-Джеймса окажется такой миниатюрной и такой немыслимо прекрасной. Конечно, можно было и догадаться. Она встречалась с герцогом лет десять назад, когда ему было всего двадцать, и даже тогда, хотя маленькие девочки на такие вещи особого внимания не обращают, он запомнился ей как необыкновенно красивый мужчина. Так что вполне естественно, что жена у него хороша собой. Но чтобы настолько!

Меган Сент-Джеймс была воплощением яркой красоты. Ее огненно-медные волосы совершенно не соответствовали идеалу моды, но необыкновенно ей шли. Темно-синие глаза излучали тепло и дружелюбие; фигура, не испорченная первыми родами, была стройна и женственна.

Рядом с ней Кимберли почувствовала себя неуклюжей замарашкой. В их маленьком городке в Нортумберленде не могли угнаться за модой. "К тому же она только-только сняла траур, и одежда мешковато сидела на похудевших плечах. Это, правда, было не очень заметно под огромным зимним пальто, в котором она путешествовала, — по крайней мере до тех пор, пока один из лакеев не помог снять его.

Меган, когда первое удивление прошло, решила, что новое платье, подогнанное по фигуре, более мягкая линия прически и припудренный нос сотворят с леди Кимберли чудеса. Конечно, она не будет первой красавицей сезона (что очень обидно), но тут уж ничего не поделаешь. Не может же каждая юная мисс, попадающая на ярмарку невест, быть писаной красавицей.

Меган решила, что все могло быть гораздо хуже. По крайней мере эта леди не уродлива. Кимберли Ричарде оказалась просто… ну… В голову пришло только одно: неприметной. А глаза у нее красивые: чистого темно-зеленого цвета. Просто на то, чтобы выдать ее замуж, может понадобиться немного больше времени, чем они рассчитывали.

Тут Кимберли громко чихнула, вероятно, чтобы сделать встречу еще более незабываемой. А тут еще она обнаружила, что оставила свой кружевной носовой платочек в карете. Она чуть было не запаниковала — но тут Меган лучезарно улыбнулась, заиграв ямочками.

— Простуда? — с пониманием спросила она. — Обидно. Но ничего удивительного — такая ужасная погода!

Кимберли удивилась улыбке герцогини и тону, которым были произнесены эти якобы сочувственные слова. Она даже замерла, посчитав себя обиженной, но решила, что измучившись в дороге, могла понять хозяйку дома не правильно. Поэтому она лишь сказала:

— Я сейчас вернусь, ваша светлость. Кажется, я кое-что оставила в карете.

Не вдаваясь в дальнейшие объяснения и не дав герцогине остановить себя, она открыла входную дверь. Карета все еще должна стоять у дверей — Мэри осталась присматривать за тем, как будут выгружать багаж. Но Кимберли увидела совсем другое.

За дверью, подняв кулак, чтобы постучать (он еле успел его отдернуть и не попасть ей в лоб), стоял необыкновенно интересный мужчина. Он был высокий, очень высокий, почти семи футов роста. Кимберли завороженно застыла — он был невероятно хорош собой.

Его темно-каштановые волосы были стянуты сзади, чтобы ветер не трепал их. Случайный луч солнца, упавший из-за туч, на мгновение высветил в густых кудрях рыжие искры. В светло-зеленых глазах искрился смех, потухший под ее пристальным взглядом. Он был не просто очень высок, но еще и мощно сложен: ноги напоминали стволы деревьев, грудь — огромную бочку, и все это — крепкое, мускулистое.

— Чем глазеть на меня, девица, почему бы не посторониться и не дать мне войти?

Голос его оказался низким, раскатистым и удивительно мелодичным — отчасти благодаря легкому шотландскому акценту. Видимо, он был из тех, кому не нравится, когда на них глазеют. Но как можно было удержаться? Кимберли никогда еще не приходилось видеть таких высоких мужчин и к тому же таких красивых (ну, может быть, за исключением герцога Ротстона).

Она настолько смутилась, что не могла ни двинуться, ни слова сказать, и когда вдруг ощутила щекотание на верхней губе, подняла руку и вытерла под носом рукавом. Это было ужасной ошибкой, которой не допустил бы и ребенок, не то что взрослая женщина, а она даже не осознала, что сделала, пока не услышала, как он хмыкнул.

Этот звук в тысячу раз усугубил ее смущение. А тут еще он взял ее за талию и просто убрал с дороги!

Но заалевшие щеки, которые теперь по яркости соревновались с кончиком носа, остались незамеченными, благодаря тому что герцогиня Ротстон и незнакомец наконец увидели друг друга. Кимберли, по-прежнему глазевшая на него, сразу же заметила его восторг при виде герцогини. Он буквально светился от удовольствия и радости: губы раздвинулись в искренней улыбке, зеленые глаза заискрились смехом. Ей казалось, что он готов заплясать от восторга.

А вот Меган Сент-Джеймс вовсе не была ему рада.

— Боже правый, шотландец-разбойник! — воскликнула она, прижимая руку к груди. — Вы ведь не будете нас грабить?

Его улыбка вдруг стала чувственной и произвела на Кимберли очень странное действие: словно кто-то нанес ей легкий удар в солнечное сплетение — перехватило дыхание, но боли не чувствовалось. А ведь улыбка даже не была адресована ей!

— Если ты позволишь украсть твое сердце, дорогая, то буду, — ответил он, добавив:

— Неужели самая прекрасная девушка Англии живет под одной крышей с моей тетей Маргарет? Неужели так повезло?

Услышав это, Меган с недоверием покачала головой.

— Вы — племянник Маргарет? Не может быть, чтобы нам так не повезло! Родственники Маргарет по мужу — это ведь Макгрегоры, а не Мак… — она помолчала, пытаясь вспомнить имя, которое он назвал ей тогда, — Макдуэлл, кажется? Да, вы сказали, что вас зовут Лахлан Макдуэлл.

— Но ты ведь не думала, что разбойник назовет тебе свое настоящее имя? — Он не переставал улыбаться. — Нет, я — Макгрегор, но если точнее — лэрд клана Макгрегоров. А Лахлан — мое настоящее имя. И как же мне приятно, что ты не забыла!

Это было совершенно очевидно — он не переставал улыбаться. Но не менее очевидным было и неудовольствие Меган по поводу такого неожиданного оборота дела.

— Так не пойдет, Макгрегор, — предостерегла она. — Девлин не позволит вам остановиться в доме. Вы ему ничуточки не понравились, если помните.

— Девлин Джеффрис? А какое он имеет отношение к Шерринг-Кроссу?

— Быть может, то, что он ему принадлежит? — суховато промолвила она, пояснив:

— И Девлин вовсе не Джеффрис. Как и вам, ему тогда нравилось использовать чужие имена.

Незнакомец вдруг ужаснулся:

— Погоди-ка минутку. Так что же, твой чертов англичанин — внучатый племянник моей тетки, Амброз Сент-Джеймс?

— Ш-ш! Он просто ненавидит свое первое имя! Да, это именно он.

Теперь приезжий застонал;

— Ах, пожалуйста, милая, только не говори, что ты вышла замуж за этого человека!

— Очень даже вышла, — сердито бросила Меган. Его стон перешел в рычание, которое вдруг сменилось новой улыбкой. Он пожал плечами:

— Ну и пусть. Мне приходилось преодолевать преграды и пострашнее. Меган прищурилась:

— Сию же минуту забудьте об этом! Я замужем — и очень счастлива, — подчеркнула она. — Могу с полной уверенностью обещать, что вы не будете жить в Шерринг-Кроссе, как собирались. И кроме того, готова поклясться, что Маргарет говорила, будто вы ищете себе жену.

Взгляд, которым он одарил Меган и от которого та покраснела, ясно сказал, что он нашел единственную женщину, которую хотел бы назвать своей женой. Кимберли, перехватившая его взгляд, почему-то испытала сильное раздражение, хотя все происходившее не имело к ней никакого отношения. Она попробовала откашляться, чтобы напомнить им о присутствии свидетеля при этом крайне личном разговоре, но ее по-прежнему не замечали.

— Останусь я здесь или поблизости, я все равно буду добиваться того, чего жаждет мое сердце. Я буду дураком, если этого не сделаю.

— Вы будете дураком, если это сделаете, — ответила Меган, добавив со вздохом:

— Вы, похоже, тупица. — Она покачала головой, словно недоумевая. — Такой же тупица, как и год назад, когда я вам сказала, что обещана другому. А вы отказались мне верить.

— Я просто упорный, — поправил он ее, снова улыбнувшись. — И при чем тут такая мелочь, как муж, когда два сердца предназначены друг для друга?

Тут Меган подняла глаза к небу. Кимберли, с каждой минутой раздражаясь все сильнее, снова кашлянула — на этот раз громче. Теперь Меган услышала и посмотрела в ее сторону. Одно мгновение ее взгляд был совершенно непонимающим, словно она никак не могла вспомнить, кто такая Кимберли и как она здесь очутилась.

Наконец она громко ахнула:

— Милая леди Кимберли! Пожалуйста, простите меня за то, что я отвлеклась. Вы, наверное, совсем измучились с дороги, а я заставила вас стоять и дожидаться, пока переговорю с этим неисправимым шотландцем… — Она кинула на Лахлана укоризненный и сердитый взгляд, ясно говоривший, что, по се мнению, вина целиком лежит на нем. — Мне так неловко! Пойдемте, я провожу вас в вашу комнату, и заодно займемся вашей простудой. К счастью, у Бабули — бабушки Девлина — есть великолепные средства…

Лахлан никак не хотел угомониться и, не давая Меган увести измученную ожиданием Кимберли, произнес:

— Ах, дорогая, но ты же меня не покинешь! Я так давно не наслаждался твоим лучезарным сиянием. Меган негромко фыркнула и строго нахмурилась:

— Мне надо позаботиться о гостье, которую я рада у себя видеть, — а вас нет. Прикажите кому-нибудь из слуг вызвать к вам Маргарет и потрудитесь рассказать ей о вашей предыдущей встрече с Девлином. Не сомневаюсь, и она скажет, что вам придется изменить ваши планы: эта леди наверняка не была осведомлена о ваших некрасивых делишках. Иначе не пригласила бы в дом вора.

— Разбойника, дорогая, — поправил он обиженно. — Пожалуйста, не путайте.

Меган досадливо вздохнула:

— Никакого различия не вижу, Макгрегор, вы грабили англичан. Вы, шотландцы, может, и смотрите на это по-другому, но мы, англичане, — нет.

— Но это спорный вопрос, поскольку я уже не разбойник, — уверил он ее. — Не могу исправить то, что было сделано (и по вполне веским причинам), но поверь, я начал новую жизнь.

— Вот как? Никогда не поверю. И мы говорили об этом достаточно долго. Прощайте.

Кимберли успела увидеть на лице шотландца сначала досаду, а потом выражение решимости. Он явно не привык мириться с поражениями. Однако если он будет пытаться завоевать сердце Меган Сент-Джеймс, то поражение ему обеспечено: вся Англия знает, что герцог и герцогиня Ротстон безумно любят друг друга. Известие об этом достигло даже такой глуши, как Нортумберленд, но, видимо, в Шотландии об этом еще не слышали.

Горец-шотландец. Очень жаль. Кимберли почувствовала некоторое влечение к Лахлану Макгрегору… Нет, это слишком слабо сказано. Она почувствовала очень сильное влечение. Нет смысла это отрицать. Но его сердце уже завоевано — пусть и замужней женщиной. И он — шотландец. И даже если бы можно было преодолеть первое препятствие, то со вторым сделать ничего нельзя. Отец никогда не одобрил бы ее брак с шотландцем. Скорее он от нее отречется — и плевать ему на то, какой скандал это вызовет.

Шотландец! Очень, очень жаль.

Глава 5


— Бедный мой мальчик, — сочувственно проговорила Маргарет Макгрегор, когда Лахлан без утайки рассказал о том, что заставляет его искать жену. — Уиннифред? Кто бы мог подумать, что она способна на такое! Она всегда казалась такой милой девочкой!

Лахлан невольно улыбнулся. Уиннифред было около пятидесяти, но самой Маргарет уже за семьдесят, и всех, кто был моложе шестидесяти, она называла мальчиками и девочками. Она была симпатичной, доброй старой дамой, немного полноватой и всегда жизнерадостной — по крайней мере в присутствии Лахлана. Он согласился с ней: никто бы не подумал, что Уиннифред способна на такую подлость.

Наливая Лахлану еще одну чашку чаю (они сидели вдвоем в громадной гостиной Шерринг-Кросса), она укоризненно спросила:

— Почему ты не обратился ко мне? Твой двоюродный дедушка Ангус — царство ему небесное — оставил мне неплохое состояние. Денег у меня столько, что всех ни за что не истратить.

Лахлану было неловко говорить на такие темы, но если бы он попытался объяснить свои соображения, то попал бы в еще более щекотливое положение. Брать взаймы деньги у кровной родни — это еще допустимо. Но Маргарет была ему чужой — она породнилась с ними через брак, и мужа ее уже не было в живых, иначе Лахлан не сидел бы сейчас здесь. Он бы давным-давно обратился за помощью к дедушке Ангусу.

Поэтому он только сказал, что надеялся справиться со всеми трудностями самостоятельно, рассчитывая, что Маргарет не станет расспрашивать его подробнее.

Она действительно не стала его расспрашивать, хоть и прищелкнула языком, давая понять, что не согласна с ним.

— Ладно. Сейчас ты, по-моему, на правильном пути. Жена с неплохим состоянием — это как раз то, что тебе надо.

Он кивнул в знак согласия, хотя предпочел бы другой выход.

— Я должен рассказать вам еще одну вещь, тетя Маргарет. Пока я сюда не приехал, не думал, что это будет проблемой. Я встречался с вашим племянником Амброзом при весьма неблагоприятных обстоятельствах. Он тогда назывался другим именем, вот почему я до сегодняшнего дня не знал, что мы с ним… знакомы.

— Другим именем? — нахмурилась она. — Это когда он в прошлом году был в Шотландии?

— Угу, тогда. Я остановил его, чтобы… забрать монеты, но вместо этого забрал невесту.

Поблекшие бирюзовые глаза Маргарет на секунду широко раскрылись, затем весело сощурились — и она рассмеялась.

— Боже правый, так это был ты?! Мы с сестрой кое-что об этом слышали от Меган. Девлин, конечно, не стал рассказывать эту историю, хотя освобождение и было по-настоящему героическим. Надо признаться, мы с Бабулей от души посмеялись.

Лахлана успокоило то, что Маргарет нашла эту историю забавной. Сам он таковой ее не считал и прекрасно знал, что Девлин относится к ней так же.

— Дело в том, — объяснил он, — что Меган решила, что он не позволит мне остаться здесь.

— Чепуха, конечно, позволит! — решительно возразила Маргарет, но тут же добавила:

— Позволит, когда узнает, в каком положении ты оказался, — а я об этом позабочусь. Не тревожься, мой мальчик. Мы тебя быстренько женим.

Лахлан улыбнулся, словно соглашаясь, но невольно покраснел при мысли, что Девлину станет известно о его крайне затруднительном положении. Что за ужасное невезение: красавица Меган вышла замуж за родню его тетки!

А с другой стороны, если бы она этого не сделала, то он скорее всего никогда бы ее снова не нашел.

То, что он ее нашел, несколько меняло его планы. Нет, вообще-то полностью меняло. Теперь он не будет искать себе жену — по крайней мере до тех пор, пока не приложит все силы к тому, чтобы отнять Меган у герцога. Если ему это удастся, придется поискать другой способ поправить благосостояние своего семейства. Хотя он ничего другого пока придумать не мог.

Меган! Он и вправду ее нашел. И она такая же прекрасная, какой ему запомнилась, — или даже еще прекраснее. «И все такая же неукротимая», — нежно подумал он. Но до чего же странно: в поисках жены он встретился с нею! Значит, сама судьба предназначила ее для него, а не для англичанина. Надо только убедить ее в этом, что он и собирался сделать.

— Мы с сестрой составили для тебя список невест, мальчик, — продолжала тем временем Маргарет, не зная о том, какое решение он принял. — И по счастливому стечению обстоятельств одна из них вот-вот приедет сюда погостить — сама ищет мужа, знаешь ли. Дочь богатого графа, вот кто она. Ничего лучше и не придумать. Говорят, у нее огромное приданое, включая несколько отличных поместий.

Лахлан кивнул: не мог же он сказать тетке, что его планы изменились и что его не интересуют никакие наследницы, — его бы выставили из Шерринг-Кросса. К тому же ему по-прежнему нужна ее помощь; не может же он обратиться к мужу Меган с просьбой разрешить ему пожить в его доме, пока он будет соблазнять его жену! Тот наверняка этого не поймет. Поэтому он сказал:

— Звучит просто идеально, тетя Маргарет. Вам надо будет нас познакомить, когда она приедет, — конечно, если я к этому времени уже не вернусь в Шотландию, что сейчас кажется вполне вероятным, — со вздохом заключил он.

Наклонившись вперед, она похлопала его по руке.

— Не тревожься. Наш Дев не такой уж злодей, чтобы выгнать тебя из-за какого-то мелкого недоразумения, которое к тому же произошло страшно давно. Я прямо сейчас переговорю с ним, чтобы ты успокоился. Так что чувствуй себя как дома, Лахлан, мой мальчик, — ты остаешься.

Глава 6


— Он не останется, и это мое последнее слово! — За последние несколько часов Девлин повторил эту фразу уже много раз, но, казалось, на него никто не обращает внимания, — по крайней мере в том, что касалось этого вопроса.

Меган первая нашла его, сообщила, кем оказался шотландский родственник его тетки, и оставила размышлять над тем, до чего ему не повезло. Потом в кабинет явилась Маргарет с каким-то вздорным рассказом о всевозможных несчастьях, выпавших на долю горца: у него якобы украли все наследство, так что он занялся грабежом только для того, чтобы помочь своей родне.

Чтобы мачеха сбежала с фамильными драгоценностями и пропала без следа? Вранье! Скорее всего шотландец просто сочинил эту историю, зная, как она подействует на их сердобольную родственницу и подобных ей легковерных дам. Даже Меган запела на иной лад, а ведь поначалу негодовала из-за того, что Лахлан Макгрегор оказался с ней под одной крышей!

В гостиной, где все члены семьи обычно собирались перед ужином, бабушка и ее сестра Маргарет о чем-то совещались, сидя на кушетке. Они разговаривали так тихо, что их голоса не доносились до Девлина и Меган, стоявших у камина. Лорд Райт, приехавший из Лондона, чтобы купить одну из знаменитых чистокровных лошадей Шерринг-Кросса, и оставшийся на ночь, беседовал с леди Кимберли о погоде. Жаль, что ему за пятьдесят и он женат, потому что он выказывал явный интерес к их молодой гостье.

По крайней мере у предмета их разговора хватило совести не появиться в гостиной. Очень кстати, поскольку Девлин не мог предсказать, как он отреагировал бы на встречу с этим мошенником. Тот все еще находился в его доме — но только потому, что того требовала элементарная вежливость. А уж отправится обратно в свою Шотландию — или куда пожелает — с утра пораньше.

Девлин снова и снова повторял свое решение, потому что теперь Меган советовала разрешить шотландцу остаться. Она еще не объяснила, почему передумала, но он не сомневался, что она сделает это, когда сочтет нужным. Меган никогда не заставляла его гадать, чем вызван тот или иной ее поступок, — по крайней мере долго.

Что до его заявления, то она только лишь заметила:

— Ты ведь не злишься на какую-то глупость, которая произошла больше года назад?

Девлин только приподнял бровь:

— Глупость? Человек упал на колени и просил тебя стать его женой, как только тебя увидел, а когда ты решительно ему отказала — что сделала бы любая нормальная женщина, — он тебя похитил.

— Да, но ты меня вызволил и к тому же как следует его за это поколотил, — напомнила она мужу. — Или ты забыл, что отомстил?

Только те, кто хорошо знал Девлина, по чуть заметному движению губ определили бы, что он остался доволен. Впрочем, ненадолго.

— Это не имеет отношения к тому, чем он занимается, — сказал он. — Боже правый, да ведь он — просто вор! Почему вы, дамы, не можете этого понять? Да будь он даже пасынком моей тетки, а не внучатым племянником ее мужа, я бы все равно не принял его в своем доме.

В их сторону начали посматривать, и Меган прошептала:

— Пожалуйста, не так громко! Ты даже не заметил леди Кимберли — настолько она… незаметная. Значит, нам будет дьявольски трудно подобрать ей мужа, а ты готов вышвырнуть из дома кандидата! Ты что, уже забыл о нашем решении свести вместе этих двоих?

Теперь Девлин понял, почему Меган передумала, но, по его мнению, это нисколько не меняло дела.

— Наше решение относится к прошедшему времени, Меган. Его занятия делают его неподходящей партией для дочери графа.

— Перестань, Дев! — нетерпеливо прервала его Меган. — Он — шотландский лорд и к тому же глава клана. Это делает его вполне подходящей партией для дочери графа, и ты прекрасно это понимаешь. А его неприглядное прошлое можно забыть, принимая во внимание обстоятельства, которые заставили его стать разбойником. Ты же слышал, что рассказывала твоя тетя. Бедняга был в отчаянном положении. И к тому же он от этого отказался. Он приехал сюда, чтобы найти богатую жену, так что больше к грабежам не вернется. С приданым, которое принесет ему леди Кимберли, у него ведь не будет причин оставаться разбойником, правда?

Герцог хмыкнул:

— Если только он не получал от этого удовольствия. В противном случае он продолжит выискивать жертвы вблизи границы, будет у него жена или нет. Ты ведь не станешь отрицать, что он казался весьма довольным, когда нас грабил, Меган.

— Казался — может быть, но наверняка мы этого не знаем. Сам факт, что он ищет богатую жену, с моей точки зрения, доказывает, что ему не хочется продолжать в том же роде. Не понимаю, почему бы нам не дать ему возможности доказать, что он говорил искренне. Даже твоя бабушка готова это сделать.

— Если он говорил искренне, я готов съесть мою…

— Не давай обещаний, о которых можешь пожалеть, — с усмешкой перебила его Меган. — И признай: тебе он просто не нравится. Вот твое главное возражение.

— Это только малая часть моих возражений, — настаивал он. — И хватит говорить об этом негодяе. Он не останется, и это мое последнее слово!

Глава 7


Значит, шотландец — действительно грабитель! Макгрегор и сам сказал то же самое — назвал себя разбойником, но Кимберли не приняла эти слова всерьез, поскольку разговор между ним и герцогиней, который она невольно подслушала в дверях, показался ей скорее шуткой. Но теперь герцог это подтвердил!

Макгрегор был настоящим грабителем — и к тому же однажды пытался ограбить их светлостей. И это еще не самое страшное. Он был не просто грабителем — он похищал женщин! Поразительно. А еще более поразительно то, что этого типа сразу же не передали в руки мировому судье. Но Кимберли решила, что это связано с тем, что он — дальний родственник тетки герцога.

Несмотря на отвратительное самочувствие, она вышла к ужину, потому что хотела еще раз увидеть шотландца. Как глупо с ее стороны! А он даже не появился. Было бы гораздо разумнее пораньше лечь в постель. Теперь же, когда она пыталась заснуть, из соседней комнаты слышался непрерывный стук, скрип, взрывы хохота и голоса — достаточно громкие, чтобы мешать, но слишком тихие, чтобы можно было разобрать слова. Она снова вспомнила бессонную ночь в гостинице — там стены были тоньше, так что она различала шотландский акцент в доносившихся до нее время от времени словах. Сейчас шум был не многим меньше, и если это продлится еще, она вынуждена будет что-то предпринять, хотя и сама не знала, что именно.

Наверное, постучать в стену будет проще всего. Чувствуя себя крайне усталой, она не хотела идти разыскивать домоправительницу, просить, чтобы ей отвели другую комнату. Не в первый раз она пожалела, что чутко спит, — иначе заснула бы, несмотря на нестихающий шум.

Приличнее всего было бы молча страдать, но терпение кончилось. Четверть часа спустя, так и не дождавшись тишины, она изо всей силы застучала в стену у своей кровати.

В ответ все стихло. Видимо, там, за стеной, поняли, в чем дело. Она вздохнула, поправила подушку, улеглась поудобнее — и тут же вскочила, потому что в стену забарабанили, и гораздо громче, чем это сделала она.

Это было последней каплей. Похоже, как проще не получится. Она попросит, чтобы ее перевели в пустое крыло, — в таком огромном доме оно наверняка есть, но сначала скажет этим бесцеремонным персонам по соседству все, что о них думает. Если бы совсем недавно с ней не случилось то же самое, ей и в голову бы не пришло устраивать сцену. Сейчас же она была вне себя от злости и забыла о правилах приличия.

Она решительно вскочила с постели, туго затянула пояс на пеньюаре, рванула дверь так, что та ударила в стену, и уже через несколько секунд изо всей силы заколотила в дверь соседней комнаты. Неудивительно, что ее сразу же открыли. В дверях стоял Лахлан Макгрегор.

На этот раз Кимберли не лишилась дара речи, хотя гость и показался ей таким же интересным. Возмущенно глядя на него, она спросила:

— Вы что, не понимаете, что сейчас уже поздно? Вы же мешаете окружающим своим нестерпимым шумом! Он с любопытством на нее посмотрел и сказал:

— Так у маленького воробышка все-таки есть голос? Она покраснела, вспомнив, как безмолвно на него глазела, но не успокоилась, особенно когда увидела человека, развалившегося в кресле в комнате, — им оказался тот самый мужчина, которого она совсем недавно отчитала в гостинице за то, что он полночи не давал ей заснуть.

— Ну, за это я могу поручиться, — сказал мужчина, пьяно кивая. — Голос? Да она вопит как фурия! Наорала на меня в гостинице пару дней назад — и ни с того ни с сего!

— А, тогда ничего удивительного, что меня поместили рядом с прислугой, — ответил Лахлан, якобы обращаясь к другу, но не сводя глаз с Кимберли. — Я улягусь когда мне заблагорассудится. Мне, конечно, очень жаль, что мы тебе мешаем, девушка, но, — он пожал плечами, — вини в этом своих хозяев, раз уж они меня сюда поместили.

Он мог еще принять ее за служанку, когда столкнулся с ней в дверях, но если он не глухой, то должен был слышать, как герцогиня называла ее титул, извиняясь перед Кимберли. Меган упомянула и то, что она здесь гостит. Поэтому его вывод о том, что он оказался в помещении для слуг, Кимберли восприняла как чистой воды оскорбление, причем намеренное.

Отвратительный тип! Совершенно не умеет себя вести. Но ведь она и раньше это знала — он демонстративно не замечал ее в холле. Однако Кимберли не собиралась отступать только потому, что ему вздумалось говорить гадости.

— Очевидно, вы привыкли устраивать шум повсюду, где бы ни появлялись. Это не помещение для прислуги, Макгрегор, как вам прекрасно известно. Я в Шерринг-Кроссе гостья, так же как и вы. Кроме того, мне нездоровится. Я крайне устала и хочу выспаться, но вы изо всех сил стараетесь перебудить весь дом.

— Думаю, в таком огромном доме сделать это довольно трудно, хотя готов признать, такая мысль меня привлекает, если учесть мое настроение.

Последние слова он произнес с несколько зловещей улыбкой, которая заставила девушку нахмуриться еще сильнее. Было ясно, что он не собирается поступить так, как того требовала порядочность.

С досады она выпалила:

— А я думаю, что у вас мозгов не хватает, чтобы вообще хоть что-то думать! Неужели вы, шотландцы, всегда такие бесцеремонные? Или вы настолько эгоистичны, что вам безразлично, как действует на людей ваша грубость?

Ей удалось его разозлить. Внезапно потемневшее лицо сказало об этом яснее всяких слов. Он шагнул к Кимберли, она ахнула и отступила. Он сделал еще шаг, а потом еще и еще, отчего в ее груди поднялась волна страха; она пожалела, что не пошла разыскивать домоправительницу.

— Так ты считаешь меня грубым, да? — произнес он низким, грозным голосом. — Ты еще не знаешь, что такое настоящая грубость, девушка, но я могу тебе это показать, если ты не перестанешь надоедать мне своими глупостями.

К тому времени, как он кончил говорить, она оказалась возле собственной комнаты. Именно этого он и добивался, поскольку коротко кивнул, схватился за ручку ее двери и с шумом захлопнул ее.

Кимберли осталась стоять, широко распахнув глаза и дрожа. Да, здорово он ее напугал. Но только потому, что она совершенно не знала, чего можно от него ожидать. И его выходка сошла ему с рук. Как, наверное, шотландец сейчас доволен собой!

Из соседней комнаты опять донесся громкий смех. Кимберли покраснела — она не сомневалась, что смеются над ней. Испуганный воробышек упорхнул обратно в свое гнездышко! Ей ужасно хотелось снова вернуться к ним и сказать еще кое-что, очень хотелось — но сердце все еще отчаянно колотилось. И она была отнюдь не уверена в том, что ему не удастся снова ее напугать.

Ее бесило, что она не может справиться с ситуацией так, как ей бы хотелось. И все из-за того, что шотландец для нее личность несколько загадочная, тогда как она привыкла иметь Дело с людьми понятными. Откровенно говоря, она просто была слишком напугана, чтобы снова идти на конфликт.

С возгласом отвращения, вызванного главным образом отсутствием у нее должной отваги, она заперла дверь, скинула пеньюар и снова залезла на огромную кровать с пологом. Очень удобную кровать. Но она уже не мечтала заснуть — по крайней мере в эту ночь. Было по-прежнему слишком шумно, и она все еще злилась.

Однако Кимберли решила не просить комнату в каком-нибудь удаленном крыле дома. Она подождет, пока в соседней комнате станет тихо, а потом сама начнет шуметь, отплатит этому гадкому человеку той же монетой. К счастью, завтра он уедет. Она слышала, что по этому поводу сказал Амброз Сент-Джеймс. Шотландец тут не останется.

Глава 8


— Так ты напугал бедняжечку до смерти, Лахлан? — спросил Джиллеонан, как только его друг вернулся в комнату. — Не слышал, чтобы она звала на помощь — похоже, она либо проглотила язык, либо вообще умерла от страха.

Лахлан бросил на родича мрачный взгляд.

— С чего это ей звать на помощь? Я к ней даже не притронулся.

— Ох, так, может, надо было притронуться, только нежненько. Тебе всегда лучше удавалось улещать и соблазнять, а не пугать — и недовольных меньше.

— С девушками, которые меня знают, — может, и да. Но те, кто со мной не знаком и не подозревает, какой я славный парень, обычно убегают, стоит мне не так на них посмотреть.

Ранальд, развалившийся в удобном кресле, захохотал:

— Славный, говоришь? Лэрда Макгрегоров можно называть по-разному, но чтобы славным!.. — Он захохотал еще громче.

Увидев хмурое лицо друга, Джиллеонан сказал:

— Не обращай внимания, Лахлан. Он, по-моему, выпил эля больше, чем следовало, но не без причины.

Осуждение, прозвучавшее в голосе Джиллеонана, от Лахлана не укрылось, и он нашел это крайне неприятным. Ранальд наливался элем с того момента, как услышал, кем оказалась хозяйка дома. Обоих его родственников отнюдь не обрадовало то, что он снова нашел свою Меган. Ранальд настолько перепил, что даже не заметил, как разговор снова вернулся к теме, которую они обсуждали перед тем, как их прервала мегера из соседней комнаты.

— Не сомневаюсь, как только она немного осмелеет, так снова поднимет шум, — заявил Ранальд. — Она меня тогда в гостинице так отчитала, пока вы с Джиллом дрыхли! Я толком и не понял, чем она недовольна. Если бы она так не вопила, я бы просто любовался ею: фигурка у нее — прелесть!

Лахлан закатил глаза. Джиллеонан, стоявший с пинтой эля у камина, в котором горел слабый огонь, негромко засмеялся.

Ранальд был неравнодушен к хорошей фигуре. Пусть женщина страшна как смертный грех, но если сложена по его вкусу, он моментально распалялся. Лахлан, вынужден был признать, что тоже заметил женственные формы под туго подпоясанным пеньюаром.

По правде говоря, он заметил еще кое-какие детали, на которые не обратил внимания, когда на ней было блеклое мешковатое платье, — у нее оказалась пышная грудь, к тому же девушка была высокого роста. Мужчине, обычно возвышавшемуся над всеми женщинами на фут, а то и больше, было непривычно встретиться с особой, рядом с которой он не чувствовал бы себя великаном. А еще у нее были великолепные зеленые глаза, горевшие гневом, И кожа — шелковая и белая, словно сливки. Заметил он и роскошные золотистые волосы, волной спадавшие до пояса, — они придавали ей манящий и чувственный вид.

Да, необычная женщина. На первый взгляд она показалась ему неприметной — пугливым воробышком, на которого можно не обратить внимания. Но теперь он чувствовал, что ее оперение скрывает некую тайну. Она явно не стеснялась дать волю своему острому язычку, для чего нужна была некоторая храбрость — или полное отсутствие здравого смысла.

Да, Ранальда она определенно должна заинтересовать. Лахлан и сам заинтересовался бы, не будь он совершенно покорен своей милой Меган. Сейчас его волновало только одно — он хотел завоевать Меган и лелеять ее всю оставшуюся жизнь. Надо только справиться с небольшой проблемой — с тем, что у нее уже есть муж. А его родичи, похоже, этого не понимают.

Когда Лахлан сообщил им, кем оказалась герцогиня Ротстон и что он намерен завоевать эту прекрасную даму, Джиллеонан напрямик спросил:

— Ты что, парень, совсем сдурел — собираешься украсть жену у герцога? Или, может, ты забыл, что она принадлежит другому?

Забыть Лахлан не мог, но он не стал придавать этому такого большого значения. Поэтому ответил:

— Она сделала не правильный выбор, и я собираюсь ее в этом убедить. Развод — не такая уж неслыханная вещь.

— Для аристократов это позор, — напомнил ему Джиллеонан. — А ты еще хочешь, чтобы она отказалась от герцогского титула! Не могу себе представить, чтобы какая-нибудь женщина на это согласилась.

— Ну, проверка истинной любви… Джиллеонан только фыркнул:

— Вернее, проверка истинного идиотизма. И кроме того, Лахлан, ты забываешь, что приехал сюда, чтобы подобрать себе богатенькую мисс. А что, если у нее ни гроша за душой?

— Чтобы герцог женился на бедной девушке?! — Лахлан тоже презрительно фыркнул. — Скорее она сама из семьи герцогов или маркизов. Герцоги не женятся на тех, кто стоит ниже.

— Герцоги могут жениться на ком им заблагорассудится, и такому богачу, как этот, не важно, если девушка окажется бедной. Ему от жены ничего не надо, кроме ее самой и детей, которых она ему родит. А эту он захотел бы в любом случае, как и ты, потому что она красавица. Но тебе-то деньги нужны. Или ты забыл о таком пустячке?

В этот момент их прервали стук в дверь и вздорные укоры фигуристой девицы из соседней комнаты. Если бы Лахлан не разозлился на своих родственников за то, что они не разделяют его точку зрения, он, возможно, и уступил бы требованиям девушки. С другой стороны, она начала с оскорблений, со взгляда, который должен был бы испепелить его на месте. Ее воинственный тон любого мужчину заставил бы закусить удила, так что он скорее всего все равно разозлился бы.

Он по-прежнему был страшно зол и набросился на Ранальда:

— Если бы ты с каждой пинтой эля не орал все громче, к нам по ночам не являлись бы разгневанные гости.

— Ах, так… теперь я… во всем виноват? — промямлил Ранальд. — Ты в ответ… на меня… не орал?

— Только чтобы перекричать тебя.

— Может, вы и не замечаете, — хладнокровно прервал их Джиллеонан, — но вы оба опять кричите.

Они возмущенно посмотрели на Джиллеонана, но потом Лахлан досадливо взлохматил волосы и проворчал:

— Право, теперь мне придется утром извиняться перед этой девицей — скорее всего она снова устроит мне выволочку.

— Можно подумать, иначе ты бы этого не сделал, — укоризненно проговорил Джиллеонан. — Когда ты даешь волю злости, потом всегда жалеешь и стараешься поправить дело.

Тут Джиллеонана и Ранальда одарили гневным взглядом, сказавшим, кого Лахлан считает виноватыми.

— Ну почему вы не можете порадоваться за меня, ведь я нашел свою любимую?

— Потому что чертовски трудно ее добиться, Лахлан. Вполне вероятно, что у тебя ничего не получится и ты будешь сломлен.

— Так, значит, вы в меня не верите? Джиллеонан покраснел.

— Вопрос не в том, верим ли мы в тебя, а в фактах. Разве она вышла бы замуж за человека, которого не любила?

— За герцога-то? — фыркнул Лахлан.

— Да, конечно, у него есть титул и положение в обществе, но не только. Лахлан, мы все его видели — он может кружить девушкам голову не хуже тебя. Судя по всему, она его любит. И ты ожидаешь, что она откажется от любви и высокого положения, чтобы сбежать с обнищавшим лэрдом? Если бы ты думал головой, а не… сердцем, то смекнул бы: такого не случится.

— Я дам ей то, чего никогда не даст ее напыщенный англичанин.

— Например?

— Например, радость и смех. Джиллеонан возвел глаза к потолку.

— Не всякая оценит такое. А подойдет ли она для той цели, ради которой мы сюда приехали?

— Я найду другой способ получить деньги — но от моей Меган не откажусь.

— Мы никаких других способов придумать не смогли, Лахлан, или об этом ты тоже позабыл?

Саркастическое замечание Джиллеонана вызвало в ответ еще один гневный взгляд.

— Я ее завоюю, Джилл, — решительно заявил Лахлан. — И тогда смогу назвать своей самую прекрасную девушку королевства. Так что не пытайся меня переубедить.

Джиллеонан покачал головой:

— Не могу. Считаю своим долгом сказать тебе, что ты принял глупое решение. И кроме того, красавица не обязательно оказывается хорошей женой, Лахлан. Никто не отрицает, что эта красивее многих. Но я помню, что она трещотка еще похуже Нессы. Ведь можно найти девушку не менее приятную на вид, но не так раздражающую слух. А ты даже не хочешь потрудиться.

— Это значило бы только терять время, раз уж я снова нашел Меган. Ты ее видел, Джилл, при необычных обстоятельствах. В тот момент она была расстроена и недовольна, что я ее увез. Это не значит, что она все время не в духе.

— А может, значит.

Лахлан посмотрел на родственника, сузив глаза.

— Тогда мы прекрасно подойдем друг другу, — угрожающе проговорил он. — А сейчас ты замолчишь, Джилл, пока я не сделал чего-то такого, за что придется утром извиняться и перед тобой.

Джиллеонан невинно улыбнулся.

— Ну, пора спать. Позабочусь о нашем родственничке. — С этими словами он взвалил на плечо захрапевшего Ранальда и направился к двери. Там он остановился и на прощание бросил:

— Очень надеюсь, что к утру ты придешь в себя, Лахлан. У тебя есть прекрасное качество — умение избегать непоправимых ошибок.

Когда за его родичами закрылась дверь, Лахлан хмыкнул. Ошибкой будет, если он не станет добиваться любви Меган, ошибкой, о которой он будет жалеть всю оставшуюся жизнь.

Глава 9


Утром Лахлан с уверенностью желанного гостя вошел в комнату для завтрака, которая была больше обычных столовых во многих домах, но намного меньше парадной столовой Шерринг-Кросса. Девлин, сидевший во главе стола, пробормотал что-то себе под нос, глядя на шотландца с раздражением, к которому примешивалась беспомощность. Лахлан действительно был теперь желанным гостем, по крайней мере так считала женская часть семейства.

Меган, разумеется, убедила Девлина принять ее точку зрения. Он сам не понимал, как ей это удалось. Она явно не теряла времени и сообщила утром шотландцу об этой перемене. Девлин, однако, не собирался делать вид, что доволен таким поворотом событий, и холодный взгляд, которым он встретил Макгрегора, красноречиво говорил об этом.

Лахлан заметил этот взгляд и правильно его истолковал. Он считал, что Сент-Джеймса переубедила их общая родственница Маргарет. Он никогда бы не догадался, что такой способностью обладает одна только Меган, и ужаснулся, если бы узнал, по какой причине она решила его оставить. Та же самая причина заставила ее приказать слугам убрать от стола половину стульев, так что, когда Лахлан пришел завтракать, единственное свободное место осталось рядом с леди Кимберли.

Кимберли и Лахлан почти одновременно оценили ситуацию. Она густо покраснела, решив, что это — превратности судьбы. Если бы она вошла после него, ничто на свете не заставило бы ее сесть рядом с шотландцем. Она бы нашла предлог уйти, как бы ни была голодна.

Сейчас же невежливо удалиться под каким-то предлогом, было бы очевидно, что ее уход — результат его появления. Она бы ушла, будь их в комнате двое. Но за столом сидели их светлости и остальные члены семейства, и она не станет ставить их в неловкое положение только потому, что находит одного из гостей отвратительным.

Лахлан мог бы избавить их обоих от неловкости, но ему это и в голову не пришло — ведь в комнате находилась Меган! Он одарил хозяйку дома сияющей улыбкой, по дороге поцеловал свою тетку в щеку и плюхнулся на единственный свободный стул. Наступил неловкий момент, когда Маргарет, не знавшая о том, что между ними произошло, представила их друг другу.

Кимберли еле это вынесла, но как только позволили приличия, отвернулась от своего соседа и начала разговор с сидевшим напротив нее милым лордом Райтом, с которым ее познакомили накануне. Однако разговор получился недолгим — какое-то замечание герцогини заставило лорда Райта повернуться в ее сторону.

Не успела Кимберли разобрать, о чем они говорят, и вступить в их разговор, как почувствовала, что Макгрегор наклоняется к ней. В следующую секунду он прошептал:

— Должен перед вами извиниться за то, что помешал вам спать.

Она с удивлением посмотрела в его сторону. Если вспомнить, как он напугал ее и как угрожал, извинение оказалось полной неожиданностью. А учитывая то, что она отплатила ему той же монетой (по крайней мере она надеялась, что отплатила и что он плохо спал), извинение было ни к чему.

Слова его звучали искренне, однако она не очень-то этому доверяла, если учесть то, как отвратительно он и его друзья себя вели. Было похоже, что и он ожидает от нее извинения. «Ну уж черта с два», — решила она про себя.

Устремив взгляд на тарелку, она только тихо сказала:

— Да, должны.

Не надо было смотреть на него, чтобы знать, что у него вспыхнули щеки. Было это вызвано смущением или гневом — ее это не интересовало. Она не спала всю ночь и надеялась, что утром он чувствовал себя настолько же невыспавшимся, как и она, хотя по его виду понять это было невозможно.

— На меня насели родственники, — сказал он в качестве объяснения. — Потому что я принял решение, которое им не понравилось. А у вас какое извинение?

Теперь пришел черед краснеть Кимберли. Конечно, он имел в виду шум, который она подняла, как только в его комнате стало тихо. У нее никакого извинения не было — это была чистой воды месть. Но все равно она не стала просить прощения.

Он и его родичи могли бы продолжить свой спор где-нибудь в другом месте, когда поняли, что мешают ей спать. Но они этого не сделали и по-прежнему не давали ей заснуть… Она вовсе не обязана перед ним оправдываться. Она все еще не оправилась от простуды и еле сидела за столом — так у нее слипались глаза. А он вышел к завтраку явно в прекрасном расположении духа и добром здравии.

— То, что вы пытаетесь оправдать ваше вчерашнее поведение, не делает вам чести, Макгрегор. Я почти не спала последние три ночи — и две из них из-за вашего бесцеремонного пренебрежения окружающими.

— Так вы извиняетесь за ваше поведение?

— Я перед вами не извиняюсь, — прошипела она. — Я просто показываю вам, что ваше поведение было даже хуже, чем вы считаете.

— Если бы вы вежливо попросили нас не шуметь, милочка, мы бы могли вас послушаться, но ведь все было не так, правда? — довольно самоуверенно заметил он.

Она ахнула. У него хватило нахальства винить в своем поведении ее! Но чего же можно ожидать от… Кимберли решительно подавила эту мысль, осознав, что позволила отцовским предубеждениям повлиять на нее. Не правда. Этот шотландец сам внушил ей чувство неприязни.

Его слова ответа не заслуживали. Продолжать разговор в том же духе значило бы опускаться до его грубости. И все же она не удержалась:

— Нужно ли напоминать вам, что, если бы вы не шумели, мне вообще не понадобилось бы к вам обращаться? Называйте меня леди Кимберли. Я вам не «милочка».

— И я этому очень рад! — парировал он. Ей страшно захотелось встать и отвесить ему хорошую оплеуху. Но она напомнила себе, где и с кем находится, и постаралась сосредоточиться на том, чтобы не покраснеть.

— В этом мы единодушны, Макгрегор, — огрызнулась она и добавила, подражая его напевному шотландскому говору:

— И до чего же я рада, что избавлюсь от вашего общества, когда закончится завтрак!

Эти слова были встречены веселым смехом и нахальной улыбкой.

— Так, значит, вы уезжаете из Шерринг-Кросса?

— Нет, это вы уезжаете. Он покачал головой:

— Придется разочаровать вас, право, придется. Я не уезжаю.

Она нахмурилась:

— Вы лжете! Я ясно слышала, как его светлость.

— Его светлость передумал, — прервал он се, тоже хмурясь. — И пока я не обиделся на то, что меня назвали лжецом, вы передо мной извинитесь.

— Нет, не извинюсь. Признаю, что в изменившихся обстоятельствах вы в данном случае и не солгали, но, принимая во внимание вашу профессию, Макгрегор, я не сомневаюсь, что лжете вы с такой же легкостью, как и грабите. И поскольку вы, к несчастью, остаетесь здесь, мне придется запирать свое имущество.

Она не могла бы унизить его сильнее, даже если бы захотела. Но на самом деле она вовсе не хотела его оскорбить, просто была так смущена и раздосадована, что отвечала не подумав.

Но он обиделся — и не на шутку. Одно дело, тебя называют лжецом, когда ты действительно солгал, и совершенно другое — когда ты этого не делал.

— Единственное, что я мог бы украсть у вас, это ваш злой язычок. Вам надо бы запереть и его тоже.

Она ахнула во второй раз, а потом чопорно произнесла:

— Ваша привычка угрожать женщинам говорит сама за себя. Может, вчера вам и удалось меня запугать, но будьте уверены, во второй раз у вас это не получится. Так что позвольте вам посоветовать вообще со мной не разговаривать — и таким образом вы будете избавлены от моего «злого язычка».

— Так мне и надо за то, что пытался извиняться перед мегерой, — пробормотал он себе под нос.

Конечно, Кимберли услышала. Он и хотел, чтобы она его услышала. Но молчание — наконец-то! — которое стало ответом на эти слова, заставило его немного устыдиться. Он не привык обмениваться оскорблениями с дамой. Не то чтобы ему это не понравилось — по крайней мере в отношении этой дамы. Но… он привык очаровывать и поддразнивать, а не вызывать враждебность. Он даже не мог понять, почему так делает.

Этим утром леди Кимберли в невзрачном коричневом платье, с уложенными в аккуратный узел волосами и покрасневшим носом казалась совсем неинтересной — и тем не менее Лахлан почему-то не мог ее не замечать. Она все время его раздражала, каждое ее слово будило в нем гнев, заставляя отвечать тем же.

В течение ночи ей удалось несколько раз его разбудить, и утром он проснулся таким же усталым, каким лег в постель. Неожиданная мстительность англичанки его не разозлила, а, наоборот, позабавила. Он решил, что получил по заслугам, и вышел к завтраку, полный самых радужных надежд: ведь слуга принес ему известие, что он может оставаться в Шерринг-Кроссе столько, сколько пожелает! Тем не менее он чувствовал усталость, и даже красавица Меган не взбодрила его. Но черт возьми, этот обмен колкостями с недотрогой-соседкой оживил его!

Воздерживаться от дальнейших разговоров с нею? Нет уж! Макгрегоры обычно принимают вызов. Этот поединок он выиграл, так что пока можно помолчать.

Смелости у нее хватает, хотя, несомненно, помогает присутствие других. Скорее всего, если бы они были вдвоем, она запела бы по-другому, помелодичнее. А может быть, и нет. Но он выяснит. Он не уезжает, у него сколько угодно времени на то, чтобы осуществить свое самое заветное желание. А с леди Кимберли они еще встретятся в словесных поединках.

Глава 10


Большую часть дня Кимберли проспала. Это было не слишком вежливо — ведь она гостила в Шерринг-Кроссе всего второй день. Но даже герцогиня согласилась с тем, что ей надо уйти к себе, когда Кимберли задремала под рассуждения Меган о том, какой «план» они применят, чтобы найти ей супруга.

Меган увела Лусинду, бабушку Девлина, и Кимберли в свою гостиную сразу же по окончании того — как бы его назвать? — мучительного завтрака. «План» Меган предусматривал поскорее устроить Кимберли встречу как можно с большим количеством холостяков, чтобы она могла увидеть, на что рассчитывать, и не спеша сделать выбор.

На ближайшие недели в Шерринг-Кроссе намечено несколько увеселений; необходимо было просмотреть целую гору приглашений и выбрать самые многообещающие.

Кимберли заснула как раз в тот момент, когда Лусинда (Бабуля, как ласково называли ее родные) упомянула о том, что один бал будет в Лондоне всего через четыре дня. Кимберли собиралась возразить, что за такой короткий срок она никак не приготовится к важному событию, поскольку у нее нет ни одного бального платья, но тут глаза у нес закрылись, в который раз за утро.

А в следующую секунду, как ей показалось, Меган с тихим смехом разбудила ее и посоветовала лечь в постель.

Конечно, было верхом невежливости заснуть, когда с тобой говорит хозяйка дома, и Кимберли чуть не сгорела со стыда. Она стала просить прощения, виня во всем простуду и трудное путешествие. Одного она не могла понять: почему она не возложит вину на того, кто этого действительно заслуживал, — на гостя из соседней комнаты.

А вечером, переодеваясь к ужину, она пыталась вспомнить, почему сегодня не попросила, чтобы ей поменяли комнату. Она была уверена, что соседство с шотландцем будет обременительным. Ведь она может столкнуться с ним в коридоре, направляясь к себе или выходя из комнаты; будет слышать его, независимо от того, станет он снова шуметь или нет. Ей предстоит принять решение, от которого будет зависеть вся ее дальнейшая жизнь. Помехи ей ни к чему.

Тем не менее она ничего не сказала герцогине, да и скорее всего уже не попросит, чтобы ее перевели в другую комнату. Дело в том, что, несмотря на страшную усталость и противную простуду, она никогда не чувствовала в себе столько жизненных сил. Возбуждение, страх, волнение, ярость — Макгрегор ей внушал все эти чувства. Она не знала, что с этим делать, — прежде надо было определить, хорошо это или плохо.

Вдовствующая герцогиня прислала ей с Мэри отвратительный на вкус отвар против простуды, и к тому моменту, как она оделась и приготовилась идти вниз, она действительно почувствовала себя немного лучше. По крайней мере можно было уже не бояться, что у нее потечет из носа. Она перестала чихать, так что можно было припудрить нос. Кости больше не ломило, и в движениях появилась легкость.

По правде говоря, сейчас она была довольна своим внешним видом. Сиреневое платье, которое Мэри приготовила для нее, перетянуто красивым поясом. Но впредь ей придется всерьез заняться своим гардеробом. Кимберли решила спросить у герцогини, нет ли у нее в Шерринг-Кроссе личной портнихи или, может быть, есть хотя бы какая-нибудь поблизости, чтобы пойти к ней завтра же.

Приемы и балы в Лондоне! Надо же как следует одеться! Весь день она не слышала из соседней комнаты ни звука, хотя вряд ли что-то могло пробудить ее от глубокого сна. Но и в течение вечера она тоже ничего не слышала. Может быть, теперь, когда ему позволено было остаться, он попросил для себя комнату в другой части дома, чтобы они больше не мешали друг другу? Она все же не понимала, почему герцог передумал и разрешил шотландцу остаться: накануне он был решительно против.

Вечером за столом в гостиной появилось несколько новых гостей, с которыми Кимберли познакомили. Леди Эстер Каулс и ее дочь Синтия приехали навестить вдовствующую герцогиню и согласились погостить неделю. Синтия оказалась милой юной болтушкой лет шестнадцати — в этом возрасте девушкам иногда уже позволяется общаться со взрослыми, хоть это еще для них и непривычно.

Присутствовала и Тиффани Уэйтли, которую Меган представила как свою лучшую подругу. Она приехала на уик-энд вместе с мужем, достопочтенным Тайлером Уэйтли, и почти целиком поглотила внимание герцогини: подругам надо было переговорить о многом. Кимберли хотелось бы вернуться к обсуждению «плана», который она, заснув, так и не дослушала, но, похоже, придется подождать.

Однако ей удалось выяснить, что в доме работала некая миссис Кэнтерби (по отзывам Маргарет Макгрегор — превосходная портниха), которая обшивала всех дам семейства. Они давали ей столько работы, что ей было не только удобно, но и необходимо жить в Шерринг-Кроссе. Меган договорилась, что эта достойная дама утром встретится с Кимберли.

Кимберли успокоилась относительно нового гардероба, к тому же она надеялась, что пока не поедет на упомянутый утром ближайший бал. Ей хотелось бы включиться в водоворот развлечений постепенно, чтобы привыкнуть встречаться со множеством незнакомых людей, а не сразу же начинать с бала. Однако, судя по тому, что она слышала о «плане», у герцогини были другие соображения.

Приближался час ужина, а Лахлана Макгрегора все еще не было. Кимберли начала надеяться, что ей не придется снова выносить его общество, однако ей не повезло.

Она сидела рядом с Синтией, выслушивая ее жалобы на отсутствие разнообразия в расцветках ее платьев (девушек все еще было принято вывозить в свет только в платьях пастельных тонов, модных еще в прошлом веке). Глубокий зеленый тон платья Меган заставлял юную девушку завистливо вздыхать.

И тут в комнату вошел шотландец, выглядевший необычайно импозантно в темно-вишневом смокинге, цвет которого гармонировал с цветом его волос, когда на них падали блики света. Густые, не стянутые лентой пряди падали ему на плечи совершенно вопреки моде. Но шотландцы вообще никогда не обращали внимания на требования моды, и ему, по правде говоря, эта прическа была очень к лицу. Кружева у ворота и манжет рубашки усиливали яркое впечатление, которое он производил.

Синтия изумленно раскрыла рот. Кимберли отреагировала на его появление почти так же, но рот ей все-таки удалось оставить закрытым. Сомневаться не приходилось — он привлекал ее: все чувства проснулись и затрепетали.

Но Лахлан не заметил Кимберли, как, впрочем, и всех остальных. Он вошел с обезоруживающей улыбкой, рассчитанной на то, чтобы очаровывать дам, но очаровать ему хотелось только одну — и именно к ней он сразу же и направился.

Дамой, конечно, была герцогиня, а поскольку Меган находилась в другом конце комнаты, Кимберли не слышала, о чем они говорят. Было ужасно забавно наблюдать за ними: Меган поняла, что он хочет взять ее за руку, и попыталась этому помешать. Она быстро отдернула руку, но Лахлан не пожелал сдаваться и буквально ловил ее, пока наконец не поймал, прижавшись к ней в долгом поцелуе (по крайней мере он хотел сделать его долгим), но Меган мгновенно выдернула свои пальцы и кинула на него недовольный взгляд.

Конечно, все наблюдали за ними. Лусинда смеялась. Девлин гневно хмурился. Кимберли качала головой.

В наступившей тишине обретшая дар речи Синтия неожиданно громко произнесла:

— Он настоящий великан, правда? Поначалу Кимберли тоже так показалось, но после их ночной стычки она изменила свое мнение.

— По-моему, нет, — ответила она.

Синтии следовало бы смутиться из-за своего необдуманного замечания, произнесенного к тому же слишком громко. Мать ее определенно смутилась, но юная девушка, похоже, даже не заметила своего промаха.

Что до ответа Кимберли, то Синтия посмотрела на нее, как на дурочку. Поэтому Кимберли встала, чтобы показать, почему не считает его великаном. Взгляд Синтии поднимался следом за нею — все выше и выше, — и на лице появлялось выражение досады, словно она хотела сказать: «Как это я не заметила?"

— Ну неудивительно, что вы так не считаете, — заметила она. — Вы и сама великанша.

Тут бедная леди Каулс побагровела, словно свекла, а Кимберли это замечание почему-то насмешило, и она громко расхохоталась. Она очень давно не смеялась, так что ощущение было непривычным — хоть и приятным. Когда наконец смех затих, сменившись улыбкой, она случайно поймала на себе странный взгляд Лахлана. Она не хотела привлекать к себе его внимание и снова почувствовала непонятное волнение, но, к счастью, в этот момент дворецкий доложил, что ужин подан, и все направились в столовую.

Меган снова уменьшила количество стульев за обеденным столом, но поскольку она не стала официально распределять места, чтобы ее стратегия не оказалась чересчур очевидной, то на этот раз уловка не сработала:

Кимберли и Лахлан уселись за длинный стол первыми — на противоположные его концы.

Меган немного расстроилась, но поскольку она видела в гостиной улыбку леди Кимберли, то не сочла свою неудачу серьезной.

Улыбка, необыкновенно искренняя, совершенно преобразила Кимберли, сначала удивив Меган, а потом приведя ее в полный восторг. Удивительно, как меняют внешность женщины ямочки на щеках, не говоря уже о хорошем расположении духа! И хотя Кимберли по-прежнему нельзя было назвать красавицей, когда она улыбалась, в ней появлялась притягательная теплая чувственность, делавшая ее неотразимой. Меган с удовлетворением отметила про себя, что Лахлан Макгрегор тоже обратил на это внимание.

