Book: Прогулки по Карфагену (о современной фантастике)



Лурье Александр

Прогулки по Карфагену (о современной фантастике)

Александр Лурье

ПРОГУЛКИ ПО КАРФАГЕНУ

Читать - читают, а живут - как жили...

Е.Лукин

КАРФАГЕН И ЕГО ЛИТЕРАТУРА

Это во времена до наступления исторического материализма, темные и страшные (или светлые и радостные - нужное подчеркнуть) критик должен был воспитывать читателя, развивать писателя, повышая, таким образом, уровень литературы и общества. Впрочем, это было так давно, что никто уж и не упомнит, как оно там было, да и было ли вообще - где-то и когда-то. При историческом материализме, по многочисленным просьбам трудящихся к штыку приравняли перо, и вот тогда-то и пошла настоящая критика, безотказная как револьвер Нагана, точная как винтовка Мосина и универсальная как пулемет Максима. Ей почти удалось истребить не только предшественницу, но и себя самое. А на безлюдье ведь и неведома зверушка за человека сойдет. Люди, взращенные при историческом материализме неприхотливы и непереборчивы. Смотрел я как-то на своего знакомого московского критика Х., славного своими не запоминаемыми предисловиями и думал: "Вот ведь живет человек, как какая-нибудь гаттерия - континенты распались, динозавры вымерли, Аттила покорил Рим, народы переселялись, классицизм боролся с романтизмом, исторический апрельский пленум прошел - а ему все по барабану; глядит выпуклыми блестящими глазами и лепечет чего-то, и кропает чего-то - всегда одно и то же"; сколько бы он ни прочел - ничего не поймет и ничему не научится. Но сейчас на дворе - постисторический материализм, на дворе -то ли ночь 20-го, то ли утро 21-го; то дождь в лицо, то жар в затылок; одним словом полный беспредел. И тут не опенсненный интеллигент, не литературовед в штатском - нужен крутой шериф, санитар природы, который наведет порядок, усмирит местную шоблу и установит закон и порядок. Потому и приходится быть кровавой собакой и выть по-волчьи на волков. ...И литература, и критика суть необходимые инструменты - близнецы-братья - для исследования жизни человека и осознания ее смысла. Литература являет собой синтез, а критика - анализ. Но и критика, и литература не произрастают на пустом месте. Из сора - сколько угодно, но никак не в пустыне; они лишь видимая верхушка айсберга по имени "Россия". По этой сверкающей в лучах Северного сияния вершине опознать таящиеся во мраке глубины не просто сложно, а, скорее всего, невозможно, что подтверждается личным опытом бесчисленных славистов и советологов. Не очень помогают и современные афоризмы: "Счастье - это жизнь минус Россия" (А. Невзоров). Или вот еще цитата: "На Западе люди рождаются, чтобы жить, в России чтобы мечтать". Ясный пень, "попробуйте, сравнитесь с нами!" Наша ведь духовность самая духовная в мире - как шибанет, так и заколдобишься. С этой точки зрения все и решается: из прыщавого и не прыщавого немедленно выбираем первого, прилизанный герой нам отвратителен, нам подавай в дерьме и шрамах, тогда сразу видно, что герой или же - человек духовно совершенствующийся. А не прыщавому, понятное дело, куда уж совершенствоваться - ему бы приодеться красиво, прогуляться приятно и потрахаться сладко, что нам, опять же, в целом несвойственно и где-то даже омерзительно. Выбираем вонючку, ибо в нем духовные силы так бурлят, что и за внешностью уследить не успевает. А всяким там диким американцам этого ни в жисть не понять: у них даже самый наикрутейший гений не смердит как скунс, а уж если и смердит - то точно не гений. Россия всегда была заворожена собственными историей и географией источником самых сладостных и самых беспочвенных грез - ведь не может быть, чтобы ВСЁ это было просто так, должны же быть некие высшие Смысл и Цель? Власть в России относилась к самой стране в лучшем случае как к вотчине, в худшем - как к временно оккупированной вражеской территории, но всегда по-конкистадорски и свысока - мы, мол, лучше знаем, чего и как вам нужно! Британцы несли "бремя белого человека" в Индию, германцы культуртрегерство - славянам, русские же правители делали вид, что просвещают свой собственный, да и мимоходом все окрестные народы. Русские любят упиваться своей ролью жертвы, но проглядывает прозрачный намек, что жертва может отомстить, да еще как; погибай моя душа с филистимлянами - то есть для погибели ворогов поганых и собственную душу не жалко. Русские думают, что несут в мир любовь, тогда, как на самом деле, они несут один лишь ужас - 400 лет Европа небеспричинно боится Ивана Грозного, Петра Первого и Иосифа Сталина. Да чего уж там, если даже просвещеннейший (по русским меркам) Александр I насадил ультрареакционный Священный Союз, а либеральнейший (по меркам уже советским) Никита собирался хоронить и показывать "кузькину мать". Те, кто сегодня ненавидят "новый мировой порядок" на самом деле боятся, что им теперь не дадут самостийно и безнаказанно "мочить в сортире" кого заблагорассудится, да еще начнут втирать о правах человека и прочей всякой мерихлюндии. В которой они сами с усами. С Теми еще Усами. Вслушайтесь: "Мочить в сортире!" - каков лозунг! Какова национальная идея!! - внятная, всеобъемлющая и всеми приемлемая, какой возвышенный полет мысли и интеллектуальный пир духа!!! Вот чего, видимо, дожидались многие мои знакомые -уж эта-то идея как никогда раньше сплотит россиян в очередной пластилин для властной лепки - с этой идеей России не стыдно входить в ХХI век!!! Момент рождения новой национальной идеологии прекрасен, как возникновение Афродиты из пены и величественен, как явление Афины из головы Зевса. Рейтинг - на самом деле - вырос не у премьера-президента, а именно у этой фразы. Вырос после взрывов; значит, эти взрывы должны были случиться (лишь в Рязани что-то досадно сорвалось). В целом, этот терроризм сильно смахивает на интриги Курляндского Герцога Бирона в добром старом стиле. Россия убеждает всех, что, выздоровев, станет белой и пушистой. Если превращение Гадкого Утенка в Прекрасного Лебедя еще возможно - в сказках,то для трансформации жабы в горностая необходим лишь такой выдающийся ученый-марксист как Т.Д. Лысенко. Из жабы, в лучшем случае, вырастают лишь ящеры. Еще Екатерина Вторая была убеждена, что для России лучше всего авторитарная форма правления. Не заметно, что хоть что-нибудь изменилось Россия страна метафизики, а не диалектики, как бы последнюю не внедряли последние 70 лет. Россия - была и остается империей не столько Зла, сколько Лжи. А после внешнего крушения, империя в одночасье становится сворой маргиналов тут-то и происходит долгожданное стирание граней между городом и селом, между элитой и подонками, между интеллектуалами и уголовниками. Герой - в древности - борется с судьбой, в советской - и литературе, и жизни - с властями и головотяпством. Бог = Судьбе = Власти, следовательно, если вообще ничего нет, то позволено абсолютно все; такой внезапный вакуум равносилен беспределу. Попробуйте-ка современных российских "государственников" а la Леонтьев-Доренко - коктейль "Триколор" из псевдоинтеллектуальных шулерства, стриптиза и эквилибристики - одновременно. Употреблять внутрь, не морщась. Тиражируемый ими злокачественный бред о непостижимом и неповеряемом духовном превосходстве России оправдывает любые явные и очевидные преступления и неурядицы и отменяет безусловную необходимость всеобщего покаяния. Вольно им "забывать", что последнее десятилетие - это не новая русская смута, а продолжение брожения, начавшегося более 100 лет тому назад и достигшего апогея в 1917 г. - адекватная расплата за потворство, прикрывающееся именем долготерпения. "В своем терпении русская душа не менее отвратительна, чем в своем буйстве, а никакого другого пути никогда и не пробовала" И. Туманян Уважение к власти и понимание ее полезности и необходимости не спускается директивами сверху, а воспроизводится самим народом снизу. Зачем конституционный порядок восстанавливать именно в Чечне, если нарушается он повсеместно и ежечасно?! Зачем платить налоги государству, которое всё всё равно - разворует?!! Основным правом и обязанностью русского государства были, есть и продолжает оставаться - последовательное и неуклонное нарушение прав максимально-доступного количества людей.

"Россия должна править бесстыдно!" /К. Леонтьев /

Что мы слышим в этом паскудном и

пророческом возгласе? Дух века?

Дух нации? Или дух места?"

И. Бродский

Харизма - идея, овладевающая массами, - является материальной силой. Враждуют лишь харизматические народы - когда идея, породившая харизму, становится навязчивой. Противостояние национальных идеологий Америки и России обусловлено тем, что американцы убеждены в своей правоте, так как видят, что тот, кто идет их путем - преуспевает. Русские же, внешне восхищаясь этим преуспеянием, внутренне к нему не готовы. Для правильного восприятия американского образа жизни необходимо находиться на соответствующем уровне потребления. Представление об этом образе иногда вызывает желание стремиться к нему через производство и потребление, а иногда - ненавидеть его, в первую очередь подсознательно подразумевая, конечно, производство, и находя тысячу поводов для этой ненависти. "Единственная веками неизменная русская черта - это страстная борьба за право оставаться в нищете... Мы должны оставаться перед всем миром бедными, но гордыми, сочетая, таким образом, столь необходимую нам гордость с не менее необходимой западной помощью" И. Туманян Более того, так как русские предлагали миру свою модель нравственного преуспеяния и катарсиса, которая не была (и не могла быть) принята, они чувствуют себя обманутыми и непризнанными, униженными и оскорбленными. "Загадка русской души состоит в том, что с одной стороны она - да, конечно!, а с другой - да, к сожалению... Главная национальная гордость союз святости с проституцией." И. Туманян Все это прекрасный повод для поиска, в основном, эмоционально, а не логически аргументированных недостатков американской модели. Не любить американское стало такой же модой, как преклоняться перед ними 30-40 лет тому. В этом неистребимое совковое дурновкусие, когда механическое подражание вытесняет воспитание. Американцы, в силу присущего им щенячьего идеализма, действительно хотят помочь, и этого-то им никто и никогда простить не сможет. Русские, со своей стороны, не простят Америке того, что владение "Windows" важнее, чем знание наизусть"Как нам реорганизовать Рабкрин" и что не русские визионеры определяют развитие мира, а чикагские экономисты.

"Новый образованный слой, будучи не в состоянии - по крайней мере, быстро, - достичь материального уровня старого, брал свое в утверждении духовного превосходства. Заметно и знакомо это...в наше время по отношению России к Западу"

П. Вайль

Залог американского преуспевания - учеба на чужих ошибках; бывает, что отсутствие развитых традиций отечественного дуроломства - на пользу. Американская культура, из-за необходимости переварить разные потоки, создала некий усредненный образец понятный и близкий для всех, подобный "Макдональдсу": может быть и не самая полезная пища, но голод утоляет. В силу своей усредненности американское искусство, так же как и "Биг-Мак", завоевывает земной шар. Оно, конечно же, плохое и кассовое, и миллионные его сборы от дьявола, и слезы, и смех им вызываемые тоже от нечистого, все ради чистогана. А вот у нас все от Бога; ихняя культура примитивна и груба и пропагандирует секс и насилие, а наша (русская ли, германская - одним словом, европейская) - возвышенная и утонченная. Вот только удалось ей ненароком завалить континенты горами трупов из, разумеется, самых благих побуждений. Есть языки, в которых синтаксис не играет особой роли. Например, для иврита конструкция типа "казнить нельзя помиловать" не заключает в себе никакой судьбоносности или фатального выбора a la' "пан или пропал" - при том, что иврит вполне конкретен, агрессивен и динамичен. Впрочем, лишь русские язык и сознание, и уже упоминавшиеся история с географией специализируются на изначально и по определению не имеющих взвешенного и умеренного решения задачах - или любить, или ненавидеть. Tertium non datur! Россия -это не столько вечный бой, сколько вечная война: разума с совестью, личности творца с его телом. В некоторых странах установились вполне нейтральные отношения как между властью и интеллектуалами, так и между интеллектуалами и бюргерами. В России же это вечный истерический роман - власть пытается заигрывать с интеллектуалами, но те из них, кто решается ее удовлетворить, подвержены скоротечной импотенции. Тем более, что своей прерогативой пасти народы, власть не намерена делиться ни с какими умниками. Сами же интеллектуалы пытаются обольстить неизменно презирающий их народ. Нынешняя невероятная популярность бандитов обусловлена тем, что они - идеальная квинтэссенция "небесного жениха" интеллигенции: Власть и Народ в одном флаконе. Как и любой другой, этот культ возникает на руинах личности; сначала - объекта, а потом и всех остальных. Культ уничтожает то единственное, что отличает человека от животного сострадание и раскаяние. А запахом трупа врага может наслаждаться только маньяк или идеалист; впрочем, это довольно близкие понятия. "Смерть - самое наглядное доказательство превосходства. Перед разницей между живым и неживым другие различия как-то затушевываются" П. Вайль Великая надежда русской литературы, что за 3-4 тысячи лет относительной цивилизованности человек изменился, не оправдалась; то ли срок маловат (животное прошлое куда весомее), то ли часть Зверя в нас куда фундаментальнее, чем хочется верить. Создать шедевр способны единицы, понять его - тысячи, а доступное миллионам примитивное эстетическое наслаждение абсолютно не обуславливает этических последствий. Те, кто могли услышать - услышали, а у остальных и уши-то не прорезались, потому как им без надобности. То, что 70 лет советской власти перелопатили Россию, возможно, не случайная катастрофа, а вынужденная, по мнению большевиков, необходимость, вызванная засоренностью и запутанностью культурного поля. Может быть, большевики хотели - прямо по Достоевскому - упростить русского человека в русской же манере? Русская литература создавалась только для узкого класса, не имеющего ничего общего с остальным народом. Она пыталась к этому народу пробиться, но вполне безуспешно. Советская литература уже осознанно проектировалась по тому же принципу - не почвенного произрастания (а то повылезают всякие там платоновы, в то время когда нам михалковы позарез нужны!), но идеологической интервенции, а затем и оккупации - в попытке объять необъятные народные массы. Она была изначально ориентирована на производство нового человека в промышленных масштабах и потому представляла собой организованное промывание мозгов. Как и при любом массовом производстве, производственный брак ее не смущал. Приравнивание литературы и культуры вообще к рядовому производственному процессу позволило сначала вспомнить, что "лес рубят - щепки летят", а затем и распространить этот принцип далее. "...Советское искусство есть торжество искусства...силой искусства была создана подлинно существующая параллельная реальность. В ней жили люди, мы знаем их, мы любим их, мы сами во многом такие..." П. Вайль. Особый упор делался на детскую литературу. "Для детей надо писать еще лучше, чем для взрослых", - т.е., оболванивать и растлевать их еще раньше, глубже и бесповоротнее. Детской литературе удалось провести тотальную инфантилизацию сознания - "Коммунизм это молодость мира и его возводить молодым". Все мы родом из детства, а некоторые в нем так и остались. Фантастике было положено живописать светлое будущее. Фантастика при советской власти находилась в тени Большого Брата социалистического реализма. Тот ставил целью не столько изобретение велосипеда, сколько представление изобретенного последним словом техники, порожденной освобожденным творчеством трудящихся масс в порыве энтузиазма, вызванного строительством светлого будущего под мудрым руководством. Расхождения с общепринятым являлось теми самыми пресловутыми "шагом вправо, шагом влево" и вознаграждалось соответственно. Подразделение литературы на классы, группы и виды на деле преследовало цель закрепления за каждым сверчком соответствующего шестка. Но и теперь не может совковое сознание без табели о рангах: была бы она, а уж вакансии будут захвачены в миг! Крыша поехала, сознание бредит, но иерархия, по-нынешнему - тусовка, непоколебима. Что достаточно явно сближает ее с вечной мафией. Практикум для наблюдательных: найдите хотя бы одно отличие между тусовкой и воровским слетом. На наиболее любознательных немедленно оформляется "контракт". Так же как мафия вполне способна подменить правительство в одной отдельно взятой стране (каждый народ, как известно, имеет ту форму правления, которую не только заслуживает, но и которая ему максимально соответствует), то и тусовка вначале замещает лишь светскую жизнь. А там незаметно, исподволь пожирает она и литературу, и культуру, и все, чего ей только не позволят сожрать. И вот развалилась она на просторах Родины чудесной, и рыгает трубно, и пучит тупые гляделки. Еще одна - и не случайная! - ипостась времени, предназначенного для жизни в России. Но, при всей смертоносности поразившей пули - отливали ее все же, за неимением иного, - из дерьма. При попадании в вентилятор перемен она равномерным слоем покрыла как 1/6 часть бывшего света (а сейчас черт знает чего), так и отражающее эту часть зеркало культуры. В вакханалии литературного самоопределения вплоть до полного отделения от здравого смысла, борзописцы поименовали свое творчество постмодернизмом. Название литературного стиля - вид и способ инструмента отображения реальности. Постмодернизм - использование всех известных методов и приемов, свидетельствующее о неприятии и непонимании настоящего и неумении его отобразить иначе, чем через набор стертых штампов. Современное творческое бессилие скрывается за декларацией Конца истории и цивилизации. Перепуганные критики докладывают о конце литературы. И правда: современная российская словесность влачит более чем жалкое существование - как воздаяние за годы полного коллаборационизма отцов и частичного конформизма детей. Даже если переименовать и тех, и других в собственных внуков - внутренняя суть нисколько не изменится. Полным-полно властителей дум и гигантов мысли, боровшихся за свободу ношением "дудочек" и "клешей", фланированием по "Бродвею" и неограниченной демонстрацией фиги в кармане. Все эти урюпинские вольтерьянцы и мухосранские плейбои, как сейчас выяснилось, на самом-то деле и сокрушили Режим. Не то плохо, что они представляют себя в виде Георгия-Победоносца, главное, что дракон начинает выглядеть забавным головастиком. ...Еще 15 лет тому, я на полном серьезе спорил с одним известным литератором, кто из современных писателей мощнее - Айтматов или Олесь Гончар. Горизонт был туманен и трудно было разобрать, что там колышется , земля или мираж. С легкой грустью и безо всякого сожаления признаюсь, что всё было ложно. То есть конечно, если не читать Набокова и Бродского, то вполне сойдут Битов, Аксенов, Евтушенко, Вознесенский. Они и сходили, пока не сошли на нет; карманные революции порождают карманных гениев и карманных борцов. Художественный прорыв "оттепели" на самом деле был наверстыванием упущенного. Можно лишь пожалеть, о том, что чья-то жизнь прошла в безрезультатных попытках догнать Америку. Впрочем, попытки ловить свой собственный хвост однозначно характеризуют исполнителя. Наиболее преуспевшим на ниве соцреализма и выхлебавшим (а иногда и создавшим свое ведро дерьма) дозволялось геройски фрондировать и создавать свой собственный новый сладостный стиль - по меткому замечанию, одного из родоначальников направления - мовизм. То есть выстраданное и заслуженное право писать плохо, нечто вроде "назло кондуктору куплю билет и пойду пешком". Сейчас право писать плохо, завоевывать не надо демократия щедро оделила им любого желающего публиковаться графомана, а их, в заводе оказалось предостаточно. Самое забавное, что многие, если не все застойные и ранне-перестроечные властители дум вроде Аксенова, Веллера, Вик. Ерофеева, Кабакова и прочих, "имя им легион", хоть на поверку и оказались оглушительно бездарны, а и по сей день премило существуют, состригая купоны с ностальгического бумагомарания. Искусство требует жертв, но жертв кровавых и всерьез, а писание в стол и недопуск к публикациям, все же не есть самые страшные из наказаний. Природа, как известно, не терпит пустоты. Но нет ни Набокова, ни Бродского, да и они, собственно говоря, уже не к русской литературе имеют отношение, они в лиге повыше этого нынешнего театра теней. Поэтому и представляет современная русская словесность ярмарку тщеславия, где в чести надутые шарики и гробы повапленные, и отвлекаться на ее шебуршание и мельтешение, на бурную имитацию творческой жизнедеятельности вообще бы не стоило, если б эта нежить не хватала за полы дедовского лапсердака в надежде привлечь внимание и кошелек. Впрочем, тени исчезают в полдень и горе им, если они пытаются выдать за него полночь. Критик, в свою очередь, конечно может провозгласить со своего балкона с видом на Мертвое море: "Ex oriente lux!", а там хоть и не рассветай - не ему ведь солнышко катать. Но кто-то ведь должен и кукарекать - просто информируя, который час.



ЦИВИЛИЗАЦИЯ РУИН: АПОЛОГЕТЫ И ЭНЦИКЛОПЕДИСТЫ

Что же происходит с российской фантастикой? По мнению некоторых обозревателей, и цитируя упоминаемую ниже Е. Хаецкую: " Все вы на одно лицо, и противное это лицо". С их точки зрения, такой вывод очевиден. Мне всегда импонировали американские боевики, где сокрушают партнеру зубы, приговаривая: "It's not personal!", что в вольном переводе означает: "Ничего личного!". Работа, мол, такая, так что уж извини, дружба-дружбой, а служба-службой! На что только не приходится идти в интересах Общего Дела (так, кажется, переводится Cosa Nostra). Увы, еще не всегда и не везде доброе слово и конструктивная критика доходят до адресата сами по себе - без пинка и затрещины. Писатель пописывает, читатель почитывает и такая благодать и благорастворение воздусей, что куда там. Но за этим слышным миру бредом и гоготом, скрываются невидимые и потому не леченые сопли. Проанализируем их, определим, где находимся: в выгребной яме или тоннеле, и ежели это тоннель - то есть ли свет в его конце. Незабвенные классики утверждали, что существуют два мира большой и малый. Фэнская литература относится к фантастической так же, как малый мир к большому. Не надо только путать их и выдавать малый за большой: Перумова за Андерсена (который Ганс Христиан), "Странника" за Нобелевку, ролевую игру за реальную жизнь. Мне уже доводилось писать о родословной фэнской литературы, из которой проистекает и ее основной скрытый рефрен: тварь я дрожащая или право имею? Ответ очевиден, и, следовательно, в пику ему, утверждается: имею право, да еще какое. Такая литература нуждается не в анализе, а в анамнезе. Есть два случая, когда автор не заметен - или когда все очень хорошо и он растворился в своем произведении и когда все ужасно и произведение растворилось в нем. Так, например, происходит с творчеством В. Васильева. Когда-то я, по молодости лет, считал, что трудно быть бездарнее Головачева. Ан, оказалось, есть еще скрытые резервы - навалом. На пороховницу, правда, при всех объемах выработки не хватит, горючего материала не достаточно даже для спички. В тоннах словесной руды нет ни грамма - ни радия, ни золота - ничего. Абсолютный вакуум, - идей, сюжета, характеров - структурированный в некотором, впрочем, не слишком настойчивом, соответствии русской грамматике. При этом Васильев честно пытается воспеть своих коллег-фэнов, людей без страха и упрека, любителей выпить пивка. Но вместо галереи образов получается галерея практически неразличимых штампов в стиле монументального комсомольского искусства, а герои - те же совки, только идеализированные. Благодаря цветастой обложке и звучному названию удается не спутать это творчество с телефонным справочником или расписанием поездов. Последние, правда, содержат информацию. В. Васильев не грешит и этим. И ведь это, с позволения (с чьего только?) сказать, "крепкий середняк" среди орды пишущих в пересчете на погонные километры. Что ж, фэны-издатели с легкостью доказали, что из любого писучего графомана из тусовки можно вылепить "письменника" - конфетка хоть и не получится, но публика-дура схавает и еще попросит. Расчет психологически точен: и хавает, и добавку клянчит. Такая литература, видимо, соответствует "мыльно-оперному" новому мышлению части читателей и точно укладывается в нишу их менталитета. Что ж, если такое укладывается, значит, крыша поехала всерьез. Замечу лишь, что за подобное производство макулатуры в особо крупных размерах я лично судил бы как за преступление против экологии: графомана - за хулиганство, издателя - за пособничество. Интересно, что если бы хлеб (а поточное производство В. Васильева напоминает именно этот технологический процесс) выпекался бы такого же качества, то клиенты бы или передохли от авитаминоза, или давным-давно прикрыли бы лавочку - см. выше о русском долготерпении. Но довольно создавать рекламу заурядной серятине. Другой фаворит фэнства - Е. Хаецкая. Тут, конечно, уровень повыше. Во всяком случае, приятно иметь дело с писателем, читавшим что-то еще, кроме фэнзинов и Толкиена. Но и тут интеллекта хватает на производство тусовочной литературы улучшенной планировки. То есть присутствует некий зачаточный профессионализм, коего начисто лишен предыдущий фигурант. Объединяет же их представление о произведении как о тексте, то есть более-менее произвольном наборе буквочек. Васильев даже не осознает, что пребывает в амплуа "твари трепещущей" (его книги в целом не обезображены присутствием мыслей) и потому бессознательно изливает на бумагу апологию Пустоты. В его понимании - это Гимн фэнам. Хаецкая прозревает правду и, разрушая душевное равновесие автора, выстраивается целостная и непротиворечивая картина мира. Все, ей написанное - чистый и беспримесный постмодернизм: ничего нового придумать невозможно, да и, по большому счету, не нужно. Герои, способные совершать "бессмысленно-героические деяния" уже - слава Б-гу! - вымерли, даже души их расщепились и поселились в ничтожных персонажах современности, более подобных кафкианским насекомым, а старинные пророчества о воссоединении душ и рождении нового века выглядят, в лучшем случае, красивой легендой. История была сделана задолго до рождения этих персонажей и тоже стала легендой; и ничего не остается, как влачить жалкое по определению и лишенное всякого смысла существование - по инерции, утрачивая интерес даже к самим себе. Возродить мир они не в состоянии и даже счастливы от этого. Персонажи Хаецкой, как набор потертых марионеток, переходят из книги в книгу - не столько маски "комедии дель арте", сколько гомункулусы, неряшливо собранные из "лего". Хаецкая концентрирует внимание читателя не столько на ностальгии по Империи времен упадка и разброда, сколько на апологии помойке, в которую, по ее мнению, в одночасье превратилась Империя. Это нечто принципиально отличное от горьковского "На дне" - гимн идейным бомжам, являющимся единственными и естественными героями этого смутного времени. Вялотекущие и довольно-таки однообразные сюжеты заселены человеческим мусором, впрочем, даже и не очень-то верится, что некто нормальный и жизнеспособный смог бы обитать в этих прогнивших и шатких декорациях, густо заляпанных кровью и грязью. Отсутствие жизни Хаецкая подменяет удачным, на ее взгляд, оживляжем: матом и живописанием мерзостей. При этом Е. Хаецкая не оглушающе бездарна в духе Васильева - ей присуща афористическая меткость фразы, точность и зримость описаний; вот, например: " Бежать от судьбы - это бежать ей навстречу... Между "уже нет" и "никогда не было" разница невелика... Снят запрет на слово, ибо когда мы говорим: "обедать, спать", думаем: "смерть, смерть"." Впрочем, это скорее приятные исключения, нежели нечто присущее всем текстам.