И тогда у Меган появилась новая идея. За ужином она проверила свою теорию, стараясь, чтобы все вокруг если не смеялись, то хотя бы улыбались. Получилось! Кимберли чувствовала себя непринужденно и, казалось, получала искреннее удовольствие от происходящего. Всякий раз, когда она смеялась, Лахлан поворачивался в ее сторону.

К сожалению, он еще и постоянно одаривал Меган чарующими взглядами и улыбками.

Меган вздохнула, понимая, что ей придется еще раз поговорить с ним относительно его неослабевающего интереса к ней — и прежде, чем это заметит Девлин. Ей удалось уговорить мужа отказаться от твердого намерения отправить шотландца восвояси только благодаря тому, что она убедила его в своем намерении свести Лахлана с дочерью графа Эмборо. Если Девлин обратит внимание на то, что интерес Макгрегора, пусть и временно, направлен совершенно на другую персону, второй раз переубедить его не удастся. Шотландца немедленно выставят за дверь, если Девлин не решит снова пустить в ход свои кулаки.

К сожалению, это было вполне вероятным поворотом событий, если учесть антипатию Девлина к шотландцу. Однако сегодня, сидя совсем близко друг от друга (между ними оказалась только Бабуля), они превосходно игнорировали друг друга. Возможно, даже слишком превосходно.

Окружающие могут заметить, насколько старательно эти двое не замечают друг друга, и пойдут сплетни и домыслы по этому поводу. Впрочем, пока можно не беспокоиться — это станет проблемой, когда они начнут появляться в свете за пределами Шерринг-Кросса. Такие увеселения были запланированы уже на ближайшие дни.

Бабуля убедила Меган не возлагать все надежды только на один вариант. Как ей ни нравилась мысль показать Кимберли и Лахлану путь к настоящей любви и каким бы удобным такой поворот событий ни был, вполне вероятно, что этому не суждено случиться. Справедливость требовала, чтобы оба могли встретиться с другими кандидатами на супружество. И самым подходящим для этого событием должен был стать лондонский бал Уиггинсов, до которого оставалось всего несколько дней.

Глава 11


Испытывая приятную усталость, Кимберли медленно шла по длинным коридорам к себе в комнату. Она еще не совсем выспалась, но надеялась сделать это ночью. А ее простуда чудесно улетучилась благодаря великолепному, хоть и отвратительному на вкус снадобью Лусинды.

В целом она хорошо провела вечер. Прежде она готовилась к выезду в свет скорее с ужасом, чем с удовольствием, однако Меган Сент-Джеймс оказалась такой очаровательной и интересной собеседницей, что Кимберли даже забыла, из-за чего оказалась в Шерринг-Кроссе.

Как ни странно, герцогиня настолько завладела ее вниманием, что она забыла (по крайней мере ненадолго) о присутствии мужчины, который так ее заинтриговал. Правда, он сидел далеко от нее, и она даже не слышала звука его голоса.

Кимберли вспоминала о Макгрегоре только тогда, когда испытывала непонятную уверенность в том, что в этот момент он на нее смотрит. Сама она ни разу не взглянула в его сторону, чтобы убедиться, действительно ли его взгляд устремлен на нее. Скорее всего причиной такого ощущения были ее собственные фантазии: у него не было оснований обращать на нее внимание, когда рядом сидела прелестная Меган.

Кимберли прекрасно знала, кто вызывает его интерес. В конце концов, она ведь слышала, что он сказал герцогине, когда только приехал. Она ни секунды не сомневалась в том, что их перепалка была не просто невинным флиртом, вполне допустимым между мужчиной и женщиной. Макгрегор говорил серьезно и был намерен добиваться замужней женщины, которая была крайне этим недовольна и ничуть не поощряла его ухаживаний. Это его не остановит; его поведение за ужином служило тому доказательством.

Поворачивая в коридор, где располагалась ее комната, Кимберли услышала за спиной шаги. Сердце ее отчаянно забилось. Это, конечно, мог оказаться и кто-то из прислуги, хотя вряд ли: слишком тяжелые шаги. Скорее всего это шотландец — а ведь она специально ушла из гостиной пораньше, чтобы избежать встречи с ним!

— После ужина все перешли из столовой в музыкальный салон, где Синтия развлекала присутствующих игрой на клавикордах. Мужчины захватили рюмки с собой, вместо того чтобы остаться допивать бренди в столовой после ухода дам, как делали обычно, когда у Сент-Джеймсов собиралось большое общество. Те, кто желал курить, отошли в дальнюю часть комнаты.

Когда Кимберли ушла, в рюмке у Макгрегора оставалось еще немало бренди. Кроме того, он был поглощен разговором с леди Эстер, так что никак не должен был сейчас оказаться в коридоре. Она точно знала, что он привык вечерами засиживаться допоздна. Но все ее чувства подсказывали обратное: как всегда в его присутствии, ее переполняла то ли тревога, то ли волнение — очень хотелось разобраться, что же все-таки она испытывает.

Кимберли благоразумно решила избежать очередной стычки — если это действительно окажется он, — пусть даже их встреча будет совсем короткой, пусть они лишь мимоходом кивнут друг другу, иначе она ни за что не заснет. Поэтому она ускорила шаги, почти побежала, но, поворачивая ручку двери, вдруг поняла, что заперла ее.

Зачем? Он явно шутил, когда угрожал что-нибудь у нее украсть. Он не посмел бы пойти на такое. Ради собственного спокойствия ей достаточно запирать дверь тогда, когда она сама находится в комнате, а не когда оттуда уходит. И тем не менее дверь заперта, а шаги звучат все громче… Когда она наконец нашла потайной карман в складках юбки и вытащила оттуда ключ, то так разволновалась, что уронила эту проклятую штуку. Хуже того, поспешно подняв ключ, она никак не могла вставить его в скважину.

Тут огромная рука легла на дверь на уровне ее глаз, и шотландский говор зазвучал у самого уха:

— Так я, по-вашему, не великан?

После спешки и тревоги было странно вдруг ощутить полное спокойствие — но именно это и произошло. Возможно, она выпила слишком много сладкого вина за ужином, а может, просто смирилась с обстоятельствами. Но она успокоилась, и когда повернулась к нему, то даже не слишком смутилась от того, что он стоит так близко, почти нависая над ней.

Вот как! Оказывается, он услышал, что она ответила Синтии. Удивительно, ей ни капельки не стыдно.

Кимберли подняла на него взгляд — не слишком высоко — и суховато ответила:

— Нисколько.

Казалось, ответ его позабавил, хотя он и напомнил:

— А вы на меня глазели, когда в первый раз увидели, если я не ошибаюсь.

— Может быть, потому что вы — исключительно красивый мужчина? — спросила она.

Он покраснел, опустил руку и отступил на шаг, так что поза его стала не такой угрожающей.

— Тогда, возможно, я должен перед вами извиниться за мою вчерашнюю резкость?

Кимберли могла бы любезно принять его извинение и на этом остановиться — несомненно, он сразу же отправился бы в свою комнату, а она — в свою. Но она этого не сделала и неожиданно для себя заметила:

— Вам приходится часто передо мной извиняться, правда?

Вопрос был провокационный, но она не попыталась отступить или сгладить скрытый в ее словах вызов.

Он вдруг рассмеялся:

— Вам так кажется, милочка? А я-то думал, что был на сей раз умником.

Кимберли решила проигнорировать его попытку переложить вину на нее и вместо этого сказала:

— Я просила вас так меня не называть. Теперь его улыбка стала озорной — или, может, опять у нее разыгралось воображение?

— Просьбами от меня можно чего-то добиться, если я слышу то, что хочу услышать.

Да, с этим человеком нельзя говорить, не выходя из себя.

— И что же вы хотите услышать?

— От вас… Может быть, «пожалуйста»? Она приподняла бровь:

— Унижаться из-за того, что у вас не хватает ума понять, что я не ваша милочка и никогда ею не буду?

Ну нет!

Снова вызов. Он опять уперся в дверь у нее за головой и придвинулся ближе. Она запрокинула голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Может, она и не права насчет того, что он не великан…

— Никогда не говорите о том, что возможно, а что — нет. Не забывайте о превратностях судьбы, причудах природы, о человеческой решимости.

— А возможно ли вам уйти и дать мне спокойно лечь спать?

Он негромко засмеялся:

— Угу, возможно, но вот вам пример того, когда решимость заставляет медлить с уходом.

— Что вы хотите этим сказать?

Он улыбнулся излишне чувственно, и это должно было бы подсказать ей, что он собирается ответить, — но почему-то не подсказало.

— Только то, что я вас еще не поцеловал, милочка, и испытываю сильнейшее желание это сделать.

— Даже и не…

Но больше она не протестовала, потому что он наклонил голову и начал ее целовать. Из всех неожиданных поворотов судьбы этот, несомненно, был самым неожиданным. Кимберли никогда бы не подумала, что подобное возможно, и тем не менее губы Лахлана Макгрегора прикасались к ее губам, легко и нерешительно, а потом вдруг очень решительно.

Кимберли была совершенно заворожена. Она не двигалась. Почти не дышала. Она совсем ни о чем не думала. Она просто стояла, познавала чудо его поцелуя и испытывала целую гамму приятных ощущений. Даже когда его язык вдруг проник ей в рот, изумление не пересилило наслаждения; неведомые раньше чувства захлестнули ее.

Когда Лахлан наконец отстранился, она была совершенно ошеломлена. Он мог бы в эту секунду просто уйти — и она бы не заметила. Но он не ушел. Он пристально смотрел на нее, и когда к ней вернулась способность думать, она поняла, что ее раздирают противоречивые чувства. Главными были негодование и желание снова ощутить на губах его поцелуй, что совершенно не сочеталось одно с другим.

Кимберли определенно не испытывала раньше ничего подобного. Морис один раз быстро и неловко поцеловал ее, когда ей было шестнадцать, — и это был ее первый поцелуй. Потом он поцеловал ее перед отъездом в свое долгое путешествие. Ни тот ни другой поцелуй на нее не подействовал, чего совсем нельзя было сказать о поцелуе шотландца. Она совершенно не понимала, почему он вдруг вздумал продемонстрировать ей разницу.

Она решила это выяснить и спросила напрямик:

— Почему вы это сделали? Вопрос, казалось, озадачил его.

— Не знаю, — признался он. — Возможно, слишком много выпил, надо скорее лечь, пока я не сделал еще какой-нибудь серьезной глупости.

Его ответ почему-то разочаровал ее. Что она ожидала услышать: что он поцеловал ее потому, что иначе не мог, что вынужден был уступить непреодолимой страсти? Она презрительно усмехнулась собственным мыслям. А ему сказала:

— Прекрасная идея! И не трудитесь снова извиняться утром, Макгрегор. Такое количество извинений снижает искренность, которая обычно должна сопровождать подобные усилия.

Она отвернулась, пытаясь снова отпереть дверь. Его рука легла ей на плечо — она замерла, по телу пробежал легкий трепет. Его дыхание коснулось ее шеи.

— Я никогда не извиняюсь за то, что поцеловал девушку. Об этом я никогда не жалею, и вы — не исключение. Так что не ждите, что я буду говорить, будто мне жаль, — мне ничуть не жаль.

С этими словами он ушел, оставив ее в еще большем смятении и недоумении.

Глава 12


Три дня спустя Кимберли не верилось, что она едет на бал Уигтинсов. Она очень сомневалась, что успеет подготовиться к этому событию, но все было готово. Сент-Джеймсы собирались отправиться туда небольшой компанией: их светлости, леди Эстер (Синтия все еще дулась из-за того, что слишком юна для балов) и Лахлан Макгрегор. Они приехали в Лондон утром в день бала и собирались прожить в городском доме герцога почти неделю, так как было принято еще несколько приглашений, включая и второй бал. Лусинда и Маргарет должны были приехать на следующий день вместе с Синтией.

Невероятно, но миссис Кэнтерби сшила для Кимберли потрясающее бальное платье всего за полтора дня — еще одно должны были доставить через несколько дней. Вместе с двумя помощницами она закончила пару дневных туалетов еще до их отъезда в Лондон и обещала ежедневные доставки новых нарядов.

Поскольку с ними ехали слуги и герцогиня имела привычку брать с собой массу вещей, им понадобились еще две кареты вдобавок к великолепному герцогскому экипажу. Сам герцог предпочел ехать верхом, меняя великолепных чистокровных лошадей, — возможно, потому, что не хотел сидеть в одной карете с шотландцем всю долгую дорогу до Лондона. Кимберли тоже хотела бы избежать его общества, но, увы, ей это было недоступно.

Последние два дня она встречала Лахлана только за столом, вместе с остальными обитателями дома Сент-Джеймсов, что было к лучшему. На следующее утро после того поцелуя он явился к завтраку и несколько раз чихнул — она расхохоталась. По ее мнению, полученная вместе с поцелуем простуда была заслуженным наказанием. Он же смотрел на нее ужасно хмуро, видимо, придерживаясь другого мнения. В общем, неизвестно почему, но она развеселилась. Надо полагать, Лусинда прислала ему свое отвратительное снадобье, потому что потом он уже почти не чихал.

Этим утром, сидя на одном с ним сиденье, но совсем не рядом, поскольку карета была очень большая, Кимберли довольно успешно продолжала его игнорировать. Меган и леди Эстер сидели напротив, и Кимберли представляла, какими взглядами Лахлан одаривал герцогиню, когда леди Эстер на них не смотрела. По правде говоря, Кимберли не сомневалась, что, если бы в карете не было леди Эстер, на нее снова перестали бы обращать внимание и начался бы откровенный разговор о чувствах шотландца к герцогине — уж он-то не преминул бы поразглагольствовать об этом.

На лице Меган застыло упрямое выражение, говорившее о ее недовольстве шотландцем. Оно исчезало, только когда она поворачивалась к Эстер, чтобы ответить на нескончаемый поток ее болтовни. Сама Кимберли избегала разговоров, любуясь пейзажами за окном или притворяясь, что любуется.

На дневное время ничего назначено не было. По приезде в Лондон Меган предложила всем прилечь отдохнуть, поскольку бал наверняка должен был продлиться до поздней ночи или даже до раннего утра. Кимберли была рада: она измучилась — попытки не обращать внимания на столь близкое соседство Лахлана дорого ей стоили.

Прошло, казалось, совсем мало времени — и они уже должны были ехать на бал. Кимберли была очень взволнована — возможно потому, что никогда не выглядела так хорошо. И дело было не только в великолепном наряде из серебристо-серого атласа, отделанного несколькими рядами нежно-голубого кружева, который прекрасно на ней сидел. Кружево украшало длинный шлейф, плечи и грудь, открытые по последней моде. На бархатную ленточку Кимберли прикрепила доставшуюся ей от матери камею.

Она ощущала себя хорошенькой благодаря прическе, которую сделала ей камеристка Меган. А ведь она еще была недовольна, когда та явилась с ножницами и щипцами для завивки и начала подстригать пряди волос! Видимо, девушка прекрасно знала все модные прически, поэтому Меган и прислала ее помочь Кимберли уложить волосы.

Когда камеристка закончила прическу, на полу лежало немало длинных золотых локонов, но короткие пряди волос, пышно обрамлявшие лицо Кимберли, заметно смягчили черты ее лица, как и завитки на висках. Немного пудры и румян изменили ее почти до неузнаваемости.

Лахлан тоже не узнал ее — по крайней мере с первого взгляда. Когда он вышел из своей комнаты, она как раз проходила мимо, и он вежливо и неопределенно поздоровался, решив, что у Сент-Джеймсов еще одна гостья. Она не остановилась, даже не показала виду, что заметила его, а продолжала плыть по коридору. Тут до него дошло, кто эта незнакомка, и он изумленно открыл рот.

Он редко чему-то удивлялся, но леди Кимберли все время удавалось его удивить. Ему хотелось схватить ее за руку и спросить, какого дьявола она добивается, так изменив свою внешность. Конечно, он этого не сделал. И поскорее закрыл рот, чтобы не сказать какую-нибудь нелепицу.

Она удивила его и тогда, когда он впервые увидел ее улыбку. С ямочками на щеках она оказалась по-настоящему хорошенькой. А что же будет теперь? Надо полагать, он увидит это сегодня вечером, но — увы — не знал, как на него подействует такое зрелище.

Больше всего его поражало, какое странное воздействие оказывает на него эта женщина.

С той ночи, когда она колотила в его дверь и ужасно его разозлила, он изо всех сил старался не обращать на нее внимания и сосредоточиться на своей Меган, но почему-то не мог. Мысли помимо воли все время возвращались к ней. Да еще этот поцелуй…

Он до сих пор не мог понять, почему так безумно захотел поцеловать ее, и от души жалел, что это сделал, потому что никак не мог забыть их поцелуй.

Его необыкновенно тронуло, как она приникла к нему, открыла навстречу губы, каким податливым стало ее нежное, стройное тело… Впервые у него не заболела шея от того, что пришлось нагибаться — оказывается, целоваться с высокой женщиной очень удобно.

Сегодня Лахлан был намерен продолжить осаду Меган. Он будет танцевать с нею — она не откажет ему в танце на балу. Он сожмет ее в своих объятиях — и все станет возможным. Ему наверняка удастся убедить ее в том, что она несчастлива с этим скучным англичанином, за которого вышла замуж, и просто не хочет признаться, что совершила страшную ошибку. Но он укажет ей на это.

Да, надежды были большие, и они никак не были связаны с ехидным, хоть и хорошеньким мотыльком, только что вылетевшим из своего кокона.

Глава 13


— Какого черта? Ведь она только что танцевала с другим!

— Кто?

— Леди Кимберли.

Меган рассеянно кивнула, не показывая виду, что заинтересовалась этими словами. Она согласилась танцевать с Лахланом только потому, что он надоел ей приглашениями. Итак, он обращал внимание на Кимберли, когда шептал Меган на ушко льстивые речи и пышные комплименты… Ничто не могло бы доставить ей большего удовольствия.

Не то чтобы она не была уверена в его искренности — вернее, в том, что он сам считает, будто говорит искренне. За свою жизнь она выслушала столько всевозможных комплиментов, что они на нее особого впечатления не производили.

Что действительно поразило ее, так это удивительная перемена в Кимберли. Похоже, Лахлан тоже был под впечатлением. На всякий случай (вдруг он этого не заметил) Меган решила пояснить ему.

— Она действительно танцевала с кем-то другим, вы правы, но кавалеры начали разбивать их пару. Не очень благородно с их стороны, но молодые люди бывают так нетерпеливы, знаете ли.

— Ничего я не знаю, — проворчал Лахлан. Меган про себя улыбнулась. Он говорит так, словно ревнует! Она не рассчитывала, что это произойдет так быстро.

— Кажется, Кимберли всем очень понравилась, — добавила она, внимательно наблюдая за выражением его лица. — Она не кокетничает, не хихикает, как многие молодые девушки, и умеет слушать. О, и она очень хороша собой — если вы этого не заметили.

Он хмыкнул:

— Ты просто прекрасна, Меган, но я что-то не приметил, чтобы они стояли в очереди, чтобы потанцевать с тобой, как сегодня с нею.

Она рассмеялась:

— Еще не хватало! Девлин давным-давно отучил этих молодых франтов от подобного поведения. Но что до нашей Кимберли, я полагаю, она еще до возвращения в Шерринг-Кросс получит несколько предложений. Надо будет спросить у нее, понравился ли ей кто-нибудь. Может быть, вы окажете любезность и согласитесь проводить меня к ней, как только танец закончится?

Он кивнул; комплименты прекратились. По правде говоря, он теперь на нее даже и не смотрел. Меган с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться и не погладить себя по головке.

Значит, сватовство оказалось не таким уж трудным делом? Либо так — либо Лахлан и Кимберли созданы друг для друга.

Как только смолкла музыка, Лахлан повел ее к Кимберли. Скорее даже потащил. И как раз вовремя: молодой джентльмен собирался увести Кимберли на следующий танец, но Меган помешала ему это сделать — отправила принести чего-нибудь прохладительного. Что до Лахлана…

— Извините, — заявила ему Меган, — но я собираюсь ненадолго выйти с Кимберли на балкон…

— Но что бы сказал твой муж, дорогая, — перебил он, — если бы я не предоставил тебе моей защиты в таком опасном предприятии?

Меган чуть не фыркнула, услышав такую чушь, но была довольна, что ему хотелось остаться поблизости. Она пожала плечами и сказала:

— Как хотите, только держитесь в отдалении. Не дожидаясь его согласия, она взяла Кимберли за руку и вывела на балкон. По его краям стояли защитные панели, которые задерживали зимний холод. Так что гости, выходившие на балкон, могли немного подышать свежим воздухом и при этом не очень замерзнуть.

Меган не собиралась расспрашивать Кимберли относительно мужчин, с которыми та познакомилась, но раз уж Лахлан решил подслушивать их разговор (а он именно это и делал), она решила не упустить представившейся возможности.

— Хорошо проводите время, Кимберли? — начала она, стараясь говорить небрежно.

— Да, ваша светлость.

— Ну-ну, полноте, — мягко упрекнула Меган. — Мне бы хотелось думать, что мы становимся подругами. А друзья называют меня Меган или как-нибудь еще.

Кимберли смущенно улыбнулась — ее взгляд время от времени невольно обращался в сторону Лахлана, который старался сделать вид, будто не обращает на них никакого внимания.

— Скажите мне, — продолжала Меган. — Вы уже познакомились с кем-нибудь, кто вас заинтересовал?

— С Джоном Кентом.

Ответ был дан слишком быстро, и Меган удивилась.

— Ну да… Он приятный молодой человек. Консервативный. Из прекрасного… Вы уверены? Не обижайтесь, но мне он кажется немного скучным.

Кимберли не сдержалась и рассмеялась над словами герцогини. Она тоже заметила в нем это качество.

— Видите ли, я всю жизнь прожила с… как бы это поточнее сказать… весьма эмоциональным родителем.

— Ваш отец несколько вспыльчив?

— Да, совершенно верно. Так что, с моей точки зрения, скучный — не недостаток, а, наоборот, приятное разнообразие.

— Не говорите так! — шутливо ужаснулась Меган. — У моего Девлина иногда бывают приступы чопорности, конечно, не настолько серьезные, как прежде, но все же время от времени он становится надутым — и я моментально лезу на стену. Если вы хотите приятного разнообразия, вам нужен человек тихий, а еще лучше — с чувством юмора, чтобы можно было почаще смеяться.

Обе в этот момент украдкой посмотрели на Лахлана, который тихонько что-то насвистывал, словно не слышал ни слова из того, что они говорили. Как всегда, его присутствие нервировало Кимберли. А сегодня, в черном фраке, он к тому же был просто непристойно хорош собой.

Она пыталась сосредоточиться на джентльменах, с которыми ее знакомили, но это казалось почти невозможным, когда в той же бальной зале присутствовал Лахлан Макгрегор. А еще она была разочарована. Почему-то она ждала, что он пригласит ее на танец, но он этого не сделал — танцевал только с Меган или не танцевал вовсе.

— Еще я познакомилась с Говардом Кэнстоном, — сказала Кимберли. — Он показался мне довольно интересным.

Меган невольно нахмурилась. К несчастью, против Кэнстона она вообще ничего сказать не могла. Это был энергичный, обаятельный молодой человек, регулярно принимавший участие в работе Палаты лордов, где занял место тяжелобольного отца. Его семья была богатой, владела недвижимостью в Лондоне. С их именем никогда не были связаны скандалы или сплетни. После смерти отца Говард унаследует титул маркиза — а по слухам, это произойдет совсем скоро.

Да, виконт Кэнстон был одним из самых завидных женихов Лондона, идеально подходящим для любой молодой мисс, включая Кимберли. К тому же очень недурен собой — если вам по вкусу златовласые адонисы.

Меган очень хотелось сказать об этом типе что-нибудь неприятное — потому что, по ее мнению, Кимберли идеально подошел бы Лахлан. Но справедливость требовала, чтобы она по крайней мере пригласила Кэнстона на ближайшие несколько недель в Шерринг-Кросс, да и лорда Кента надо пригласить. Если уж на то пошло, нужно сказать Маргарет, чтобы она пригласила каких-нибудь молодых девиц для Лахлана.

Меган тихо вздохнула. Порой ужасно трудно поступать так, как требует справедливость! Сейчас был именно такой случай. Она нехотя выдавила из себя:

— Говард будет прекрасным мужем. Кто-нибудь еще?

Неудивительно, что Кимберли назвала еще три имени. В конце концов девушка приехала, чтобы выйти замуж, и, похоже, не намерена была тратить время только на развлечения.

Однако Меган удивлялась, почему, находясь по соседству с таким образцом мужественности, Кимберли нисколько не заинтересовалась Лахланом.

А если заинтересовалась, но скрывала это, значит, она хорошо умеет хранить тайны.

Но, как бы Меган ни хотелось, такой вопрос сейчас задавать было не время — рядом стоял Лахлан, почти не скрывающий своего интереса к их разговору.

Двери, ведущие на балкон из залы, распахнулись, и в проеме возникла фигура Девлина. Он сразу же направился к ним. Прикрыв рот рукой, он сделал вид, что старается говорить шепотом, хотя все трое прекрасно расслышали его слова:

— Меган, дорогая, спаси меня от Генриетты Маркс. Она полна решимости изложить мне политические взгляды своего мужа, а всему свету известно, что я их не разделяю. Поскорее, она уже близко!

В его голосе звучали и недовольство, и настойчивость. Меган не успела ничего ответить или даже извиниться перед своими спутниками, как герцог шагнул вперед и, приветливо улыбнувшись Кимберли и не посмотрев на Лахлана, быстро увел Меган обратно в бальную залу.

Меган сразу же отметила, что за ним по пятам вовсе не следовала никакая дракониха, о чем тут же и сказала:

— Я не вижу Генриетты.

— Ну еще бы! — ответил он, похлопывая ее по руке и с улыбкой привлекая к себе. — Марксы не ходят на такие людные увеселения.

Целых пять секунд она испытывала изумление, а потом улыбнулась мужу:

— Ты великолепно подгадал момент: Лахлан и Кимберли остались вдвоем!

— Да, знаю, — самодовольно отозвался он. Она вопросительно взглянула на него:

— Ты хочешь сказать, что видел, как мы выходили на балкон?

— Милая моя, я всегда знаю, где ты и что делаешь. Она состроила забавную гримаску:

— Не знаю, следует мне радоваться или задуматься, доверяешь ли ты мне.

— Я безоговорочно тебе доверяю, поэтому тебе, видимо, придется радоваться. Она снова улыбнулась:

— Наверное.

Глава 14


Кимберли все еще смотрела на закрытую балконную дверь, изумляясь тому, как быстро ее оставили наедине с ним. За спиной раздалось демонстративное покашливание Лахлана, но она решила игнорировать его и повернулась, чтобы посмотреть вниз, на площадь. Там мерцали огни, в свете которых виден был поднимавшийся от земли туман, несколько пустынных скамеек, а в центре — большой памятник какому-то забытому полководцу…

— Меня бесполезно игнорировать. Я — неигнорируемый.

— Ну не знаю, — заметила Кимберли, не поворачиваясь в его сторону. — Я очень хорошо умею игнорировать то, что меня не интересует.

— Ox! — произнес Лахлан совсем близко, и Кимберли поняла, что он тихо встал у нее за спиной. — Ты больно меня ранила, милочка.

— Искренне сомневаюсь, что это возможно, но если вы все-таки говорите правду, уверена, вы это переживете.

— А если ты не лжешь, я умру на месте. — Он помолчал, а потом с наигранным изумлением произнес:

— Ну надо же — я еще жив! Странно.

Она чуть не расхохоталась. Желание рассмеяться было настолько сильным, что ей стоило огромного труда сдержаться. Ей в жизни не хватало подобной чепухи… но только не от человека, которого на самом деле интересует другая. Им обоим это известно.

— Извините меня. Мак…

— Эти напыщенные англичане говорили тебе, как ты сегодня прекрасна, Ким?

Она застыла на месте; по телу разлилось странное тепло. Да, ей говорили, но почему-то в устах Лахлана тот же комплимент прозвучал совсем иначе.

Его рука легла ей на плечо, словно он хотел ее удержать, но она и без того не могла бы сдвинуться с места! Ей хотелось, чтобы ему было приятно к ней прикоснуться, пусть и мимолетно.

— Я тебя смутил? — ласково спросил он. Она не смутилась — просто потеряла дар речи. Она не умела принимать комплименты как должное, ведь ей приходилось редко их слышать — по крайней мере от мужчин. Поэтому она покачала головой, не поднимая глаз, но это только поощрило его к продолжению разговора.

— Мне нравится, как ты смущаешься. Странно, но мило.

— Я не…

— Только не обижайся. Немного смущения — это совсем не плохо.

Сегодня ей не хотелось с ним спорить, но и не хотелось, чтобы он составил о ней превратное мнение.

— Но я правда не…

— Очень хочу тебя поцеловать и, признаюсь, прямо сейчас.

У нее перехватило дыхание. Она медленно подняла глаза, и как только их взгляды встретились, он прижался к ее губам. В отличие от предыдущего этот поцелуй был жгучим — он крепко обнял ее и прижал к себе; его язык, мгновенно проникнув между ее губами, глубоко окунулся в рот. О таких поцелуях следовало узнавать уже после того, как благополучно выйдешь замуж. Он был рассчитан на то, чтобы будить страсть — и она вспыхнула почти мгновенно.

Однако Кимберли не пришлось узнать, к чему ведут такие поцелуи: еще несколько гостей Уиггинсов решили найти прохладу на балконе. Когда двери распахнулись, Лахлан резко отпрянул на пристойное расстояние. К несчастью, потеряв опору, Кимберли пошатнулась, так что ему пришлось придержать ее за талию, а чтобы никто ничего не заподозрил, он повел ее обратно в залу и закружил в танце.

Когда она пришла в себя, было уже поздно укорять его за то, что он позволил себе такую вольность. Если честно, ей и не хотелось — поцелуй доставил ей истинное наслаждение. Но если ничего не сказать, он будет целовать ее, когда ему вздумается. Она обязательно скажет, но только… позже, после того как отступит приятное тепло и он перестанет обволакивать ее своим вниманием.

А Лахлан делал именно это.

Он не следил, куда ведет ее в танце — он не сводил с нее светло-зеленых глаз, в которых горел огонь, согревавший ей душу. Когда один из джентльменов, который прежде отобрал ее у партнера, попытался снова это сделать, Лахлан нарушил обычай, отказав ему.

Он зашел настолько далеко, что даже огрызнулся:

— Проваливай, англичанин. Она занята.

Кимберли, раздосадованная и польщенная одновременно, ничего не сказала; она наслаждалась тем, что одна его рука лежит на талии, вторая нежно сжимает руку. А когда он время от времени случайно придвигался к ней очень близко, у нее начинало отчаянно биться сердце.

Она понятия не имела, что он умело готовит ее к обольщению, — и ему это неплохо удавалось. Он действовал осторожно, не используя и половины своих обычных приемов, потому что опасался, как бы слишком поспешные действия не привели к противоположному результату. Он не мог бы объяснить, когда и почему принял решение овладеть ею во что бы то ни стало. Это и решением трудно было назвать. Ему просто совершенно необходимо было ею овладеть.

Глава 15


Той ночью Кимберли возвращалась после бала в лондонский дом Сент-Джеймсов в каком-то романтическом тумане. А поскольку Лахлан ехал в той же карете, то туман рассеяться не успел.

Ее отношение к нему совершенно изменилось. Теперь она уже пыталась придумать, как избежать скандала, когда выйдет за него замуж, а ее отец от нее из-за этого отречется. Она уже приняла решение и поэтому думала «когда», а не «если она выйдет за него замуж».

Не было смысла продолжать искать себе мужа, когда Лахлан Макгрегор так прекрасно ей подходит. Единственной, причиной, по которой Кимберли прежде не допускала такой мысли, был его нескрываемый интерес к Меган Сент-Джеймс, но сегодня вечером все изменилось — он обратил внимание на нее, Кимберли. Она легко полюбит его, она не сомневалась. А его беззаботность, умение быть легкомысленным и обаяние — как раз то, чего ей не хватает в жизни.

Оказавшись в своей комнате и медленно готовясь ко сну, она улыбалась своим мыслям, предавалась мечтам о том, какой будет их совместная жизнь. Ей припомнилось, что Лахлану опять отвели комнату по соседству с нею — она прошла мимо него в коридоре. Странное совпадение, учитывая, что городской дом Сент-Джеймсов тоже был огромным, но она над этим не задумывалась. В этом отношении она тоже переменила свое мнение: теперь ей нравилось, что он так близко.

Кимберли заранее попросила Мэри не дожидаться ее и сняла платье сама без особых затруднений.

Ей нравилось мечтать о Лахлане — фантазии получались такими волнующими! Но она выпила на балу столько шампанского, что заснула сразу же, как только забралась под одеяло. Проснувшись чуть позже, она никак не могла понять, где находится, и решила, будто она по-прежнему на балу, стоит на балконе и Лахлан целует ее.

Дивные чувства, испытанные в тот момент, мгновенно проснулись в ней. Но теперь они были сильнее. Ее целовали необыкновенно страстно. Прохлада на балконе сменилась жаром.

Далеко не сразу она осознала, что Лахлан не только целует ее, а его руки не просто обнимают — они ласкают ее руки, ноги, все тело. Это немного ее смутило, но она ничего не спросила, потому что его прикосновения будили в ней неведомые ранее приятные ощущения и она не могла сдержать восторга и тихо стонала от наслаждения.

Появилось нечто, чего она не испытывала прежде: смутное чувство неудовлетворенности, источника которой она не могла определить. Почему-то она была уверена, что всех тех сладостных ощущений, которые он ей дарит, мало, что не хватает чего-то еще более приятного, без чего она не испытает истинного удовлетворения. С этой уверенностью пришла настойчивая тревога, словно собственное тело говорило ей: «Поспеши, и ты поймаешь радугу».

Жар становился все сильнее. Казалось, платье прилипает к телу, и в то же время… оно теперь не походило на атлас. У нее словно появился новый слой кожи, жесткий и неподатливый, он давил на нее там, где она обычно была такой мягкой… Поцелуи ослепляли ее, она теряла голову… В то же время Кимберли была уверена, что все это ей мерещится, — несомненно, из-за того, что она выпила слишком много шампанского, к которому была совсем непривычна.

Тут вдруг пришла боль — и резко ее отрезвила. Кимберли совершенно ясно поняла две вещи. Она была не на балконе у Уигтинсов, а лежала в своей постели, где ей и полагалось быть. Но сверху на ней лежал Лахлан Макгрегор — а ему тут быть вовсе не полагалось.

Голова пошла кругом, но в силу своей невинности она не поняла, что же все-таки случилось. Она возмутилась:

— Что вы тут делаете?

Он наклонился к ней, но она едва могла различить его силуэт: в комнате было темно, только слабый свет исходил от почти догоревшего камина.

— Ах, милочка, ну разве не понятно? Занимаюсь с тобой любовью.

— Черта с два, — фыркнула она. — Без моего позволения? Ну нет!

— Да, это так, — ответил Лахлан. — Мне очень жаль, что тебе было больно, но…

— Больно? — ахнула она, вдруг вспомнив. — Почему вы сделали мне больно?

— Это не намеренно… Вернее, в некотором роде, да, но… это было неизбежно. Клянусь тебе, больше этого не будет.

— Конечно, не будет, — согласилась она, — потому что вы уйдете. — И она решительно добавила:

— Сию же секунду!

— Почему это, когда мы оба хотим совсем другого?

— Не считайте, будто знаете, чего я хочу…

— Но я действительно знаю. Ты весь вечер говорила, что хочешь меня, милочка, а сейчас и я хочу тебя — просто безумно.

Слова странно взволновали ее, хотя она плохо понимала, что он имеет в виду. Она не помнила, чтобы говорила ему подобное, более того, знала, что не способна на такую вольность, даже если бы «желание» было правдой. А то, что это было правдой, то есть что она на самом деле его хотела, еще ни о чем не говорило… Или говорило? Она же все равно собирается за него замуж, так разве важно, что они займутся этой самой любовью прямо сейчас, не дожидаясь церемонии? Ведь все, что он с ней делал, было очень приятно, кроме одного момента…

Вспомнив о боли, она чуть слышно спросила:

— Почему вы сделали мне больно?

Он застонал и начал осыпать ее поцелуями.

— Ах, милочка, я вовсе не хотел. Разве твоя мать никогда не объясняла тебе…. ну… о девственной крови, которая должна пролиться прежде, чем девушка сможет по-настоящему соединиться с мужчиной?

Кимберли что-то помнила, но смутно — она тогда была совсем юной. Ей показалось, что Лахлан густо покраснел из-за того, что ему пришлось говорить о таких вещах. Она и сама чувствовала, что щеки у нее горят.

— Вы хотите сказать, что мы по-настоящему соединились?

Ей не пришло в голову, что он истолкует ее слова по-своему.

Ответ его был простым и недвусмысленным.

— Разве ты не чувствуешь? — спросил он чуть севшим голосом.

Она не чувствовала ничего, кроме веса его неподвижного тела. Вдруг он пошевелился, и она изумленно распахнула глаза, ощутив движение внутри себя. Боли больше не было, и приятная волна, которая, казалось, поднялась в ней, теперь набирала скорость, чтобы попасть туда, куда нужно.

— Это вы сделали?

Ее испуганный тон рассмешил его.

— Да, я, милочка, и это только начало. Остальное тебе понравится еще больше, положись на меня. Он начал показывать, что имеет в виду. Понравится? Какое бледное слово для того, чтобы описать необыкновенные ощущения, которыми сопровождались движения внутри нее! Он снова целовал ее, очень крепко, не давая ей напомнить, что им не следовало делать этого до свадьбы.

Не то чтобы ей сейчас хотелось напоминать. Забыв обо всем, она погрузилась в блаженство, отдаваясь своим чувствам. Она отвечала ему — сначала невинно, а потом все более страстно, подхватывая ритм, который он задавал. Быстрее, медленнее… Она следовала за ним, не отставала от него… Поразительные ощущения захлестнули ее, и она изумленно вскрикнула. Какая удивительная неожиданность — эта вершина, на которую он ее поднял, этот яркий взрыв блаженства… А потом — неописуемо приятное затухание ощущений, она словно медленно плыла вниз в облаке пульсирующего наслаждения… Глубокое забытье, ощущение полной гармонии…

Как она поблагодарит его за это? Положено ли благодарить джентльменов, когда они знакомят вас с таким греховным восторгом? Она решила, что подумает об этом утром. Блаженно вздохнув и обхватив руками шею своего джентльмена, она мгновенно уснула.

Глава 16


Мэри как обычно вошла в комнату к Кимберли, чтобы начать утренние дела, разжечь огонь в камине. Кимберли медленно проснулась. Знакомые звуки. Ничего необычного. Ничего напоминающего о том, что жизнь безвозвратно изменилась.

Кимберли приподнялась на локте и открыла глаза — в висках отчаянно застучало. Она быстро прикрыла глаза ладонью: такого яркого, резкого солнечного света она, казалось, никогда не видела. Бал. Она была на балу у Уиггинсов и выпила слишком много шампанского. Так вот каковы последствия неумеренного пития? Пульсирующая головная боль, отвращение к свету и ощущение ужаса?

Ужас? Что она могла такого совершить, чтобы испытывать его? Целовалась на балконе, несколько раз подряд танцевала с одним и тем же мужчиной. Не отворачивалась от пьянящих чувственных взглядов, которые все время посылал ей Лахлан. Лахлан…

Воспоминания нахлынули на нее именно в том порядке, в котором происходили события. Вспомнив о последнем в этой самой комнате, она бессильно опустила руку на постель и застонала. Невероятно! Чтобы она сделала такое, допустила подобное? Может быть, все остальное случилось с ней наяву, но последнее… Нет, это должен быть сон! И все же — разве бывают настолько реальные сны… И настолько приятные?

Тут она увидела, что в изножье кровати лежит ночная рубашка. С некоторым трепетом она посмотрела на себя и убедилась в том, что это не вторая, которую она могла бы достать, а потом, передумав, надеть другую. Она лежала нагишом под одеялом, которое закрывало ей грудь, оставляя открытыми плечи. Почему она сразу не почувствовала холода? Видимо, из-за головной боли.

Щеки залил горячий румянец, который тут же сменился смертельной бледностью. В единственную ночь, когда она не надела ночной рубашки, ей приснилось, что с ней занимаются любовью. Совпадение? Вряд ли. Значит, она окончательно погибла… теперь понятно, откуда взялось чувство ужаса.

Хорошо хоть Лахлан не лежал с нею в постели. Невозможно даже вообразить, как было бы неловко: ведь Мэри имела обыкновение входить утром к ней в комнату без стука, чтобы, когда Кимберли просыпалась, уже горел камин и в комнате было тепло. Но, с другой стороны, какая разница?

Нет, разница есть: Мэри обожала сплетничать и, поскольку служила у Кимберли совсем недавно, не считала себя обязанной держать язык за зубами. Но хоть Кимберли и избавлена от неловкости, она все равно погибла. Молодые благовоспитанные девицы не делают того, что сделала она, и…

Она снова застонала и нырнула под одеяло, натянув его себе на голову, надеясь, что Мэри оставит ее в покое. Она не могла понять, как это она настолько уклонилась с пути добродетели — она, никогда в жизни не совершавшая никаких проступков! Единственным ее сомнительным шагом был отказ послушаться отца и сократить период траура — но и тот оказался совершенно правильным, поскольку иначе ей пришлось бы оплачивать долги, которые наделал ее жених… Негодяй! Если бы Морис не был таким неуправляемым, она не попала бы сейчас в эту переделку и… и…

Она вот-вот впадет в настоящую панику — и только потому, что забыла об одной простой вещи. Она вздохнула с облегчением, вспомнив, что вчера ночью решила, что Лахлан Макгрегор — подходящий для нее муж. Правда, когда она пришла к этому заключению, голова у нее была не слишком ясная, но теперь это не важно.

Она решила выйти за него замуж, назад пути нет. Они занимались любовью. Такое можно делать только с мужем — или с будущим мужем. Она его ни в чем не может обвинить и… с большим удовольствием будет заниматься с ним этим, как только они поженятся. Ей хотелось бы, чтоб он дождался свадьбы и только потом продемонстрировал, какой приятной бывает супружеская жизнь. Что ж, она обязательно его потом за это пожурит.

По крайней мере она обязательно спросит, почему он пришел к ней в комнату и тем самым решил их судьбу. Он говорил какую-то чепуху, будто она сказала, что хочет его. Вздор! Ничего подобного она не делала.

Да, она выпила чересчур много шампанского и помнит все немного смутно — даже то, почему решила выйти замуж за Лахлана. Но она никогда бы не сказала ему, что хочет его, даже если бы это и было так, ведь из-за своей невинности она не поняла бы… Верно?

Кимберли припомнила, что ей чего-то не хватало, когда она была с ним, но не знала, чего именно. Она даже не могла вообразить, какое это невероятное удовольствие! Теперь она понимала, что значит хотеть его, но во время бала она этого не знала.

Услышав, как дверь тихо закрылась, она облегченно вздохнула: Мэри поняла, что Кимберли еще не готова встать. Хорошо бы хоть на время забыть свои проблемы и еще поспать, но какой уж тут сон…

Однако Кимберли не хотела вставать прямо сейчас: она была уверена, что стоит служанке взглянуть на нее — и та сразу поймет, что произошло этой ночью. Это не пустая фантазия. Собственный стыд выдаст ее любому. Но не может же она целый день прятаться у себя в комнате, как бы ей этого ни хотелось.

Надо разыскать герцогиню и сказать ей, что ради нее больше не нужно принимать и рассылать приглашения. Наверное, Меган будет рада. Кимберли тоже была бы рада, если бы все решилось как-то по-другому. Придется поговорить с Лахланом, чтобы удостовериться, что он знает об их предстоящей женитьбе. Может, он еще это не осознал?

Ей понадобилось целых два часа, чтобы набраться смелости и прийти к выводу, что ее изменившееся состояние не заметно со стороны. Единственное, что было заметно, — это пятна на простыне. Но она быстро ее сменила, пока Мэри не увидела, надеясь, что домоправительница ничего не заметит.

Кимберли надела одно из своих новых платьев, светло-зеленый цвет которого придал еще большую глубину ее глазам, выгодно выделив ее самую привлекательную черту. Без помощи Мэри, которая не являлась без вызова, прическа получилась довольно небрежной, но даже красивее — особенно с челкой. По правде говоря, Кимберли было приятно убедиться в том, что она выглядит почти так же хорошо, как накануне в пышном бальном наряде. И что этим утром хоть что-то может доставить ей удовольствие.

К сожалению, когда она постучала к Лахлану, он не отозвался. Ну вот, столько времени она набиралась смелости постучать в дверь, а его не было. Ей и так было нелегко встретиться с ним после ночи, ведь она никогда не была с кем-то близка и очень боялась, что будет слишком смущена, чтобы заговорить о браке.

Однако это необходимо было сделать. Раз он уже не спит (что было бы вполне объяснимо, поскольку еще не настал полдень, а они вернулись с бала очень поздно), значит, ей надо его разыскать.

Кимберли решила, что разумнее поговорить сначала с ним, а уже потом — с герцогиней. В конце концов она ведь собирается сказать Меган, что они с Лахланом поженятся, так что первым об этом должен узнать все-таки он сам, поскольку может быть недоволен, если услышит об этом от кого-то другого. Кимберли считала, что после их близости он не должен ожидать иного. Однако простая вежливость требовала сначала сказать ему, что она не возражает против их брака, — на тот случай, если он в этом сомневается.

Расспрашивая по дороге слуг о Лахлане, она пришла сначала в комнату, где был накрыт завтрак. Комната оказалась пустой. Она вышла на террасу, где тоже было пусто и холодно, потом ее направили в библиотеку. Там Кимберли остановилась в дверях, наконец увидев его.

Но он был не один.

Герцогиня, по-видимому, разыскивая какую-то книгу на одной из верхних полок, стояла на стремянке. Лахлан придерживал стремянку, хотя она казалась достаточно устойчивой, так что его помощь была рассчитана только на то, чтобы оказаться к даме поближе.

Кимберли собиралась уже сообщить им о своем присутствии, когда услышала, как Лахлан не без досады спросил:

— Ты не поверила, что я могу тебя любить? Ты это хочешь сказать?

Меган, не глядя на него, проронила:

— Считаю, что вам просто понравилось мое лицо — у меня с ним вечно проблемы. Подумайте хорошенько, Лахлан. То, что вы чувствуете — или вам кажется, что вы чувствуете, — не может быть настоящим. Ведь вы совершенно ничего обо мне не знаете.

— Я знаю, что весь этот год ты была в моих мыслях. Это не просто мимолетное увлечение.

— Может быть, потому, что я оказалась птицей, которую вам не поймать? — предположила Меган.

— Мало ли чего мне хочется. Жадностью я не отличаюсь.

Теперь в голосе Лахлана звучала не просто досада. Казалось, он серьезно оскорблен.

Меган громко вздохнула и, достав книгу с полки, спустилась и встала к нему лицом.

— Напрасно, Лахлан. Сколько раз повторять вам, что я люблю мужа? Ни с кем я не буду счастливее, чем с ним. Поэтому, что бы вы ни чувствовали и ни воображали, будто чувствуете, я была бы очень рада, если бы вы впредь оставили это при себе. Вы приехали, чтобы найти жену, насколько я понимаю, богатую жену, и таким образом поправить тяжелое финансовое положение, в которое вас поставила мачеха, сбежав с вашим наследством. Пора бы вам заняться именно этим. Найдите себе такую, которая не была бы влюблена в собственного мужа.

Кимберли услышала достаточно. Если бы кто-то из них заметил ее, она умерла бы на месте. Поэтому она поспешно отошла от двери и бросилась к лестнице, чего в нормальных обстоятельствах никогда бы не сделала, поскольку благовоспитанным девицам бегать вообще не полагается. Но она пребывала в смятении чувств и совершенно об этом забыла.

Оказавшись наверху, она остановилась в коридоре и бессильно прислонилась к стене. Только сейчас она до конца осознала, в какое ужасное положение попала. Застонав, она закрыла глаза и несколько раз стукнулась головой о стену.

Лахлан Макгрегор не женится на ней: он по-прежнему влюблен в Меган Сент-Джеймс. Почему она решила, что его чувству к Меган пришел конец? Потому, что он поцеловал ее — и не один раз? Потому, что он занимался с ней любовью? Наивная дурочка! Представительницы самой древней профессии утверждают, что мужчине не обязательно любить женщину, чтобы заниматься с ней любовью.

Совершенно очевидно, что Лахлан просто играл ею — может, от скуки, а может, от неутоленной страсти. Ведь она только что была свидетельницей того, что у него ничего не получается с женщиной, которую он действительно хочет. А судя по тому, что Кимберли только что слышала, у него так ничего с нею и не получится. Но что ей до этого? Она погибла — и у нее нет мужа. Ну вообще-то она не совсем погибла: о случившемся знают только Лахлан да она сама. По крайней мере пока. Но могут произойти две вещи, которые все быстро изменят.

Ей было мало что известно о занятии любовью — как это бывает и что при этом чувствуешь. Но почти все знают, что от этого получаются дети. Не всегда, но иногда. И ей придется помнить об этом «иногда» и надеяться, что оно на нее не свалится.

Если ей повезет, то останется вторая проблема: когда ей будут делать предложение (или «если будут»), придется сначала признаться в том, что она сделала, и только потом его принять, придется сказать джентльмену, что она… она больше не… ну, что она не такая чистая, какой должна быть.

Она не такая трусиха, чтобы промолчать и надеяться, что муж ничего не заметит. Несколько лет назад в ее городке был скандал: жених каким-то непонятным образом понял, что его невеста потеряла невинность. Он сообщил об этом всем и настоял, чтобы брак был аннулирован. Так что мужчины это чувствуют.

Если она признается в своем падении, то джентльмен либо проявит великодушие и примет ее такой, какая она есть, либо впадет в ярость и расскажет об этом каждому встречному-поперечному.

Кимберли могла себе представить, как это воспримет ее отец. Он или в гневе отречется от нее — что самое вероятное, или буквально купит ей мужа, так что у нее не будет права на выбор.

Тут совсем рядом послышался голос, который уже был ей так хорошо знаком:

— Спряталась, Ким? Или просто замечталась?

Глава 17


Кимберли медленно открыла глаза. Ее голова все еще была запрокинута, поэтому она сразу же увидела лицо Лахлана. Он смотрел на нее с нежностью, и ей ужасно захотелось влепить ему пощечину.

Конечно, она не сделает ничего подобного. Благовоспитанные девицы пощечин не дают и…

Она отошла от стены; рука ее помимо воли потянулась к его лицу, и ладонь резко и громко шлепнула по щеке, оставив на ней отпечаток. Это вполне стоило того, чтобы терпеть горячее покалывание в ладони.

Кимберли была изумлена тем, что сделала. Лахлан, конечно, удивился еще сильнее. Не успел он опомниться, как она чуть не ударила его второй раз — только потому, что он был удивлен и не ожидал от нее такого.

Но на этот раз ей удалось сдержаться, и она произнесла с негодованием, на которое только была способна:

— Вы заслуживаете презрения. Не приближайтесь ко мне, Макгрегор, иначе я не отвечаю…

Она не договорила. Она была готова разрыдаться, а гордость требовала, чтобы он не увидел, до какого состояния ее довел. Поэтому она отступила и бросилась бежать по коридору. Она снова бежала — на сей раз даже этого не заметив.

Оказавшись у себя в комнате, она прислонилась к двери, прижав к груди сжатые в кулаки руки. Она не хотела плакать — терпеть не могла слабости, но чувства, бушевавшие в ней, одерживали верх. Одним из чувств был гнев, и она сосредоточилась на нем, чтобы сдержать слезы.

Тут у нее за спиной раскрылась дверь, толкнув ее в спину. Ну и нахальство!

— Это моя комната, Макгрегор, а не ваша! Как вы смеете снова заходить сюда без разрешения?

Его лицо было мрачнее тучи. Он оправился от первоначального удивления и считал, что не заслужил пощечины. Он с трудом сдерживался и готов был взорваться.

— Снова? — прорычал он, захлопывая за собой дверь. — Ты хочешь сказать, что раньше меня сюда не приглашала?

— Совершенно определенно не приглашала!

Он не ожидал такого ответа и нахмурился, понизив тон:

— Тогда у тебя плохая память, раз ты не помнишь, как вела себя вчера вечером.

— Какое отношение мое поведение имеет…

— Самое прямое, — прервал он ее. — Ты не отвергла моего поцелуя, Ким, ты ответила на него. Так и пожирала меня взглядом весь вечер. Ты думаешь, я настолько неопытен в таких делах, что не могу понять, что ты имела в виду?

Она в ужасе воззрилась на него:

— Вы хотите сказать, что вчера ночью пришли сюда и занялись со мной любовью потому, что думали, будто я вам разрешила? Вы так истолковали мои взгляды?

— Ты это отрицаешь?

— Я говорю, что если и смотрела на вас не так, то не сознавала этого. Если и ответила на ваш поцелуй, то только потому, что думала, дурочка, что вы всерьез мной заинтересовались. К тому же я выпила слишком много шампанского, Лахлан. Разве вы этого не поняли?

— Нет, ты просто показалась мне благосклонной, — сказал он, и мрачность сменилась неуверенностью. — И я убедил себя, что у тебя есть опыт в таких делах.

— Опыт?! Да я никогда…

— Теперь я это знаю, — нетерпеливо оборвал он ее. — Мне шампанское тоже не пошло на пользу, так что я и сам не слишком хорошо соображал, что делаю, — по крайней мере не настолько, чтобы все хорошо продумать. Я видел в тебе прекрасную женщину, которая благосклонно принимала знаки моего внимания, а я не из тех, кто отказывает прекрасным женщинам.

Комплимент нисколько ее не тронул: она была слишком зла и слишком полна чувства отвращения.

— Значит, вы не лучше деревенского петуха, — презрительно бросила она. — Утверждаете, что любите одну женщину, но не задумываясь ухлестываете за другой.

Услышав эти слова, он имел наглость ухмыльнуться и пожать плечами.

— Тебе предстоит еще многое понять. Мужчина может быть верным тогда, когда его потребности регулярно удовлетворяются. А иначе он с готовностью берет все, что ему попадается, и говорит «спасибо».

Своими непристойными словами он заставил ее покраснеть, а она даже не могла его упрекнуть — ведь она сама об этом заговорила!

— Настоящая любовь должна быть не такой, — нравоучительно произнесла она.

Он покачал головой и вздохнул, показывая, насколько наивны ее утверждения.

— Ты несешь романтическую чушь, Ким. Тело — штука удивительная, и ты еще поймешь, что, когда речь идет о некоторых вещах, оно действует по своему усмотрению. Разве ты сама в этом не убедилась сегодня ночью? Или, может быть, тебе нужен еще один урок?

Кимберли прекрасно поняла, что он имеет в виду, и поспешно подняла руку, чтобы его остановить, если он вздумает к ней приблизиться. В его словах была доля истины, как бы ей ни хотелось это отрицать. Она помнила, как ее тело легко справилось с возражениями рассудка и лишило ее воли.

Но дело не в этом. Она не была виновата в своем позоре. Он вынудил ее, потому что не правильно истолковал ее поведение.

Однако об этом уже было сказано достаточно.

— С меня хватило одного урока, за который я готова вас четвертовать. Если вы не в курсе, то знайте: я специально приехала сюда, чтобы найти себе мужа. А как я это сделаю теперь, после всего?

— Так, значит, ты хочешь, чтобы я на тебе женился? Ей следовало бы сказать «да», заставить его заплатить за то, что он сделал. Но гордость восстала — и она строго спросила:

— Когда вы влюблены в другую? Ну нет, спасибо!

— Мне только что напомнили, что я, возможно, не понимаю своих чувств, — сказал он тоном, полным отвращения. — Так что если ты согласишься, я на тебе женюсь.

— Какое самопожертвование! Но оно совершенно излишне, потому что я не соглашусь, не соглашусь выйти замуж за мужчину, который будет вечно вздыхать о другой. У моей матери было как раз такое замужество, так что я прекрасно знаю, как это невыносимо.

— Ты уверена?

— Абсолютно уверена. Я прошу вас уйти из моей комнаты, Лахлан, и больше в нее не заходить. А на тот случай, если вы снова не правильно поймете какие-то мои взгляды, позвольте вас уверить, что я никогда не захочу видеть вас здесь, как не хотела и раньше!

Его лицо приняло упрямое выражение, и он спросил:

— А если я потребую? Она ахнула:

— Чтобы заходить сюда?

— Чтобы на тебе жениться. Она широко раскрыла глаза:

— С чего это, когда вы не хотите на мне жениться? Он не ответил, пристально глядя на нее светло-зелеными глазами, но спустя несколько секунд проворчал, ероша себе волосы:

— Я вообще сейчас не понимаю, чего хочу. — В глазах таилось что-то, чего она никак не могла понять, пока он не добавил:

— Но я всегда принимаю вызов.

— Не… — сдавленным шепотом начала она, но он не дал ей договорить.

— Увидимся позже, милочка. Она, ошарашенная его признанием, крикнула, когда за ним уже закрылась дверь:

— И больше меня так не называйте!

Прошло еще несколько секунд, прежде чем она поняла, что осталась одна, и кинулась к двери, чтобы ее запереть. С этого дня она станет запирать дверь своей комнаты! Ну до чего же нахален этот шотландец! Имел наглость заявить, будто она хочет, чтобы он заставил ее передумать.

Она даже фыркнула. Можно подумать, у него получится.