...С С. Лукьяненко я познакомился, впрочем, заочно, после нашего совместного пребывания на "Фанконе-95". Трудно сказать, что это было приятное знакомство: из его открытого письма мне стало очевидно, что написано оно человеком с необоснованно-гипертрофированным себялюбием и немалой долей склочности и претенциозности. Вполне типический набор для представителя пишущего фэнства. Слухи о триумфальном шествии книг Лукьяненко по книжным прилавкам СНГ заставили меня в прошлом году взяться всерьез за его тексты не без задней мысли опровергнуть свое первое впечатление. Не все ведь писатели одномерны: можно бить унитазы и писать превосходные стихи, "грызть стаканы и Шиллера читать без словаря", "быть дельным человеком и думать о красе ногтей". Лукьяненко, увы, судя по всему, что в жизни, что в творчестве - всегда на одно лицо (см. вышеприведенную цитату из Хаецкой). Проводить формально-литературоведческий анализ его книг скучно и бессмысленно. Нет тут ни стилистических изысков - посконно-сермяжная ткань повествования редко когда оживляется блесткой явного ляпа. Нет и хорошо выделанных сюжетов - их роль исполняет привычная мексиканско-бразильская мелодрамка, плохо загримированная под "тр-рагедию". Высосанные из пальца мотивировки, вымученные призраки второстепенных героев, мыслишек дефицит, ну это не беда - "было ваше, стало наше" - трудно ли понадергать у коллег. Я, грешным делом, и свою там обнаружил, ну это к слову - не жалко, пусть пользуется, коль своих маловато. Опять же по-хулигански мелко-мстительно обрызгать дерьмом неугодных - тоже ведь молодецкая забава. "Мечта совкового интеллигента - ... харкнуть во врага, и чтобы помер" "Фальшивые зеркала" Но в чем все же секрет успеха, чем именно Лукьяненко пронял сердца своих многочисленных поклонников? Творец, как известно, лучше всего раскрывается в творчестве - книги Лукьяненко дают более, чем ясный портрет его мировоззрения и обильный материал для толкования хоть по Фрейду, хоть по формальной логике. " Мне приходится опираться в основном на методы психологии, а не литературной критики... Что поделаешь, так гораздо интереснее" - "Осенние визиты" Заранее прошу прощения за пространные, но необходимые цитаты. Посмотрим, как автор постулирует личность: "Личность - это не только уникальный генотип, набор знаний и система речевой коммуникации. Главное - отношение к окружающему, набор реакций, который формируется на протяжении всей жизни. И тут, наверное, наиболее важна последовательность, с которой оцениваются явления окружающего мира. Что-то должно закладываться в некритичном, бессознательном детском возрасте, становиться аксиомой, не требующей доказательств и не вызывающей сомнений. Иначе - беда" - "Звезды - холодные игрушки" Возражений эта банальность не вызывает и вызвать не может. Кто же спорит с тем, что Волга впадает в Каспийское море? Но тут следует немаловажное замечание: "Я утратил именно аксиомы. Социальные нормы, не поддающиеся разъяснению. И теперь вернуть их обратно почти невозможно. Остается лишь притворяться" (Там же). И что тогда остается делать? Совершенно очевидно: "Опошлить ветхие символы, что может быть достойнее?" (там же) Цитатами, как и статистикой, можно доказать все, что угодно - когда они вырваны из контекста. По цитатам из "Лолиты" трудно судить не только о личности Набокова, но и о его взглядах. Лукьяненко не любит, когда его начинают анализировать: "Это, наверное, глупое занятие - выдирать слова из контекста, придавать им отточенность, к которой и не стремился автор." "Осенние визиты" Но, приняв игру, вынужден принимать и ее правила: "Любой текст - вызов каждому умеющему читать. Самим фактом своего существования он требует несогласия. И это правильно, наверное. Что ни говори, а литература может научить лишь одному - не соглашаться" (Там же) Лукьяненко не зря в каждой книге отождествляет себя с главным героем, весь этот эксгибиционистский раж не даром. Известен лучший способ скрыть что бы то ни было - положить его на самом видном месте. Апофеоза эта метода достигает в программных "Осенних визитах" - так сказать, "Все, что вы хотели знать о Лукьяненко, но стеснялись спросить". Эдакий эксперимент по созданию лакированного парадного портрета в духе позднего соцреализма, когда минус отображается плюсом, а плюс - двумя плюсами, омерзительный душевный стриптиз с сопутствующим извращением понятий. "Черт становится Богом, а чет превращается в нечет" Е. Лукин Основная ценность и мера всех вещей в мире Лукьяненко - он сам, сам Творец и сам Судия: "Странные грезы, тайные мечты, игры в откровенность, свой кусок славы и толстые пачки денег... все - на ладони. Твои мечты - мечты мира. Твой взгляд - взгляд человечества... Ты же всегда с чем-то дрался, навязывал свои мысли и мечты окружающим. Писал книги - чтобы изменить мир. Теперь это будет проще. ... Я действительно смогу влиять? В поставленных рамках, конечно... ... ведешь себя так, словно на днях тебе явился ангел. И возвестил, что Господь уходит в отпуск, и поручает тебе присматривать за человечеством" - "Осенние визиты" Ясное дело, что Лукьяненко "право имеет" - сам себе выправил мандат и индульгенцию с рекомендацией: " Добрый человек. Сторонник великих империй, создающихся любой ценой. Хоть на крови и костях, хоть на ядерных бомбах и напалме. Хороший человек. Четко решивший для себя - цель оправдывает средства..." тут даже пококетничать со "свет-зеркальцем" можно, "и впрямь хорошо пишет? - Ничего так, симпатичненько" (Там же) и пожурить нежно себя, любимого: "Ты не понимаешь живых людей. Хватаешь одну-две детали, и дальше лепишь свои отражения. Ты раздуваешь любую жизненную проблему во вселенский конфликт" (Там же) Можно и поплакаться в жилетку: "Три книги в год - иначе не выжить. И пусть две из трех будут халтурой, массовым чтивом, космическими операми и фэнтези. Главное - продать рукопись, остаться в десятке, быть на слуху. Любая профессия имеет неписаный закон - вначале ты работаешь на авторитет, потом авторитет работает на тебя. Увы, в литературе авторитет держится недолго... да и не существует вообще за малыми исключениями" (Там же) Но автор видит "сны о чем-то большем". Как известно, сильнее всего чешутся те рога, которые Б-г по милости своей не выдал бодливой корове: "Все можно. И все - в том, виртуальном пространстве. Лишь там он смел и почти всемогущ. В реальной жизни ... не способен изменить даже свою судьбу - не то, чтоб судьбы человечества. ... потому и любит компьютерный мир тот дает иллюзию власти" (Там же) А то бы она уж показала: " И власть для тебя - свобода дарить смерть " (Там же) Да и с кем в конце концов церемониться: " Если народ предал свои звезды - так пусть мечтает о скоростных автострадах, дешевом бензине и мягких сиденьях" (Там же) Тем более, что: "Люди везде одинаковы. И что в занесенном снегами сибирском поселке, что в казахском ауле, что на Арбате - все равно, она проступает - "печать вырождения на лице". Неважно, какую форму она примет: пропойцы с вязанкой пустых бутылок, или здорового парня, который носится вдоль поезда, продавая денатурат, или раскрашенной девочки, посещающей авангардные спектакли, но не прочитавшей в жизни ни строчки" (Там же) И, ласково хлестнув себя самокритикой: " Печать вырождения. И он ее не избежал. Может быть, он просто рискует поднять глаза и увидеть то, что незаметно другим. Увидеть печать в себе"

(Там же)

вынести остальным окончательный приговор: "Миллионы живых существ в этом мире считают себя людьми, не имея на то никакого права . .. Меня не пугает мысль, что вместо сотни самодовольных и зажравшихся политиков власть возьмет один жесткий и циничный диктатор. Вряд ли от этого на Земле станет больше горя" (Там же) Даже собственные друзья и почитатели удостаиваются, как впрочем, и все остальные персонажи, не более чем роли королевской свиты, а в лучшем случае им дозволено озвучивать панегирики в адрес автора. Главный герой alter ego автора - всегда по определению или сверхчеловек, или человек со сверхспособностями, что, по сути, одно и то же. Но это все симптоматика, - только выраженная куда более остро и концентрированно, чем в достопамятном открытом письме. Проанализируем ее. У Лукьяненко практически нет отрицательных персонажей. Ведь все они вылеплены из него самого и те, что более похожи на прототип, получаются удачнее, остальные - как Б-г на душу положит. В общем и целом, все положительны и замечательны, лучшее борется с хорошим - обычный соцреалистический сюжет. Но мир, окружающий героев не просто плох - он жесток, омерзителен и невыносим. Вины героев в этом нет - они жертвы описанного автором мира и заданных обстоятельств - в соответствии с инфантильным мировоззрением Лукьяненко. "Потому что мир такой, каким ты его видишь" (там же) Создавая мир, кто-то строит Храм - пусть и недоступный и ненужный , вроде "Храм Дайвера-В-Глубине"; сам же Лукьяненко интуитивно и бессознательно, массово и маниакально воспроизводит родную "хрущобу"... Лукьяненко инфантилен в лучших традициях советской детской литературы (см. выше). К нему, по наследству от В. Крапивина, переходит галерея дурковатых круглоглазых хлопчиков, так легко обучаемых кричать то "Долой!", то "Даешь!" по знаку руководителя массовки. Они как будто специально выращиваются для Афгана и Чечни, ибо для реальной жизни слишком уж превосходны. Зато они идеальны в качестве жертвы. Той самой невинной жертвы жестокому миру и неумолимому времени, время которой пришло именно так ощущает себя автор. Отталкиваясь от имманентной лживости и приглаженности Крапивина, Лукьяненко ваяет свой образ: уже не бравого пионерского бурундучка, а затравленного и запуганного повседневной жизнью хорька. При этом автор, не стесняясь, признается: " Для писателя, много раз писавшего о детях, он поразительно не умел и не любил с ними общаться" (там же) И более того, идя на встречу жаждущему откровений фэнству, он проводит сеанс псевдосаморазоблачения - этакая экскурсия профанов в лабораторию творческой мысли, проведенная так, чтобы любопытный посетитель увидел только то, что позволено. Лучшая самооборона, как известно, нападение и, предваряя неловкие вопросы, Лукьяненко переводит стрелки на мировую литературу в целом, выводя из "под огня" себя как ее видного представителя. "...вся мировая литература является преодолением писателем тех или иных внутренних комплексов - те случаи, что не лежат на поверхности, просто требуют более детального изучения. ...Погрузившись в дебри психоанализа и восприняв художественные тексты как обычные рассказы пациентов, мы придем к печальному выводу о наличии серьезнейших психологических проблем, уходящих корнями в детство нашего героя" (там же) Чувства Лукьяненко к детям только на первый взгляд амбивалентны - на самом деле - это страстное, искреннее и трепетное чувство к самому себе, так никогда и не повзрослевшему, навечно тринадцатилетнему. ""Почему писатель так не любит детей"... Если взять ... книги, где в большинстве своем есть герои-подростки, то можно только поразиться количеству мерзостей, которые на них сыплются ... Итак, писатель ...словно задался целью вывалить на своих малолетних героев все мерзости жизни. От убийств, причем он впервые у нас позволил детишкам вдоволь убивать не только взрослых негодяев, что вошло в обиход с пионерских романов, но и друг друга, и до сексуальных мерзостей разного рода.... постулат первый если бы ...писал для детей, то он мог бы оправдаться тем, что учит молодежь жестокой правде жизни. Но он, по собственному заявлению, пишет для взрослых. А уверять взрослых, что жизнь - дерьмо, бессмысленно. Они и так это знают..." (там же) Неувязочка, почти незаметное, но очень важное передергивание: автор декларативно обобщает свое восприятие (точнее, неприятие) мира на всех взрослых, себя к ним, подсознательно, не вполне причисляя. И еще: взрослые здесь вообще ни при чем - Лукьяненко пишет исключительно для себя и исключительно о себе, так как не знает и не хочет знать, не любит и не может любить - никого другого. Ему "Обидно, что любят не вас, а ваши книжки. Что без них вы - никто. Никому не нужны и не интересны. Что для читателя важно совсем не то, как вы живете и о чем мечтаете - а то, что вы пишите! Вот и отыгрываетесь на них!" (там же) А то, что бьет себя-ребенка - значит "любит", опять же "милые бранятся только тешатся". И здесь следует ход, подтасовка, достойная начинающего карточного шулера: хоть сам автор не видит в отношениях со своим младшим двойником ничего предосудительного - это ж не педофилия, скорее - онанизм или секс с резиновой куклой - публике будет представлено наиболее безобидное, хотя и мало правдоподобное объяснение - для соблюдения имиджа.



"... Что могло служить причиной такой сильной социальной дезадаптации у ребенка из благополучной, в общем-то, семьи? Скорее всего одиночество, отсутствие чувства коллектива, лучше даже сказать - стаи. Это порой происходит при сильных физических или умственных дефектах у ребенка, но данную версию мы с возмущением отвергнем. Тогда остается завышенная самооценка, или завышенные требования к окружающим, в первую очередь сверстникам. Данные случаи нам известны, они могут приводить к идеализации окружающего - "мне просто не повезло, я не встретил хороших людей, а мир так светел". У тебя произошла обратная реакция - "мир дерьмо, а кто-то этого не понимает, я им объясню". Поскольку во взрослой жизни ты личность вполне состоявшаяся, добившаяся определенной известности и уважения, то заместительному поруганию подвергаешь собственное детство. Погружая очередного ребеночка в большой чан с кипящим драконьим пометом, ты просто оправдываешь собственную юность. Заявляешь - она мне дико не нравится, я считаю первую половину своей жизни потерянной и несчастной, но это - общий случай ... Таким образом, наш монстроподобный устрашитель детей превратился в человека, просто раз за разом убивающего свое детство" (Там же) Прямо-таки - юность гения в героической эпопее "Сергей Лукьяненко. Молодые годы". На самом деле страшилками он пугает взрослых, а убийство детства превращает в ритуальное увековечивание. Главное - все в рамках, чинно и благопристойно. Легкая такая шизофрения, ненавязчивый диалог между полушариями: самого себя спросить: "Здорово? И самому себе ответить: - Куда уж лучше" (там же) Ну просто о-очень респектабельный скелет в шкафу. Жаль только, что фальшивый. Принадлежащий никогда не существовавшему человеку. Мистер Хайд пытается выдать себя за доктора Джекила. Но подлинную суть - больную и изъязвленную - скрыть не удается: можно убеждать кого угодно в том, что имеешь право, но у самого-то сомнения в собственной полноценности превратились в кредо: "Милосердие и прощение, любовь и дружба - все может быть ложью " (там же) "Когда обещают порядок, жди хаоса, когда защищают жизнь, приходит смерть, когда защищают мораль - люди превращаются в зверей " - "Лабиринт отражений" Тотальное недоверие и безверие вызваны отнюдь не внешними причинами, не злой дядя пришел и отнял. У смиренно взыскующего Света и Добра не проскользнет: " Гораздо труднее с тем, кто считает себя сверхчеловеком. Умным, чистым и непорочным" - "Лабиринт отражений" Действительно, точнее не скажешь. А если и не сверхчеловек, то все равно ничем не хуже Господа Б-га. А то и лучше. Вот так, не больше и не меньше: "все что было с тобой - оно не исчезло никуда. Оно где-то там, в тайниках души, куда нормальные люди не заглядывают! И править будет не твоя четко сформулированная и добродетельная мысль, а тот оскал темноты, что у каждого в подсознании! У каждого! От папы римского, до маньяка, приговоренного к расстрелу! Человек - не господь Бог, который безгрешен... впрочем этот вопрос тоже сомнителен, выдумать ад, не греша самому" - "Осенние визиты" Это такой творческий метод - "все в говне, один я в белом костюме". Правда, костюм белый весьма относительно, а, во-вторых нечего самому дерьмо разбрызгивать и волны поднимать. Гнетущее чувство собственной неполноценности вызывает желание спрятаться от себя самого за созданным образом в благодатной и пугающей тьме: "ТЬМА - это просто отсутствие света... Отсутствие границ. Свобода направлений. Право быть независимым от других, от мира... Возьми ТЬМУ за руку и иди в никуда. Не останавливаясь ни перед чем и ни перед кем. ТЬМА это "я хочу" вместо "я должен". ТЬМА - это вера в себя. ТЬМА - это невозможность посмотреть на себя" - "Осенние визиты" Тьма притягательна и победительна, но сдаться ей не возможно - надо ведь поверить в себя. Поэтому ритуальная нанайская борьба с тьмой бесконечная как за мир во всем мире и безуспешная как битва за урожай длится из романа в роман в стиле "Санта-Барбары". "О чем роман? - Как всегда. О тьме" - "Осенние визиты" И каждый роман построен на лжи, самой страшной, какая только может быть - Лукьяненко врет не читателю, нет - самому себе: "А как же ты книжки пишешь? - Я вру... Врать будем? - Будем ... - Работа такая" (там же) В каждой книге разыгрывается пьеса для театра одного актера "Ах, этот мир не достоин меня!". Но иногда автор проговаривается: "Нам не убедить никого в добре - если его нет в нас... " (там же) Лукьяненко обречен, как ему кажется: "Страдать за истину и обличать ложь. И все - по одной-единственной причине. Из-за неумения любить людей" - "Лабиринт отражений" Но это лишь отговорка. Все, описанное автором приносится в жертву самому себе, такому тонкому, нежному и талантливому - и тем не менее (в силу каких-то происков?!) не получившему при рождении скипетр Властелина мира. И нужно ли удивляться, что на деле: "он никого не любит! Вообще никого, кроме своих героев! Это с ними ... добрый, это они для него - настоящие. Потому что не делают подлостей, потому что в его власти" (там же) Но, как ни прячься от подлинной причины, скрыть ее от самого себя не удается и автор снова проговаривается: "Стоит только сказать - я выше, я чище, я лучше, и приходит расплата. Только те, кто не обещают чудес и не становятся на пьедестал, приносят в мир добро" Итак, Лукьяненко не любит никого кроме себя и своей призрачной власти над потертыми картонными фигурками. Более всего он боится, что эту власть у него могут отобрать или, что она ему просто привиделась. Поэтому он пытается вернуться туда, где был в безопасности: "...вернуться в детство. Доиграть. В лабиринтах несуществующих миров, в игре "заговор"" - "Императоры иллюзий". Вряд ли только там удастся скрыться от собственной мании величия, отягощенной манией преследования, особенно, когда по пятам преследует малолетний двойник-киллер с мечом в кариесных зубках и бластером в грязноватой ручонке. Но оставим психические проблемы профессиональным психиатрам. Хотелось бы остановиться на еще одной составляющей творческой манеры Лукьяненко - в его писаниях всегда ощущается что-то неестественное и нарочитое. Нечто пытающееся притвориться велико мученичеством, подвижничеством. Автор себя как бы постоянно "накручивает", "заводит" как опытная стерва-истеричка. Неоправданный и потому низменный гнев заменяет божественное вдохновение. На деле это сродни аффекту блатаря, в ярости полосующего себя бритвой или в порыве отрицаловки прибивающего мошонку к нарам - показушничество, прибегающее к мазохизму. В стихии отрицаловки, в бунтe истерика-дилетанта - весь Лукьяненко. С навязчивостью несправедливо обиженного он использует формулу "загадочной русской души" для наименования собственного фирменного коктейля (чтоб не сказать пойла) - дешевый провинциальный выпендреж (предполагающий низкую образованность и невероятные амбиции), воинствующая философия люмпена-захребетника ("отвергнутый миром гений") плюс забавное ощущение собственной исключительности. Но при дегустации этот "букет" сильно отдает чем-то другим и куда лучше знакомым - а именно - Апологией "совка убогого обыкновенного". "Не верю я в силу ... печатного слова. Вот в силу глупости, наглости, невежественности - запросто" - "Фальшивые зеркала" Вот оказывается в чем секрет успеха, вот где собака зарыта! Подобные лечатся подобным; совки всех стран объединяются вокруг своего идейного лидера. Что ж, их право, чем они, в конце-то концов, хуже остальных меньшинств?! Обиженным предшествующими размышлениями, рекомендую перечитать своего любимца: "Зеркало молчало. Оно умело лишь одно - отражать. Никогда и ничего не таилось на амальгаме - кроме истины, молчаливой как любая правда. Зеркала не лгут. И смешно бить зеркала, когда не понравилось отражение" - "Осенние визиты" ...За что я еще люблю совковое фэнство - так это за научную организацию поисков новых талантов. Главное в этом деле - обладать всесильной и потому верной теорией, почти как у Шерлока Холмса, но совсем наоборот. Тут как никогда важно не иметь разумную методику определения искомого, а просто заранее знать, кого именно хочется найти и затем наградить избранника всеми мыслимыми фэнскими регалиями. Такая вот охота на Снарка - прямо по присказке: "Сорока-ворона кашку варила, Деток кормила Этому дала, этому дала и т. д." И, как водится, никто не уходит обиженным - рано или поздно награда находит назначенного на должность героя. Вот и сейчас вручили премию А. Етоеву - трудно понять по какой причине - то ли в связи с каким-нибудь личным юбилеем, то ли в ознаменование грядущего миллениума. Легче найти какую-нибудь дату вроде годовщины битвы при Пуатье, нежели реальную, так сказать литературную, причину награждения. Етоев механически объединил в своих текстах все ранее наработанное "группой товарищей" из ленинградского семинара - и бездарное, и гениальное - тут обрывок Столярова, там строчка Рыбакова. И не жалко ведь было кромсать все в единый салат - впрочем, что остается делать, когда собственные таланты ограничиваются приготовлением винегрета. Даже редкие творческие находки выглядят в этом интерьере нелепыми и не к месту позаимствованными - то ли комиссионка, то ли лавка скупщика краденого. Так что в результате получилась не собственная авторская книга, а достаточно беспомощная пародия на других авторов, "хороших и разных". Видно и премию вручили "по многочисленным просьбам трудящихся". Остается надеяться, что в скором будущем лауреатов начнут определять с помощью лотереи, а билетики распространять в метро - куда как справедливее и без спонсоров удастся обойтись, перейдя тем самым на самоокупаемость. Но не все так плохо. Бывает еще хуже - когда хладнокровные мастера занимают место маргиналов-дилетантов. Я имею в виду Лазарчука и Успенского, создавших столь любимый фэнами "сладостный новый стиль" постмодернизма. Этот всеобъемлющий синтетический жанр - высшая стадия недавно захороненного гиперреализма - назовем его квазиреализм. Всеобъемлющее безумие, проявившееся еще в "Ином небе", "Солдатах Вавилона" и "Транквиллиуме" оказалось заразным. Может быть, не в последнюю очередь потому, что профессиональный уровень и Лазарчука, и Успенского достаточно высок. Тем хуже, ибо благодаря ему становятся проходными идеи, нуждающиеся не в обсуждении, а в длительной и последовательной фармакотерапии. Классик как всегда прав: "В России истина почти всегда имеет характер вполне фантастический..." Ф. М. Достоевский Народ в России неплохой, но малость диковатый. И не то плохо, что живет в лесу и молится колесу, сколько то, что под видом колеса всучить ему можно чего угодно - от Иисуса Христа (в девичестве, как известно, Иешуа а-Ноцри) до В.И Ульянова-Ленина (в девичестве, судя по всему, Бланка) - он "сам обманываться рад". Но стоит ли злоупотреблять такой недолеченной доверчивостью, когда у большей части населения крыша уже съехала, а канал связи с космосом пока еще не установился? Негуманно как-то. И "Погляди в глаза чудовищ", и тем более "Гиперборейская чума" пытаются создать у читателя ощущение связанности и обусловленности самых модных и популярных фактов и слухов - от мистико-эзотерических до литературно-исторических, от непроверенных до непроверяемых, от неприятно-реальных до невозможно-правдоподобных. На их основе выстраивается некая причинно-следственная связь, всеобщность которой и постулируется за счет разнообразия фактов. Вся книга превращается в быстро растворимый компендиум для людей, по привычке предпочитающих тщательно пережеванные и полупереваренные сведения. Не надо больше ничего читать, не надо ни о чем больше размышлять - эпоха Просвещения заканчивается новой Энциклопедией - энциклопедией для нищих (в первую очередь, предположительно, духом) - "Все, что Вы хотели знать о загадках и тайнах Вселенной в одной книге". Одним словом, "железная лошадка пришла на смену крестьянской сохе" - после такого массированного перепахивания мозгов уже не потребуются никакие дополнительные промывания и вливания. Таким образом, ответ на первый основной вопрос "Как устроено?" не заставил себя долго ждать. Протоколы сиамских близнецов стали ответом на второй вопрос: "Зачем?". Конспирология или теория всемирного заговора хороша именно тем, что позволяет, как Б-г в трактовке бр. Стругацких, "объяснить всё, не объясняя ничего". Она и объясняет - чем загадочнее, непонятнее и невнятнее, тем лучше - дьявол любит неясности, недоговорки и намеки. Главная сила ведь не в антураже - все средства хороши для того, чтобы убедить обывателя в том, что его судьба, да и Судьба всего мира вообще решается неведомыми, мощными и непреодолимыми силами. И неча трепыхаться попусту! Единственный достойный оппонент этих надмирных конспираторов (кстати, если они так сильны, то зачем же им таиться - для накручивания сюжета и листажа, что ли? Или просто из врожденной игривости?) - кто бы вы думали?! Ну конечно же, очередной выходец из доблестного ГРУ - КГБ - НКВД СС... (тьфу, само соскочило на язык при продолжении ассоциативного ряда). На худой конец, из не менее славных милицейских или армейских рядов. Им спасать - не привыкать, плевое дело. Они-то, добры молодцы, и Россию-то просрали исключительно из-за немасштабности задачи и некомпетентного руководства, которое не дало развернуться молодецкому плечу и раззудеться не менее молодецкой руке. Меньше, чем земной шар спасать им просто взападло... Одним словом, мерзостнее натурального Джеймса Бонда может быть только его русифицированный наследник. Зато вся эта развесистая клюква, проросшая из чекистских сапог всмятку "оченно по скусу" современным российским обывателям, в стаде которых с некоторым, хочется надеяться, изумлением обнаруживает себя и передовое фэнство. Уж слишком не хочется брататься ни с серыми лавочниками дона Рэбы, ни с черными орденскими монахами. Но, спинным мозгом чувствую, придется... Логика жанра обяжет, а Лазарчук с Успенским покамест наваляют новую, не менее художественную и убедительную книжку. Не думайте, я ничего не имею ни против фэнов, ни против толкиенистов; вполне возможно (хотя и маловероятно), что первые не поджигали рейхстаг, а вторые не покушались на Перумова. Фэны не вполне потеряны для общества; из них еще могут получиться и продвинутый российский хакер, и законопослушный гражданин Израиля, и образцовый американский налогоплательщик. Малому миру и его литературе быть! - но в своих границах, в своем заповеднике гоблинов. И даже не покушаться на переход границы хорошего вкуса и здравого смысла. Как говаривал Экклезиаст: "Каждому - своё!", что в применении к нашей теме звучит: "Фэнь, знай свое место!".