Глава 18


Увеселения шли своим чередом. Они провели еще несколько дней в Лондоне и даже однажды вечером отправились в театр. Кимберли удалось ненадолго отвлечься от своих забот, и она получила немалое удовольствие, наблюдая за игрой актеров.

В их последний вечер в Лондоне был еще один бал, на котором она продолжила знакомство с лордом Кентом и Говардом Кэнстоном. Оба сообщили ей, что получили приглашение погостить в Шерринг-Кроссе, и казались страшно довольными: похоже, знакомство с герцогом Ротстоном рассматривалось как немалое достижение.

Было на балу и еще несколько интересных джентльменов, один из которых совершенно опьянел и даже сделал Кимберли предложение прямо во время танца. Она, конечно, не приняла его всерьез, учитывая состояние джентльмена, но чувствовала себя польщенной.

Ее первое предложение! Ну на самом деле оно было не совсем первым, но остальные два Кимберли не считала. Ее первая помолвка была устроена, когда она была еще младенцем. А Лахлан просто сказал, что готов на ней жениться, — это не настоящее предложение, но, надо полагать, нечто похожее. Кимберли была убеждена, что существует огромная разница между «готов» и «хочу», а в его предложении слово «хочу» отсутствовало.

Ей не удавалось избегать Лахлана, хоть она и прилагала все усилия к тому, чтобы встречаться с ним как можно реже. Она видела его на торжественных обедах, проходивших всегда в одно и то же время. Кроме того, он появлялся на тех же увеселениях, что и она, но теперь Кимберли знала, почему — он приехал в Шерринг-Кросс специально для того, чтобы найти супругу, и, как все считали, именно этим и был занят.

Досадно, что увлечение герцогиней мешало ему в этом деле. А еще досаднее то, что Кимберли с самого начала знала об этом увлечении. Иначе она была бы с ним гораздо любезнее — ради Лахлана стоило рискнуть отцовским расположением. Да и он испытывал к ней какой-то интерес: ведь он целовал ее — и не один раз — и занимался с ней любовью.

Но, к несчастью, Кимберли знала, кому отдано его сердце. И даже если бы Лахлан опомнился и перестал добиваться склонности Меган, если бы попытался найти себе жену (что ему, видимо, нужно было по финансовым соображениям), его избранница не стала бы его истинной любовью. Он тосковал бы по своей возлюбленной, а его жену можно было только жалеть.

Через неделю после их возвращения в Шерринг-Кросс там собралось немало гостей, не считая завсегдатаев, появлявшихся чуть ли не каждый день. Приехали Джон Кент и Говард Кэнстон. Среди вновь прибывших были три молодые девушки, которые, как и Кимберли, оказались на ярмарке невест. Их пригласила либо сама герцогиня, либо тетка Лахлана Маргарет.

Кимберли не очень-то обрадовалась их появлению. Все три были моложе ее и, на ее взгляд, гораздо привлекательнее. Если бы две из них не приехали в сопровождении красивых неженатых братьев, то Кимберли вообще собрала бы вещи и вернулась в Нортумберленд, потому что в присутствии этих трех милашек ей трудно было рассчитывать на внимание джентльменов.

Леди Моника Элгар — миниатюрная блондинка с очень светлыми волосами и голубыми глазами — обладала замечательным чувством юмора и веселила окружающих, особенно джентльменов. Джон Кент, увидев ее, перестал замечать всех остальных.

Леди Эдит Уайнстон, живая рыжеволосая девушка с прелестными светло-серыми глазами, вела себя немного шумно, но была так хороша собой, что этого, казалось, не замечал никто, кроме Кимберли. Она никогда не робела и готова была вступить в любой разговор и высказать собственное мнение, противоположное остальным. Как правило, Эдит оказывалась не права. Правду сказать, она была неумна и часто говорила нелепые вещи, но, похоже, джентльменов это не отталкивало.

А вот Джейн Карлайл была воплощением идеала юной леди — стройна до худобы (по мнению Кимберли), со светлыми волосами и глазами цвета янтаря. Именно этот образ соответствовал требованиям женской красоты. Вела она себя безупречно: ела правильно, говорила правильно, ни в чем не отступала от этикета — и к тому же была добра. По крайней мере в этом уверяла всех окружающих ее назойливая мамаша. Никому и в голову не могло прийти сомневаться в словах этой неукротимой дамы. Хотя какому нормальному джентльмену захочется получить эту даму в качестве тещи…

Кроме Гектора Карлайла и Кристофера Элгара, присоединившихся к обществу, в Шерринг-Кроссе остановился и овдовевший маркиз, который приехал к герцогу по делам, но соглашался на приглашение немного отдохнуть и принять участие в развлечениях, которые Меган запланировала на ближайшие недели. Его звали Джеймс Трэверс, ему было около сорока — немного больше того, на что надеялась Кимберли. Однако никто не спорил с тем, что он — прекрасная партия.

Щегольски-красивый, темноволосый и синеглазый, Джеймс был к тому же неприлично богат, как шепотом сообщила всем Лусинда. И хотя он не искал жену, имея двух малолетних сыновей от первого брака, он не относился и к тем, кто бежит от супружества. Меган уверила Кимберли, что Джеймс еще не встретил женщины, которая могла бы занять место его умершей жены.

Кимберли понравился Джеймс. Ее разговоры с ним всегда были интересными и оживленными, никогда не прерываясь из-за того, что им было нечего друг другу сказать. Иногда долгие паузы заставляют обоих собеседников испытывать неловкость — с Джеймсом она никогда не оказывалась в таком неудобном положении. А с тех пор как он увидел ее улыбку, он старался почаще рассмешить ее — и это ему легко удавалось.

И тем не менее, когда гости собирались вместе, Лахлан постоянно оказывался поблизости, и Кимберли всегда ощущала его присутствие, с кем бы она в тот момент ни разговаривала. Одно дело избегать его, другое — не замечать, когда он находится рядом… Бывало…

Однажды, перед возвращением из Лондона, она проходила мимо него в коридоре, и он весьма сухо заметил:

— Как вы сегодня мило выглядите, леди Кимберли, — и тут же без паузы добавил:

— А ты знаешь, что в результате того, что мы сделали, бывают детки?

Она зарделась от комплимента, а от последней фразы покраснела до корней волос. Он неспешно удалился, прежде чем она сообразила, как можно ответить. Видимо, он просто просветил ее на тот случай, если она сама не знала.

Кимберли решила, что это — настоящая подлость; он намеренно хотел заставить ее тревожиться, однако оказалось, что он говорил об этом по другой причине: готовил ее к своей следующей невероятной фразе, которую снова произнес ни с того ни с сего.

Они обедали в обществе не менее тридцати гостей, но каким-то образом он заставил выйти из комнаты джентльмена, сидевшего слева от нее. Непонятно, как ему удалось этого добиться, но он уселся на его место, словно был уверен, что тот уже не вернется. Кимберли неплохо притворялась, будто вообще его не видит, но в разговоре участвовали все.

Между двумя фразами Лахлан вдруг наклонился к ней и сказал:

— Ты обязательно скажешь мне, если у тебя будет мой ребенок, Ким. Я страшно рассержусь, если ты скроешь такое от меня.

Неделю спустя она разыскала его и радостно сообщила:

— У меня не будет никаких детей, Макгрегор, пока я не выйду замуж, как полагается.

Невероятно, но, похоже, эта новость не успокоила его. Кимберли же определенно испытала чувство облегчения: можно было не торопиться искать мужа и не рассказывать отцу о том, что произошло. Хотя она не собиралась оттягивать решение и обременять своим присутствием Сент-Джеймсов.

По правде говоря, она не поняла, как он воспринял ее новость. Почти сразу же к ним подошел Говард Кэнстон и пригласил ее проехаться верхом, так как день выдался хороший.

Кимберли была довольна, что Говард по-прежнему продолжал проявлять к ней интерес, несмотря на появление трех милашек. А вот Джона Кента из своего коротенького списка она уже могла исключить.

Что до попыток Лахлана найти себе жену, то, похоже, он их не делал. Эдит он почти не замечал, хотя она часто строила ему глазки. Джейн он оказывал знаки внимания, но они не выходили за рамки простых приличий.

Кимберли не раз пыталась понять, не убит ли он известием, которое она сообщила ему на последнем балу в Лондоне. Она случайно оказалась рядом с ним у стола с закусками и, заметив, как он внимательно наблюдает за танцевавшими Девлином и Меган, вдруг почувствовала, как закипела от возмущения при мысли, что он все еще томится по своей возлюбленной и, скорее всего, никогда не перестанет ее любить. Если бы это было не так, Кимберли, может быть, и позволила себе в него влюбиться. Не сумев справиться со своими чувствами, она бросила:

— Вы действительно думаете, что ради вас она бросит обожающего ее мужа и ребенка?

Лахлан резко повернулся к ней и почти выкрикнул:

— Кого?!

Она нахмурилась при виде его недоверчивого взгляда:

— Вы не знали, что у них маленький сын?

— Нет, откуда мне знать? Я никогда не видел ее с ребеночком.

— Тогда мне очень жаль. По крайней мере потому, что вы узнали об этом от меня. — И, стыдясь причины, которая заставила ее заговорить, она мягко добавила:

— Об этом знает вся Англия, Лахлан, об этом писали газеты, и вся знать какое-то время только об этом и говорила. Я думала, вы знаете, думала, ваша тетя наверняка сказала вам, но вам это все равно.

— Все равно, что их не просто двое, а что они — семья, черт возьми?

Лахлан рассмеялся, но совсем не весело, и почти сразу же отошел. В тот вечер Кимберли его не видела. Она долго не могла успокоиться, вспоминая его взгляд, полный оскорбленного достоинства. А может быть, он презирал ее за напоминание о том, что он считал не заслуживавшим внимания. Кимберли страшно хотелось знать, что же он думал на самом деле.

Глава 19


— А я говорю тебе, что мне все равно! Я хочу шотландца, мама. Мне до смерти надоело выслушивать, чего хочешь ты!

Кимберли как раз вошла в комнату, где был накрыт завтрак, когда Джейн Карлайл начала кричать. И это был именно крик. Несомненно, его должны были услышать даже на конюшне. Все присутствовавшие за завтраком — по крайней мере пятнадцать человек, гостивших в Шерринг-Кроссе, включая и самого шотландца, — были шокированы такой невероятной выходкой со стороны девушки, которая прежде казалась идеалом благовоспитанности.

Раздалось покашливание — сначала с одной стороны, потом с другой, кто-то откровенно хихикнул. В наступившей тишине низкий голос с шотландским акцентом произнес:

— Сдается мне, шотландец тут тоже имеет право голоса.

Сидевшие за столом принялись оживленно разговаривать, стараясь делать вид, что никакой сцены не было. Джейн, стоявшая рядом с матерью у буфета, недоуменно обернулась к столу, словно не понимая, что случилось. Зато ее мать все прекрасно понимала. Густо покраснев, почтенная дама схватила дочь за руку и утащила из комнаты. Кимберли едва успела посторониться, чтобы ее не сбили с ног.

Как только они ушли, разговоры снова стихли. А глупенькая Эдит сказала своим обычным громким голосом:

— А я считала, она такая послушная. Ее мать все время об этом говорила!

Кимберли случайно встретилась взглядом с Лахланом и чуть не расхохоталась, увидев, как он выразительно закатил глаза. К счастью, ей удалось сдержаться и сохранить серьезность. Но не улыбнуться оказалось просто невозможно. И этот несносный человек ей подмигнул! Направляясь к буфету (с тех пор как дом наполнился гостями, блюда для завтрака выставлялись там), Кимберли прошла мимо брата Джейн, сидевшего в торце стола, и услышала его ехидное замечание, предназначенное только для ушей Кристофера:

— Я мог бы тебе порассказать, какой она бывает сучкой! Отец то же самое говорит о моей мамаше. Жизнь с этими двумя мегерами — просто ад!

Надо отдать должное брату Моники: казалось, его смутила такая откровенность. Кимберли про себя поохала и мысленно вычеркнула из своего списка Гектора Карлайла. Сплетничать о собственных родных!..

Ей было даже жаль Джейн. Мужчина не будет возражать, чтобы жена была немного туповата, он может даже предпочесть, чтобы это было именно так, ради уверенности в собственном превосходстве. Но вряд ли захотят взять в жены девушку, которая не умеет справляться со своей вспыльчивостью и может из-за этого оказаться в неловком положении.

Неудивительно, что матушка Джейн, бедняжка, увезла свою дочь в тот же день. Джейн уже не имела шансов найти женихов в Шерринг-Кроссе. Жаль только, что они не прихватили с собой Гектора.


На этот день запланированы были два увеселения: герцогиня собиралась возглавить экскурсию к ближайшему пруду, чтобы любители могли покататься на коньках. Для остальных были предложены шарады в гостиной.

Кимберли предпочла коньки. Она не любила шарады, а на коньках каталась с большим удовольствием. Поскольку экскурсией руководила Меган, в ней должен был принять участие и Лахлан.

Она решила получить удовольствие, несмотря на его присутствие. Кроме того, она купила в Лондоне новое зимнее пальто, модное, прекрасно подчеркивавшее фигуру, и пока у нее не было случая в нем пощеголять. На коньках она каталась очень неплохо: они с матушкой часто катались вместе.

У Меган нашлось множество коньков всевозможных размеров. Вдоль берега были установлены дровяные печки на тот случай, если кто-то начнет замерзать. Несколько слуг должны были постоянно запекать каштаны, чтобы ими можно было в любую минуту полакомиться. Были приготовлены и кружки с горячим шоколадом, и пунш для джентльменов.

Кимберли была удивлена, что Говард Кэнстон не захотел к ним присоединиться, несмотря на свою спортивность. Еще сильнее ее удивило то, что с ними отправился Джеймс, который впервые надел коньки. Ей было страшно весело его учить, хотя, она несколько раз падала, когда он терял равновесие. Кимберли не могла им не восхищаться: он был полон решимости освоить новое для него дело и продолжал кататься один, когда она направилась выпить шоколада и погреться у одной из печек.

Кимберли присоединилась к Джону и Монике, но они сразу же вернулись на лед. Кимберли долго каталась без передышки, поэтому рада была погреться у теплой печки. Она махала Джеймсу всякий раз, как он проезжал мимо, однако тот не отрывал глаз ото льда и поэтому ничего не замечал.

Меган каталась с двумя гостями солидного возраста.

Все трое держались за руки. Очень многие пожелали поехать кататься, включая и несколько семейств с маленькими детьми. И Лахлан…

Кимберли едва успела отдать слуге кружку из-под шоколада, как его отозвали к другой печке. Она осталась одна, и Лахлан, красиво затормозив у края пруда, вышел на низкий берег рядом с ней.

— Право, ты очаровательно смотришься, милочка, — заметил он, снимая перчатки и протягивая руки к огню.

Почему-то его комплимент согрел ее лучше, чем огонь, и она прелестно зарделась. Она все время краснела в присутствии этого человека. Надо полагать, он имел в виду то, что она хорошо катается: после двух падений она наверняка выглядела не лучшим образом. Во второй раз у нее растрепалась прическа, шпильки разлетелись по льду, и бессмысленно было пытаться снова уложить узел.

— Спасибо. Я катаюсь с детства.

Ей следовало бы ответить комплиментом, поскольку он и сам прекрасно катался. Однако она не стала этого делать. Это прозвучало бы признанием, что она тайком за ним наблюдала, а ей вовсе не хотелось, чтобы он об этом узнал.

Он удивил ее, рассеяв ее заблуждение:

— Я восхищался твоими волосами, Ким. Когда они рассыпались у тебя по плечам, я сразу вспомнил…

Он не договорил — намеренно. В этом не было необходимости. Ее румянец стал огненным. Она не верила своим ушам: невероятно, чтобы он спустя столько времени вдруг заговорил о том, как они любили друг друга. Она часто вспоминала об этом. Слишком часто. Но Лахлан должен был бы уже позабыть о случившемся!

Он вдруг спросил — как часто делал в последнее время — ни с того ни с сего:

— Зачем ты его поощряешь? Он тебе в отцы годится. Она не стала притворяться, будто не поняла, о ком он говорит.

— Какое это имеет значение? Джеймс далеко не стар, Лахлан. Он в расцвете сил, совершенно здоров, полон энергии. Женщины находят его привлекательным — в том числе и я. Или вы думаете, что двое людей разного возраста не могут иметь что-то общее? Тут я с вами не соглашусь; мы с Джеймсом уже обнаружили, что нас интересует множество самых разных вещей.

Он сначала пробормотал себе под нос что-то невнятное, а потом ворчливо спросил:

— А его поцелуи заставят тебя забыть обо всем, милочка? Он зажжет в тебе такую же страсть, как я?

Ей понадобилась вся ее воля, чтобы снова не покраснеть. Она задумчиво проговорила:

— Трудно сказать. Он еще меня не целовал. Наверное, надо это выяснить. Полагаю, поскольку у него было больше времени практиковаться, он должен неплохо это уметь.

— Тогда позволь мне освежить тебе память, чтобы легче было сравнивать…

— Не смейте! — прошипела она. — Вы что, с ума сошли? Мы здесь не одни!

Теперь, когда ему удалось вывести ее из себя, он довольно улыбался.

— Ах, какая жалость! Но я подожду, пока мы останемся вдвоем. Она ахнула:

— Черта с два… То есть я хочу сказать… оставьте ваши намерения меня снова целовать, Лахлан Макгрегор. Я этого не допущу. И вообще — с чего вам этого вдруг захотелось?

— Поцеловать прекрасную женщину? — улыбнулся он. — Разве я не рассказывал тебе, как люблю это делать?

Тут ей пришло в голову, что Лахлан ее дразнит. Она догадалась бы об этом и раньше, если бы у нее было больше опыта. Ее замкнутый характер обычно не позволял окружающим с ней сблизиться. Но Лахлан от недостатка нахальства не страдал, и ее сдержанность не остановила его. Кимберли ужасно хотелось бы знать, когда именно он начал ее дразнить и какие из его слов были сказаны всерьез.

Однако она мрачно посмотрела на него:

— Да, вы мне об этом рассказывали. И я уверена, что вы в последнее время немало этим занимались — вокруг ведь столько прекрасных женщин! Я даже подумала: может быть, Джейн именно поэтому сегодня утром поссорилась с матерью, наверное, вы вскружили ей голову своими поцелуями? Он фыркнул:

— Это чудо благовоспитанности? Я не поверил, что у девушки нет никаких недостатков, и оказался прав: у юной леди есть один, но очень серьезный.

— Я и сама вспыльчива, — напомнила ему Кимберли, стараясь не выказать удовольствия от того, что Джейн его не заинтересовала. — Однако это не помешало вам…

— Ты — живая и отважная, милочка. Большая разница, имей в виду.

Конечно, Кимберли снова покраснела. Этот человек в последнее время отпускает ей слишком много комплиментов. Хотела бы она понять, почему. Может быть, он пытается загладить свою вину?

Но несколькими комплиментами за потерю невинности не отквитаться. Ей еще только предстоит расхлебывать последствия — придется обо всем рассказать тому, за кого она выйдет замуж. Впрочем, некоторые мужчины не в ладах с логикой, так что вполне вероятно, что он действительно пытается успокоить свою совесть.

— Ну, Джейн тут не единственная прекрасная женщина, — продолжила она. — Полагаю, вы без дела не сидели. Леди Эдит…

— Настолько глупа, что даже не замечает, когда делает из себя дурочку, — быстро перебил он. — От ее трескотни любой мужчина запьет уже через пару дней.

Кимберли чуть не кивнула — она думала то же самое. В ней боролись противоречивые чувства: раздражение из-за того, что он отметал ее доводы, и радость, что его ничуть не заинтересовали те женщины, за которыми, как она решила, он наверняка начнет ухаживать.

Но против Моники Элгар ему сказать будет нечего. Даже Кимберли против своей воли начала ей симпатизировать — такая она была милая. И ей действительно хотелось добиться от Лахлана признания, что он целовал кого-то еще. Будет неприятно это слышать, зато наверняка поможет ей перестать непрестанно думать о нем.

Поэтому она спросила:

— А как насчет Моники Элгар? Тут он вздохнул:

— Ты, может, и не заметила, Ким, но в этой леди не больше пяти футов роста. Каждый раз, когда я оказываюсь с ней рядом, меня так и подмывает взять ее на руки, как ребенка.

Она с досадой спросила;

— Тогда кого же вы целовали?

— Знаешь, милочка, никого.

— Почему? — недоуменно заморгала она.

— Может, потому что дожидался, когда ты одумаешься и пойдешь за меня.

У Кимберли на секунду остановилось сердце. Но почти сразу же она почувствовала неукротимый гнев; он опять ее дразнит, не желает сказать, с кем забавлялся теперь, продолжая тосковать по герцогине.

Она решительно надела перчатки.

— Ну, если это правда, Лахлан, — проговорила она с напряженной улыбкой, — мне, видимо, надо посоветовать вам не питать особых надежд.

Оскорбление явно не удалось. Он расхохотался.

— Знаешь, когда ты начинаешь злиться, милочка, у тебя глаза мечут зеленые искры! Очень соблазнительно.

— Соблазнительно? Он вздохнул:

— Какая же ты еще наивная! Беги, или я начну целовать тебя прямо здесь, не думая о том, что нас увидят.

Сначала она не поняла, что он имеет в виду, чем она его соблазняет. Откуда ей знать, может, он испытывает соблазн хорошенько надрать ей уши. Но последние слова она поняла прекрасно. И хотя бежать на коньках по снежному берегу было опасно, она умудрилась быстро вернуться на лед.

Она услышала у себя за спиной его негромкий смех — настроение на весь день испортилось. Неужели он снова ее поддразнивал? Ей это пришло в голову слишком поздно, когда ничего узнать уже было нельзя.

Глава 20


— Я все-таки думаю, зря мы не украли его распрекрасного жеребца, когда можно было, — ворчливо проговорил Джиллеонан, когда они с Лахланом остановились полюбоваться на пару молодых чистокровных лошадей, которых выезжали на кругу у ближайшей конюшни. — Он бы даже и не заметил: вон их у него тут сколько. И каждый год рождаются все новые. Цену бы за него дали отличную.

— Не так громко! — укоризненно напомнил ему Лахлан.

Он посмотрел направо, где у забора стояли еще двое гостей Шерринг-Кросса, тоже восхищавшихся великолепной парой. На самом деле гости были далеко и не услышали бы Джиллеонана — да они и не обращали внимания на шотландцев, поглощенные разговором о призовых чистокровках, которые выращивались и продавались здесь, в поместье герцога.

И все же он отошел вдоль забора еще на несколько шагов и только потом добавил:

— Не было смысла красть его лошадь, Джилл, он бы вернул ее так же, как вернул свою невесту. И кроме того, лошадей я не краду — ты это прекрасно знаешь.

Они говорили о герцоге Ротстоне и жеребце, на котором он ехал в тот день, когда Лахлан и его родичи остановили его карету, чтобы ограбить, — и Лахлан вместо денег забрал Меган. Сейчас Лахлан уже жалел, что не остался в тот день дома.

— Ну я так просто сказал, — признался Джиллеонан. — По-моему, ты недостаточно серьезно относишься к поискам жены.

Лахлан вопросительно поднял бровь.

— Почему это поиски жены и кражу лошадей ты связываешь друг с другом?

— А ты сам не видишь? — удивился Джиллеонан. — Да потому, что и то, и другое приносит деньги. Мы ведь ради этого здесь оказались — или ты забыл?

Лахлан нахмурился: не из-за ответа, а из-за вопроса.

— Скажи-ка, Джилл. Тебе кажется, что я несерьезно отношусь к моим обязанностям лэрда? Или теперь, когда мы живем среди англичанишек, у тебя появилась потребность все время ныть?

Джиллеонан немного смутился и даже вздохнул.

— Да, это из-за англичан, наверное. Тем более что мы здесь уже почти месяц. Так тебе никто не приглянулся с тех пор, как ты опомнился и отказался от герцогини?

На лице Лахлана отразилась досада, и он пробормотал:

— Угу, есть одна.

— Правда? Так что же ты не сказал? Когда ты сделаешь ей предложение?

— Уже сделал.

— И?

— Она не согласилась. Джиллеонан только фыркнул:

— Ну это не смешно, Лахлан. Любая была бы рада…

— Кроме этой.

Джиллеонан помолчал.

— Ты серьезно?

— Угу.

— Она… она обещана другому?

— Нет, я просто ей не нравлюсь. Джиллеонан чуть не расхохотался, видя удрученное лицо Лахлана, но все же сдержался и только покачал головой.

— Ну хорошо хоть, что сюда чуть ли не каждый день приезжают все новые претендентки, — спасибо твоей тетке. Найдешь другую, Лахлан. Слава Богу, что ты наконец-то выкинул из сердца герцогиню ради клана.

Лахлан хмыкнул про себя. Выкинул из сердца? Почему-то это оказалось совсем нетрудно — значит, Меган все-таки была права?

Неужели он все это время обманывался относительно своих чувств? Неужели он хотел ее только потому, что она была красива и исчезла прежде, чем он ее очаровал? Или, может быть, он передумал, когда узнал, что у нее с герцогом ребенок — и притом мальчик?

Ребенок, конечно, очень менял дело. Ведь герцог ни за что не согласился бы отдать своего наследника — и был бы абсолютно прав. А Лахлан не способен был бы разлучить мать с ребенком, каковы бы ни были его чувства к ней. Впрочем, он давно уже не пытался понять, каковы же его чувства. Их просто не стало — словно никогда и не было.

Странно, но ему было совсем не трудно разобраться в своих чувствах к другой. Гнев ни с чем не спутаешь — и именно его он в последнее время испытывал все чаще, особенно когда видел, что Кимберли получает удовольствие от общества мужчин.

Он не ревновал. Как правило, лишь раздражался, когда видел ее с Джеймсом Трэверсом — она смеялась, танцевала, играла с ним в карты или негромко о чем-то разговаривала. Трэверс был немолодым мужчиной. Разве Лахлан мог испытывать ревность к человеку почти вдвое старше его самого? Смешно. И вообще он ведь никогда и ни по какому поводу не ревновал — он не мог вспомнить ни одного случая — значит, он от природы лишен этого глупого чувства.

Тем не менее Лахлан не мог отрицать, что испытывает постоянный гнев, как бы он ни пытался не обращать на него внимания. Скорее всего причина была в том, что она отказалась выйти за него замуж. Видимо, его гордость была уязвлена — сначала Меган не стала принимать его всерьез, а потом Кимберли, проявив явный интерес, отвергла. Когда ему так страшно не везло с женщинами? Никогда! Может быть, поэтому ему так трудно с этим смириться.

Конечно, нехорошо, что он перестал ухаживать за Меган уже после того, как соблазнил Кимберли. Если бы он повел себя с Кимберли иначе, если бы не продолжал считать, что ему нужна Меган, то, может, все бы получилось. Но он ошибочно полагал, что Кимберли — временное развлечение. Ничего себе развлечение!

Он постоянно думал о ней и до, и после той дивной ночи. И нет ничего удивительного в том, что, когда он наконец решил всерьез заняться поисками жены, мысль о ней первой пришла ему в голову. Однако было уже слишком поздно, он сжег свои корабли. Кимберли ясно дала ему понять, что за него не выйдет.

Но когда он отступал от того, чего действительно хотел? А он по-прежнему ее хотел. Господи, никогда ему еще не было так сладостно обнимать женщину, чувствовать, что она создана для него. Ощущение было новым, совсем незнакомым. И ему хотелось испытать его еще и еще раз.

Глава 21


— Видишь солнышко? Видишь лошадок? — Младенец, которого поднесли к окну с видом на конюшню, только гулькал. — У тебя тоже такая будет через пару лет, — добавила Меган. — Ну не такая большая, как эти две, но…

— И не через пару лет, — вмешался Девлин, вставая позади жены и сына. — Юстину ведь еще нет и года, Меган.

— Тш-ш!.. Он же этого не знает! И вообще, я просто показываю ему, какие удовольствия его ожидают. Девлин рассмеялся:

— До чего же мне нравится, когда ты говоришь глупости! Он же не понял ни слова.

— К твоему сведению, Девлин Сент-Джеймс, мой сын очень смышленый, — обиженно проговорила Меган. — Он понимает гораздо больше, чем ты думаешь.

— Ну как скажешь, душенька. Я сдаюсь, ты в полной боевой готовности.

Меган возмущенно фыркнула. Он снова засмеялся и добавил:

— Но его пора купать, пусть няня его возьмет. Бедняжка повсюду тебя разыскивает и даже вытащила меня из кабинета, чтобы я ей помог.

— Прошу прощения, ваша светлость, но… Девлин резко кашлянул, заставив покрасневшую няню замолчать. Меган засмеялась, прекрасно понимая уловки мужа. Без помощи бедной няни у него ничего бы не вышло. Похоже, он решил, что если заставит Меган чувствовать себя в чем-то виноватой, то она весь оставшийся день не будет его донимать. У него редко это получалось, но он не хотел уступать.

— Нам и правда сегодня было чертовски трудно тебя отыскать, — упорствовал он. — Почему ты вечно уносишь Юстина в нежилые комнаты?

— Так, для разнообразия, — ответила она, целуя Юстина в щечку перед тем как передать его няне. — С утра сейчас слишком холодно, так что выносить его нельзя, но мне хочется, чтобы он видел, как красиво в парке сразу после рассвета. Вот я и подношу его к окнам в разных комнатах. Я даже не знала, что отсюда видны конюшни. А ты?

— Безусловно, — с апломбом ответил он. Может, за свою жизнь Девлин и перебывал во всех комнатах дома, но к окнам не подходил. Теперь же, глядя вниз через окно, он нахмурился.

— Многие встают рано, — натянуто заметил он. Меган, понимая, кого он имеет в виду, пожурила:

— Когда же ты перестанешь раздражаться всякий раз, как увидишь этого шотландца?

— Когда перестану его видеть. Она ухмыльнулась:

— Упрямец!

Он пожал плечами, обнял ее и привлек к себе.

— Кстати, раз из твоего плана ничего не вышло, нужно найти девицу, которая бы его устроила, чтобы этот парень не торчал у нас в доме всю зиму, как считаешь?

— Я и так стараюсь. Я попросила Маргарет разослать вдвое больше приглашений, но… Он громко и протяжно вздохнул.

— И когда в нашем доме все снова пойдет, как обычно? Меган улыбнулась: «как обычно» означало трех-четырех гостей одновременно вместо двадцати — тридцати.

— Скоро, Дев. Но я еще не отказалась окончательно от нашего первоначального плана. Девлин покачал головой:

— Ты хочешь сказать — от твоего первоначального плана. А еще называешь меня упрямцем!

— Я заметила, что в последнее время он постоянно за ней наблюдает.

— А я заметил, что она совершенно не обращает на него внимания, — парировал он.

— По-моему, она только притворяется, что не обращает.

— Тогда у нее это чертовски хорошо получается. Признайся, Меган: эту девушку шотландец ни капли не интересует. И кроме того, она почти уже замужем, так что наши обязанности подходят к концу.

— Что?!

— Ну, — осекся Девлин, — Джеймс признался, что всерьез подумывает о новой женитьбе.

— Только не это!

— Меган…

— Пойми меня правильно! Я уверена, что Джеймс Трэверс — прекрасный человек и любой женщине будет прекрасным мужем.

— Как бы мне хотелось, чтобы тут не прозвучало «но», — пробормотал Девлин себе под нос; жена его услышала.

Бросив на него шутливо-негодующий взгляд, она продолжила:

— Но я довольно хорошо узнала Кимберли за то время, пока она у нас гостила, и, по-моему, она будет счастливее с кем-нибудь другим.

— Почему, позволь спросить: ведь они с Джеймсом идеально подходят друг другу.

— Да. По правде говоря, слишком подходят, а ты знаешь, к чему это может привести? — Она поспешила подтвердить свои слова, словно он на самом деле с нею уже согласился:

— Вот именно, к страшной скуке.

Он поднял взгляд к потолку.

— Смею ли я напомнить тебе, что это может также привести к полному согласию и, следовательно, к счастью?

— Нет, не смеешь!

— Ты единственная упрямица в нашей семье. Ты же прекрасно знаешь… что…

Начатая досадливым тоном фраза оборвалась: Девлин пристально смотрел в окно. Меган проследила за его взглядом и увидела, что Кимберли вернулась с ранней прогулки верхом в обществе нескольких солидных дам. Она сияла молодостью и жизнелюбием, особенно на фоне своих солидных спутниц. Этим утром она выглядела великолепно в новой амазонке из рубиново-красного бархата, которая прекрасно подчеркивала ее стройную фигуру.

Меган про себя улыбнулась. Прежде чем миссис Кэнтерби начала обшивать Кимберли, Меган предупредила ее, что все наряды надо будет сделать чуть-чуть тесноватыми, чтобы как можно выгоднее показать великолепную фигуру девушки. Кимберли так ничего и не заподозрила, наверное, решила, что немного поправилась.

Внимание Девлина привлек Говард Кэнстон, который вдруг возник у конюшни и жестом отослал грума, направившегося к Кимберли, чтобы помочь ей спешиться. По мнению Меган, это была старая уловка. Благодаря ей джентльмен, заинтересовавшийся какой-то леди, мог обнять ее за талию. И хотя большинство джентльменов отпускали даму в ту же секунду как ее ноги касались земли, некоторые не были столь порядочны.

Говард явно относился к последним: он держал Кимберли за талию все время, пока она что-то ему говорила и пока он ей отвечал, — гораздо дольше, чем допускали приличия. Это было нехорошо с его стороны — спутницы Кимберли, Абегайл и Хилари, были записными сплетницами. С другой стороны, он мог это делать вполне намеренно, чтобы его интерес к Кимберли стал известен всем.

Но внимание Девлина скорее всего привлекло не это. Он смотрел на шотландца, который при появлении Кимберли резко прервал разговор и стал пристально смотреть на нее. Он резко выпрямился, когда подле нее возник Говард, а стоило виконту протянуть руки, чтобы помочь Кимберли спешиться, как поза Лахлана стала откровенно агрессивной. А уж когда Говард не сразу ее отпустил, Лахлан двинулся к ним, не пытаясь даже скрыть своей ярости.

Видимо, Девлин подумал о том же, что и Меган, потому что сказал:

— О Господи, но он ведь не собирается… не станет…

Продолжать не было смысла, потому что Лахлан стал. Как только он оказался рядом с ни о чем не подозревавшей парой, его кулак опустился у правого глаза Говарда Кэнстона. Удар сбил беднягу виконта с ног. Теперь он лежал плашмя на земле и даже не делал попытки встать — возможно, потерял сознание.

Стоявший у окна Девлин зарычал. Меган поспешно ухватила его за лацкан сюртука, чтобы не дать выбежать из дома. Когда он резко повернулся, сюртук съехал с плеча.

Но он все-таки вернулся от двери и приподнял черную бровь, словно говоря: «Отпусти меня, или я уволоку тебя следом за собой».

Меган расправила мужу сюртук и рассудительно проговорила:

— Ну же, Девлин, нет смысла вмешиваться.

— Вот как? — рявкнул он. — Говард Кэнстон — мой гость!

— Ах, перестань! Ты только и искал повода выставить шотландца за дверь, а теперь решил, что наконец нашел. А на самом деле — нет. В этой ссоре участвуют два твоих гостя — даже три, если на то пошло, — и она касается только их. Никто из них не станет благодарить тебя, если ты вмешаешься. Кроме того, подбитый глаз нисколько виконту не повредит. Дамы начнут над ним ахать и охать, и он будет только доволен.

— Это к делу не относится…

— Может быть. А относится то, что один из мужчин нарушил приличия, а второй — не справился с ревностью. И хозяину дома тут не следует вмешиваться.

— Ага! Вот истинная причина, по которой ты не хочешь, чтобы я в это дело вмешался. Ты в восторге оттого, что решила, будто Макгрегор ревнует.

Меган торжествующе улыбнулась.

— Нечего тут решать. Это была великолепная сцена ревности, и ты это прекрасно понимаешь. Почему бы нам не продолжить наблюдение? Если они действительно попытаются друг друга убить, тогда у тебя будет основание вмешаться.

— А что если леди попытается убить одного из них? — сухо спросил Девлин.

— Что?!

Меган стремительно повернулась к окну и увидела, как зонтик, который висел у Кимберли на руке вместо хлыста, теперь погнулся от соприкосновения с головой Лахлана и был безнадежно испорчен. Голова скорее всего выдержала.

— Ах, это было нехорошо с ее стороны, — разочарованно проговорила Меган.

— Уверен, что он с тобой согласен, — отозвался Девлин, невольно рассмеявшись.

— Вовсе не смешно! Ей надо было восхититься и почувствовать себя польщенной.

— С чего это, если ей этот тип не нравится?

— Ах! Ты никогда не хочешь со мной согласиться, да?

— Конечно. У меня руки чешутся отлупить его хорошенько.

— Продолжай сдерживаться, ладно? После того как пара внизу обменялась несколькими гневными фразами, Лахлан возмущенно отошел, а Кимберли наклонилась, чтобы поахать и поохать над Говардом, — по крайней мере Меган так решила. Ужасно досадно, что они с Девлином оказались так далеко; ей смертельно хотелось узнать, что только что сказали внизу, но, видимо, придется подождать, пока Абегайл и Хилари не перескажут всю историю. А они не преминут это сделать, как только кого-нибудь встретят.

Глава 22


— По-моему, это та-ак романтично!

— Но я считала, что леди Кимберли и маркиз почти помолвлены!

— Видимо, нет, иначе…

— Ну, а я слышала…

— Просто варварство, по-моему…

— Шотландцы всегда…

— Ну а вот с этим я не могу согласиться. Двоюродный брат моего отца и сам из горной Шотландии. Они даже в гольф играют, знаете ли — признак высокой цивилизованности.

— Я имела в виду — сломать зонтик об его голову. Жаль, хороший зонтик.

— Ну я слышала, что…

— А по-моему, это довольно забавно.

— Ну ты-то, естественно, так считаешь, Абегайл. Ты ведь сломала о своего Элберта не меньше пяти, правильно?

— Только два, милочка.

— А я слышала, что он!!!

— Боже правый, Мэйбл, ну к чему так кричать? Что ты слышала?

Послышалось невнятное бормотание:

— Ну вот, теперь забыла.

Смешок.

— А вот я слышала из верного источника, что она уже три раза ему отказала.

— Кому? Маркизу?

— Нет, глупышка. Шотландцу.

— А как же насчет виконта? Прекрасный жених — и явно увлечен.

— Кэнстон? Он вечно увлекается, но что-то не женится, понимаешь?

— Ну-ну, Хилари, не надо ехидничать. Только потому, что виконт ухаживал за твоей племянницей несколько месяцев назад и из этого ничего не вышло…

— Ухаживал за моей дочерью во время прошлого сезона, но так и не собрался сделать ей предложение.

— Он пошел в отца, вот что я вам скажу. Старый Кэнстон в свое время был ужасным повесой.

— Чепуха, они просто долго не могут принять решение. Это у них семейное, знаете ли.

Такие разговоры или нечто похожее доносилось до Кимберли целый день: за поздним завтраком, на концерте, куда она ходила потом, за чаем ближе к вечеру и за ужином она либо слышала шепот, либо ее встречало глубокое молчание, говорившее о том, что разговор только что шел о ней. Иногда, когда ее присутствия не замечали, она слышала и громкие пересуды. Крепко сжав губы, она выскальзывала из комнаты для карт, чтобы не смущать собравшихся там, — пусть даже они этого и заслуживали.

Она сожалела, что стала объектом сплетен, — это было неприлично, но разыгранный этим утром спектакль, инициатором которого был Лахлан, не мог не пройти в Шерринг-Кроссе незамеченным.

Ясно, что завтра известие о случившемся разнесется еще дальше. По правде говоря, она бы не удивилась, если к концу недели разговоры дошли бы и до отца и он вскоре явился бы сюда, пылая гневом. В конце концов ее имя будет произноситься вместе с именем шотландца. Отец захочет выяснить, почему.

Неудивительно, что все рассказы о происшедшем были в чем-то неточными, — ведь это типично для сплетен. Переданный неоднократно из уст в уста рассказ изменился до неузнаваемости.

Согласно одной версии беднягу Говарда шотландец хорошенько отхлестал кнутом. По другой Кимберли разорвала с Лахланом помолвку — якобы из-за этого он обезумел, увидев ее с Говардом. В еще одном рассказе утверждалось, что виконту подбил глаз Джеймс Трэверс. Маркиз при этом не присутствовал, однако и его втянули в эту историю просто из-за того, что в последнее время он часто был с нею. А потом она услышала, что отказала Лахлану дважды, трижды… Один джентльмен даже утверждал, будто Макгрегор шесть раз делал ей предложение. Видимо, это было придумано для того, чтобы хоть как-то объяснить его ревность.

Ревность? Трудно было бы придумать что-то более абсурдное. Может быть, если бы дело касалось Меган… Но чтобы Лахлан ревновал ее, Кимберли? Она была с ним лишь однажды той ночью, когда оба выпили слишком много шампанского. Но с того времени они стали почти врагами. Его предложение, которое и предложением-то нельзя было назвать, оказалось запоздавшим и было сделано только для успокоения совести.

"Так, значит, ты хочешь, чтобы я на тебе женился?» Как ни толкуй, но искренним признанием это не назовешь.

Тогда почему же он накинулся на Говарда Кэнстона?

Теперь, когда у Кимберли было время об этом подумать (а она весь день ни о чем другом думать не могла), она заподозрила, что эти двое скорее всего поссорились — недавно, а может быть, и давно. Отношения их постепенно накалялись, поскольку они продолжали оставаться под одной крышей, и наконец это привело к взрыву. Причина их столкновения никакого отношения к ней не имеет; она просто имела несчастье присутствовать при том, как их терпению пришел конец, — в данном случае, терпению Лахлана.

Все произошло слишком стремительно, и она была совершенно потрясена. Может быть, заметь она приближение Лахлана, все сложилось бы по-другому. Но она была застигнута врасплох, поэтому отреагировала импульсивно.

Злом зла не поправишь.

Не надо было бить его зонтиком — она тут же об этом пожалела. Она оказалась не лучше Лахлана — пусть даже удар, сломавший ее хрупкий зонтик, ничуть ему не повредил.

Лахлан не ожидал нападения и был настолько изумлен, что даже заорал:

— Какого дьявола ты меня стукнула?

Может быть, если бы он на нее не заорал, Кимберли извинилась бы. Может быть. Но она была ошеломлена уже не только его поступком, но и своим собственным и поэтому ответила почти так же громко:

— А какого дьявола ты его стукнул? Это же Англия, а не твоя дикая Шотландия. Здесь люди имеют привычку разговаривать, а не пускать в ход силу!

В ответ на этот образчик идиотического просвещения он очень пристально посмотрел на сломанный зонтик, который она продолжала сжимать в руке, потом сардонически приподнял бровь — и ее лицо залилось густой краской стыда. И на тот случай, если она не до конца осознала происшедшее, он еще презрительно добавил:

— Прекрасно умеешь разговаривать, милочка, просто прекрасно.

Потом Лахлан удалился, не сказав больше ни слова, всем своим видом показывая, что он в ярости. Кимберли в тот день его больше не видела — да и Говарда, если на то пошло, тоже. Виконт не мог оправиться от удара добрых десять минут. Он тоже был зол, но кто мог его в этом винить? Хотя он весьма старательно пытался не выказать гнева, взгляд его темно-голубых глаз, вернее, одного глаза, заставил ее похолодеть.

В ответ на вопрос, почему Лахлан на него набросился (его задала любопытная Абегайл), он только сказал:

— Будь я проклят, если знаю.

Это не удовлетворило всеобщего любопытства, и в особенности двух сплетниц. Все почему-то вообразили, что Лахланом должна была двигать ревность. Но Кимберли-то понимала, что это не так. Если она вообще станет разговаривать с этим несносным человеком, то обязательно поинтересуется, в чем заключалась истинная причина такого его поведения. Однако маловероятно, что она снова с ним заговорит.

Лахлан Макгрегор в очередной раз заставил ее вести себя совершенно недопустимым образом, и она просто кипела от негодования. Почему получается так, что она снова и снова нарушает правила этикета и благопристойности? Ведь она прекрасно знает, как можно и нужно вести себя в благородном обществе!

По правде говоря, за свое недолгое знакомство с Лахланом Макгрегором Кимберли злилась и досадовала чаще, чем за последние несколько лет жизни рядом с отцом-тираном. Конечно, она давно привыкла не обращать на отца внимания. С красивым шотландцем так не получалось. Совсем не получалось!

Глава 23


— Господи, как вы меня напугали! — вскрикнула Меган, когда, войдя в оранжерею, заметила слева от себя быстрое движение. — Что вы делаете тут в темноте?

Кимберли пожала плечами, водя пальцем по зубчатому листу какого-то растения, стоявшего рядом на подставке.

— Здесь не так уж и темно: сюда доходит свет от освещенных окон напротив.

— Гм, вы совершенно правы, — согласилась Меган, бросив быстрый взгляд на сплошную стеклянную стену, обращенную в сторону дома. — Я тут еще ночью не бывала, вот почему и захватила с собой лампу. Теперь она мне не понадобится!

С этими словами Меган погасила лампу, и Кимберли невесело улыбнулась. Ей хотелось побыть в одиночестве. Она была не настроена вести разговоры, но не могла быть невежливой с герцогиней, которая неизменно была к ней добра.

Поэтому хоть она и не стала отвечать на заданный вопрос, но спросила у герцогини;

— А что вас привело сюда так поздно? Меган озорно засмеялась.

— Я пришла сорвать розу. Мой Девлин целый день злорадствует, и я страшно разозлилась. Надо его поставить на место. Я решила, что хорошая роза с длинным стеблем подойдет, — сегодня перед сном положу ее ему на подушку. Без розовых лепестков, естественно.

Кимберли весело рассмеялась — до чего же приятно после такого ужасного дня забыть наконец о раздражении! Герцогиня всегда придумает что-то тонкое и умное! Стебель с шипами на подушке мужа. Он наверняка догадается, о чем это говорит, и от души над этим посмеется.

Кимберли улыбнулась:

— Будем надеяться, что он заметит розу прежде, чем положит голову на подушку.

— О, я об этом позабочусь. Поможете мне найти самую подходящую розу?

Кимберли кивнула, и они вместе пошли по дорожке к кусту темно-красных роз: на нем были и бутоны, и цветы. Нагнувшись понюхать цветок, Меган непринужденно сказала:

— По правде говоря, я даже рада, что вы здесь. Я все собиралась вас кое о чем спросить, только никак не могла застать вас одну. Вы не думали о шотландце?

— Не думала?

— В качестве будущего мужа?

— Нет.

Кимберли ответила настолько быстро, что Меган изумленно моргнула.

— Правда? Но он так хорош собой и такой обаятельный! Из него получился бы прекрасный муж. И он хочет найти себе жену.

— Да, у него есть хорошие качества… — согласилась Кимберли, добавив про себя: «И не меньше плохих», — ..но мне он не подойдет.

Меган возмущенно фыркнула:

— Почему вы так решили? Напротив, очень подойдет. Кимберли могла бы ответить: «Потому что он влюблен в вас», но это только поставило бы их обеих в неловкое положение. Поэтому она сказала:

— Наверное, надо было предупредить вас, что мой отец никогда не даст своего согласия на мой брак с шотландцем.

— Вы шутите? — проговорила Меган. Она, казалось, была потрясена.

— Нет, к сожалению, это истинная правда, — неохотно сказала Кимберли, жалея, что разговор повернулся таким образом. — Он питает к шотландцам глубокую антипатию.

Меган нахмурилась.

— Наверное, это связано с тем, что вы живете поблизости от границы: нападения шотландцев и все такое прочее… Да, теперь я припоминаю, я знакома с несколькими семьями, где настроены именно так. Недружелюбие передается от поколения к поколению…

— Но не в нашем случае, — прервала ее Кимберли. — У моего отца это — глубоко личное чувство. К сожалению, он распространил свою ненависть на всех шотландцев.

— Личное? — заинтересованно переспросила Меган. — Так, значит, вы не разделяете его взглядов?

— Нет, я почти ни в чем не разделяю взглядов моего отца, как и его предрассудков.

Герцогиня с облегчением вздохнула.

— Очень приятно это слышать. Но разве…э-э… совершенно необходимо, чтобы он одобрил ваш выбор?

— Если я не хочу скандала. Меган ахнула:

— Вы хотите сказать, что он от вас публично отречется?

— Наверняка — и не колеблясь. Герцогиня нахмурилась.

— Это, по-моему, довольно жестоко.

— Конечно. Но я же говорила вам, что он довольно тяжелый человек — неуступчивый, закоснелый в своих предрассудках.

— Ну, надо признаться, я ужасно расстроена… из-за вас. Просто не могу себе представить… А что, если бы вы вдруг безумно влюбились в какого-нибудь шотландца? Не в Макгрегора, конечно, — поспешно добавила Меган, — а в какого-нибудь другого шотландца, который бы случайно вам встретился. И он бы тоже вас обожал…

— Но тогда — совсем другое дело.

— Правда?

— Конечно. Я не питаю особого желания угодить отцу — так же как и он никогда не пытался угодить мне. Если бы произошло такое, я не испугалась бы и скандала.

— Чудесно… То есть я хотела сказать… ну… Такой скандал был бы, конечно, неприятен, но не думаю, чтобы это вас погубило. Сама королева встала бы на вашу сторону — она ведь любит своих подданных-шотландцев! Скорее всего жестокость вашего отца все осудили бы, как и его упрямство. Если кого свет и отверг бы, так это его. Вас бы… э-э…

— Жалели бы?

Меган совсем смутилась:

— Ну… нет…

Кимберли улыбнулась и похлопала Меган по руке:

— Ничего. Я ведь не имею намерения влюбляться в какого-нибудь шотландца. Меган снова вздохнула:

— Верно. Но, знаете, я не могу понять такого отца, как ваш. Мой ужасно меня баловал. Я не могу вспомнить, чтобы он хоть в чем-то мне отказал. Ну… кроме единственного случая, когда я потребовала, чтобы он выгнал Девлина. Тут он мне отказал.

— Выгнал? Откуда? Меган рассмеялась:

— Это долгая история, дорогая. Сейчас уже поздно, так что отложим ее на другой раз. Мне надо вернуться домой, пока Девлин не отправил целый полк слуг меня разыскивать. — Она наклонилась, чтобы сорвать розу, и добавила:

— Да, кстати, а почему вы здесь бродили?

Кимберли смешалась — лгать не было смысла. В конце концов герцогиня не могла не слышать сплетни, которые весь день ходили по дому.

Однако она ответила довольно неопределенно:

— Мне захотелось немного побыть в одиночестве, но в доме я не могла найти комнаты, где никого не было бы. Наверное, надо было просто уйти к себе, но мне еще не хотелось ложиться.

Меган понимающе улыбнулась и, взяв Кимберли под руку, повела обратно к дому.

— Я и сама иногда испытываю такую потребность, а в вашем случае… Знайте, что сплетни не могут вам повредить, милочка. По правде говоря, они даже вам на пользу. Остальные джентльмены начинают понимать, каким успехом вы пользуетесь.

Кимберли решила не обсуждать этот вопрос, но переменить тему не смогла.

— Я замечаю, что джентльмены, ставшие предметом этих сплетен, предпочли не показываться. Меган ухмыльнулась:

— Я из верных источников знаю, что лорд Лахлан отправился в ближайшую таверну, чтобы напиться. А лорд Кэнстон провел день со своим адвокатом. Он был полон решимости передать дело в суд.

— Что?!

— О, не беспокойтесь, больше повода к сплетням не будет. Девлину удалось отговорить его, сказав, что он только ухудшит положение. Так наверняка и вышло бы. Он весь день… ну, слово «дулся» для виконта звучит не слишком солидно, но именно оно лучше всего характеризует его поведение.

Кимберли не могла представить, как такой мужественный человек, как виконт, может дуться.

— Так, значит, он собирается отсюда уехать в ближайшие дни?

— Нет, — ответила Меган с некоторым разочарованием. — Я уверена, что он уже завтра будет в гуще событий. У нас на утро назначена охота на лис, не забыли? Уверена, что он не захочет ее пропустить.

Кимберли с удовольствием бы пропустила: ей никогда особенно не нравилась охота — ни на кого, да и лис она считала славными…

— Так вы возвращаетесь в дом? — спросила Меган, когда они оказались у выхода из оранжереи.

— Скоро.

Меган кивнула и огляделась:

— Знаете, надо бы устроить здесь пикник. Да, великолепная идея!

Кимберли улыбнулась и покачала головой, глядя, как Меган плывет к дому, держа в руке розу с шипами. Да, наверное, мучительно принимать у себя такое количество народа, особенно когда все время приходится придумывать, чем бы их развлечь.

Однако герцогине это прекрасно удавалось. А пикник тут действительно может получиться хороший. Воздух в оранжерее немного влажный, но зато как напоен ароматом цветов! Если уж устраивать пикник зимой, то это надо делать именно в теплой оранжерее. А в Шерринг-Кроссе она очень большая. Да, очень заманчиво, и…

Значит, он напился? Прекрасно. Она надеется, что утром у Лахлана голова будет раскалываться. Так ему и надо, этому противному человеку.

Глава 24


В стену громко застучали, потом спросили:

— Ким, ты не спишь?

Кимберли не спала — уже. Она совершенно проснулась. И все-таки не могла поверить, что Лахлан устроил такой шум среди ночи. Опять! Он вел себя в последнее время так тихо, что Кимберли подумала было, что после их возвращения из Лондона ему отвели другую комнату.

Господи, который час? Тяжелые шторы на окнах были задернуты, так что угадать было невозможно. Тем не менее она вспомнила, с каким трудом ей удалось заснуть. Когда она в последний раз отчаянно взбила подушку, было уже далеко за полночь…

— Ким?

В ответ она издала звук, который иначе, как рычанием, назвать было нельзя. Отбросив одеяло, она встала на колени лицом к стене и как следует в нее стукнула.

— Замолкните, там! Вы что, совсем с ума сошли? Вы хоть представляете себе, который сейчас…

— Я… умираю.

— Что?! — вскрикнула она.

Сердце у нее оборвалось. Больше ответа она не получила, даже когда снова забарабанила в стену. По жилам растекся страх, подобного которому она еще никогда не испытывала. Стремительно вскочив с кровати, она бросилась к двери, думая только о том, чтобы поскорее попасть к нему. Если понадобится, она взломает дверь… Но в этом необходимости не было. Дверь распахнулась при первом же ее прикосновении — даже ударилась о стену.

Она нашла Лахлана именно там, где ожидала: у стены, в которую он колотил. Он стоял на коленях, скрючившись так, что голова почти касалась пола, и не шевелился… При неверном свете свечи, освещавшей комнату, она не могла различить ни малейшего движения. Затаив дыхание, она опустилась на колени рядом с ним.

— Лахлан?

Обхватив руками его голову, она услышала стон и почувствовала такое глубокое облегчение, что готова была расплакаться. Да, он не умер, но она все еще не знала, что с ним случилось, и ее снова охватил панический ужас.

— Где у тебя болит? Скажи! Ты истекаешь кровью? Тебя ранили или…

— Ты пришла?

— Конечно, пришла! Ты сказал, что умираешь. А теперь скажи, что с тобой?

— Отравили.

— О Боже, я не знаю, что при этом надо делать! — воскликнула она. — Как это произошло? Давно? Я немедленно пошлю за врачом…

— Нет, не покидай меня.

Он высвободил руку, которая была прижата к животу. Слепо потянувшись к девушке, он наткнулся на ее щиколотку и крепко сжал. Его состояние пока никак не сказалось на его силе. Хватка у него была стальной, так что Кимберли сморщилась от боли.

— Отпусти меня на минуту, Лахлан. Я пошлю кого-нибудь за врачом.

— Доктор мне не поможет. Она рассердилась:

— Не говори так! Ты не умрешь, слышишь? Наверняка можно чем-то помочь — врач должен знать способ.

— Мне нужна постель, Ким, да нежные руки. У тебя не найдется капельки сострадания, чтобы мне помочь?

— Я и стараюсь тебе помочь, — снова резко начала она, но потом добавила уже мягче:

— Ладно, пойдем, я уложу тебя. Садись, я помогу тебе подняться.

Она попыталась поднять его под руки, но не смогла сдвинуть с места. Если Лахлан не пошевелится, она не сможет его поднять.

Он наконец приподнялся и уперся руками в пол, чтобы не упасть. Теперь Кимберли его рассмотрела: он был одет — видимо, только-только вошел в комнату и сразу же начал колотить в стену — и вид у него был неважный: волосы спутались, одежда была в грязи и соломе, словно он упал в конюшне и забыл отряхнуться. Но больше всего ее поразило, как от него пахло спиртным, — будто его облили виски.

Кимберли только сейчас вспомнила, как Меган сказала ей, что Лахлан хотел напиться, и возмущенно спросила;

— Ты что, целый день пил?

— Нет, я спал… Не помню где.

— А потом снова пил? Он криво улыбнулся:

— Как я припоминаю, меня терзала дьявольская жажда. Кимберли села на корточки. Он походил не на умирающего, а на пьяного. И по запаху, да, признаться, и по выговору тоже.

— Как тебя отравили, Лахлан? Ты уверен, что отравили?

— Отравили?

Она посмотрела на него, прищурив глаза.

— Ты ведь только что так сказал, помнишь?

— Да, когда выпьешь лишку, всегда так бывает. Никогда еще мне не было так погано…

— Ах ты, бесстыдник! Перепугал меня до полусмерти, сказал, что умираешь, — а всего лишь напился?!

Придя в ярость, она вскочила, забыв, что он по-прежнему держит ее за щиколотку. Ей даже удалось повернуться к двери, но тут она потеряла равновесие и села — хорошо еще не упала плашмя.