ОГНИ НА БАШНЯХ На этом можно было бы прервать размышления о Карфагене и его литературе оба лежат в развалинах и лишь настойчиво симулируют здоровье и румянец щек. Конечно, продолжительное чтение вышеперечисленных текстов могло испортить настроение и более искушенному и профессиональному читателю. Некоторые отправились по уэллсовским мемориальным местам и продолжили тему "Россия во мгле". Боюсь только, что слухи о смерти российской словесности несколько преждевременны и преувеличенны. В незапамятные времена ученые астрономы зажигали огни на башнях, чтобы оповестить весь народ - где бы он ни жил - о наступлении нового месяца. Такие сухопутные маяки необходимы не только ночью; еще более нуждаются в них, когда ландшафт Карфагена затянут хищным крепом стивен-кинговского тумана. И, к счастью, огни продолжают гореть. Продолжает активно работать плеяда первостатейных современных писателей Генри Лайон Олди, Евгений Лукин, Вячеслав Рыбаков, Святослав Логинов, Александр Громов, Лев Вершинин, Андрей Валентинов. Ни одно значительное событие русской истории не обходится без зеркала. И, как правило, не одного - каждый смотрится в наиболее приятное ему. Так, например, Владимир Ильич любил смотреться в Льва Николаевича, а никак не в Федор Михайловича. К сожалению, такое зеркало - российский аналог машины времени, ибо само событие себя не видит, а, увидев, не хочет узнавать. Так все и достается благодарным потомкам - вместо привычного прочим цивилизованным нациям наследства. Ваш покорный слуга предпочитает зеркала, подобные вращающемуся зеркальному шару из дискотеки одновременно отражающие разные грани нашей быстроутекающей - и боюсь, что не в Лету, а прямиком в унитаз - жизни. Уже давно не секрет, что Луну изготовляют в Гамбурге, там же, возможно, склепывают и светящее нам солнышко. А вот одни из лучших зеркал нашего времени - от Евгения Лукина. Не зря помянут и перевернувшийся в могиле во время оно Николай Васильевич, несправедливо не упомянутый в качестве энциклопедии русской жизни. Если Александр Сергеевич - "солнце русской поэзии", сияющее высоко в равнодушных, по-большому счету, небесах, то Гоголь - земное воплощение божества, гения этой многотерпеливой местности и ее концентрированного духа. Пушкин набросал эскиз великолепного будущего русской словесности, Гоголь же перевел набросок на монументальный холст. Давайте не стыдиться любить писателя пока он жив, бросить ком грязи всегда успеется - и доброхоты найдутся, и грязи предостаточно. Мне видится некая мысленная линия, соединяющая Гоголя, Чехова, Булгакова, Довлатова и, наконец, Лукина. Во всяком случае, искомый мейнстрим, по моему мнению пролегает именно таким образом. Юмор в России прорезается тогда, когда нет ни сил, ни смысла иронизировать или язвить. Как повелось со времен Николая Васильевича, так и по сей день. Гневаться бессмысленно - вспыльчивые в этом климате живут нехорошо и, что утешает при таком качестве жизни, недолго. Воспринимать всерьез любую из достопримечательностей - дураков ли, дороги ли, которые они строят и по которым впоследствии пытаются ездить - также невозможно. Во всяком случае, в трезвом уме, каковым окружающее, безусловно, не понять; потому с трезвостью, окаянной, и борются по мере сил. Россия удивительным образом объединяет в себе необъединимое - думается, это зашифровано где-то в глубинах ее генотипа; никого не удивляет, что испокон веку метафизическое хождение по кругу удачно дополняет диалектические перемены. В этой стране, которая так не любит, когда ее называют "этой страной" (замечу, что, как правило, "чудище обло, стозевно и лаяй" видит себя голубоглазой красавицей в сарафане и кокошнике и с косой до попы) легко быть практикующим философом-мазохистом и трудно жить обыкновенным человеком. Не часто появляется писатель, способный объять Русь взглядом одновременно и яростным, и негневливым и перенести увиденное, по возможности, не выставляя ему поспешных оценок, на бумагу. Ерничая, я бы назвал исследование процесса прошедшего в русской литературе за последние годы, - "Как закалялась сталь". Вырвавшийся из подсознания народа джин разрушения, мимоходом даровал индивидууму возможность обратиться к подлинно-основным вопросам: кто я? где и зачем я живу? Ответы на эти вопросы меняются со временем в ходе "закалки стали". Лукин в соавторстве ("Сталь разящая", "Миссионеры") - писатель в периоде "бури и натиска", запальчивый, резкий и агрессивный; он так уверенно задает больные вопросы, что на мгновение кажется будто и на самом деле знает ответы. Он весь "на разрыв аорты", он весь вулкан страстей- но никогда не извергается за грань дурного вкуса. Впрочем, этот писатель скорее Лукины, чем Лукин. Затем следует период разброда и шатаний назовем его беловежским. "Свой путь земной пройдя до середины, я очутился в сумрачном лесу" - аналогия тянется за аналогией, Лукин в компании Вергилия и Данте, а также всего остального "понятия - советский народ" бродит в вышеупомянутой пуще, не вполне понимая, то ли всё это уже там, за Ахероном, то ли все еще здесь. Разница невооруженным глазом незаметна. Лукина и Данте, Лукина и народ роднит и гонит в чащу непереносимое горе разлуки, внезапного одиночества и осиротелости. Но не будь этого горя, не было бы и феномена Лукин-поэта, Лукина-барда, поднявшего полуугасший факел Александра Галича. Песни и стихи взяли на себя весь надрыв гражданской лиры, прозе ("Там, за Ахероном", "Разбойничья злая луна", "Гений кувалды") остались поиски своего Пути и тихие, но от того не менее мучительные размышления. Проза Евгения Лукина почти лишена гражданского накала, присущего его лирике (кроме, разве что близкого, видимо, каждому россиянину неравнодушного отношения к правоохранительным органам); повествование спокойно и доброжелательно, лишено гнева и пристрастия. Автор никого не выделяет ни особым презрением, ни избыточной симпатией: у Лукина вообще нет положительных или отрицательных героев - простые обыкновенные люди, все поголовно и одновременно виноватые и невиновные в происходящем. Все учились в одной и той же школе: кто-то был первым учеником, кто-то отстающим, но, судя по результатам нынешней деятельности, на "путевке в жизнь" это не отразилось. Автор не добивается, чтобы читатель полюбил персонажи - пусть примет их такими, какими они есть, других все равно нет, не было и не будет. А вдруг, паче чаяния, внезапно узнает в них, как в выше упоминавшемся зеркале, себя. Описываемая реальность соответствует названию одной из повестей Шекли "Тоже цивилизация"; печально становится лишь, когда вспомнишь другой перевод названия этой же повести - "Цивилизация статуса". Окружающая среда порой неназойливо напоминает о себе то танковым дулом в окне, то взорвавшимся "мерседесом" за окном - явлениями, ставшими настолько же привычными, как гроза в начале мая или осеннее наступление "Трудовой России". Никто уже даже не сомневается в том, что "мы рождены, чтоб Кафку сделать былью", да и результат преобразований говорит сам за себя: "империя зла" эволюционировала в "царство абсурда" и наяву реализован излюбленнейший прием фантастики: обыкновенные люди в невероятных обстоятельствах. Жизнь перелитературила литературу. Что более удивительно: клепаное солнышко, забрасываемое в небо катапультой или безмолвное существование месяцами без зарплаты? Домовой, ставший бригадиром рэкетиров, понятнее и ближе, чем очередная война в Чечне. Антураж, правда, несколько изменился - избушка на курьих ножках перенесла евроремонт, а в остальном все по-прежнему: новые русские персонажи в традиционных российских амплуа. Попробуйте найти отличия между примелькавшимися картинками повседневности и отражениями магического зеркала Лукина. ... Увы и ах, все совпадает до мелочей, "черт становится богом, а чет превращается в нечет", коммунисты возвращаются к православным истокам, а колдуны становятся демократами; зона справедливости почти не отличается от остального беспредела и лучше оборвать полет фантазии на полуслове, чем позволить себе предположить дальнейшее развитие событий. Нынешний Лукин прежде всего мудр, аки змий и кроток, аки голубь. Он не судит и, соответственно, не судим будет. Он если и не все принял, то все понял. Он достиг высокого писательского дана и, разумеется, соответствующей степени просветления. Вот и Лукин - теперь сэнсей; он не кричит, не суетится, не торопится и не напрягается попусту. По выражению моего земляка: "Он говорит немного, но говорит смачно"; слова у него прекрасно подобраны. Он не стилизует текст, он сам и есть стиль, неброский и неповторимый, как лорд Бруммель. В своем нынешнем творчестве ("Катали мы ваше солнышко", "Зона справедливости") Лукину удалось объединить две достаточно редкие и нехарактерные - для в целом истеричной и нетерпимой (при всей декларируемой доброте) русской литературы - творческие манеры, Чехова и Довлатова. Только им трем удалось относиться к своим героям с сочувствием и состраданием, смеяться незлобиво и вполголоса. Основное в книгах Лукина, мне думается, все же не сюжет, развивающийся хоть и на втором плане, но медленно и неотвратимо, как росток бамбука, протыкающий тело преступника. Сюжет Лукина не выпадает из повседневности, он, скорее, удачно вычлененная и абсолютно правдоподобная часть ее и потому не отвлекает на себя все внимание читателя. Куда важнее, на мой взгляд, автор и герои книг - они неразделимы; автор один из героев, он присутствует все время,- как участник, а не соглядатай,- во всех кухонных разговорах, на всех вечах и всех "летучках" розмыслов. Он плоть от плоти жителей текста, один из них и в этом секрет его терпеливой снисходительности к персонажам. Именно эти неторопливые описания и рассказы, эта доверительная, усмешливая интонация, эта скрытая и лишь изредка прорывающаяся боль от нелепости и зверства жизни и являются основными характеристиками " нового сладостного стиля" Лукина. Мне интересен несколько иной аспект творчества Лукина. В последнее время все больше и больше появляется текстов с неявно проявленным сюжетом. На первый план выходит чистое, лишенное избыточных эмоций повествование; отсутствуют и навязчивые этические акценты, и высокоидейное концепция. Мой ленинградский друг утверждает, что это книги "ни о чем" - что ж, ему виднее. Появление таких книг - симптом времени. Сюжет - это попытка вычленить логически законченный эпизод из квазиреальной жизни, ведь человек не может объять взглядом всю Волгу, ему бы хоть одну затоку оглядеть. Существование сюжета предполагает эпизоды предыдущие и последующие и их элементарную причинно-следственную связь. Но вся-то беда в том, что "распалась связь времен", следствия окончательно и бесповоротно определили причины и теперь прошлое непознаваемо, а будущее непрогнозируемо. Остается лишь фиксировать гримасы быстроутекающей - из никуда в ничто - жизни. Это единственное, что сохранивший рассудок в эпоху перемен писатель может предложить приходящему в себя от этой же эпохи читателю. Эта литература "ни о чем" в какой-то степени пособие по реабилитации для выживших; она учит их заново улыбаться, заново задумываться и верить в то, что окружающая реальность - тоже цивилизация. Не согрешивший - не покается, не умерший - не воскреснет. Мало кого собственное отражение немедленно доводит до гарантированного оргазма или хотя бы доставляет столь знакомое по предыдущей эпохе чувство глубокого удовлетворения, но, думается, зеркало в этом не виновато. И тем более не виноват сотворивший зеркало мастер.

Видать из-за обилия нитратов и пестицидов земля перестала рожать "платонов и быстрых разумом невтонов", а перешла, удовлетворяя повседневный социальный спрос, в основном, на качков и битков. И именно теперь не хватает тихих, вдумчивых и настойчивых аналитиков, которые с детства будут изучать творчество любимого писателя , а в зрелые годы выпустят объемистую монографию, изобилующую трактовками и гипотезами. Други, найдите исследователя Лукину. Он-то и докажет, и покажет, и расскажет - получше моего - о зеркале русской (нет, не смуты) сумятицы, о полноправном наследнике гоголевской шинели, проведет анализ женских образов и выявит психоаналитические тенденции - да всего и не пересказать, чего только не откроет вдумчивый и усидчивый литературовед. Очень это нужно не мне, не автору, а тому самому, из последних сил ускользающему от дряблых и квелых постмодернистско-онанистических лапок, мейнстриму российской словесности. Пришло время, други.

В традициях школьного курса литературы было принято говорить о раскрытии темы. Мне всегда казалось, что истина, где-то посредине между Лукьяненко, растолковывающим убогий сюжетец среднестатистическому братку и Столяровым, запутывающим профессора аристотелевой логики. Впрочем, претензии к раскрытию сюжета скорее проходят по разряду вопросов: "А чего это автор хотел сказать?". Некоторые обоюдно знакомые нам авторы на такие, прямо скажем, не шибко умные вопросы горделиво отвечают: "Что, мол, хотел, то и сказал" - догадайся, мол, сама. Это, конечно, тоже подход, но иногда за ним все же скрывается слабое осознание (или нежелание осознавать) что же там такое наваял. Генри Лайон Олди начинались с миро- и мифотворчества: давалась вводная с достаточно неординарным героем и из этого исходного материала постепенно, по кирпичику, с тщательностью восстановления мозаики-паззла возникает цельный мир, Мир Бездны голодных глаз. Затем был период реконструкции и переосмысления мифов - научившись создавать собственные миры, досточтимый сэр возжелал понять как устроены другие мифологии - греческая, китайская, индийская. И теперь, наконец-то, писатель обратил свое лицо к современности - и "Нам здесь жить", и "Рубеж", и "Нопэрапон" - романы о повседневной жизни на краю бездны, о той тонкой грани, которая отделяет нас всех (а не отдельно взятую личность, в худшем случае - городок, как в романах Кинга) от Апокалипсиса. Собственно, что есть современный Конец света? Это Апокалипсис, Откровение, открытие и принятие новых или хорошо забытых истин такой первобытно-мегатонной мощи, что очищают они подлинным катарсисом - испепелением. Откровение дается не полубогам, не Творцам и не героям - обычным людям, ибо им здесь жить. "Разве, - возразят мне, - "Рубеж" - роман о современности?" Действие "Рубежа" происходит на достаточно зыбком временном поле: середина то ли 18-го, то ли 19-века и связано упругой сетью гиперссылок с Великой французской революцией и с Гоголем, с козацкими песнями и с германскими сказочниками. Это мир реальный и мистический одновременно; мистика обратная сторона монеты реальности, до поры до времени скрывающаяся за Рубежом. Древняя языческая мифология поэтична и эпична, но в ней нет места ни сегодняшнему дню, ни сегодняшнему человеку; миф предназначен для созерцания и восхищения, но даже подражание ему невозможно - ведь он не несет в себе никакой "басенной морали"; он не принуждает делать выводы, а лишь повествует. В "Рубеже" не мифология является идеологией сюжета, а каббала, учение, хоть и сокрытое и не всем доступное, но все же куда более близкое и понятное смертным. Древняя мифология повествует о рождении и жизни богов, иногда - о их гибели. Герои, а тем более люди - не более, чем живые декорации и игрушки в этой игре. Античные боги и их жизнь - лишь проекция греческого общества на Олимп. Каббала же, продукт монотеистической религии, концентрирует внимание изучающего ее не на Творце, и ни на Его превосходном и величественном Творении, частью которого является человечество, и даже не на могуществе, которое станет доступным постигшему учение - в первую очередь она говорит о точке приложения и цели этого могущества. Смысл могущества - в Постижении Истины и Освобождении Разума и Воли, ибо в отличии от всемогущих ангелов Б-г наделил человека свободой воли, т.е. способностью познавая себя и мир и соблюдая заветы Б-жьи, улучшать и улучшаться. Он, в неизреченной милости Своей, может подсказать человеку пути самосовершенствования, а вот идти по ним или спотыкаться о колдобины греха и зломыслия - ваше личное дело. Осознание этого принципиального различия концепций анализа жизни, прошедшей и повседневной - залог превращения раба Б-жьего в кузнеца, если не своего счастья, то хотя бы своей собственной жизни. Выдавливать из себя по капле раба сложно именно потому, что рабом быть легко и вольготно - и именно этим объясняется столь долгий век рабовладельческих обществ и Советского Союза. В свете вышесказанного концепция "Рубежа" более чем современна и актуальна - ощущать и вести себя как песчинка в смерче, коей на первый взгляд и являешься, или восстать и, изменившись, изменить мир?! Вопрос гамлетовский, но герои "Рубежа" не задумываются, давая на него ответ: они на секунду не сомневаются в том, что перемены возможны и желанны, а по силам ли они героям? "Делай, что должен и будь, что будет!" - эти слова могли бы послужить девизом многим из них. Кстати, все эти "обычные" и "повседневные" персонажи составляют целую легко узнаваемую и запоминающуюся галерею образов, скрепляющих своей узнаваемостью прозрачную вуаль мистических событий. Они, как бы грубо-материальные инструменты, на которых исполняется воздушная музыка Высших сфер. Всех действующих лиц объединяет страстное желание: пересечь Рубеж и узнать что там, за ним. И нет силы, будь то сила человеческая или даже ангельская, которая могла бы остановить героев в их стремлении взлететь поверх всех пределов и Рубежей, ибо и сам Творец не установил границ мысли и воли человека. Но стремление к постижению Истины также ценно не само по себе; обогащенный знанием должен стремиться спасти этот мир собственными силами, не надеясь на помощь праведников. На самом деле спасение мира цель повседневной жизни, а не одноразового подвига, ибо, как писал Пиранделло: "Быть героем, легче, чем быть просто порядочным человеком; ведь героем можно быть раз в жизни, а порядочным человеком нужно быть каждый день". Преодоление Рубежа символически соединяет в себе черты обоих Заветов: Ветхого и Нового - подтверждая союз с Б-гом, мир не только возрождается, но и освобождается, происходит искупление его греха. Не менее символично, что Освободитель - плод любви между небесным и земным существами, унаследовавший все преимущества обоих Б-жьих творений. О начале нового мира, о новом Завете с Господом свидетельствует при всей своей нарочитой непроясненности и финал "Рубежа". Мне уже приходилось писать, что изначальный смысл слова "шедевр" произведение, являющееся вступительным экзаменом в цех настоящих мастеров. Казалось бы, Олди нечего заботиться о собственном месте в Зале славы, но писатель сродни альпинисту, который теряет квалификацию, если время от времени не создает себе новый Эверест, а затем его не покоряет. Как ни странно, но в литературе, как и в любом исполнительском искусстве, никакой опыт, никакая тренировка или наработка не пропадают даром, а со временем овеществляются в количественно-качественном переходе. Книга, написанная в стол, может оказаться и прекрасной, и бездарной. Но ее автор, лишенный читателей и слушателей, зачастую деградирует именно из-за отсутствия дискуссии и критики. У графоманов другая проблема - сколько бы они не писали, лучше не становится, без толики дрожжей даже миллион литров сусла так суслом и останется. Мне лично очень нравится, что писатель Генри Лайон Олди развивается непрерывно и гармонично, учится на собственных ошибках и преодолевает себя, меняется и, вместе с тем, остается самим собой. Более, чем кто бы то ни было другой, Генри Лайон может считаться крупнейшим событием в истории российской литературы конца ХХ века. Это и явление совершенно нового подхода к жизни, и продолжение славных традиций; это художественная декларация мировоззрения, базированного не на затоптанном "раньше думай о Родине, а потом о себе", а на осознании подвига, как личностного поступка вызванного не столько социальной необходимостью, сколько внутренним нравственным чувством. Миры Генри Лайона Олди и реальны, и фантасмагоричны, и безмятежны, и трагичны; высокая поэзия сочетается в них с правдой жизни - это, с позволения сказать, зрелые миры зрелого мастера. "Нопэрапон" - не просто еще одна "звездочка на фюзеляже", а, скорее, еще один писательский "Оскар", книга, впитавшая все лучшее из авторских и философских воззрений Генри Лайона Олди. Сегодня автор мифологизирует современность и не его вина, что легенды и мифы нашего времени напоминают скорее страшные сказки. Творчество Олди не мыслимо без героев, не социально-ориентированных активистов, а людей душевно-чутких на изначальное несовершенство мира и не ожидающих пока Родина-Мать что-нибудь нагадит, а потом скажет: "Надо... убирать". Их подвиг может быть подвигом творчества, подвигом мысли или строфы, подвигом искусства, вечного похищения у богов пламени Прекрасного. Герой-творец, на мой взгляд, хорош именно тем, что знакомы ему и страх, и упрек, и сомнения. Этим он приятно отличается от нового героя русской фЭнтастики, твердо убежденного, что свое собственное дерьмо - наилучшее, (причем не только в России, но и во всей Вселенной). Мнение это всесильно, потому что верно а что герою известно, кроме собственного дерьма?! Настораживает только, что когда персонаж настолько упивается дерьмом, то возникают некоторые опасения и подозрения насчет самого сочинителя. Впрочем, мне не хочется сравнивать Генри Лайона с авторами имбецильного направления, каждому свое. Зрело творчество Олди, зрелы персонажи его книг, их мысли и поступки, поступки Человека ("Героем можешь ты не быть, но Человеком быть обязан...") Олди долго шел к пониманию и осознанию современности, он буквально прорывался в нее из мифа. Но - пробивая головой стенку камеры, можно оказаться в другой камере (неточная цитата из Станислава Ежи Леца) - реальность оказалась новым или, точнее, модернизированным мифом. Еще много лет тому назад мне приходило в голову, что СССР на самом деле - большой миф, и поэтому бороться с ним, как с системой политической ли, идеологической ли, духовной - одинаково бессмысленно, все равно, что руками разгонять ипритовый туман. Постсоветский миф - это когда иприт, в духе времени, прикидывется "черемухой" или ностальгическим "сиреневым туманом". Дело не в тумане, дело в злом "гении места", которого по старой доброй привычке ищут где угодно, кроме того места, куда сами и спрятали. Герой-творец Олди не просто действует в мифе, не просто сам автор этот миф сочиняет - лишь таким образом восстанавливается прерванная связь времен, заново сплетается серебряный шнур.