— А вот от такого приглашения, милочка, я не откажусь, — услышала она его ленивые слова. — Что?!

Она наконец пришла в себя после падения и ужаснулась: ночная рубашка (она так спешила, что не надела пеньюар) закрутилась вокруг бедер и задралась вверх, с одной стороны почти до колена, с другой — до середины икры. А ее колени (Господи, помоги!) были подняты и широко раздвинуты.

Теперь она поняла неприличный смысл его слов. Хуже того, он начал подползать к ней, хоть двигался медленно и не слишком уверенно, — очевидно, что он собрался воспользоваться «приглашением». Одна только мысль о том, что он это сделает, зажгла в ней огонь, который ее изумил и ужаснул.

В ответ на его слова она издала сдавленный возглас смущения, резко сдвинула колени, а потом свободной ногой уперлась ему в грудь.

— Даже и не думай! — предостерегла она.

— Нет?

— Категорически нет!

Он сел на корточки, покачнулся и, сдвинув брови, посмотрел на нее:

— Ты суровая женщина, Ким, суровая!

— С тобой иначе нельзя, — пробормотала она еле слышно, но он услышал и мгновенно оживился.

— Правда? Почему же это, милочка? Может, ты борешься с соблазном?

Он почти угадал, и Кимберли выпрямилась и возмущенно спросила:

— Ты сошел с ума? Посмотри на себя! От тебя разит спиртным, ты растрепан, глаза осоловелые. Что же меня могло соблазнить, скажи на милость?

В словах ее прозвучало столько презрения, что он даже содрогнулся. Беда была в том, что Лахлан был хорош собой и даже неопрятным и пьяным не терял своей привлекательности — Хотел бы я сказать то же самое о тебе. У тебя тоже глаза туманятся со сна, и волосы растрепаны, а мне все равно хочется…

— Больше ни слова! — отчаянно прервала она его, опасаясь, как бы не услышать такого, что заставит ее окончательно лишиться воли. — Отпусти мою ногу! Ты вообще не имел права меня будить, а мне не надо было приходить.

Он посмотрел на свои пальцы, сомкнувшиеся на ее щиколотке, удивился и со вздохом их разжал.

— Ну, иди в теплую постель, а я проведу ночь на холодном полу. Ведь мне самому не лечь. Прищурившись, она поднялась на ноги.

— Я должна тебя пожалеть?

— Для этого нужно иметь хоть немного сострадания, а у тебя его нет ни капли.

— Если хочешь знать, сострадания у меня не меньше, чем у любой другой, — возразила она. — Иначе зачем бы я сюда прибежала?..

— Да, ты действительно пришла. Но теперь ты видишь, как мне плохо, и не хочешь остаться и помочь мне.

— Я только вижу, что ты сам довел себя до такого состояния и поэтому не заслуживаешь сострадания. Что это на тебя нашло, зачем ты пил?

— Зачем тебе это знать, Ким?

Она чуть не заскрипела зубами от досады. Ее так и подмывало сказать ему, что ей вовсе не нравится, что он сократил ее имя до «Ким» — так же как и то, что он называет ее «милочкой». Обычно она была слишком зла, чтобы высказывать ему свое возмущение по этому поводу, а на этот раз говорить было бессмысленно: наутро он позабудет о ее возражениях.

— Прекрасно. Не рассказывай. Я спросила только из вежливости, поскольку на самом деле мне до этого нет дела. Твои мотивы меня нисколько не… — Она замолчала, осознав, что горячится, и договорила спокойнее:

— Ну, доброй ночи, Лахлан. Постарайся больше не шуметь, хорошо?

Кимберли решила не оглядываться, пока шла к двери, не жалеть его. Если он ужасно себя чувствует, то только сам виноват.

Он молчал. Закрывая за собой дверь, она вдруг услышала:

— Ты мне нужна.

Кимберли застонала. Упершись лбом в дверь, она пыталась справиться с бурей чувств, которую вызвали в ней эти три слова. Ни за что на свете она не могла не внять его мольбе.

Наверное, надо было радоваться, что ему от нее нужна только помощь, — она вряд ли смогла бы устоять, если бы ему было нужно что-то другое… И снова оказаться с ним в постели из-за каких-то пустяковых слов? Боже упаси! Ведь она же не настолько глупа, правда?

Глава 25


Кимберли отодвинула тяжелую штору, чтобы выглянуть в окно. Невероятно! Негромкие звуки: жизнерадостное посвистывание, стук, звон колокольчика, прозвучавшее вдали приветствие — свидетельствовали о том, что в самом доме и за его стенами наступил новый день, а она все еще находилась в комнате Лахлана. Сколько часов она здесь провела? Слишком много.

Она посмотрела в его сторону — он крепко спал в своей постели. Но к великой досаде, она уже убедилась в том, что его беспробудный сон весьма обманчив. Сейчас ей впервые удалось отойти от постели: прежде он каждый раз заставлял ее вернуться.

Кимберли со вздохом покачала головой. Надо было проявить твердость: она еще пожалеет о том, что согласилась ему помочь. Но что она могла поделать? По крайней мере она старалась вести себя неприветливо, так что если Лахлан что-то и вспомнит, то будет считать, что помогала она ему неохотно.

Однако все-таки помогала — даже сняла с него сюртук и сапоги после того, как уложила в постель, чтобы ему было удобнее. Он заснул, едва коснувшись подушки.

Но, как она убедилась, ненадолго. Когда она пыталась уйти, делая шаг от его кровати, он начинал стонать, как умирающий. Ни разу не открыв глаз, он каким-то образом чувствовал, что она уходит. Каждый раз ей казалось, что он крепко уснул и она может сама уйти спать.

Это не было уловкой, как она решила поначалу. Несмотря на все разговоры и угрозы, которые она слышала, когда пришла, он действительно был в ужасном состоянии. Она обтирала его холодной водой, когда он потел, поддерживала голову и подставляла тазик, когда его рвало. После этого он стал спокойнее, но когда она отходила, издавал какой-нибудь звук, возвращавший ее обратно.

Сейчас глаза у нее закрывались сами собой. Она проспала ночью всего какой-нибудь час, а потом Лахлан ее разбудил, и больше она не заснула. Но как бы он теперь ни стонал, она уйдет к себе, пока Мэри не пришла ее будить. Сплетнице-горничной не доведется узнать, где Кимберли провела ночь.

Она прошла через комнату и в последний раз остановилась у кровати Лахлана. Теперь он, кажется, действительно спал и выглядел невинно. Кимберли невольно улыбнулась. Но, надо полагать, во сне даже дьявол кажется невинным. Этот человек заставляет ее испытывать такое, что никак не вяжется с невинностью. Даже сейчас ей нестерпимо хотелось пригладить непослушную прядь волос, упавшую ему на лоб, — как она делала несколько раз ночью. Она поспешила убраться из спальни, пока желание не стало непреодолимым.


Вскоре Кимберли внезапно проснулась — и не от ласкового голоска Мэри, на который она не стала бы обращать внимания, а от стука в стену. Она села на постели, моргая и пытаясь открыть глаза так, чтобы они тут же не закрылись снова.

Шум раздался снова: на этот раз не стук, а явный звук падения. Кто-то или что-то определенно оказалось на полу, и она вспомнила о состоянии Лахлана и обо всем, что происходило ночью. Этот дурень уже встал и пытается передвигаться, а ведь голова у него наверняка раскалывается! Вот почему он на все натыкается и производит этот несусветный шум.

Она медленно повернула голову и гневно посмотрела на стену между их комнатами, прекрасно понимая, что не заснет. Однако она не бросилась на шум, как ночью, и даже не разозлилась. Слишком велика была ее усталость, чтобы злиться. Не спеша надев пеньюар и тапочки, она бросила взгляд в зеркало на туалетном столике — и ужаснулась.

Вид у нее был измученный, под стать ее самочувствию: веки отказывались подниматься, волосы растрепались. Именно такой неприбранный вид Лахлан находил необычайно привлекательным, а Кимберли считала неподобающим для настоящей леди и совершенно неприличным.

Быстро плеснув водой на лицо и проведя щеткой по волосам, она привела себя в относительный порядок — на лучшее рассчитывать не приходилось: ведь больше всего ей хотелось бы заползти обратно в теплую постель. Через несколько секунд за стеной снова раздались звуки падения, хрипы, стоны и тому подобное. Она недоумевала — Лахлан специально падает с постели? В стену снова застучали, а ведь кровать Лахлана стояла далеко от нее.

Кимберли вздохнула, пытаясь понять, какого дьявола она стала нянькой этому шотландцу. Но делать нечего — рано утром больше никто ему на помощь не придет. И куда делись те два горца из его клана, которые приехали вместе с ним в Шерринг-Кросс? Отсыпаются после такой же попойки в своих постелях? Они должны бы помогать своему лэрду, а не она!

Кимберли поспешила выйти из своей комнаты, пока еще не слишком распалилась. Но ее недовольство мгновенно испарилось: она обнаружила, что дверь в комнату Лахлана распахнута настежь, и у входа стоит герцогиня Ротстон, заламывающая руки, кусающая губы и вообще являющая собой воплощение отчаяния.

Кимберли тут же присоединилась к Меган, заглянула в комнату — и не поверила своим глазам. Герцог Ротстон зверски избивал Лахлана. А упрямый шотландец не хотел лежать на полу, чтобы избиение закончилось. Хотя оно вряд ли бы закончилось: герцог был в ярости. Однако это предположение оставалось чисто абстрактным, поскольку Лахлан поднимался всякий раз, как герцог сбивал его с ног. И сколько раз это уже произошло? Судя по его виду, уже слишком много: из носа текла кровь, на щеках остались следы от кулаков герцога. Получив удар в живот, он захрипел: подобный звук Кимберли уже слышала через стену. Следующий удар в подбородок снова уложил его на пол, причем рука его ударилась о столик, который упал вместе с ним.

Кимберли содрогнулась, представив, как ему больно, наверняка голова у него раскалывалась. Лахлан еще держался удивительно хорошо для своего состояния, но защищаться не мог. Казалось, он настолько ошеломлен, что не в состоянии понять происходящего. Кимберли не могла просто стоять и наблюдать за происходящим, как это делала Меган.

Теперь она уже окончательно проснулась и возмущенно спросила:

— Что тут происходит, позвольте узнать? Меган испуганно подскочила — она не заметила Кимберли — и, прищелкнув языком, ответила:

— Знаете, мне даже начал нравиться этот шотландец, когда перестал мне надоедать. Какая обида, что он взялся за старое и решил заняться воровством! Я искренне разочарована, да-да!

Кимберли, опешив, только недоуменно моргала, потом ахнула:

— Воровством?! Вы хотите сказать, что он украл что-то в Шерринг-Кроссе? Меган кивнула:

— И не просто «что-то», а одного из наших лучших жеребцов и двух племенных кобыл. Совершенно очевидно, что он хотел начать свой собственный завод — видимо, чтобы выйти из финансовых затруднений. Напрасно — ему достаточно было только жениться, чтобы его трудности закончились!

Кимберли собралась подтвердить, что это действительно было не нужно, зачем Лахлану идти на такой риск? Но ее отвлекло новое падение. Лахлан отлетел к стене рядом с окном. Штора была отдернута — должно быть, Девлин отдернул ее, чтобы лучше видеть, куда бить шотландца. Отлети Лахлан всего на фут левее, он попал бы в окно и сильно порезался.

Кимберли вышла из себя.

— Прекратите сию же секунду! — крикнула она в комнату, обращаясь, правда, к одному герцогу. — Разве вы не видите, в каком он состоянии? Вчера ночью он так упился, что теперь несколько дней не протрезвеет!

Герцог не отвечал, тогда Меган присоединила и свой встревоженный голос:

— Девлин, она права. Перестань. Разве ты не заметил, что Макгрегор не защищается?

Повернувшись к Кимберли, она шепотом спросила:

— Откуда вы об этом узнали?

Кимберли покраснела, но быстро нашлась с ответом:

— Он несколько раз меня будил: то его рвало, то он падал, то стонал. Я была уверена, что он умирает, такие ужасные звуки до меня доносились… А вы же сами вчера говорили, что он пошел напиться, так что я и решила…

— Вывод правильный и совершенно логичный. Девлин, прекрати, слышишь?! Ты вот-вот убьешь этого беднягу.

— А разве я… забыл упомянуть… что именно таковы… мои намерения? — пропыхтел герцог, продолжая наносить шотландцу удары.

Меган снова прищелкнула языком и шепотом призналась Кимберли:

— Кажется, Девлин хочет узнать, что Макгрегор сделал с животными. Иначе он отправит его в тюрьму. Если он получит лошадей обратно, может, и успокоится немного. Но вряд ли. Если принять во внимание, как он относится к этому человеку…

Меган не договорила, но смысл ее слов был очевиден. Положение Лахлана оптимизма не внушало.

— А он хоть попытался спросить, куда увели лошадей? — задала вопрос Кимберли.

— Конечно. Но шотландец отрицал, что знает о краже.

— Но у вас, конечно, есть доказательства обратного?

— Ну… да, наверное. — Меган нахмурилась. — Молодой человек, обнаруживший кражу, один из конюхов, утверждает, будто слышал шотландский говор — и тут его кто-то ударил по голове. А зная, что Лахлан был разбойником — он ведь этого не скрывает, — мой муж решил, что других доказательств не нужно.

Это звучало неубедительно, но у Кимберли не было никаких оснований защищать Макгрегора, несмотря на странное желание это делать. Всего-навсего говор? В поместье находились и другие шотландцы, включая слуг. Если бы герцог и герцогиня мыслили логически, они поняли бы, что, вероятнее всего, вор проник в поместье со стороны и теперь уже давным-давно исчез.

Конечно, оставалось еще и то, что Лахлан недолюбливал герцога, потому что тот женился на его любимой, так что скорее всего он не остановился бы перед тем, чтобы его обокрасть. Да и на сюртуке у него была солома… Хотя, конечно, он мог побывать в любой конюшне и в любое время вечера или ночи до своего возвращения в комнату.

Однако по тому немногому, что Кимберли знала о Лахлане, она была уверена, что честь не позволила бы ему обокрасть человека, пригласившего его в свой дом, как бы он к нему ни относился. У Макгрегора было множество недостатков, но она готова была биться об заклад, что непорядочности и подлости в их числе не было.

Воровское прошлое Лахлана еще не свидетельствовало о его виновности, особенно если принять во внимание, что ему не было необходимости так рисковать. А если учесть его полубессознательное состояние ночью… Кроме того, никто не видел, чтобы он действительно уводил лошадей… Его состояние…

— И когда, как считается, произошла кража? — спросила Кимберли.

— Примерно за час до рассвета. Кимберли даже пошатнулась от сильнейшего облегчения.

— Но он же был…

Она моментально замолчала, ужаснувшись тому, что чуть было не сказала «со мной». Признаваться в этом нельзя — ее репутация погибнет окончательно. Теперь, когда она точно знает, что Лахлан невиновен, наверняка найдется другой способ доказать это, не вынося приговора себе.

Она закашлялась, чтобы скрыть заминку, и добавила:

— ..в ужасном состоянии, судя по тому, что я слышала. Я совершенно уверена, что его стоны разбудили меня еще до рассвета. По правде говоря, в первый раз я услышала, как он тут бродит, вскоре после полуночи. Вы точно знаете время?

Ей ответил герцог. Похоже, его последний удар отключил Лахлана окончательно.

— Мой слуга сказал, что посмотрел на часы, когда выходил из своей комнаты, чтобы проверить, что за шум он слышит. Это было за час до рассвета. Вы уверены, леди Кимберли, что слышали именно Макгрегора? Ведь с тем же успехом это мог быть один из его лакеев, который специально производил шум, чтобы вы проснулись и решили, будто на самом деле слышите этого негодяя.

Кимберли охватило смятение. На этот вопрос она тоже не могла ответить правдиво, но ведь Лахлан лежал здесь на полу без сознания, избитый, и он был невиновен!

Она осуждающе проговорила:

— Я уверена в одном. На вас следов от ударов не видно, ваша светлость, из чего можно только заключить, что шотландец вообще не отвечал на удары. Он не защищался либо потому, что вы — хозяин дома, в котором он гостит, либо потому, что вы — герцог Ротстон, либо, возможно; потому, что выпил спиртного больше, чем может выдержать любой человек, и все еще был слишком пьян, чтобы понять, в чем вы его обвиняете. И в этом случае — а он представляется наиболее вероятным — он не был в состоянии совершить преступление.

— Или он мог так напиться, что решил, будто ему все сойдет с рук.

Девлин Сент-Джеймс явно не собирался внимать голосу рассудка. Он уже решил, что Лахлан виновен, и менять своего мнения не собирался.

— Я бы сказала, что надо произвести более тщательное расследование, — предложила Кимберли. — Полагаю, я высказала сомнения, которые нельзя игнорировать. Как минимум дело надо отложить до того момента, когда лорд Макгрегор окончательно протрезвеет и сможет с ясной головой ответить на ваши обвинения.

— Наверное, она права. Дев, — вмешалась Меган. — Действительно, когда ты его разбудил, он казался немного странным.

Герцог гневно посмотрел на дам. Он был не в настроении что-либо откладывать.

Наконец он отрывисто кивнул и нехотя согласился:

— Хорошо, я пока не буду вызывать судью. Однако у его двери выставлю стражу. На этот раз, клянусь Богом, он не уйдет, не ответив за свои делишки!

Кимберли облегченно вздохнула. По крайней мере ей удалось получить для Лахлана отсрочку. Теперь, надо надеяться, он, ко всеобщему удовлетворению, защитит себя сам, когда придет в сознание и протрезвеет. Если, конечно, сможет разговаривать. С этим могут возникнуть трудности: губы его распухли и кровоточили.

Дьявол, ей опять придется его нянчить!

Глава 26


В дверь отрывисто стукнули и открыли, не дожидаясь ответа. Лахлан не хотел никого впускать, но громко говорить не мог, чтобы не разбудить Кимберли, которая уснула в его объятиях. Он вполголоса чертыхнулся, а потом еще раз, когда увидел, что к нему бесцеремонно вломился Джиллеонан.

Лахлан кинул на него хмурый взгляд, призывая молчать, и тут же поморщился от боли: на избитом лице хмурость сейчас изобразить было трудно. Да к тому же его родич был настолько изумлен, что все равно ничего не заметил бы. Он не отрываясь смотрел на Кимберли, не видя ничего вокруг.

— Что она тут делает и… — Джиллеонан нагнулся, чтобы получше разглядеть лицо Кимберли, которая уткнулась Лахлану в плечо. — ..спящая? Ты знаешь, что она тут у тебя заснула?

От Лахлана этот факт укрыться не мог: он сидел и держал ее уже больше часа, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. Они сидели на краю кровати: после того, как Кимберли привела его в чувство с помощью холодных компрессов, она наклонилась к нему, промокая рассеченную губу, — и вдруг заснула.

Он успел подхватить ее, когда она покачнулась и чуть не упала на пол. Она прижалась к нему, уронила руку ему на колени, опустила голову на его плечо и, тихонько вздохнув, затихла.

Но Лахлан не собирался объяснять все это своему родичу.

— Говори потише, — прошептал он.

— Что?

— Ш-ш!

Джиллеонан изумленно захлопал глазами, но потом до него дошло.

— Ага, — ответил он, перейдя на шепот, — но что она все-таки тут делает? И что делают два здоровяка-англичанишки, которые стоят у твоей двери, словно ее охраняют?

— Может, охраняют?

Услышав сухой ответ, Джиллеонан хмыкнул и наконец посмотрел на Лахлана. Тут он присвистнул и удивленно спросил:

— Господи, кто это так обработал твою физиономию? Лахлан поморщился — на этот раз специально.

— Я настолько худо выгляжу, да?

— Да, неважно, парень. Это она?..

Лахлан снова попытался нахмуриться. У него опять ничего не вышло, так что пришлось ограничиться возмущением:

— Не говори глупостей! Это наш вспыльчивый хозяин дома. По крайней мере так мне кажется.

— Кажется? Как же ты можешь не знать, кто задал тебе самую сильную трепку за всю твою жизнь? Поверь, Лахлан, хуже ты никогда не выглядел.

Лахлан прошипел в ответ:

— Потому что я толком не проснулся, когда он начал. И если уж на то пошло, то до конца не протрезвел. В глазах двоилось, троилось…

Джиллеонан широко раскрыл глаза:

— Так, значит, ты и правда напился? Я так и подумал, когда увидел, как ты вчера утром разозлился. Ударил беднягу виконта — я даже не понял, с чего ты на него взъелся. Я знал, что ты пожалеешь…

— Пожалуйста, не будем это обсуждать. Я тоже не могу понять, что на меня нашло. Но каким я был ночью, вообще невозможно описать, — с отвращением сказал Лахлан. — Если хочешь знать, я не помню и половины.

— Не помнишь?

Джиллеонан захихикал, но Лахлану удалось все-таки нахмуриться, несмотря на то что это доставляло ему страдания. Его родич быстро посерьезнел, немного покашлял, а потом спросил:

— Так почему он тебя бил?.. Только не говори, что ты все-таки переспал с его герцогиней, а он узнал…

— Ничего подобного! — возмущенно сказал Лахлан.

— Тогда почему?

— Смутно припоминаю… Он решил, будто я украл несколько его красоток-лошадей.

— А, украл, значит?

Выразить негодование шепотом нелегко, но Лахлану все-таки удалось:

— Я тебя за это прикончу, Джилл!

— Да с каких это пор ты шуток не понимаешь? — обиделся Джиллеонан.

Обычно это было любимой фразой Ранальда, а не Джиллеонана, и Лахлан ухмыльнулся бы, если бы не было так больно.

— Я во всем этом не слишком уверен, Джилл, но если у моей двери стоит охрана, то наверняка я все очень скоро узнаю.

— А эта девушка?

Лахлан взглянул на темно-золотую головку, доверчиво прижавшуюся к его груди; взгляд его смягчился.

— Леди Кимберли, ангел, пыталась меня залатать. Но мне сдается, что ночью я не давал ей заснуть, поэтому она не смогла закончить свое дело.

— Она не сказала тебе, что происходит? — продолжал спрашивать Джиллеонан.

— Не успел я ее спросить, как она взяла и заснула. Это была не правда. Лахлан несколько раз спрашивал ее, что ей известно о визите герцога, но каждый раз она уходила от ответа и только говорила: «Молчите», «Ш-ш» или «Как я могу привести вас в порядок, если вы рта не закрываете?» И он перестал ее расспрашивать, решив, что и так скоро все узнает. А она заснула. Удовольствие от того, что она спит в его объятиях, намного превосходило любопытство, так что ему и в голову не пришло разбудить ее, чтобы снова расспрашивать.

Но Джиллеонану об этом знать было не обязательно. Лахлан предложил:

— Раз ты, похоже, вне подозрений — по крайней мере пока, — попробуй сам что-нибудь узнать.

— Угу, прихвачу Ранальда, и мы покрутимся у конюшен, все разведаем. Скорее всего просто в темноте кто-нибудь из гостей ушел не с той лошадью и до сих пор этого не заметил.

— Ага, несомненно.

Но Лахлан на самом деле так не думал. Сент-Джеймс из-за подобного не обезумел бы. Он нашел какие-то доказательства, но Лахлан ума не мог приложить, какие.

Джиллеонан направился было к двери, но остановился и посоветовал:

— Надо бы отнести девушку к ней в комнату, чтобы ты и сам мог отдохнуть.

— Я не в состоянии.

— Я мог бы…

— Нет, — слишком быстро оборвал его Лахлан. — Она мне не мешает.

Тут Джиллеонан приподнял бровь, но когда Лахлан больше ничего не добавил, пожал плечами и ушел. Дверь за ним закрылась; Лахлан облегченно вздохнул.

Конечно, Кимберли ему не мешала, но, чувствуя ее мягкое тело, прильнувшее к нему, он не мог оставаться спокойным. Удивительно, что, будучи в таком гадком состоянии, когда все его тело ныло и болело, он все равно ее хотел — и очень сильно. А ведь он совершенно ничего не мог предпринять, даже если бы она не спала и была в соответствующем расположении.

Надо было позволить Джиллеонану унести ее из комнаты или хотя бы разбудить, чтобы она ушла сама. Но ему не хотелось ее отпускать — даже для того, чтобы избавиться от возбуждения, которое она в нем вызвала. В конце концов, что значит еще одно неприятное ощущение, когда их и без того хватает? Ему нравилось, что она спит здесь, рядом с ним.

Лахлан постарался сосредоточиться на других мыслях — главным образом на герцоге Ротстоне и трепке, которую тот ему задал.

У Сент-Джеймса должна была быть уверенность, — пусть и ошибочная — что он прав, иначе он не прибег бы к таким крайним мерам. То, что Лахлан не протрезвел и не мог защищаться, было не важно.

По правде говоря, один удачный удар в самом начале, направленный в глаз, но попавший, когда Лахлан попытался увернуться, прямо в лоб, практически решил дело. Лахлан был уже оглушен и не сознавал, что его колотят. Но он готов был поспорить на что угодно, что трепка не была бы настолько сильной, если бы Сент-Джеймс не хотел сквитаться с ним и за прошлые неприятности.

Надо будет подождать и послушать, что скажет герцог. С одной стороны, Лахлан считал, что Сент-Джеймс имеет полное право на несколько крепких затрещин, пусть даже он об этом и не знает, — но не за прошлые недоразумения и не из-за недавнего происшествия, а из-за Меган. Любить чужую жену не возбраняется, пока вы делаете это издали и об этом больше никто не знает. А открытое ухаживание недопустимо. Он немного потерял голову, когда снова нашел свою красотку Меган. Он попытался отбить у человека жену — и сейчас стыдился этого.

С другой стороны, за прошлые обиды его уже поколотили, и он не был готов к новой трепке. Не собирался он терпеть побои и обвинения в том, чего не делал. Чтобы он украл нескольких чистокровных лошадей, которые без труда могут быть опознаны просто потому, что других подобных не существует? Да он же не полный идиот!

Но он не хотел ничего предпринимать, пока не узнает все факты. Так что оставалось только ждать, когда Сент-Джеймс соизволит объясниться.

Глава 27


— Ну что, послушаем, что нам скажет этот негодяй? — бросил Девлин.

Сидевшая рядом Меган нахмурилась — не в первый раз за этот день.

— По-моему, ты до сих пор не остыл. Отложим до утра — утро вечера мудренее, — тогда и поговорим с шотландцем.

Девлин решительно покачал головой:

— Ты меня сдерживала целый день и даже заставила сидеть за обедом. Леди Кимберли все время испепеляла меня взглядом, хотя я не вижу, почему она считает меня в чем-то виноватым.

Меган едва сдержала желание презрительно фыркнуть и только сказала:

— Может, потому, что находит несправедливым то, как ты до сих пор обходился с шотландцем? Он ведь на самом деле был утром не в том состоянии, чтобы разбираться с ним. Ты был настолько зол, что, даже будь он в полном здравии, я считаю, ему это мало помогло бы, но, возможно, Кимберли придерживается другого мнения.

Он возмущенно взглянул на нее и повторил:

— Я не стану откладывать больше ни на минуту. Не оставив жене возможности снова начать возражения, герцог открыл дверь и вошел в комнату шотландца. За ним по пятам последовали Меган и трое крепких слуг, которые должны были отвезти Макгрегора к мировому судье после того, как Девлин с ним разберется. Конечно, для такого сильного мужчины, как Лахлан, и троих было бы мало, если бы его не избили.

В комнате было темно и довольно холодно. Огонь, который в начале дня разожгли в камине, давно потух, а стоявшие у дверей охранники, видимо, спугнули горничных. В слабом свете, проникавшем из коридора, можно было разглядеть Лахлана на кровати — он опять спал.

Меган прищелкнула языком: состояние шотландца подтверждало ее намерения отложить допрос до утра. Но Девлин уже отдавал слугам распоряжение затопить камин и зажечь лампы в комнате. Видя, что он явно не в духе, они поспешно повиновались. Поэтому Меган не стала его снова уговаривать перенести разговор. Если Девлин еще больше разозлится, это только осложнит положение шотландца. Впрочем, она не стремилась облегчить его положение.

Леди Кимберли рискнула высказать утром некоторые сомнения, но Меган все еще склонна была соглашаться с мужем. Она просто… ну немного жалела Лахлана в данных обстоятельствах. Ей страшно было подумать, как она станет рассказывать Маргарет об этом пренеприятном происшествии. Пока дело удалось сохранить в тайне, но скоро все станут о нем говорить. Маргарет ужасно расстроится и не только расстроится — наверняка будет считать себя ответственной за происшедшее, потому что она пригласила его сюда, стремясь помочь родственнику мужа.

— Света достаточно, — говорил тем временем Девлин. — Подайте сюда вон тот тазик с водой. Я хочу точно знать, что он проснулся…

— А, Бога ради! — прервала его Меган, и направилась к кровати, громко приказывая:

— Вставайте, Макгрегор, и плесните себе в лицо водой — пока вам… не помогли…

Голос ее зазвучал менее уверенно, она ошеломленно остановилась, когда хорошенько разглядела лицо лежавшего в постели. Тот открыл глаза и даже пытался сесть — хоть и с трудом. Щеки у него были в синяках, левая часть лица отекла, губы распухли и запеклись от крови, а на лбу красовалась огромная шишка, которую не могла скрыть упавшая на нее прядь волос.

Единственным неповрежденным участком лица оказались глаза. Девлин ни разу в них не попал. Лахлан перед тем, как заснуть, снял рубашку — или кто-то ему помог, — и теперь, когда одеяло спустилось до пояса, стали видны следы ударов на груди и животе — темные синяки покрывали все тело. Хорошо еще, что у него не сломаны ребра.

— Если тебе неприятно на него смотреть, дорогая, можешь уйти, — раздался у нее за спиной голос Девлина. — Нет нужды здесь оставаться…

— Ничуть, — оборвала его Меган и с трудом продолжила:

— Вы окончательно проснулись, чтобы отвечать на обвинения, которые против вас выдвинуты, Макгрегор?

— Нет, я приложусь к холодной воде, если вы предоставите мне минутку…

— Вы… еще… не начали… — Кимберли еле переводила дыхание, стоя в дверях.

Она ужасно запыхалась. Как только она заметила, что герцог с герцогиней исчезли из гостиной, она со всех ног бросилась наверх. Сделав глубокий вдох, она добавила:

— Предполагалось, что вы сообщите мне, когда будете готовы его допрашивать, ваша светлость. Кажется, я говорила вам, что желаю при этом присутствовать.

Девлин вздохнул.

— Леди Кимберли, нет никакой причины присутствовать…

— И тем не менее я вынуждена настаивать. После того случая, свидетельницей которого я была утром, здесь должен присутствовать незаинтересованный человек.

— Вашу защиту едва ли можно счесть действиями человека незаинтересованного, — ответил Девлин. Кимберли ахнула:

— Я его не защищаю. Я просто обращаю ваше внимание…

— Довольно!!!

Прервал их Лахлан, и так громко, что даже сам поморщился от своего тона. Он стоял у кровати и выглядел совершенно разъяренным — и ярость была обращена на герцога Ротстона.

— О Господи! — вырвалось у Кимберли.

— Вы уже два раза будите меня, — продолжил он чуть тише, хотя и не менее гневно. — Вы избили меня до потери сознания и заперли в комнате на целый день, без еды и питья. Так что это вы будете отвечать на мои вопросы, Сент-Джеймс, и начнете с того, в чем, черт подери, вы меня обвиняете.

— Это уже было… — начал Девлин.

— Повтори, — снова прервал его Лахлан; в зеленых глазах появился стальной блеск. — Я не стал бы спрашивать, если бы помнил, правильно?

Девлин несколько секунд хмурился, но потом кивнул, хоть и неохотно.

— Хорошо. У меня исчезли три очень дорогие лошади, и конюх утверждает, что слышал в конюшне ваш голос, прежде чем потерял сознание от удара.

— Мой голос?

— Минутку! — вмешалась Кимберли. — Герцогиня сказала, что слышали просто шотландский говор, а это едва ли…

— Леди Кимберли, я ценю ваше стремление к справедливости, — сказал Лахлан, — но не будете ли вы любезны позволить мне задавать вопросы?

На такую мягкую просьбу невозможно было ответить отказом. Она кивнула, стараясь не встретиться с ним взглядом. По правде говоря, ей все еще было ужасно стыдно за свое утреннее поведение. Чтобы так заснуть — буквально упав на него…

Лахлан заметил, что у нее покраснели щеки, и угадал, почему. Когда Кимберли наконец проснулась в его объятиях, она настолько смутилась, что пулей вылетела из комнаты, невнятно пробормотав какие-то извинения, которых он не разобрал. Он всерьез подумывал, не пойти ли за ней, — пока не вспомнил об охране у двери. Так что он сам улегся спать — и, похоже, спал весь день напролет.

Но сейчас он наконец добьется, чтобы это странное происшествие полностью прояснилось. Он снова обратился к герцогу с вопросом:

— То, что сказала эта леди, — правда?

— Таков был рассказ молодого человека, когда он только пришел в себя и еще не очень хорошо соображал после полученного удара, — и этого свидетельства мне было достаточно, — ответил Девлин. — Однако с тех пор его снова подробно расспросили о происшедшем, и он назвал имя человека, чей голос слышал: ваше, Макгрегор.

— Да я никогда не был знаком с этим парнем, — сказал Лахлан. — А он так хорошо меня знает, что может узнать по голосу, — так вы говорите?

— Он не утверждает, будто знаком с вами, Макгрегор, но знает вас в лицо. Вас чертовски трудно не заметить. Он слышал, как вы разговаривали.

— А вот это интересно, — возразил Лахлан, — поскольку у меня нет привычки болтать с конюхами. По крайней мере с вашими, английскими: я едва могу разобрать их местный диалект.

Похоже, только одна Кимберли нашла эти слова забавными, приняв во внимание шотландский акцент Лахлана. Ей стоило немалых усилий сохранить серьезный вид под стать остальным присутствующим.

Но Лахлан еще не закончил.

— Скажите, правильно ли я вас понял, Сент-Джеймс. Вы обвиняете меня в том, что я пришиб вашего конюха и увел трех ваших чистокровок?

— Вот именно.

— Полагаю, я припрятал их где-то поблизости, поскольку я тут, а они — нет? Или, может, отправил их в Шотландию, где никто не заметит их на дороге, — ведь они ничего особенного из себя не представляют?

— Ваш сарказм неуместен, — сказал Девлин. — Существует немало способов, с помощью которых вы могли заранее подготовить их перевозку, включая крытый фургон, где их можно спрятать.

— Ах, так теперь это уже заранее обдуманное преступление? Не просто импульсивный поступок, на который подвигнул меня мой пьяный ум? И тем не менее я решил его осуществить, когда был настолько пьян, что еле стоял на ногах?

— А вы действительно были пьяны, Макгрегор, или только притворялись?

— Ну, думаю, в ближайшей таверне вам на этот вопрос ответят — и подробно, не сомневаюсь. Я смутно припоминаю, что они меня оттуда вышибли. Это было днем… или, может, уже ночью? Я толком не знаю. Мне пришлось немного проспаться, чтобы меня снова впустили, — у них в конюшне… кажется. В этом я тоже не очень уверен. Только когда я туда вернулся, они не слишком-то радовались.

— Это, конечно, будет проверено, хотя не имеет особого значения. Вас слышали в конюшне за несколько секунд до того, как на конюха напали. — И с кем же я разговаривал, когда ваш конюх меня услышал? Дело в том, что оба моих кузена вчера в моих глупостях не участвовали. Я говорю о выпивке, заметьте, а не о моей якобы краже. А поскольку я моих кузенов знаю, то каждый — прошу прощения, леди, — вчера провел ночь в обществе прекрасной девицы, что легко проверить, поговорив с ними. К тому же… когда я совершил это преступление? Днем, когда меня мог увидеть кто угодно? Или поздно ночью?

Девлин фыркнул:

— За час до рассвета. Можно подумать, вы не знаете. Лахлан прищурил глаза.

— В то время я был в постели.

— Так вы говорите. Или, может быть, как и ваши кузены, вы были не один и можете это доказать?

Кимберли покраснела. Ей казалось — наверное, от стыда, — что Лахлан смотрит на нее. Сейчас ей надо бы заговорить и признаться, что в тот поздний час она была с ним, — и навсегда распрощаться со своим добрым именем.

— Нет, я не припоминаю, чтобы кто-нибудь лежал рядом со мной, — ответил наконец Лахлан. Щеки у Кимберли по-прежнему пылали. В своем отрицании он не отступил от истины: она всю ночь сидела рядом с ним, а не лежала.

Но оглянувшись вокруг, Кимберли поняла, что никто не заметил ее пунцовых щек: все по-прежнему смотрели только на Лахлана. Герцог торжествующе проговорил:

— Так я и думал: вы не можете доказать, что были в постели!

— У меня от прошлой ночи вообще осталось очень мало воспоминаний, но среди них есть одно: как я добрался до своей комнаты чуть позже полуночи… Есть и другие. Ночь была неприятная. Почти все время меня выворачивало.

— Теперь вы будете утверждать, что просто не помните о краже?

— То, что я перепил, — это правда. Однако и в пьяном виде я не сделал бы того, чего не сделал бы в трезвом. Заявляю вам, Сент-Джеймс, я не стал бы красть ваших чертовых лошадей.

Девлин издевательски усмехнулся:

— Если вам больше нечего сказать в свою защиту, Макгрегор, я только зря теряю время.

— Говорю вам, я этого не делал, и дайте мне возможность это доказать.

— Вы имеете в виду — возможность сбежать?

— Куда сбежать, Сент-Джеймс? Вы знаете, где меня искать. Или вы думаете, что я ради ваших лошадей откажусь от своего дома и никогда не вернусь в Шотландию?

Даже Девлин понял, насколько это невероятно, потому что вместо ответа спросил:

— Тогда как же вы собираетесь это доказать?

— Найду ваших лошадей и настоящего вора, — просто сказал Лахлан.

— Я сам найду своих лошадей. А вора, то есть вас, я уже нашел.

— Нет, не нашли. Боитесь, что придется извиняться передо мной за свою ошибку?

После долгого молчания Девлин проворчал:

— Хорошо. Даю вам неделю. Потом вы возьмете свои слова обратно.

Лахлан медленно ухмыльнулся (по крайней мере он надеялся, что его гримаса может сойти за ухмылку).

— Или вы отведаете моих кулаков — мой способ принять ваши извинения.

Девлин фыркнул и удалился из комнаты. Кимберли, стоявшая в дверях, поспешно посторонилась. Однако она не ожидала, что Меган уйдет следом за мужем, уводя с собой крепких лакеев. Неожиданно для себя она снова осталась наедине с Лахланом и не знала, куда деться.

Смутившись, она пролепетала:

— Спасибо.

Он вопросительно приподнял бровь. Почему-то это у него по-прежнему получалось, хотя остальные части лица стали ужасно непослушными.

— За что, милочка?

— За то, что не попросили меня подтвердить правдивость ваших слов.

— А ты подтвердила бы? — мягко спросил он. Ей ужасно хотелось, чтобы он не разговаривал с ней таким тоном, — у нее внутри все таяло. Что до его вопроса… Она не могла признаться ему, что — да, она не позволила бы отвести его к судье, если бы дошло до этого. Он может решить, будто она к нему неравнодушна. А это не так, совершенно не так! И Кимберли заставила себя сказать:

— Конечно, нет. Это означало бы испортить себе репутацию, я а достаточно разумна, чтобы этого не делать. Кроме того, я и так уже помогала вам больше, чем вы того заслуживаете. Я даже сказала герцогине, что слышала, как вы шумели у себя в комнате, и что этой ночью вы несколько раз будили меня.

Было видно, как его разочаровал ее ответ, но все-таки он спросил:

— Она тебе поверила?

— Да, конечно. Но герцог сказал, что это мог быть один из ваших родичей, который пришел, чтобы заставить меня подумать, что это — вы.

— Естественно. Ему очень хочется считать меня виновным.

— Я не стану признаваться, что провела ночь в вашей комнате, чтобы доказать вашу невиновность, — упрямо повторила она. — Вам придется найти другой выход.

— Так я и хотел сделать. Я не прошу, чтобы ты ради меня пожертвовала своей репутацией.

— Так вы думаете, что сможете найти лошадей? — отважилась спросить она, и в голосе помимо ее воли прозвучала надежда.

Но он, похоже, ничего не заметил.

— Не «смогу», а «должен».

Она кивнула, полностью с ним соглашаясь, и уже собиралась уйти, когда он сел на край кровати, и она увидела, как он морщится от боли. Она с трудом сдержала тревожный возглас. Да, он наверняка испытывал боль, и немалую. Но он взрослый человек и прекрасно обойдется без ее помощи.

Вид у него, однако, был настолько жалкий, что она отбросила свою холодность.

— Я хотела бы вам помочь… то есть, если вам нужна помощь в ваших поисках. Мне не нравится, что вас обвиняют в том, чего вы не делали.

Лахлан негромко рассмеялся. Последние слова очень подняли ему настроение. Да и Кимберли тоже испытала облегчение, когда призналась в своих истинных чувствах.

— И мне тоже не нравится, милочка, — сказал он. — Но что делать — мое прошлое… Тут я особо Сент-Джеймса не виню. Но в конце концов он возьмет свои слова обратно, или я недостоин быть лэрдом клана Макгрегоров.

Кимберли нисколько в этом не сомневалась.

Глава 28


— Его зовут Билл Эйблз, — сообщил Джиллеонан. — И я почти уверен, что он не просто ошибся, а по какой-то причине лжет.

— Почему? — спросил Лахлан.

Было утро следующего дня. Джиллеонан чуть ли не на рассвете заявился к Лахлану, чтобы доложить обо всем, что они с Ранальдом узнали накануне о пропавших лошадях.

Сент-Джеймс дал Лахлану неделю, чтобы доказать свою невиновность, но на самом деле ему нужно было гораздо больше времени просто для того, чтобы оправиться от побоев. Так что пока он перепоручил расследование своим родичам. Начать они должны были одни, и как можно скорее.

— Он слишком хорохорится, — ответил Джиллеонан. — Слишком настойчиво уверяет, что слышал именно твой голос. Не просто шотландца, а именно тебя. А где, спрашивается, он мог раньше слышать твой голос, когда работает не на общей конюшне, а на той, где держат лучших чистокровок для развода?

— Сам удивляюсь. Ведь я единственный раз подошел к этим лошадям вчера утром, когда мы забрели к кругу для выездки.

— Ага, когда ты ни с того ни с сего накинулся на виконта. Или на то была причина, которой ты не хочешь поделиться с нами, глупыми горцами?

Лахлан вздохнул. Он понимал, что Джиллеонан обижается на то, что он что-то от него скрывает, но не мог объяснить причину, заставившую его наброситься на Говарда Кэнстона, потому что и сам не знал. Было бы абсурдно говорить о ревности, хотя такое объяснение казалось наиболее логичным, — так что он вообще не желал обсуждать эту тему.

В ответ Лахлан только сказал:

— Не ломай себе голову, Джилл. Я уже и сам забыл, что случилось. Залил спиртным, так сказать.

Его собеседник рассмеялся, чего и следовало ожидать. Дальнейший разговор придется отложить до тех пор, пока Лахлан сам разберется в происшедшем, — если это когда-нибудь произойдет. Сейчас надо было переходить к более важным вопросам.

— Что до конюха, то ты постарайся незаметно за ним следить. Обращай внимание на то, с кем он разговаривает, куда ходит, чем занимается в свободное время. Поговори с теми, кто с ним вместе работает. Выясни, не приходили ли к нему в последнее время какие-нибудь… необычные люди.

— О чем это ты думаешь?

— Точно не знаю, но возможностей сколько угодно. Молодой Билл и сам может быть вором. Те, кто работает на конюшне, знают, когда вокруг никого не бывает.

Джиллеонан медленно покачал головой.

— Нет, мне показалось, что у него не хватит ни ума, ни храбрости самому пойти на такое. Скорее он может выполнять чьи-то приказы.

— Да, может быть и такое, — согласился Лахлан. — Или ему просто заплатили, чтобы он навел на кого-нибудь подозрения, чтобы у настоящих воров было больше времени замести следы. Хотя не могу Понять, с чего ему вздумалось выбрать именно меня.

— А я могу. — В ответ на вопросительный взгляд Лахлана Джиллеонан пояснил:

— Думаю, здесь уже все слыхали о том, что ты был разбойником, — по крайней мере прислуга. Их светлости об этом открыто говорили, когда ты только приехал, а слуги были поблизости и слышали больше, чем им следовало бы. Это горячо обсуждали на кухне — во всяком случае, Ранальд так утверждает. А уж ему ли не знать: девица, с которой он проводит время, помогает кухарке, так что он часто там бывает.

— Ну, это никак не сужает границу поиска! — ехидно заметил Лахлан.

Джиллеонан ухмыльнулся.

— Конечно. Просто твое имя первым пришло на ум. Герцог поэтому и не искал других подозреваемых. Но мы в этой истории разберемся, не тревожься.

— Я ничуть не сомневаюсь, — согласился Лахлан, несколько покривив душой. Джиллеонан кивнул:

— Я велел Ранальду обшарить все окрестности и побывать во всех ближайших деревнях, поискать места, где могли бы спрятать лошадей. Я думаю, пусть он пока этим и занимается. Если учесть, в какое время была совершена кража — ведь вскоре все уже начали вставать и отправляться на работу, — то скорее всего лошадей далеко отсюда не увели, иначе вора или воров заметили бы.

— Верно. Вот почему я предлагаю, чтобы в следующие несколько дней вы выходили рано поутру на ближайшие дороги, — сказал Лахлан. — Очень вероятно, что те, кого вы встретите, ходят там каждый день. Их можно будет расспросить, не видели ли они чего-нибудь.

— Хорошая мысль. В этом я Ранальду помогу, потому что тут речь идет всего о паре часов. Если выйти позже, все уже будут на работе. И у меня останется целый день на то, чтобы следить за Биллом Эйблзом.

— Лошадей отыскать будет легче, чем найти вора, но если нам посчастливится, мы можем застать его при них. Лошади сами по себе еще ничего не докажут, но по крайней мере у нас будет больше сведений и мы узнаем место, куда обязательно вернутся воры. Еще есть вероятность, что конюх, если он с ними связан, наведет нас на них.

— Да, я буду за этим следить, не сомневайся, — уверил его Джиллеонан.

— Прекрасно. Я и сам к нему заявлюсь, как только буду в состоянии на него нажать. Сейчас я, наверное, не вызову ничего, кроме презрения — с моей-то физиономией. Ею хорошо пугать горничных в темных коридорах, больше она ни на что не годится.

— По правде говоря… — Джиллеонан собирался сказать что-то ободряющее, но в конце концов признался:

— Угу, пока лучше не стало.

Лахлан рассмеялся:

— Мои глаза и зеркало говорят то же самое. И испуганный вид горничной, которая принесла мне сегодня утром завтрак.

Джиллеонан поморщился.

— Я и не подумал — а ведь тебе придется на время отложить свое ухаживание.

— Да уж, — согласился Лахлан.

Но на самом деле он всерьез ни за кем и не ухаживал — просто потому, что не мог выбросить из головы Кимберли и решить, которую из юных леди, находящихся в Шерринг-Кроссе, ему следует выбрать. По правде говоря, ему хотелось ухаживать только за Кимберли.

Он знал, что это безнадежно — она дала ему ясно понять. Но это было до того, как она пришла ночью к нему в комнату и так нежно за ним ухаживала. А потом утром за него вступилась. Конечно, она разговаривала с ним холодно и резко, но ему стало казаться, что это всего лишь поза. Она все время старалась вести себя, как того требуют правила приличия, но у нее это часто не получалось.

Лахлан улыбнулся. Ему страшно нравилось, когда у Кимберли это не получалось, а когда получалось — ему было смешно. Ей очень нелегко бывает сдерживать свой норов, очень нелегко.

Кимберли отказалась помочь ему оправдаться самым простым способом, но он и не думал, что она зайдет так далеко. Однако под конец она все-таки предложила ему помощь. Так что, может быть, она изменила свое отношение к нему? Ему надо точно это выяснить. Он не отказался бы жениться на Кимберли Ричарде.

Кого он обманывает? Ему с каждым днем становится все более ясно, что он хочет на ней жениться.

Глава 29


Билл Эйблз оказался долговязым молодым человеком с курчавыми черными волосами и большими подслеповатыми голубыми глазами, придававшими ему немного потерянный вид. С первого взгляда его хотелось пожалеть — даже не зная, почему. Но это чувство исчезало, как только проявлялась его самоуверенность.

Увидев его в первый раз, Кимберли посчитала его таким разнесчастным, что даже засомневалась, следует ли к нему подходить. Пришлось напомнить себе, что человек этот солгал: она точно знала, что Лахлана на конюшне не было, а конюх клялся, что был.

Кимберли уже два дня чувствовала, что в рассказе о происшедшем, который Билл упорно повторял, было что-то не то, и это не давало ей покоя. Но она не хотела ни с кем делиться и также не могла напрямую обвинить конюха во лжи, не объяснив, откуда ей известно, что он лжет. Молчание давалось ей тяжело, а то, что она пока бездействовала, ужасно ее раздражало.

Прошло уже три дня из той жалкой недели, которую дали Лахлану, чтобы доказать свою невиновность, а ничего нового, насколько она могла судить, выяснить не удалось. Кимберли решила сама поговорить с конюхом. Если ей удастся хоть что-то выяснить — любую мелочь, которая укажет на то, что он действительно лжет, — этим надо воспользоваться. Попробовать стоило.

Понимала она и то, что для обмана могла быть только одна причина: сам конюх каким-то образом замешан в пропаже. А это заставило ее усомниться, действительно ли его ударили по голове или это просто уловка.

Кто-нибудь проверял его голову? Видел явное доказательство его слов? Или в суматохе об этом никто не подумал? Она была твердо намерена это выяснить.

Конечно, существовала слабая вероятность, что Билл Эйблз был просто сбит с толку, что он искренне считает, будто действительно слышал Лахлана. Но это — серьезное обвинение, которое надо было основательно проверить.

Ей пришлось спрашивать каждого встречного конюха, не Эйблз ли он, так как она не знала его в лицо. В конце концов она добралась до него: он сидел на охапке сена и уплетал огромный пирог с мясом. Вид у него действительно был несчастный благодаря большим и печальным глазам. Но внешность была обманчива, что Кимберли очень скоро выяснила.

— Билл Эйблз?

Он мгновенно вскочил на ноги и сдернул с головы шапку — слишком быстро для человека, который недавно получил столь серьезный удар. Резкое движение наверняка должно было причинить ему боль, но он даже не поморщился.

— Это буду я, мэм, — сказал он.

— Пожалуйста, не вставайте, — произнесла Кимберли с улыбкой. — Я слышала, какая неприятность с вами произошла, и пришла посмотреть, как вы поживаете после столь серьезного потрясения.

— Чево-чево, мэм?

— Вашего столкновения с ворами, укравшими лошадей. Позвольте сказать, что вы вели себя очень храбро.

— Пустяки, — ответил он, розовея от удовольствия. — Это моя работа.

— Да, наверное. Доктор сказал, у вас ничего серьезного?

— Мне врач не понадобился. Случалось получать удары и похуже этого.

— Но ведь вам должны были пригласить врача? Кимберли надо было выяснить его имя, чтобы переговорить и с ним тоже.

— Из-за небольшой шишки? — презрительно вымолвил конюх. — Я сказал, что не нужно.

Кимберли приподняла брови. Врача не было — никто не мог подтвердить, что конюх действительно получил удар по голове. Ну она ведь и раньше подозревала, что это именно так!

— Вы считаете, что это разумно, мистер Эйблз? А что, если бы надо было зашить рану или еще что-нибудь сделать? Ну-ка дайте я посмотрю на вашу шишку — просто чтобы увериться…

Он так быстро от нее отскочил, что чуть не упал на сено, а когда выпрямился, вид у него был довольно сердитый. Кимберли явно застигла его врасплох. Однако он быстро опомнился и ответил с показной улыбкой:

— Не беспокойтесь, мэм. Я же сказал, это пустяк. Кожа цела, кровь не шла. По правде говоря, и шишки уже почти нет.

Кимберли кивнула, хотя она готова была съесть собственную зимнюю шляпку, если у него на голове вообще была шишка. Очень нехорошо, что герцог не пригласил врача, чтобы осмотреть этого человека. Тогда он выяснил бы, что конюх лгал, определенно лгал! Теперь Кимберли была в этом почти уверена.

Но прошло уже слишком много времени, чтобы это можно было доказать. Шишка, если таковая имелась, уже могла рассосаться. Поскольку этим доказательством воспользоваться было уже нельзя, Кимберли надо было придумать какой-то другой способ.

Интересно, что бы он сказал, если бы она напрямую обвинила его во лжи. Все отрицал бы, конечно. Она вздохнула: этим ничего не добиться.

— Такая обида, что лошадей все еще не нашли, — заметила она. — Но по крайней мере благодаря вам шотландец не останется безнаказанным. Только вообразите — воровать у человека, в доме которого гостишь! Какое нахальство, не говоря уже о подлости. Это не лучше, чем воровать у человека, на которого работаешь!

Он снова покраснел, на этот раз виновато — она ручалась за это, — но ухватился за ее похвалу.

— Я этого типа лично не знаю, — сказал Билл, — но пару раз его слышал. Его голос ни с каким не спутаешь.

— Да, я понимаю, о чем вы говорите. Ужасно странный диалект, правда? Очень легко узнаваем.

— Угу, конечно.

Он снова лгал, соглашаясь с ней! Ведь она сама сейчас сказала не правду. Шотландский выговор Лахлана был еле заметным. Кимберли так разъярилась, что вынуждена была на секунду отвести взгляд, пока не взяла себя в руки.

Этим фактом, она поняла, можно было воспользоваться. Билл Эйблз не знает голоса Лахлана, скорее всего он никогда его и не слышал. Если он услышит троих шотландцев, включая Лахлана, ему чертовски трудно будет разобрать, кто из них кто.

Герцогу надо об этом… Нет, не Девлину! Он не любит Лахлана, с самого начала хотел, чтобы тот уехал. Он уверен в его виновности и рад этому: теперь можно с чистой совестью выдворить шотландца из своего дома. Он будет отметать все факты, говорящие в пользу Лахлана, если только не найдется настоящий вор.

Нет, о том, что она выяснила, надо будет рассказать Меган. Конечно, герцогиня сердилась и досадовала на Лахлана, но Кимберли была уверена, что она не таит на него зла. Меган будет справедлива. Они вдвоем устроят небольшую проверку, чтобы заставить Билла Эйблза доказать свое утверждение.

Превосходная мысль! Кимберли была настолько ею довольна, что даже сумела посмотреть на конюха и при этом не испепелить его взглядом.

— Ну, я рада, что вы нормально себя чувствуете и можете выполнять свои обязанности, — сказала она, прощаясь. — Конечно, сейчас у вас стало меньше подопечных. Но будем надеяться, что они скоро к вам возвратятся. Уверена, что герцог не успокоится, пока лошади не вернутся на свое законное место, а наглый вор не окажется за решеткой.

— Так вы говорите, он еще здесь, шотландец? Его еще не посадили в тюрьму?

Кимберли поняла, что Эйблз ничего не знает о результате своих обвинений. Конечно, совершенно не обязательно сообщать слуге о том, что делают и решают лорды.

Скорее всего он не знает и о том, что Лахлан был избит и теперь лежит у себя в комнате и поправляется.

Он вдруг забеспокоился, но это еще нельзя было считать доказательством его виновности. Учитывая внушительную фигуру Лахлана, любой человек, обвинивший его справедливо или ложно, не будет чувствовать себя в безопасности, пока Лахлан не будет арестован и таким образом лишен возможности отомстить или добиться справедливости.

Кимберли подумала, не решит ли конюх исчезнуть, зная, что Лахлан придет с ним говорить. Это само по себе уже может свидетельствовать о том, что совесть у него нечиста… А с другой стороны, может быть истолковано и как страх перед кулаками шотландца.

Да, скорее всего исчезновение Билла делу не помогло бы, поэтому Кимберли сказала:

— Он утверждает, что ни в чем не виновен, и герцог, будучи человеком справедливым, дал ему время, чтобы это доказать. Но пока он мало что может сделать, принимая во внимание его состояние.

— Какое состояние?

— Ну, его сильно избили. Конечно, не больше, чем он заслужил.

Конюх явно успокоился. Кимберли надеялась, что она приняла правильное решение, постаравшись предотвратить его исчезновение. Но похоже, он — единственный, кто может помочь доказать невиновность Лахлана, так что он им нужен.

Улыбнувшись ему на прощание и пожелав всего хорошего, Кимберли повернулась к дому, спеша поскорее вернуться к себе. Но тут из-за угла вышел Говард Кэнстон и изумленно остановился.

— Леди Кимберли! — воскликнул он. — Что вы… Э-э… А я вас ищу! Мне сказали, что видели, как вы ушли в этом направлении. Я подумал, не захотите ли вы проехаться верхом: сегодня наконец выглянуло солнце!

Кимберли вовсе не хотелось ехать верхом. Надо было поговорить с герцогиней, обсудить то, что она только что узнала. Однако она хотела обследовать все ближайшие окрестности Шерринг-Кросса в слабой надежде, что ей самой удастся найти пропавших лошадей.

Несомненно, люди герцога тоже разыскивают животных, но район, который надо обследовать, достаточно велик и включает в себя лес и луга. Ей бы очень хотелось найти их самой, чтобы как-то искупить свое молчание.

Кимберли согласилась проехаться верхом. Конечно, ей полезно и поближе узнать Говарда. В конце концов она должна выбрать себе мужа, а он все еще значится в списке возможных кандидатур.

Но пока они шли от конюшен для чистокровок к тем, где помещались верховые лошади, чтобы выбрать для Кимберли спокойную кобылу, она задумчиво хмурилась. Если Говард действительно ее искал, то почему так удивился, когда нашел?

Глава 30


В комнату Лахлана поставили небольшой стол и несколько стульев, чтобы он мог за ним есть, поскольку не спускался вниз к остальным гостям. Джиллеонан уселся к столу и поднял салфетку с подноса, который принесли перед его приходом. Лахлан еще не притрагивался к еде.

— Ну, кормят тебя по крайней мере неплохо, — сказал он, нюхая печеного лосося, картофельное пюре и огромный ломоть свежего хлеба с толстым слоем мягкого масла.

Лахлан отвернулся от окна, в темном стекле которого рассматривал свое отражение.

— А ты боялся, что меня морят голодом?

— Была такая вероятность.

— Ну тогда оставь свои тревоги. Горничные целый день приносят мне тартинки, бисквиты и подносы с горячей едой. Наверное, тоже боятся, как бы я не умер с голоду. Это мой второй обед за сегодняшний день, так что угощайся.

Джиллеонан ухмыльнулся.

— Не откажусь, — проговорил он, придвигая поднос поближе. Он принялся за еду и начал докладывать о результатах дня. — Леди Кимберли сегодня явилась говорить с Эйблзом. Она тебя и вправду презирает, да?

Лахлан напряженно застыл.

— Почему ты так говоришь?

— Так она соглашалась с этим парнем: дескать, хорошо, что тебе задали трепку. И называла тебя наглым вором. — Джиллеонан нахмурился, словно припоминая что-то. — Она заставила его сказать, что у тебя очень сильный шотландский выговор, хотя она не хуже меня знает, что это не так, Лахлан секунду выглядел недоумевающим, а потом рассмеялся:

— Похоже, она пошла туда, чтобы мне помочь, Джилл. Подумай-ка: если он считает, что леди ему сочувствует и ни о чем не подозревает, он может сказать ей такое, что не сказал бы тебе.

— Гм… Пожалуй, дело могло быть именно в этом. Да, еще она попыталась посмотреть шишку у него на голове, но он ей не дал — чуть не плюхнулся на задницу, когда пятился от нее.

— Значит, шишки нет, — заметил Лахлан.

— Я так и думал, — согласился Джиллеонан, добавив:

— А потом меня чуть не застукали — я прятался от них за углом, а тут явился виконт, искал, видите ли, леди. Я едва успел нырнуть в конюшню.

— Лорд Кэнстон?

— Ага. Пригласил ее проехаться верхом.

— Вот как?

Джиллеонан пожал плечами.

— Я не пошел за ними проверять, я остался неподалеку от Эйблза, хотя сегодня больше никто к нему не приходил.

Лахлану трудно было заставить себя не думать о том, что Кимберли с Кэнстоном вместе уехали, но в конце концов он все же справился с собой.

— А что Ранальд? Ему не повезло?

— Нет. Но он говорит, что, похоже, официальные поиски прекращены.

— Почему?

— Вроде лошадей нашли, хотя никто ничего не говорит.

— Дьявольщина, а я-то надеялся, что мы сможем устроить засаду и поймать вора, когда он придет покормить животных или забрать их… Погоди-ка… Если никто ничего не говорит, значит, лошадей в поместье не вернули. Значит, Сент-Джеймс сам устроил засаду, правильно?

— Думаешь?

— Угу, я бы на его месте так и сделал. Но я не сомневаюсь, что он надеется поймать тебя или Ранальда. Как бы он все не испортил. Скажи Ранальду, чтобы он прекратил поиски. Я не хочу, чтобы он попал в ловушку.

— Да! Это было бы ужасно некстати: тогда никто не поверил бы, что он не виноват.

— Как не поверили мне, — с горечью проговорил Лахлан.

— Да уж, — со смехом согласился Джиллеонан, отправляя в рот очередной кусок сочного лосося. Прожевав его хорошенько, он добавил:

— Я бы сказал, что все здешние барышни в тебя верят, иначе бы они тебя так прекрасно не кормили.

Кимберли хотела проехать к заброшенной прогалине, которую заметила днем: в центре ее стояла старая хижина лесника, с виду совершенно неухоженная. Когда она ее увидела, ей пришло в голову, что хижина достаточно велика и в ней можно спрятать трех лошадей. Интересно, заглядывал ли в нее кто-нибудь?

Но когда она указала на хижину Говарду, он настоял на том, чтобы они повернули обратно, иначе он опоздает на встречу, о которой совсем было позабыл. Кимберли не усомнилась в его словах. Он выглядел крайне встревоженным. Он даже зачем-то стегнул лошадь, чтобы та скакала быстрее, и погонял ее, пока они не выехали из леса. Судя по бедному животному, такое обращение не было ему в новинку. Однако когда Кимберли предложила, чтобы Кэнстон вернулся один, он и слышать об этом не захотел.

Поэтому Кимберли была далеко не в самом лучшем расположении духа, когда они вернулись в Шерринг-Кросс, а что самое неприятное — она не была уверена, что одна сможет отыскать дорогу к хижине, которую хотела осмотреть. Настроение еще больше испортилось, когда ее попытки отыскать Меган оказались безрезультатными.

Меган появилась среди гостей только вечером, когда подали ужин, — и одна. Герцога с ней не было, и она объявила, что он этим вечером к ним присоединиться не сможет. Кимберли обрадовалась: она все еще не простила ему того, что он так поспешно осудил Лахлана.

Ей пришлось дожидаться окончания ужина, чтобы залучить Меган на словечко по секрету. И когда они в конце концов выскользнули в библиотеку, у Меган тоже оказалась новость.

— Лошадей нашли!

Кимберли изумленно захлопала глазами:

— Правда?

— Да! В заброшенной лесной хижине к западу от дома.

— Удивительно, — отозвалась Кимберли, качая головой при мысли об иронии судьбы. — Кажется, я как раз сегодня на нее выехала. Я хотела зайти и проверить, что в ней, но я была с виконтом Кэнстоном, а он опаздывал на какую-то встречу, так что мы вернулись сюда. Но я собиралась завтра ее отыскать.

— Нет-нет, не делай этого! Девлин сейчас там с кучей слуг дожидается, когда туда кто-нибудь придет. Он ужасно зол, потому что тот, кто отвел туда лошадей, оставил их вместе: двух кобыл и жеребца, без всяких перегородок между ними. Удивительно, как это хижина вообще не рухнула.

Кимберли зарделась. Дамы на такие темы не говорят.

— Из того, что его светлость все еще в хижине, я заключаю, что вора там не оказалось. Но не осталось ли там хоть каких-то намеков на то, кто это мог быть? — спросила Кимберли.

— Милочка, я знаю, что ты считаешь Лахлана невиновным… — мягко начала Меган.

— Я не просто считаю, я…

Кимберли замялась. Теперь пришло время сказать правду — истинную правду. И она была почти уверена, что если во всем признается Меган, больше никто об этом не узнает… Ну почти никто, поскольку она обязательно все расскажет герцогу. Она передумала и замолчала.

Напыщенный герцог Сент-Джеймс сочтет себя обязанным все рассказать ее отцу, поскольку он за нее ответствен и все такое прочее. А еще он сочтет своим долгом спросить, не произошло ли чего-нибудь нехорошего в ту ночь, которую она провела с Лахланом. Она сможет совершенно правдиво ответить, что ничего не произошло — в ту ночь. Но угрызения совести из-за той, другой ночи обязательно дадут себя знать, и тогда… Нет, она по-прежнему не может этого сделать, особенно теперь, когда убедилась в том, что Билл Эйблз лжет.

Поэтому когда Кимберли заговорила снова, она сказала совсем о другом:

— Позволь мне задать тебе один вопрос, Меган. Как ты считаешь: у Лахлана очень сильный шотландский акцент?

— Нет, наоборот, чуть заметный. Иногда его вообще не слышно. У меня есть лакей, который говорит с акцентом, — я его с трудом понимаю, а говорок Макгрегора звучит ужасно музыкально.

Кимберли кивнула и более уверенно продолжила:

— Я тоже всегда так считала. Но знаешь, ваш конюх, Билл Эйблз, придерживается совсем другого мнения!

— Неужели?

— Это тебя удивляет?

— Да, конечно… Но откуда ты узнала?

— Я сегодня с ним поговорила, — призналась Кимберли. — А ты знала, что мистер Эйблз отказался показаться врачу? Ему это ничего не стоило бы, так почему же он отказался?

— Это действительно странно, — согласилась герцогиня, задумчиво хмурясь.

Кимберли тем временем продолжала:

— Меган, он лгал относительно Лахлана, я в этом совершенно уверена. И это можно очень легко доказать.

— Как?

— Ты уже сказала, что у тебя есть лакей-шотландец, и в поместье есть еще шотландцы, в том числе родичи Лахлана. Если ты соберешь их и Лахлана вместе и каждый из них скажет примерно одни и те же слова, так, чтобы конюх их слышал, но не видел, он не сможет определить, кто из них Лахлан, и это докажет, что он лжет. Меган улыбнулась:

— Довольно умно. Но что, если он выберет кого-то из родичей Лахлана? Это все равно будет указывать на виновность Лахлана, хотя и косвенно.

Кимберли вздохнула:

— Ты права. Родичей Лахлана вообще использовать нельзя. А у тебя в поместье больше нет шотландцев?

— Есть один здесь, а еще одного можно вызвать. Он у нас не служит, но живет совсем неподалеку. Я уверена, что он согласится нам помочь.

— Чудесно!

— Обещаю, мы устроим это завтра или — самое позднее — послезавтра. И все-таки я должна предупредить тебя, Кимберли: если ты права и Эйблз действительно лгал, тогда он будет просто гадать, когда мы его попросим узнать голос Лахлана, — и может совершенно случайно выбрать правильно.

— Да, это верно, — согласилась Кимберли. — Но если я права, значит, его никто не бил по голове и все это уловка, и получается, он сам в этом деле замешан. Я надеюсь, что он сильно переполошится и сделает какую-нибудь глупость.

— Признается во всем, например? Кимберли улыбнулась.

— Это было бы кстати. Ты… э-э… не станешь рассказывать об этом мужу, а? По крайней мере до тех пор, пока мы не устроим проверку?

Меган рассмеялась.

— Полагаю, Девлин следующие несколько дней просидит в лесу — «н горит желанием поймать вора с поличным. Не тревожься, милочка, он услышит хорошие вести — или плохие, — только когда вернется.

Глава 31


После разговора с Меган Кимберли наконец почувствовала некоторую надежду. Их план сработает, не может не сработать! Другого варианта… просто нет. И когда все будет позади, она сможет снова сосредоточиться на том, ради чего сюда приехала: на выборе мужа.

По правде говоря, Джеймс Трэверс, усаживая ее за стол, наклонился к ней и прошептал, что хочет завтра поговорить с ней наедине — по очень серьезному вопросу. Кимберли почти не сомневалась в том, что он собирается сделать ей предложение. Уже сама эта мысль должна была бы привести ее в восторг. А она вместо этого предавалась размышлениям о своем разговоре с Эйблзом и о том, как убедить Меган принять свой план.

Но теперь, когда разговор с герцогиней был уже позади, можно было подумать о Джеймсе — и Кимберли не могла понять, почему перспектива стать его женой не приводила ее в восторг. Они идеально подходят друг другу. Она не сомневалась, что может найти с ним счастье, — ну, почти не сомневалась. И отец будет чрезвычайно доволен: у него не найдется никаких возражений против ее выбора.

Конечно, оставался еще и Говард Кэнстон, который, похоже, забыл о своем предыдущем флирте и выказывал в последнее время большой интерес к ней. Он был моложе Джеймса и интереснее внешне. После смерти отца он тоже станет маркизом, да и состояние у него не меньше, чем у Джеймса.

Немаловажный факт — по крайней мере для нее. Относительно Джеймса и Говарда она могла не бояться, что их интересует только приданое, которое они получат от ее отца. Кимберли может уже после свадьбы сказать им, если пожелает, насколько она на самом деле богата. Когда они узнают о наследстве, которое она получила от матери, оно станет для них приятным сюрпризом.

Вечером, вернувшись к себе в комнату после разговора с Меган, она раздумывала, что скажет наутро Джеймсу, когда…

— Ты стала поздно возвращаться, Ким.

— Боже правый! — ахнула она. — Испугали меня до смерти!

Из темноты раздался смешок:

— Ох, этого я не хочу.

— Да неужели? — пробормотала она, осторожно направляясь к камину за горящей веточкой, чтобы зажечь лампы. — И с чего это, позвольте спросить, вы прячетесь в темноте в моей комнате, Лахлан?

Она без труда определила, кому принадлежал голос из темноты.

— Прячусь? Нет, я просто дожидаюсь, — сказал он и объяснил:

— Я хотел тебя увидеть, пока ты не легла, чтобы ты рассказала мне новости. Поэтому пришел сюда и ждал.

— Увидеть меня? — переспросила она, зажигая первую лампу. Оглядевшись, она обнаружила его в удобном кресле у окна. — Ну вот вы меня и видите.

— И, как всегда, с огромным удовольствием, — ответил он; зеленые глаза медленно скользили по ее фигуре.

От комплимента, совершенно неожиданного, она покраснела. А его медленный и внимательный взгляд обволакивал необыкновенным теплом.

Кимберли вдруг смутилась и не нашла в себе больше сил выговаривать ему. Кроме того, нужно было сообщить Лахлану о том небольшом эксперименте, который они с Меган собирались устроить с Эйблзом. По правде говоря, она намеревалась заглянуть к нему в комнату утром специально, чтобы предупредить его. Так что даже хорошо, что он сюда зашел. Совершенно неприлично, конечно, но… Этот человек, похоже, никогда не соблюдает приличий.

Поэтому, направляясь к следующей лампе, она объявила:

— Лошадей нашли.

— Знаю.

Она приподняла бровь, выражая удивление по поводу его тона:

— Вы, кажется, не слишком довольны? Он пожал плечами, а потом подался вперед, уперевшись локтями в колени.

— Потому что хотел сам их найти и следить за ними, пока туда не явится вор.

— Насколько я знаю, этим занят герцог.

— Не думаю, что он сделает все как надо. Наверняка приведет туда слишком много людей и расставит их по всему лесу. Они себя выдадут — и наш вор исчезнет навсегда.

Это звучало не очень обнадеживающе, поэтому она поделилась с ним второй новостью:

— Я придумала другой способ покончить со всем этим. Теперь пришла его очередь вопросительно поднимать бровь. Кимберли заметила, что выглядит он лучше: синяки побледнели, шишка со лба исчезла. Даже губы стали нормального размера, хотя несколько ссадин еще не прошли. Пока в большой комнате горела всего одна лампа, он снова казался чертовски привлекательным.

Заметив, что все еще смотрит на его губы, Кимберли снова покраснела и выпалила:

— Герцогиня устроит завтра или в крайнем случае послезавтра один эксперимент.

Она быстро зажгла лампу на туалетном столике и бросила ветку обратно в камин. Повернувшись к нему, она убедилась, что лишнее освещение отнюдь не помогло. Он по-прежнему оставался таким же привлекательным: каштановые волосы упали на белую рубашку; в отблесках света от камина в его волосах появились заметные рыжие искорки, а зеленые глаза пристально смотрели на нее…

— Какой эксперимент?

Кимберли даже пришлось секунду соображать, о чем они говорят. Она покраснела еще раз — оставалось только надеяться, что Лахлан этого не заметил.

— Я сегодня разговаривала с Биллом Эйблзом, — объяснила она. — И доказала — по крайней мере себе, — что он вообще не знает вашего голоса. Так что мы заставим его послушать вас и еще нескольких шотландцев, а он должен будет сказать, какой голос принадлежит вам. Он этого сделать не сможет. Ему придется угадывать.

Лахлан мгновение помолчал, размышляя над ее словами, а потом сказал то же, что и Меган:

— Ему может повезти.

— Да, тогда нам страшно не повезет. — Она вздохнула. — Если это не сработает и если… если отпущенный вам срок закончится, а вор не будет пойман, тогда я признаюсь, где была той ночью.

Она сумела удивить его. Он стремительно встал и в следующую секунду уже был рядом с нею, на сей раз удивив ее. Она пришла в сильнейшее волнение — он оказался совсем близко и вдруг нежно, обхватив руками ее голову, спросил:

— Ты пойдешь ради меня на это, милочка? Его взгляд обжигал ее, так что Кимберли вынуждена была опустить глаза. А прикосновения, Боже правый!..

— Придется, — шепотом призналась она. — У меня не будет выхода. Я не могу допустить, чтобы вас отправили в тюрьму, а то, что я была с вами, доказывает…

Поцелуй прервал ее слова, не дав договорить. Она могла избежать его, отодвинуться… Может быть. Но теперь — теперь было уже слишком поздно. Она снова ощутила его вкус, шершавость запекшихся на губах болячек, нежность языка… Запах его тела пьянил ее.

Сначала его губы прикасались к ней очень осторожно, но в руках его уже ощущалась сила — он удержит ее, если она решится прервать поцелуй. Но она не хотела даже и пытаться, ни капельки не хотела. Она знала, что должна была бы, но… Когда она была рядом с Макгрегором, слово «должна» теряло смысл.

Ее чувства вновь проснулись, обострились до предела. Она трепетала от волнующего ожидания. Сладкой болью наполнилась грудь, томительным желанием налилось тело! А ведь он еще к ней не прикасался: только держал в ладонях ее лицо, да губы их слились в поцелуе…

Она слабо вздохнула и положила руки ему на грудь — не оттолкнуть, а чтобы дотронуться до него. Казалось, Лахлан только и ждал этого, потому что в ту же секунду обнял ее и тесно прижал к себе. Теперь его язык двигался глубоко и очень чувственно. Руки жарко скользили по ее спине и бедрам, привлекая ее все теснее к возбужденной плоти, к его жару. Наконец он подхватил ее на руки и осторожно положил на кровать.

Кимберли знала, что он собирается сделать. Где-то в глубине души она понимала, что вот-вот снова произойдет то, чего она не должна допускать. Но она купалась в блаженстве, которое он ей дарил, чувствовала жар его огромного тела, который, казалось, теперь уже окружал ее со всех сторон, нежные прикосновения его пальцев, пока он медленно ее раздевал… Кимберли понимала, что происходит, но в ней не было желания его остановить. Она жаждала только испытать наслаждение сполна — и поскорее.

Но Лахлан не собирался торопить то, о чем мечтал с той ночи, когда вот так же прикасался к ней. Он заронил в нее искру, которую собирался раздувать медленно…

Кимберли задрожала, когда его язык сначала скользнул вокруг ее ушка, а потом погрузился в него, застонала, когда он стал дразнить набухший бутон ее соска. Но она чуть не слетела с постели, когда его язык провел дорожку вниз по ее животу, и потом… Боже, нельзя!.. Но она была бессильна в своем желании, беспомощна в наслаждении, а он полон решимости узнать все ее тайны, подарить все восторги.

Волны наслаждения захлестнули ее… Экстаз был настолько сильным, что, когда Лахлан вошел в нее, наполнив горячей плотью, прикоснувшись к средоточию ее тайн, она снова достигла вершин наслаждения. А потом еще раз, несколько минут спустя, когда он застонал от блаженства.

Она уснула прежде, чем ее дыхание выровнялось, и так крепко, что даже не почувствовала, как он прижал ее к себе, торжествующе выдохнув:

— Теперь ты моя, милочка. Хочешь ты этого или нет, но утром ты в этом убедишься.

Кимберли этого не слышала — на свое счастье, иначе уже не смогла бы заснуть.

Глава 32


Лахлан собирался не спать всю ночь. Он хотел любить Кимберли этой ночью еще и еще раз — надо было, чтобы к утру она не сомневалась в том, что они созданы друг для друга. Больше он не примет никаких отговорок. На этот раз она должна будет согласиться выйти за него замуж. И он был счастлив этой мыслью.

Самое смешное заключалось в том, что он пришел к ней в комнату, не имея намерения ее соблазнить. Верно, он постоянно об этом думал, но прошлой ночью только хотел узнать, почему она разговаривала с Биллом Эйблзом.

Ему даже не пришлось спрашивать. Кимберли сама все ему объяснила. Но он совершенно не ожидал услышать, что она готова доказать его невиновность, пожертвовав собственной репутацией. Больше того — она с самого начала была готова на это пойти, если бы стало необходимо.

Лахлан был тронут до глубины души, когда увидел, что он действительно ей небезразличен, что она любит его, несмотря на все свои уверения в обратном! И он не удержался и заявил на нее свои права. И его Ким позволила ему это сделать. Если у него еще и оставались сомнения, то ее страстный, радостный ответ на его ласки окончательно их рассеял.

Да, он собирался не засыпать и уйти из ее комнаты, так же как в прошлый раз, перед рассветом. Он вернулся бы в подходящее время, чтобы окончательно уладить их отношения; Но он понял, что планы его нарушились, когда его разбудило негромкое мурлыканье — веселая песенка и звуки растапливаемого камина.

В своей комнате камин он растапливал сам. Горничные, на которых лежали эти обязанности, не появлялись в его комнате раньше полудня, когда были полностью уверены, что он уже встал.

Тем не менее у противоположной стены растапливался камин — и делала это не Кимберли, потому что он по-прежнему ощущал рядом с собой ее теплое дыхание. Она тесно прижалась к нему, перебросив ногу через его бедро, обнимавшая его за шею рука почти душила его. «Не заметить такое невозможно», — подумал он, смеясь про себя.

Однако события приняли неожиданный поворот. Лахлан не мог рассчитывать на то, что останется незамеченным, — его громадное тело может не заметить только слепой! Надеяться же на то, что ему повезет и горничная подслеповата, не приходилось: ему в последнее время совсем перестало везти.

То, что произошло, было довольно комичным — по крайней мере так он решил потом.

Сейчас, однако, Лахлан не видел ничего смешного в том, как Кимберли сладко потянулась рядом с ним. Видимо, и ее разбудили звуки, которые производила горничная. Это тоже было бы не так плохо. Даже чертовски приятно… Но только он успел так подумать, как она с громким воплем села в постели. А в следующую секунду завопила и горничная — да так, что чуть потолок не рухнул.

Тогда Лахлан и сам сел, пробормотав какие-то ругательства в адрес их криков и своих несчастных ушей.

Горничная уставилась на него, выкатив глаза и прижав к щекам вымазанные в саже руки. Он бросил на нее гневный взгляд, и она стремительно выбежала из комнаты. Кимберли кричала ей вслед, приказывая вернуться, но безрезультатно. Дверь с шумом захлопнулась. А Кимберли то ли застонав, то ли зарычав, спрятала голову под подушку.

Лахлан снова лег, небрежно закинув руки за голову, и сухо заметил:

— Все могло бы обернуться хуже, милочка. Она могла остаться!

— Ox! — вскрикнула Кимберли, выныривая из-под подушки и обжигая его возмущенным взглядом. — Ты даже не представляешь, ты понятия не имеешь… Большей сплетницы во всей Англии не сыщешь! Ты понимаешь, что это значит?

— Это значит, что мы поженимся.

Тут он ей улыбнулся. Он ничего не мог с собой поделать. Он не стал бы так театрально решать свою судьбу — ни за что на свете, но дело было сделано, и он ничуть об этом не жалел.

Кимберли, напротив, вовсе не была довольна. Вид у нее был такой, словно ей страшно хотелось как следует его поколотить — или хотя бы разок ударить.

— Ты глупец, Лахлан, если думаешь, что все так просто.

Кинув ему эти непонятные слова, она вскочила с кровати и принялась разыскивать пеньюар. Ему пришлось напомнить своему телу, что сейчас не время сосредоточиваться на том, что она щеголяет перед ним в чем мать родила. Но после минувшей ночи тело не склонно было его слушаться.

Кимберли злилась — больше на саму себя, чем на мужчину, лежавшего в ее постели. На этот раз она не могла свалить все на шампанское. Прошлым вечером она не выпила за ужином ни единой рюмки вина, была абсолютно трезва, прекрасно понимала, что делает.

И что она сделала? Всего-навсего испортила себе жизнь. А ради чего? Ради преходящего удовольствия! Она жаждала наслаждения, которое мог подарить ей Лахлан, — и подарил. Но на этот раз она заплатит за это даже не одним, а двумя скандалами — и получит мужа, который любит другую. И все из-за того, что у нее не хватило силы воли не отвечать на ухаживания Лахлана Макгрегора.

Она вернулась к кровати, затягивая пояс на розовом пеньюаре, едва прикрывавшем грудь. Вырез доходил до талии — пеньюар был рассчитан на то, чтобы его надевали поверх ночной рубашки, а не на голое тело.

Кимберли была слишком расстроена, чтобы это замечать, слишком спешила излить хоть часть своей досады. Но сластолюбец Лахлан не мог не приметить этого, несмотря на то что ее изумрудно-зеленые глаза метали молнии.

— Почему ты еще здесь? — возмущенно спросила она, испепеляя его взглядом. — Дожидаешься, когда сюда явится еще кто-нибудь проверить, правду ли сказала Мэри? Ты наверняка увидишь, что в коридоре дожидается с десяток горничных, чтобы посмотреть, как ты пойдешь к себе! Зачем их разочаровывать?

Он не стал обращать внимания на ее сарказм.

— Я жду, когда ты скажешь, что выйдешь за меня замуж.

— Я чего-то не поняла, Макгрегор. Разве тебя только что не застали в моей постели? Едва герцог об этом услышит, другого выбора у нас не будет.

Но не упоминание о заклятом враге заставило Лахлана стремительно встать, тоже выказывая некоторое недовольство. Он не намеревался шокировать Кимберли — тем не менее преуспел в этом.

Она густо покраснела. Любовные отношения еще были для нее внове, а он предстал перед ней во всем своем мужском великолепии.

— Другого выбора и нет, Ким, кто бы об этом ни услышал. Но я все еще не получил от тебя согласия выйти за меня замуж и не уйду отсюда, пока ты мне его не дашь.

Это вывело ее из состояния шока.

— Да, выйду! И надеюсь, ты доволен, — потому что потом радоваться тебе будет нечему. Когда мой отец узнает…

— Я с ним сам поговорю, милочка, не тревожься, — ответил он совершенно невозмутимо.

Кимберли начала было объяснять Лахлану, что иметь дело ему придется не просто с возмущенным отцом, а с человеком, глубоко предубежденным, но была слишком зла, чтобы пускаться в подробные объяснения. Она его предупредила. Если он предпочитает не принимать ее слова всерьез…

— Знаешь, Ким, — добавил он, отыскав свою одежду и начав одеваться, — сдается мне, что теперь тебе никто не поверит, даже если ты скажешь, что была со мной той ночью, когда украли лошадей. Все подумают, что ты просто пытаешься меня защитить. Похоже, теперь у нас нет другого выхода, как только найти настоящего вора.

Она кипела от возмущения и не стала ничего отвечать. Ей хотелось как можно скорее выдворить его из своей комнаты, чтобы в одиночестве горевать о своей злой судьбе. Но ее взгляд ясно сказал ему, что никаких «нас» она не принимает.

К ее вящей досаде, его выразительный взгляд ответил, что теперь они во всем вместе.

Когда Лахлан наконец вышел за дверь, в коридоре оказалось всего восемь горничных.

Глава 33


Примерно в полдень герцогиня прислала к Кимберли горничную с приглашением прийти к ней в ее личную гостиную. Кимберли застонала. Да, история о ее позоре очень быстро достигла ушей Меган.

Впрочем, удивляться было нечему. Через несколько минут после ухода Лахлан постучал в стену и заорал:

— Ты ошиблась на двух, милочка! Я насчитал восемь горничных!

Она швырнула в стену книгой, жалея, что не может попасть ему по голове. Она уволит свою горничную, как только та осмелится к ней явиться. Конечно, Кимберли это уже не поможет, но хотя бы послужит девице уроком — пусть знает, что надо помнить об интересах своих хозяев. Хотя она вряд ли способна это понять.

Кимберли прибыла в герцогские покои вовремя. Она приготовилась пережить самые неловкие и неприятные минуты своей жизни. Она и оделась соответственно — в темное платье, и волновалась так, будто в гостиной мог оказаться отец. Она ожидала увидеть Девлина Сент-Джеймса, не сомневаясь, что его вызвали из лесной засады, дабы выразить официальное недовольство ее поступком.

Но в гостиной был только секретарь Меган, который и открыл дверь, когда она постучала. Двери обеих смежных комнат оказались закрытыми; секретарь сразу постучал в одну из них, и в следующую же минуту из нее вышла Меган.

— А, прекрасно, — проговорила она, улыбаясь Кимберли. — Билла Эйблза скоро сюда приведут, а я собрала в соседней комнате четырех шотландцев. — Она кивнула в сторону второй смежной комнаты. — К счастью, мне повезло. У нашего соседа, мистера Кеннеди, гостит его дядюшка, и этот джентльмен тоже согласился нам помочь… У вас удивленный вид, милочка. Вы не ожидали, что я смогу так быстро подготовить наш маленький эксперимент?

У Кимберли невольно открылся рот от изумления. Удивленный? Она чуть не расхохоталась. Ее охватило необычайное чувство облегчения. Меган смотрела на нее только вопросительно, без всякого осуждения. Очевидно, она еще не слышала о позоре Кимберли.

Конечно, это не означало, что Кимберли не предстоит неприятная сцена; но пока она получила отсрочку. И — да, была удивлена. Невиновность Лахлана, Билл Эйблз и доказательство того, что он солгал, — все отошло на второй план, уступив место самобичеванию по поводу своей опрометчивости.

Поэтому она только сказала:

— Я действительно считала, что вам понадобится немного больше времени, чтобы все устроить.

— Нет-нет, я все сделала сегодня рано утром. Единственное, что нас немного задержало, — это отсутствие мистера Кеннеди. Должна признаться, я очень волнуюсь. Я все время сомневалась насчет Макгрегора, но мой муж был убежден в его виновности… Ну а мне очень нравится время от времени показывать ему, что он тоже может ошибаться. — Меган ухмыльнулась. — Это не дает ему расслабляться. У меня хорошие предчувствия относительно нашего эксперимента — особенно теперь, когда мистеру Эйблзу придется выбирать из четырех голосов, а не из трех.

Кимберли кивнула. Если конюх все-таки угадает правильно — это будет страшным невезением, но Меган права: теперь, когда будут говорить четыре шотландца, а не три, шансы на успех увеличились.

У них должно получиться!

Лахлан, несомненно, прав: вор в хижину больше не явится. В засаде участвует слишком много людей, он наверняка узнает о ловушке и не покажется там. Теперь это дело касается и Кимберли: она должна выйти замуж за человека, которого обвинили в преступлении. Если он не будет обелен… К двум скандалам прибавится третий. Два она еще, может быть, и переживет, но иметь мужа за решеткой… С тем же успехом ей можно паковать вещи и уезжать за океан.

Обязательно должно получиться! Но рассчитывать на это все-таки нельзя. Ведь Эйблзу может повезти. И что тогда? Похоже, это действительно их последняя надежда. Но если план не сработает, нужно придумать что-то еще. Только вот что именно? Дьявольщина, ей надо было раньше об этом подумать!

.Дожидаясь появления Эйблза, Кимберли снова быстро перебрала в памяти все подробности случившегося. Не упустила ли она чего-нибудь? Она опять и опять вспоминала все мелочи того дня — и предыдущего тоже. Вероятно, важно было и то, что вору было настолько наплевать на лошадей, что он даже не потрудился поставить их по отдельности. Разбитая голова, которая вовсе не была разбита… Час, в который произошла кража… То, что в ту ночь Лахлану было так нехорошо, — и почему это так получилось… Очевидная ложь Эйблза — очевидная для нее и Лахлана…

Тут ей пришла в голову мысль, над которой она прежде не задумывалась: Эйблз, человек из простонародья, посмел обвинить лорда — пусть даже и шотландского. Совершенно невероятно! Люди вроде Эйблза на такое не идут. Скорее всего кто-то велел ему это сделать. Кто-то, кому не страшно обвинить лорда… Может быть, другой лорд?

— Эй, в чем, собственно, дело?

Двое лакеев ввели в комнату Эйблза. Они явно не объяснили ему, почему он понадобился герцогине. Вид у него был встревоженный — возможно, вполне естественная реакция, только вот если бы ему нечего было бояться, то более уместным было бы простое любопытство. Меган улыбнулась, чтобы его успокоить.

— Спасибо, что пришли, мистер Эйблз. Мы вас надолго не задержим, только зададим несколько вопросов и кое-что проверим, а потом вы сможете вернуться к работе.

— Вопросов?

— О краже.

Он сразу же насторожился:

— Разве я мало отвечал его светлости?

— Уверена, что достаточно, но мой муж в тот момент был очень расстроен. Ведь раньше из Шерринг-Кросса лошадей никогда не крали. Так что он мог что-то упустить. Например — какие именно слова произнес лорд Макгрегор, когда вы узнали его голос?

— А… Я толком и не припомню, ваша светлость.

— Постарайтесь, мистер Эйблз. Он разговаривал с кем-то еще, или сам с собой, или, может быть, с лошадьми, которых крал? Он бормотал, или кричал, или…

— Нормально говорил, вот почему я легко узнал его голос, — ответил Билл, немного осмелев.

— Очень хорошо. И что же он сказал? Не торопитесь, мистер Эйблз, можете подумать, если надо. Нам очень важна точность.

— Какая разница, что он сказал? Я проснулся от шума, пошел взглянуть, в чем дело, и услышал, как этот шотландец разговаривает… И тут же получил по голове.

— Да, все очень просто — только он ведь мог разговаривать с сообщником, мог даже назвать его по имени.

Или вы могли плохо расслышать, кто именно говорит. В конце концов вы только что спали крепким сном. Может, вы не до конца проснулись, когда услышали тот голос?

— Прошу прощения, ваша светлость, но я знаю, что я слышал. Это был голос шотландца Макгрегора. Ошибки тут нет.

— Значит, вы узнаете его голос, если снова услышите? — небрежно спросила Меган.

— Конечно.

— Прекрасно. И чтобы у нас была полная ясность, не скажете ли вы мне, который из голосов, что вы сейчас услышите, принадлежит Лахлану Макгрегору?

— Каких голосов? — нахмурился Билл. Меган кивнула одному из слуг, который открыл дверь в соседнюю комнату. За дверью никого не было — только изящная мебель, какую обычно ставят в аристократических спальнях.

Кимберли едва заглянула в комнату: она пристально наблюдала за Биллом Эйблзом, который нахмурился сильнее. Он все еще толком не понял, что происходит и чего от него требуют. Но когда из соседней комнаты раздался первый голос, глаза у него округлились, и он смертельно побледнел.

— Это меня ты слышал, парень? Если да — так прямо и скажи.

— Или, может, это был я, а? Не боись. Мне случалось слыхать вещи похуже — так что больше я ничего, видно, и не скажу.

— Или, может, ты слышал меня, паренек? Признаюсь, я люблю лошадей — и по голове могу ударить.

— А может, это был я, парень? Угу, голос у меня отменный, все так говорят. Раз услышишь — не забудешь.

Кимберли и сама изумилась тому, насколько по-разному звучали голоса четырех мужчин, — интонация и акцент были очень непохожи. Ни один из них не похож был на остальные, так что Билл Эйблз должен был бы без труда выбрать третий голос, принадлежавший Лахлану, — если только он прежде его слышал.

Но конюх замер на месте, широко открыв свои огромные глазищи; на лице явно отражался страх. И он ничего не говорил. Кимберли решила, что само его молчание можно считать признанием вины: он знал, в каком положении окажется, если сделает неверный выбор!

Видимо, Меган тоже это поняла. С торжествующей улыбкой она спросила:

— Ну, мистер Эйблз, который голос вы узнали? Который голос вы слышали в конюшне как раз перед тем, как вас ударили?

В этот момент он так запаниковал, что выдал себя вопросом:

— Среди них есть Макгрегор? Меган подняла бровь:

— Вы сомневаетесь?

Он побледнел еще сильнее.

— Нет-нет, я только что слышал его голос! Слышал! Только вот порядок, счет… Видите ли, я очень плохо читаю. Если бы я мог взглянуть на этих джентльменов, я бы указал…

— Ну что вы, мистер Эйблз, это сделает бессмысленной нашу проверку, — сурово ответила Меган. — Не считая того, что лорд Макгрегор славится своим огромным ростом, вы и прежде его видели и слышали — иначе как бы вы смогли опознать его той ночью? Он поспешно ухватился за ее слова.

— Вот именно! — возмущенно воскликнул он. — Я его уже опознал, так какой же в этом смысл? Меган вздохнула.

— Разве я не говорила, что нам нужна точность? Или, может быть, вы не поняли, насколько серьезно ваше обвинение? Было бы крайне неприятно, если бы вы невольно запутались, — особенно потому, что лорд Макгрегор состоит в родстве с моим мужем…

— Чего?!

— Он в родстве с моим мужем. А вы не знали? Тетка герцога — родня Макгрегорам по своему мужу.

Меган, как и Кимберли, поняла, что этот факт мог бы заставить Эйблза отказаться от своих слов. Но им нужно было вовсе не это, поэтому она поспешила его успокоить:

— Конечно, это не должно вас волновать, мистер Эйблз. Если Макгрегор виновен, с ним поступят по закону. Я упомянула об этом просто для того, чтобы вы поняли, почему нам хотелось бы отмести все сомнения.

— У меня сомнений не было, — проворчал Билл.

— Ну конечно, но лорд Макгрегор отрицает свою виновность, а поскольку других свидетелей нет, получается, мы имеем только его слово против вашего. Мы вас позвали, чтобы решительно отмести все сомнения, которые могли бы возникнуть. Просто снова опознайте его — и это докажет, что он не только вор, но и лжец.

Снова наступила тишина. Панический страх конюха ощущался почти физически. Он попытался отказаться участвовать в их эксперименте, но — не получилось. У него не хватило ума ухватиться за отговорку, которую случайно предоставила ему Меган, — признаться, что не очень уверен в своих словах. Большинство людей не стали бы кусать руку, которая их кормит, а обвинение в адрес родственника вашего нанимателя приходится отнести к разряду укусов.

Однако Меган и Кимберли добивались вовсе не этого. Если бы Билл Эйблз отказался от своих слов, Лахлану больше не грозила бы тюрьма, но в глазах Девлина Сент-Джеймса он остался бы виновным. Кимберли не сомневалась, что Лахлан предпочел бы полное оправдание.

Меган еще раз вздохнула. Билл Эйблз хранил упорное молчание. Тогда герцогиня обратилась к сидевшим в спальне:

— Хорошо, джентльмены. Мистеру Эйблзу надо еще раз услышать ваши голоса, но на этот раз, пожалуйста, дайте себе имена. Матфей, Марк, Лука и Иоанн вполне годятся. Тогда ему не придется… считать.

Шотландцы послушно заговорили снова — только в паре голосов уже слышалось раздражение. И каждый присвоил себе одно из предложенных Меган имен, в том порядке, в котором она их назвала, чтобы Эйблзу не пришлось напрягаться и говорить «первый» или «второй». Но когда замолк последний из голосов, конюх все колебался, охваченный мучительной нерешительностью. Было совершенно очевидно, что он понятия не имеет, который голос принадлежит Лахлану. Он даже никак не мог выбрать, который назвать наугад.

Наконец Меган потеряла терпение и резко проговорила:

— Мистер Эйблз, гадать тут нечего. Либо вы знаете, либо не знаете…

— Лука! — выпалил он и весь скорчился, словно ожидая, что ему на голову рухнет потолок.

Но ошарашена была Кимберли. Нет! Будь оно трижды проклято, это невероятное невезение! И все потому, что, видимо, у конюха имя «Лука» ассоциировалось с «Лахлан» — какое ужасное совпадение! Дьявол забери Лахлана, почему он не выбрал другое имя, а взял его в том порядке…

— Так, — проговорила Меган с явным разочарованием в голосе, — вы действительно знаете.

Билл Эйблз только теперь расслабился. И улыбнулся. Удивительно еще, что не захохотал!

— Ага, а я что говорил! — хвастливо заявил он. Это хвастовство окончательно вывело Кимберли из себя. Она так разъярилась, что последовала примеру Эйблза и тоже сделала отчаянную догадку. Глядя ему прямо в глаза, она решительно сказала;

— Это не имеет никакого значения. Говард Кэнстон уже во всем мне признался.

— Ой! — только и сказала Меган, удивившись не меньше Эйблза, который снова побледнел, а потом начал багроветь, как только испуг сменился гневом.

— Чертов подонок! — взвыл он полуиспуганно, полувозмущенно. — Он обещал мне пятьсот фунтов — больших денег я в жизни не видывал! Не мог же я отказаться, правда?

— Очевидно, нет, — сухо сказала Меган. — Но вам не стыдно было отправить невинного человека в тюрьму?

— Клянусь, ваша светлость, все должно было получиться не так! Он сказал, что просто хочет немного его проучить, потому что шотландец поставил его в неловкое положение. Он пообещал, что после того как Макгрегор немного помучается, он выпустит лошадей, чтобы их нашли, а потом расскажет герцогу, будто слышал, как двое валлийцев в таверне хвастались, что их украли, — и шотландец будет оправдан.

— А как бы оправдались вы, мистер Эйблз, — это же вы назвали Макгрегора вором? Вы-то, похоже, все равно остались бы виноваты, так?

Конюх снова побледнел.

— Ах, подонок! — Теперь он уже кричал во весь голос. — Он об этом не сказал, а мне в голову не пришло…

Он выскочил из комнаты, совершенно обезумев от ужаса. Двое лакеев немедленно бросились за ним. Кимберли упала в ближайшее кресло, совершенно обессилев от пережитого. Отчаянная догадка конюха чуть было не спасла его. Ее не менее отчаянная догадка доказала его виновность. Поразительно!

Из спальни послышался голос Лахлана:

— Я бы попросил его отпустить, если бы у меня до сих пор не ныло тело из-за его лживых слов. Но больше всего я хочу добраться до Кэнстона.

— Я ничуть вас не виню, Лахлан, — отозвалась Меган, немного смутившись. — Но мне кажется, лучше предоставить все моему мужу.

— Пока твой муж не слишком-то ловко с этим справлялся, — напомнил он.

Меган покраснела.

— Он будет чувствовать себя ужасно неловко, уверяю вас.

— Да, обязательно, — согласился Лахлан, а потом обратил свои светло-зеленые глаза к Кимберли и возмущенно спросил:

— И почему ты столько медлила и не говорила о его чертовом признании?

Она гордо выпрямилась, обиженная его обвинением.

— Возможно, потому, что никакого признания не было. Я просто догадалась насчет виконта — так же как Эйблз догадался насчет твоего голоса. А у тебя должно было хватить ума не брать имя Лука. Ты чуть ли не пригласил его выбрать именно тебя!

Несколько секунд он только изумленно моргал, а потом громко расхохотался. Стремительно пройдя через комнату, он поднял ее из кресла и крепко поцеловал.

За их спинами Меган громко кашлянула и сказала;

— Так… я скажу Бабуле и Маргарет, чтобы они немедленно начали приготовления к свадьбе… Принимая во внимание все обстоятельства.

Глава 34


"Принимая во внимание все обстоятельства…» Пока Кимберли стремительно шла по коридору, щеки у нее горели. Какую деликатную форму нашла Меган, желая сказать, что знает, где Лахлан провел прошлую ночь! Но от этого Кимберли не чувствовала себя лучше. И подумать только, что герцогиня смогла провести весь разговор с Эйблзом, не подав вида, что до нее уже дошли сплетни.

— И куда же ты бежишь? — раздался у нее за спиной мягкий шотландский говорок.

Кимберли вздрогнула от неожиданности. Она не услышала позади себя шагов Лахлана. Остановилась она только у лестницы.

— Бегу? — бросила она через плечо. — Ничуть. Я просто умираю с голоду. Это объясняет, куда я иду?

— Да, но не объясняет, почему ты бежишь.

— Я не… — повернулась она возмущенно, но замолчала, встретив его улыбку.

Лахлан опять ее дразнит! И всегда он выбирает для этого самые неподходящие минуты. Совершенно ясно, что он не даст ей уйти. Ему бы следовало смутиться не меньше, чем ей, по крайней мере огорчиться, что его любимой стало известно, с кем он провел ночь. Но нет — он стоял и улыбался ей!

— Тебе что-нибудь нужно? — натянуто спросила она.

— Угу. Хотел узнать, как ты догадалась, что Кэнстон подстроил пропажу лошадей только для того, чтобы обвинить меня? Я ни разу о нем даже не подумал.

Так вот в чем дело! Он по-прежнему думал о краже и радовался тому, что оправдан. У нее не было времени насладиться своим триумфом: Меган заговорила о свадебных приготовлениях, и Кимберли сразу же обратилась мыслями к собственным проблемам. Но она понимала, что для Лахлана правда о краже значила больше, чем для нее.

Она пожала плечами.

— Я толком и не знаю, почему назвала в конце концов его имя. Возможно, я наконец вспомнила не просто саму кражу, а все, что произошло накануне, включая и удар в глаз, который он получил от тебя утром.

— Из-за какого-то удара он готов засадить меня за решетку? — возмущенно хмыкнул Лахлан.

— Ну, видишь ли, я знала, что он хотел подать на тебя за это в суд. А еще я знала, что герцог отговорил его.

— Сент-Джеймс его отговорил? — удивленно переспросил Лахлан, а потом презрительно добавил:

— Готов ручаться, что не ради меня.

Кимберли пришлось согласиться.

— Да, он скорее всего хотел избежать ссоры между гостями, — объяснила она, думая о скандалах, которые уже произошли и которые их здесь ждали. — Однако Меган сказала, что Говард продолжает… она назвала это «дуться». Но я до сегодняшнего дня об этом не вспоминала.

— И это все? Ты избавила меня от тюрьмы потому, что герцогиня говорила, будто он «дуется»?

— Ну… было еще кое-что, и все начало складываться в убедительную картину. Например, вчера, когда я разговаривала с Биллом Эйблзом на конюшне, туда явился Говард. Он сказал, будто разыскивал меня и его туда направили, и пригласил меня прокатиться верхом, но… почему-то казался удивленным, когда меня увидел. Скорее можно было решить, что он вообще не ожидал меня увидеть, — но, кроме меня, на конюшне был только Эйблз!

— Так он пришел туда поговорить с Эйблзом, а ты им помешала?

— Скорее всего да. А потом, когда мы поехали кататься, я обратила внимание на то, в каком плохом состоянии у него лошадь, — на шкуре было множество следов от хлыста и шпор.

Тут Лахлан приподнял бровь:

— А какое это имеет отношение к краже лошадей?

— Никакого. Но только когда я стала снова рассматривать все факты, я вспомнила слова Меган о том, что лошадей поставили вместе, не попытавшись отделить жеребца от кобыл…

— Да, жеребец неплохо провел время, надо полагать! Кимберли кинула на него возмущенный взгляд.

— Кажется, герцог пришел в ярость из-за того, в каком состоянии оказались животные.

— Этот человек все время в ярости, Ким, разве ты еще не заметила?

— Я бы не сказала, что всегда, скорее — рядом с тобой. Но мы отвлеклись. То, что за лошадьми плохо присматривали, вдруг напомнило мне о Говарде, который тоже выказывал пренебрежение к своей лошади. В довершение всего, когда вчера мы выехали к лесной хижине и я захотела ее осмотреть, он вдруг вспомнил, что опаздывает на какую-то встречу, и мы поспешно повернули обратно.

Лахлан покачал головой и проворчал:

— Неудивительно, что я не подумал о виконте в связи с кражей. Я ничего не знал обо всех этих вещах. Потом он вдруг улыбнулся:

— Ну, на мое счастье ты была на моей стороне, а не на его и смогла представить себе полную картину происшедшего раньше, чем вышел отпущенный мне срок.

— Этого все равно было мало, чтобы обвинить Говарда. Но я попробовала и, к счастью, Эйблз оказался настолько легковерным, что проглотил мою выдумку о признании виконта. Я не была на твоей стороне, — поправила она. — Я просто хотела, чтобы все узнали правду.

— Ну а я тебе благодарен, милочка. — Взяв ее за руку, он нежно сжал ее пальцы. — Что бы за этим ни стояло, ты избавила меня от судейских объятий, и теперь я могу остаться в твоих.

Кимберли покраснела. Объяснить это было невозможно, но казалось, он в любой момент может заставить ее краснеть. Его светло-зеленые глаза теперь смотрели так тепло, что…

— Кимберли, мне можно будет сейчас с вами переговорить? — спросил лорд Трэверс, подходя к лестнице.

"Джеймс!» — беззвучно произнесла она, вспомнив… Боже правый, он же собирался сделать ей предложение — по крайней мере она решила, что таково его намерение. А если так, ей придется рассказать ему о Лахлане. Но это будет для него такой неожиданностью, таким ударом — особенно если он в самом деле собирался просить ее руки!

Ее охватило смятение. Кто бы мог подумать, что она окажется в подобной ситуации? Когда Кимберли сюда ехала, она сомневалась в том, что получит хоть одно предложение!

Она повернулась к Джеймсу и улыбнулась — улыбка получилась довольно жалкой.

— Коне… — начала было она.

— Нет, — произнес у нее за спиной Лахлан, перебив ее и властно обняв за плечи. — Нам с Ким надо сейчас обсудить приготовление к свадьбе.

— Чьей свадьбе? — нахмурился Джеймс.

— Нашей, — ответил Лахлан, и Кимберли даже спиной почувствовала, как широко он улыбнулся. — Вы слышите это известие одним из первых. Леди дала согласие выйти за меня. Поэтому, думаю, что бы вы ни собирались ей сказать, это можно сказать в моем присутствии — только если это займет немного времени. Нам надо обсудить столько всяких деталей!

— Нет… это не важно. И… я вас поздравляю, конечно. Это довольно… неожиданное известие.

— Ох, я уже давно ее уговариваю. Ее нелегко было уломать, знаете ли, но мне наконец улыбнулась удача.

Если бы Лахлан не говорил так, будто он страшно счастлив, Кимберли убила бы его на месте. Но она все равно пришла в ярость. А бедный Джеймс был совершенно потрясен. Он пытался скрыть это, но не мог. Ни к чему было говорить ему это так прямо.

Кимберли подвела бы разговор к этому постепенно, подготовила его… Но ей не дали сказать ни слова. Лахлан не имел права так ею командовать — пока. Но даже когда он получит это право, она не собирается позволять ему говорить за нее. Он даже сейчас, зная ее, должен это понимать!

Она постаралась смягчить удар, сказав:

— Мне очень жаль, Джеймс.

Но он уже отвернулся и поспешно направился прочь.

— Жаль, вот как!

Кимберли резко обернулась; ее глаза потемнели от гнева.

— Жаль, что ты причинил ему боль! В этом не было никакой необходимости. Ему надо было сказать помягче.

— Нет, — не согласился Лахлан. — Такие вещи лучше говорить прямо.

— Откуда тебе знать? — возмущенно спросила она, а потом добавила:

— Черт подери, этот человек сам хотел на мне жениться! Он понятия не имел, что мы с тобой… что мы…

— Я это понимаю, Ким. — Рука Лахлана вдруг сжала ей подбородок. — Но теперь ты моя. — Он властно поцеловал ее, не разжимая пальцев. — И я позабочусь о том, чтобы это знал каждый, кто имел на тебя виды.

Секунду она была ошеломлена — но только секунду.

— А ты понимаешь, что это очень похоже на ревность?

— А ты понимаешь, что станешь моей навеки? — парировал он. Перед тем, как опустить руку, он нежно провел пальцами по ее щеке. — Ты будешь любить меня вечно. А я…

— Не говори того, во что мы оба не верим, Лахлан! — прервала она его с отвращением в голосе. — Мы оба вынуждены заключить этот брак…

— Говори за себя, милочка, — перебил он смеясь. — Я очень доволен, что женюсь на тебе. А теперь иди и набей свой возмущенный живот. Право, до чего же ты злющая, когда хочешь есть! — пожаловался он.

Он нежно повернул ее за плечи и легонько шлепнул, отправляя прочь. Кимберли замерла на месте, придя в ужас от того, что кто-нибудь мог заметить его дерзость. Но никто не заметил, а когда она наконец перестала краснеть и обернулась, Лахлан уже исчез.

Глава 35


— Гром и молния!

— Почему-то я ожидала, что ты именно это скажешь, — проговорила Меган от дверей, глядя, как муж нервно расхаживает по кабинету.

Прошло несколько часов с тех пор, как ему рассказали о Билле Эйблзе: о том, как он сломался и признал свой обман. Оба злоумышленника — конюх и лорд — были уже переданы в руки судье. Конечно, Говард не признавал себя виновным.

Больше того — он имел наглость изумленно спросить:

— Неужели вы поверите слуге, а не мне? Почему-то он вдруг забыл, что именно этого ожидал, подставляя Лахлана. Именно это и произошло. Девлину удавалось держать себя в руках. Правда, для этого ему пришлось вернуться к себе прежнему: чопорному герцогу, никогда не терявшему самообладания. А именно ему, как прекрасно знала Меган, больше всего хотелось отколотить Кэнстона так же крепко, как и шотландца, — если не сильнее.

Виконт создал ситуацию, в которой у Девлина появились основания излить на шотландца ярость, давно в нем копившуюся, но не находившую выхода. И вот теперь ему придется извиняться перед человеком, которого он едва выносил. Понятно, что это извинение будет для него как кость в горле.

Теперь он, оставшись наконец один в кабинете — или почти один (Меган была не в счет), — больше не сдерживал своих чувств. И Меган прекрасно понимала, что муж очень скоро впадет в бешенство, если его немедленно не отвлечь. Однако самый хороший способ она применить не могла, поскольку уже послали за Лахланом и он должен был вот-вот появиться.

Поэтому она откашлялась, привлекая к себе внимание герцога.

— Ты же говорил, что больше не будешь заниматься этим делом, и пусть Кэнстон и Эйблз сами разбираются между собой в суде.

Он, не останавливаясь, отрывисто кивнул.

— Лошадей я получил обратно. Больше тратить время не собираюсь. У Кэнстона есть влиятельные родственники. Не сомневаюсь, его дядюшка постарается все замять. Но его семья будет знать, что теперь я им враг, о чем они пожалеют. И не оставят его без наказания.

— И ты удовлетворишься?

— Я оказался в дураках, Меган. И предпочту больше об этом не вспоминать.

— Ну, может, моя весть немного поможет тебе проглотить кость.

— Какая?

— А вот какая: Макгрегор соблазнил Кимберли. Девлин так резко остановился, что чуть не упал.

— Что-о?

Она кивнула и быстро пояснила:

— Соблазнил нашу леди Кимберли — и к тому же провел у нее всю ночь, и утром его увидели у нее в постели.

— Гром и молния!

— А, полно тебе! Я решила, что это немного развеселит тебя.

— Это значит, что мне придется объяснять ее отцу, как я допустил это!

— Глупости! — возмутилась Меган. — Ты ничего не мог сделать. Если уж такое должно случиться, то и случается. Предотвратить невозможно.

Конечно, предотвратить это было возможно — просто выставив шотландца из дома, как он и хотел сделать с самого начала. Но Девлин не стал этого говорить. Бессмысленно. Его прелестная жена на любые слова такого рода ответит какими-нибудь романтическими бреднями.

Он пристально посмотрел на нее и спросил:

— Надо полагать, ты в восторге?

— Ну… Я не разочарована. Конечно, было бы лучше, если бы они, как и положено, сначала поженились, но… Я не умею лицемерить. Дев. Мы ведь… э-э… тоже сделали нечто в том же роде, если ты помнишь.

Щеки у него чуть покраснели, и она поняла, что смогла его убедить.

— Значит, он собирается на ней жениться?

— Ну конечно, — ответила его жена. — И, если хочешь знать, весьма этим доволен. А вот она — нет, бедняжка. Сейчас она ужасно смущена.

— Вполне естественно. Меган даже ахнула.

— Только посмей!.. — возмущенно начала она, не заметив чуть приподнявшиеся в улыбке уголки его губ. — Бесстыдник! Не нам их судить. А что до ее отца…

— Он придет в ярость, и вполне справедливо, — вздохнул Девлин.

— Боюсь, это будет ужасно, — с тревогой призналась Меган.

Девлин вопросительно посмотрел на нее:

— Почему? Что еще ты знаешь, о чем я не слышал?

— Только то, что граф не любит шотландцев — всех вообще и каждого по отдельности.

— Предубеждение?

Меган с отвращением поморщилась.

— Ужасное. Он настолько их ненавидит, что скорее всего отречется от дочери, если она выйдет замуж за шотландца.

— Гром и молния! — снова взорвался Девлин. — Ты знала и все равно пыталась свести эту парочку?

— Я узнала об этом только той ночью, когда украли лошадей. С тех пор мне было не до сватовства! — возмущенно ответила она.

— Ну тогда прошу прощения.

— Да-да, проси! — парировала она. — Речь не о том, что они хотят пожениться, а граф не дает согласия на брак. Они должны пожениться! Ее папенька должен вести себя благоразумно, и я не сомневаюсь, что ты ему в этом поможешь.

— Я?!

— Конечно. Ты же не ждешь, что все буду делать я одна? — обиженно спросила она и, резко повернувшись, чуть не налетела на Лахлана.

— И как давно вы тут стоите, Макгрегор? — прищурившись, спросила она.

— Я только подошел, — ответил он, недоуменно глядя на нее.

— Ну так заходите. Но не задерживайте моего мужа надолго. Я не хочу, чтобы он опоздал к обеду. Я подам ему большую-пребольшую ко…

— Прекрати, Меган! — прорычал Девлин. Она повернулась и натянуто ему улыбнулась:

— Ну конечно же, любимый мой. Лахлан закрыл за собой дверь со словами:

— Хотел бы я, чтобы Ким была такой же послушной.

— Нет, не надо, Макгрегор, поверьте мне, — пробормотал Девлин.

Тут оба вспомнили, какая причина заставила их встретиться. Лахлан скрестил руки на груди и улыбнулся. Это была дьявольская улыбка, полная предвкушения и немалой доли ехидства. Девлин со вздохом прислонился к столу. По его лицу ясно читалось, насколько он собой недоволен.

— Лорд Кэнстон и мой конюх арестованы, и обоим предъявлено обвинение.

Лахлан возмущенно выпрямился:

— Прежде чем я успел до него добраться? Как, по-вашему, это справедливо — если учесть…

— Если учесть, что вы начали всю эту дурацкую историю, набросившись на него тем утром? — прервал его Девлин. — Я бы сказал, нет нужды снова его избивать — особенно когда вы еще не вполне поправились, а он в отличной форме и к тому же славится как прекрасный спортсмен.

Лахлан снова начал протестовать, но в конце концов признал за герцогом правоту. Было бы неприятно оказаться проигравшим только потому, что он еще не до конца оправился после предыдущей встречи.

Девлин продолжил уже в несколько ином тоне:

— Лошади найдены.

— Угу, я об этом узнал еще вчера.

— Кобылы сильно покусаны; можно не сомневаться: жеребец прекрасно провел время, — сказал Девлин, снова начиная злиться. — Теперь все испорчено. Кобылы не должны были скрещиваться с этим жеребцом.

— Вы думаете, я очень переживаю?

— Нет, но это может вас заинтересовать, поскольку я дарю вам этих животных. Жеребец — производитель ненадежный, и каково будет потомство, предсказать невозможно. Но он прекрасно проявил себя на скачках. Одержал немало побед в Англии. Этим он похож на моего Цезаря. Ручаюсь, он опередит любую лошадь, какую только выставят ваши шотландцы.

— Так вы хотите от меня откупиться, да?

— Я предпочел бы считать, что пытаюсь хоть немного возместить причиненный вам ущерб. Даже если вы не хотите разводить лошадей, жеребец принесет вам немало денег.

— Если я его приму, — ответил Лахлан. — Но мне твои лошади не нужны, парень. Так легко ты свою совесть не успокоишь.

Девлин негодующе выпрямился.

— Тогда я, вероятно, преподнесу их леди Кимберли — в качестве свадебного подарка.

Это подчеркнутое упоминание о той переделке, в которую попал Лахлан, долженствовало поставить его в неловкое положение и вынудить оправдываться. Но он только расхохотался:

— Не думай, будто я пожалею о том, что сделано. Мне ничуть не стыдно. Я хочу на ней жениться, Сент-Джеймс. И теперь, когда я получил ее согласие, ни за что от нее не откажусь.

— Посмотрим, что на это скажет ее отец, — заметил Девлин.

— Не тревожься, с папулей я разберусь. Это тебя не касается. А теперь я жду от тебя извинений. Или ты рассчитывал обойтись без них?

Губы Девлина раздвинулись в натянутой улыбке:

— Нет, конечно. Можете их принять. Я прошу прощения за всю эту глупую историю и за то, что накинулся на вас с кулаками без… нового повода. Я был не прав и, поверьте, очень об этом сожалею.

— Очень мило — но только я принять твое извинение не могу.

Девлин вскочил, зарычав:

— Какого черта?

Лахлан насмешливо приподнял бровь.

— Надо учиться себя сдерживать. Не будь ты такой вспыльчивый — не пришлось бы сейчас извиняться. Так вот, я не принимаю твое извинение — пока.

Лахлан стремительно взмахнул кулаком и со всей силы ударил Девлина прямо по губам. Герцог свалился на стол и чуть не перелетел через него. Подняв голову, он увидел, что Лахлан смотрит на него с довольной улыбкой.

— А вот теперь принимаю. Тебе повезло, Сент-Джеймс. Если бы не Кимберли, мы бы еще долго обсуждали твое извинение.

С этими словами он вышел, закрыв за собой дверь. Девлин медленно скатился со стола и встал на ноги. Притронувшись к губам, он понял, что они онемели от удара; во рту ощущался привкус крови. Он вдруг расхохотался. Ну и нахал! Если шотландец будет продолжать в том же духе, он, пожалуй, Девлину понравится.

Глава 36


— Ну пойдем же, все будет прекрасно, — говорила Меган, буквально таща Кимберли за собой по лужайке. — Поправь меня, если я ошиблась, но мне припоминаются твои слова насчет того, что это хорошая мысль.

— Так это было до… до того, как минута безумия решила, кто будет моим будущим мужем.

Меган несколько раз моргнула, а потом расхохоталась:

— Безумия? Боже, до чего удачное слово, право! Надо будет его вспомнить, когда Девлин в следующий раз заставит меня… обезуметь. Ох, да не надо так краснеть! Это и правда забавно — только подумай!

Кимберли с ней не согласилась:

— Но это и правда было безумие. Я до сих пор не могу поверить…

Меган вдруг остановилась и порывисто обняла Кимберли.

— Перестань себя терзать! Это было не безумие, а страсть, и мы все рано или поздно ей уступаем. И если нам в жизни везет — уступаем часто. Девлин как-то сказал, еще до того как мы поженились… Постараюсь передать поточнее его слова… Ах да: желание не очень разборчиво в месте, времени или предмете.

— Он говорил с тобой о таких вещах до свадьбы? — потрясение прошептала Кимберли, такую тему разговора обычной назвать было нельзя.

— Видишь ли, у нас было очень… как бы это выразиться?., бурное ухаживание. — Тут Меган засмеялась. — Правда, оно больше походило на войну. В тот день он выражал свое недовольство тем, что я его возбуждаю. Он предупредил: «Когда, рано или поздно, это произойдет с тобой — ты так же не сможешь с этим справиться, как я сейчас. Ты либо занимаешься любовью, либо страдаешь от неутоленного желания». И должна тебе признаться: я убедилась в том, что это действительно так… Наверное, ты тоже это поняла.

— Но я не должна была это понять до брачных обетов! Ты же не…

— Милочка, я поделюсь с тобой одним маленьким секретом, надеюсь, это смягчит муки, которые ты себе устроила. Дело в том, что я это все узнала еще до нашего побега в Гретна-Грин.

— Правда? — переспросила Кимберли, изумленно распахнув глаза. — Ты с герцогом…

— А что ты удивляешься? Откровенно говоря, мое замужество началось точно так же, как начнется твое, и я тоже не была довольна… тогда. Но теперь… Хочу надеяться, что твое замужество будет таким же чудесным, как мое. Или по крайней мере ты будешь так думать. А это и есть самое главное — что думаешь ты сама, а не другие. Ну… наверное, еще надо принимать во внимание и то, что думает твой шотландец. Способствует миру в семье, знаешь ли.

Кимберли улыбнулась. Она даже почувствовала себя лучше — чуть-чуть. Но ей по-прежнему не хотелось участвовать в пикнике, который Меган устроила в оранжерее, поскольку там собиралось множество гостей. Кимберли с того утра старалась как можно больше времени проводить в своей комнате и ни с кем не встречалась.

Она и сейчас возразила Меган:

— И все-таки я к этому не готова. Они все наверняка знают…

— Ну и что? Они знают и то, что ты выходишь за него замуж. Девлин позаботился о том, чтобы еще вчера об этом было официально объявлено. Ты удивишься, насколько охотно люди прощают, если в конце концов ты исправляешь свой проступок. А ты его исправляешь, выходя замуж за своего шотландца. Вот если бы ты отказалась выйти за него, тогда тебе действительно пришлось бы прятаться всю оставшуюся жизнь.

Кимберли улыбнулась.

— Как тебе удается делать все настолько простым и глупым?

Меган снова засмеялась.

— Потому что я работаю над собой, милочка. Если бы я не тормошила Девлина, он снова стал бы чопорным и надутым человеком, каким был до нашей встречи, а это, поверь мне, стало бы причиной новой войны между нами. Ну идем, а то к нашему приходу все корзинки опустеют.

— А… а Джеймс там будет?

— Нет, — мягко успокоила ее Меган. — Он вчера днем уехал домой.

Кимберли вздохнула:

— Мне так стыдно перед Джеймсом! По-моему, он хотел на мне жениться.

— Тебе нечего стыдиться! Это случается, и довольно часто — каждый сезон. Он человек взрослый, успокоится и скорее всего продолжит искать себе жену, раз уж он привык к этой мысли. И потом, надо следовать велениям своего сердца и принимать свои чувства такими, какие они есть.

— Но мое сердце не…

— Ш-ш, можешь ничего не говорить, — прервала ее Меган. — Я прекрасно знаю, как отрицать свои чувства или не обращать на них внимания. Я была в этом настоящим специалистом. Но еще я знаю, что если какой-то мужчина может довести тебя до… безумия, значит, он имеет очень большую власть над твоим сердцем. По моему мнению, ты сделала правильный выбор.

Правильный выбор? Кимберли вообще никакого выбора не делала — его сделало ее тело, однако она не собиралась спорить с герцогиней. Похоже, Меган смотрела на любовь совсем не так, как Кимберли. А Лахлан вообще не имеет власти над ее сердцем — любит другую.

Они наконец дошли до оранжереи. Теперь, когда там собралось много народа, в ней было тепло, почти жарко. Для людей старшего возраста, которые не пожелали сидеть на земле (в их числе были Лусинда и Маргарет), поставили несколько столиков, но большинство присутствующих устроились на больших одеялах, расстеленных под деревьями.

Все радостно приветствовали Меган, переходившую от одной группы к другой, а вместе с нею и Кимберли. Она не замечала ни холодных взглядов, ни ухмылок или уколов. Как будто и не была объектом очередного скандала, как будто никакого скандала и не было.

Но, конечно, он был. И Кимберли была готова к тому, что может оказаться в неловком положении. Этого не случилось главным образом потому, что Меган недвусмысленно продемонстрировала всем свою поддержку Кимберли, прохаживаясь с ней под руку. Герцогиня Ротстон обладала огромным влиянием на общественное мнение. А может, дело было в том, о чем говорила Меган: люди готовы простить вам проступок, если вы исправляете его. Как бы то ни было, Кимберли испытала сильнейшее удивление — и огромное облегчение.

— А вот и он! — сказала Меган, отыскав взглядом своего мужа. — И, кажется, еще не опустошил всю корзинку.

Кимберли улыбнулась.

— Возможно, потому, что у него на коленях сидит этот чудный херувимчик, который поглощает все его внимание.

— Да, наверное.

Кимберли была удостоена чести встретиться с наследником Ротстонов вскоре после своего приезда в Шерринг-Кросс. Она с первого же взгляда полюбила прелестного мальчика и часто его навещала.

Усевшись рядом с Меган на одеяле, она протянула руки к малышу:

— Можно мне его подержать?

— Господи, конечно! — с облегчением ответил герцог, передавая ей сына. — Хватит с меня того, что я участвую в пикнике посреди зимы! — Он бросил на жену раздосадованный взгляд. — Я умираю с голоду, черт подери, и не могу съесть ни кусочка — мистер Многорук все у меня выхватывает.

Меган рассмеялась.

— Позволь выступить в качестве переводчика, Кимберли. Он хочет сказать, что все это время кормил Юстина и получал от этого такое удовольствие, что сам даже забыл поесть!

— Ах, ну, может быть, тогда остальным что-нибудь достанется!

Кимберли напряженно застыла, но Лахлан все равно устроился на одеяле рядом с ней. Неудивительно, что она не увидела его, войдя в оранжерею (а она искала его взглядом): оказывается, он шел следом за ними!

— Да, присоединяйтесь к нам, Лахлан! — несколько сухо проговорила Меган, подчеркивая, что он уже сделал это без приглашения.

Он ухмыльнулся, как всегда, нисколько не смутившись.

— Прекрасное время для пикника, — сказал он Меган, а потом его полный ласки взгляд обратился к Кимберли и уже больше от нее не отрывался. — Правда, Ким?

— Да, наверное, — неохотно согласилась она. Оказавшись рядом с ним, она уже не чувствовала себя непринужденно. Лахлан всегда так на нее действовал. И, похоже, то же самое происходило с герцогом — хотя и по другой причине. Он кивнул Лахлану — хоть и очень отрывисто. Кимберли удивилась. Очевидно, у них снова установятся прохладные отношения типа «постараюсь не обращать на него внимания».

А что до опухшей губы герцога… Ну, Кимберли, конечно, не будет об этом спрашивать. Однако определенные мысли это вызывало.

— Ты прекрасно смотришься с малышом на руках, милочка, — наклонившись, прошептал ей на ухо Лахлан. — Но, думаю, ты будешь выглядеть еще лучше, когда станешь держать моего малыша.

Кимберли залилась румянцем; на ее счастье, Меган и Девлин выкладывали на одеяло различную снедь из корзинки для пикника, чтобы разделить ее между всеми, и не слышали этих слов. Но, конечно, если он продолжит в том же духе, кто-нибудь из присутствующих его обязательно услышит.

Поэтому Кимберли прошипела:

— Изволь придерживаться пристойных тем, пока мы не одни! Или я прошу слишком много?

— Ага, боюсь, что слишком, — со вздохом ответил он, будто действительно сожалел о том, что не может выполнить ее пожелания, — так она ему и поверила! — Когда я рядом с тобой, думаю о продолжении рода.

Кимберли ахнула и поспешно отвернулась. Она вообще не станет реагировать на такие слова! За спиной она услышала негромкий смех.

— Постарайся не краснеть, милочка. Тебе это так идет, а мне ужасно нравится. Придется тебя поцеловать, чтобы доказать это.

Она снова резко повернула голову, ответив ему гневным взглядом:

— Если ты посмеешь, то я…

— Ага, ответишь на мой поцелуй — я знаю, — прервал он, кивая. — И тогда покраснеешь еще сильнее, и мне захочется утащить тебя в такое место, где я мог бы целовать тебя как полагается.

До чего странное ощущение: она одновременно искренне возмутилась — и возбудилась при мысли, как он ее утащит, чтобы «целовать как полагается». Она не сомневалась, что «как полагается» на самом деле значит — как не полагается.

Господи, да она совсем сошла с ума: позволяет ему приводить ее в ярость своей дерзостью, возбуждать чувственными словами — и все это на людях. А попытайся она действовать так, как он заслуживает, — снова окажется в центре скандала! Но он не станет ей докучать, если она не будет отвечать ему. Придется приложить все силы, чтобы скрыть от него свою реакцию.

Она обратилась к Меган:

— В корзинке не найдется фруктов? Я бы, пожалуй, не отказалась.

Лахлан прошептал за ее спиной:

— Трусиха!

Его негромкий смех прозвучал дьявольски. Кимберли не отреагировала, по крайней мере ничего ему не сказала. Но все равно покраснела.

Глава 37


В течение следующих нескольких дней гости постепенно разъехались из Шерринг-Кросса. Некоторые отправились домой потому, что уже приближалось Рождество. Других пришлось немного поторопить с отъездом — Бабуля без всяких колебаний во всеуслышание объявила, что развлечения закончились.

Кимберли и Лахлана всеобщий исход не коснулся. Им предстояло бракосочетание в домовой церкви Шерринг-Кросса, на котором должны были присутствовать только ближайшие родственники и их светлости. Герцог уже взял для них специальное разрешение, чтобы не надо было дожидаться три недели с момента оглашения их имен в церкви. Ждали только приезда отца Кимберли.

Девлин написал графу Эмборо — так по крайней мере он сказал Кимберли. Она не стала спрашивать, вдавался ли он в подробности относительно ее непристойного поведения. Скорее всего нет: такие вещи в письмах сообщать не принято. Слов «брак вашей дочери будет заключен, как только вы приедете» было бы достаточно, чтобы Сесил Ричарде явился в герцогское поместье не мешкая. Если Девлин написал еще подробнее — что-то вроде «ваша дочь выходит замуж за лэрда клана Макгрегоров», то граф примчится.

Имя Лахлана наверняка было упомянуто, поэтому можно было с достаточной уверенностью считать, что ее отец приедет не просто для того, чтобы отвести невесту к алтарю. Скорее наоборот. Граф Эмборо будет метать громы и молнии; Кимберли знала, что ему не будет дела до того, кто окажется рядом.

Граф Эмборо приехал в самом конце дня, когда все еще сидели в гостиной. Только что отужинав, они проводили вечер тихо, поскольку с отъездом гостей необходимость в постоянных развлечениях отпала.

Лахлан и Маргарет в углу гостиной заканчивали партию в шахматы. Меган наставляла слуг, прикреплявших свечи к рождественской елке, которую установили утром.

Кимберли помогала Бабуле вынимать из бархатных мешочков вырезанные из дерева фигурки ангелов: они тоже должны были украсить елку. Девлин наблюдал за происходящим со своего излюбленного места у камина и неспешно потягивал бренди, время от времени давая советы относительно размещения свечей.

И тут столь знакомый Кимберли раздраженный голос произнес от двери:

— Какого дьявола в Шерринг-Кроссе оказался шотландец, да еще вступает в драки из-за моей дочери?

— Я тоже рад снова вас видеть, Сесил, — сухо заметил Девлин. — Полагаю, вы получили мое письма?

— Какое еще письмо? Я приехал сюда, потому что услышал пересуды о Кимберли и шотландце. Скажу вам прямо — я просто в ужасе. Кто этот чертов шотландец и как он вообще здесь очутился?

— Этот «чертов шотландец» — мой родственник, — ответил Девлин тоном, ясно говорившим, что слова Сесила ему очень не понравились.

— Боже правый! Родственник?! — воскликнул Сесил, словно ничего более страшного и представить себе нельзя. — Почему я никогда об этом не слышал?

— Возможно, потому, что мои родственники не касаются никого, кроме меня самого, — непримиримо ответил Девлин. — И я бы предложил продолжить этот разговор у меня в кабинете, пока моя жена, у которой в родне тоже найдутся шотландцы, не выставила вас вон за вашу оскорбительную грубость.

Граф покраснел: впервые в жизни ему было так прямо сказано, что он ведет себя недостойно, выставляет себя на посмешище. Кимберли нисколько за него не переживала: она привыкла к его резкостям. Ей только было неприятно, что все эти милые люди вынуждены терпеть его ужасные манеры.

Сесил поискал взглядом герцогиню и решил (совершенно справедливо), что нашел: она и правда смотрела на него очень хмуро.

— Прошу прощения, ваша светлость. Когда я расстроен, я иногда забываюсь. А эта история очень меня расстроила.

— Это можно понять, — любезно признала Меган. — Хотя это была такая мелочь, что мы о ней быстро забыли — в связи с… другими событиями.

— Ну так пойдемте, Сесил, — повторил свое приглашение Девлин, быстро направляясь к двери, чтобы граф не успел спросить, что это были за «другие события».

Сесил кивнул, но, заметив Кимберли, нахмурился:

— Пойдешь с нами, девица, поскольку тебе предстоит объясняться.

Он не стал дожидаться ее согласия, поскольку ему и в голову не приходило, что она могла бы его ослушаться. Однако Кимберли всерьез об этом подумывала — да-да! Его тирады ужасно ее выматывали, даже когда ей приходилось просто молча сидеть и слушать его. А предстоящий разговор должен был оказаться похуже всего, что она до сих пор слышала. Но, с другой стороны, делать нечего. Отец приехал, он еще не знает, что она собирается выйти замуж за шотландца, но очень скоро узнает, и тогда… Лучше уж сразу с этим покончить.

Она пошла к отцу, но задержалась на секунду у кресла, где со странно непроницаемым лицом сидел Лахлан.

— Тебе, вероятно, стоит пойти с нами, — предложила она. — Я предупреждала, что тебе вряд ли понравится… — Тут она замялась, сообразив, что на эту тему при посторонних говорить не следует. Она надеялась, что Лахлан и без того вспомнит, о чем именно идет речь. — Теперь ты поймешь, почему, — закончила она.

Кимберли не стала проверять, идет ли он следом. Ему не обязательно было присутствовать во время этого «разоблачения греховных обстоятельств», так что ей было все равно. Просто если он пойдет с ней, потом не понадобится все ему пересказывать.

Когда Кимберли вошла в кабинет, Девлин уже сидел за письменным столом. В комнате стояло несколько стульев. Кимберли села у стены, подальше от остальных, хоть и не могла надеяться, что останется незамеченной. Ее отец, похоже, намеревался стоять. Она так и подумала: он привык занимать самую выгодную позицию, а здесь за стол сесть не мог, поскольку не был хозяином кабинета.

— Вы не видели дочери больше месяца, — говорил ему Девлин. — Вы не хотите побыть с ней несколько минут наедине, чтобы…

— Зачем это?

Красноречивая фраза — и очень характерная для Сесила в отношении к своей единственной дочери. Кимберли чуть не улыбнулась при виде изумления Девлина. Она знала, что некоторые сочли бы поведение графа неестественным. Она же находила его вполне нормальным — для него. Именно к такому она и привыкла, отец всегда говорил с ней резко и раздраженно. Так что будь он приветливее, она бы очень удивилась.

— Ну хорошо, — сказал Девлин. — Поскольку вы уехали из дома прежде, чем мое письмо до вас дошло, я перескажу вам его главное содержание, и мы сможем…

— Не трудитесь, ваша светлость. Я же сказал вам, что уже слышал всю историю. Именно поэтому я и приехал: выяснить, как могло случиться подобное.

— Я полагаю, вы говорите о случае, когда шотландец набросился на виконта Кэнстона из-за вашей дочери? — осведомился герцог.

— Да.

— И это единственная история, которую вы слышали?

— Да. — Тут Сесил нахмурился. — А в чем дело?

— Дело в том, что мы сейчас говорим о совершенно разных вещах. Я в своем письме к вам даже не упомянул об этом эпизоде. Это была просто мелочь, которую все через пару дней уже забыли.

— Тогда о чем же вы писали?

— Я сообщал вам о том, что Кимберли приняла предложение…

— Виконта Кэнстона? — перебил Сесил, и его настроение сразу заметно улучшилось. — Превосходно! Я прекрасно знал его отца, когда он…

— Виконт оказался вором и лжецом, — холодно оборвал его Девлин. — И я бы попросил вас больше не упоминать здесь об этом негодяе.

— Постойте-ка, Сент-Джеймс, это довольно серьезное обвинение против члена семьи Кэнстонов! — проговорил Сесил, не скрывая своего разочарования.

— Тем не менее это правда, и добавлю, что доказательства были самые веские.

— Тогда кто же захотел мою девицу?

По тону Сесила чувствовалось, что он не ожидал, чтобы хоть кто-то мог захотеть жениться на Кимберли, и, видимо, это заставило Девлина галантно сказать:

— Кимберли пользовалась большим успехом у наших гостей, и я не сомневаюсь, что ей были бы сделаны и другие предложения. Однако она дала согласие стать женой Макгрегора, лэрда клана Макгрегоров, и в своем письме я сообщил вам, что полностью одобряю ее решение.

— Какого дьявола! — заорал Сесил, слишком потрясенный, чтобы сказать что-то еще.

Девлин иронически приподнял темную бровь:

— Я говорил недостаточно ясно?

— Недостаточно ясно?! Недостаточно ясно!!! — Теперь Сесил уже настолько разъярился, что почти потерял способность думать. — Черта с два она за него выйдет! Это что — шутка?

— Неужели я стал бы с вами шутить, Сесил? Не думаю.

Сесил немного пришел в себя и прошипел:

— Ей прекрасно известно, что она не должна якшаться с шотландцами, не то что выйти за одного из них. Это, должно быть, шутка, и она мне чертовски не нравится.

Тут Девлин вздохнул и обратился к Кимберли:

— Извините, я хотел обойтись без объяснений и подробностей, но ваш отец не дает мне это сделать.

— Ничего страшного, ваша светлость, — ответила она, слабо улыбнувшись. — Спасибо, что пытались нас пожалеть, но неприятные подробности обязательно придется вытащить на свет — иначе он не поймет, что речи о выборе тут не было.

— Неприятные подробности? — Сесил гневно посмотрел на нее. — Что ты выкинула, девица?

— Ничего особенного, просто вела себя скандально, — объяснила Кимберли отцу. — Видите ли, Лахлана Макгрегора застали у меня в постели. К сожалению, в этот момент я находилась там же.

Сесил так побагровел, что, казалось, его вот-вот кондрашка хватит.

— Шлюха! — завопил он.

Он сделал несколько шагов, оказавшись прямо перед ней. Кимберли съежилась и закрыла глаза — он уже занес кулак для удара. Он был настолько зол, что не отвечал за свои поступки и мог ударить ее так, что она бы рухнула без сознания.

Но тут раздался новый голос, негромкий, но весьма угрожающий:

— Только пальцем до нее дотронься, обещаю, что ты об этом пожалеешь.

Кимберли посмотрела в сторону двери. Так, значит, Лахлан все-таки пошел за ней следом, на ее счастье. Девлин пришел бы ей на помощь, но прежде чем он успел вмешаться, она уже получила бы несколько синяков.

Отец тоже повернулся к двери. Огромная фигура Лахлана заполнила собой весь дверной проем: видимо, поэтому гораздо менее рослый граф на мгновение смутился. Но главной причиной скорее всего было то, что угрожающий тон Лахлана был еще пустяком по сравнению с его разъяренным видом.

Сесил пришел в изумление, но злость не позволила ему долго хранить молчание. Правда, тон его оказался несколько менее воинственным, что доказывало, насколько он струсил. Кимберли была искренне удивлена.

— Так это вы лорд Макгрегор? — презрительно спросил Сесил.

— Да, именно. Но что более важно, я — тот человек, который женится вот на этой девушке. И значит, она моя, и я буду ее защищать, кем бы она тебе ни приходилась.

— Она — моя дочь…

— И очень жаль, на мой взгляд.

— ., и она не выйдет замуж за шотландского ублюдка, будь он хоть трижды лэрд.

— Будьте любезны обойтись без оскорблений, — попытался вмешаться Девлин, но оба противника не обратили на него ни малейшего внимания.

— Я что, непонятно выразился? — обратился Лахлан к Сесилу. — Не секрет, что я с ней спал. И теперь об этом знают все, кому надо и кому не надо. Так что выбора нет. Она должна выйти за меня замуж, иначе ей придется всю жизнь расхлебывать последствия…

— Вот именно! — бросил в ответ Сесил. — Она сама шла на это, пусть теперь живет с последствиями своей дури! И пусть считает себя счастливицей, если я найду нищего лорда, который согласится забыть о ее испорченной репутации и женится на ней из-за приданого, которое я дам!

— Ты сделаешь это, хотя наша женитьба положила бы конец скандалу? — ошеломленно спросил Лахлан. Сесил фыркнул.

— Она сама с собой это сделала! Она знала, что я никогда не дам согласия на ее брак с шотландцем! И если она из-за этого людям в глаза смотреть не сможет — будет виновата сама.

— И что ты скажешь, Ким?

— Я… — начала было она. Но отец прервал ее:

— А ее никто не спрашивает! Она поперек моего слова не пойдет! — с уверенностью заявил он. — Знает, что, если это сделает, я от нее отрекусь. А такого скандала уже ничем не замять.

— И тебе тоже, полагаю, — с отвращением заметил Лахлан. — Неужели ты такой дурак, парень? Сесил снова побагровел.

— Единственный дурак тут ты, шотландец. И больше тебе тут делать нечего, так что попрошу тебя уйти.

— Нечего выставлять людей из моего кабинета, Ричарде, — холодно оборвал его Девлин. — Это право я оставляю за собой.

Но Лахлан уже повернулся и, негромко чертыхнувшись, вышел. Глядя на опустевший дверной проем, Кимберли испытала горькое разочарование.

Это было совсем не то, чего она ожидала. Впрочем, она и сама не могла сказать, чего именно ожидала. Она предупреждала Лахлана, что он не будет рад, если женится на ней, — это правда, но она рассчитывала, что он поступит как порядочный человек и все-таки настоит на том, чтобы, несмотря ни на что, жениться на ней. Конечно, он хорошо показал себя. Но все сводилось к одному простому выводу: Лахлан не мог жениться на бесприданнице — стесненные обстоятельства требовали, чтобы он нашел богатую невесту. Если отец от нее отречется, приданого не будет, а оно ему крайне необходимо.

Глава 38


Спускаясь утром к завтраку, Кимберли чувствовала себя совершенно не отдохнувшей. Смешно: до встречи с Лахланом Макгрегором у, нее никогда не было трудностей со сном… Нет, на самом деле это было ничуть не смешно. Этой ночью она не могла пожаловаться на то, что ей мешал заснуть шум за стеной. Ее обуревали мысли, не дававшие забыться.

Можно было, отбросив здравый смысл, рассказать Лахлану, что деньги ее отца не имеют никакого значения, что она не менее богата, а возможно, даже более, чем ее отец, что ее денег хватит на всю его жизнь. Тогда он на ней женится, и она будет точно знать, что он сделал это ради денег, а не потому, что захотел в жены именно ее. Конечно, Кимберли и так это знала, но если не останется ни малейших сомнений, ей будет больно. Больнее, чем сейчас?

Ее терзала мысль, что отцу придется покупать ей мужа, человека, которого она ни разу не видела, а вовсе не то, что Лахлан не хочет на ней жениться! Но если посмотреть с этой точки зрения, в чем же заключается разница? Если она купит Лахлана, рассказав ему о собственном состоянии, то хотя бы будет знать, что получает. А заниматься любовью? С ним это так приятно! Но с кем-то другим… Кимберли содрогнулась при одной только мысли об этом.

Надо сказать ему правду и предоставить самому решать. Если он искал предлога избежать брака с ней, то это ничего не изменит. Он воспользуется новым скандалом: угрозой отца отречься от нее. Или он все-таки на ней женится…

Кимберли решила, что все ему расскажет. И возможность представилась раньше, чем она рассчитывала. Когда она спустилась вниз, Лахлан ждал ее у двери в комнату, где был накрыт завтрак. Подойдя к ней, он взял ее за руку и повел в гостиную, где сейчас никого не было.

Кимберли решила сначала узнать, что он задумал. Он начал сразу же, как только закрыл за ними дверь.

— Мне пришло в голову, Ким, что ты уже совершеннолетняя и можешь выходить замуж и без разрешения своего папеньки.

— Верно, — осторожно ответила она, — но он вчера не шутил, Лахлан. Он действительно отречется от меня, если я выйду замуж без его согласия.

— Не сомневаюсь, хоть и нахожу невероятным и совершенно отвратительным, что отец может быть настолько жесток к своему ребенку.

Она только пожала плечами, давно привыкнув к реакции людей, впервые сталкивавшихся с ее отцом.

— Может быть, тебе станет понятнее, если я расскажу, почему он ненавидит всех шотландцев, — заметила она и коротко рассказала историю отца. — Только на самом деле это все равно совершенно непонятно, правда? — добавила она. — Его предубеждение совершенно нелогично и не поддается объяснению.

— Совсем не важно, почему он такой, — ответил Лахлан. — Если только он не переменится. Мне он не показался человеком, который способен измениться, но я знаю его не так хорошо, как ты.

Кимберли вздохнула.

— Я знаю, что от дурных привычек возможно избавиться, но, боюсь, в его случае это нечто большее. После смерти матери он нашел женщину, на которой хочет жениться — очень хочет, — но это ничуть не изменило его взглядов. Видишь ли, это не просто предубеждение, касающееся шотландцев. Дело в том, что он вообще такой человек. Он всегда был жестким и деспотичным и, по-моему, никогда не менялся. Так что нет, не думаю, чтобы он переменился.

— Так я и понял. Тогда я спрошу тебя, согласна ли ты идти против него и выйти за меня без его благословения? Мне надо было задать тебе этот вопрос еще вчера, но я был слишком зол и потрясен и только думал, как бы мне свернуть шею этому негодяю.

Кимберли, словно завороженная, слушала его.

— Ты понимаешь, что это будет значить?

— Угу. Что ты навсегда расстанешься со своим папулей — скорее всего больше никогда его не увидишь. Ты сможешь так жить, милочка, или будешь всегда сожалеть?..

— Лахлан, я ни секунды не буду жалеть, если больше никогда в жизни не увижу графа Эмборо. Он никогда не был мне отцом, таким, какими должны быть отцы, а был тираном, жившим в том же доме, что и я. Но ты сознаешь, какие последствия это будет иметь для тебя? Не считая скандала…

Лахлан ухмыльнулся:

— Макгрегорам к скандалам не привыкать.

— ., я не получу приданого.

— Я так и думал. Кимберли изумилась:

— Ты женишься на мне без приданого?

— Конечно, черт подери!

Он ведет себя по-рыцарски. Кимберли не видела иного объяснения его словам. Что еще он мог сказать — и не считаться настоящим негодяем?

— Но, насколько я поняла, тебе нужны деньги, — напомнила она. — Ты об этом забыл? Или положение внезапно изменилось?

— Нет, у нас совсем нет денег и к тому же много долгов, — ответил он. — Ты имеешь право узнать об этом заранее. Когда несколько лет назад умер мой па, моя мачеха сбежала с сундуком, полным денег, — он не доверял банкам, понимаешь? — и со всеми драгоценностями Макгрегоров. На все это она права не имела. Найти ее не удалось. Так что земли у нас по-прежнему полно, а денег нет совсем.

Тем более ему следовало бы жениться ради денег, а не жертвовать собой из-за того, что у нее не хватило силы воли противиться его ласкам. Конечно, он тут и сам не без греха, но ей надо было его остановить. А она этого не сделала! Он даже не знает, что, женившись на ней, решает все свои проблемы! Она все еще ему об этом не сказала — и сейчас в этом явно нет необходимости.

Но все равно надо сказать Лахлану правду. Насколько она может судить, он с ней честен, а вот в ней проснулось любопытство.

— Похоже, тебе по-прежнему необходимо приданое, которое ты получил бы за женой. Как же ты собираешься без него обходиться?

— Об этом не тревожься, милочка. Я найду деньги как-нибудь иначе. Богатая жена была бы самым простым решением. Существуют и другие.

Лахлан говорил так уверенно, что Кимберли решила не рассказывать ему о своих собственных деньгах. Ей хотелось насладиться уверенностью, что он женится на ней не из-за денег. Конечно, он сделал ей предложение не по любви, чего бы так хотелось ей, но по крайней мере одной тревогой у нее было меньше: он выбрал ее не из-за денег.

— Ну хорошо. Если ты действительно этого хочешь, я выйду за тебя замуж, — согласилась она.

Тут он улыбнулся — лучезарно. У нее перехватило дыхание и сжалось сердце, а потом чуть не выскочило из груди, когда Лахлан обнял ее.

— Я сегодня скажу твоему папуле.

Когда он стоял так близко, что их тела соприкасались, было почти невозможно сосредоточиться на том, что он сказал. Только спустя несколько долгих секунд она смогла выговорить:

— Может быть, предоставишь это мне? Ты скорее всего опять выйдешь из себя. Он всегда так действует на людей, которые плохо его знают.

— Но… Угу, может, ты и права. Но я буду поблизости на тот случай, если тебе понадоблюсь.

От этих слов у Кимберли потеплело на сердце. Он все время ее защищает, хоть они еще не женаты! Прикосновение его губ согрело ее еще сильнее. Она догадалась, что Лахлан собирается ее поцеловать, была готова к этому и жаждала его ласки, но все равно чувства бурно всколыхнулись, как раньше. Было так дивно ощущать прикосновение его губ, так невыразимо дивно…

Кимберли не услышала, как открылась дверь, но мягкий голос вдовы Марстон она узнала:

— Сесил, ты тут?

Заметив целующуюся парочку, она стала извиняться:

— Ох, мне очень неловко! Следовало постучать… Кимберли почувствовала, как Лахлан вдруг резко выпрямился. Отступив от нее на шаг, он повернулся к вошедшей. Поначалу Кимберли решила, что он просто раздосадован тем, что им помешали. Она не подозревала, что Лахлан узнал голос вдовушки.

Но Кимберли это поняла, когда он проговорил таким же угрожающим тоном, каким обращался накануне к ее отцу:

— Привет, мачеха.

Уиннифред Марстон ахнула, сделала шаг назад, прижимая руку к сердцу. Вид у нее был перепуганный, а голос — полный ужаса.

— Лахлан, мальчик мой, я все объясню!

— Да неужели?

Глава 39


Кимберли изумленно наблюдала за тем, как у ее будущей мачехи закатились глаза и она рухнула на пол в глубоком обмороке. Итак, Уиннифред Марстон — мачеха Лахлана… Или она не правильно их поняла? Да, наверняка. Слишком невероятно, что одна и та же женщина могла играть в их жизни одну и ту же роль.

Лахлан, взиравший вместе с Кимберли на растянувшуюся на полу женщину, издал возглас отвращения. Этот звук вывел Кимберли из оцепенения.

— Подними ее, Лахлан, и положи на кушетку, хорошо?

— Нет, я к ней прикоснусь только для того, чтобы свернуть ей шею!

Кимберли, остолбенев от его ответа, сама досадливо вскрикнула:

— Положи ее на кушетку! А свертывание головы прибереги до той поры, когда она придет в себя и оценит это!

Она не стала дожидаться и проверять, послушался ли он ее. Перешагнув через Уиннифред, она вышла в коридор, чтобы послать кого-нибудь из лакеев за нюхательной солью. Когда она вернулась в комнату, Лахлан как раз сбрасывал, не слишком бережно, пожилую даму со своего плеча на розово-золотую кушетку.

— Напомни мне, пожалуйста, чтобы я никогда не падала в обморок в твоем присутствии, — сухо сказала Кимберли.

Лахлан отряхнул руки, словно они запачкались, и взглянул на нее.

— Нет, милочка, тебя я нес бы осторожно, словно ребеночка. Она такой заботы не заслужила. Кимберли подошла к нему.

— Надо понимать, это и есть женщина, о которой ты мне только что рассказал? Та, которая украла твое наследство?

— Угу. Не знаю, почему она тут оказалась, но на этот раз я не дам ей исчезнуть.

Кимберли нахмурилась. Она догадывалась, почему Уиннифред Марстон вдруг оказалась в Шерринг-Кроссе. Она явно приехала сюда с Сесилом и, видимо, накануне вечером, поскольку было уже довольно поздно, сразу же ушла отдыхать в отведенную ей комнату. Тем временем произошла сцена у герцога в кабинете. Теперь понятно, почему они не увидели ее раньше.

Но все по-прежнему казалось ей настолько… невероятным, что она еще раз решила удостовериться:

— Так она — твоя мачеха?

— Угу.

— Вдова Марстон — твоя мачеха? Он, насупившись, смотрел на нее.

— Да! И не заставляй меня повторять еще раз! Мне наплевать, как она теперь себя называет, но это — та самая женщина, которая двенадцать лет была замужем за моим па, а потом сбежала среди ночи, не прошло и недели со дня его смерти. И прихватила с собой все богатство Макгрегоров.

Он начал раздражаться из-за ее настойчивых вопросов, но Кимберли до сих пор не могла успокоиться, до того странно повернулись события.

— Ты не мог ошибиться? Может быть, она просто очень похожа на твою мачеху? Он фыркнул:

— Она упала в обморок, когда меня увидела. Если и могли быть сомнения по поводу ее вины, то теперь их не осталось. Но сомнений с самого начала не было.

Просто потрясающе! Кимберли встречалась со вдовой Марстон в обществе и нередко с ней разговаривала еще до того, как умерла ее мать, а ее отец заинтересовался вдовушкой. Она всегда казалась ей женщиной приятной, хоть и немного эгоистичной.

Вдове было под пятьдесят, но ее темно-русые волосы еще не тронула седина. Полноватая и очень женственная, ростом намного ниже Сесила, она была для своих лет, несомненно, красива.

Кимберли никогда особо ею не интересовалась. Она знала, что Уиннифред отказалась стать женой Сесила, пока Кимберли не выйдет замуж и не уедет из дома, но такое условие было вполне понятным.

Кимберли знала, что многие женщины, не связанные родством, плохо уживаются под одной крышей. Бывали трения даже среди родственниц — каждой хотелось верховодить, а двум хозяйкам в одном доме тесно. У Кимберли против этого возражений не было, поскольку ей и самой хотелось поскорее уехать из отцовского дома.

Знала она и то, что вдова живет зажиточно. Пару лет назад, впервые приехав в Нортумберленд, она купила большой дом старого Генри. У нее было много прислуги. Она устраивала роскошные приемы и делала это часто. На краденые деньги?

Невероятно. А когда узнает отец… Боже правый, Кимберли даже не могла предсказать, какова будет его реакция. Скорее всего он просто ничему не поверит — особенно если обвинителем будет шотландец.

Она покачала головой, все еще не придя в себя.

— Не могу поверить, что Уинни — воровка. Не могу!

— Уинни? — вытаращил глаза Лахлан. — Ты знаешь эту женщину, Ким?

Неужели она еще не сказала?

— В это трудно поверить, но…

— Кто упал в обморок? — спросила Меган, вплывая в гостиную. Видимо, лакей решил доставить вместе с нюхательной солью и хозяйку дома. Увидев на кушетке Уиннифред, она заметила:

— А, новая гостья, леди… Марстон, кажется? Ей нездоровится? Послать за врачом?

— Вряд ли ей понадобится врач, — ответила Кимберли, чуть улыбаясь. — Она лишилась чувств, увидев Лахлана.

Меган с некоторым подозрением посмотрела в его сторону.

— Теперь женщины падают в обморок от одного только вашего вида, Макгрегор? Может быть, вам стоит всегда носить при себе нюхательную соль.

Он презрительно фыркнул:

— Она упала в обморок от страха — и не случайно. Тут брови Меган поползли вверх.

— Вот как? Ну, у вас такое страшное лицо, неудивительно. Да, я это понимаю.

Лахлан раздраженно сжал губы. Меган присела на край кушетки и начала быстро водить флакончиком с солью Под носом Уиннифред. Это вскоре помогло: вдова сначала приподняла руку, отгоняя неприятный запах, а потом медленно открыла глаза.

Поначалу она была сбита с толку, потому что увидела одну только Меган, и, запинаясь, спросила:

— Что… со мной случилось? Почему я лежу…

Она замолчала и широко раскрыла глаза, вдруг все вспомнив. На лице ее ясно отразилась тревога. Она даже сжала руку Меган, собираясь задать следующий вопрос, и отчаянно прошептала:

— Он все еще здесь?

— Кто?

— Лэрд Макгрегор!

— Ну… да, ко…

Вдова быстро села — голова у нее закружилась, а бедная Меган слетела на пол. Уиннифред застонала от боли, однако первым делом надо было увидеть Лахлана. Она снова застонала — даже громче, чем раньше, и умоляюще протянула к нему руки.

— Лахлан, позволь сначала все объяснить… Пока ты не сделал ничего такого, о чем мы оба пожалеем.

— Оба? — холодно переспросил он. — Уверяю вас, леди, что бы я ни сделал, это доставит мне немалое удовольствие, а вам никакого.

— Пожалуйста, хотя бы обсудим все без свидетелей! — взмолилась Уиннифред, бросая смущенный взгляд на Кимберли и Меган. — Нам ни к чему надоедать этим дамам нашими семейными делами.

— Семейными делами?

Было очевидно, по крайней мере для Кимберли, что Лахлан слишком разъярен, чтобы удовлетворить просьбу вдовы. Ему не было дела до того, насколько неловко та себя чувствует. Зная всю историю, Кимберли нисколько его в этом не винила, но она сжалилась над женщиной.

Откашлявшись, она бросила на Меган выразительный взгляд:

— Я сегодня еще не завтракала. Не составите мне компанию?

Вздохнув, Меган кивнула, однако, выйдя за дверь, призналась Кимберли:

— Знаю, вы правы, милочка, но сама я не ушла бы оттуда ни за что на свете. Я просто сгораю от любопытства. Вы хоть знаете, о чем шла речь?

— К сожалению, знаю, — ответила Кимберли. — И не думаю, чтобы Лахлан собирался хранить это дело в тайне. Наоборот. Когда человека арестовывают, замять это трудно…

В гостиной тараторила Уиннифред:

— Я любила твоего папу, Лахлан. Ты же знаешь! Его смерть была для меня потрясением — она была такой внезапной! Я была в отчаянии и плохо понимала, что делаю…

— Мы все были в отчаянии. Если это ваше единственное оправдание…

— А еще я была в ужасе.

— Из-за чего?

— Из-за того, что окажусь одна.

— Вы ненормальная? — изумленно спросил он. — Одна в замке, полном народа?

— Они все были Макгрегоры, — напомнила она.

— Угу, кем же еще они могли быть, как не Макгрегорами? Вы ведь тоже были Макгрегор, или вы забыли?

— Это не то же самое, что родиться Макгрегором, — настаивала Уиннифред.

— В чем же разница? Вы считали, что мы вас выгоним? Нет. Вам было прекрасно известно, что это не так. Вы могли бы оставаться в Крегоре.

— Без твоего отца? — сказала она, отрицательно качая головой. — У меня там не было друзей…

— И кто в этом виноват, леди?

— Я сама знаю, но это дела не меняло. Твой отец был моей жизнью и моей защитой. Без него… у меня ничего не осталось.

— Если вы считаете, что это дало вам право украсть мое наследство… — прорычал он.

— Нет-нет, я понимаю, что поступила плохо. И я сделала это, не подумав, потому что так боялась снова остаться одна. Поверь мне, я потом часто об этом жалела!

— Да неужели? — презрительно бросил он. — У вас было немало лет, чтобы исправить то, что вы сделали, но я пока не получил обратно драгоценности Макгрегоров и наши деньги.

Она содрогнулась.

— Я знаю, но я убедила себя в том, что мне они нужнее, чем тебе. Ведь ты же молод! И ты мужчина, ты можешь зарабатывать деньги такими способами, какими я не могла бы.

— Да, и, возможно, трудностей не возникло бы, если бы я заботился только о себе. Но со смертью па моей обязанностью стала забота обо всем клане и о содержании и ремонте Крегоры. Как я должен был это делать, когда учился в университете? У меня не было никакой профессии. Да никакой профессией и нельзя было бы прокормить столько ртов, сколько мне досталось, — не говоря уже о том, чтобы поддерживать наш старый замок.

Вдову Марстон охватила паника.

— Лахлан, пойми! Я выросла в страшной бедности. Мой отец был мот и игрок. Моя мать умерла, когда я была совсем крошкой. Часто я не знала, будет ли у нас еда на завтра. Я не могла снова вернуться к такому существованию! Твой отец стал моим спасением. После его смерти я снова оказалась в отчаянном положении, разве ты не понимаешь?

— Нет, Уиннифред, как на это ни смотри, что ни говори, а вы меня обокрали — и не только меня, но и весь клан. И я получу все обратно — каждый фунт, каждое кольцо и ожерелье…

— Денег больше не осталось.

Лахлан застыл в полной неподвижности. Глаза его вспыхнули. Если вспомнить, сколько денег она забрала и сколько прошло времени… Нет, он не мог этому поверить. Никто не смог бы промотать такое количество денег всего за три года… Даже если жить по-королевски.

На это невероятное заявление он мог только выкрикнуть:

— Не осталось?! Вдову била дрожь.

— Я не хотела все тратить! Я почти год пряталась в крошечном коттедже в Бате — никуда не ходила, ничего не делала. Но, понимаешь, мне стало скучно! Мне захотелось снова быть среди людей! Поэтому я решила играть роль гостеприимной вдовы — под вымышленным именем, конечно. Я переехала в Нортумберленд и там купила дом, чтобы можно было принимать гостей, как положено. Я чуть-чуть играла — немного, но… Я это не умею, как и мой отец в свое время…

— Довольно! — прогремел он. — Вы говорите о ста тысячах фунтов, женщина! Вы не могли все их потратить!..

— Драгоценности по-прежнему у меня, — поспешно вставила она. — По крайней мере большая их часть. Я вынуждена была кое-что продать в последнее время. Есть еще дом, который я купила. Я буду рада отдать его тебе, как только выйду замуж, а это произойдет уже очень скоро.

— Будете рады отдать мне дом, купленный на мои деньги? — недоверчиво переспросил Лахлан.

Он чуть не расхохотался. Она даже не понимала всей абсурдности своего предложения, не сознавала, что все ее приобретения принадлежат ему. Эта женщина была дурой, бестолковой, эгоистичной пустышкой. Пока она жила в Крегоре, он слишком мало ее знал и понял это только сейчас.

— Я уверена, мой жених не расстроится из-за того, что я отдам дом, — трещала она. — Может быть, я даже уговорю его вернуть тебе деньги, которые я потратила. Ведь он такой милый человек — и очень богатый. Я уверена, для него несколько сот фунтов — это пустяк.

— Сотня тысяч фунтов, леди!

— Ну и что?

Неожиданно дверь открылась, и в гостиную заглянула Кимберли.

— Вы хоть знаете, что вас даже в коридоре слышно?

— Пусть слышат хоть в целом графстве, какое мне дело! — гневно ответил Лахлан. — Знаешь, Ким, что эта леди пустила по ветру половину моего наследства? И имеет наглость обещать, что ее жених вернет мне сто тысяч фунтов!

— Ну, я на это рассчитывать бы не стала, — хладнокровно отозвалась Кимберли. — Видишь ли, она помолвлена с моим отцом.

Глава 40


— По-моему, это даже забавно, — заметила Меган, спешиваясь и передавая свою кобылу по имени Сэр Амброз ожидавшему конюху.

Ее лошадь была названа в честь мужа и получила это имя еще до того, как они встретились, но это долгая история. Девлин теперь уже не обижался, хотя когда-то счел это оскорблением.

Они вернулись после верховой прогулки, во время которой Меган рассказала мужу о последних перипетиях в семействах Макгрегоров — Ричардсов. Обычно она выезжала на прогулку рано утром, но если" ей хотелось кататься с мужем, то приходилось подстраиваться под него. Он все утро занимался делами и поэтому прозевал начало нового скандала.

— Что ты находишь забавным? — осведомился он, предлагая ей руку, чтобы проводить в дом. — Что я снова должен извиняться перед этим шотландцем?

— Нет, не это… — Она замолчала, удивившись. — Извиняться? За что?

— За то, что не верил его истории, будто у него украли все наследство, — кисло отозвался Девлин. — Я решил, что это просто хитроумная уловка, чтобы вызвать наше сочувствие.

— Ну он-то не знал, что ты так думаешь, так что и извиняться нет нужды.

— Я чувствую, что должен извиниться. Видишь ли, мое мнение определило то, как я к нему относился. Если бы я с самого начала принял его объяснение, то обращался бы с ним иначе — не набросился бы на него, когда исчезли лошади, и мог бы не…

— О Боже, ты правда чувствуешь себя немного виноватым?

Герцог неохотно кивнул:

— Да.

— Тогда конечно… Но, знаешь ли, это ведь не заставит его передумать и не сделать того, что он решил.

— Что именно?

— Понятия не имею. Я не уверена, что и сам Макгрегор сейчас знает. Марстон такая легкомысленная дурочка! Это будет все равно что наказать малого ребенка. Но он поставил своих родичей охранять дверь ее комнаты. Так что она никуда не денется, пока он не примет решения.

— А как к этому отнесется граф? — поинтересовался Девлин, продолжая идти к дому.

— Кажется, ему еще ничего не сказали… По крайней мере, когда мы уезжали, никто еще на это не решился. Сейчас все уже могло измениться. Будем надеяться. Это будет довольно… громкое… мероприятие, я полагаю.

— Ну, я вчера выполнил свой долг, как мне это ни было отвратительно. В новое дело я встревать не собираюсь.

— И я нисколько тебя в этом не виню, — отозвалась Меган. — Граф Ричарде — ужасно неприятная личность; хуже я не встречала. Удивительно, как это Кимберли выросла такой хорошей, при таком-то папеньке! Я рада, что она собирается выйти замуж за шотландца! Он такой озорной и обаятельный — он принесет в ее жизнь улыбку и смех. Если хочешь знать мое мнение, их ей очень давно не хватает.

Девлин бросил на жену ироничный взгляд:

— Я еще что-то не заметил, дорогая? Готов поклясться, что вчера вечером граф решительно отказался дать свое разрешение на этот брак.

Меган беззаботно махнула рукой.

— Да-да, знаю. Но запомни мои слова: эти двое все равно поженятся.

— Ты в этом уверена?

— Абсолютно!


Входя в свою комнату, Кимберли рассчитывала увидеть там Лахлана, который рассказал бы ей, какое решение он принял. Утром он был настолько выведен из себя разговором с вдовой, что, не сказав ни слова, увел Уиннифред в отведенную ей комнату, отправил лакея за своими родичами и дождался, чтобы они пришли ее караулить. Потом он удалился, «чтобы обо всем подумать», а Кимберли вернулась к себе, тоже подумать и подготовиться к разговору с отцом.

Она намеревалась прямо сказать ему о своем решении. В конце концов, обсуждать тут было нечего и спорить не о чем, так что не было и необходимости подготавливать отца. Граф, конечно, побушует и покричит, Кимберли Другого и не ожидала. Но она уже привыкла слушать его гневные тирады только вполуха — иначе не смогла бы жить в его доме.

Но история с мачехой Лахлана и почти мачехой Кимберли… совсем другая тема разговора. Кимберли не испытывала желания причинять отцу боль. Она не сомневалась, что окончательное расставание с дочерью нисколько его не заденет, но вот это….

Любит ли он вдовушку?

Возможно, хоть и маловероятно. Кимберли не думала, что он способен на это чувство. Пусть он утверждает, что много лет назад питал к той, другой женщине любовь, но, по ее мнению, это больше походило на одержимость.

Нет, скорее всего он собрался снова жениться потому, что хотел иметь хозяйку в доме и не мог рассчитывать на то, что равнодушная к его пожеланиям Кимберли будет долго занимать это положение. А то, что его выбор пал на вдову Марстон, могло объясняться тем, что она была принята в светском обществе и пользовалась немалой популярностью среди узкого круга местной аристократии. Так будет ли он огорчен, если Уиннифред арестуют и обвинят в совершении преступления? Или он посмотрит на случившееся просто как на досадную мелочь и начнет искать ей замену? Кимберли не находила ответа.

Однако следовало принять во внимание и то, что он потратил немало времени, ухаживая за вдовой. Он часто бывал у нее на обедах и приемах; ее тоже приглашали в их дом.

И еще одно: всем было известно о помолвке Сесила Ричардса и Уинни Марстон. Если они не поженятся, графу придется объяснять всем причину, и, зная его, можно с уверенностью утверждать, что ему будет неловко. Он скорее всего найдет какой-нибудь удобный предлог, ничего общего не имеющий с истиной. Если, конечно, скандал будет замят и о нем не узнает вся Англия.

Если… если… И Кимберли должна встрять в эту историю? Поскольку она была его дочерью, то именно ей предстояло рассказать графу Эмборо о происшедшем. Лахлан, конечно, не потрудится это сделать. А Уиннифред… Совершенно невозможно угадать, что она будет говорить.

У Кимберли сейчас появилась эта возможность, потому что в дверях стоял не Лахлан, а хмурый граф. Он явно довел себя до белого каления.

— Я уже четвертый раз прихожу и все не могу тебя застать! — моментально набросился он на дочь. — Мне надо было вообще запереть тебя в этой чертовой комнате…

— Вам что-то от меня нужно, отец?

— Да, я пришел сказать тебе, чтобы ты укладывала пожитки. Мы сегодня же уезжаем.

— Не думаю.

— Прошу прощения? — не понял граф.

— Вы, конечно, можете ехать, но я останусь здесь — по крайней мере до бракосочетания.

— Ты так быстро нашла себе другого мужа? Не могу поверить! Кто это?

— Больше никого. Я собираюсь выйти за шотландца, как и обещала.

— Я запрещаю!

— Да, я знаю. Но все равно за него выйду, — спокойно ответила Кимберли.

— Это прямой вызов! Я не потерплю! Ни одна моя дочь…

— Я ваша единственная дочь…

— Ты больше мне не дочь. Господь свидетель! Я от тебя отрекаюсь, отрекаюсь, слышишь!!!

— Да, это я тоже знаю. А теперь, когда мы с этим покончили…

Кимберли замолчала, потому что побагровевший от гнева граф от нее отвернулся. Ясно: она уже для него не существует. Она для него умерла и, похоже, даже не заслуживает прощальных слов. Сейчас он уйдет…

— Сию же минуту остановитесь! Не знаю, почему я вообще о вас беспокоюсь. Мне нет дела до того, женитесь ли вы на Уиннифред… — возмутилась она.

Он резко обернулся и бросил:

— Да, черт подери, ты права! Тебе нет до этого дела — теперь.

— Мне никогда не было до этого дела! Неужели вы так и не поняли, что ваша жизнь меня нисколько не интересует? Но это к делу не относится. А вот что я собиралась вам сообщить: вдова попала в очень неприятное положение и скорее всего окажется….

— О чем ты, к дьяволу, болтаешь?

— Если вы прекратите меня перебивать, то я постараюсь вам объяснить. Видите ли, несколько лет назад она украла у своего пасынка массу денег — больше ста тысяч фунтов — и целое состояние в драгоценностях. Она не имела права ни на то, ни на другое. Это было наследство, оставленное ему отцом. Тем не менее она сбежала, прихватив с собой все это. Вы ее сюда привезли, и он наконец ее нашел. Он еще, возможно, вас за это поблагодарит, хоть я в этом и сомневаюсь, поскольку речь идет о Лахлане Макгрегоре.

По его глазам было видно, что ее слова были для него полной неожиданностью. Но уже через несколько секунд он справился с собой и спросил:

— Что еще за фокусы ты пытаешься устроить, девица? Ты всерьез надеялась, что я поверю в эту чушь?

— Мне совершенно безразлично, поверите вы или нет, — созналась Кимберли. — Я просто считала, что раз вы собирались на ней жениться, то имеете право узнать, что за это преступление она может попасть в тюрьму.

— Нет никакого преступления! Я отказываюсь слушать…

— Она сама во всем призналась, отец. А еще она сказала, что денег уже нет, она все их растратила. Но почти все драгоценности целы и будут возвращены Лахлану, так же как и ее дом — только я сомневаюсь, чтобы он этим удовлетворился. Речь идет о слишком большой сумме, чтобы он просто махнул на нее рукой. Это было его единственное состояние. Но сейчас он еще не принял окончательного решения, так что вам, возможно, захочется с ним все обсудить. И с ней вам тоже, видимо, захочется переговорить, поскольку я, конечно же, не ожидаю, что вы поверите мне.

Теперь он стоял в полном оцепенении, глядя в пол. Кимберли прекрасно понимала, что он сейчас испытывает.

Спустя почти минуту он проговорил, все еще в недоумении:

— Как она могла сделать такую глупость? Кимберли чуть ли не впервые услышала от отца такие простые слова, которые тронули ее. Ей стало его жаль, но честно выразить свое мнение, ответив «Потому что она круглая дура», она не могла.

Вместо этого она дипломатично сказала:

— У нее были на это причины, хотя они нисколько ее не извиняют. Я уверена, она сама все вам расскажет. Ей сейчас, наверное, очень нужно кому-нибудь поплакаться.

Тут граф пришел в себя, надев свою обычную кислую личину. Но он покраснел из-за того, что Кимберли видела его в минуту слабости.

Прокашлявшись, он ворчливо спросил:

— И насколько этому шотландцу хочется арестовать Уинни?

Кимберли заморгала и чуть было не расхохоталась. Она никогда и не мечтала, что сможет торговаться с отцом, — и вот, пожалуйста! Так он все еще хочет жениться на вдовушке? Подумать только!

Глава 41


Кимберли чуть ли не целый час пришлось разыскивать Лахлана, и только потому, что он нигде подолгу не задерживался, бесцельно бродя по поместью. В конце концов она встретила его на тропе, которая вела к озеру. Именно туда ее направил тот, кто последним видел Лахлана.

Похоже, долго у озера он не задержался. От воды дул холодный ветер, который скорее всего его и прогнал — Лахлан был легко одет. Он уже засунул руки в карманы, щеки раскраснелись от ветра, и зубы стучали. Но заметив Кимберли, он тепло улыбнулся ей.

— Ах, милочка, ты меня не пожалеешь? — спросил он без всяких предисловий.

— Как это? — удивилась она, подходя к нему.

— Мне нужно немного согреться.

С этими словами он просунул руки ей под пальто и, обняв, крепко прижал к себе. Когда заледеневшие руки прикоснулись к спине, она вздрогнула, а он рассмеялся.

— Так плохо, а?

— Нет, — призналась она, чуть краснея. — Только на одну секунду. Но ты так толком не согреешься. Тебе нужно к огню, и…

— Ты даже не представляешь, — пробормотал он у самого ее уха, — как быстро ты меня согреешь.

Она снова задрожала, но они оба знали, что на этот раз не от холода. К ее щеке прикоснулся его ледяной нос, она вздрогнула от неожиданности и, вскрикнув, отпрянула. Лахлан расхохотался. Кимберли тоже засмеялась, настолько заразительным был его смех.

Успокоившись, он театрально вздохнул и сказал:

— Ну хорошо, видно, придется погреться у огня — пока.

— Тебе надо было одеться потеплее, — укоризненно проговорила она, беря его под руку и направляясь к дому.

— Да нет, здесь еще тепло по сравнению с горной Шотландией.

— Я согласна, в Нортумберленде тоже намного холоднее. И сколько времени ты уже гуляешь?

— С тех пор как мы расстались. Кимберли осуждающе покачала головой:

— Считай, тебе повезло, если к вечеру не начнешь шмыгать носом.

— Ну, насколько я помню, я тебе должен простуду, Он озорно улыбнулся, и Кимберли снова покраснела. Она тоже не забыла, как он начал чихать, когда поцеловал ее. Чтобы отвлечься от воспоминаний, она заговорила, почему пошла его разыскивать.

— Я разговаривала с отцом, — выпалила она. Лахлан остановился и снова прижал ее к себе, удивив своим сочувствием.

— Мне очень жаль, милочка. Тебе было больно порвать с ним отношения?

— Нет, но…

Он прервал ее, сказав очень нежно:

— Со мной ты можешь не притворяться.

— Нет, Лахлан, у нас никогда не было теплых отношений. — Она чуть отстранилась, пытаясь убедить его. — Даже если я больше никогда его не увижу, это меня ничуть не огорчит. И я уверена, он сказал бы то же самое. Но он все-таки от меня не отрекся. То есть отрекся, но потом вроде передумал.

— Понял, что скандал ему повредит больше, чем тебе, да? Угу, я надеялся, что он сообразит… Ради тебя. Кимберли горько улыбнулась:

— Может быть, он и сообразил бы, но гораздо позднее, когда уже ничего нельзя было бы поправить. За все эти годы я хорошо узнала одно: когда он злится (а это бывает почти всегда), то не думает о последствиях.

Лахлан разжал руки в полном недоумении.

— Как тебе удалось его переубедить?

— Правильнее было бы сказать, что мне удалось с ним поторговаться.

— И что же ты могла ему предложить?

— Тебя.

Лахлан недоуменно уставился на нее. Кимберли рассмеялась и решила немного его подразнить. Взяв под руку, она повела его к дому. Сделав всего три шага, он встал как вкопанный и отказался идти дальше.

— Ты хочешь обойтись без объяснений, а, Ким?

— Наверное… если подумать…

Лахлан выжидательно вглядывался в ее лицо, но она ничего не говорила и только смотрела на него широко распахнутыми глазами. Он было снова удивился, однако ее выдала невольная улыбка, и спустя секунду он медленно покачал головой, улыбаясь ей в ответ. А когда протянул к ней руки, Кимберли поняла, что ей грозит мщение, и, вскрикнув, подобрала юбку и бросилась бежать по тропинке.

Конечно, смешно было надеяться от него убежать — через несколько секунд Лахлан ее настиг. Однако Кимберли никак не ожидала, что может так неловко упасть, и прямо на него. Лахлан же так сильно хохотал, что она подпрыгивала у него на груди.

— Ты с ума сошел, — укоризненно проговорила она, пытаясь встать. — Мы ведь не дети, знаешь ли.

— Я успокоюсь, милочка, когда буду опираться на палку и считать последние волосинки у себя на лысине. А может, я и тогда не перестану с тобой озорничать.

Кимберли строго на него посмотрела — но строгости хватило всего на несколько мгновений: он был как мальчишка — встрепанный, самодовольный! Да к тому же его слова звучали очень волнующе, и Кимберли не сомневалась, что он делал это специально, поскольку всегда пытался взбудоражить ее.

Она тут же покраснела, а он, увидев это, принялся ее целовать. Дальше — больше, и не успела Кимберли опомниться, как его рука оказалась у нее под юбкой. Прикосновение холодных пальцев к бедру так резко контрастировало с жаром его губ, что она задрожала от наслаждения — и холода.

Он смущенно посмотрел на нее.

— Признаться, такое… озорство не очень подходит к разгару зимы.

— Не говоря уж о том, что сюда может забрести кто угодно, — добавила она.

— Ну, это меня не смутило бы…

— А меня — да.

— Это скоро пройдет, милочка. Обещаю, ты быстренько к этому привыкнешь, как только я привезу тебя к себе.

Конечно, она снова покраснела! Надо надеяться, что ее смущение из-за подобных намеков тоже скоро пройдет, лицо не будет гореть, словно обожженное, даже после короткого разговора с ним.

— Прежде чем я разрешу тебе встать, — сказал он вдруг совершенно серьезно, — ты объяснишь мне, что произошло у тебя с отцом. Или ты уже забыла, почему оказалась на земле?

Она действительно забыла. Лахлан так хорошо умеет заставлять ее забывать обо всем на свете, когда обнимает, прижимает к себе и…

— Ну?

— Ну, я рассказала ему о небольшом затруднении Уиннифред, — сказала Кимберли.

— О небольшом затруднении?! Она вздохнула.

— Ну хорошо, о большом. И сказала, что если он по-прежнему хочет жениться на этой женщине, то ему следует раскошелиться на значительную сумму, которую она, тебе должна. И тогда ты мог бы — заметь, «мог бы», отказаться от судебного преследования.

Лахлан усадил ее на землю рядом с собой. Презрительно хмыкнув, он осведомился:

— И что, громко он смеялся?

— Он не смеялся. Отец отдаст тебе половину этой суммы. Остальное оплачу я.

— Ax вот как! Я должен забыть все тревоги и лишения, которые она… То есть как это — остальное оплатишь ты? У тебя есть собственные деньги?

— Да.

Он вдруг улыбнулся:

— Правда?

Лахлан так искренне обрадовался, что Кимберли невольно рассмеялась:

— Правда.

— Вот оно что! И когда ты хотела мне об этом сказать?

— Ну, наверное, вскоре после того, как мы поженились бы. Так вот, как я сказала, он вернет тебе половину суммы. Видишь ли, он по-прежнему хочет на ней жениться. Так что он готов — коли ты согласишься ей все простить — не отрекаться от меня, если я все-таки выйду за тебя замуж. По крайней мере он не будет отрекаться от меня во всеуслышание. Но относительно приданого он непоколебим. По-прежнему отказывается дать мое приданое шотландцу.

Она рассмеялась.

— Что ты смеешься?

— Я ему не сказала, но, понимаешь, получается одно и то же. Сумма, которую он тебе вернет, и мое приданое примерно одинаковы. Когда до него это дойдет, у него снова будет припадок ярости. Ну так как? Такой вариант для тебя приемлем?

Лахлан потер подбородок. Взгляд его выражал глубокое раздумье.

— Ну, не знаю, милочка. Надо будет об этом серьезно поразмыслить.

Она прищурилась.

— Тут не о чем… О, ты специально хочешь заставить его ждать, да?

Он широко раскрыл глаза, изображая невинное изумление.

— Ну неужели я способен на такое просто потому, что он ненавидит меня всеми печенками и не хочет выдать за меня свою единственную дочь? Просто потому, что он подлый и злобный и заслуживает, чтобы его немного помучили?

У Кимберли совершенно автоматически вырвалось слово, которое она часто слышала от Меган:

— Безусловно! Лахлан ухмыльнулся:

— До чего же мне нравится, когда ты считаешь, будто прекрасно меня знаешь. Но на этот раз… ты не ошиблась.

Глава 42


Кимберли не была уверена в том, что разумно было заставлять ее отца дожидаться решения Лахлана, но она не могла спорить с тем, что Уиннифред обязательно следовало хоть немного помучить. Если Лахлан примет решение в их пользу, возьмет деньги, получит обратно драгоценности и не станет обвинять вдовушку (а Кимберли не сомневалась, что в конце концов он именно так и сделает), тогда виновница стольких неприятностей и лишений останется практически не наказанной за свое воровство.

Заставив ее дожидаться и посадив под замок, Лахлан хоть немного наказывает ее за все, что она натворила. Конечно, это очень малая плата за те волнения и трудности, которые выпали на долю Макгрегоров, но все-таки лучше, чем вообще ничего.

Ее отец не умел быть терпеливым. Он пребывал в отвратительном даже для него настроении и портил жизнь всем окружающим без исключения. К счастью, он много времени проводил у себя в комнате или в комнате вдовы, так что остальным приходилось выносить его общество не слишком часто.

Кимберли не стала задавать Лахлану вопросов, но догадалась, что он не собирается объявлять о своем решении до того, как они поженятся. Чем сильнее разозлится граф Эмборо, тем для Лахлана будет лучше. Кимберли не сомневалась, что Сесил предпочел бы уехать из Шерринг-Кросса прежде, чем она так демонстративно поступит вразрез с его пожеланиями.

Конечно, он мог не присутствовать на свадьбе. Это задело бы Кимберли, если бы она ожидала, что он придет, но ей было совершенно все равно, явится он или нет. Ей важно было, чтобы пришел Лахлан…

Приближалось Рождество. Меган предложила сначала встретить праздник (она и слышать не желала о том, что они уедут раньше), а свадьбу назначить несколькими днями позже. Когда герцогиня что-нибудь предлагала, все всегда с ней соглашались.

Кимберли не видела в этом плане ничего плохого. У нее была масса дел: надо было сделать многочисленные покупки, написать непростые письма своим близким друзьям в Нортумберленд с объяснениями, почему она больше туда не вернется… Еще она написала длинное и подробное письмо домоправительнице Ричардсов с инструкциями, чтобы та собрала все личные вещи Кимберли и те предметы обстановки, которые она считала своими, и отправила их в Шотландию.

Самыми важными были вещи, прежде принадлежавшие ее матери и после стольких лет, казалось, прижившиеся в доме, — гигантская картина, висевшая в гостиной над камином, старинная мебель в китайском стиле из столовой, напольные часы из орехового дерева эпохи королевы Анны, которые были в семье ее матери с середины XVIII века.

Для отца эти вещи не имели никакого значения, а для нее были сокровищами, и она готова была бы сражаться до последнего, лишь бы увезти их с собой. Чего делать не понадобилось.

Когда она дала отцу список вещей, которые собиралась забрать, он только кивнул в знак согласия и вернулся к своим занятиям, отмахнувшись от нее и от ее дел. До чего ей было знакомо такое отношение — так он обращался с ней почти всю жизнь!

Рождество наступило быстро. День получился очень радостный — Кимберли впервые в жизни по-настоящему наслаждалась праздником. Она купила небольшие подарки для всех членов семьи Сент-Джеймсов и подарила отцу коробку его любимых сигар. Он ни разу в жизни не дарил ей подарков ни по какому поводу. Ее мать поначалу говорила, что подарки, которые получала Кимберли, куплены ею от обоих родителей, но когда она подросла и стала понимать, что к чему, мать перестала притворяться.

Так что Кимберли не была разочарована тем, что не получила от отца никакого подарка к Рождеству — она ничего от него и не ожидала. Ничто не могло бы испортить этот день, и все благодаря Лахлану. Тот нещадно ее дразнил и так часто целовал под веткой омелы, что все начали над ними подшучивать. И что самое приятное — они выбрали друг для друга забавные подарки.

Лахлан расхохотался, когда она поднесла ему палку, напоминая о том дне, когда он рисовал себя стариком. А он предостерег ее:

— Я ею тебя поколочу, если попытаешься пересчитать оставшиеся у меня на лысине волосы, до того как мне исполнится по крайней мере… тридцать.

Она внимательно осмотрела его густую рыжую шевелюру и серьезно ответила:

— Они у тебя так быстро выпадут, да? Хорошо, что есть парики, я обязательно куплю тебе, как только ты начнешь лысеть. Знаешь, так неприятно, когда волосы попадают в суп… У вас в Шотландии суп едят?

— Нет, но зато часто подают к обеду сочных англичанишек.

Кимберли больше не могла сохранять серьезность и рассмеялась.

— Уверяю тебя, я — невкусная.

— Милочка, а вот это не правда! Я уже знаю, какая ты дивная на вкус.

Он доказал это, снова утащив ее под омелу, громко причмокивая губами, а там не меньше пяти раз быстро — поцеловал, так что под конец она только беспомощно смеялась. И Бабуля оторвалась от нового бювара, который рассматривала, и заметила:

— Господи, такой шум надо бы запретить специальным законом. Дев, мальчик мой, почему бы тебе не показать нашему шотландцу, как это делается?

И надо же — герцог притащил протестующую, но улыбающуюся Меган к ним под омелу, и вскоре уже начали хохотать все присутствующие, потому что они, конечно, не издали ни звука — и явно не собирались останавливаться.

Очень скоро Лахлан козырнул еще более забавным подарком: шикарным жестом он преподнес Кимберли дамский зонтик.

Та оценила юмор и с усмешкой заметила:

— Рискованный подарок!

— Ради тебя, милочка, я готов на любой риск! — ответил Лахлан, и она могла бы поручиться, что он нисколько не шутил.

Кимберли улыбнулась. У него был удивительный дар говорить то, что ожидаешь от влюбленного. С другой стороны, он умел говорить и то, чего не надо: чувственные, полные тайного смысла слова, которые ей не положено было слышать… пока и от которых она всегда краснела.

Еще Кимберли купила ему довольно дорогие запонки с бриллиантами и получила за них поцелуй, на этот раз без всякой омелы, долгий и теплый. Лахлан тоже удивил ее еще одним подарком, который преподнес уже в конце дня. Такого подарка Кимберли совершенно не ожидала. Передавая ей маленькую коробочку, он сказал:

— Я купил его, когда твой отец еще не приехал. В коробочке оказалось кольцо, которое можно было считать знаком помолвки, и она поняла, почему Лахлан произнес эти слова: он извинялся за то, что кольцо довольно скромное. Однако в нем был небольшой изумруд хорошего качества, а Кимберли знала, что у Лахлана не было денег, чтобы покупать драгоценности. У него до сих пор не было денег — пока. Поэтому она спросила:

— Как?

Он пожал плечами, стараясь убедить ее, что это пустяк. — Продал свою лошадь. Я не любитель ездить верхом, так что легко обойдусь без этой клячи. Но учти, я, может, и приму тех трех, которых пытался подарить мне герцог, — только для того, чтобы добраться до дома, конечно.

Непонятно почему, но Кимберли растрогалась чуть ли не до слез. Лахлану вовсе не обязательно было это делать! Он мог подождать, пока у него появятся деньги. Кимберли поняла бы и не обиделась — она же знала его положение. То, что он, несмотря ни на что, все-таки купил ей кольцо и подарил до свадьбы, как того требует традиция, сделало подарок еще более трогательным. Для Кимберли это кольцо будет дороже всех ее драгоценностей.

Но, чтобы не расплакаться и не выглядеть полной дурой, Кимберли ухватилась за его слова относительно подарка герцога:

— Я уже это сделала.

— Что ты сделала?

— Приняла его подарок, — спокойно ответила она. — Это прекрасное финансовое вложение. Я в таких вещах разбираюсь.

— Да что ты? — проговорил он довольно скептически, но потом, заметив ее самодовольный вид, добавил:

— Угу, может и разбираешься. Откровенно говоря, я рад это слышать, милочка. Макгрегорам в этом не слишком везло. По-моему, удаче пора повернуться к нам лицом.

Глава 43


В конце следующего дня Кимберли была у миссис Кэнтерби.

Одно из ее новых платьев идеально подходило для венчания. Она не сомневалась, что портниха с этим прицелом его и шила. Оставалось только немного его переделать и украсить в соответствии с важностью события — именно над этим миссис Кэнтерби и работала всю последнюю неделю. Кимберли пришла к ней для последней примерки. Подвенечный наряд, как и все произведения миссис Кэнтерби, отличался безупречным вкусом и элегантностью.

До свадьбы оставалось всего несколько часов (она уже считала минуты!). Тут ее и нашла одна из служанок. Это была молоденькая девочка, обслуживавшая верхние комнаты. Почему-то она пожелала поговорить с Кимберли без свидетелей. Когда та вышла в коридор, девушка шепотом сообщила ей:

— Я убираюсь в комнате вашего отца и бываю очень рада, когда он не… Ну, он сегодня там, но меня не впускает и даже не отзывается, когда я стучу. Но я же знаю, что он там, потому что слышу, как он плачет за дверью.

— Плачет?

— Да, мэм.

— Плачет?!

— Да, мэм, — повторила девушка, кивая, словно это должно было рассеять все сомнения Кимберли.

Но, конечно, не рассеяло. Кимберли не поверила служанке — надо самой увидеть и услышать. Какая чушь! Скорее всего в спальню отца случайно попала кошка и теперь просится, чтобы ее выпустили. Отца наверняка в комнате вообще нет. А эта девица не чувствует разницы между мяуканьем кошки и плачем. Она вздохнула.

— Хорошо. Как только переоденусь, пойду и посмотрю, в чем дело, — пообещала она. — Спасибо, что сказали.

Кимберли не стала спешить. Все это казалось абсурдным. Закончив с миссис Кэнтерби, она решила не утруждать себя: комната отца находилась в другом крыле огромного здания Шерринг-Кросса, и идти туда было неблизко. Пустая трата времени… Но надо подумать о кошке. Нельзя же оставить взаперти бедное животное, отчаянно пытающееся выбраться!

Так что Кимберли все-таки отправилась к отцу. Оказавшись у двери, она прислушалась — и не услышала ни звука. Негромко постучала, но не получила ответа. Тогда она чуть приоткрыла дверь, ожидая, что кошка мгновенно выскочит в щель. Ничего не произошло. Кимберли приоткрыла дверь чуть пошире и увидела отца. Он сидел в кресле, прикрыв глаза рукой." На нем был халат, словно, встав утром, он даже не потрудился одеться.

Кимберли была удивлена и даже чуть встревожена. Если он на самом деле плакал… Невозможно поверить, но…

— С вами все в порядке? — нерешительно спросила она.

Граф вздрогнул и посмотрел на дочь. Глаза его были покрасневшими, но сухими. Если он и плакал, то, видимо, уже справился с приступом слабости.

— В порядке? — агрессивно переспросил он. — Конечно. Почему со мной может что-то случиться? — невнятно пробурчал он.

Кимберли недоуменно уставилась на него. Она заметила почти опустевшую бутылку виски, стоявшую на столике рядом.

Граф Эмборо был пьян! Невероятно. Сесил Ричарде никогда не злоупотреблял спиртным — скорее напротив. Он позволял себе выпить за столом всего одну рюмку вина, не больше. И одну рюмку с гостями.

Кимберли никогда не видела его таким. И сомневалась, чтобы кто-то видел. Это был уникальный случай, неожиданный — и любопытный.

— Почему вы пьете среди дня? — не удержалась она.

— Я пью?

Она иронично подняла бровь.

— Так я полагаю.

— Значит, пью. — Тут он хмыкнул. — И почему бы мне не пить, когда этот жалкий тип, за которого ты собираешься выйти замуж, никак не может принять решение?

Вот в чем дело! Ожидание действительно далось ему трудно — труднее, чем она предполагала. Но тем не менее более типичной реакцией была бы бурная вспышка гнева, а не уединение с бутылкой. Если бы только он не боялся разозлить Лахлана.

— ..Напомнило мне Айена, — пробормотал он себе под нос.

— Что напомнило? — спросила Кимберли, считая, что он имеет в виду медлительность Лахлана.

— Выпивка. Он тоже никогда не умел пить, пьянь такая.

— Кто такой Айен?

Граф потянулся за бутылкой, промахнулся и, мгновенно о ней забыв, ответил:

— Мой лучший друг. Был моим лучшим другом, ублюдок этакий. Ты его не знаешь, девица. Его лучше не знать, так что радуйся.

Лучший друг? Кимберли никогда не слышала, чтобы у отца были близкие друзья, если не считать Томаса, отца Мориса, но у них было скорее деловое партнерство. Его резкость отталкивала окружающих и препятствовала сближению. Так что Айена он должен был знать очень-очень давно. Вероятно, в ту пору характер у него был получше, и дружба была еще для него возможна. Похоже, его характер испортился со смертью возлюбленной — а это случилось еще до рождения Кимберли.

Кимберли не стала дальше расспрашивать отца: ее любопытство было удовлетворено, а его прошлое ее ничуть не интересовало. Она пыталась сообразить, как потактичнее посоветовать ему лечь и проспаться после такого , количества спиртного. Совесть не позволяла ей оставить его в таком виде одного.

Она решила схитрить:

— А что делал Айен, когда выпивал слишком много?

Отсыпался?

Отец намека не принял. К сожалению, ничего более неудачного Кимберли сказать не могла. Он побагровел, что свидетельствовало о приближавшемся приступе ярости. А в его теперешнем состоянии такой припадок мог быть особенно гадким, решила она.

Она уже отступила на шаг назад, к двери, когда граф взорвался:

— Что он делал? Что он делал?! Он украл мою Элли, вот что он сделал! Украл и убил! Чтоб он жарился в преисподней, когда туда попадет!

Господи, она никогда об этом не слышала! В прошлый раз он только сказал, что ту женщину, как он уверен, убил какой-то шотландец и это было достаточной причиной для Сесила всех их возненавидеть. Но, по мнению окружающих, это был просто несчастный случай. Убил шотландец?…

— Айен был шотландцем? Вы говорите, что вы были близко дружны с шотландцем?

Граф бросил на нее гневный взгляд.

— Это было черт знает сколько лет назад. Да, я был настолько глуп, что в юности сделал такую ошибку. Я ни о чем в жизни так не сожалел и больше никогда не повторю ее и не доверюсь ни одному шотландцу.

— Я не понимаю. Зачем он украл ее, если был вашим другом?

— Потому что он тоже ее любил. И держал это в тайне, дьявол, ничего не говорил мне, пока она не умерла. Я хотел его убить, очень хотел. И, надо было убить. Всю жизнь жалел, что не убил.

Кимберли никогда целиком не слышала всей истории, только изредка отдельные отрывки — обычно в те минуты, когда отец особенно сильно злился на мать и злобно напоминал ей, что никогда ее не любил. Интересно, расскажет ли он все сейчас?

— Как она погибла? — осторожно спросила Кимберли.

— Потому что Айен Макферсон был пьян, вот как она погибла! Он никогда не решился бы с ней убежать, если бы был трезвый. И украл он ее на рассвете и увез в Шотландию, через границу. Она упала с лошади и мгновенно погибла. Я никогда не сомневался, что она спрыгнула специально: не допускала мысли, чтобы этот негодяй ее обесчестил. Он утверждал, что то был несчастный случай, что ее лошадь попала в выбоину, сломала ногу и сбросила ее. — Сесил фыркнул. — Лжец! Просто пытался переложить вину на кого-то другого!

— Если он… тоже ее любил, то как он принял ее смерть? Он должен был горевать не меньше вашего.

— Полагаю, он во всем винил меня. Иначе зачем ему понадобилось мне мстить?

— Мстить?

— Да. Мне по-прежнему нужна была жена. Не видел причины тянуть — все равно я другую не полюбил бы. " Так что я выбрал твою мать. А Айен выжидал, дождался, пока мы заключили помолвку, а потом принялся обольщать Мелиссу и заставил ее в него влюбиться. Он хотел, чтобы я узнал, каково это — любить женщину, которая любит другого. Это и была его месть за то, что Элли любила меня, а не его. И у него все получилось. Не сомневаюсь, что Мелисса любила его до самой смерти.

Неужели правда? Кимберли всегда подозревала, что между родителями не было никакой привязанности. Она никогда не видела ни малейшего проявления чувств между ними. Они просто жили под одной крышей, вместе посещали одни и те же дома, но даже редко разговаривали друг с другом. Все эти годы мать любила другого?

Сесил отвратительно рассмеялся и самодовольно добавил:

— Но все обернулось против него, потому что я-то ее не любил! Я женился на ней только потому, что мне нужна была жена. Мне было все равно, кто ею будет! Он уехал к себе в Шотландию раньше, чем я успел сказать ему, что он зря старался. Я смеялся последним, потому что он даже не узнал, что оставил тебя, — дурень!

Кимберли застыла и даже перестала дышать.

— Что вы хотите сказать этим «оставил меня»? Сесил моргнул, словно изумившись ее вопросу, и, пожав плечами, ответил:

— Ты все равно идешь своей дорогой. Настолько глупа, что выходишь замуж за шотландца. Нет причин скрывать от тебя правду.

— Какую правду?

— Ты не моя, девица. Ты вся в него: те же глаза, те же волосы, тот же рот, улыбка. Знаешь, я ненавижу эту твою улыбку — она все время напоминала мне о нем. И вообще твоя мать сама в этом призналась, гордо призналась, Бог свидетель! Но я назвал тебя своей. Мне ничего другого не оставалось. Получить от нее наследника — это было невозможно: я перестал к ней прикасаться, зная, что она любила Айена. И развестись не мог, хоть потом мне этого очень хотелось. Скандал, знаешь ли. Так что пришлось оставаться с нею — и с тобой.

Кимберли медленно покачала головой. Она была настолько потрясена, что с огромным трудом выговорила:

— Это не правда! Мама сказала бы мне. Сесил презрительно фыркнул.

— Не дури, девица. Я заставил ее поклясться, что она не скажет. Только благодаря ее обещанию я и не выставил вас обеих вон — пусть бы весь мир узнал о ее позоре.

Он ей не отец. Он ей не отец! Он не…

Слова повторялись у нее в голове, но она никак не могла их осознать. И вдруг до нее дошло: этот холодный, отвратительный деспот вовсе ей не родня! Чувство вины, всегда давившее на сердце из-за того, что она не любила его, почти всю жизнь ненавидела, вдруг исчезло. Кимберли чуть не улыбнулась. По правде говоря, ей хотелось смеяться от радости.

Он ей не отец — и она… счастлива!

Он никогда никому об этом не говорил — до этой минуты. Но, прекрасно зная графа Эмборо, Кимберли не сомневалась, что молчал он вовсе не из-за обещания матери. Скорее всего ему просто не хотелось во всеуслышание признать себя рогоносцем, цинично решила она.

— Он еще жив?

— Кто?

Сесил откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Виски действовало все сильнее, но Кимберли не собиралась позволить ему уйти от ответа.

— Айен Макферсон. Он еще жив?

С трудом разлепив глаза, он туманно уставился на нее:

— Искренне надеюсь, что нет. Надеюсь, он уже мучится в аду.

— Но наверняка не знаете?

— Думаешь его найти? — ухмыльнулся он. — Он не обрадуется, когда ты ему скажешь, что у него взрослая незаконнорожденная дочь. Он же не любил твою мать, дура! Он соблазнил ее только для того, чтобы досадить мне. Так зачем ему знаться с тобой?

Несомненно, Сесил был прав. Но если тот человек еще жив и находится в Шотландии, Кимберли могла хотя бы встретиться с ним. Можно было бы не говорить ему, что он ей отец. Она не станет разглашать своей тайны. Но по крайней мере она будет знать, какой он… И вся исстрадается, если он окажется славным и добрым — полной противоположностью Сесилу Ричардсу? Будет знать, что все эти годы была лишена родного отца, который окружал бы ее любовью и заботой?

Она вздохнула. Нет, наверное, лучше будет вообще его не видеть. Достаточно и того, что теперь она знает:

Сесил ей не отец.

Кимберли повернулась к двери, но у порога остановилась и обернулась к нему, качая головой.

— Вам надо лечь в постель и проспаться. Скорее всего, вы услышите ответ завтра и… — Она замолчала, вспомнив, что привело ее в комнату графа. — Почему вы плакали?

— Плакал? — Он резко выпрямился в кресле и, покраснев, проворчал:

— Плакал? Скорее смеялся, думая, как скажу этому подонку после вашей свадьбы, что он женился на незаконнорожденной, Он лгал. Ясно, он не хотел признаваться, что способен на нечто человеческое — слезы. Скорее всего от виски он загрустил о потерянной возлюбленной. Но наверняка Кимберли никогда не узнает — и не надо.

Что до его угрозы, то она только улыбнулась.

— Почему бы мне не облегчить вам задачу, а? Вообще-то Лахлан скорее всего обрадуется, когда узнает, что во мне есть шотландская кровь.

Глава 44


— Она написала еще одно письмо! — сообщил Ранальд, бросая конверт на секретер в комнате Лахлана.

— То же самое, что в прошлых? — осведомился Лахлан.

— Угу.

Лахлан вздохнул. Несса никак не могла смириться с тем, что он женится. Она плакала, кричала и умоляла его не уезжать в Англию за невестой. Когда он пытался объяснить ей еще и еще раз, что не женится на ней, что для него это было бы все равно, что жениться на сестре — будь у него сестра, — она не желала слушать. Она клялась, что разыщет для него деньги, и тогда он передумает.

Когда он пробыл в Шерринг-Кроссе недели две, она написала ему и с тех пор прислала еще с полдюжины писем и в каждом твердила одно и то же: умоляла вернуться домой, говорила, что достала деньги — столько, сколько им нужно, но не говорила, откуда их взяла.

Конечно, это была ложь, жест отчаяния: Она по-прежнему считала, будто любит его, и не хотела уступать другой. Она никак не могла достать столько денег, чтобы на них можно было хоть какое-то время содержать замок. Но даже если бы это была правда, Лахлан бы своих планов не поменял. Он нашел ту, которая ему нужна. Он хотел жениться на ней, даже когда считал, что за ней не будет никакого приданого, — настолько сильно он хотел ее получить. — Прочитав первое письмо Нессы и расстроившись из-за того, что та никак не желала отказаться от своей навязчивой идеи принадлежать ему, он велел своим родичам, чтобы в дальнейшем они читали все ее письма. Что они и делали, как ни смущало их такое поручение.

— Ты не ответишь и на это? — полюбопытствовал Ранальд, когда Лахлан даже не заглянул в последнее послание.

— Какой смысл, когда мы завтра отправляемся домой? Может, увидев мою жену, она наконец убедится в том, о чем я говорил ей уже давно. Право, все остальное на нее не действовало, — ворчливо добавил он.

— Ей это не понравится, — предостерег Ранальд.

— Не сомневаюсь. Но придется смириться. Я не потерплю свар у себя в доме.

— Насколько я знаю Нессу, у тебя ничего другого и не будет, — предсказал с ухмылкой Ранальд.

— Нет, она примет мою Ким и пожелает мне счастья — или пусть отправляется к своему дядюшке на Гебриды.


Вечером Лахлан заволновался: не узнала ли Кимберли о Нессе и неприятностях, которые та может ей устроить, — настолько она казалась озабоченной. Конечно, ее странная задумчивость могла объясняться тем, что утром должна была состояться их свадьба. Неуверенность, волнение — как там это называется. Он сам ничего подобного не чувствовал, но женщины устроены иначе и на жизнь смотрят по-другому: тревожатся без необходимости, и…

В конце концов он не выдержал и прямо спросил ее, в чем дело.

— Что случилось, милочка? Если ты скажешь мне, что передумала, я тебя сию же секунду увезу отсюда в Крегору, где мы будем жить в греховной связи, пока ты не одумаешься.

Она улыбнулась:

— Это не понадобится. Я просто думала, вот и все.

— О чем?

Вместо ответа она вдруг спросила:

— Ты не знаешь человека по имени Айен Макферсон? Он широко раскрыл глаза от изумления.

— Где ты услышала это имя?

— Так, значит, ты его знаешь?

— Нет… Ну вообще-то да.

— Так да или нет?

— Я его не знаю, Ким, но я о нем слышал. Не думаю, чтобы в Шотландии нашелся хоть один человек, который не слышал бы об Айене Макферсоне. Некоторые даже не уверены, существует ли он на самом деле, такие странные истории о нем рассказывают.

— Какие истории?

— Говорят, что подлее и черствее негодяя по нашу сторону границы не отыщешь — готов прирезать человека без всякого повода. Ходят слухи, будто он не выходил из своего дома с тех пор, как вернулся туда больше двадцати лет назад, что он — отшельник, ушедший от жизни. Другие говорят, что хоть он никогда не был женат, но незаконных детей у него больше, чем пальцев на двух руках, и что все они такие же подлые и черствые, как их папаша. Говорят даже, будто они развлекаются, пытаясь прикончить друг друга, а он сидит и их науськивает.

— Ты шутишь, правда? — недоверчиво спросила Кимберли.

— Нет, но это же просто сплетни, понимаешь? Никто толком не знает, что в этих рассказах правда, а что — вымысел. Но матери запугивают детей его именем, обещая, что если они будут плохо себя вести, то за ними явится Макферсон и скормит их своим кровожадным сыновьям. Припоминаю, когда мне было лет пятнадцать, мы с моими родичами отправились искать его дом, чтобы самим посмотреть, есть он на самом деле или это просто сказка.

— И посмотрели?

— Нет, мы его не увидели. Мы нашли дом, который, как решили, принадлежал ему: старинный мрачный замок на мысу на самом севере страны. Его окружают голые деревья, над ним нависли черные тучи… Мы не стали приближаться. Даже с виду место казалось зловещим, что, на наш взгляд, подтверждало все рассказы.

— Или послужило их причиной? — с надеждой предположила она.

— Угу, может быть, мне не захотелось выяснять. А где ты услышала его имя?

— От моего… от Сесила. Оказывается, Айен Макферсон может занести на свой счет еще одного незаконнорожденного ребенка, — объяснила она Лахлану и с печальной улыбкой добавила:

— Меня.

Он засмеялся, но заметив, что вид у нее совершенно серьезный, насторожился.

— Ты не шутишь?

— Нет. Тебе это неприятно? — с горечью спросила она. — Что я незаконнорожденная?

Он поймал ее руку, прижался к ней губами.

— Нет, почему это должно быть мне неприятно? Но что ты — дочь Айена Макферсона… К этому нелегко будет привыкнуть.

Она немного успокоилась и призналась:

— Я и сама никак к этому не привыкну.

— Ты хочешь сказать, что он только сегодня тебе об этом рассказал? Этот мерзкий…

— Он был ужасно пьян. Думаю, он не хотел мне об этом рассказывать вообще. Но проговорился, и… представь себе, я рада. Он никогда не вел себя по-отцовски, и теперь я хотя бы поняла, почему. Я решила, что тебе может даже понравиться, что я наполовину шотландка.

— Мне не важно, какая кровь течет у тебя в жилах, милочка. Хотя шотландская кровь — это прекрасно, — добавил он с улыбкой. — Я очень рад, что граф тебе не отец. Признаюсь, я ужасно боялся, как бы ты со временем не начала на него походить.

Она улыбнулась:

— Не правда!

— А вот и правда! Ты уверена, что ты — единственная дочь Макферсона?

— Единственная? Ты же сказал, что у него множество детей!

— Угу, так говорят — но все сыновья, и почти у всех разные матери.

Кимберли покраснела.

— Что до твоего вопроса, я уверена, что это так, поскольку знаю: граф не собирался мне ничего рассказывать. Он говорил, что я похожа на того шотландца, что даже улыбаюсь, как он.

— Черствый негодяй с ангельской улыбкой? — скептически заметил он.

— Не думаю, чтобы он всегда был негодяем. Наверное, только сам Айен Макферсон мог бы точно сказать, действительно ли я его дочь. Если он не был знаком с моей матерью и Сесилом (а они якобы в прошлом были хорошими друзьями), тогда все это ложь, так ведь?

— Угу.

— К тому же Сесил вовсе не заинтересован в том, чтобы об этом стало известно, раз уж он столько лет признавал меня своей дочерью. Это было бы серьезным ударом по его самолюбию. Я бы никогда не услышала этих слов, не будь он настолько пьян. А с другой стороны, — тут она пожала плечами, — возможно, он все это заранее задумал и вовсе не был пьян, а просто придумал эту историю для того, чтобы ты отказался на мне жениться.

Лахлан только фыркнул.

— Вспыльчивые люди обычно на такой обман не способны.

— Я уже сказала тебе, что я ему поверила. Сначала — нет, потому что это было ужасной неожиданностью, но зато объясняло многое, в том числе и то, как он все эти годы обращался со мной и с матерью. Мне хочется, чтобы это было правдой, даже не важно, что Айен Макферсон тоже не слишком хороший человек. Только бы граф не был моим отцом, а кто мой настоящий отец, не столь существенно.

— Угу, я почти готов с этим согласиться.

— Почти?

— Будь твой отец кто угодно, но не герой мрачных легенд! — сказал он и смущенно добавил:

— Ты… не собиралась встречаться с Макферсоном?

Вид у него был настолько встревоженный, что Кимберли рассмеялась:

— После всего, что ты мне о нем порассказал? Ну уж нет!

Он облегченно вздохнул и поспешил ее успокоить:

— Я готов отвезти тебя на встречу с этим человеком. Если таково будет твое желание, я его исполню. Но, по-моему, лучше тебе не выяснять, правду ли о нем рассказывают. Некоторые вещи лучше не знать.

— В данном случае ты, наверное, прав, — согласилась она. — Кстати о неизвестном… Ты скорее всего об этом еще не знаешь — сомневаюсь, чтобы мой отец завтра явился на церемонию, но герцог любезно согласился занять его место.

Лахлан приподнял бровь.

— Да неужели? — рассмеялся он. — Ну ладно. Я отказался от того, что он предлагал мне в прошлый раз, но тебя из его рук я приму без колебаний, милочка.

Глава 45


Кимберли парила на крыльях счастья. Она сама затруднилась бы объяснить, откуда взялось это чувство. Конечно, она выходит замуж, и это было бы счастливейшее событие в ее жизни, если бы только женихом не был человек, который ее не любит. Так что на самом деле у нее не было причин для такого безрассудного счастья.

Она стояла у алтаря, и тот, кому всего через несколько минут предстояло стать ее супругом, стоял рядом; их плечи соприкасались. Он показался ей до того красивым, в торжественном черном костюме, с ослепительной улыбкой, что у нее перехватило дыхание.

Было очень похоже, что он действительно хочет на ней жениться, а не просто следует долгу чести. Кимберли решила: чтобы быть хоть немного счастливой в браке, ей надо отбросить сомнения, чуть притвориться и принять его таким, какой он есть, — обаятельным и чувственным мужчиной.

Она нравилась себе: кремовое платье с белым кружевным лифом и шлейфом сидело идеально. Ее новой горничной, Джин, необыкновенно хорошо удалась мягкая прическа, выгодно подчеркнувшая наиболее привлекательные черты Кимберли.

Меган сама выбрала эту горничную и прислала ее Кимберли, узнав, что та уволила Мэри. Новая служанка — юная, обходительная и доброжелательная особа — готова была уехать вместе с Кимберли в Шотландию.

— Отправляясь на новое место, где все будет тебе незнакомо, очень важно иметь собственную горничную, — объяснила Меган. — Джин будет тебе предана, можешь насчет этого не беспокоиться.

Кимберли попыталась сосредоточиться на словах обряда бракосочетания, поскольку надо было вовремя отвечать. «Всегда вместе… с этого дня… пока смерть не разлучит вас». Какие торжественные обеты, строгие клятвы — и как не вяжутся они с бурлящей в душе радостью! Ей с трудом удавалось спрятать улыбку.

Лахлан взял ее за руку, и Кимберли увидела, что он приготовился надеть ей на палец не только венчальное кольцо, но и великолепное обручальное, с огромным бриллиантом в окружении идеально ровных розовых жемчужин. Это была одна из драгоценностей наследства Макгрегоров. Их доставили и возвратили Лахлану накануне днем. Кимберли была так поражена великолепием этого кольца, что едва успела остановить Лахлана, уже собиравшегося снять с ее пальца изумрудное кольцо, чтобы заменить его бриллиантовым.

Он вопросительно посмотрел на нее и начал было хмуриться. Кимберли поспешно прошептала:

— Мне понравилось первое, которое ты мне подарил… То есть — я хотела бы носить именно его… Если ты не возражаешь.

На его лице медленно расцвела улыбка и очень быстро стала ослепительной. И хоть ему не полагалось целовать ее в этот момент, он поцеловал. Бедному пастору пришлось несколько раз громко откашляться, пока Лахлан наконец не отстранился, позволив выбитому из колеи священнослужителю довести обряд до конца. А потом он снова принялся ее целовать.

Они женаты, по-настоящему женаты! Кимберли была вне себя от радости и едва слышала поздравления всех присутствовавших на церемонии. Вскоре они уехали из Шерринг-Кросса.

Девлин предложил им одну из герцогских карет, предоставил кучера и верховых в сопровождение. Он удивил всех, включая и жену, сказав Лахлану, что будет рад снова видеть его у себя в доме. Говорил он искренне, правда, добавив с улыбкой:

— Только не слишком скоро, черт подери!

Этим он немного разрядил обстановку — расставание получилось не таким грустным. Кимберли готова была расплакаться, прощаясь с Меган. Они с герцогиней очень подружились. До сих пор такой близкой подруги у Кимберли еще не было, и она будет ужасно ж скучать по Меган. Но они договорились писать друг , Д другу. Меган даже обещала, что когда-нибудь приедет ж к ним в Шотландию в гости.

Решили, что они уедут сразу после бракосочетания, так что Кимберли утром отправилась в последний раз повидаться со своим… с графом. Он был трезв, только-только проснулся и говорил с привычной желчностью. А она не питала никаких надежд на более теплое расставание. Удивительно, что визит не испортил ей весь день. Скорее, наоборот, уверенность в том, что она больше никогда не увидит графа, прибавила ей радости.

— Я не жду, что вы придете на церемонию, — сказала она ему. — Прийти — значило бы лицемерить, а вы никогда не лицемерите.

Он хмыкнул:

— Да, никогда. Еще я терпеть не могу дураков, а ты дура, если по-прежнему собираешься выйти…

— Давайте не будем говорить об этом. Я выйду за него замуж, а вам до этого нет дела, так что оставьте ваши… Извините. Я пришла сюда не для того, чтобы с вами ссориться.

— Неблагодарная девчонка, — пробормотал он.

— Нет, я признательна вам. Я пришла сказать спасибо за то, что вы все это время делили со мной ваш дом, кормили меня и одевали. Конечно, было бы приятнее, если бы вы делали все это с душой, раз уж согласились меня растить, но понимаю, что для вас это было невозможно, потому что вы презирали меня.

Ей удалось его задеть. Покраснев, он ответил:

— Я никогда тебя не презирал, девица. Я презирал твоего отца, а ты слишком походила на него.

— Ну теперь вы можете больше об этом не думать. Не уверена, стоит ли встречаться после сегодняшнего дня. Так что прощайте. Надеюсь, вы найдете хоть немного счастья с Уиннифред.

— Он не будет выдвигать против нее обвинения и оставит это дело?

— Он получил драгоценности Макгрегоров обратно и документы на владение домом. Если вы составите банковское обязательство, которое он получит до нашего отъезда, то — да, все будет забыто.

— Спасибо тебе.

Кимберли кивнула и отвернулась, потрясенная фразой, которую никогда не думала услышать из его уст. Однако оставался один неразрешенный вопрос, ответ на который она могла получить только от него.

Поэтому, стоя у двери, она снова обратилась к человеку, которого двадцать один год считала своим отцом. Но он никогда не был ни отцом для нее, ни настоящим мужем для ее матери — и теперь она хотела знать… нет, ей необходимо было знать… почему ее мать пошла на такое.

— Почему она не ушла от вас? У нее были собственные средства. Почему она жила с вами, если была так несчастна?

Граф Эмборо кинул на нее хмурый взгляд, но тем не менее ответил:

— Потому что ее так воспитали — приучили поступать правильно. В отличие от тебя она и помыслить не могла о том, чтобы не послушаться родителей, чего бы те от нее ни требовали. Ей было велено выйти за меня замуж — она вышла и жила в браке, как и положено.

— Как положено? — недоумевающе переспросила Кимберли. — Она была несчастна все эти годы, а вы говорите, что так и должно было быть?

Он снова покраснел.

— Она оставалась из-за тебя, не хотела, чтобы на тебя легло клеймо незаконнорожденной. Она знала, что если уйдет от меня, я не буду хранить ее тайны.

Кимберли покачала головой:

— Вы сводили с ней счеты, да?

— О чем ты, к дьяволу, толкуешь?

— Вы были несчастны — значит, она тоже должна была не знать счастья, правильно?

— Я бы…

— Нет, ничего бы вы не сделали. Так же как и сейчас никому не признаетесь, что я не ваша дочь. Над кем смеется свет в случае супружеской измены: над неверной женой или над рогоносцем-мужем, который имел глупость допустить такое? Вы никогда не признаетесь, что были глупцом. Мы оба это понимаем. Мне только жаль, что этого не поняла моя мать. По правде говоря, мне жаль, что вы не выгнали ее из дома, когда узнали правду. Она была бы намного счастливее, если бы вы это сделали. И не сомневаюсь, я тоже была бы счастливее.

— Ты дура, если так считаешь, девица, — парировал он. — Одинокая женщина с незаконнорожденным ребенком была бы парией. Ее бы все сторонились. Твоя мать была слишком горда, чтобы такое вынести. Скандал ее убил бы. Оставаясь со мной, она могла смотреть людям в глаза, ее принимали в обществе. И она была за это благодарна, можешь мне поверить. Мелисса не была совсем несчастна, Бог свидетель. У нее была ты, она тебя просто обожала. А спроси — что было у меня? Ничего!

— У вас тоже могла бы быть я. Вы могли бы открыть мне свое сердце — и я бы вас любила. Но я забыла: я напоминала вам его.

— Ты думаешь, я ни о чем не жалею, девица? — грубовато ответил он. — Жалею.

— Тогда мне тоже жаль. Жаль нас троих, но в особенности мою мать. У нее не осталось шансов на счастливую жизнь, а у нас с вами они есть.

— У тебя нет, раз ты выходишь за шотландца, — предрек он.

— Я собираюсь доказать, что вы ошибаетесь.

Глава 46


"Я собираюсь доказать, что вы ошибаетесь». Кимберли только это и делала. Она была счастлива весь день, с той минуты как навсегда попрощалась с графом и забыла о своем визите. Но вечером вдруг ее снова охватили тревога и сомнения.

Они остановились на ночь не на постоялом дворе, как предполагала Кимберли, а в одном из поместий Сент-Джеймса, которое специально подготовили, чтобы принять их в ночь после свадьбы, — еще один подарок герцога с герцогиней. Для Лахлана это оказалось не меньшим сюрпризом, чем для нее. Но кучер и сопровождающие получили соответствующие инструкции; прислуга большого коттеджа была предупреждена заранее.

Кимберли провели прямо в главные покои, где ее уже ждала ванна. Две служанки помогли Джин ее раздеть. А когда Кимберли вернулась обратно в спальню, то обнаружила, что, пока она мылась, стол сервировали для ужина при свечах. В воздухе носились аппетитные ароматы.

Потом ее ждал еще один сюрприз: на огромной постели, с которой уже было снято покрывало, лежали новый пеньюар и ночная рубашка — видимо, сшитые руками миссис Кэнтерби по просьбе Меган. Кимберли сама не выбрала бы наряд из тончайшего шелка глубокого аквамаринового тона, игравшего в свете свечей. Рубашка с глубоким вырезом держалась на тонюсеньких лямках, плотно обхватывала талию и расширялась книзу.

Надев рубашку, Кимберли смутилась, увидев, насколько обнажена, и поспешно потянулась за пеньюаром… и тут обнаружила, что он не похож на те, что были у нее прежде. Рукава были длинные, сзади он свободно падал, струился, но впереди было абсолютно нечем запахнуться. Впрочем, было дюйма по два отделки из черного кружева, которого хватало как раз на то, чтобы прикрыть лямочки рубашки, подчеркнуть глубокое декольте и сбежать вниз, к подолу.

Это был полупеньюар, нечто вроде накидки с рукавами, рассчитанный на то, чтобы выгодно продемонстрировать рубашку, а не прятать ее. Кимберли ужаснулась при мысли, что она будет ужинать с Лахланом в таком одеянии.

Она недоверчиво качала головой, когда одна из служанок проговорила:

— Надеюсь, вам понравилось, леди Кимберли. Ее светлость очень огорчится, если это не так.

Кимберли с удовольствием прикончила бы девицу. Конечно, теперь она не могла снять этот наряд! Она даже не сможет воспользоваться предлогом, будто боится в нем замерзнуть, потому что в комнате ярко пылал камин и было необыкновенно тепло.

Джин, Господь ее благослови, предложила ей надеть камею. Да все что угодно, лишь бы еще прикрыть хоть небольшой участок тела! Но этого все равно было мало: грудь, казалось, вырывалась из выреза. Кимберли решила, что она не чувствовала бы себя более обнаженной, даже если бы на ней вообще ничего не было. Она твердо решила найти какую-нибудь другую одежду, как только служанки уйдут из комнаты. И она бы это сделала, не приди Лахлан раньше.

Камея не помогла; напротив, она привлекла взгляд Лахлана к вырезу, и Кимберли чуть не сгорела от стыда, потому что он, похоже, тоже был шокирован, или по крайней мере настолько удивлен, что резко оборвал свое замечание по поводу манящего аромата еды. Он не стал деликатно отводить взгляд, а просто уставился на ее грудь и не отрывал глаз, пока одна из служанок не кашлянула. Тогда он тоже покраснел.

Но тут на помощь пришло его обаяние: он моментально постарался снять напряжение, заговорив о том, как они ехали, объяснив, какую дорогу он выбрал на следующий день, упомянув о коттедже со словами, что больше не станет удивляться щедрости герцога. Он даже признался, как его изумило поведение Девлина, когда тот извинился за то, что не верил рассказу Лахлана о похищенном наследстве.

За разговором Кимберли забыла о своем смелом вырезе. Они уже заканчивали ужин, и служанки незаметно удалились. И вот тут ее одолели сомнения.

Почему она уверена, что у них будет брачная ночь? То, что они вместе ужинают в спальне, еще не значит, что они лягут в одну постель. Женившись на ней, Лахлан выполнил свой долг. Что, если он не собирается дальше играть роль ее мужа? Что, если рассчитывает на такой же безрадостный союз, какой был у ее родителей? Кимберли будет нелегко притворяться, будто их брак идеален.

Лахлан вдруг резко встал, отбросил салфетку и, обойдя стол, взял ее за руку; она вышла из тревожной задумчивости.

— Что?.. — только и успела произнести она, прежде чем он подвел ее к постели. Он взял ее лицо в ладони и прижался к губам в таком обжигающем поцелуе, что у нее подогнулись колени, и она приникла к нему.

Застонав, он проговорил, не отрываясь от ее губ:

— Не знаю, как мне удалось столько времени держаться. Так бы и вышвырнул этих чертовых служанок за дверь. Так бы и перелез через стол и съел тебя, а не этот чертов ужин. Если ты еще раз наденешь такой наряд, я за себя не отвечаю. Знаешь что, Ким? Меня не надо соблазнять, я и так все время тебя хочу.

Слова звучали гневно, но пальцы тем временем с необыкновенной нежностью ласкали шею, плечи; пеньюар соскользнул вниз. Увидев ее в рубашке, он уже не мог сдерживаться!

— У меня на сегодня были планы, милочка. Я хотел любить тебя медленно, заставить тебя испытать такое же желание, какое мучило меня уже много недель. Хотел, чтобы ты умоляла меня любить тебя. Теперь я тебя умоляю.

Он упал перед нею на колени, обхватив руками ее ноги, прижавшись губами к ее животу. У Кимберли перехватило дыхание. Ей казалось, она вот-вот упадет.

— Умоляешь… о чем? — едва выговорила она, сама удивляясь тому, что еще не потеряла дара речи, — Чтобы ты меня простила — потому что я не могу ждать, я должен любить тебя сейчас, сию минуту. Иначе я умру, клянусь.

Положив руки ему на голову, она нежно прошептала:

— Я не хочу так быстро овдоветь, Лахлан Макгрегор. Он поднял к ней лицо — на нем расцвела улыбка, прекрасная, трогательная! Он не шутил, говоря о своем неудержимом желании. Он встал, поднял ее, одним движением положил на постель и тут же оказался над ней. Не успела она и глазом моргнуть, как его язык ворвался в ее рот, а его меч глубоко погрузился в ее долгожданное тепло.

Он снова простонал что-то о том, что она готова его принять… Но как могло быть иначе? Его слова о желании любить ее мгновенно наполнили все тело страстным жаром. Она не сомневалась, что, услышав от него такое признание, будет бессильна противиться. В считанные секунды ею овладело пылкое желание: он погружался в нее снова и снова, и она была с ним, каждый раз поднимаясь ему навстречу, и вместе они воспарили к небу, познав блаженство.

Не сразу придя в себя, Кимберли крепко прижала его к себе и нежно ласкала, изумляясь красоте и силе их страсти. Никто, кроме Лахлана Макгрегора, не сможет подарить ей такую радость.

Все еще уткнувшись лицом ей в плечо и тяжело дыша, он тихо прошептал:

— Кажется, я говорил что-то насчет того, чтобы действовать медленно?

— Вроде да.

Он приподнялся над ней и улыбнулся:

— И что-то насчет того, чтобы умолять?

— Нет… Наверное, тебе показалось. Он рассмеялся. Кимберли в притворном ужасе закатила глаза. Ночь была долгой.

Глава 47


Замок Крегора неоднократно упоминался в присутствии Кимберли, но почему-то она представляла себе нечто гораздо менее внушительное и, уж конечно, не настолько древнее. В большинстве замков есть старинные части: высокая круглая башня, оставшаяся с давних времен, центральный зал, маленькая, но крепенькая часовня — но в них есть и современные пристройки, так хорошо устроенные, что первоначальные замковые строения едва различимы за множеством дымовых труб, орнаментальных острых крыш и лепниной, представляющих новейшую архитектуру.

Крегора оказалась совершенно непохожей на такие замки. Если за ее высокими каменными стенами и было нечто современное, то издали увидеть это было невозможно. Взору Кимберли открылись две громадные башни квадратного сечения, увенчанные зубчатыми стенами и башенками, и — Боже правый! — даже подъемный мост и решетка! Неужели эти штуки все еще работают спустя столько веков?!

Когда первое изумление прошло, Кимберли нашла, что Крегора — чрезвычайно внушительное здание, эффектно расположенное высоко над большим озером, извилистые берега которого уходили вдаль, напоминая реку. На противоположном берегу поднимались холмы и горы, создававшие необычайно красивый фон для замка. Среди них были разбросаны редкие крестьянские домики, а вдали высился еще один замок, хоть и не такой большой, как Крегора.

В это время года зелени не было, но увенчанные ледниками горы и крутые холмы представляли собой великолепное зрелище, по-настоящему впечатляющее. У Кимберли просто дух захватило от восторга.

Лахлан пристально наблюдал за ней, пытаясь понять, какое впечатление на нее произведет Крегора, и прочитал чувства Кимберли по ее лицу. Довольный, он улыбнулся и сказал:

— Добро пожаловать домой, милочка.

— Эта твоя горная Шотландия — суровая, но довольно красивая страна, правда?

— Ты это заметила, да? — ответил он с нескрываемой гордостью.

— И твоя Крегора тоже.

— Да, она очень красива.

— Но тут есть камины? Теплые одеяла? Грелки? Последнюю часть пути они ужасно мерзли — все-таки двигались на север, — так что ее озабоченность была вполне объяснима, хоть она, конечно, немного дразнила его.

Лахлан рассмеялся:

— Не тревожься, Ким, я тебя согрею — и всех крыс разгоню.

— Приятно слы… Крыс?!

— Ну… может, только немного мышек… Прищурившись, она всмотрелась в его лицо, проверяя, не подшучивает ли он в свою очередь над ней. В конце концов замки славятся такими обитателями. Но, с другой стороны, мыши есть в любых жилищах, которые не содержатся в порядке.

— Если у тебя там действительно бегают мыши, обещаю, что вскоре им придется искать себе новое место жительства, — решительно сказала она, блеснув глазами.

Лахлан улыбнулся своим мыслям. Надо отдать должное Уиннифред: та прекрасно управляла замком. Он никогда не видел, чтобы она что-то делала, но в то же время все в Крегоре шло как по маслу. Несса, взяв на себя те же обязанности, предпочитала проводить время на псарне, играя с любимыми собаками, или уходила охотиться на куропаток. Постепенно замок пришел в упадок, хоть гордость и не позволяла ей в этом признаться.

Вспомнив о своей неукротимой кузине, Лахлан спросил:

— Я тебе говорил про Нессу?

— Кузину, которая решила, что влюблена в тебя, и требовала, чтобы ты женился на ней, а не на мне? — ответила она. — Про эту Нессу?

Лахлан покраснел от гнева.

— Который из этих чертовых дурней все тебе рассказал?

Кимберли улыбнулась:

— Представь себе, оба, но не вместе, а по очереди. Было довольно забавно, когда Джиллеонан принялся рассказывать мне совершенно то же самое, что до него уже поведал Ранальд.

— Я бы и сам тебе все рассказал, — недовольно проворчал он.

— Да, вижу. Но они считали, что оказывают тебе услугу, так что у тебя нет причин на них сердиться. Они хотели уверить меня в том, что ты относишься к этой девушке только как к сестре. Кажется, они тревожились, как бы я не начала тебя ревновать или не сделала еще какую-нибудь глупость. — Кимберли хохотнула. — Как будто я ревнива!

Лахлан ухмыльнулся, вспомнив тот день на пруду, когда они катались на коньках: тогда ее ревность видна была во всей красе… Как и его.

— Надеюсь, Несса обуздает свое упрямство и опомнится, когда познакомится с тобой, — искренне проговорил он. — У вас нет причин враждовать. Я хотел бы, чтоб вы подружились.

Чтобы подружились две женщины, любящие одного и того же мужчину. Вряд ли…

Кимберли вдруг напряженно застыла, крепко зажмурив глаза. Нет, надо гнать от себя такие мысли. Она может получать удовольствие, смеяться с ним, постараться быть ему хорошей женой — да, да, да! Но сердце ее должно оставаться нетронутым. Если она его полюбит, ей захочется взаимности, его вечной любви… А этого она не получит.

Такие мысли испортили ей настроение как раз в тот момент, когда они по подъемному мосту подъезжали в замку, но она постарается снова правильно посмотреть на отношения с Лахланом, притворяясь, что все обстоит именно так, как ей хотелось бы, — иначе с мужем никогда не будет согласия.

Утром они отправили известие, назвав приблизительное время своего приезда в Крегору. Возвращения хозяина замка ожидали уже несколько дней, так что внутренний двор за высокими внешними стенами был заполнен Макгрегорами, пришедшими со всей окрестности, чтобы приветствовать Лахлана и взглянуть на его англичанку-жену. Народ оказался шумным. Несмотря на страшный холод, некоторые мужчины были в шотландских юбках; сине-зелено-черный узор традиционной шотландки Макгрегоров повторялся в нарядах мужчин, женщин и детей.

Отвечая на теплые приветствия и добрые пожелания, Кимберли и Лахлан нескоро добрались до дверей огромного зала, который и ожидала увидеть, пройдя через гигантские двойные двери, она с радостью увидела, что замок Крегора, внешне оставшийся нетронутым, внутри подвергся полной перепланировке.

То, что когда-то было центральным залом, превратилось в гостиную, столовую, бильярдную и еще несколько комнат, которые она рассмотрит на досуге. Они были разделены толстыми деревянными стенами. Вскоре Кимберли узнала, что весь камень внутри замка был покрыт деревом для тепла, а оно, в свою очередь, обшито деревянными декоративными панелями или оклеено обоями.

Кимберли уже присмотрела идеальное место для напольных часов своей матери — в просторном холле. Бросив быстрый взгляд в столовую, мимо которой они прошли, она увидела, что там отсутствует буфет для фарфора, так что китайская мебель, которую уже должны были доставить в замок вместе с ее остальным имуществом, придется как нельзя кстати.

— Так, значит, вот она?

Кимберли не заметила, как сзади к ним подошла молодая женщина, но сразу же догадалась, что этот презрительный тон должен принадлежать Нессе Макгрегор. Лахлан их познакомил, и Кимберли убедилась в том, что не ошиблась.

Несса была миниатюрным созданием: Кимберли обнаружила, что смотрит на нее сверху вниз, оказавшись выше на целых шесть дюймов. Она была необыкновенно хороша собой: длинные черные волосы, уложенные в простую косу, и огромные серые гневные глаза. Тонкая, как тростинка, она держалась по-королевски, несмотря на свой крошечный рост и хрупкое сложение.

После приветственных слов, на которые она не ответила, и быстрого презрительного взгляда в сторону Кимберли девушка обратилась к Лахлану:

— Ну, она должна быть богаче королевы, потому что красивой ее уж точно не назовешь! Да она просто великанша! О чем только ты думал, Лахлан, когда женился на такой дурнушке?

Это было сказано громко, во всеуслышание; несколько десятков людей, которые следом за ними вошли в замок, замолчали. Кимберли ахнула, щеки ее ярко покраснели: впервые она испытала на себе женскую злобу. Несса улыбнулась, довольная произведенным эффектом.

Улыбка не сходила с ее губ, пока Лахлан не прорычал:

— Ах ты, ведьма! Она прекрасна, а ты — просто слепая, если этого не видишь! И никакая она не великанша, как раз лучше подходит для меня. А если ты так не считаешь, то только потому, что сама ростом с ребенка!

Слова явно попали в цель, потому что Несса сразу же закричала:

— Какой я ребенок, если достала деньги, которые тебе были нужны! Не надо было жениться на этой проклятой англичанишке из-за ее денег!

— Дело в том, Несса, что я просил эту леди стать моей женой, считая ее беднее церковной мыши. Тебе не пришло в голову, что я ее полюбил? Не смей больше называть ее англичанишкой, у нее отец такой же шотландец, как ты и я!

— Кто он?

— Не важно, кто…

— Ага, так я и думала, — с ухмылкой прервала она его. — Это просто ложь, чтобы ее тут приняли, но этого не будет.

Лахлан стал чернее тучи и сурово проговорил:

— Так теперь я еще и лжец? Если хочешь знать, то он — Айен Макферсон… — Окружающие хором ахнули; он обвел их взглядом, добавив:

— Я не хочу, чтобы об этом говорили за стенами Крегоры. Я предпочел бы, чтобы герой легенд нас не навещал.

Тут все закивали головами, и это, похоже, заставило Нессу замолчать. Лахлан злился из-за того, что она своей ревностью испортила ему возвращение, смутила Кимберли, которая по-прежнему казалась расстроенной и краснела.

Кимберли не расстроилась — она пришла в ужас.

Никакая ревность не могла оправдать такого подлого поведения, этих слов, рассчитанных на то, чтобы ранить как можно больнее. Неужели она должна будет терпеть подобные нападки при каждой встрече с Нессой? Ну уж нет!

Лахлан встал на ее защиту. Он сделал это не в первый раз — видимо, таков его характер. Но в данном случае дело было в том, что она — его жена. Он не мог не заступиться за нее в присутствии всей своей родни. Он даже солгал, сказав, что любит ее. Нет… не солгал, ведь он выбрал форму вопроса, намекая на многое, но ничего не говоря прямо.

Однако Несса живет в замке. Будут моменты, когда Лахлана рядом не окажется и защитить ее будет некому. А Кимберли не представляла, сколько оскорблений она сможет выдержать, не отвечая на них. Надо полагать, скоро она это узнает.

Глава 48


Кимберли предпочла бы прятаться у себя в комнате, пока окончательно не оправится от жуткой первой встречи с Нессой, но по случаю возвращения лэрда в первый их вечер в Крегоре ожидался пышный ужин, на который были приглашены все члены клана, а также ближайшие соседи.

Лахлан искренне и многословно извинялся за поведение Нессы, уводя Кимберли наверх и показывая ей их личные покои. Он весело ее поддразнивал, старался отвлечь от неприятных мыслей и загладить обиду. Показав ей четыре соединенные вместе комнаты (одной из них оказалась современная ванная комната с холодной и горячей водой), он шутливо пообещал, что она может присвоить себе одну из лишних комнат и превратить в свою гардеробную или приспособить под что-нибудь еще — но при условии, что она не станет пытаться в ней спать. Здесь будет только одна кровать, сказал он, и они будут спать на ней вместе.

Однако, как он ни старался, она не покраснела и вообще никак не отреагировала. В конце концов он ушел, оставив ее одну — отдохнуть и освоиться.

Кимберли не нужен был отдых, ей нужно было чем-нибудь себя занять, чтобы избавиться от отвратительного настроения. Поэтому она принялась помогать Джин раскладывать вещи по местам, и горничная, пытаясь отвлечь , ее, болтала почти без умолку, только время от времени бормоча себе под нос что-то относительно варваров.

Кимберли отправила ее выяснить, где находятся вещи, присланные из Нортумберленда. Она решила, что замок Крегора не станет ей настоящим домом, пока она не расставит свои сокровища по предназначенным для них местам, оставив, так сказать, свою метку.

Немного успокоившись и осмотревшись, она нашла покои Лахлана уютными. Все комнаты оказались очень светлыми благодаря огромным окнам, из которых открывался чудесный вид на озеро и расположенные за ним горы. В спальне — самой большой из комнат — был даже небольшой балкон со стеклянными дверями. Оттуда далеко внизу был виден лодочный причал. Кимберли подумала, что летом на балконе будет очень приятно завтракать.

На всех окнах были темно-изумрудные бархатные шторы, мягко схваченные шнурками с кистями. На стенах, оклеенных обоями пастельно-голубых тонов, висели многочисленные картины с изображениями дам и кавалеров французского двора, когда и те, и другие носили белые напудренные парики. Пушистые ковры были такими огромными, что покрывали почти весь пол, и скорее всего были изготовлены на заказ, поскольку их украшал растительный синий с черным узор, выполненный на зеленом фоне, — сочетание, представлявшее собой цвета клана Макгрегоров.

Одну из больших комнат Лахлан использовал как свою гардеробную — шкаф был полон его одежды — и комнату для отдыха. Там стояли шезлонг, большой письменный стол, несколько кресел и столиков. Такой же просторной оказалась и последняя комната, которую Кимберли могла превратить в свою гардеробную, по крайней мере до той поры, пока им не понадобится детская. Конечно, если поблизости нет специальной детской.

Представив, как по комнатам когда-нибудь будут бегать ее дети, Кимберли немного повеселела и предвкушала, как будет осматривать остальную часть замка. Когда Джин вернулась с известием, что присланные из Нортумберленда вещи сложены в подвале, Кимберли не пришло в голову спросить, почему их туда отправили, включая и ее одежду. Она взяла горничную с собой, предполагая, что подвал может оказаться не обычным подвалом, как это было с большим залом.

Но подвал был именно подвалом — темным, сырым помещением, единственным в замке, где стены по-прежнему были каменными. Он служил приютом для множества пауков. Там было ужасно грязно, потому что в нем хранился уголь — основное топливо в Шотландии.

Им пришлось вернуться обратно, взять лампу и пару крепких слуг, которые могли бы отнести сундуки и мебель наверх. Отыскать вещи Кимберли оказалось делом нелегким: в подвале было множество самых разнообразных помещений — от крошечных клетушек, которые, возможно, были когда-то тюремными камерами, до больших залов. Их соединяли длинные коридоры, расходившиеся во всех направлениях. Казалось, сюда много веков подряд сносили всякий хлам — главным образом ветхую мебель, которая была теперь плотно затянута паутиной.

В конце концов им удалось найти комнату, в которой сложили имущество Кимберли. Она улыбнулась с облегчением, но, подняв лампу, не поверила глазам — все ее фамильные вещи были безнадежно испорчены.

Напольные часы лежали на боку, без стрелок, с треснувшим корпусом, разбитые, поцарапанные, словно по ним прошелся топор. У китайской горки были отломаны ножки, дверцы сорваны с петель, сложная деревянная резьба испорчена — вся в выбоинах, словно и над ней поработали топором.

Гигантская картина выглядела так, будто кто-то встал на нее и дергал за край, пока рама и холст не треснули посередине. Маленькие столики, трехсотлетняя скамья для зала, антикварные вазы, резной китайский сундук — все было поломано, побито, расколото. Даже сундуки с одеждой вскрыли, а вещи разбросали по грязному полу.

Кимберли безмолвно уставилась на картину разрушения. От ужаса у нее остановилось сердце. Она сделала шаг, потом второй и, упав на колени, в безмолвной скорби протянула руки к своим сокровищам. Из глаз хлынули слезы. Это было последнее, что оставалось у нее на память о матери, — и все пропало, превратилось в хлам и щепки, годные только в печку. Злобное разрушение — а ей с первого взгляда, несмотря на потрясение, стало ясно, что оно было преднамеренным, — казалось невероятным. Такое мог сделать только один человек.

Кимберли медленно поднялась с пола, чуть слышно проговорив:

— Несса…

— Миледи, эти сломанные вещи, наверное, не то, что мы искали? — спросила у нее за спиной Джин, в голосе ее звучал ужас.

Кимберли не ответила. Обведя взглядом смущенных слуг замка, она спросила негромким ледяным голосом:

— Где сейчас может быть Несса? Один пожал плечами, а второй ответил:

— Скорее всего там же, где лэрд. Она всегда ходила за ним тенью.

— А где он?

Теперь уже оба пожали плечами. Кимберли больше не стала задавать вопросов. Она найдет Лахлана и Нессу, даже если для этого ей придется обыскать весь замок и все его окрестности. И когда она их найдет, наступит расплата. Она задыхалась от ярости и не могла бы сказать, что сделает, но не исключала даже убийства.

Сначала она нашла Лахлана, и довольно легко. Он оказался в конторе. Когда закончились приветствия, у множества его родичей оказались к нему срочные дела: надо было принять доклады, выслушать жалобы и добрые вести и тому подобное. Кимберли еще предстояло узнать, что в Крегоре никакого этикета не соблюдалось: вместо того чтобы дожидаться своей очереди в зале и по одному говорить с лэрдом, все набились в контору — благо она была достаточно большой.

Увидев Кимберли, Лахлан улыбнулся, но тут же заметил слезы, которые струились у нее по щекам и которых сама она не замечала. Она едва взглянула на него, выискивая взглядом его юную кузину. Не найдя Нессы, она повернулась, намереваясь уйти, и тут увидела ее — Несса подняла голову посмотреть, что привлекло внимание Лахлана.

Девушка тихо-мирно сидела на низенькой табуреточке у стены, внимательно слушая разговоры. Скорее всего Лахлан даже не заметил ее присутствия.

— Ким, что случилось? — с тревогой спросил Лахлан, направляясь к ней.

Она не услышала его вопроса. Она видела только Нессу и думала только о том, как пройти к ней. Но Несса увидела ее и вскочила с места. Забежав за стол, она спряталась за спинами присутствующих.

— Не подпускай ко мне эту великаншу, Лах! — крикнула Несса. — Она сумасшедшая!

— Сумасшедшая? — негодовала Кимберли, пробираясь через толпу. — Ты хоть знаешь, что натворила? Ты уничтожила бесценное наследие моей семьи! Все, что оставалось у меня от покойной матери!

— Ничего я не уничтожала! Это все так и привезли, как ты видела!

Кимберли остановилась, замолчала, но тут же вспомнила следы от топора.

— Не верю…

— Правда! — настаивала Несса и быстро добавила:

— Возчик сказал, что у фургона отвалилось колесо и все вывалилось на землю, потому что было плохо увязано.

— Не могли испортиться все вещи до единой!

— Могли! Он опрокинулся у края ущелья, и все упало вниз, на скалы.

Это было маловероятно, но не исключено.

И хоть Несса уже показала себя во всей красе, нельзя было с уверенностью утверждать, что она виновата и в том, что случилось с вещами Кимберли.

Кимберли отступилась от нее, поняв, что не может получить немедленного удовлетворения.

— Я поговорю с возчиком.

— А его уже нет. Зачем ему здесь оставаться? Он вернулся туда, откуда приехал.

Кимберли снова напряженно застыла. На лице Нессы отразилось глубокое самодовольство — не было сомнения в том, что она лжс.. Предположение Кимберли внезапно подтвердилось.

— Незачем спрашивать возчика, — проговорил один из присутствующих, с осуждением глядя на девушку. — Ты лгунья, Несса Макгрегор, и мне стыдно, что ты — наша родня. Я сам помогал разгружать фургон, и все вещи были в полном порядке. Я даже спросил тебя, зачем такие прекрасные вещи уносить в подвал.

Несса побагровела. Покраснела и Кимберли, к которой вернулась вся ее ярость. И пока Несса все еще возмущенно смотрела на своего обвинителя, Кимберли стремительно подошла к ней и резко ударила ладонью по щеке.

Хрупкая девушка пошатнулась, ее глаза изумленно округлились. Прижав руку к щеке, она возмущенно воскликнула:

— Как ты смеешь!..

— Радуйся, что я не прошлась по тебе топором, как ты — по моим вещам. То, что ты сделала в своей неуемной злобе, непоправимо. Я отказываюсь жить в одном доме с тем, кто способен на такую ненависть.

Кимберли мгновенно осознала свою ошибку: нельзя было ставить ультиматум. Теперь гордость не позволит ей отступить! Но слишком поздно, сказанного не воротишь. Однако, к ее огромному облегчению, муж поддержал ее.

— Тебе не понадобится с ней жить, Ким, — сказал Лахлан, обнимая ее. — Она сегодня же сложит вещи и уедет утром, я не допущу, чтобы в моем доме жила такая гадюка. Обещаю тебе, что найду лучших мастеров, они починят вещи твоей матери, — а Несса сама заплатит им, из денег, которые якобы достала.

Несса побледнела как полотно.

— Но это мой дом! — проговорила она дрожащим голосом.

— Теперь уже нет. Твой поступок лишил тебя права называть Крегору домом.

— Это нечестно! Она должна уехать, а не я! Она здесь чужая!

— Несса, неужели ты не понимаешь, как скверно поступила? — печально спросил Лахлан.

Видимо, осуждение, прозвучавшее в его словах, снова пробудило гнев в юной девушке.

— И это — вся благодарность за то, что я для тебя сделала? Ты даже не спросил меня, как я достала для тебя эти деньги! Я отдалась Гэвину Керну, вот они откуда! — выпалила она, словно рассчитывая, что эти слова его ранят.

Известие изумило и разгневало его, но не по той причине, на которую надеялась Несса.

— Тогда у нас будет еще одна свадьба, — с холодной решимостью заявил Лахлан.

— Я за него не выйду! — завопила Несса.

— Ты с ним спала, за него и выйдешь. Это говорит тебе глава клана Макгрегоров, Несса.

Та снова побледнела. Кимберли поняла, что с таким решением спорить невозможно. Несса бросилась прочь из комнаты.

В неловкой тишине кто-то проговорил:

— Готов ручаться, она попробует скрыться — она же ненавидит Гэвина Керна.

— Он ей делал предложение чуть ли не дюжину раз, — напомнил кто-то другой. — По крайней мере он-то будет рад, что она загнала себя в угол и больше не сможет ему отказать.

— Если он сможет ее найти.

— Идите и задержите ее, — отрывисто приказал Лахлан, кивая двоим мужчинам, стоявшим у двери. — И пусть кто-нибудь приведет сюда Гэвина на его свадьбу. Она состоится сегодня вечером, иначе я накажу всех, кого это касается.

Невероятно, но Кимберли даже пожалела Нессу. Ей претило, что женщину заставляют выйти замуж за того, кого она презирает. Однако она оставила свое мнение при себе. По правде говоря, ей было не настолько жаль Нессу, чтобы за нее вступаться.

Глава 49


В тот вечер почти все получили огромное удовольствие от праздничного ужина, и выходка Нессы не могла испортить атмосферы радости по поводу счастливого возвращения хозяина замка. А когда Лахлан сделал объявление относительно Уиннифред, которая наконец нашлась и вернула ему наследство, то праздничное настроение еще усилилось.

Надо признать, что перестройка замка на новый лад имела и свои недостатки. С исчезновением большого зала не стало помещения, которое бы годилось для такого грандиозного собрания, какое проходило в замке в тот вечер. Еду выносили в столовую, но ели в коридоре, прихожей и гостиной: вдоль всех стен было расставлено великое множество стульев и скамей, заполнивших почти все свободное пространство.

Несса устроилась в углу на одном из диванов, скрестив руки на груди. Выражение лица у нее было возмущенное, а временами, когда кто-то пытался с ней заговорить, злобное. Но с ней мало кто заговаривал.

Кимберли старалась держаться бодро, так как этого требовали приличия. Настоящая леди не выказывает своего огорчения окружающим. Но душа болела, и улыбки давались с трудом. Ее нисколько не утешили уверения Лахлана, что изуродованные вещи можно починить, и все станет как новенькое. Во-первых, она сомневалась, чтобы это было возможно, поскольку топор там поработал на славу. А во-вторых, ей вовсе и не хотелось, чтобы они стали как новенькие. Это же вещи ее матери, они хранили ее тепло и этим были дороги Кимберли.

Она запасется терпением. Муж решительно намерен исправить случившееся. Если это возможно, он позаботится о том, чтобы все было сделано, и сделано как следует. Только эта надежда немного смягчала ее боль; она чувствовала к мужу еще большую нежность, впрочем, ее сердцу не нужны были для этого какие-то дополнительные поводы.

Гэвин Керн был на вершине счастья. Оказывается, он уже несколько лет уговаривал Нессу стать его женой. Кимберли беспокоило, что Нессу насильно выдают за него замуж, но, после того как она несколько минут поговорила с Гэвином, ее тревога улеглась.

Лахлан, весь вечер от нее не отходивший, пошел примирить двух вспыльчивых братьев, ссора между которыми грозила вот-вот перейти в потасовку. Он как раз разговаривал с Гэвином, так что его внезапный уход оставил Кимберли наедине со счастливым женихом, и она утолила свое любопытство.

Гэвин, как она выяснила, принадлежал замку на другой стороне озера — вернее сказать, замок принадлежал ему. Он там родился чуть больше тридцати лет назад и всегда был соседом Макгрегоров, но, будучи старше Лахлана и Нессы, в детстве с ними не дружил. Он одним из первых заметил, как Несса выросла, превратившись в хрупкую красавицу. Она по-прежнему оставалась сорванцом, не интересовалась мужчинами, но Гэвин с той поры начал за ней ухаживать — правда, без всякого результата.

Услышав его рассказ, Кимберли спросила:

— А вас не смущает, что вы женитесь на женщине, которая… э-э…

— Меня презирает? — охотно подсказал он. — Это не так. Она всегда твердит об этом, и прежде я ей верил, но теперь-то понял, что к чему. Она всегда обращается ко мне за помощью, всегда жалуется, когда происходит что-то плохое. Поверяет мне свои мечты, говорит о своих желаниях. Я измучился слушать, как она любит Макгрегора, пока не понял, что это просто привычка, которая осталась с детства.

Гэвин Керн показался Кимберли прекрасным человеком — слишком хорошим для мстительной Нессы. У него были темно-русые волосы, добрые карие глаза, приятные черты лица; ростом он был не выше Кимберли. В отличие от Лахлана в нем не было ничего необычного, но он казался надежным и дружелюбным.

— Привычка далеко ее завела, — заметила Кимберли. — Она даже пришла к вам…

Она не закончила фразу, смутившись поворотом разговора.

Но Гэвин понял ее и ответил:

— Я же сказал: когда ей нужна помощь, она всегда приходит ко мне. И сейчас она могла бы просто попросить денег, и я бы их дал. Она это знала. Но она гордая и понимала, что никогда не сможет их вернуть, так что она предложила себя. Мне следовало бы отказаться, но… — тут он покраснел, — ..я слишком давно ее хотел. И я надеялся, молил небо, что когда Макгрегор узнает, то случится именно это.

— Что он заставит ее выйти за вас замуж?

— Да, — подтвердил он и улыбнулся. — Не сомневаюсь, она тоже знала, как он отреагирует на это. Видите ли, она уже столько раз мне отказывала. Теперь гордость не позволяла ей принять мое предложение.

Кимберли изумилась:

— Вы хотите сказать, что она передумала и захотела выйти за вас замуж, но не могла заставить себя в этом признаться?

Он кивнул.

— Я ведь… провел с ней ночь. В ту ночь мне стали понятнее многие ее чувства, о которых не подозревала даже она сама. Сейчас она бунтует, но это все показное, я думаю, из гордости. Она сложная девушка, моя Несса.

И злобная, и безжалостная, и… Ну, теперь Кимберли, слава Богу, не понадобится разбираться в ее характере. Пусть Несса будет какой угодно сложной — только пусть пребывает на другой стороне озера, а не в Крегоре.

Они с Гэвином еще немного поговорили, прежде чем вернулся Лахлан. Вскоре прямо в гостиной произошло бракосочетание.

Несса, казалось, так и не смирилась. Она не стала переодеваться соответственно событию, не стала причесываться. Она не прикоснулась к еде, которую ей предлагали, и отказывалась отвечать на вопросы, которые задаются невесте во время обряда. Пастор был из Макгрегоров, и всякий раз, не получив от Нессы требуемого ответа, он обводил взглядом присутствующих и произносил нечто вроде:

— Глава клана говорит, что она согласна, мне этого достаточно.

Кимберли решила, что это попахивает средневековьем, но, похоже, саму Нессу ничуть не удивило, что ее выдают замуж без ее согласия, — как не удивило это и всех присутствующих. Когда церемония закончилась, мягкий и сдержанный Гэвин Керн вдруг издал торжествующий вопль, забросил Нессу себе на плечо и удалился, как герой-победитель.

При виде такой смелости Макгрегоры разразились приветственными криками. А Несса нарушила обет молчания и закричала:

— У меня есть ноги, болван! Поставь меня сейчас же! Гэвин с веселым смехом ответил:

— Только когда ты окажешься на моей стороне озера, дорогая Несса.

— Если ты решил, что сможешь теперь мной командовать… — Несса замолчала, чтобы придумать что-нибудь другое, потому что брак позволял мужу именно это, а потом упрямо добавила:

— Ну, посмотрим.

Лахлан похвастался Кимберли:

— Похоже, я отдал ее в сильные руки. Кимберли искоса на него посмотрела:

— Кажется, она с этим не согласна. Лахлан ухмыльнулся.

— Нет, если бы она питала к нему злобу, то сейчас грозилась бы, что вырвет у него из груди сердце. Пройдет какой-нибудь месяц — и она придет меня благодарить.

— Или поклянется, что вырвет твое сердце. Он расхохотался и на глазах у всех присутствующих крепко ее поцеловал. Все снова разразились одобрительными криками. И хотя Кимберли ужасно смутилась, крики присутствующих ее ободрили. По крайней мере остальные Макгрегоры ее приняли. А Несса… Ну, Несса теперь не Макгрегор, а Керн.

День, переполненный событиями и эмоциями, подходил к концу. Кимберли рано отправилась спать. Лахлан распрощался с гостями, чтобы присоединиться к ней, но, вопреки ее ожиданиям, не стал в ту ночь ее любить. Он только обнял ее, прижал к себе и, когда она снова расплакалась, начал шептать на ухо какую-то ласковую чушь. Плакала Кимберли не из-за вещей матери — слезы лились потому, что теперь она уже больше не могла обманывать себя и притворяться, что ее не волнует то, что Лахлан ее не любит. Сердце уже не принадлежало ей: оно целиком перешло во власть мужа.

Глава 50


Примерно неделю спустя к замку подъехали всадники — человек тридцать или сорок, подсчитать было трудно. Поверх теплых курток у всех были перевязи из одинаковой красной с зеленым шотландки. Переехав через подъемный мост с таким видом, словно замок принадлежал им, они выстроились на внутреннем дворе перед главной башней и стали кричать, вызывая старшего Макгрегора.

Лахлан наблюдал за их приближением из окна гостиной со страхом, к которому примешивалась немалая доля раздражения: он решил, что их появлению обязан все той же Нессе. Надо полагать, она в припадке досады отправила им известие — и пусть даже потом раскаялась в содеянном, исправить ничего уже было нельзя. И вот они здесь. Ничего не оставалось, как выйти и заняться ими и, если понадобится, действовать жестко.

Но, распахнув двери, он увидел, что к всадникам приближается Кимберли. Когда они прибыли, она выходила из конюшни и теперь осторожно пробиралась между ними, чтобы попасть в дом, не подозревая, кто именно приехал. Лахлан предпочел бы, чтобы она и дальше оставалась в неведении.

Обхватив Кимберли за талию, он втащил ее в дом и закрыл за ней двери, наказав оставаться внутри.

После слов, прозвучавших как приказ и не сопровождавшихся никакими объяснениями, трудно было ждать, что она послушается, — с ее-то любопытством. Двери за его спиной снова открылись, как раз когда он крикнул:

— Я — Лахлан Макгрегор. Что вам надо? Темноволосый молодой человек, стоявший в середине первого ряда, был, видимо, выбран для ведения переговоров.

— Нам сказали, что у тебя наша сестра. Мы приехали на нее взглянуть.

— Вы все — ее братья? — недоверчиво спросил Лахлан.

— Нет, — ответил говоривший и поднял руку. По этому сигналу вперед выдвинулся один всадник, потом еще один, и еще… В конце концов впереди оказалась чуть ли не половина приехавших.

— О ком они говорят? — прошептала Кимберли за спиной у Лахлана.

— О тебе, милочка, — со вздохом ответил он. — Они все — Макферсоны. — Потом он обратился к предводителю:

— Вы можете ее увидеть, только не вздумайте забрать ее с собой. Теперь она принадлежит Крегоре и мне.

Молодой человек отрывисто кивнул и спешился. Тут Кимберли вышла из-за спины Лахлана, изумленно разглядывая длинный ряд всадников. Те, кто выехал вперед, тоже начали спешиваться. Половина молодых людей были ей примерно ровесниками, остальные — моложе. Самому младшему было около семи.

Ее братья? Кимберли, потрясенная, молча их пересчитала. Их оказалось шестнадцать — шестнадцать копий… Все они обладали явным сходством. У большинства были. точно такие же, как у нее, темно-золотые волосы и темно-зеленые глаза.

Теперь Кимберли поняла, от кого унаследовала свой рост. Не от материнской родни, как она считала прежде. Говоривший за всех был самым старшим и ростом — почти с Лахлана. Еще четверо были такие же высокие, пятеро — почти такие же, а что до младших… Они еще не перестали расти.

Она не могла прийти в себя: росла одна, без братьев и сестер, и вдруг у нее появилось их… больше, чем пальцев на обеих руках. Одна легенда оказалась правдой, а сколько же их еще, рассказываемых об Айене Макферсоне, соответствуют действительности?

— Мы терпением не славимся, Макгрегор, — проговорил один из младших юношей, когда они собрались у дверей. — Когда ты ее приведешь?

Другой подросток ткнул говорившего в бок локтем и кивком головы указал на Кимберли, озорно ей улыбнувшись. Кое-кто засмеялся. Потом они все принялись ей улыбаться и заговорили чуть ли не одновременно."

— А ведь она старше тебя, Айен Один. Похоже, ты больше нами не будешь командовать!

— Тебе все равно вылизывать мне сапоги, Джонни, если мне придет в голову их начистить, — парировал Айен Один, бросая на младшего брата взгляд, обещавший, что сапоги очень скоро потребуют чистки.

Джонни возмущенно взглянул на него, но не успел ответить, как заговорил еще один брат:

— Вам не кажется, что для Макферсон она маловата ростом?

— Она же девушка, дурень, — пояснил еще какой-то брат. — Ей и положено быть крохотной.

— Мне всегда хотелось иметь сестру, — смущенно проговорил рыжеволосый брат.

— У Дональда есть сестра, — напомнил ему один из самых младших, несколько сбитый с толку.

— Но сестра Дональда — не Макферсон, Чарльз, и нам с тобой она не сестра. А эта — Макферсон и принадлежит нам всем, понимаешь?

— Она похожа на Айена Шесть. Видите? Айен Шесть был, видимо, самым младшим. Покраснев, он пробубнил:

— Ничуть не похожа.

Кимберли улыбнулась Айену Шесть. Забавно, что к их именам были добавлены цифры: она вспомнила, что у всех ее братьев разные матери. Или по крайней мере у большинства. Она представила себе, как они желали назвать сыновей в честь их отца, не думая о том, какую неразбериху это вызовет. Надо полагать, номера им присвоили, чтобы избежать путаницы.

Кимберли гадала, сколько они здесь пробудут и стоит ли прилагать усилия, чтобы запомнить, кто из них кто. Сейчас ей ужасно хотелось обнять младшего мальчишку. По правде говоря, ей хотелось всех их обнять. Но они внушали и некоторый трепет: пышные гривы волос, привязанные к ноге кинжалы, внушительный рост, несмотря на то, что все были моложе ее, — и, главное, их было так много! Братья или нет, они пока оставались для нее незнакомцами.

— Ох, да она вылитый Сэм, когда улыбается, — изумленно проговорил черноволосый. — Теперь он не станет сомневаться, что она его.

— Угу, и, может, наконец перестанет быть таким мрачным.

— После того, как отрежет Айену Один голову за то, что тот заставил его ждать, — ухмыльнулся Джонни.

Айен Один густо покраснел оттого, что забыл о полученном приказе, и, резко повернувшись, кивнул одному из всадников, который оставался в седле. Кимберли заволновалась: ведь она забыла о присутствии других Макферсонов, двоюродных и троюродных… И даже, как она узнает потом, четвероюродных. Но, быстро осмотрев ряды всадников, она не увидела среди них человека подходящего возраста, который мог бы быть ее отцом.

Кимберли немного успокоилась. Но тут один из всадников развернулся и поскакал назад, за ворота замка. Если Айен Макферсон дожидается за стенами замка… Но чего ей бояться? Что она ему не понравится? Что он ей не понравится? Если верить Сесилу, этот человек обольстил ее мать из мести. Как она может испытывать к нему симпатию? И все же ее мать его любила. Сесил признал это. В нем должно быть что-то хорошее, если его полюбила нежная Мелисса.

Всадник вернулся; за ним ехал огромный мужчина, казавшийся еще больше из-за громоздкой куртки из овчины. Благодаря такому наряду и очень длинным темно-золотым волосам, чуть тронутым сединой, он казался дикарем. Черты лица у него были резкие, суровые, но в них проступала былая привлекательность, покорявшая женские сердца.

Как только незнакомец въехал во двор, его взгляд сразу же устремился на Кимберли. Медленно приближаясь, он не отрывал от нее глаз — проницательных, волнующих, таких же темно-зеленых, как у нее. Только в них были холод и отчуждение, словно человек потерял способность радоваться жизни.

Когда он подъехал и начал спешиваться, сыновья мгновенно расступились перед ним. Кимберли бессознательно придвинулась к Лахлану, он заботливо обнял ее за плечи. Она была не готова к этой встрече, совершенно не готова.

И вот он уже стоял перед нею, Айен Макферсон, герой легенд, человек, которым пугали малышей, ее отец… Заметив тревогу на его лице, Кимберли, с трепетом наблюдавшая за его приближением, наконец перевела дыхание. Он испытывал те же чувства, что и она, — неуверенность, смятение. Это ее покорило.

Улыбнувшись, она сказала:

— Здравствуй, отец.

Глава 51


Кимберли протянула Айену кружку глинтвейна и села рядом с ним на кушетку в своей гостиной. Наверное, у нее будут синяки после того, как отец стиснул ее в объятиях у дверей замка. Ей далеко не сразу удалось увести всех в дом с холода.

Айен заплакал. Кимберли все еще не переставала этому изумляться. Заключенная в его объятия, она и не заметила бы его слез, если б один из ее братьев не удивился во всеуслышание.

Лахлан взял на себя устройство ночлега для такого огромного количества нежданных гостей, чтобы Кимберли могла побыть с отцом наедине. Она не была уверена в том, что это хорошая мысль: слишком недавно они встретились и еще чувствовали себя неловко. Однако любопытство не давало ей покоя — у нее к отцу было множество вопросов.

— Откуда ты узнал, что я здесь? — неуверенно начала она.

— Я на этой неделе получил письмо от Сесила. Сначала я решил, что это просто дурная шутка. Он написал, что жена его умерла. — Макферсон закрыл глаза: эта мысль по-прежнему причиняла ему острую боль, — но продолжил объяснения:

— Что больше не видит смысла считать незаконного ребенка Мелиссы своим.

— Это не совсем правда. Мне кажется, он принял это решение не по доброй воле. Со смерти моей матери прошло уже больше года, но он всего несколько недель назад признался мне, что мой отец не он, а ты. Он не собирался мне об этом говорить, это получилось случайно. Но раз уж так получилось, то, наверное, он решил, что я стану тебя разыскивать, и захотел сам все тебе сказать.

— Я все еще не могу привыкнуть к мысли, что ее нет, — тихо проговорил он. — Много лет назад я отказался от мечты сделать ее своей и даже увидеться с ней, но любить ее не переставал. Это было навсегда. Я никогда не думал, что она может умереть… — У него перехватило дыхание. — Извини, девочка, — снова заговорил он спустя несколько минут. — Она для меня словно бы только что умерла, и я никак с этим не смирюсь.

— Я понимаю, но не могу разобраться в том, что произошло. Сесил сказал, что ты любил Элли, а мою мать соблазнил только для того, чтобы ему отомстить.

Айен покраснел от гнева.

— Подонок! Он солгал, чтобы скрыть свои грехи!

Если кто и искал отмщения, так это он сам.

— Что же произошло на самом деле?

— Он любил Элеонор, любил горячо и не видел, какая она алчная, корыстная. Он не замечал в ней никаких недостатков. Она согласилась за него выйти: ей хотелось стать богатой, знатной дамой, графиней… но она терпеть его не могла и перед самой свадьбой вдруг решила, что ни за какие деньги не сможет с ним жить.

— Она сказала ему об этом, отменила свадьбу?

— Нет. Он сделал ей много красивых и дорогих подарков, с которыми она не хотела расставаться, понимаешь? Она знала, что он потребует их назад, если она за него не выйдет, и будет прав. Но это я понял только потом. А тогда она плакала и умоляла, чтобы я увез ее и помог скрыться в Шотландии. Она говорила, что они страшно поссорились и если он ее разыщет, то изобьет до полусмерти. Я знал, что Сесил бывает страшно вспыльчив. Ее слова вполне могли оказаться правдой — так я решил. Конечно, я был дурак, что ей поверил.

— Так никакой ссоры не было?

— Нет, это она придумала, чтобы я ей помог, сама мне об этом сказала, когда мы пересекли границу Шотландии, и смеялась над моей доверчивостью. Мне бы тут с нею и расстаться и все рассказать Сесилу — пусть бы он ее разыскивал, если был настолько глуп и хотел по-прежнему жениться на ней. Но я был так зол, что решил везти ее обратно к нему — это было второй моей ошибкой.

— Почему?

— Потому что она отказалась возвращаться, а когда я стал настаивать, она расхохоталась и ускакала во тьму. У меня даже не было времени решить, гнаться ли за ней следом, — почти мгновенно раздался ее крик. Когда я к ней подъехал, она была мертва, а лошадь — искалечена. Стыдно признаться, но мне больнее было прикончить страдающее животное, чем смотреть на нее, бесстыдную обманщицу.

— Но Сесил решил, что ты ее тоже любил и увез от него. По крайней мере так он мне сказал. Почему он так подумал?

— Потому что у меня не хватило мужества сказать ему, что она от него убежала. Это убило бы его; мне не хотелось заставлять его страдать. Поэтому я сказал ему, что тоже ее любил, что решил, будучи пьян, что если увезу ее, то она согласится со мной остаться. Я подумал, пусть он лучше меня ненавидит, если не сможет простить, чем узнает, какая она была на самом деле.

— Думаю, это было твоей третьей ошибкой. С тех пор он возненавидел всех шотландцев и стал тем озлобленным и жестоким человеком, которого я знала всю свою жизнь.

— Я рад это слышать! Кимберли изумилась:

— Ты ненавидел его так же сильно, как он — тебя? Тогда почему же ты попытался скрыть от него правду об Элеонор?

— Потому что это случилось до того, как он мне отомстил, когда я еще был ему другом и чувствовал себя страшно виноватым во всем этом деле.

Кимберли нахмурила лоб.

— Вот тут я запуталась. Сесил утверждает, что это ты ему мстил. Ты ведь соблазнил мою мать?

— Нет, малышка, я любил твою мать. Я всегда любил Мелли, хоть и не надеялся, что смогу на ней жениться. Она ведь была богата, и я знал, что родители хотели бы выдать ее за человека титулованного. Моя семья тоже не бедная, но с ними мы равняться не могли. Когда я узнал, что она тоже меня любит, я почувствовал себя счастливейшим человеком в мире.

— Это было до того, как она вышла замуж за Сесила?

— Да, и до того, как он просил ее руки. Мы собирались убежать и тайно пожениться. Мы ото всех скрывали свою любовь, потому что ее родители своего согласия не дали бы. Но Сесил догадался, что я к ней неравнодушен. Я был слишком счастлив — этого не скроешь.

— Он попытался ее у тебя украсть?

— Не просто попытался — сделал. А я, слепец, не понимал, что он задумал, — с горечью ответил Айен.

— Но как он это сделал?

— Однажды он пришел ко мне и сказал, что понимает, почему я так вел себя с Элеонор, что ее невозможно было не полюбить, и что он меня прощает.

Кимберли недоверчиво взглянула на него:

— Сесил сказал, что тебя прощает?

— Это была ложь, малышка, но тогда я этого не знал. Он сказал, что мое присутствие слишком остро напоминает ему о случившемся, и попросил, чтобы я ненадолго уехал и дал ему возможность немного оправиться, не видя меня и не вспоминая постоянно о происшедшем. Я не мог отказать: ведь я чувствовал себя ужасно виноватым из-за того, что солгал ему, будто ее любил. Мне надо было в тот день рассказать ему правду — хоть я и сомневаюсь, что он мне поверил бы. И все-таки тогда он, возможно, изменил бы свои намерения и Не осуществил свой план.

— И ты уехал?

— Угу, я согласился ненадолго уехать.

— А почему ты не увез с собой мою мать? Ты же собирался с ней сбежать?

— В тот момент она была в Лондоне. Ее мать устроила там большой прием по случаю ее дня рождения. Я отправился в Лондон, чтобы ее найти. Но каждый раз, когда я пытался ее увидеть, ее не оказывалось дома или она была нездорова… Даже тогда я не заподозрил дурного. Я просто каждый день ходил к их городскому дому — и каждый день мне отказывали.

— Ты хочешь сказать, что она не хотела тебя видеть?

— Нет, она не знала, что я в Лондоне. Ей об этом не сказали. А" сказали, что ее па узнал про нас с ней и откупился от меня. Я будто бы взял деньги и пообещал больше ее не видеть. Поскольку это сказал ей отец, она поверила, решила, что я променял ее на деньги. Она была в страшном горе. Не знаю, что Сесил сказал ее отцу, но он убедил его обмануть дочь и выдать замуж за Сесила. А Мелли была в таком отчаянии, что ей было уже все равно.

— О Боже, ее собственный отец…

— Не вини его, малышка. Он, наверное, решил, что спасает дочь от негодяя. Одному Господу известно, что Сесил ему наговорил, как убеждал, лишь бы жениться на женщине, которую я любил. Она не была ему нужна. Он только хотел, чтобы мне она не досталась.

Кимберли грустно покачала головой.

— И они поженились в Лондоне, прежде чем ты успел поговорить с ней и сказать правду?

— Нет, они поженились, как только вернулись в свои поместья, но я целую неделю даже не знал, что она уехала из Лондона. А когда узнал, пришел в такое отчаяние, что не стал прятаться ради Сесила, тоже вернулся в Нортумберленд и узнал от соседа, что они поженились всего за пару дней до моего приезда.

— Почему ты ее не увез? — спросила Кимберли почти с гневом. — Почему оставил мучиться с Сесилом?

— А ты думаешь, я не пробовал? Она чуть не умерла, говоря мне «нет», но она не могла уехать со мной, она была замужем.

— Даже зная, что вы оба были обмануты, она решила остаться?

— Да, ее жизненные взгляды не позволяли ей поступить иначе. Дело было сделано. Она дала обет, и хотя по-прежнему любила меня, нарушить его не могла.

Кимберли печально поникла. Теперь она вспомнила эпизоды своего детства: мать всегда уходила из комнаты, когда дедушка с бабушкой приезжали ее навестить, и никогда с ними не разговаривала, не поехала на их похороны, когда карета опрокинулась и оба погибли.

— Если тебя это утешит, то могу сказать, что она так и не простила родителей. Я тогда была слишком мала, так что не задумывалась над тем, почему она не разговаривает с ними, когда они приезжают.

Айен взял ее руку и нежно сжал пальцы.

— Ничто не утешит меня в этой трагедии. Три жизни прошли напрасно, малышка.

— Да, конечно. — Кимберли вздохнула. — Она даже не сказала тебе, что ждет ребенка?

— Прошло слишком мало времени… Наверное, она и сама не знала, когда мы разговаривали в последний раз.

Кимберли покраснела. Ей было трудно представить себе, что ее мать занималась любовью с мужчиной, не выйдя за него замуж. Но ведь они собирались пожениться, оставаться вместе всю жизнь. О себе с Лахланом она сказать этого не могла. А кончилось тем, что они с Лахланом женаты, а те двое, которые должны были бы пожениться, не смогли этого сделать из-за предательства Сесила.

— Я знаю, потом ты уехал в Шотландию. Но неужели ты больше не возвращался?

— Ни разу. Я знал, что если снова ее увижу, то увезу с собой против ее воли — и она меня за это возненавидит. А если бы я снова увидел Сесила… Ну, мне много лет хотелось его убить. Так что я топил свое горе в виски и женщинах, и… — он пожал плечами, — ты видела результаты моей бурной жизни.

Он сказал это так небрежно, совершенно не смущаясь! У него было шестнадцать незаконнорожденных детей — даже семнадцать, если посчитать и ее. И он взял на себя ответственность за них, растит их, все они живут с ним.

Она вспомнила о слухах — будто они ради развлечения пытаются друг друга прикончить… и улыбнулась:

— У тебя немало славных сыновей.

— Да, и пока ни одного внука, — проворчал он.

Она чуть не поперхнулась;

— Ну так ведь никто из них еще не женат, кажется? Он поднял косматую бровь, словно хотел сказать: «А это тут при чем?» В его случае в этом действительно не было никакой необходимости. Кимберли гадала, живут ли с ним матери его сыновей, но спрашивать об этом не собиралась.

— Я так понимаю, тебе хотелось бы заиметь внуков? — спросила она вместо этого.

— Угу. В моем возрасте приятно видеть вокруг себя малышей, но моя нынешняя подруга бесплодна. А ты сама еще не тяжелая, случаем?

У Кимберли запылали щеки.

— Нет, я только недавно замужем, — сказала она. Отговорка, похоже, для ее необычной родни особого смысла не имела. Спасибо, хоть Айен не стал ей об этом напоминать.

— Ты с Макгрегором счастлива, а?

— Он меня не любит, но мы прекрасно ладим.

И с чего это ей вздумалось в этом признаваться? Отец нахмурил брови и осведомился:

— Тогда почему же ты за него вышла, девочка? Логичный вопрос — и, видимо, жаркий румянец, заливший ей щеки, послужил достаточным ответом, потому что ее отец хмыкнул. К счастью, в эту минуту в комнату вошел Лахлан.

— Так ты мою дочку не любишь, Лахлан Макгрегор? — резко спросил его Айен.

Кимберли чуть не сгорела от стыда. Она не могла поверить, что Айен действительно произнес эти слова, хотя именно это они только что обсуждали. Лахлан вошел в комнату с улыбкой, которая теперь с его лица исчезла.

— Конечно, люблю. Кто говорит, что не люблю?

— Она.

Светло-зеленые глаза обратились к ней — в них отразилось удивление, а потом разочарование. Он вздохнул. А потом поднял ее и перекинул через плечо.

Кимберли ахнула, отец расхохотался, а Лахлан сказал:

— Извини нас, Айен, но мне надо кое-что объяснить твоей дочери. Например, разницу между тем, когда просто спят, а когда любят. Похоже, она не знает, что это не одно и то же.


— Как ты мог сказать отцу такое! — возмущалась Кимберли.

Лахлан унес ее в соседнюю комнату — в спальню и там свалил на постель. Он наклонился над ней: вид у него был серьезный, но Кимберли, смущенная происшедшим, не смотрела на него.

— Ну я и сам это слышал. И он тоже. Разве ты не слышала, чтобы я это говорил?

— Но как ты мог?!

— Твой па — настоящий мужчина, Ким. Знаешь, сколько времени я потратил, чтобы найти кровати для его выводка? Только тебя мои слова и смутили — и поделом тебе, потому что если ты и мне скажешь, будто я никогда не говорил, что люблю тебя, то я тебя…

— Не говорил ты! Ни единого раза. Скажи, когда это было?

— В день нашего приезда я сказал Нессе и знаю, что ты меня слышала. Но это к делу не относится. Как ты могла не понять, что я тебя люблю, если каждый мой взгляд и каждое прикосновение, особенно когда мы занимаемся любовью, говорят тебе, как сильно я тебя люблю?

Она открыла было рот, чтобы снова отрицать все, но тут смысл его слов наконец дошел, до нее, и ей стало не важно, когда и как он говорил ей о своем чувстве, потому что сейчас она определенно услышала эти слова.

— Ты меня любишь?!

Он только посмотрел на нее, раздосадованный ее изумлением.

— Ты все-таки хочешь получить, а? Она улыбнулась, обнимая его за шею.

— Нет, я предпочту выбрать эти самые прикосновения, о которых ты только что говорил, те самые, которые я по глупости не могла толком понять.

Он засмеялся.

— Это, конечно, твоя английская кровь виновата. Но, к счастью для меня, я не так глуп. Я уже давно понял, что ты будешь любить меня вечно.

— Вечно — это ужасно долго, Лахлан. Может, ты согласишься лет этак на пятьдесят?

— Нет, милочка, с тобой мне нужна вечность.

Глава 52


— Боже правый, да это настоящее средневековье! Ты только посмотри, Меган!

Меган выглянула из окна кареты и снова прижалась к мужу.

— Похоже на замок, по-моему. А ты что ожидал от здания, которое носит название «Замок Крегора»?

— То, что в названии есть слово — »замок», не обязательно должно означать…

— Но обычно означает.

Девлин бросил на жену возмущенный взгляд.

— Если мне предложат мыться в деревянной лохани, я уезжаю.

Меган засмеялась:

— Будь любезен, перестань скулить. Я ужасно рада повидать Кимберли. Ты ведь мне не испортишь встречи, не будешь все время дуться, правда?

— Может, и буду.

Тут Меган приподняла бровь.

— Ну и прекрасно, упрямься, если тебе так хочется. А я расскажу Лахлану, что пара чистокровных кобыл, которую мы привезли в подарок Мелиссе на крестины, — это твоя идея.

— Чертенок!

Меган одарила его теплой улыбкой. Через секунду он искренне рассмеялся и наклонился, чтобы мимолетно поцеловать ее… так он собирался. Но когда карета остановилась у дверей замка, они все еще не кончили целоваться. Девлину не повезло — первым к карете подошел Лахлан и открыл дверцу.

— У нас вдоль озера хорошая длинная дорога, на тот случай, если вы еще не готовы закончить путешествие, — со смехом предложил он.

Герцог и герцогиня Ротстон поспешно отодвинулись друг от друга. У Меган мило заалели щеки, а Девлин нахмурился.

— В другой раз, Макгрегор. А сейчас мы намерены осмотреть развалюху, которую ты зовешь домом.

— Ах, ну я с удовольствием вам все покажу, как только вы устроитесь. В этом году мы провели большой ремонт и очень хотим похвастаться.

Увидев, что Меган недоуменно наморщила лоб, Девлин охотно ей пояснил:

— Мне кажется, он говорит о замке, дорогая.

— Ну конечно, я так и поняла. Можете его осматривать сколько душе угодно, но я хочу поскорее увидеться с Кимберли и ее дочуркой. Так что изволь показать, как к ним пройти, Лахлан.

— Сейчас обе миледи принимают подданных в гостиной — развлекают родню Ким. Они съехались на крестины.

— Здесь Сесил? — ужаснулся Девлин. — Господи, ну тогда я точно не задержусь!

Меган ткнула его локтем в бок и с досадой сказала:

— По-моему, он говорит о Макферсонах. Готова поклясться, что рассказывала тебе о них.

— А, совершенно верно, забыл. Тут уже рассмеялся Лахлан:

— После того как ты их увидишь, забыть будет невозможно!

Вскоре Ротстоны убедились, что Лахлан не преувеличивал. Макферсоны оказались удивительным семейством. Когда все сидели в одной комнате, то и пяти минут не проходило, чтобы кто-нибудь из них не начинал спора — и дело моментально грозило дойти до потасовки. Но Кимберли имела на братьев удивительное влияние. Стоило ей только строго взглянуть на спорщиков, как они краснели и затихали.

Все они просто обожали дочурку Кимберли, названную именем ее матери. Кимберли в письме рассказала Меган ее трагическую историю, добавив, что маленькой Мелиссе не будет отказано в счастье, которого была лишена ее бабушка. Меган в этом не сомневалась. У ангелочка было шестнадцать дядюшек! Ее избалуют до крайности.

— Не хотелось бы, но придется сказать: «А я что говорила?» — прошептала Меган Девлину, кивком указывая на Кимберли, которая в эту минуту улыбнулась Лахлану. — Ты когда-нибудь видел более счастливую женщину?

— Гм… Может, тебя?

Меган немного задумалась и ответила:

— Да, наверное, я действительно являюсь исключением.

— Наверное?

— Ну нельзя же допустить, чтобы ты перестал над этим работать. Видишь ли, мне нужно немало, чтобы оставаться счастливой.

— Да неужели? — шутливо прорычал он.

Она улыбнулась:

— Но тебе это удается, право, удается!


— Я же говорила, что все будет хорошо, — проворковала Кимберли, устраиваясь в постели рядом с Лахланом. — Признайся, я была права. Вы с Девлином очень неплохо провели время!

Лахлан притянул жену к себе, как делал каждую ночь; она положила голову ему на плечо. Перед сном они обычно некоторое время разговаривали… или занимались другими вещами. Это стало ежедневным ритуалом, которым оба наслаждались.

— Согласен, он не так уж плох, когда немного расслабится, — неохотно признал Лахлан.

— Ну в нем ведь должны быть какие-то положительные качества, иначе Меган его так сильно не любила бы!

Тут Кимберли замолчала, жалея, что заговорила о Меган… Но, с другой стороны, она давно хотела спросить о ней — и не могла решиться.

— В чем дело? — спросил Лахлан. Кимберли улыбнулась. Он всегда чутко улавливал ее настроение! Ей это нравилось.

— Я просто подумала… Я знаю, что ты меня любишь… Он притянул ее к себе на грудь и крепко обнял.

— Всем сердцем, милочка.

— ..но у тебя осталось чувство к герцогине? Лахлан так долго молчал, что в конце концов она приподняла голову, чтобы взглянуть на него, и обнаружила, что он молча смеется.

— Ты иногда бываешь такой глупышкой, Ким. Ты, надеюсь, себя этой мыслью не терзала?

— Ну нет вообще-то… Но раньше меня это очень тревожило.

Он покачал головой:

— Милочка, даже в тот момент, когда я говорил прекрасной Меган, что люблю ее, думал я уже лишь о тебе. Ты похитила мое сердце, только я это не сразу понял.

Она сама сказала об этом лучше. Мое чувство к ней было ненастоящее, я ведь даже ее не знал. Она была права: это была не любовь, а увлечение ее красотой. А вот ты можешь довести меня до безумия, так сильно я тебя люблю. Теперь ты дашь мне обещание?

— Какое?

— Что будешь любить меня вечно. Я хочу провести с тобой не только одну жизнь, милочка. Вечность и та будет слишком короткой.

Она улыбнулась его фантазии.

— При одном условии…

— Нет, без всяких условий!

Она долго вглядывалась в его лицо, а потом согласилась:

— Ну ладно, но…

— Никаких «но», милочка.

— Но — ты должен мне обещать, что я смогу найти тебя в этой твоей вечности. Если мне придется хотя бы одну жизнь провести без тебя…

— Нет, не придется, Ким, — решительно пообещал он. — Ты всегда будешь рядом со мной, а я — рядом с тобой. Это обещает тебе сам Макгрегор.

Кимберли рассмеялась. Конечно, так и будет!

Примечания

1

Два метра

2

Хайлэндс (англ. Highlands) — север и северо-запад Шотландии.

3

172 сантиметра.


home | my bookshelf | | Люби меня вечно |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 32
Средний рейтинг 4.3 из 5



Оцените эту книгу