Думается, что Александр Громов на сегодняшний день является единственным и полноправным наследником и учеником бр. Стругацких. Я неоднократно выступал и выступаю против создания их культа, лайкры монументов и папье-маше номинаций. Окололитературная суматоха вокруг писателя на самом деле свидетельствует лишь о том, что творческий источник безвозвратно истощился. А шумиха создается - в корыстных или благородных целях - не все ли равно? - свитой, важно создать впечатление, что король здравствует. Поэтому неудивительно, что в процессе феодализации отношений в школе Стругацких имя Громова, настоящего и единственного наследника, не упоминалось. Хотя его книги являются живым свидетельством того, что наследие школы не пропало даром и новое вино влилось в старые мехи. Громов не только унаследовал и развил лучшие черты творческого стиля Стругацких, но и придал им блеск своего таланта: лаконичные и выразительные предложения, точные и зримые описания, туго закрученная пружина сюжета, активные герои. Причем все искусное пользование стилистическими атрибутами подчинено основной философской идее книги, идее, как правило, глобальной, одновременно вечной и повседневной. Восприятие идейного наследства школы особенно выразилось в постоянном переосмыслении самой наболевшей темы - власть и ее применение. То есть, можно ли употребить такое безусловное зло, как власть (здесь осуществляется некая подстановка власть= сила, но сила - в широком понимании - в знании; правда, мы часто путаем знание и информацию) на нечто, безусловно благое, читай - Прогрессорство. Первые попытки переосмысления созданного Стругацкими стереотипа были предприняты еще лет 10 назад Львом Вершининым, но на волне перестроечной эйфории они остались практически незамеченными. Классические коллизии Прогрессорства подверглись повторному и тщательному анализу и в "Мягкой посадке", и во "Властелине пустоты", и в "Ватерлинии", особенно напоминающей "Обитаемый остров". Сами по себе - подсознательные ли, сознательные ли сопоставление и повторение сюжета интересны именно его новым прочтением, так сказать "Максим Каммерер, описанный двадцать лет спустя". Но происходит любопытный повтор и мотивации героя - "кружение в поисках смысла" приводит к необходимости и неизбежности Служения, восторгу Прогрессорства и прочего научного загоняния человечества к счастию испытанным посредством железной руки (в бархатной перчатке или ежовой рукавице - не все ли равно?!). Возрождение идеи "бремени прогрессивного человека" очень симптоматично. Для этого сначала, видимо, было необходимо заставить имеющееся население убедиться в собственном праве руководить и направлять, семьдесят лет внедрять идею "интернациональной помощи" в заграничные массы и, под конец, расписавшись в полной и окончательной некомпетентности, окончательно дискредитировать ее. Теперь уж не самим пасти народы, а чтоб самих кто-нибудь пас и просвещал. В сознании зафиксирована очень жесткая иерархическая структура - в ней можно быть или пастухом, или бараном, а третьего не дано по определению. Правда, уже в "Ватерлинии" проскальзывает намек, что грех овцам жаловаться на пастуха он ведь реализует интересы не стада, а свои собственные. Я, правда, не уверен, что нужно и должно представлять каждого пастуха или вожака стада некой демонической и превосходной личностью. Как правило, он не падает с неба ("Властелин пустоты") прямо на престол, а выбивается из тех же простых баранов, значит, и вознесение на верхушку иерархии не превращает его в некое высшее по всем понятиям существо. Еще более сомнительным представляется вера в то, что некто доброжелательно-бескорыстный снизойдет со своих олимпийских вершин, чтоб "править и володеть" осиротевшим стадом. Не мной сказано, что всякая власть развращает, а значит человек, возлагающий ее на себя добровольно или изначально испорчен, или, что значительно хуже и опаснее, неисправимо идеалистичен, предполагая, что знания, как упоминалось выше, трансформирующиеся во власть, сохраняют или попутно приобретают некое нравственное наполнение. Абсолютная власть, вроде божественной, на мой взгляд, всегда изначально безнравственна и не в состоянии воплощать справедливость. Самоустранение от людских делишек - наилучший вариант поведения не только Бога, но и Прогрессора. Убедите людей соблюдать принятые ими самими законы, а установление справедливости предоставьте Мировому Гомеостазису. Не стоит предполагать, что он доброжелателен или злонамерен по отношению к нам, скорее просто равнодушен. Думается, что наметившееся движение по пути дальнейшего отхода от идеологии, питавшей советское общество и мастерски, но не критически отраженной Стругацкими, придаст дальнейшее развитие сюжетам и писательскому дару Александра Громова.

Писатель Лев Вершинин возмужал и повзрослел. Как и вино, что становится лучше с годами, писатель с возрастом и опытом, не только переходит от ремесленных творческих навыков к индивидуальному Мастерскому стилю, но и приобретает то, что создает "букет" его творчества, изюминку, выделяющую его среди других мастеров. Взрослость - это осознание того, что всякому действию будет противодействие или, если угодно, возмездие. Весь смак воздействия - в его временной отдаленности от причины и не столько в силе ответного удара, сколько в неожиданности выбранного оружия, ибо это оружие загодя и любовно выбирается мстителем. Тут оцениваются и стиль владения оружием (рана не должна быть однозначно смертельной; лучше, чтобы жертва помучалась подольше), и внешний облик этого оружия - чтобы не курдявка, пусть даже и на 4 лезвия, а самый настоящий блюванг. Писатель Вершинин - профессионал высокого уровня и своим инструментарием владеет так, как и подобает настоящему мастеру; это чувствуется практически в каждой строке, несущей на себе крохотный отпечаток авторского чекана, в искусном создании мелочей и подробностей, а затем в не менее искусном их использовании. Благодаря этому создается многоуровневый текст, где припасен сюрприз и для профана, и для высоколобого магистра, искушенного в поисках второго дна. Вершинину удается создавать развлекательную литературу, оставаясь писателем "для умных". Лев Вершинин - писатель, тяготеющий к эпосу, к большому и широкому, многоперсонажному полотну . Это проистекает от его завороженности жизнью, от пристального и упоенного наблюдения за ней. Мировосприятие писателя это непроходящий восторг, от того, что есть Жизнь, и можно увидеть ее и поделиться ею с окружающими. Зачарованность миросозерцанием, собственной изобразительной способностью - неотъемлемая черта творчества Льва Вершинина. Его безошибочное эстетическое чутье (ибо именно оно является основным компасом для писателя) позволяет создавать не только красочные и запоминающиеся, но и жизненные картины и образы. Свою задачу писатель видит не в создании внутренних пружин развития и искусном запрятывании замаскированной сверхзадачи-приза, он предлагает картину, а то, что читателю удастся в ней увидеть, то и будет ему принадлежать. Думаю, что эта творческая манера обусловлена основной профессией Льва Вершинина. Он, как историк прежде всего старается зафиксировать и красочно описать события, по возможности не придавая им собственных оценок и оставляя толкование будущим поколениям. Вершинин-писатель отличается от Вершинина-историка так же, как художник от фотографа: первый видит больше того, что удалось запечатлеть второму. Художник прежде всего занимается жизнетворчеством, он ваяет и лепит судьбу из неподатливого материала собственной жизни, оставляя "пометы в судьбе, а не среди бумаг". И сочинение книг является логическим и естественным продолжением сочинения, украшения и расцвечивания жизни. Историк тянет ариаднину нить беглой скорописи по лабиринту хроники. Синтез - в даре мастера, превращающем писаную на собственной коже летопись в объемный портрет эпохи. Сюжетом эпоса, как уже было замечено, является сама жизнь. И лишь читатель рассудит, кто в произведении герой и в чем заключается его подвиг. Может быть, подвигом является сам по себе факт существования в заданных условиях ("быть прямым, прямым - и только"), выше которого может быть лишь подвиг творчества. Кто подлинный герой - Ахилл или Гомер, что важнее - взятие Трои или написание "Илиады" - решать читателю. Трагическая эпичность описываемых в "Сельве..." событий уместно смягчается мягкой иронией и снисходительным юмором автора. Это сказывается и в том, что даже к тем, кто назначен писателем на роли "плохих парней", он относится без гнева и пристрастия, как и подобает историку относиться к персоналиям. Все образы и описания осязаемы до ощупи, а многие и просто узнаваемы. Иногда кажется, что настолько выпуклые персонажи скорее плод авторского воображения, чем реально существующие лица, но, впрочем, тем, кто находит в них сходство с собственной персоной, не стоит пенять на зеркало ... Современная сага в исполнении Льва Вершинина органично включает в себя реалии повседневности, с одной стороны подымая до эпических высот процедуру муниципальных выборов, а с другой умышленно занижая патетические эпизоды ироническим анализом поступков и мыслей персонажей. Несмотря на внешнее сходство с "Обитаемым островом" бр. Стругацких, автору удалось избежать черно-белого представления о мире, событиях и персонажах. Тотальная дегероизация - это не пресловутое очернение, а зрение, обогащенное полутонами. Думается, что в продолжениях романа образы главных героев также будут подвергнуты дальнейшей материализации и окончательно лишатся проскальзывающей временами сусальности. А продолжение напрашивается само собой - эпопея ведь только начала разворачиваться и что-то еще будет там впереди... Очень хороши и "Овернский клирик", и "Дезертир" Андрея Валентинова - и с точки зрения литературной, и с точки зрения исторической. Правда, мне показалось, что в "Клирике" атмосфера средневековья к финалу немного ослабевает, действие (лексически) переносится в современность. Но сама идея - сознательного ли, подсознательного - поединка с "Именем розы" дорогого стоит. Повествование очень динамичное и захватывающее, образы психологически достоверны, юмор тонок. "Дезертир" же просто великолепен! То есть, если "Клирик" - для меня очень удачная заявка на появление новой литературной звезды - А. Валентинова, то "Дезертир" - явление этой звезды во всем ее блеске и великолепии. Книга практически без изъянов; прекрасная иллюстрация понятия "мастерская работа". Мне показались особо достойными внимания тонкое и ироническое включение в текст персонажей и событий из нашего дня, что свидетельствует о хорошем вкусе и приличествующей мастеру толике игривости, и наличие всеобъемлющей концепции мира - взаимосвязанной и всеохватной, что проявляется и в связанности отдельных произведений. Эта черта была очень характерна и для раннего Олди , и, на мой взгляд, свидетельствует о том, что писатель, познавая и реконструируя мир, старается воссоздать его целостную картину, распространить ее как неохватный небесный шатер и постепенно украшать созвездиями, внося нечувствительную для профанов строгую астрологику. Это те самые тонкие и "таинственные связи меж контуром и запахом цветка", из которых одни создают гениальные эпопеи, а другие бездарные сериалы. Умелое и экономное пользование взаимосвязями роднит "Клирика" и "Дезертира" с эпопеей. И, наконец, главное: то, что объединяет не только логически, но и философски, та основная тема и красная нить писателя А. Валентинова ПОИСК ПРЕДНАЗНАЧЕНИЯ, как называлась одна, на мой взгляд малоудачная книга, или Человек, как он есть - познающий самого себя, отражающий мир и изучающий это отражение. Если герой Олди в определенной степени античен и знает о своей обреченности на подвиг - самим фактом рождения, самим актом жизни, герой Валентинова мучительно и неустанно ищет и находит смысл существования, ежечасно и непреклонно определяет заново свою судьбу. Впрочем, сюжеты и Олди, и Валентинова в большой мере даоистичны - это повествования о Дороге - о том, что ожидает нас в Пути, чего ждет от нас Путь и чего мы сами ждем от себя.

НОВОЕ НЕБО НАД НОВОЙ ЗЕМЛЕЙ Чем темнее и беспросветнее ночь над Карфагеном, тем лучше видны звезды, загорающиеся на его небосводе - и не сказать о них не представляется возможным. Прежде всего - это триумфальное возвращение Юлии Латыниной. Блестящий дебют в "Ста полях" и "Колдунах и Министрах" (или "Колдунах и Империи") был продолжен серией повестей, изначально заявленных как детективы. Некоторые недоброжелатели отнесли их к жанру "бандитской литературы", другие - к производственному роману в духе Артура Хейли. Такой разброс мнений свидетельствует не столько о сложностях классификации, сколько о квалификации критиков. Они просто-напросто отвыкли (или никогда не были знакомы?) с интеллектуальной литературой и умными писателями. И это не удивительно. А произведения Латыниной сильны, прежде всего, мощью интеллектуального анализа, психологического проникновения в суть людей и сущность событий, чеканным стилем. Латынина ничего не доказывает и никого не переубеждает - по ее мнению достаточно просто представить информацию и каждый здравомыслящий индивидуум будет в состоянии сам проделать соответствующие умозаключения. Такой подход, увы, не в российских читательских правилах. Продолжается и серия романов, связанных с империей; ироническое сравнение с Адамом Смитом, оформленным в виде китайских миниатюр на рисовой бумаге, представляется несколько завистническим. Видимо, его эстетически смог бы удовлетворить лишь Васильев на газетной бумаге с иллюстрациями Anry. Но довольно о любителях свиных хрящиков. Латынина обладает редким талантом - все, что она пишет - не только правдиво и точно, но еще хорошо, профессионально, сделано. В расхлябанной и несобранной русской словесности последнего десятилетия Латынина выглядит прекрасной и несколько отстраненной иностранкой, не готовой утирать читателю инфантильные слюни и втолковывать очевидное. Она не умеет - да, по чести говоря, - и не должна заискивать и придуриваться перед почтеннейшей публикой и вот это ей уж точно никогда не простят. Вторая книга вышла у Кирилла Еськова. Каюсь, в свое время, я не высказался по поводу "Евангелия от Афрания" и теперь казню себя за это. К счастью, творческий процесс Еськова не зависит от наличия или отсутствия рецензий, он просто пишет тогда, когда ему интересно. Вышеупоминавшиеся "знатоки" немедленно поименовали и "Евангелие..." и "Последнего кольценосца" фантастическими детективами. И это лучшее, что они могли сделать - дальше бы последовало обвинение в святотатстве и попрании реликвий. Другие шустряки представили автора в качестве поклонника пресловутой конспирологии и апологета спецслужб. Может быть, есть часть правды и в том, и в другом заявлении. Но, думается, истина ни с теми, ни с другими. Еськов последовательно и рационально развенчивает мифы массового тоталитарного сознания, вне зависимости от того христианское ли оно или же, напротив, толкиенистское. Анализируя структуру мифа, он естественно-научным путем приходит к заключению, что если сведения слишком перепутаны или, наоборот, на зависть безупречны - следовательно, они подтасованы или фальсифицированы. Подобной корректировкой истории испокон века занимались именно секретные службы. Значит, и при восстановлении истины необходимо учитывать методики рыцарей дезинформации. Нам, зачастую, трудно принять такой анализ - мы привыкли, что мир таков, каким мы его видим. Даже если принять столь ограниченную точку зрения, не стоит забывать о многослойности и многоуровневости бытия. Еськову присуще не только мастерство интриги, умение держать читателя в неослабевающем напряжении, филигранное владение словом, несомненный интеллект - он, и это основное, умеет взглянуть на текст и мир по-новому и передать свои ощущения, что является неотъемлемой чертой любого большого художника. При всем том, что, мягко говоря, не являюсь поклонником Толкиена, "Последнего кольценосца" я прочитал взахлеб и с наслаждением и продолжаю надеяться, что Кирилл Еськов порадует нас еще не одной книгой. Одно из наиболее - лично мне - приятных свойств старухи - это то, что и на нее бывает проруха (а временами - и неряха). Так, во всяком случае, воспринялось известие о присуждении премии "Интерпресскона" Василию Щепетневу. Среди массы других награждений это выглядит как жемчужина в навозной куче. Что ж, нечто аналогичное случилось и с Колумбом - он искал Индию, а нашел Америку. Все те немногие произведения Щепетнева, которые имелись в Интернете (книга, насколько мне известно, из печати не вышла) вызвали одну из самых горячих полемик последнего времени. Автор навлек на себя обвинения одновременно в русофобии и антисемитизме - согласитесь, редкий набор. И в споре, как обычно, вместе с водой выплеснули и ребенка. Сейчас ведь - как всегда и как никогда - важна идеологическая чистота. И нечего на Америку пенять с ейной политкорректностью. В поиске врагов чего бы то ни было все равно Карфаген впереди планеты всей - это единственная все еще процветающая область национального приоритета. Мне всегда казалось, что народ, трепетно относящийся к своей национальной гордости на деле переживает глубокие и болезненные сомнения в собственном соответствии. Возможно ли, чтобы один человек пусть наиталантливейший и наихаризматичнейший мог бы внушить одному народу некую клевету на народ другой - ославил ли Пушкин "неразумных хазар" или в компании с Гоголем, Тургеневым и Достоевским опорочил ли евреев? Думается, что по старинной русской традиции влияние литературы и философии на народные массы преувеличивается - массы заняты, ва основном, выживанием, а не размышлениями о сути еврейства. Творец лишь оформляет и озвучивает уже существующие в народе мнения. Было бы странно, если бы народ любил своего соседа - в таком случае не потребовались бы государственные границы. Сосуществование двух и более народов в одном государстве, когда они не отделены колючей прооволокой, сторожевыми псами и КПП всегда проблематично - не стану приводить примеры за их очевидностью. Пришельцы, как правило, добиваются большего чем аборигены - видимо, в силу осознания необходимости дополнительных усилий по акклиматизации. И здесь корень возникновения национальной ревности кто из двух претендентов более достоин быть Мужем и Повелителем этой земли. Ревность эта особенно заметна и губительна, когда национальные характеры конкурентов максимально несхожи.Со временем различия сглаживаются и когда пришельцы внезапно собираются на свою историческую Родину, аборигены испытывают не облегчение, а, наоборот, усиливающуюся ненависть - как это так, после всего они посмели отказаться от нашей земли, чем же это она им стала нехороша? Видать, всю ограбили и сматывают удочки?! Я не думаю, что какой-нибудь из народов заслуживает любви; восклицания в духе Суворова: "Мы русские - какой восторг!" представляются несколько наивно-инфантильными. Человечеству нужно время от времени напоминать, что все люди дети одного Б-га или одной Природы - сути дела это не меняет. И русские, и немцы, и евреи - как и все остальные народы достойны своей судьбы - она вытекает из их прошлого, определяет настоящее и влияет на будущее. Ее истоки таинственны в силу своей временной отдаленностии, потому, труднообъяснимы; точки "перегиба", в которых возможно фатальное изменение судьбы народаредки и не очевидны. Но необходимо уяснить, что народ - как и каждый человек - сам определяет свою судьбу и, следовательно, сам несет за нее отвественность: завоеватель сам отвечает за завоенвание, борец- за сопротивление, а покоренный за рабство. Нельзя навязать народу нечто такое, что было бы противно всем его предыдущим воззрениям - против его воли. Трагедия народа начинается тогда, когда окончательно выясняются его взаимоотношения с составными частями, людьми. Единственно нормальными и, соответственно, нормативными - признаются отношения односторонней любви человека к своему народу. Это в традиции общинного сознания - подменять частное общим, личность (лицо!) - безликим коллективом, обществом, нацией. Любовь эта безответна и плодоносит только для представителей властной верхушки, испокон веку убежденных, что Государство (равнозначное Обществу, Народу, Культуре, а также Уму, Чести и Совести эпохи) - это они сами. Более того, любовь к какой-либо из вышеперечсленных химер всегда несчастна и, как правило, смертельна для субъекта. На словах беспокоясь о здоровье целого, общество и государство насмерть затаптывают индивидуума. Как и в католицизме - любовь к Народу-Государству в прямом смысле до гроба и развод возможен только по приговору суда в виде высшей меры наказания. Можно развестись с надоевшей женой, освободиться от поработителя, но от собственного народа не избавиться. Как же преренести это иго? Есть в аптечке и безобидный патриотизм - любовь к березкам, пальмам или эвкалиптам, сопряженный с убежденностью, что если Мухосранск и не родина слонов, то - уж это точно!- самогонного аппарата. Но при нарастании доз и, соответственно, при понижении чувствительности к ним мозга - патриотизм постепенно эволюционирует в национализм. Тут уже даже помыслить об иных берегах не моги - будут убеждать вплоть до не далекой смерти, что хоть и родились мы в дерьме - Это Наша Родина и, значит, это не дерьмо, а если и дерьмо - то самое лучшее во всем мире и с ним не сравнятся никакие (тем более никем не виданные) алмазы и изумруды. Трагедия народа завершается не ненавистью к другому, а со слепой и безудержной любовью к самому себе. Если народ не способен самоутвердиться и самореализоваться без порабощения и угнетения другого, то лучше ему, наверное, и не жить. Но вернемся к Василию Щепетневу. В первую очередь - он не историк и философ, а художник и психолог. Так ли уж важна национальность героя, так ли уж приниципиально для мировой истории убийство Столыпина, а для мировой науки - появление радио лишь вслед за межпланетными транспортировками?! Все эти претензии никоим образом не отменяют мастерство автора, его великолепный, по-бунински сочный, слог, его, по-набоковски точное, видение нюансов и мелочей. При всей неполной обоснованности антуража и декораций Щепетнев достоверен - вплоть до деталей и мелочей - в описаниях и размышлениях. Он - выдающийся стилист и мастер психологического портрета при этом не в ущерб развитию сюжета. Щепетнев традиционален и консервативен, но хоть есть произведения, изысканные, как коллекционные вина и выдержанные, как столетние коньяки - а жажда лучше всего утоляется прохладной и чистой водой. Остается лишь пожелать дальнейших успехов этому перспективному автору. Привлекает к себе внимание и творчество Марины и Сергея Дяченко. По сути дела, они, как и Щепетнев исповедуют поэтическое видение мира, с несколько большим романтическим уклоном. Трудно сказать, насколько осознанно они воспроизводят ( я опираюсь на книгу "Корни камня") атмосферу поздней романтики Алекксандра Грина. То, что Грин ушел в забытие с началом перестройки - неудивительно, так же как и то, что именно сейчас появились его последователи и продолжатели. Возрождение романтизма закономерно, но форма его и законы развития в новом воплощении еще не определились окончательно. Романтизму свойственна радикальная двухцветность мира, столь принятая и одобряемая при тоталитаризме - или алые паруса на рейде в Лиссе, или рыжеволосые лавочники Зурбагана. Реальная жизнь со всеми прелестями и мерзостями, как правило, размещается посередине. Возрожденный романтизм должен продемонстрировать большую сдержанность и одновременно глубину оценок. Однозначность более присуща лубку, нежели перу таких безусловно талантливых мастеров как Дяченко. Пока что, авторы с неотъемлемым профессионализмом развивают несколько подистощившиеся разработки почти вековой давности. Но лишь от того, насколько Дяченко смогут удалиться от полузаброшенных книг Грина в поисках собственных собственных открытий и находок, зависит дальнейший успех у читателей. Акт Творения не прекращается ни на миг - снова, постепенно и внезапно, возникают небо и земля. На четвертый день зажигаются звезды и светила. В день шестой появятся люди - всему свое время. Им и будет суждено построить такой город, который не придется разрушать. ...И увидят они, "что это хорошо".


home | my bookshelf | | Прогулки по Карфагену (о современной фантастике) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу