Book: Аня с острова Принца Эдуарда



Аня с острова Принца Эдуарда

Люси Мод МОНТГОМЕРИ

АНЯ С ОСТРОВА ПРИНЦА ЭДУАРДА

Всем девочкам в мире, которые «хотели еще» про АНЮ


Незримый клад найдет лишь тот,

Кто к долгим поискам готов.

Судьбе помочь Любовь придет

Снять с тайных ценностей покров.

Теннисон

Глава 1

Тень перемен

— «Прошла жатва, кончилось лето»[1], — процитировала Аня Ширли, мечтательно глядя на сжатые поля.

Вдвоем с Дианой Барри они собирали яблоки в саду Зеленых Мезонинов, а теперь присели отдохнуть от своих трудов в залитом солнцем тихом уголке, где воздушные стаи пушистых семечек чертополоха медленно проплывали мимо них на крыльях легкого ветерка, все еще по-летнему напоенного ароматом папоротников, растущих в Лесу Призраков.

Но все вокруг уже говорило об осени. В отдалении глухо рокотало море, поля, поросшие по краям золотарником, лежали обнаженные и сухие, долину, в которой бежал ручей, окрасил эфирный пурпур астр, а Озеро Сверкающих Вод казалось синим-синим, и это была не переменчивая синева весны, не бледная лазурь лета, но чистая, глубокая, невозмутимая синева — как будто вода оставила позади все свои капризы и вспышки чувств и теперь, остепенившись, предалась покою, не нарушаемому пустыми мечтами.

— Хорошее было лето, — сказала Диана, с улыбкой крутя на пальце левой руки новенькое блестящее колечко. — И свадьба мисс Лаванды оказалась его чудесным завершением. Мистер и миссис Ирвинг сейчас, должно быть, уже на берегу Тихого океана.

— Мне кажется, они уехали так давно, что за это время могли объехать вокруг света, — вздохнула Аня. — Просто не верится, что со дня их отъезда прошла всего неделя… Сколько перемен! Все изменилось. Мистер и миссис Аллан тоже уехали. Как уныло выглядит теперь дом священника с закрытыми ставнями! Вчера вечером я проходила мимо него, и у меня возникло такое чувство, будто все, кто жил в нем, умерли.

— Никогда больше не будет у нас такого хорошего священника, как мистер Аллан, — заявила Диана с мрачной уверенностью. — Я думаю, что в эту зиму мы будем слушать всякого рода временных заместителей, а каждое второе воскресенье проповеди вообще не будет… Вы с Гилбертом тоже уедете — здесь будет ужасно скучно.

— Здесь будет Фред, — напомнила Аня вкрадчиво.

— Когда миссис Линд собирается переехать в Зеленые Мезонины? — спросила Диана так, словно не слышала Аниного замечания.

— Завтра. Я рада, что она переезжает к нам… Но это будет еще одна перемена. Вчера мы с Мариллой вынесли все вещи из комнаты для гостей. И знаешь, мне было так неприятно. Глупо, конечно, но мне казалось, будто мы совершаем святотатство. Эта комната всегда была для меня чем-то вроде храма. В детстве я считала ее самой чудесной на свете. Помнишь, как горячо я желала удостоиться чести провести ночь в какой-нибудь комнате для гостей? Но только не в комнате, предназначенной для гостей в Зеленых Мезонинах. О нет, в этой — никогда! Это было бы ужасно — я и глаз не сомкнула бы от благоговейного страха. Когда Марилла посылала меня туда за чем-нибудь, я никогда не могла просто пройти или пробежать по этой комнате — я шла на цыпочках затаив дыхание, так, словно была в церкви, а выйдя оттуда, испытывала облегчение. Там, с двух сторон от зеркала, висели портреты Джорджа Уайтфилда и герцога Веллингтонского[2], и все время, пока я находилась там, они сурово смотрели на меня из-под насупленных бровей — особенно сурово, если я осмеливалась взглянуть на себя в зеркало, которое единственное в доме не искажало черты лица. Я всегда удивлялась, как у Мариллы хватает смелости убирать эту комнату… А теперь она не просто убрана, но совсем оголена. Джордж Уайтфилд и герцог Веллингтонский сосланы в маленькую переднюю на втором этаже. «Так проходит земная слава»[3], — заключила Аня со смехом, в котором слышалась все же и нотка сожаления. Неприятно, когда наши давние святыни осквернены, пусть даже мы уже и переросли их.

— Мне будет так одиноко, когда ты уедешь, — в сотый раз пожаловалась Диана. — Подумать только! Ты уезжаешь уже на следующей неделе!

— Но сейчас мы все еще вместе, — отозвалась Аня бодро, — и не должны позволить печалям следующей недели отравить нам радость этой. Мне самой неприятна мысль об отъезде: Зеленые Мезонины и я — такие добрые друзья… И ты еще жалуешься, что тебе будет одиноко! Это мне надо охать и стонать. Ты остаешься здесь, где столько старых друзей — и Фред! А я буду одна среди чужих, там, где не знаю ни души!

— Кроме Гилберта и… Чарли Слоана, — вставила Диана, копируя Анину интонацию и лукавую мину.

— Присутствие Чарли Слоана, конечно, будет для меня большим утешением, — с глубочайшей иронией в голосе согласилась Аня, после чего обе эти безответственные девицы весело рассмеялись. Диана отлично знала, что думает Аня о Чарли Слоане, но, несмотря на множество доверительных бесед, для нее оставалось тайной, что думает Аня о Гилберте Блайте. Впрочем, она и сама этого не знала.

— Мальчики, насколько мне известно, будут жить на другом конце Кингспорта, — продолжила Аня. — Конечно, я рада, что еду в университет, и уверена, что пройдет немного времени — и я полюблю этот новый городок. Но в первые недели, я знаю, он не будет вызывать у меня приятных чувств. Когда я была в учительской семинарии, каждую неделю могла возвращаться домой на выходные, а теперь и этого утешения у меня не будет. А до Рождества, кажется, еще тысяча лет.

— Все меняется… или скоро изменится, — сказала Диана печально. — У меня такое чувство, что больше никогда ничто не будет по-прежнему.

— Да, наши пути расходятся, — произнесла Аня задумчиво. — Это неизбежно. Как тебе кажется, Диана, действительно ли быть взрослыми так приятно, как мы это воображали в детстве?

— Не знаю… Есть в этом кое-что приятное, — ответила Диана, — снова лаская свое колечко с той легкой улыбкой, которая всегда неожиданно вызывала у Ани ощущение собственной заброшенности и неопытности. — Но есть в этом и много такого, что озадачивает меня. Иногда мне словно страшно быть взрослой — и тогда я все готова отдать, лишь бы снова стать маленькой девочкой.

— Думаю, что со временем мы привыкнем быть взрослыми, — весело заявила Аня. — Постепенно в этом новом положении перестанет быть так много неожиданного для нас… хотя мне все же кажется, что именно неожиданности придают жизни аромат и прелесть. Сейчас нам по восемнадцать, еще через два года будет двадцать. Когда мне было десять, я считала, что двадцать лет — это цветущая и бодрая, но все же старость. Очень скоро ты превратишься в степенную матрону средних лет, а я в милую старую деву — тетушку Анну, которая будет иногда приезжать в гости. У тебя ведь всегда найдется уголок для меня, правда, Ди, дорогая? Не комната для гостей, конечно, — старые девы никогда не претендуют на комнату для гостей, — и я буду не менее смиренной, чем Урия Гип[4], и охотно удовольствуюсь маленькой верандой или закутком возле гостиной.

— Какие глупости! — засмеялась Диана. — Ты выйдешь замуж за кого-нибудь важного, красивого и богатого — и ни одна комната для гостей во всей Авонлее не будет достаточно роскошной для тебя. И ты будешь задирать нос перед всеми друзьями юности.

— Это было бы достойно сожаления; мой нос совсем неплох, но боюсь, если начать его задирать, это ему повредит, — сказала Аня, поглаживая этот изящный орган обоняния. — У меня не так много красивых черт лица, чтобы я могла позволить себе испортить те, что есть. Так что, Диана, обещаю тебе, что, даже если я выйду замуж за короля Больших Людоедских Островов, перед тобой нос задирать не буду

И с веселым смехом девочки расстались: Диана направилась в сторону Садового Склона, а Аня на почту. Там ее ждало письмо, и, когда на обратном пути Гилберт Блайт нагнал ее на мосту через Озеро Сверкающих Вод, она сияла от радости.

— Присилла Грант тоже едет в Редмондский университет! — воскликнула она. — Замечательно, правда? Я очень надеялась, что она поедет, но сама она боялась, что ее отец на это не согласится. Однако он все же позволил ей поехать, и мы будем жить вместе! Теперь я чувствую, что могла бы выступить навстречу целой армии с развернутыми знаменами или грозной фаланге всех редмондских профессоров, — ведь рядом со мной будет такой друг, как Присилла.

— Я думаю, нам понравится Кингспорт, — сказал Гилберт. — Это уютный старинный городок, как мне говорили, и там чудеснейший на свете природный парк. Я слышал, что местность там величественная и живописная.

— Неужели там будет… неужели там может быть… красивее, чем здесь? — пробормотала Аня, глядя вокруг влюбленными, восхищенными глазами — глазами того, для кого родной дом всегда остается прелестнейшим местом на свете, и неважно, какие сказочные земли, быть может, лежат где-то там, под чужими звездами.

Наслаждаясь очарованием сумерек, Аня и Гилберт стояли над старым прудом, опершись о перила моста, как раз в том месте, где Аня выбралась на сваю из тонущей плоскодонки в тот день, когда Элейн плыла в Камелот. Небо на западе все еще было окрашено нежным багрянцем заката, но луна уже поднималась над горизонтом, и в ее призрачном свете вода казалась серебряной. Воспоминания наводили свои сладкие и нежные чары на двух юных существ на мосту.

— Ты так молчалива, — сказал наконец Гилберт.

— Я боюсь говорить или двигаться из страха, что вся эта чудная красота исчезнет вместе с нарушенной тишиной, — шепнула Аня.

Неожиданно Гилберт положил ладонь на тонкую белую руку, лежавшую на перилах моста. Его карие глаза вдруг стали темнее, его все еще мальчишеские губы приоткрылись, чтобы произнести слова о мечте и надежде, заставлявших трепетать его душу. Но Аня отдернула руку и быстро отвернулась. Чары сумерек были рассеяны для нее.

— Мне пора домой, — бросила она с несколько преувеличенной небрежностью. — У Мариллы сегодня болела голова, а близнецы, боюсь, уже задумали очередную ужасную проказу. Мне, разумеется, не следовало уходить так надолго.

Она продолжала говорить без умолку и не очень последовательно, пока они не дошли до тропинки, ведущей к Зеленым Мезонинам. Бедный Гилберт едва мог вставить словечко в этот поток речей. Когда они простились, Аня вздохнула с облегчением. В том, что касалось Гилберта, в душе ее было какое-то новое, тайное чувство неловкости, возникшее в быстротечный миг откровения в саду Приюта Эха. Что-то чуждое вторглось в старую добрую дружбу — что-то, угрожавшее испортить ее.

«Прежде мне никогда не было радостно видеть, что Гилберт уходит, — думала она с обидой и грустью, шагая одна по тропинке. — Наша дружба пострадает, если он не прекратит эти глупости. А она не должна пострадать — я этого не допущу. Ах, ну почему мальчики не могут вести себя благоразумно!»

Аню тревожило сознание того, что с ее стороны тоже не вполне благоразумно все еще ощущать на своей руке тепло прикосновения руки Гилберта так же ясно, как она ощутила его в то короткое мгновение на мосту, и еще менее благоразумно то, что это ощущение было отнюдь не тягостным, совсем не таким, какое вызвало у нее за три дня до этого подобное проявление чувств со стороны Чарли Слоана, когда она не танцевала и сидела рядом с ним во время вечеринки в Уайт Сендс. Аня содрогнулась при этом неприятном воспоминании. Но все мысли о проблемах, связанных с безрассудными обожателями, мгновенно вылетели у нее из головы, стоило лишь ей оказаться в уютной, несентиментальной атмосфере кухни Зеленых Мезонинов, где, сидя на диване, горько плакал восьмилетний мальчик.

— Что случилось, Дэви? — спросила Аня, обняв его. — Где Марилла и Дора?

— Марилла укладывает Дору в постель, — всхлипывая, сообщил Дэви, — а я плачу потому, что Дора полетела с лестницы в погреб, прямо вверх тормашками, и ободрала нос, и…

— Не плачь, дорогой. Я понимаю, тебе жаль ее, но слезами горю не поможешь. Уже завтра она поправится. А слезы никому не могут помочь и…

— Я плачу не из-за того, что Дора упала в погреб, — с растущей горечью заявил Дэви, обрывая Анины благожелательные наставления. — Я плачу потому, что не видел, как она свалилась. Вечно-то я пропускаю все самое интересное.

— О, Дэви! — Аня подавила предосудительное желание расхохотаться. — Ты называешь это интересным — увидеть, как бедняжка Дора упала с лестницы и ушиблась?

— Да она не очень здорово ушиблась, — возразил Дэви. — Вот если бы насмерть, то я, конечно, по-настоящему огорчился бы. Но нас, Кейсов, так запросто не убьешь. Я думаю, Кейсы не хуже Блеветтов. В прошлую среду Херб Блеветт упал с сеновала и скатился по настилу прямо в стойло к страшно дикой, злой лошади — прямо ей под копыта. И ничего — жив остался, только три кости сломаны. Миссис Линд говорит, что есть люди, которых невозможно убить даже топором. Аня, миссис Линд переезжает к нам завтра?

— Да, Дэви, и я надеюсь, что ты всегда будешь приветливым и добрым по отношению к ней.

— Я буду приветливым и добрым. Но, Аня, неужели она будет укладывать меня спать по вечерам?

— Может быть. А что?

— Просто если она будет класть меня спать, — сказал Дэви очень твердо, — я не буду читать при ней молитву, как делал это при тебе.

— Почему?

— Потому что я думаю, нехорошо разговаривать с Богом в присутствии посторонних. Дора, если хочет, может читать молитву при ней, а я не буду. Я подожду, пока она уйдет, а уж тогда и прочитаю. Ведь так можно?

— Да, Дэви, если ты уверен, что не будешь забывать помолиться.

— Нет, я никогда не забуду, уж будь уверена! Я думаю, что читать молитву потрясающе интересно. Но, конечно, читать ее одному будет не так интересно, как при тебе. Хорошо бы ты осталась дома, Аня. Почему ты хочешь уехать и бросить нас?

— Не то чтобы я хотела этого, Дэви, я просто чувствую, что мне следует поехать в университет.

— Если тебе не хочется ехать, так и не езди. Ты ведь взрослая. Вот когда я стану взрослым, никогда не буду делать ничего такого, чего мне не хочется.

— Всю жизнь, Дэви, ты будешь замечать, что делаешь много такого, чего тебе совсем не хочется делать.

— Я этого делать не буду, — категорично заявил Дэви. — Чтоб я стал это делать! Никогда! Сейчас мне приходится делать то, чего я не хочу, потому что вы с Мариллой отправляете меня в постель, если я этого не делаю. Но когда я вырасту, вы не сможете отправлять меня в постель и никто не будет мне указывать, что делать, а чего не делать. Вот будет времечко!.. Слушай, Аня, Милти Бултер говорит, что его мать говорит, что ты едешь в университет, чтобы подцепить там себе мужа. Это правда, Аня? Я хочу знать.

На секунду Аня вспыхнула от негодования, но тут же рассмеялась, напомнив себе, что глупо огорчаться из-за пошлости мыслей и грубости речей миссис Бултер.

— Нет, Дэви, это неправда. Я еду, чтобы повзрослеть, многому научиться и о многом узнать.

— О чем узнать?

— «О ложках, лодках, сургуче, капусте, королях…»[5] — процитировала Аня.

— Но если бы ты все-таки хотела подцепить себе мужа, как бы ты за это взялась? Я хочу знать, — настаивал Дэви, очевидно находивший в этой теме какое-то очарование.

— Об этом тебе лучше спросить у миссис Бултер, — ответила Аня, не подумав. — Она, вероятно, лучше, чем я, знает, как это делается.

— Ладно, спрошу, как только ее увижу, — сказал Дэви серьезно.

— Дэви! Что ты говоришь! — воскликнула Аня, осознав свою ошибку.

— Но ты только что сама велела мне это сделать, — с огорчением возразил Дэви.

— Тебе пора в постель, — постановила Аня в попытке выкрутиться из неприятного положения.

После того как Дэви улегся, Аня вышла на прогулку. Она дошла до Острова Виктории и села там в одиночестве, скрывшись за тонким занавесом, сотканным из полумрака и лунных лучей, а вокруг нее смеялась вода и сливались в дуэте ветер и ручей. Аня всегда любила этот ручей. Немало грез сплела она над его сверкающими водами в былые дни. И теперь, сидя там, она забыла и о страдающих от безнадежной любви поклонниках, и о колких речах злых соседок, и обо всех иных трудностях своего девичьего существования. В воображении она плыла под парусами по сказочным морям, что омывают далекие сверкающие берега забытых волшебных стран, мимо потерянной Атлантиды и Элизия[6] к земле Сокровенных Желаний Сердца, и кормчим на ее корабле была вечерняя звезда. И в этих мечтах Аня была куда богаче, чем в реальности, ибо то, что зримо, проходит и исчезает, но то, что незримо, живет вечно.



Глава 2

Венки осени

Дни следующей недели пролетали быстро и незаметно, заполненные бесчисленными «последними делами», как называла их Аня. Прощальные визиты — как Анины в дома соседей, так и визиты знакомых в Зеленые Мезонины — оказались приятными или наоборот, в зависимости от того, относились ли посетители (или посещаемые) к Аниным стремлениям благожелательно или считали, что она слишком задается по причине своего отъезда в университет и что их долг «сбить с нее спесь».

Общество Друзей Авонлеи дало прощальный вечер в честь Ани и Гилберта в доме Джози Пай, выбрав это помещение отчасти потому, что дом мистера Пая был просторным и удобным, отчасти по причине сильных подозрений, что девочки Паев не пожелают принять никакого участия во всей этой затее, если их предложение собраться у них в доме не будет принято. Вечер оказался очень приятным, так как девочки Паев, вопреки обыкновению, были внимательны и любезны и не сказали и не сделали ничего такого, что могло бы нарушить мир и согласие среди присутствующих. Джози была необычно приветлива — настолько, что даже снисходительно заметила:

— Это новое платье, пожалуй, идет тебе, Аня. Право же, ты кажешься в нем почти хорошенькой.

Как это любезно с твоей стороны, — ответила Аня с лукавым блеском в глазах. Ее чувство юмора продолжало развиваться, и слова, которые обидели бы ее в четырнадцать, теперь могли лишь позабавить. У Джози зародились подозрения, что за этим плутовским взглядом кроется насмешка — Аня просто смеется над ней, — но Джози ограничилась лишь тем, что шепнула Герти, когда они спустились вниз: «Теперь, когда Аня Ширли едет в университет, она будет напускать на себя еще больше важности, чем прежде, — вот увидишь!»

Вся «старая компания» присутствовала на этом вечере, полная веселья, юношеского задора и юношеской беспечности: Диана Барри, розовая и пухленькая, за которой как тень следовал верный Фред; Джейн Эндрюс, аккуратная, здравомыслящая и прямодушная; Руби Джиллис, которая, казалось, никогда не выглядела красивее и ярче, чем в этот день, в кремовой шелковой блузке и с красной геранью в золотистых волосах; Гилберт Блайт и Чарли Слоан, старающиеся держаться как можно ближе к ускользающей от них Ане; Кэрри Слоан, бледная и печальная, оттого что, как говорили, ее отец запретил Оливеру Кимбелу даже появляться вблизи их дома; Муди Спурджен Макферсон, чье круглое лицо и возмутительные уши были такими же круглыми и возмутительными, как всегда, и Билли Эндрюс, который весь вечер сидел в углу, похохатывая всякий раз, когда к нему кто-нибудь обращался, и с довольной усмешкой на широком веснушчатом лице наблюдая за Аней Ширли.

Ане было заранее известно о вечере, но она не знала, что во время него ей и Гилберту, как основателям Общества, будут вручены поздравительный адрес и памятные подарки: томик пьес Шекспира — ей и авторучка — Гилберту. Это было так неожиданно, и она была так польщена похвалами, содержавшимися в адресе, который прочел вслух самым торжественным и пасторским тоном Муди Спурджен, что ее большие серые глаза затуманились слезами. Она усердно и добросовестно трудилась в Обществе Друзей Авонлеи, и то, что члены Общества так высоко оценили ее старания, радовало и согревало душу. И все они были так любезны, дружелюбны и милы — даже девочки Паев имели свои достоинства… В этот момент Аня любила весь мир.

Вечер доставил ей огромное удовольствие, но завершение его испортило почти все приятное впечатление. Гилберт снова совершил ошибку, сказав ей что-то нежное, когда они ужинали на залитой лунным светом веранде, и Аня, чтобы наказать его за это, сделалась очень благосклонна к Чарли Слоану и позволила последнему проводить ее домой. Впрочем, она вскоре обнаружила, что месть никого не задевает так сильно, как того, кто к ней прибег. Гилберт с беззаботным видом отправился провожать Руби Джиллис. Они неторопливо удалялись, и в прохладном неподвижном воздухе Аня долго слышала их веселые голоса и смех. Они явно проводили время наилучшим образом, тогда как на нее наводил скуку своими бесконечными речами Чарли Слоан, который ни разу, даже случайно, не высказал ни одной мысли, заслуживавшей того, чтобы к ней прислушаться. Аня порой рассеянно отвечала «да» или «нет» и думала о том, как красива была в этот вечер Руби, какие ужасно выпученные глаза у Чарли при лунном свете — хуже даже, чем при дневном, — и что мир, пожалуй, не так уж хорош, как казалось ей совсем недавно.

«Просто я устала до смерти… вот в чем дело», — сказала она себе, когда с радостью обнаружила, что уже находится одна в своей комнатке. И она искренне верила, что все дело именно в этом.

Но на следующий вечер радость забила в ее сердце струей, словно из какого-то неведомого тайного источника, когда она увидела Гилберта, вышедшего из Леса Призраков и шагающего по старому бревенчатому мостику своей обычной, быстрой и уверенной походкой. Значит, Гилберт все-таки не собирался провести этот последний вечер с Руби!

— У тебя усталый вид, Аня, — заметил он.

— Да, я устала и, что еще хуже, раздражена. Устала, потому что весь день шила и упаковывала чемодан. А раздражена, потому что за этот день у нас успели побывать шесть соседок. Они хотели попрощаться со мной, и каждая умудрилась сказать что-нибудь такое, что, кажется, отнимает у жизни все краски и оставляет ее серой, мрачной и безрадостной, словно ноябрьское утро.

— Старые злыдни! — таков был краткий и выразительный комментарий Гилберта.

— О нет, — сказала Аня серьезно. — И в этом вся беда. Если бы это были старые злыдни, меня не очень волновало бы то, что они говорят. Но все это были милые, по-матерински заботливые, добрые души, которые любят меня и которых люблю я, и именно поэтому я придала тому, что они сказали или на что намекнули, такое, быть может, чрезмерное значение. Они дали мне понять, что, по их мнению, это чистое безумие с моей стороны — ехать в Редмонд и пытаться получить степень бакалавра гуманитарных наук, и теперь я сама не перестаю задавать себе вопрос, а не правы ли они. Миссис Слоан со вздохом выразила надежду, что у меня хватит сил пройти весь университетский курс, и я сразу же увидела себя в конце третьего года учебы безнадежной жертвой первого истощения. Миссис Райт, жена Эбена Райта, заметила, что четырехлетнее пребывание в Редмонде, вероятно, обойдется в ужасную сумму, и я окончательно убедилась, что непростительно с моей стороны выбрасывать деньги Мариллы и мои собственные сбережения на такую прихоть, как учеба в университете. Миссис Белл выразила надежду, что я не допущу, чтобы университет испортил меня, как это бывает с некоторыми, и я почувствовала полную уверенность в том, что за четыре года учебы в Редмонде превращусь в совершенно невыносимую особу, которая убеждена, что знает все на свете, и смотрит сверху вниз на всех и вся в Авонлее. Миссис Райт, жена Илайши Райта, предположила, что девушки в Редмонде, особенно те, которые постоянно живут в Кингспорте, «очаровательны и невероятно модно одеваются», и выразила надежду, что я буду чувствовать себя среди них непринужденно, и я увидела себя униженной, стеснительной, безвкусно одетой деревенской девушкой, шаркающей по великолепным университетским залам в ботинках с окованными носками.

Аня закончила фразу смехом, слившимся с невеселым вздохом. Для ее чувствительной натуры всякое неодобрение было тяжким грузом, даже неодобрение, выражаемое теми людьми, к мнению которых она относилась без большого почтения. На некоторое время жизнь потеряла для нее свою прелесть, а ее честолюбивые стремления угасли, как задутая свеча.

— Но тебя не должно волновать то, что они говорят, — возразил Гилберт. — Ты же прекрасно знаешь, как ограничен их кругозор, при всех их несомненных достоинствах. Делать что-либо, чего они никогда не делали, — anathema maranatha[7] . Ты первая из девушек в Авонлее едешь учиться в университет; а тебе известно, что всех первооткрывателей считают безумцами.

— О, я знаю это. Но чувствовать — это совсем не то же самое, что знать. Мой здравый смысл говорит мне все, что ты можешь сказать, но бывают минуты, когда здравый смысл не властен надо мной. Общепринятые вздорные понятия овладевают моей душой. Право, у меня едва достало духу закончить упаковку чемодана, после того как миссис Райт ушла.

Ты просто устала, Аня. Забудь обо всем, пойдем прогуляемся. Побродим по лесу за болотом. Там должно быть что-то, что я хотел бы показать тебе.

— Должно быть? Ты не уверен, что оно там есть?

— Не уверен. Я знаю только, что это должно быть там, судя по тому, что я видел весной. Пойдем. Представим, что мы снова стали детьми, и отправимся вслед за вольным ветром.

И они весело двинулись в путь. Аня, помня о неприятностях предыдущего вечера, была очень мила с Гилбертом, а тот, учась мудрости, старался быть ни кем иным, как только школьным другом.

Из окна кухни Зеленых Мезонинов за ними наблюдали миссис Линд и Марилла.

— Хорошая из них когда-нибудь выйдет пара, — одобрительно заметила миссис Линд.

Марилла чуть поморщилась. В глубине души она надеялась, что так и произойдет, но слушать, как миссис Линд ведет об этом свои пустые и праздные речи, было неприятно.

— Они еще дети, — отозвалась Марилла отрывисто.

Миссис Линд добродушно засмеялась:

— Ане восемнадцать; я в этом возрасте была замужем. Мы, старики, Марилла, склонны думать, что дети никогда не вырастают. Вот что я вам скажу, Аня — молодая женщина, а Гилберт — мужчина, и он боготворит самую землю, по которой она ступает. Он отличный парень, и Ане не найти лучше. Надеюсь, она не вобьет себе в голову никакой романтической чепухи, пока будет в Редмонде. Я не одобряла и не одобряю этого совместного обучения, вот что я вам скажу. И не верю, — заключила она торжественно, — что студенты в таких учебных заведениях занимаются чем-либо, кроме флирта.

— Ну, им приходится еще и учиться, — улыбнулась Марилла.

— Очень мало, — презрительно фыркнула миссис Рейчел. — Однако Аня, я думаю, будет учиться. Она никогда не была ветреной кокеткой. Но, скажу я вам, не ценит она Гилберта Блайта, как он того заслуживает. О, я знаю девушек! Чарли Слоан тоже сходит по ней с ума, но я никогда не посоветовала бы ей выйти за кого-то из Слоанов. Конечно, Слоаны — хорошие, честные, уважаемые люди. Но, в конце концов, они всего лишь Слоаны.

Марилла кивнула. Посторонний человек, вероятно, счел бы утверждение о том, что Слоаны — это Слоаны, не слишком вразумительным, но Марилла поняла. В каждой деревне есть такая семья — хоть они и хорошие, честные, заслуживающие уважения люди, но Слоаны они есть и всегда ими останутся, пусть даже заговорят гласом ангелов.

К счастью, Гилберт и Аня даже не подозревали, что вопрос об их будущем уже окончательно решен миссис Линд. Они неторопливо шагали среди Теней Леса Призраков. На холмах за опушкой под светлым, почти прозрачным небом с легкими голубыми и розовыми облачками грелись в янтарном сиянии солнца сжатые поля. В отдалении отсвечивали бронзой еловые леса, а их длинные тени ложились полосами на верхние луга. А здесь, в Лесу Призраков, напевал среди мохнатых еловых лап ветерок, и были в его песне нотки осенней грусти.

— Теперь этот лес и в самом деле населен призраками — старыми воспоминаниями, — сказала Аня, наклоняясь, чтобы сорвать длинный папоротник, обесцвеченный до восковой белизны ночными заморозками. — Мне кажется, что маленькие девочки, Диана и Аня, по-прежнему играют здесь и часто сидят в сумерки у Ключа Дриад, назначая встречи выдуманным призракам. Знаешь, я до сих пор не могу пройти в сумерки по этой дорожке без того, чтобы хоть на миг не содрогнуться от страха. Был здесь один призрак, наводивший особенный ужас: дух убитого ребенка, который мог подкрасться к тебе сзади и всунуть свои холодные пальцы в твою ладонь. Признаюсь тебе, что и по сей день, приходя сюда после наступления сумерек, я не могу не представлять себе его мелкие, крадущиеся шаги за моей спиной. Я не боюсь ни Белой Дамы, ни безголового человека, ни скелетов, но думаю, что было бы лучше, если бы моя фантазия никогда не порождала этот дух ребенка. Как рассердила тогда Мариллу и миссис Барри вся эта история, — заключила Аня, улыбаясь своим воспоминаниям.

В лесах, окружавших верхнюю часть болота, было множество залитых лиловых сумраком просек, где в воздухе летали легкие осенние паутинки. Пройдя через мрачные заросли старых искривленных елей и окаймленную кленами и согретую солнцем небольшую долину, они увидели то, что искал Гилберт.

— А вот и она, — сказал он с удовлетворением.

— Яблоня… здесь, в лесу! — восхищенно воскликнула Аня.

— Да, и к тому же настоящая — с яблоками, здесь, среди елей, сосен и буков, за милю от ближайшего сада. Я был здесь как-то раз этой весной и нашел ее всю в цвету. И я решил, что непременно приду сюда осенью и посмотрю, будут ли на ней яблоки. Взгляни, сколько их. И выглядят совсем неплохо — желтовато-коричневые, и у каждого красноватый бочок. А ведь обычно плоды у таких дичков зеленые и неаппетитные.

— Я думаю, она выросла из случайно занесенного сюда много лет назад семечка, — сказала Аня мечтательно. — И как она сумела вырасти и расцвести и не сдаться — совсем одна среди чужих, эта смелая, упорная яблоня!

— А вот здесь упавшее дерево, и на нем подушка из мха. Садись, Аня, — чем не лесной трон? Я полезу за яблоками. Они все растут высоко: дерево старалось выбраться на солнце.

Яблоки оказались отменными. Под рыжеватой кожурой была белая-белая мякоть с редкими красноватыми прожилками; и кроме обычного, характерного для яблок вкуса они имели еще какой-то удивительный лесной привкус, какого не имеет ни одно садовое яблоко.

— Пожалуй, даже роковое райское яблочко не могло иметь более редкостного вкуса, — заметила Аня. — Но нам пора возвращаться домой. Смотри, три минуты назад еще были сумерки, а теперь — лунный свет. Жаль, что нам не удалось заметить момент превращения. Но я думаю, такие моменты никогда не удается заметить.

— Давай пойдем вокруг болота по Тропинке Влюбленных. Ты все так же раздражена, как когда мы отправлялись в путь?

— Нет. Эти яблоки были словно манна небесная для голодной души. Я чувствую, что полюблю Редмонд, и уверена, что мне предстоит провести там четыре замечательных года.

— А потом, после этих четырех лет… что дальше?

— О, там будет новый поворот на дороге, — ответила Аня беспечно. — Я не имею никакого представления, что может отказаться за этим поворотом, — да и не хочу иметь. Приятнее не знать.

Тропинка Влюбленных казалась чудесной в тот вечер; все вокруг было неподвижным и таинственно неясным в бледном сиянии луны. Они брели медленно, в приятном дружеском молчании; обоим не хотелось говорить.

«Если бы Гилберт всегда был таким, каким он был в этот вечер, как все было бы хорошо и просто», — думала Аня.

Они расстались. Гилберт глядел вслед удаляющейся Ане. В легком светлом платье, стройная и изящная, она напоминала ему белый ирис.

«Смогу ли я когда-нибудь добиться ее любви?» — думал он с болью в душе, сомневаясь в собственных силах.

Глава 3

Прощание и встреча

Чарли Слоан, Гилберт Блайт и Аня Ширли покинули Авонлею утром следующего понедельника.

Аня надеялась, что погода будет хорошей. Диана должна была отвезти ее на станцию, и обеим хотелось, чтобы эта последняя перед долгой разлукой совместная поездка оказалась приятной. Но когда в воскресенье вечером Аня ложилась в постель, вокруг Зеленых Мезонинов стонал и сетовал восточный ветер, чье зловещее пророчество сбылось на следующее утро. Аня проснулась и обнаружила, что капли дождя постукивают в окно и покрывают расходящимися кругами серую поверхность пруда; холмы и моря были окутаны туманом, и весь мир казался мрачным и тусклым. Аня оделась в сумраке безрадостного серого рассвета — нужно было выехать пораньше, чтобы успеть на поезд, прибывающий в Шарлоттаун к отплытию парохода. Она боролась со слезами, но они наполняли глаза вопреки всем ее усилиям. Она покидала дом, который был так дорог ее сердцу, и что-то говорило ей, что она покидает его навсегда — он станет для нее лишь прибежищем на время каникул. Прежняя жизнь никогда не вернется: приезжать сюда на каникулы — совсем не то же самое, что жить здесь. Каким дорогим и любимым было все вокруг — и эта белая комнатка в мезонине, приют девичьих грез, и старая Снежная Королева за окном, и веселый ручей в долине, и Ключ Дриад, и Лес Призраков, и Тропинка Влюбленных — тысяча милых сердцу мест, где жили воспоминания прежних лет. Сможет ли она когда-нибудь быть по-настоящему счастлива где-то еще?

Завтрак в Зеленых Мезонинах проходил в то утро в довольно грустной атмосфере. Дэви, вероятно впервые в жизни, не мог есть и без всякого стыда ревел над своей овсянкой. Впрочем, и все остальные, за исключением Доры, не могли похвастаться аппетитом. Но Дора убирала свою порцию совершенно невозмутимо. Подобно бессмертной благоразумной Шарлотте, которая «продолжала резать хлеб и масло», когда мимо дома на ставне проносили тело ее застрелившегося возлюбленного[8], Дора принадлежала к тем счастливым существам, которых редко волнует что бы то ни было. Даже в восемь лет требовалось нечто из ряда вон выходящее, чтобы нарушить безмятежность Доры. Она, конечно, сожалела, что Аня уезжает, но как это могло помешать ей по достоинству оценить яйцо-пашот на жареном хлебце? Никак. И видя, что Дэви не может съесть свое яйцо, Дора съела его за брата.



Точно в назначенное время появилась Диана с лошадью и двуколкой; над серым дождевым плащом сияло ее румяное лицо. Теперь предстояло попрощаться. Миссис Линд вышла из своей комнаты, чтобы крепко обнять Аню и предупредить о том, что при любых обстоятельствах прежде всего необходимо заботиться о здоровье. Марилла, как всегда немного резкая, без слез легко чмокнула Аню в щеку и выразила надежду, что та пришлет им весточку, как только устроится на новом месте. Случайный наблюдатель мог бы сделать вывод, что отъезд Ани значит для Мариллы очень мало — если только упомянутому наблюдателю не случилось бы внимательно взглянуть ей в глаза. Дора с чопорным видом поцеловала Аню и выдавила две небольшие, благопристойные слезинки, но Дэви, плакавший на заднем крыльце с того самого момента, как все встали из-за стола, совсем отказался прощаться. Увидев, что Аня направляется к нему, он вскочил на ноги, стрелой пронесся наверх по задней лестнице и спрятался в стенном шкафу, из которого так и не пожелал вылезти. Его приглушенные завывания были последними звуками, которые слышала Аня, покидая Зеленые Мезонины.

Весь путь до Брайт Ривер девочки проделали под сильным дождем. Ехать пришлось именно туда, так как поезд, согласованный с пароходным расписанием, не шел по железнодорожной ветке через Кармоди, ближайшую к Авонлее станцию. Когда они добрались до платформы, там стояли Чарли и Гилберт, а поезд уже дал первый свисток. Ане едва хватило времени, чтобы получить билет и багажную квитанцию, и, торопливо попрощавшись с Дианой, она поспешила в вагон. Как ей хотелось вернуться вместе с Дианой в Авонлею; она знала, что будет страдать от тоски по дому. И если бы только этот унылый дождь перестал поливать, словно весь мир оплакивает ушедшее лето и утраченные радости! Даже присутствие Гилберта не принесло Ане утешения, так как рядом был и Чарли Слоан, а «слоанность» можно терпеть только в хорошую погоду — во время дождя она абсолютно невыносима.

Но когда пароход покинул гавань Шарлоттауна, все изменилось к лучшему. Дождь прекратился, и солнце то и дело вспыхивало золотом в просветах между облаками, зажигая серое море красновато-медным свечением и оживляя мерцающими отблесками дымку, в которой скрылись красные берега острова. Все это предвещало, что, несмотря на дождливое утро, день будет погожим. Кроме того, у Чарли Слоана начался приступ морской болезни, и ему пришлось спуститься в каюту. Аня и Гилберт остались на палубе вдвоем.

«Хорошо, что все Слоаны начинают страдать от морской болезни, как только пароход выйдет в море, — подумала Аня без всякого сочувствия. — Я не смогла бы окинуть прощальным взглядом „родимый берег“, если бы рядом стоял Чарли, делая вид, что тоже сентиментально взирает на него».

— Ну, вот и отплыли, — несентиментально заметил Гилберт.

— Да, и у меня такое же чувство, как у байроновского Чайльд Гарольда[9], покидавшего Англию. Только то, на что я сейчас смотрю, не совсем «родимый берег» для меня, — сказала Аня, отчаянно моргая, чтобы удержать слезы. — Мой настоящий «родимый берег» — Новая Шотландия, где я родилась. Но я думаю, что для каждого человека родина — та земля, которую он любит больше любой другой, и для меня это добрый старый остров Принца Эдуарда. Мне даже не верится, что я не всегда жила здесь. Одиннадцать лет, предшествовавшие моему приезду сюда, кажутся мне дурным сном. Прошло семь лет, с тех пор как я пересекла этот пролив на таком же пароходе — в тот день, когда миссис Спенсер привезла меня из приюта в Хоуптауне. Я как сейчас вижу себя в ужасном жестком и выцветшем платье и полинялой матросской шляпе, исследующую с любопытством и восхищением палубы и каюты. Тогда был погожий вечер, и как сверкали на солнце красные берега острова! И вот я снова пересекаю этот пролив… Ах, Гилберт, мне так хочется верить, что я полюблю Редмонд и Кингспорт, но я убеждена, что этого не произойдет!

— Куда подевалось твое философское отношение к жизни, Аня?

— Его целиком затопила огромная всепоглощающая волна чувства одиночества и тоски по дому. Три года я мечтала о том, чтобы поехать в Редмонд, а теперь еду — но хотела бы не ехать! Ничего страшного! Я верну себе бодрость и философский взгляд на жизнь, когда хорошенько поплачу. Я должна выплакаться, отвести душу, но придется подождать до вечера, когда я наконец окажусь в постели в каком-нибудь пансионе. Тогда Аня снова станет Аней… Интересно, вылез ли уже Дэви из шкафа?

Было девять часов вечера, когда поезд доставил их в Кингспорт, и они очутились в слепящем бело-голубом свете запруженной народом станции. Аня почувствовала ужасную растерянность, но уже в следующее мгновение оказалась в объятиях Присиллы Грант, приехавшей в Кингспорт еще в субботу.

— Наконец-то, дорогая! И думаю, ты такая же усталая с дороги, какой была я, когда в субботу вечером прибыла на этот вокзал.

— Усталая! Ах, Присилла, и не говори! Я и усталая, и неопытная, и провинциальная, и мне всего лет десять. Сжалься, отведи свою бедную, павшую духом подругу в какое-нибудь такое место, где она могла бы собраться с мыслями.

— Я отвезу тебя прямо в меблированные комнаты, где мы будем жить и столоваться. Кэб ждет нас у вокзала.

— Какое счастье, Присси, что ты здесь! Если бы тебя не было, я думаю, что села бы прямо посреди вокзала на свой чемодан и разрыдалась. Какое утешение — увидеть знакомое лицо в огромной крикливой чужой толпе!

— Не Гилберта ли Блайта я вижу там, Аня? Как он возмужал за этот последний год! Когда я преподавала в Кармоди, он выглядел еще совсем школьником. А это, конечно, Чарли Слоан. Уж он-то не изменился — не мог измениться! Именно так он выглядел, когда родился, и точно так же будет выглядеть, когда ему стукнет восемьдесят. Сюда, дорогая. Через двадцать минут мы будем дома.

— Дома! — простонала Аня. — Ты хочешь сказать, что мы будем в каком-нибудь отвратительном пансионе, в еще более отвратительной комнате, выходящей окнами на какой-нибудь закопченный задний двор.

— Это никакой не отвратительный пансион, моя девочка. А вот и наш кэб. Садись — возница займется твоим чемоданом… Так вот, наш пансион — в своем роде очень приятное место, как ты и сама с готовностью признаешь завтра утром, когда как следует выспишься и твоя хандра сменится радужными надеждами. Это большой старинный особняк из серого камня на Сент-Джон-стрит, на расстоянии небольшой приятной прогулки от Редмонда. Некогда в этом квартале находились резиденции известных людей, но мода изменила улице Сент-Джон, и теперь расположенные там особняки лишь вспоминают о былых, лучших днях. Они такие большие, что тем, кто живет в них, приходится брать пансионеров, чтобы заполнить помещения. По крайней мере, именно такое объяснение усердно предлагают нам наши хозяйки. Они просто прелесть, Аня… наши хозяйки, хочу я сказать.

— Сколько же их?

— Две. Мисс Ханна Харви и мисс Ада Харви — они родились близнецами около пятидесяти лет назад.

— Мне везет на близнецов, — улыбнулась Аня. — Где бы я ни оказалась, непременно столкнусь с близнецами.

— О, теперь они уже совсем не близнецы, дорогая. Они перестали быть близнецами, когда достигли тридцатилетнего возраста. Мисс Ханна постарела, не очень изящно, а мисс Ада так и осталась тридцатилетней, еще менее изящно. Не знаю, умеет мисс Ханна улыбаться или нет — я еще ни разу не поймала ее на этом, — но мисс Ада улыбается постоянно, и это еще хуже. Но тем не менее они милые, добродушные и каждый год берут двух пансионерок, потому что для бережливой души мисс Ханны невыносимо, чтобы в доме «зря пропадало место», а вовсе не потому, что они вынуждены делать это ради денег, как уже семь раз успела сказать мне мисс Ада за те два дня, которые я провела здесь. Что же до наших комнат, должна признать, что это обычные спальни, двери в которые открываются прямо из коридора, и окна моей комнаты действительно выходят на задний двор. Но окна твоей комнаты выходят на старое кладбище Сент-Джон, которое расположено по другую сторону улицы.

— Звучит пугающе, — содрогнулась Аня. — Пожалуй, я предпочла бы вид на задний двор.

— О нет, тебе понравится. Вот подожди, сама увидишь. Старое кладбище — очаровательное место. Оно так долго было кладбищем, что теперь из настоящего кладбища превратилось просто в одну из достопримечательностей городка. Вчера я исходила его вдоль и поперек, чтобы обеспечить себе приятный моцион. Оно обнесено толстой каменной стеной, вдоль которой растут огромные деревья. На остальной территории — ровные ряды таких же деревьев и самые удивительные старые надгробия с самыми удивительными и необычными надписями. Тебе, Аня, непременно нужно сходить и посмотреть. Сейчас там, разумеется, уже никого не хоронят, но несколько лет назад был поставлен очень красивый монумент в память о солдатах Новой Шотландии, павших в Крымской войне[10]. Он стоит как раз напротив входных ворот, и там есть «простор для воображения», как ты говаривала. А вот наконец и твой чемодан… И мальчики подходят, чтобы попрощаться. Как ты думаешь, я обязательно должна пожать руку Чарли Слоану? У него всегда такие холодные и влажные руки. Нужно пригласить их заходить к нам иногда. Мисс Ханна с очень серьезным видом сказала мне, что молодые джентльмены могут навещать нас по вечерам дважды в неделю, если будут уходить в разумное время, а мисс Ада с улыбкой попросила меня следить, чтобы они не сидели на ее красивых вышитых подушках. Я обещала следить, но одному Богу известно, где еще они смогут сидеть — разве только на полу, — так как подушки лежат везде. Мисс Ада положила одну искусно вышитую подушку даже на крышку фортепьяно.

Теперь Аня уже смеялась. Своей веселой болтовней Присилла достигла поставленной цели — подбодрить подругу. Тоска по дому на — время совсем прошла, а вернувшись, когда Аня наконец оказалась одна в своей маленькой спальне, уже не смогла охватить душу с прежней силой. Аня подошла к окну и выглянула. Улица была тускло освещенной и тихой. По другую сторону ее над деревьями старого кладбища сияла луна, выглядывая прямо из-за темнеющей головы огромного каменного льва, фигура которого венчала величественный монумент. Аня удивилась: неужели она покинула Зеленые Мезонины не далее как минувшим утром? Ей казалось, что это было очень давно — такое ощущение приносит один день перемен и путешествия.

— И эта же самая луна смотрит сейчас на Зеленые Мезонины, — пробормотала она. — Но я не буду думать об этом — мысли и вызывают тоску по дому. Я собиралась «хорошенько поплакать», но не буду — отложу до более удобного момента, а сейчас спокойно и благоразумно лягу в постель и засну.

Глава 4

Ветреная особа

Кингспорт — своеобразный старый городок, погруженный в воспоминания о былых днях колониального правления и окутанный атмосферой прошлого, словно очаровательная пожилая дама в нарядах, сшитых по моде времен ее давно минувшей юности. То тут, то там появляются ростки современности, но душа городка остается нетронутой. Он полон любопытных реликвий и окружен романтическим ореолом благодаря множеству связанных со здешними местами легенд и преданий. Некогда это был просто один из фортов на границе продвижения европейских переселенцев вглубь материка, и набеги индейцев в те дни не давали скучать белым колонистам. Позднее городок вырос настолько, что сделался яблоком раздора для британцев и французов; он не раз переходил из рук в руки, и каждый очередной период оккупации оставлял неизгладимый след в его облике.

Посреди городского парка возвышается башня из резного камня, испещренная автографами туристов, на холмах за городом можно видеть развалины старинной французской крепости, а на площадях еще стоят несколько отслуживших свой век пушек. Есть здесь и другие достопримечательности, которые могут привлечь любителей истории, но нет в Кинге-порте места более необычного и очаровательного, чем расположенное в самом сердце городка старое кладбище Сент-Джон, с двух сторон от которого протянулись тихие улочки, застроенные старинными особняками, а с двух других — шумные, кипящие жизнью современные улицы. На этом кладбище ощущает трепет собственнической гордости каждый житель Кингспорта, являющийся хоть в какой-то мере человеком с претензиями, ибо в этом случае он имеет похороненного здесь предка, все основные факты биографии которого изложены на какой-нибудь странной кривой каменной плите, стоящей в головах могилы или покрывающей ее. По большей части эти надгробия не могут похвастаться тем, что их создатели приложили к ним особое искусство или мастерство. В основном это обыкновенные грубо обтесанные бурые или серые камни, кое-какие декоративное излишества заметны в редких случаях. Так, некоторые плиты украшены изображением черепа со скрещенными костями, и эта пугающая эмблема порой соседствует с головкой херувима. Многие надгробия опрокинуты или разбиты, почти все изгрызаны безжалостным зубом времени, так что некоторые надписи оказались полностью стерты, а другие можно разобрать лишь с большим трудом. На кладбище тесно от надгробий и тенисто от окружающих и пересекающих его ровными рядами ив и вязов, под сенью которых спят вечным сном без сновидений обитатели могил, убаюканные шепотом ветров и шелестом листвы и совершенно не волнуемые шумом оживленного дорожного движения, доносящегося прямо из-за ограды.

Первую из прогулок на кладбище Сент-Джон Аня предприняла уже на следующий день после приезда в Кингспорт. С утра они с Присиллой побывали в Редмонде и зарегистрировались в качестве студенток, после чего делать в этот день было совершенно нечего. Девочки с радостью покинули не внушавшую оптимизма толпу незнакомцев и незнакомок, по большей части имевших довольно принужденный вид и словно не вполне уверенных, что их место здесь.

Первокурсницы стояли разрозненными группками по двое или по трое, искоса поглядывая друг на друга; первокурсники, лучше осведомленные об университетской жизни и более заносчивые, сбились в кучу на широкой парадной лестнице, откуда во всю силу юных легких кричали песни, что представляло собой некий вызов их традиционным врагам — второкурсникам, несколько из которых прохаживалось поодаль с высокомерным видом, едва скрывая презрение к желторотым юнцам на лестнице. Гилберта и Чарли нигде не было видно.

— И не думала, что наступит день, когда мне будет приятно увидеть кого-нибудь из Слоанов, — сказала Присилла, когда они проходили по территории университета, — но сегодня я обрадовалась бы, почти до самозабвения, даже выпученным глазам Чарли. Ведь это все же знакомые глаза.

— Ах, — вздохнула Аня. — Не могу описать, что я чувствовала, пока стояла там, ожидая своей очереди быть внесенной в списки. Я казалась себе такой незначительной — словно самая крошечная капля в самом огромном ведре. И если тяжело чувствовать себя незначительной, то уже совсем невыносимо, когда твою душу разъедает сознание того, что ты никогда не будешь… никогда не сможешь быть никакой иной, кроме как незначительной. Именно это я и чувствовала — как будто меня нельзя разглядеть невооруженным глазом и кое-кто из этих второкурсников вполне может, не заметив, наступить на меня. И я знала, что в этом случае бесславно сойду в могилу — «неоплаканной, непочтенной и невоспетой»[11].

— Подожди годик, — утешила Присилла, — тогда мы будем производить впечатление таких же скучающих и умудренных опытом, как все эти второкурсники. Без сомнения, очень неприятно чувствовать себя незначительной, но, думаю, это все же лучше, чем ощущать себя такой большой и неуклюжей, словно заполняешь своей особой весь Редмонд. А именно такое чувство было у меня — вероятно потому, что я на добрых два дюйма выше любого в этой толпе. Уж я-то не боялась, что какой-нибудь второкурсник наступит на меня; я боялась, как бы меня не приняли за слона или за образчик перекормленной картофелем «островитянки»[12].

— Мне кажется, мы не можем простить большому Редмонду того, что он не маленькая учительская семинария. И в этом все дело, — сказала Аня, собирая лоскуты своей прежней оптимистической философии, дабы прикрыть наготу духа. — Когда мы покидали семинарию, мы всех там знали и было у нас среди них свое собственное место. И я думаю, мы, сами того не сознавая, ожидали, что в Редмонде нас ждет продолжение той жизни, какую мы вели в семинарии, а теперь чувствуем себя так, словно почва ускользает у нас из-под ног. Я очень рада, что ни миссис Линд, ни миссис Райд не знают и никогда не узнают о моем нынешнем душевном состоянии. Они с торжеством воскликнули бы: «Я же тебе говорила!» — в полной уверенности, что это «начало конца». Тогда как на самом деле это конец начала.

— Вот именно. Это уже больше похоже на Аню. Скоро мы привыкнем к здешней обстановке, заведем знакомых, и все будет хорошо. Кстати, Аня, ты обратила внимание на девушку, которая все это утро простояла в одиночестве возле дверей женской раздевалки? Хорошенькая, с карими глазами и капризно изогнутым ротиком.

— Да. Я обратила на нее внимание в особенности потому, что она показалась мне единственным существом, которое выглядело таким одиноким, какой я себя чувствовала. У меня все же была ты, а у нее — никого.

— Я думаю, что она не только выглядела, но и чувствовала себя одинокой. Я заметила, что она несколько раз порывалась подойти к нам, но так и не подошла — наверное, очень робкая. А мне хотелось, чтобы она подошла. Если бы я не ощущала себя уже упомянутым слоном, непременно сама подошла бы к ней. Но я не могла протопать через огромный зал на виду у всех этих мальчишек, завывающих на лестнице. Она была самой хорошенькой из всех первокурсниц, каких я сегодня видела, но, вероятно, в первый день пребывания в Редмонде даже красота не обеспечивает проявление симпатии со стороны окружающих, — заключила Присилла со смехом.

— Я собираюсь после обеда прогуляться по кладбищу Сент-Джон, — сказала Аня. — Не знаю, можно ли считать кладбище очень подходящим местом, чтобы поднять настроение, но, похоже, это единственное доступное месте где растут деревья, а деревья мне сейчас совершенно необходимы. Я посижу на одной из старых каменных плит, закрою глаза и представлю, что я в авонлейских лесах.

Однако, оказавшись на кладбище, закрывать глаза Аня не стала — там нашлось достаточно много интересного, чтобы держать их широко открытыми. Девушки прошли через входные ворота мимо простой массивной каменной арки, увенчанной огромным британским львом[13].

И на Инкермане[14]до сих пор куманика дикая кровава,

И высоты мрачные его впредь навечно овевает слава, —

процитировала Аня, глядя на монумент с глубоким волнением.

Кладбище встретило их тенью, прохладой, шелестом волнуемой ветром листвы. Туда и сюда бродили они по заросшим травой проходам между рядами могил, читая необычные, пространные эпитафии, высеченные в том веке, когда у людей было больше досуга, чем в нынешнем.

— "Здесь покоится прах Альберта Крофорда, эсквайра, — прочитала Аня на истертой серой плите, — на протяжении многих лет занимавшего пост начальника артиллерийско-технической службы Его Величества в Кингспорте. Он служил в армии до заключения мира 1763 года[15], после чего вышел в отставку по состоянию здоровья. Он был храбрым офицером, лучшим из супругов, лучшим из отцов, лучшим из друзей. Скончался 29 октября 1792 года в возрасте 84 лет". Здесь действительно есть простор для воображения, Присси. Сколько приключений было, вероятно, в такой жизни! Что же до его личных качеств, то я уверена, что более неумеренных восхвалений быть не может. Интересно, говорили ли они ему при жизни, что он был «лучшим из…» супругов, отцов, друзей.

— А вот другая эпитафия, — сказала Присилла. — Послушай! «Памяти Александра Росса, умершего 22 сентября 1840 года в возрасте 43 лет. Этот памятник — дань любви того, кому он был верным слугой двадцать семь лет и кто считал его другом, заслуживающим полнейшего доверия и глубочайшей привязанности».

— Очень хорошая эпитафия, — заметила Аня задумчиво — Лучшей я бы и не желала. Все мы, в определенном смысле слова, слуги, и если тот факт, что мы верны, можно с чистой совестью написать на наших надгробиях, нет нужды что-либо к этому добавлять. А вот маленький и печальный черный камень — «памяти любимого ребенка», а вот другой — «воздвигнут в память о том, кто похоронен где-то в другом месте». Интересно, где эта неизвестная могила? Право, Присси, современные кладбища никогда не будут так интересны, как это. Ты была права — я стану часто приходить сюда. Я уже полюбила это место… О, я вижу, мы здесь не одни — вон девушка в конце этой аллеи.

— Да, и мне кажется, что это та самая девушка, на которую мы обратили внимание сегодня утром в Редмонде. Я наблюдаю за ней уже минут пять. Она начинала свой путь по этой дорожке ровно шесть раз и шесть раз поворачивала обратно. Или она ужасно робкая, или у нее есть что-то на совести. Давай подойдем и познакомимся с ней. Я думаю, легче познакомиться на кладбище, чем в Редмонде.

И они направились по длинной, поросшей травой аллее к незнакомке, сидевшей на сером надгробном камне под огромной ивой. Девушка действительно была очень хорошенькая, с неправильными чертами лица, но живая и обаятельная. Ее гладкие каштановые волосы блестели, словно шелк, а круглые щеки покрывал неяркий румянец. У нее были большие, темные, бархатистые глаза под странно заостренными уголками бровей и розово-красный изогнутый ротик. На незнакомке был элегантный коричневый костюм, из-под юбки выглядывали модные маленькие туфельки, а шляпка из темно-розовой соломки, украшенная золотисто-коричневыми маками, несла на себе печать того, что не поддается четкому определению, но неизменно отличает «творения» настоящих артистов шляпного дела. Присиллу неожиданно обожгло сознание тою, что ее собственная шляпка изготовлена модисткой в деревенской лавке, а Аня с чувством неловкости задала себе вопрос, не выглядит ли ее собственная блузка, которую она сама сшила и которую миссис Линд помогла ей подогнать по фигуре, слишком простой и непритязательной рядом с изысканным нарядом незнакомки. На мгновение у обеих девушек возникло желание повернуть назад.

Но они уже успели свернуть к серому камню, и отступать было поздно, так как кареглазая девушка уже, очевидно, решила, что они направляются к ней, чтобы поговорить. Она мгновенно вскочила и шагнула им навстречу, протянув руку и с веселой дружеской улыбкой, в которой не было и намека на робость или отягощенную совесть.

— Ах, мне так хотелось узнать, кто эти две девушки, — воскликнула она с жаром. — До смерти хотелось. Я видела вас в университете сегодня утром. Там было ужасно, правда? На время я даже пожалела, что не осталась дома и не вышла замуж.

Услышав такое неожиданное заключение, Аня и Присилла разразились искренним, непринужденным смехом. Кареглазая девушка тоже рассмеялась.

— Я в самом деле так подумала. Понимаете, я могла выйти замуж. Пойдемте присядем, там, на камне, и познакомимся. Это будет легко. Я знаю, мы будем обожать друг друга — я знала это с того момента, как увидела вас в Редмонде. Мне так хотелось прямо сразу подойти и обнять вас обеих.

— Почему же ты этого не сделала? — спросила Присилла.

— Потому что я просто не могла на это решиться. Я никогда ни на что не могу решиться — я вечно страдаю от нерешительности. Стоит мне решить сделать что-нибудь, как я всем своим существом чувствую, что правильным будет совсем другое. Это страшное несчастье, но такой уж я родилась, и бесполезно меня за это винить, как винят некоторые. И поэтому-то я никак не могла решиться подойти и заговорить с вами, хотя так сильно этого хотела.

— Мы думали, что ты слишком робкая, — заметила Аня.

— Нет-нет, дорогая. Робость не относится к числу разнообразных недостатков (или достоинств) Филиппы Гордон — Фил, для краткости. Зовите меня с самого начала просто Фил. А как вас величать?

— Это Присилла Грант, — сказала Аня, указывая на подругу.

— А это — Аня Ширли, — сказала Присилла, указывая, в свою очередь, на Аню.

— И мы обе с острова Принца Эдуарда, — добавили они хором.

— А я родом из Болинброка в Новой Шотландии, — сказала Филиппа.

— Болинброк! — воскликнула Аня. — Да ведь именно там я родилась.

— Неужели! Ну, значит, ты тоже «синеносая»[16].

— Нет, — возразила Аня. — Кто-то сказал — кажется, Дэн О'Коннелл[17], — что если человек родился в конюшне, это не делает его лошадью. Я «островитянка» до мозга костей.

— Ну, все равно мне приятно, что ты родилась в Болинброке. Это делает нас в некотором роде землячками, правда? И я этому рада, потому что, когда я буду поверять тебе мои секреты, мне не будет казаться, что я рассказываю их кому-то чужому. А мне придется кому-то их рассказывать. Я не умею хранить секреты — бесполезно и пытаться. Это худший из моих недостатков — этот, ну и еще нерешительность, как я уже говорила… Поверите ли? Я потратила целых полчаса на то, чтобы решить, какую шляпку надеть, когда шла сюда — сюда, на кладбище! Сначала я склонялась к тому, чтобы надеть коричневую с пером, но как только надела ее, подумала, что эта, розовая, с висячими полями, больше подойдет. Но когда я надела ее и приколола булавкой, коричневая понравилась мне больше. В конце концов положила их рядышком на кровать, закрыла глаза и ткнула шляпной булавкой. Булавка попала в розовую, и поэтому я ее надела. Она мне идет, правда? Скажите мне, что вы думаете о моей внешности.

Услышав это простодушное требование, высказанное наисерьезнейшим тоном, Присилла снова рассмеялась. Но Аня, порывисто сжав руку Филиппы, ответила:

— Мы думаем, что ты самая хорошенькая из всех девушек, каких мы видели в Редмонде сегодня утром.

Изогнутый ротик Филиппы мгновенно растянулся в чарующей несимметричной улыбке, приоткрывшей очень белые мелкие зубки.

— Я и сама так подумала, — прозвучало новое поразительное заявление. — Но мне хотелось, чтобы кто-нибудь поддержал мое мнение. Я не могу разрешить ни одного вопроса — даже относительно собственной внешности. Как только я решу, что я хорошенькая, тут же начинаю страдать оттого, что недостаточно красива. К тому же у меня есть препротивная двоюродная бабушка, которая всегда говорит мне со скорбным вздохом: «Ты была таким очаровательным ребенком. Удивительно, как дети меняются, когда вырастают». Я обожаю теток, но терпеть не могу двоюродных бабушек. Пожалуйста, если вам нетрудно, говорите мне почаще, что я хорошенькая. А я отвечу любезностью на любезность, если хотите — я могу сделать это с чистой совестью.

— Спасибо, — засмеялась Аня, — но мы с Присиллой так твердо убеждены в собственной миловидности, что нам не нужны ничьи уверения на этот счет. Так что можешь не трудиться.

— Ох, вы смеетесь надо мной. Я знаю, вы думаете, что я отвратительно тщеславна, но это не так! Уверяю вас, во мне нет ни капли тщеславия. И сама я никогда не жалею комплиментов другим девушкам, если они их заслуживают. Я так рада, что познакомилась с вами. Я приехала сюда в субботу, и с тех пор умирала от тоски по дому. Ужасное чувство, правда? В Болинброке я заметная особа, а в Кингспорте я никто! Были моменты, когда я всей душой предавалась хандре… Где вы обитаете?

— Дом тридцать восемь по Сент-Джон-стрит.

— Лучше не придумаешь! Я-то ведь прямо за углом — на Уоллес-стрит. Впрочем, мне не нравится мой пансион. Там так мрачно и уныло, а окна моей комнаты выходят на такой кошмарный задний двор. Безобразнейшее место на свете! А что до кошек… все кошки Кингспорта, конечно, не могут собираться там по ночам, но половина их наверняка собирается. Я обожаю кошек, дремлющих на ковриках перед уютными каминами, но кошки в полночь на задних дворах — это совершенно другие животные. Всю первую ночь, которую я провела там, я плакала — и то же самое делали кошки. Видели бы вы мой нос на следующее утро. Как я жалела, что уехала из дома!

— Не пойму, как ты решилась приехать в Редмонд, такая нерешительная, — сказала Присилла, улыбаясь.

— Ах, милочка, честное слово, я и не решалась. Просто отец захотел послать меня сюда. Захотел всей душой — не знаю почему. Ведь смешно даже подумать: это я-то учусь на бакалавра гуманитарных наук, а? Хотя я могу справиться с учебой не хуже других. Ума мне не занимать.

— О! — произнесла Присилла с неопределенной интонацией.

— Да-да. Но это такая тяжелая работа — шевелить мозгами. К тому же бакалавры гуманитарных наук — это такие ученые, достойные, мудрые, серьезные существа… или должны такими быть. Нет-нет, сама я не хотела ехать в Редмонд. Я сделала это только ради отца. Он такой душка. А кроме того, я знала, что если останусь дома, придется выйти замуж. Мама очень этого хотела — и без всяких колебаний. Она очень решительная. Но мне ужасно не хотелось выходить замуж, по крайней мере в ближайшие несколько лет. Я хочу вволю повеселиться, прежде чем остепенюсь окончательно. И если смешно вообразить меня бакалавром, то еще нелепее представить меня почтенной замужней женщиной, правда? Мне всего восемнадцать. Нет, я сделала вывод, что уж лучше поехать в Редмонд, чем выйти замуж. К тому же как я могла решить, за кого выйти?

— Так много было женихов? — засмеялась Аня.

— Куча. Я ужасно нравлюсь молодым людям — правда, правда. Но выбирать надо было из двоих. Остальные были слишком молодые или слишком бедные. Понимаете, я должна выйти замуж за богатого.

— Почему должна?

— Ах, душечка, разве ты можешь представить меня женой бедного человека? Я не умею делать ничегошеньки полезного и очень расточительна. Нет-нет, мой муж должен иметь кучу денег. Поэтому все сводилось к выбору из двоих. Но выбрать из двоих оказалось для меня не легче, чем выбрать из двух сотен. Я отлично знала, что кого бы из них я ни выбрала, всю жизнь буду жалеть, что не выбрала другого.

— И ты… не любила… ни одного из них? — спросила Аня несколько неуверенно. Ей было нелегко заговорить с незнакомым человеком о великой, преображающей жизнь тайне.

— Боже мой, конечно, нет. Я не могу никого полюбить. Я на это не способна. Впрочем, я и не хотела бы полюбить. Полюбить — это значит, как я полагаю, превратиться в совершеннейшую рабу. И это дало бы мужчине такую власть и возможность делать тебе больно. Мне было бы страшно. Нет-нет, Алек и Алонзо — милые мальчики, и оба они так мне нравятся, что я, право же, не знаю, кто из них нравится мне больше. В этом-то вся беда. Алек, конечно, очень красив, а я просто не могла бы выйти замуж за некрасивого мужчину. А еще у него такой хороший ровный характер и прелестные вьющиеся черные волосы. Хотя он, пожалуй, слишком безупречен… Не думаю, что мне понравилось бы иметь безупречного мужа — человека, у которого я никогда не могла бы найти недостатков.

— Тогда почему бы тебе не выйти за Алонзо? — спросила Присилла серьезно.

— Сама подумай — выйти замуж за человека по имени Алонзо! — со страдальческим видом ответила Фил. — Думаю, я такого не вынесла бы. Но у него классический нос, и это было бы большим облегчением иметь в семье нос, на который можно положиться. За свой я ручаться не могу. Пока он растет по гордоновскому образцу, но я так боюсь, что с возрастом он приобретет берновские тенденции. Я каждый день внимательно и с тревогой разглядываю его в зеркале, чтобы убедиться, что он все еще гордоновский. Мама из Бернов, и у нее самый берновский из всех берновских носов. Видели бы вы его! Я обожаю красивые носы. У тебя, Аня, ужасно красивый нос. И нос Алонзо почти склонил чашу весов в его пользу. Но Алонзо! Нет, я была не в силах решить. Если бы я могла поступить с ними, как со шляпками — поставить их обоих рядом, закрыть глаза и проткнуть шляпной булавкой, — все было бы очень легко.

— А как Алек и Алонзо отнеслись к тому, что ты едешь в университет? — осведомилась Присилла.

— О, они не теряют надежды. Я сказала, что им придется подождать, пока я смогу принять решение. И они вполне согласны подождать. Они оба меня боготворят. Ну а пока я собираюсь весело проводить время. Я думаю, что в Редмонде у меня будет куча поклонников. Без этого я не могу быть счастлива. Но вам не показалось, что все первокурсники ужасно некрасивые? Я заметила среди них только одного по-настоящему красивого. Он ушел прежде, чем вы появились в зале. Я слышала, как его приятель назвал его Гилбертом. У этого приятеля глаза выпучены вот настолько. Неужели вы уже уходите, девочки? Подождите, посидим еще.

— Нам пора, — сказала Аня довольно холодно. — Уже поздно, а у меня есть еще кое-какие дела.

— Но ведь вы обе зайдете ко мне в гости, правда? — спросила Филиппа, вставая и обнимая каждую из них за талию. — И позвольте мне приходить к вам. Я хочу, чтобы мы подружились. Я уже так привязалась к вам обеим. Надеюсь, я еще не окончательно опротивела вам своим легкомыслием?

— Не окончательно, — засмеялась Аня, так же сердечно обнимая Филиппу.

— Ведь я совсем не такая глупенькая, какой кажусь внешне. Принимайте Филиппу Гордон такой, какой ее создал Бог, со всеми ее недостатками, — и я уверена, что она вам понравится… Это кладбище — чудесное место! Я хотела бы быть похоронена здесь. А вот могила, которой я прежде не заметила, — вот эта, в железной оградке… Ах, девочки, смотрите… На камне написано, что это могила гардемарина, который погиб в бою между «Шенноном» и «Чесапиком»[18]. Подумать только!

Аня остановилась у оградки и взглянула на истертый камень — сердце ее затрепетало от внезапного волнения. Старое кладбище со сплетающимися над головой деревьями и длинными тенистыми аллеями исчезло — перед ее глазами была гавань Кингспорта почти за век до этого дня. Из дымки медленно выплыл огромный фрегат со сверкающим «английским флагом-метеором»[19]. За ним виднелся другой корабль, с лежащей на шканцах неподвижной героической фигурой, завернутой в звездно-полосатый флаг, — телом храброго капитана Лоренса. Рука времени перевернула страницы — и вот «Шеннон» с триумфом движется к гавани, ведя за собой захваченный «Чесапик».

— Вернись, Аня, вернись, — со смехом воскликнула Филиппа, потянув ее за рукав. — Ты за сотню лет от нас! Вернись!

Аня вернулась со вздохом; глаза ее все еще блестели.

— Я всегда любила эту старую историю, — сказала она. — И хотя в бою победили англичане, я люблю ее из-за храброго командира, павшего в тот день. Эта могила словно приближает к нам те события и делает их такими реальными. Этому бедному гардемарину было всего лишь восемнадцать. Он «скончался от тяжелых ран, полученных в этой славной битве» — так гласит эпитафия. Эпитафия, какой только может желать солдат.

Прежде чем уйти, Аня отколола от платья маленький букетик лиловых маргариток и положила на могилу мальчика, погибшего в грандиозной морской дуэли.

— Ну, что ты думаешь о нашей новой знакомой? — спросила Присилла, когда они расстались с Филиппой.

— Мне она понравилась. Есть в ней что-то очень привлекательное, несмотря на всю ее сумасбродность. Я думаю, она права, когда говорит, что далеко не так глупа, как кажется, если ее послушать. Она прелестный ребенок… и даже не знаю, вырастет ли она когда-нибудь.

— Мне она тоже понравилась, — сказала Присилла уверенно. — Конечно, она так же много говорит о поклонниках, как Руби Джиллис. Но болтовня Руби раздражала меня или вызывала тошноту, а над Фил хотелось просто добродушно посмеяться. Почему бы это?

— Между ними есть разница, — ответила Аня с задумчивым видом. — Я полагаю, дело в том, что Руби делает все осознанно: она играет в любовные отношения. А кроме того, когда она хвастается своими победами, чувствуешь за этим ее желание досадить тебе и напомнить, что у тебя не так много поклонников, А когда Фил рассказывает о своих кавалерах, это звучит так, как если бы она говорила просто о приятелях. Она действительно смотрит на юношей, как на хороших товарищей, и довольна, когда их так много вокруг нее, просто потому, что ей нравится пользоваться успехом и хочется, чтобы все об этом знали. Даже Алек и Алонзо — теперь я никогда не смогу подумать об одном из этих имен, не вспомнив тут же другого, — они для нее просто два товарища по игре, которые хотят, чтобы она играла с ними всю жизнь. Я рада, что мы познакомились с ней и посетили это старое кладбище. Кажется, моя душа пустила сегодня крошечный корешок в почву Кингспорта. Надеюсь, что это так. Терпеть не могу чувствовать себя «пересаженной».

Глава 5

Письма из дома

На протяжении следующих трех недель Аня и Присилла продолжали чувствовать себя чужими в чужой земле. Затем неожиданно все встало на свои места — университет, профессора, классы, студенты, учеба, развлечения и быт. Жизнь опять слилась в единый поток, вместо того чтобы состоять из отдельных фрагментов. Из сборища не связанных друг с другом индивидуальностей новички превратились в «первый курс» — единую группу, с групповым духом, групповым кличем, групповыми интересами, групповыми антипатиями и групповыми амбициями. Они одержали победу над второкурсниками в ежегодном конкурсе, приуроченном ко Дню гуманитарных наук, и тем самым добились уважения студентов всех курсов и глубокой уверенности в собственных силах. Три предыдущих года в подобных конкурсах побеждали второкурсники, и то, что в этом году победа досталась первокурсникам, было приписано искусному оперативному руководству со стороны Гилберта Блайта, возглавлявшего кампанию и разработавшего некую новую тактику, которая деморализовала противника и привела к триумфу первого курса. В награду за заслуги он был избран президентом курса — почетное и ответственное положение (по крайней мере, с точки зрения первокурсников) — положение, о котором мечтали многие. Он также получил приглашение присоединиться к «Ягнятам» — редмондское словечко, обозначавшее членов общества «Лямбда тета»[20], — честь, которой редко удостаивался кто-либо из первокурсников. Перед посвящением в члены требовалось пройти испытание: Гилберт должен был целый день прогуливаться по самым оживленным улицам Кингспорта в старомодной дамской шляпе с огромными полями и в необъятной ширины кухонном переднике из ярчайшего цветастого ситца. Ом прошел через это испытание бодро и весело, с изысканной учтивостью снимая шляпу в знак приветствия, когда на пути ему встречались знакомые дамы и девицы. Чарли Слоан, которого не приглашали вступить в ряды «Ягнят», сказал Ане, что не понимает, как Блайт может разгуливать в таком виде, и что уж он-то, Чарли, никогда до этого не унизился бы.

— Только представь Чарли Слоана в шляпе с полями и в переднике, — фыркнула Присилла. — Он выглядел бы точь-в-точь как его бабушка. А у Гилберта даже в таком наряде вид был ничуть не менее мужественный, чем в обычной мужской одежде.

Довольно скоро Аня и Присилла оказались в самой гуще светской жизни Редмонда. То, что это произошло так быстро, было в большей мере заслугой Филиппы Гордон. Филиппа была дочерью богатого и хорошо известного человека и принадлежала к старому аристократическому «синеносому» семейству, что в сочетании с ее красотой и очарованием — очарованием, которое отмечали все, кто встречал ее, — быстро открыло ей двери во все общества, клубы и компании, существовавшие в Редмонде, и всюду, где бывала она, бывали и Аня с Присиллой. Фил обожала их обеих, особенно Аню, и была абсолютно свободна от каких-либо снобистских предрассудков. «Любишь меня — люби моих друзей» — таков, казалось, был ее девиз. Легко и естественно она вводила их во все расширяющийся круг своих знакомых, и для двух деревенских девушек путь в редмондский «свет» оказался легким и приятным, к зависти и удивлению других первокурсниц, которые, не имея поддержки Филиппы, были обречены в течение первого года пребывания в университете влачить существование где-то на периферии происходящего.

Для Ани и Присиллы, с их более серьезным подходом к жизни, Фил оставалась очаровательным, порой забавным ребенком, каким она предстала перед ними во время их первой встречи. Впрочем, как она сама выражалась, «ума ей было не занимать». Когда и как она умудрялась находить время для учебы, оставалось загадкой, так как ее постоянно приглашали для участия во всякого рода развлечениях, а ее домашние вечера всегда собирали множество гостей. Поклонников у нее было столько, сколько душа желала, ибо девять из каждых десяти первокурсников и значительная часть студентов остальных трех курсов соперничали между собой в стремлении добиться ее благосклонной улыбки. Она простодушно радовалась этому и с восторгом сообщала Ане и Присилле о каждой новой победе, сопровождая свой рассказ комментариями, от которых у несчастного влюбленного, доведись ему их услышать, несомненно, запылали бы уши.

— Но, кажется, пока у Алека и Алонзо нет сколько-нибудь серьезных соперников, — заметила Аня, поддразнивая ее.

— Ни одного, — согласилась Фил. — Я каждую неделю пишу им обоим и рассказываю все о моих здешних поклонниках. Я уверена, что это их забавляет. Но того, кто нравится мне больше всех, я, конечно, завоевать не смогу. Гилберт Блайт не обращает на меня никакого внимания — только смотрит иногда так, будто я хорошенький котеночек, которого ему хочется погладить. И причина мне отлично известна. Я завидую вам, королева Анна… У меня есть все основания злиться на тебя, а я вместо этого люблю тебя безумно и прямо-таки несчастна, если хоть один день тебя не вижу. Ты так не похожа на всех тех девушек, которых я знала до сих пор. Когда ты смотришь на меня этим своим особенным взглядом, я чувствую, какое я ничтожное легкомысленное создание, и у меня появляется горячее желание стать лучше, умнее, сильнее. И тогда я преисполняюсь благими намерениями; но первый же симпатичный мужчина, встретившийся мне, выбивает их все из моей головы… Университетская жизнь просто великолепна, правда? Теперь мне смешно думать, какое отвращение к ней я испытывала в первый день. Но если бы не тогдашние мои чувства, я, возможно, так и не познакомилась бы с вами. Аня, пожалуйста, скажи мне еще раз, что ты маленькую чуточку любишь меня. Я страстно хочу это услышать.

— Я люблю тебя большую чуточку… и думаю, что ты милый, прелестный, очаровательный, бархатный и без коготков маленький… котеночек, — засмеялась Аня. — Но ума не приложу, где ты находишь время, чтобы учить уроки.

Однако Фил, должно быть, все-таки находила время, так как успешно справлялась со всеми предметами. Даже старому ворчливому профессору математики, который терпеть не мог студенток и резко возражал против приема девиц в Редмонд, никогда не удавалось поставить ее в тупик своими вопросами. Она была первой среди студенток по всем предметам, кроме английского языка и литературы, где Аня Ширли оставила ее далеко позади. Самой же Ане учеба в течение первого университетского года казалась очень легкой, главным образом благодаря самостоятельным занятиям, которым они с Гилбертом посвятили столько времени в предыдущие два года в Авонлее. Это позволяло уделить больше внимания светской жизни, которой Аня смогла насладиться вполне. Но никогда, ни на мгновение она не забывала об Авонлее и своих авонлейских друзьях. И каждую неделю самым счастливым для нее был день, когда приходили письма из дома.

Пока не пришли первые письма, Аня не могла и представить, что когда-нибудь полюбит Кингспорт и почувствует себя в нем как дома. Пока они не пришли, казалось, что Авонлея лежит за тысячи миль от университета, но письма сделали ее близкой и связали старую жизнь с новой так тесно, что Аня перестала считать свое существование разделенным на два безнадежно изолированных друг от друга периода. В первой почте было шесть писем: от Джейн Эндрюс, Руби Джиллис, Дианы Барри, Мариллы, миссис Линд и Дэви. Письмо Джейн было написано каллиграфическим почерком — над каждой буквой "i" была аккуратно поставлена точка, каждая буква "t" была тщательно перечеркнута — и не содержало ни одной интересной фразы. Джейн ни разу не упомянула о школе, о которой Ане так хотелось услышать, и не ответила ни на один из вопросов, которые Аня задала ей в своем письме. Зато она сообщала, сколько ярдов[21] кружев недавно связала крючком, какая погода была в Авонлее, какого фасона платье она собирается шить и какие именно ощущения вызывает у нее головная боль. Руби Джиллис в своем пространном послании оплакивала Анино отсутствие, уверяла, что ей, Руби, во всем не хватает Ани, спрашивала, какие в Редмонде парни, а затем переходила к отчету о собственных душераздирающих переживаниях, связанных с ее многочисленными обожателями. Это было глупое, безобидное письмо, и Аня, вероятно, просто посмеялась бы над ним, если бы не постскриптум. В нем Руби писала: «Гилберту, судя по его письмам, Редмонд нравится. Чарли же, похоже, он не слишком пришелся по душе».

Значит, Гилберт переписывается с Руби! Очень хорошо. Разумеется, он имеет на это полное право. Только!.. Аня не знала, что Руби первая написала Гилберту, а он ответил на это письмо просто из вежливости.

Аня с презрительным видом отбросила письмо Руби в сторону. Но избавиться от неприятного чувства, вызванного этим постскриптумом письма Руби, удалось, лишь прочитав от начала до конца веселое, богатое новостями, замечательное письмо Дианы. В нем, пожалуй, слишком много говорилось о Фреде, но вместе с тем содержалось и немало интересных известий, и, читая его, Аня чувствовала себя так, словно снова была в Авонлее. Письмо Мариллы оказалось довольно сухим и бесцветным посланием, исполненным суровой и добродетельной сдержанности, — ни слухов о соседях, ни выражения чувств. Но так или иначе, а от него на Аню повеяло духом простой, здоровой жизни в Зеленых Мезонинах, со всей прелестью умиротворения, покоя и любви, которая всегда ждала ее там. Письмо миссис Линд содержало множество новостей церковной жизни. Не обремененная ныне хозяйственными заботами, миссис Линд могла посвящать делам церкви больше времени, чем прежде, и вкладывала в эту деятельность всю душу. В данное время она выходила из себя по поводу никуда не годных «временных заместителей» священника — претендентов на недавно ставшую вакантной авонлейскую кафедру.


"Похоже, что в наши дни в священники идут одни дураки, — с горечью писала она. — Каких кандидатов нам присылают и какую ахинею они несут! Половина того, что они говорят, просто неверно, и, что еще хуже, все это никак нельзя назвать убедительной теологией. Но этот священник, который у нас сейчас, хуже всех: берет библейский текст, а потом пускается в рассуждения о чем-нибудь другом. И к тому же он, видите ли, не верит в то, что ни один язычник никогда не получит спасения души. Надо же до такого додуматься! Коли так, то все деньги, что мы пожертвовали на христианские миссии в других странах, выброшены на ветер — вот что я вам скажу! В прошлое воскресенье он объявил, что в следующий раз будет проповедовать о плавающем топорище[22]. Уж лучше бы он ограничился Библией и оставил в покое сенсационные темы. Если пастор уже не может найти в Священном Писании подходящей темы для проповеди, дело скверно, скажу я вам. Какую церковь ты посещаешь, Аня? Надеюсь, ты делаешь это регулярно. Вдали от дома люди зачастую начинают легкомысленно относиться к посещению церкви, и я полагаю, что студенты университета большие грешники в этом отношении. Мне говорили, что многие из них даже учат уроки в воскресенье. Надеюсь, ты, Аня, никогда не опустишься до такого. Вспомни, как тебя воспитывали. И будь очень осторожна, завязывая новые знакомства. Кто знает, что за народ там, в этих университетах. Снаружи-то они, может быть, как гробы повапленные[23], а внутри — волки алчущие. Лучше бы тебе и не разговаривать ни с одним молодым человеком, если он не с нашего острова.

Я забыла рассказать тебе, что произошло, когда священник заходил к нам в гости. Смешнее ничего в жизни не видела. Я и Марилле сказала: «Вот бы Аня посмеялась, если бы была здесь!» Даже Марилла смеялась. Понимаешь, он маленький, толстый, и ноги колесом. Ну так вот, а этот старый боров мистера Харрисона — большой, высокий — бродил неподалеку в тот день да и зашел во двор. забрался в задние сени, а мы и не заметили. Когда священник появился в дверях, боров заметался — хотел выбраться из сеней, но выскочить было невозможно иначе как между священниковых кривых ног. Так боров и поступил, а так какой большой, а священник маленький, боров сбил священника с ног и утащил на спине. Шляпа полетела в одну сторону, тросточка в другую — и все это в ту самую минуту, когда мы с Мариллой появились в дверях кухни. В жизни не забуду, что это был за вид. А бедный боров перепугался до смерти. Теперь всякий раз, когда я буду читать то место в Евангелии, где говорится о стаде безумных свиней, бросившихся с кручи в море[24], мне будет вспоминаться, как боров мистера Харрисона несется с холма со священником на спине. Боров, верно, решил, что дьявол вскочил ему на спину, вместо того чтобы войти внутрь. Хорошо еще, что близнецов не было во дворе. Священник в таком унизительном и неприятном положении — неподходящее зрелище для детей. А когда боров подлетел к ручью, священник соскочил с него и упал, а боров бросился, как бешеный, через ручей и скрылся в лесу. Мы с Мариллой подбежали. помогли священнику подняться и отчистить сюртук. Он не ушибся, но был в ярости. Он, кажется, решил, что виноваты в случившемся мы с Мариллой, хотя мы и объясняли ему, что боров не наш и что он досаждал нам все это лето. И потом, зачем священнику подходить к задней двери? Мистер Аллан никогда так не поступал. Не скоро удастся нам найти такого священника, как мистер Аллан. Но нет худа без добра. С тех пор мы не видали ни рыла, ни копыта этого борова, и я уверена, что никогда не увидим.

В Авонлее все довольно спокойно. Я совсем не нахожу Зеленые Мезонины таким глухим и уединенным местом, каким ожидала найти. Думаю, что этой зимой начну вязать еще одно хлопчатое одеяло. У миссис Слоан есть красивый новый узор из листьев яблони.

Когда хочется развлечься, я читаю в бостонской газете, которую присылает мне племянница, колонку судебной хроники — о судах над убийцами. Прежде я никогда такого не читала, но, оказывается, бывают по-настоящему интересные случаи. Эти Штаты, должно быть, ужасное место. Надеюсь, ты, Аня, никогда туда не поедешь. Но как теперь девушки разъезжают по всему свету — это просто что-то страшное! Я всегда вспоминаю сатану из Книги Иова, как он все ходил туда и сюда, вверх и вниз[25]. Не верю, чтобы так было задумано Богом для людей, вот что я вам скажу.

Дэви ведет себя неплохо, с тех пор как ты уехала. Только один раз расшалился, и Марилла наказала его — заставила весь день ходить в Дорином передничке. Так он потом взял и изрезал все Дорины переднички на куски! Я отшлепала его за это, и тогда он пошел и загонял до смерти моего петуха.

В мой дом въехали Макферсоны. Она хорошая хозяйка и очень любит порядок. Взяла и выдрала с корнем все мои июньские лилии, так как, по ее словам, они придают саду неопрятный вид. Эти лилии посадил Томас, когда мы поженились. Ее муж, кажется, неплохой человек, но она так привыкла быть старой девой, что никак не может отвыкнуть, вот что я вам скажу.

Не изнуряй себя учебой и непременно начни носить теплое белье, как только настанут холода. Марилла очень о тебе беспокоится, но я ей говорю, что здравого смысла у тебя теперь гораздо больше, чем можно было предположить раньше, и что все у тебя будет в порядке".


Письмо Дэви начиналось с жалоб.


"Дорогая аня, пожалуйста напиши марилле чтобы она не привязывала меня к пирилам на мосту когда я иду ловить рыбу мальчишки смеются надо мной когда она это делает. Здесь ужасно грусно без тебя но здорово весело в школе. Джейн эндрюс сердитей тебя. Вчера вечером я напугал миссис линд фонарем из тыквы[26]. Она жутко рассердилась и ищо рассердилась что я гонял ее петуха по двору пока он не свалился замиртво. Я не хотел его уморить. Отчего он умир, аня, я хочу знать. Миссис линд выбросила его в свиной загон а магла прадать ево мистеру блэру. мистер блэр дает педесят центов за хорошего мертвово петуха. Я слыхал как миссис линд просила свещеника помолится за нее. Что она такого плохово сделала, аня я хочу знать. У меня, аня, есть воздушный змей с атличным хвостом. Милти бултер вчера расказал мне замичательную историю, это чистая правда, старый Джо моузи и Леон играли на прошлой неделе в лесу в карты. Карты лежали на пне и большущий черный человек больше дерева прибежал и схватил карты и пень и исчес с таким звуком как гром. Об заклад бьюсь здорово они струсили. Милти говорит что черный человек это был старый гарри[27]. это правда, аня, я хочу знать. Мистер кимбел из спенсерваля очень болен и ему придется ехать в гостипаль падажди пажалуйста минуточку я сбегаю спрашу мариллу как это пишится. Марилла говорит, что ему надо в самашетший дом и никуда больше. Он думает что у него внутри змея а как это когда внутри змея, аня, я хочу знать. миссис белл тоже балеет. миссис линд говорит что все дело в том что она слишком много думает о своих внутренностях".


— Интересно, — сказала Аня, складывая полученные письма, — что миссис Линд сказала бы о Филиппе.

Глава 6

В парке

— Что вы собираетесь сегодня делать, девочки? — спросила Филиппа, неожиданно появившись в Аниной комнате в субботу после обеда

— Идем на прогулку в парк, — ответила Аня. — Мне, конечно, следовало бы остаться дома и дошить блузку. Но я не могу шить в такой день, как этот. Что-то носится в воздухе, проникает в кровь и рождает в душе радость. Мои пальцы будут вздрагивать, и шов получится кривой. Так что — вперед, в парк, к соснам!

— Твое «мы» включает еще кого-то кроме тебя и Присиллы?

— Да, оно включает Гилберта и Чарли, и мы будем очень рады, если оно будет включать также и тебя.

— Но, — возразила Филиппа страдальчески, — в таком случае я должна буду отправиться на прогулку без кавалера, а это нечто непривычное для Филиппы Гордон.

— Ничего, непривычное расширяет наш кругозор. И впредь ты будешь всегда сочувствовать бедняжкам, которым случается остаться без пары. Но где же все жертвы твоих чар?

— О, я так от всех них устала и просто не желаю, чтобы они беспокоили меня сегодня. Кроме того, я чуточку хандрю — чуть-чуть, ничего серьезного. На прошлой неделе я писала Алеку и Алонзо. Я уже вложила оба письма в конверты и надписала адреса, но не запечатала. А в тот вечер произошел очень смешной случай. То есть Алек нашел бы, что это смешно, но Алонзо, вероятно, нет. Я спешила отправить письма, так что схватила письмо Алеку — так я думала, — вынула его из конверта и сделала приписку. А потом отправила оба письма. Сегодня утром я получила ответ Алонзо. Ох, девочки, оказывается, я сделала приписку к письму, адресованному ему, и он был в ярости. Конечно, он это переживет — да мне наплевать, если и не переживет, — но вся история испортила мне настроение на целый день. Вот я и решила зайти к вам, дорогие мои, чтобы развеселиться. Когда начнется футбольный сезон, у меня не будет ни одной свободной субботы. Я обожаю футбол. У меня есть великолепная шапочка и полосатый свитер цветов Редмонда, и я буду надевать их, отправляясь на стадион болеть за нашу команду. Хотя издали я, конечно, буду выглядеть как ходячая вывеска цирюльника. А ты знаешь, Аня, что этот твой Гилберт избран капитаном футбольной команды первокурсников?

— Да, он говорил нам об этом вчера вечером, — сказала Присилла, видя, что возмущенная Аня не намерена отвечать. — Гилберт и Чарли заходили вчера к нам в гости. Мы знали, что они придут, и постарались расположить все подушки мисс Ады вне пределов видимости и досягаемости. Одну, с искусной рельефной вышивкой, я спрятала в угол, за стул, на котором она обычно лежит. Я считала, что там она будет в безопасности. Так что ты думаешь! Чарли Слоан подошел к этому стулу, заметил подушку, торжественно выудил ее из-за стула и просидел на ней весь вечер! На что теперь похожа несчастная подушка! Бедная мисс Ада спросила меня сегодня, как всегда улыбаясь, но с каким укором, почему я позволила гостям сидеть на ней. Я ответила, что вовсе не позволяла, — это было сочетание рока с неисправимой «слоанностью», а я оказалась не в силах противостоять такой комбинации.

— Подушки мисс Ады действуют мне на нервы, — заметила Аня. — На прошлой неделе она закончила еще две, набитые до отказа и вышитые так, что свободного места на них не осталось. И так как класть их уже негде, она просто прислонила их к стене на лестничной площадке. Они постоянно падают, и, когда мы поднимаемся или спускаемся по лестнице в темноте, всякий раз чуть не спотыкаемся о них. В прошлое воскресенье в церкви, когда доктор[28] Дэвис молился за всех, подвергающихся опасностям на море, я мысленно добавила: «И за всех, живущих в домах, где любовь к подушкам из разумной превращается в чрезмерную!» Ну вот! Мы готовы, и я вижу, мальчики идут к нам через кладбище. Ты согласна связать свою судьбу с нашей, Фил?

— Я пойду, но только буду шагать рядом с Присиллой и Чарли. Это будет выносимая степень состояния третьей лишней. Этот твой Гилберт, Аня, просто прелесть, но почему он все время ходит с Пучеглазым?

Аня взглянула на нее холодно. Она никогда не испытывала особого расположения к Чарли Слоану, но он был из Авонлеи, и никто чужой не имел права смеяться над ним.

— Чарли и Гилберт всегда были друзьями, — отозвалась она с чопорным видом. — Чарли — славный мальчик. И не его вина, что у него такие глаза.

— Ни за что не поверю! Это его вина! Он, должно быть, совершил что-то ужасное в прежней жизни и в наказание получил в этой такие глаза. Мы с Присси собираемся подшучивать над ним всю дорогу: мы будем смеяться ему в лицо, а он об этом и не догадается.

Без сомнения, негодницы, как Аня назвала их, осуществили свои «дружелюбные» намерения. Однако Чарли оставался в блаженном неведении: он думал, что он прекрасный кавалер, раз с ним гуляют две такие девушки — особенно Филиппа Гордон, первая красавица курса. Это должно произвести впечатление на Аню. Она увидит, что есть люди, которые могут по справедливости оценить его достоинства.

Гилберт и Аня медленно шли позади остальных по дороге, вьющейся вдоль берега бухты среди величественных сосен парка, и наслаждались спокойной, тихой красотой осеннего вечера.

— Тишина здесь — как молитва, правда? — сказала Аня, подняв лицо к сверкающему небу. — Как я люблю сосны! Кажется, что они глубоко уходят корнями в романтику прошлых веков. Такое утешение — ускользнуть порой сюда, в парк, чтобы задушевно поговорить с ними. Здесь я всегда чувствую себя счастливой.

И как по волшебству среди покоя

И горной тишины

Слетают с них заботы, словно хвоя

В день ветреный с сосны, —

процитировал Гилберт. — В их присутствии все наши честолюбивые замыслы кажутся довольно мелкими. Ты согласна, Аня?

— Я думаю, что если бы когда-нибудь меня постигло большое горе, я пришла бы за утешением к соснам, — сказала Аня задумчиво.

— Я надеюсь, Аня, что никакое большое горе никогда тебя не постигнет, — сказал Гилберт, который не мог связать мысль о горе с этим живым, радостным существом, шагающим рядом с ним. Он не знал еще, что тот, кто способен парить в высочайших из высот, может также погружаться в глубочайшие из глубин и что натуры, наиболее остро переживающие радость, — это одновременно и те, которые страдают наиболее глубоко.

— Но горе все же придет… когда-нибудь, — размышляла Аня. — Сейчас жизнь кажется поднесенной к моим губам чащей счастья. Но в ней, в этой чаше, должна быть, как и в любой чаше, капля горечи. И когда-нибудь я отведаю этой горючи. Надеюсь, я окажусь сильной и мужественной, когда горе придет в мою жизнь. И еще надеюсь, что если оно придет, это произойдет не по моей собственной вине. Помнишь, что сказал доктор Дэвис в своей проповеди в прошлое воскресенье? Горести, посланные нам Богом, приносят с собой также и утешение, и силу, в то время как горести, которые мы навлекаем на себя сами — нашей глупостью или испорченностью, — переносить гораздо труднее. Но мы не должны говорить о горе в такой день, как этот. Он предназначен для одной только радости бытия, не так ли?

— Если бы это зависело от меня, я закрыл бы доступ в твою жизнь всему, кроме счастья и радости, — сказал Гилберт тоном, для Ани явно означавшим «впереди рифы».

— И это было бы неразумно, — подхватила она торопливо. — Я убеждена, что ни один человек не может правильно развиться и сформироваться, не пройдя через испытания и горе… хотя, боюсь, мы признаем это только тогда, когда нам совсем неплохо… Идем скорее — все вошли в беседку и машут нам оттуда.

Все пятеро сели в небольшой беседке, чтобы понаблюдать за осенним закатом — закатом из темно-красного огня и бледного золота. Слева от них лежал Кингспорт — в дымке неясно вырисовывались очертания его крыш и шпилей, а справа вспыхивала в лучах заката, принимая оттенки розового и медного, протянувшаяся к западу гавань. Прямо перед ними мерцала поверхность воды, атласно-гладкая и серебристо-серая, а вдали выступали из тумана плавные контуры острова Уильяма, словно спина охраняющего городок гигантского бульдога. Островной маяк, как одинокая печальная звезда, посылал свой яркий неровный свет в туман, и вдали на горизонте отвечали на этот призыв огни другого маяка.

— Вам когда-нибудь доводилось видеть более выразительный и суровый пейзаж? — спросила Филиппа. — Меня не особенно тянет на остров Уильяма, но даже если б и потянуло, то попасть туда я наверняка не смогла бы. Только взгляните на этого часового на вышке форта, возле самого флага. Вам не кажется, что он перенесен сюда прямо со страниц какого-то романа?

— Кстати, о романах, — сказала Присилла. — Мы искали вереск, но ничего, разумеется, не нашли. Я думаю, слишком поздно искать его в это время года.

— Вереск! — воскликнула Аня. — Но вереск не растет в Америке, разве не так?

— Есть всего два места на всем континенте, где можно найти его, — сказала Фил. — Одно — прямо здесь, в парке, а другое — где-то в Новой Шотландии, только я забыла, где именно. Однажды здесь стоял лагерем знаменитый полк шотландских горцев «Черная Стража», и, когда весной солдаты перетряхнули солому в своих матрасах, семена вереска упали на землю и проросли.

— О, какая прелесть! — в восторге воскликнула Аня.

— Давайте вернемся домой другой дорогой — по Споффорд-авеню, — предложил Гилберт. — Там мы сможем увидеть все «прекрасные жилища знатных богачей»[29]. Район Споффорд-авеню — самый красивый из жилых кварталов Кингспорта. Только миллионеры могут позволить себе строиться там.

— Да-да, пойдем по Споффорд-авеню, — поддержала его Фил. — Там есть одно совершенно умопомрачительное местечко, которое я очень хочу показать тебе, Аня. Уж там-то строился не миллионер. Первый дом, сразу за парком. Он, должно быть, вырос там еще тогда, когда Споффорд-авеню была обыкновенной деревенской улочкой. Он вырос — он не был выстроен! Остальные дома на авеню мне не нравятся — слишком новенькие и с зеркальными окнами, — но этот домик… ну, прямо мечта… да еще такое название! Вот подождите, сами увидите.

И они увидели, как только вышли из парка и поднялись на окруженный соснами холм. На его вершине, там, где Споффорд-авеню переходила в обычную проселочную дорогу, стоял маленький выбеленный бревенчатый домик, по обе стороны которого росли сосны, простиравшие свои ветви над низкой крышей, словно желая защитить ее. Он был увит плющом, из-за красных и золотистых листьев которого выглядывали окошки с зелеными ставнями. Перед домиком располагался крошечный садик, обнесенный низкой каменной оградкой. Хотя стоял октябрь, садик оставался по-летнему привлекательным с его милыми, старомодными, словно неземными цветами и кустами — боярышником, кустарниковой полынью, лимонной вербеной, петуньей, бархатцами и хризантемами. Узенькая кирпичная дорожка, выложенная «в елочку», вела от ворот к парадному крыльцу. Казалось, что все это перенесено на Споффорд-авеню из какой-то захолустной деревушки. Однако было в этом домике нечто такое, отчего по контрасту с ним его ближайший сосед — огромный, окруженный аккуратно подстриженными газонами, пышный дворец какого-то табачного магната — производил впечатление чрезвычайно грубого, безвкусного, кричащего. Как выразилась Фил, налицо была «разница между естественным и искусственным».

— Это самое очаровательное из всех мест, какие я видела в жизни, — сказала Аня с восхищением. — Когда я смотрю на него, в груди рождается та самая, прежняя — приятная и странная — боль. Этот домик, пожалуй, даже еще более прелестный и необычный, чем каменный домик мисс Лаванды.

— Я хочу, чтобы ты обратила особое внимание на название, — сказала Фил. — Смотри, белыми буквами на арке над воротами — Домик Патти. Потрясающе, правда? Особенно на этой авеню, среди всех этих Сосновых Рощ. Домик Вязов и Кедровников. Домик Патти! Нет, вы только подумайте! Я в восторге от такого названия.

— А у тебя есть хоть какое-то представление, кто эта самая Патти? — спросила Присилла.

— Патти Споффорд, как мне удалось выяснить, — старая дама, которой принадлежит этот домик. Она живет здесь со своей племянницей, и живут они здесь тысячу лет… ну, может быть, немного меньше. Преувеличение, Аня, — это просто полет поэтической фантазии. Я догадываюсь, что богачи множество раз пытались купить его — он наверняка оценивается теперь в кругленькую сумму, — но «Патти» не предастся ни под каким видом и ни за какие деньги. А за домом вместо заднего двора — яблоневый сад. Вы увидите его, когда мы пройдем немного дальше. Настоящий яблоневый сад на Споффорд-авеню!

— Сегодня вечером я буду мечтать о Домике Патти, — сказала Аня. — Почему-то у меня такое чувство, как будто я часть этого домика. Интересно, доведется ли нам когда-нибудь заглянуть внутрь, за эти стены.

— Маловероятно, — вздохнула Присилла. Аня улыбнулась с загадочным видом.

— Да, маловероятно. Но я все же верю, что это произойдет. У меня странное ощущение — если хотите, можете назвать его предчувствием, — что я еще познакомлюсь с Домиком Патти поближе.

Глава 7

Снова дома

Первые три недели, проведенные в Редмонде, показались всем очень длинными, но остаток семестра пролетел словно на крыльях ветра. И не успели студенты оглянуться, как их уже ждала утомительная и однообразная подготовка к полугодовым экзаменам. Из этого испытания они вышли более или менее победоносно. Честь быть первым среди однокурсников по разным предметам поделили между собой Аня, Гилберт и Филиппа; Присилла добилась значительных успехов; результаты Чарли Слоана были вполне сносными, и он имел такой самодовольный вид, как если бы оказался первым по всем предметам.

— Даже не верится, что завтра в это время я буду в Зеленых Мезонинах, — говорила Аня вечером, накануне отъезда домой. — Но это так. А ты, Фил, будешь в Болинброке с Алеком и Алонзо.

— Ужасно хочу их увидеть, — призналась Фил, кусая шоколадную конфетку. — Знаешь, они такие милые ребята. Я собираюсь замечательно провести каникулы — танцам, катаньям и вообще веселью не будет конца! Но вам, королева Анна, я никогда не прощу того, что вы не поехали со мной.

— «Никогда» означает у тебя, Фил, три дня. Очень любезно было с твоей стороны пригласить меня, да я и сама очень хотела бы когда-нибудь посетить Болинброк. Но в этом году не могу — я должна поехать домой. Ты даже представить не можешь, как всем сердцем я стремлюсь туда.

— Не очень-то весело тебе там будет, — заметила Фил пренебрежительно. — Пройдет, вероятно, пора собраний местных рукодельниц, и все старые сплетницы будут обсуждать тебя и в лицо, и за глаза. Умрешь ты там, крошка, от тоски и одиночества.

— В Авонлее-то? — воскликнула Аня, от души рассмеявшись.

— А вот если бы ты поехала со мной, то провела бы время великолепно. Весь Болинброк сходил бы с ума по тебе, королева Анна, — твои волосы, твое изящество и… все! Ты так не похожа на других. Ты имела бы такой успех… и я тоже погрелась бы в отраженных лучах твоей славы — «не роза, но подле розы». Очень прошу тебя, Аня, поедем все-таки со мной.

— Нарисованная тобой, Фил, картина светского триумфа пленяет воображение, но я противопоставлю ей другую. Я еду к себе — в старый фермерский домик, некогда зеленый, но ныне довольно блеклый, стоящий среди по-зимнему голых яблоневых садов. Неподалеку ручей, а за домиком декабрьский еловый лес, где я слышала струны арф, перебираемые пальцами дождя и ветра. Есть поблизости и пруд, который сейчас, зимой, я увижу серым и задумчивым. А в домике две пожилые женщины: одна высокая и худая, другая маленькая и полная — и двое близнецов: одна — образцовый ребенок, другой — то, что миссис Линд называет «наказанием Господним». Ждет меня там и маленькая комнатка в мезонине, где витает множество старых снов, и большая, пышная, великолепная перовая постель, которая после пансионского матраса кажется верхом роскоши. Как тебе нравится моя картина. Фил?

— Она представляется мне весьма тусклой. — Фил даже поморщилась от отвращения.

— О, я забыла сказать о том, что преображает все это, — сказала Аня мягко. — Там будет любовь, Фил, — преданная, нежная любовь, такая, какой мне никогда и нигде в мире не найти, — любовь, которая ждет меня. Она превращает мою картину в подлинный шедевр — не правда ли? — пусть даже краски и не очень ярки.

Фил, оттолкнув коробку с конфетами, молча встала, подошла к Ане и обняла ее.

— Аня, как я хотела бы быть такой, как ты, — только и ответила она.

Вечером следующего дня Диана встретила Аню на станции в Кармоди, и вдвоем они поехали домой под молчаливыми, усеянными звездами, темными глубинами неба. Свернув с дороги на ведущую к Зеленым Мезонинам тропинку, девочки увидели дом, имевший самый праздничный вид. Свет горел в каждом окне; его отблески прорывали сумрак, и казалось, будто на темном фоне Леса Призраков покачиваются большие огненно-красные цветы. А во дворе пылал яркий, веселый костер, возле которого приплясывали две маленькие фигурки; одна из них издала невероятный вопль, когда бричка свернула под тополя.

— Дэви считает, что это индейский боевой клич, — объяснила Диана. — Он перенял его у батрака, мистера Харрисона, и очень долго практиковался, чтобы иметь возможность приветствовать тебя именно таким образом. Миссис Линд говорит, что этими воплями он все нервы ей издергал — то и дело подкрадывался к ней сзади и издавал этот жуткий крик. И праздничный костер в честь твоего приезда — это тоже его выдумка. Он две недели собирал сухие ветки и приставал к Марилле, чтобы она разрешила полить кучу хвороста керосином, прежде чем поджечь. Судя по запаху, она уступила его просьбам, хотя миссис Линд до последней минуты твердила, что Дэви взорвет себя и всех остальных, если позволить ему подойти к керосину.

К этому моменту Аня уже выскочила из брички, и Дэви в восторге обхватил ее за ноги, и даже Дора уцепилась за ее руку.

— Потрясный костер, правда, Аня? Только погляди, я покажу тебе, как надо мешать в нем кочергой, — видишь, какие искры? Я развел его для тебя, Аня, потому что ужасно рад, что ты приехала домой.

Отворилась дверь, и на фоне света, лившегося из кухни, появилась в виде темного силуэта худая фигура Мариллы. Ей хотелось встретить Аню в полумраке: она отчаянно боялась, что заплачет от радости, — она, суровая, сдержанная Марилла, считавшая неприличным любое внешнее проявление глубокого волнения. А за ней стояла миссис Линд, счастливая, добрая почтенная особа, такая же, как и в давние времена. Любовь, о которой Аня говорила вечером предыдущего дня, ждала ее, чтобы окружить и окутать своей благословенной прелестью и сладостью. Нет, ничто все-таки не могло сравниться со старыми привязанностями, старыми друзьями, старыми Зелеными Мезонинами! Как сияли Анины глаза, когда все сели за накрытый к ужину стол, как пламенели ее щеки, каким серебристо-звонким был смех! И Диана собиралась остаться с ней на всю ночь — совсем как в старые добрые времена! А стол — его украшал парадный, с розовыми бутонами, сервиз Мариллы! Более яркого проявления чувств от Мариллы невозможно было и ожидать.

— Ну, думаю, вы с Дианой всю ночь проговорите, — заметила Марилла насмешливо, когда девочки направились в мезонин. Она всегда бывала немного язвительной, после того как ей случалось обнаружить свои чувства.

— Конечно, — весело согласилась Аня. — Но сначала мне придется пойти и уложить Дэви спать. Он на этом настаивает.

— Еще бы! — сказал Дэви, когда они двоем вошли в маленькую переднюю второго этажа. — Никакого интереса читать молитву, если ты совсем один. Я хочу, чтобы кто-нибудь опять послушал, как я молюсь.

— Ты не один, Дэви, когда читаешь молитву, Бог всегда слушает тебя.

— Но ведь я Его не вижу, — возразил Дэви. — Я хочу помолиться при ком-нибудь, кого можно видеть, но молиться при миссис Линд или Марилле я не буду ни за что!

Однако, даже уже облачившись в серую фланелевую ночную рубашку, Дэви, похоже, не спешил приступать к молитве. Он стоял перед Аней, потирая одной голой ногой другую, и вид у него был очень нерешительный.

— Ну, дорогой, встань на колени, — сказала Аня.

Вместо этого Дэви подошел и спрятал лицо у нее на груди.

— Аня, — произнес он придушенным голосом, — я все равно не могу молиться. Я уже неделю как не могу. Я… я не молился ни вчера, ни позавчера.

— Почему, Дэви? — с участием спросила Аня.

— Ты… ты не разозлишься, если я скажу? — пробормотал он умоляюще.

Аня посадила маленькую фигурку в серой фланели к себе на колени и прижала к своему плечу кудрявую голову Дэви.

— Разве я злюсь когда-нибудь, Дэви, если ты мне в чем-то признаешься?

— Не-е-ет, никогда. Но ты делаешься грустная, а это еще хуже. И ты станешь ужасно грустная, когда я тебе скажу… и тебе, наверное, будет стыдно за меня.

— Ты сделал что-то нехорошее, Дэви, и поэтому не можешь молиться?

— Нет, я ничего плохого не сделал — пока. Но хочу сделать.

— Что же ты хочешь сделать, Дэви?

— Я… я хочу сказать плохое слово, — выпалил Дэви, сделав над собой усилие. — На прошлой неделе я слышал, как его сказал батрак мистера Харрисона, и с тех пор я все время хочу его сказать… даже когда читаю молитву.

— Тогда скажи его, Дэви.

Дэви в изумлении поднял лицо с пылающими щеками.

— Но, Аня, это ужасно плохое слово!

— Скажи его!

Дэви снова недоверчиво взглянул на нее, а затем тихонько выговорил отвратительное ругательство. В следующее мгновение он прижался лицом к ее лицу.

— Ох, Аня, я никогда больше его не скажу — никогда! Мне никогда больше не захочется его сказать. Я знал, что оно плохое, но не думал, что оно такое… такое… я не думал, что оно такое.

Да, я думаю, Дэви, что тебе никогда не захочется произнести его — ни вслух, ни мысленно. И на твоем месте я не стала бы общаться с батраком мистера Харрисона.

— Он умеет издавать такой потрясный боевой клич, — заметил Дэви с некоторым сожалением в голосе.

— Но ведь ты же не хочешь, чтобы твои мысли были полны плохих слов, правда, Дэви? Слов, которые отравляют эти мысли и изгоняют из них все хорошее и присущее настоящему мужчине?

— Не хочу, — сказал Дэви с остановившимся взглядом человека, погруженного в самоанализ.

— Тогда не общайся с теми людьми, которые употребляют эти слова… А теперь какое у тебя ощущение, Дэви, — ты можешь прочесть молитву?

— Да, — кивнул Дэви, с готовностью соскользнув на пол и опускаясь на колени, — теперь я ее запросто могу прочесть. И теперь я не боюсь произносить «А если смерть во сне придет»[30], как боялся раньше, когда хотел сказать то слово.

Вероятно, в ту ночь Аня и Диана смогли полностью излить друг другу душу, но никаких записей о сделанных признаниях не сохранилось. А за завтраком обе они были такими свежими и ясноглазыми, какими, отдав несколько ночных часов веселью и признаниям, могут выглядеть только те, кто молоды.

До этого дня снег еще не ложился на землю, но, когда Диана, направляясь домой, переходила ручей по старому бревенчатому мостику, белые хлопья, кружась, начали опускаться на погруженные в тихий сон без сновидений бурые и серые поля и леса. И вскоре все отдаленные склоны и холмы стали призрачными и трудноразличимыми сквозь тонкую белую пелену, словно бледная осень набросила дымчатую вуаль невесты на свои кудри в ожидании своего ледяного жениха. Так что Рождество в Авонлее все же было в этот год белым, и день этот оказался очень приятным. Утром пришли письма и подарки от мисс Лаванды и Пола; Аня распечатала их, сидя в светлой, солнечной кухне Зеленых Мезонинов, которая была полна тем, о чем Дэви, в восторге втягивавший носом воздух, выразился просто, но сильно: «Отлично пахнет».

— Мисс Лаванда и мистер Ирвинг поселились в своем новом доме, — сообщила Аня. — Я уверена, что мисс Лаванда совершенно счастлива: об этом можно судить по тону ее письма. Но здесь еще и записка от Шарлотты Четвертой. Ей Бостон совсем не понравился, и она ужасно скучает по дому. Мисс Лаванда хочет, чтобы я сходила в Приют Эха, пока буду в Авонлее, протопила дом и посмотрела, не сыреют ли подушки. Пожалуй, я сделаю это на следующей неделе вместе с Дианой, а вечер мы сможем провести у Теодоры Дикс[31]. Мне хочется навестить ее. Кстати, как там Лювик Спид? Все еще ухаживает за ней?

— Говорят, что да, — отозвалась Марилла, — и, вероятно, будет продолжать и дальше в том же духе. Но все уже бросили ждать, что это ухаживание к чему-нибудь приведет.

— На месте Теодоры я бы его немного поторопила, вот что я вам скажу, — заявила миссис Линд. И не может быть ни малейшего сомнения, что именно так она и поступила бы.

Было среди писем и столь характерное для Филиппы, небрежно и наспех нацарапанное послание, почти целиком посвященное Алеку и Алонзо, тому, что они сказали, что сделали и как выглядели при встрече с ней.


"Но я все еще не могу решить, за кого из них выйти замуж, — писала Фил. — Я очень хотела бы, чтобы ты приехала и решила за меня. Кому-то придется это сделать. Когда я увидела Алека, у меня сильно забилось сердце, и я подумала: «Должно быть, он — тот самый!» Но когда пришел Алонзо, мое сердце снова забилось. Так что сердцебиение не признак, хотя, судя по всем романам, которые я читала, должно им быть. Уже твое-то сердце Аня, забьется только в присутствии самого настоящего Прекрасного Принца, правда? С моим же что-то явно на в порядке. Но время я провожу совершенно великолепно. Как бы я хотела, чтобы ты была здесь! Сегодня идет снег, и я в восторге. Я так боялась, что Рождество будет зеленое, — терпеть его не могу. Когда Рождество — какая-та грязная, серовато-коричневая штука, у которой такой вид будто ее сто лет назад положили куда-то отмокать, и с тех пор она там и лежала, это называется зеленым Рождеством! Не спрашивай меня почему. Как говорит лорд Дандрери[32], «ешть веши, которых ни один шеловек не в шилах понять».

Аня, тебе случалось когда-нибудь сесть в трамвай и вдруг обнаружить, что нечем заплатить за проезд? Со мной такое произошло на днях. Это совершенно ужасно! Когда я садилась в трамвай, у меня был пятицентовик. Я точно знала, что он лежит в левом кармане моего пальто, и, усевшись поудобнее, сунула туда руку, чтобы нащупать монету. Ее там не было. Меня пробрала холодная дрожь. Я сунула руку в другой карман. И там нет. Меня снова пробрала дрожь. Я пошарила в маленьком внутреннем кармашке. Все напрасно. Меня пробрали две дрожи враз. Я сняла перчатки, положила их рядом с собой на сиденье и еще раз обшарила все свои карманы. Монеты не было. Я встала, встряхнулась и затем посмотрела на пол. В трамвае было полно людей, возвращавшихся из оперы, и все они таращились на меня, но мне уже было не до таких мелочей.

Но монеты я найти не могла. Я сделала вывод, что, должно быть, случайно сунула ее в рот и по неосторожности проглотила.

Я не знала, что делать. Неужели кондуктор, думала я, остановит трамвай и с позором высадит меня? Смогу ли я убедить его, что являюсь всего лишь жертвой собственной рассеянности, а не беспринципным существом, пытающимся обманным путем бесплатно прокатиться? Как мне хотелось, чтобы со мной был Алек или Алонзо. Но их не было, потому что они были мне нужны. Если бы они не были мне нужны, они оказались бы там десятками. И я никак не могла решить, что мне сказать кондуктору, когда он подойдет. Как только мне удавалось мысленно составить какую-нибудь фразу, объясняющую, что произошло, я тут же чувствовала, что мне никто не поверит и я должна придумать другую. Казалось, что нет иного выхода, кроме как отдаться на милость Провидения, но при всей утешительности этой мысли я могла бы повторить слова той старушки, которая, когда капитан корабля во время шторма посоветовал ей положиться на Всемогущего, воскликнула: «О капитан, неужели дело настолько плохо?»

И, как это всегда бывает, в тот самый момент, когда все надежды были утрачены, а кондуктор протянул свой ящичек пассажиру, стоявшему рядом со мной, я вдруг помнила, куда положила эту противную монету. Я все-таки не проглотила ее. С кротким видом я выудила ее из указательного пальца моей перчатки и бросила в ящичек кондуктора. Затем я всем улыбнулась и почувствовала, что мир прекрасен".


Прогулка в Приют Эха была отнюдь не наименее приятной в череде приятных каникулярных прогулок. Аня и Диана отправились туда давно знакомым путем через буковые леса, захватив с собой корзинку с завтраком. В домик, который стоял запертым со дня свадьбы мисс Лаванды, на короткое время был открыт доступ солнцу и ветру, и пламя каминов снова засверкало в маленьких комнатках. В воздухе по-прежнему носился аромат, исходивший из коробочки с розовыми лепестками. И трудно было поверить, что в следующую минуту мисс Лаванда не вбежит в комнату легкими, быстрыми шагами, приветствуя гостей и сияя лучистыми карими глазами, и что Шарлотта Четвертая, с голубыми бантами и широкой улыбкой, не всунет голову в дверь. И Пол, казалось, тоже бродит где-то неподалеку, погруженный в свои сказочные фантазии.

— У меня, право же, такое чувство, словно я дух, вновь посещающий ушедшие в прошлое отблески лунного света, — засмеялась Аня. — Давай выйдем и посмотрим, дома ли эхо. Возьми рожок. Он по-прежнему висит за кухонной дверью.

Эхо было на месте, за белой рекой, такое же серебристое и многоголосое, как всегда; и когда оно перестало повторять свой отклик, девочки снова заперли Приют Эха и ушли в те чудесные полчаса, что следуют за розовым и шафранным переливами зимнего заката.

Глава 8

Первое предложение

Однако старый год не пожелал тихо ускользнуть в зеленоватых сумерках после розово-желтого заката. Вместо этого он ушел с бешеным ветром и белой метелью. Была одна из тех ночей, когда штормовой ветер проносится со свистом над замерзшими лугами и темными домиками, стонет под застрехами, словно отчаявшееся существо, и с силой швыряет снег в дрожащие оконные стекла.

— В такие вот ночи люди любят, свернувшись поуютнее под одеялом, мысленно перебирать дарованные им блага, — заметила Аня, обращаясь к Джейн Эндрюс, которая зашла, чтобы провести в Зеленых Мезонинах вечер, и осталась ночевать. Но когда они обе уютно свернулись под одеялами в Аниной маленькой комнатке, на уме у Джейн были совсем не блага, дарованные ей.

— Аня, — сказала она очень торжественно. — Я хочу с тобой поговорить. Можно?

Ане очень хотелось спать, так как накануне она не выспалась, поздно вернувшись домой с вечеринки, которую устроила у себя Руби Джиллис. И конечно, она гораздо охотнее заснула бы, чем выслушивать откровения Джейн, которые, как она была уверена, окажутся скучными. У нее не было ни малейшего представления о том, что ей предстоит услышать. Вероятно, Джейн тоже помолвлена; ходили слухи, что и Руби Джиллис уже помолвлена — со школьным учителем из Спенсерваля, тем самым, по которому якобы сходили с ума все девушки в округе.

«Скоро я останусь единственной невлюбленной девицей из нашей четверки», — подумала Аня сонно, а вслух сказала:

— Конечно, можно.

— Аня, — продолжила Джейн еще более торжественно, — что ты думаешь о моем брате Билли?

Аня открыла рот, услышав этот неожиданный вопрос, и беспомощно увязла в собственных мыслях. Господи помилуй, что же она думает о Билли Эндрюсе? Она никогда ничего о нем не думала — круглолицый, глуповатый, вечно улыбающийся, добродушный Билли Эндрюс. Да разве кто-нибудь думает о Билли Эндрюсе?

— Я… я не помнимаю, Джейн, — запинаясь, произнесла она. — Что ты имеешь в виду… конкретно?

— Тебе нравится Билли? — спросила Джейн напрямик.

— Ну… ну… да, нравится, конечно, — пробормотала Аня, пытаясь сообразить, говорит ли она при этом сущую правду Разумеется, она не могла сказать, что Билли вызывает у нее неприязнь. Но могла ли равнодушная терпимость, с какой она относилась к Билли, когда тому случалось попасть в ее поле зрения, считаться симпатией? Что именно пытается выяснить у нее Джейн?

— А в качестве мужа он бы тебе понравился? — спросила Джейн спокойно.

— Мужа! — Аня, перед этим севшая в постели, чтобы лучше разобраться в том, что именно она думает о Билли Эндрюсе, плашмя упала на подушки, почти задохнувшись от изумления. — Чьего мужа?

— Твоего, разумеется, — ответила Джейн. — Билли хочет на тебе жениться. Он всегда сходил по тебе с ума, а теперь, когда отец переводит на его имя нашу верхнюю ферму, ничто не мешает ему жениться. Но он такой робкий, что не мог сделать тебе предложение сам, и попросил меня сделать это за него. Я сначала не хотела, но он не отстал от меня, пока я не пообещала поговорить с тобой, когда представится случай. Так что же ты об этом думаешь, Аня?

Не сон ли это был? Не один ли из тех ночных кошмаров, в которых вы обнаруживаете, что помолвлены или даже вышли замуж за человека, которого терпеть не можете или совсем не знаете, и понятия не имеете, как это случилось? Нет, она, Аня Ширли, лежит здесь, совершенно проснувшаяся, в своей собственной постели, а Джейн Эндрюс находится рядом и спокойно делает ей предложение от имени своего брата Билли. Аня не могла понять, хочется ли ей содрогнуться или рассмеяться, но решила, что не имеет права сделать ни то, ни другое, так как это могло бы ранить чувства Джейн.

— Я… я не смогла бы выйти замуж за Билли, — ухитрилась она наконец выдавить из себя. — Такая мысль мне никогда не приходила в голову… никогда!

— Так я и думала, — отозвалась Джейн. — Билли всегда был слишком робок, чтобы даже подумать об ухаживании. Но ты могла бы все же обдумать этот вопрос. Билли — хороший парень. Я сказала бы это, даже если бы он не был моим братом. Дурных привычек у него нет, он очень работящий, и на него всегда можно положиться. «Лучше синица в руках, чем журавль в небе». Он велел мне передать, что готов подождать, пока ты окончишь университет, если ты будешь на этом настаивать, хотя он предпочел бы сыграть свадьбу этой весной, прежде чем начнется сев. Он всегда был бы очень добр к тебе, Аня, я в этом уверена, да и мне было бы очень приятно, если бы ты стала мне сестрой.

— Я не могу выйти замуж за Билли, — сказала Аня твердо. Она уже окончательно пришла в себя, собралась с мыслями и даже испытывала некоторое раздражение. Все это было так нелепо! — Нет смысла даже думать об этом, Джейн. У меня нет к нему никаких чувств, так ты ему и передай.

— Что ж, я так и предполагала, — ответила Джейн, вздохнув и смирившись. Она чувствовала, что сделала для брата все возможное. — Я говорила Билли, что, на мой взгляд, бесполезно и спрашивать тебя об этом, но он настаивал. Ну что ж, ты приняла решение и, надеюсь, не станешь жалеть об этом в будущем.

Джейн произнесла эти слова довольно холодно. Она и прежде была совершенно уверена в том, что у влюбленного Билли нет никаких шансов склонить Аню к браку с ним. Тем не менее она чувствовала в душе нечто вроде обиды из-за того, что Аня Ширли, которая в конце-то концов была всего лишь взятой на воспитание сиротой, не имевшей родных и близких, может отказать ее, Джейн, брату — одному из авонлейских Эндрюсов. «Ну-ну, кто высоко заносится, тот больно падает», — думала она с мстительным чувством.

Аня позволила себе улыбнуться в темноте предположению о том, что она когда-либо может пожалеть о своем отказе выйти замуж за Билли Эндрюса.

— Надеюсь, что для Билли это не окажется слишком большим ударом, — сказала она вежливо.

Джейн дернулась на подушке, как будто хотела презрительно вскинуть голову.

— О, это не разобьет ему сердце. У Билли вполне достаточно здравого смысла. Ему нравится также и Нетти Блеветт, и наша мама хотела бы, чтобы он женился именно на Нетти. Нетти очень хозяйственная и экономная. Я думаю, как только Билли убедится, что ты за него не выйдешь, он женится на Нетти. Но, пожалуйста, Аня, не говори никому об этом нашем с тобой разговоре, хорошо?

— Конечно, не скажу, — отозвалась Аня, не имевшая ни малейшего желания сделать достоянием гласности тот факт, что Билли Эндрюс хотел жениться на ней, предпочитая ее — в общем и целом — Нетти Блеветт. Нетти Блеветт!

— А теперь, я думаю, нам лучше заснуть, — предложила Джейн.

И она заснула легко и быстро, но ухитрилась при этом, хотя и не Макбетовским способом, «зарезать сон»[33] для Ани. Только что получившая первое в своей жизни предложение девица бодрствовала на своем ложе далеко за полночь, но ее размышления были отнюдь не романтическими. Впрочем, до следующего утра она была вынуждена отказывать себе в удовольствии хорошенько посмеяться над всем этим происшествием. Когда же Джейн ушла домой — все еще с некоторой холодностью в голосе и манерах, ибо Аня посмела отклонить столь неблагодарно и решительно честь породниться с Домом Эндрюсов, — Аня удалилась в свою комнатку в мезонине, закрыла дверь и наконец дала волю долго сдерживаемому смеху.

«Если бы я только могла рассказать кому-нибудь эту забавную историю, — думала она. — Но я не могу… Диана, пожалуй, единственная, кому мне хотелось бы рассказать об этом, но теперь, даже если бы я не обещала Джейн сохранить все в тайне, я не могу рассказывать Диане о таких вещах. Она все передает Фреду — я знаю, что это так… Ну вот, я и получила первое в жизни предложение. Я ожидала, что когда-нибудь это произойдет, но никак не думала, что получу его через посредника. Ужасно смешно, но есть в этом и что-то неприятное».

Аня прекрасно знала, в чем заключалось это «что-то неприятное», хотя и не выразила свою мысль в словах. Прежде ее порой посещали мечты о том дне, когда некто впервые в ее жизни задаст ей этот важный вопрос. В ее мечтах все было очень приятно и романтично; и этот «некто» должен был оказаться очень красивым, с темными глазами, изысканными манерами и поразительным красноречием — будь то Прекрасный Принц, которого она приведет в восторг своим «да», или тот, кому придется услышать исполненный сожаления, но не оставляющий надежд отказ. В последнем случае отказу предстояло быть выраженным столь красиво и деликатно, что он был бы почти ничуть не хуже согласия, и некто ушел бы, предварительно поцеловав ее руку и заверив в своей неизменной преданности, которую он сохранит на всю оставшуюся жизнь. И это событие навсегда осталось бы для нее прекрасным воспоминанием, вызывающим гордость, но также и некоторую грусть.

Теперь же то, что должно было стать волнующим переживанием, представлялось просто нелепостью. Билли Эндрюс попросил свою сестру сделать предложение вместо него, потому что отец отдает ему ферму, а если Аня «не пойдет за него», это сделает Нетти Блеветт. Вот вам и романтичность — с избытком! Аня засмеялась, потом вздохнула. Утратила свое очарование маленькая девичья мечта. Неужели этот болезненный процесс будет продолжаться до тех пор, пока все в жизни не станет прозаичным и банально однообразным?

Глава 9

Нежеланный поклонник и желанный друг

Второй семестр в Редмонде пролетал так же быстро, как и первый, — «прямо-таки проносился со свистом», как выразилась Филиппа. Аня получала от него полное удовлетворение во всех отношениях — увлекательное соперничество в учебе, новые знакомства и углубление приятной и полезной дружбы, небольшие веселые вечеринки, на которых она блистала, деятельность различных обществ, членом которых , она была, все раздвигающиеся горизонты и расширяющиеся интересы. Училась она очень усердно, так как решила добиться стипендии Торберна, присуждавшейся за успехи в изучении английской литературы. Получение стипендии позволило бы ей продолжить учебу в Редмонде в следующем году без посягательств на скромные сбережения Мариллы — посягательств, которых Аня была твердо намерена избежать.

Борьба Гилберта за одну из стипендий также была в полном разгаре, но он ухитрялся находить время и для частых визитов на Сент-Джон тридцать восемь. Почти везде, где собирались студенты, он сопровождал Аню, и ей было известно, что редмондские сплетники уже связали вместе их имена. Аня негодовала, но была совершенно беспомощна; она не могла отказаться от такого доброго старого друга, как Гилберт, особенно теперь, когда он вдруг сделался благоразумен и осмотрителен, как, впрочем, ему и следовало, учитывая, что немало редмондских юношей было совсем не прочь занять его место рядом со стройной рыжеволосой студенткой, чьи серые глаза были такими же чарующими, как вечерние звезды. Аню никогда не сопровождали толпы добровольных жертв, какие окружали Филиппу на всем протяжении ее завоевательного похода через оба семестра первого курса, но были и долговязый, сообразительный первокурсник, и маленький, полный, общительный и веселый второкурсник, и высокий, эрудированный третьекурсник, которые любили заходить на Сент-Джон тридцать восемь и беседовать с Аней в полной вышитых подушек гостиной о разных «ологиях» и «измах», так же как и о менее серьезных предметах. Все эти молодые люди не нравились Гилберту, но он был крайне осторожен, чтобы не дать ни одному из них преимуществ перед собой, и с этой целью воздерживался от каких-либо несвоевременных проявлений своих подлинных чувств к Ане. Для нее он снова был другом авонлейских дней и в этом качестве мог успешно удерживать свои позиции перед лицом любого из тех воздыхателей, которые уже успели бросить ему вызов. Как товарищ, никто — и Аня честно это признавала — не мог быть для нее лучше Гилберта. И она была очень довольна — так она говорила себе, — что он, очевидно, отказался от своих прежних глупых намерений, хотя и проводила немало времени в тайных раздумьях, почему это произошло.

Только одно неприятное событие омрачило эту зиму. Однажды вечером Чарли Слоан, сидя совершенно прямо на самой любимой подушке мисс Ады, спросил Аню, готова ли та пообещать ему «стать в недалеком будущем миссис Слоан». Так как это происходило уже после попытки Билла Эндрюса объясниться через посредника, то не стало таким ударом для Аниных чувств, каким могло бы стать в ином случае, но, разумеется, оказалось еще одним тяжелым разочарованием. Она была к тому же и возмущена, поскольку сознавала, что никогда не давала Чарли ни малейшего повода рассчитывать на подобную возможность. Но, как спросила бы пренебрежительным тоном миссис Линд, чего же еще можно ожидать от Слоанов? Вся поза Чарли, его тон, выражение лица и слова явно отдавали «слоанностью». Он предлагал большую честь — на этот счет у него не было никаких сомнений. И когда Аня, явно не сознавая этой чести, отказала ему — так осторожно и деликатно, как могла, ибо даже Слоаны имеют чувства, которые не следует ранить, — «слоанность» проявила себя в еще большей мере. Чарли принял отказ не так, как это делали отвергнутые поклонники в Анином воображении. Он разозлился и не стал этого скрывать, сказав ей две или три явных гадости. В душе Ани вспыхнули мятежные чувства, и она ответила ему небольшой остроумной речью, язвительность которой пробила даже защитную «слоанность» Чарли и задела его за живое. Он схватил шляпу и выскочил из дома с очень красным лицом. Аня же бросилась вверх по лестнице, дважды споткнувшись на пути о подушки мисс Ады, и, влетев в свою комнату, упала на постель в слезах ярости и оскорбленной гордости. Неужели она унизилась до того, чтобы ссориться с каким-то Слоаном? Неужели такое возможно — чтобы Чарли Слоан обладал способностью своими речами вывести ее из равновесия? О, это было поистине унизительно — хуже даже, чем оказаться соперницей Нетти Блеветт!

«Как мне хотелось бы больше никогда в жизни не встречаться с этим отвратительным существом», — с жаждой мщения рыдала она в подушку.

Избежать встреч не удалось, но оскорбленный Чарли сам следил за тем, чтобы не оказаться в непосредственной близости от Ани. С этих пор его губительные вторжения не угрожали подушкам мисс Ады, а когда ему случалось встретить Аню на улице или в аудиториях Редмонда, поклон, которым он приветствовал ее, был в высшей степени ледяным. И отношения между этими двумя старыми одноклассниками оставались такими напряженными почти год. Затем Чарли перенес свою отвергнутую любовь на полненькую, голубоглазую и розовощекую, курносую второкурсницу, которая оценила его достоинства, как они того заслуживали, вследствие чего он простил Аню и соблаговолил снова начать держаться в отношениях с ней в рамках вежливости, хотя и не без снисходительности в манерах, имевшей целью показать ей, как много она потеряла.

В один из последних дней зимы взволнованная Аня торопливо вбежала в комнату Присиллы.

— Вот, почитай, — воскликнула она, бросая подруге письмо. — Это от Стеллы… Она приедет в Редмонд в следующем году… А что ты скажешь о ее предложении? Я думаю, идея замечательная, если только удастся претворить ее в жизнь. Как ты думаешь, Прис, удастся?

— Надеюсь, что буду в состоянии ответить тебе, когда узнаю, в чем она заключается, — улыбнулась Присилла, отложив в сторону греческий словарь и взявшись за письмо Стеллы. Стелла Мэйнард была подругой Ани и Присиллы по учительской семинарии, после окончания которой преподавала в сельской школе.


"Но, дорогая моя Аня, я собираюсь оставить эту работу, — писала она, — и на следующий год приехать учиться в Редмонд. А так как я закончила третий курс учительской семинарии, то имею право поступить сразу на второй курс университета. Мне надоело учительствовать в деревенской глуши. Думаю, что когда-нибудь я напишу целый трактат на тему «Тяготы жизни сельской учительницы». Это будет душераздирающе реалистическое произведение. Общераспространенное мнение, как кажется, заключается в том, что живем мы, учительницы, припеваючи и делать нам совершенно нечего, кроме как ежеквартально получать жалованье. В моем трактате я поведаю миру всю правду о нашем положении. Право же, если бы мне в течение хотя бы одной недели не пришлось услышать ни от кого, что я выполняю легкую работу за большое жалованье, я заключила бы, что вполне могу заказывать себе белые одежды для вознесения на Небеса «прямиком и немедленно». «Тебе-то деньги легко достаются, — покровительственно говорит мне какой-нибудь налогоплательщик. — Все, что ты должна делать, — это сидеть в школе и слушать ответы учеников». Поначалу я пыталась спорить, но потом стала умнее. Говорят, что факты — упрямая вещь, но, как кто-то мудро заметил, даже они далеко не так упрямы, как заблуждения. Так что теперь я лишь снисходительно улыбаюсь, храня красноречивое молчание. В моей школе девять разных классов, и я должна учить всему понемногу — от внутреннего строения земляных червей до расположения планет солнечной системы. Самому младшему из моих учеников четыре года — мать отправила его в школу, чтобы не путался под ногами, — а самому старшему двадцать — ему вдруг пришло в голову, что легче будет посещать школу и получать образование, чем продолжать ходить за плугом. Мне приходится прилагать отчаянные усилия, чтобы умудриться за шесть часов в день провести занятия по разным предметам со всеми классами, и неудивительно, что дети чувствуют себя в классной комнате, как тот маленький мальчик, которого однажды взяли в кинематограф и который жаловался: «Я должен смотреть, что было дальше, прежде чем узнаю, что было до этого». Такое чувство возникает иногда и у меня самой.

А какие записки я получаю! Мама Томми пишет мне, что он не так быстро, как ей хотелось бы, проходит арифметику. Он до сих пор все еще занимается вычитанием, а Джонни Джонсон — уже дробями! Она никак не может этого понять, ведь Джонни далеко не такой сообразительный, как Томми. А папа Сузи желает знать, почему его дочь не может написать простенькое письмо, не переврав при этом написание половины слов. А тетя Дика хочет, чтобы я посадила его на другое место, так как этот скверный мальчишка Браунов, который сидит с ним сейчас, учит его дурным словам.

Что же касается финансовой части… но не хочу и начинать разговор об этом. Тех, кого боги пожелают погубить, они сначала сделают сельскими учительницами!

Ну вот, поворчала, и стало легче. Так или иначе, а эти два года все же принесли мне и немало приятного. Но теперь я собираюсь в Редмонд.

И вот что, Аня, у меня есть предложение. Ты знаешь, что я терпеть не могу пансионы. Я жила в меблированных комнатах четыре года и ужасно устала за это время. Мне Кажется, что я просто не вынесу еще три года такой жизни. Так вот, почему бы нам — тебе, Присилле и мне — не сложить наши капиталы и не снять где-нибудь в Кингспорте маленький домик, чтобы завести свое хозяйство? Да это к тому же окажется дешевле, чем любое другое жилье. Нам, конечно, будет не обойтись без домоправительницы, и у меня уже есть таковая на примете. Помнишь, я говорила тебе о тете Джеймсине? Она милейшая тетушка на свете, несмотря на свое имя. Это не ее вина! Ее назвали Джеймсиной в честь отца, которого звали Джеймс и который утонул в море за месяц до ее рождения. Я всегда зову ее тетя Джимси. Так вот, ее единственная дочь недавно вышла замуж за миссионера и уехала с ним в Индию. Тетя Джеймсина осталась одна в огромном доме, и ей ужасно одиноко. Если мы захотим, она приедет в Кингспорт и будет вести наше хозяйство, и я знаю, что вы обе полюбите ее. Чем больше я думаю об этом плане, тем больше он мне нравится. Мы могли бы жить так хорошо и независимо!

Если вы с Присиллой согласны на мое предложение, то, наверное, было бы неплохо, если бы вы, как находящиеся непосредственно на месте, уже этой весной поискали хороший домик. Это лучше, чем оставлять такое дело до осени. Как вы думаете? Если вам удастся найти дом с обстановкой — отлично, но если нет, мы с вами сможем наскрести мебели на чердаках у себя и наших старых друзей. Во всяком случае, решайте скорее и напишите мне, чтобы тетя Джеймсина знала, какие ей строить планы на будущий год".


— Я думаю, идея хорошая, — сказала Присилла.

— Я тоже, — горячо подхватила Аня. — Конечно, пансион у нас неплохой, но пансион — это все же не то, что свой домик. Так что давай приступим к поискам сразу, прежде чем начались экзамены.

— Боюсь, нам будет нелегко найти подходящий дом, — предостерегала Присилла. — Не питай слишком больших надежд, Аня. Хорошие дома в хороших кварталах будут нам, вероятно, не по средствам. Скорее всего, нам придется удовольствоваться убогим домишком на захудалой улочке, где живут люди, знакомство с которыми ничем не лучше прозябания в уединении, и стараться, чтобы жизнь в его стенах позволила нам примириться с тем, как они выглядят снаружи.

Приняв решение, девушки приступили к поискам, но найти то, что им хотелось, оказалось даже еще труднее, чем предполагала Присилла. Дома предлагались в изобилии — с мебелью и без, — но один был слишком большой, другой слишком маленький, тот слишком дорогой, этот слишком далеко от университета. Экзамены пришли и прошли, наступила последняя неделя семестра, а «дом мечты», как называла его Аня, по-прежнему оставался воздушным замком.

— Я думаю, нам придется отложить поиски до осени, — устало сказала Присилла, бредя рядом с Аней через парк в один из полных свежести и голубизны апрельских дней и глядя, как пенится и блестит вода в гавани под парящей над ней легкой жемчужной дымкой. — Может быть, тогда мы найдем приют в какой-нибудь лачужке, а если нет, то так нам и жить в пансионах.

— Так или иначе, а я не хочу волноваться из-за этого сейчас и портить такой прелестный день, — отозвалась Аня, восхищенно созерцая окружающее. В бодрящем прохладном воздухе носился легкий аромат сосновой смолы, а небо над головой было хрустально-прозрачным и голубым — огромная опрокинутая чаша благодати. — Сегодня весна поет в моей крови и повсюду разлито очарование апреля. Я зрю видения и грежу, Прис. Это потому, что ветер дует с запада. Я люблю западный ветер. Он поет о надежде и радости, слышишь? Когда ветер дует с востока, я всегда думаю об унылом дожде, барабанящем по крыше, и о печальных волнах, набегающих на серый берег. Когда я состарюсь, у меня будут приступы ревматизма в дни восточного ветра.

— А как это весело, когда можно сбросить меха и зимнюю одежду и в первый раз отправиться на прогулку вот так — в легком весеннем наряде! — засмеялась Присилла. — Разве у тебя не такое чувство, словно ты создана заново?

— Все ново весной, — сказала Аня. — Да и сами весны всегда такие новые — ни одна не похожа на другую, в каждой есть что-то свое, что придает ей особую, неповторимую прелесть. Взгляни, какая зеленая трава вокруг этого маленького пруда и как лопаются почки на ивах.

— И экзамены позади. Скоро заключительное торжественное собрание — в эту среду. А ровно через неделю мы уже будем дома.

— Я рада, — сказала Аня мечтательно. — У меня столько желаний. Я хочу сидеть на ступенях заднего крыльца и ощущать ветерок, прилетающий с полей мистера Харрисона. Я хочу искать папоротники в Лесу Призраков и собирать фиалки в Долине Фиалок. Ты помнишь, Присилла, наш пикник в мой майский день рождения? И я хочу слушать пение лягушек и шепот тополей… Но и Кингспорт я тоже полюбила и рада, что вернусь сюда будущей осенью. Если бы я не добилась стипендии Торберна, то, наверное, осталась бы в Авонлее: я просто не смогла бы взять деньги на учебу из сбережений Мариллы.

— Если бы только удалось найти домик! — вздохнула Присилла. — Взгляни на Кингспорт, Аня, — дома, дома повсюду, и ни одного для нас.

— Не сокрушайся, Прис. «Счастье еще впереди»[34]. Как тот древний римлянин, мы или найдем дом, или построим. В такой день, как этот, в моем счастливом словаре нет слова «неудача».

Они задержались в парке до заката, пребывая в мире волшебства, великолепия и загадочности весенней поры, а затем направились домой, как обычно, по Споффорд-авеню, чтобы иметь возможность полюбоваться Домиком Патти.

— У меня такое чувство, словно вот-вот должно случиться нечто таинственное, — я ощущаю колотье в больших пальцах, — сказала Аня, когда они поднимались по склону холма. — Это чудесное предчувствие, как в книжке. Да… да… да! Взгляни туда, Присилла, и скажи, правда ли это или мне только кажется?

Присилла взглянула. Большие пальцы и глаза не обманули Аню. Под аркой ворот Домика Патти покачивалась небольшая, скромная вывеска. Она гласила: «Сдается внаем, с обстановкой. За справками обращаться в дом».

— Присилла, — прошептала Аня, — как ты думаешь, не удастся ли нам снять Домик Патти?

— Нет, не думаю, — заявила Присилла. — Это было бы похоже на сказку. А в наши дни ничего сказочного не случается. Я не хочу надеяться, Аня. Слишком тяжелым оказалось бы разочарование. Они, несомненно, захотят получить за него больше, чем мы можем себе позволить. Не забывай, дом стоит на Споффорд-авеню.

— Все равно мы должны выяснить, сколько они хотят получить за дом, — сказала Аня решительно. — Сейчас уже слишком позднее время для визита, но мы обязательно придем завтра. Ах, Прис, если бы могли поселиться в этом чудесном месте! Я всегда чувствовала, что моя судьба связана с Домиком Патти, — с тех самых пор, как впервые увидела его.

Глава 10

Домик Патти

Вечером следующего дня Аня и Присилла решительно шагали по выложенной в елочку кирпичной дорожке через маленький палисадник. Апрельский ветер выводил свои рулады в кронах сосен, и всю рощицу оживляли своим присутствием малиновки — большие, пухлые, дерзкие создания, с самодовольным видом расхаживавшие по тропинкам.

Девушки довольно робко позвонили в дверной колокольчик, и суровая, убеленная сединами горничная впустила их в дом. Входная дверь открывалась прямо в большую гостиную, где у весело потрескивающего в камине огонька сидели две другие женщины, такие же суровые и убеленные сединами. Если не считать того, что одной из них было на вид лет семьдесят, а другой лет пятьдесят, разницы между ними было мало. У каждой были удивительно большие светло-голубые глаза за очками в стальной оправе, на каждой были чепец и серая шаль, каждая вязала на спицах — без спешки и без отдыха, каждая безмятежно покачивалась в кресле-качалке и молча поглядывала на девушек, и возле каждой сидела большая белая фарфоровая собака, вся в круглых зеленых пятнышках, с зеленым носом и зелеными ушами. Эти собаки сразу захватили Анино воображение: казалось, это божества-близнецы, охраняющие Домик Патти.

Несколько минут все молчали. Девушки были слишком взволнованны, чтобы сразу найти подходящие слова, а ни одна из убеленных сединами дам и ни одна из фарфоровых собак были, похоже, не склонны сами начать разговор. Аня окинула взглядом комнату. Что за очаровательная гостиная! Вторая дверь вела из нее прямо в сосновую рощицу, и малиновки дерзко садились на самый порог. На полу были разложены круглые плетеные коврики; такие еще плела в Зеленых Мезонинах Марилла, но во всех других домах, даже авонлейских, их считали старомодными. И, однако, они были здесь, на Споффорд-авеню! И большие, высокие, полированные стоячие часы громко и торжественно тикали в углу. Над камином висели застекленные полки, за дверцами которых блестели забавные фарфоровые фигурки. Стены были увешаны старинными гобеленами и изображениями в виде силуэтов. В одном углу находилась ведущая наверх лестница, и на первом, низко расположенном повороте ее у высокого окна стояла манившая к себе уютная скамья. Все было именно так, как — Аня знала это и прежде — должно было быть.

К этому времени молчание стало слишком томительным, и Присилла слегка подтолкнула Аню локтем, намекая, что необходимо заговорить с хозяйками.

— Мы… мы… узнали из вашего объявления, что этот дом сдается внаем, — негромко начала Аня, обращаясь к старшей из дам, которая, очевидно, и была той самой мисс Патти Споффорд.

— Ах да, — кивнула мисс Патти, — я как раз собиралась снять сегодня это объявление.

— Значит… значит, мы опоздали, — сказала Аня печально. — Вы уже кому-то сдали его?

— Нет, мы решили совсем его не сдавать.

— О, как жаль! — воскликнула Аня, повинуясь внутреннему порыву. — Я так люблю этот домик и надеялась, что мы сможем пожить в нем.

Тут мисс Патти отложила вязанье, сняла очки, протерла их, снова надела и в первый раз взглянула на Аню как на человеческое существо. Вторая дама воспроизвела все эти действия с такой точностью, что ее можно было принять за отражение в зеркале.

— Вы любите его?! — сказала мисс Патти выразительно. — Это действительно значит, что вы его любите? Или вам просто нравится, как он выглядит? В наше время девушки позволяют себе использовать в речи такие преувеличения, что никогда нельзя сказать, что именно они имеют в виду. В дни моей юности этого не было. Тогда девушка не сказала бы, что она любит репу, тем же самым тоном, каким могла бы сказать, что любит свою мать или своего Спасителя.

Анина совесть была чиста.

— Я действительно люблю его, — сказала она мягко. — Я полюбила его с тех пор, как увидела это место в первый раз прошлой осенью. Я и две мои подруги по университету хотели бы в следующем году завести свое хозяйство, вместо того чтобы снова поселиться в пансионе, и поэтому мы ищем небольшой домик, который могли бы снять. Когда я увидела, что ваш дом сдается внаем, я была так рада.

— Если вы любите его, то можете в нем поселиться, — сказала мисс Патти. — Мы с Мерайей сегодня решили, что не будем сдавать его, так как нам не понравился никто из тех людей, которые хотели его снять. Необходимости сдавать его у нас нет. Мы можем позволить себе поехать в Европу и не сдавая его. Конечно, мы хотели бы пополнить наши доходы, но ни за какие сокровища я не согласилась бы передать мой домик в распоряжение таких людей, как те, что приходили посмотреть его. Вы не такая. Я верю, что вы любите его и будете добры к нему. Вы можете поселиться здесь.

— Если… если мы сможем позволить себе платить за него столько, сколько вы хотите, — нерешительно произнесла Аня.

Мисс Патти назвала требуемую сумму. Аня и Присилла переглянулись, и Присилла отрицательно покачала головой,

— Боюсь, такой большой расход нам не по средствам, — сказала Аня, стараясь подавить разочарование. — Понимаете, мы всего лишь студентки, и к тому же бедные.

— Сколько, по вашему мнению, вы могли бы заплатить? — спросила мисс Патти, продолжая вязать.

Аня назвала свою сумму. Мисс Патти кивнула.

— Этого достаточно. Как я уже говорила, нам нет такой уж большой необходимости сдавать дом. Мы небогаты, но на путешествие в Европу нам хватит. Я ни разу в жизни не была в Европе, да никогда и не хотела и не собиралась ехать туда. Но моя племянница, здесь присутствующая, Мерайя Споффорд, захотела съездить. Ну а вы понимаете, что такая юная особа, как Мерайя, не может одна гоняться по свету.

— Да… я… я полагаю, что не может, — пробормотала Аня, видя, что мисс Патти говорит с полной серьезностью.

— Разумеется, не может. И мне придется поехать, чтобы приглядывать за ней. Но я думаю, что путешествие доставит удовольствие и мне. Хоть мне и семьдесят, но я еще не устала от жизни. Я полагаю, что уже давно съездила бы в Европу, если бы мне только пришла в голову такая идея. Мы уезжаем на два года. Или, может быть, на три. Наше отплытие назначено на июнь, и мы передадим вам ключ и оставим все здесь в полном порядке, чтобы вы могли поселиться в доме, как только захотите. Мы уберем лишь некоторые вещи, особенно ценные для нас, но все остальное останется как сейчас.

— А этих фарфоровых собак вы оставите? — спросила Аня нерешительно.

— Вы хотите, чтобы я их оставила?

— Ах, конечно! Они очаровательны.

На лице мисс Патти появилось довольное выражение.

— Я очень дорожу этими собаками, — сказала она с гордостью. — Им больше ста лет, и они сидят по обе стороны от этого камина с тех пор, как мой брат Эрон привез их из Лондона пятьдесят лет назад. Споффорд-авеню была названа в честь моего брата Эрона.

— Он был замечательным человеком, — сказала мисс Мерайя, в первый раз вступив в разговор. — Ах, теперь таких людей не встретишь.

— Он был тебе прекрасным дядей, Мерайя, — подхватила мисс Патти с глубоким чувством. — Хорошо, что ты его не забываешь.

— Я всегда буду помнить его, — торжественно сказала мисс Мерайя. — Я как сейчас вижу его — как он стоит на этом месте перед камином, заложив руки под фалды фрака, и сияет улыбкой.

Мисс Мерайя достала носовой платок и вытерла глаза, но мисс Патти решительно вернулась из сферы чувств в сферу деловых отношений.

— Я оставлю собак здесь, если вы обещаете обращаться с ними осторожно. Их зовут Гог и Магог[35]. Гог смотрит направо, а Магог налево. Да, и еще одно. Вы, надеюсь, не будете возражать, если дом будет по-прежнему носить название Домик Патти?

— Нет, конечно же не будем. Мы считаем, что это одна из его самых привлекательных особенностей.

— Вы весьма здраво мыслите, как я погляжу, — заявила мисс Патти с большим удовлетворением. — Поверите ли? Все, кто приходил с намерением снять дом, спрашивали, можно ли им будет убрать название с ворот на то время, пока они будут здесь жить. Я сказала им без обиняков, что дом сдается вместе с именем. Он был Домиком Патти с тех пор, как мой брат Эрон оставил его мне по завещанию, и Домиком Патти он останется, пока мы с Мерайей живы. А уж потом новый владелец может дать ему любое дурацкое имя по своему вкусу, — заключила мисс Патти таким тоном, как если бы желала сказать: «После нас хоть потоп»[36]. — А теперь не хотите ли пройтись по дому и осмотреть его весь, прежде чем мы будем считать, что окончательно договорились?

Осмотр дома привел девушек в еще больший восторг. Кроме просторной гостиной на первом этаже располагались кухня и маленькая спальня. На втором было три комнаты: одна большая и две маленькие. Одна из маленьких, с высокими соснами перед окном, особенно пришлась по душе Ане, и она надеялась, что это будет ее спальня. Здесь были бледно-голубые обои и маленький старомодный туалетный столик с подсвечниками, а у окна, рама которого делила стекло на ромбовидные части, стояла скамья под голубым муслиновым чехлом с оборками — она была бы таким удобным местом и для учебы, и для грез.

— Это так чудесно, что я уверена, скоро мы проснемся и обнаружим, что перед нами было лишь мимолетное ночное видение, — сказала Присилла, когда девушки вышли на улицу.

— Вряд ли мисс Патти и мисс Мерайя «из того материала, из которого делают сны»[37], — засмеялась Аня. — Ты можешь представить их «гоняющимися по свету» — особенно в этих шалях и чепцах?

— Я думаю, они снимут их, перед тем как отправиться в путь, — сказала Присилла, — но вот свое вязанье, я уверена, они будут носить с собой повсюду. Они просто не смогут с ним расстаться, и даже по Вестминстерскому аббатству[38] будут прогуливаться, продолжая вязать. А тем временем мы, Аня, будем жить в Домике Патти. На Споффорд-авеню! Я уже чувствую себя миллионершей.

— А я чувствую себя, словно одна из утренних звезд, поющих от радости, — сказала Аня.

В тот же вечер на Сент-Джон тридцать восемь, еле передвигая ноги, притащилась Фил. Она упала на Анину постель.

— Девочки, дорогие, я до смерти устала и чувствую себя как человек без родины[39]… или без тени? Забыла как. Короче, я упаковывала вещи.

— И, как я полагаю, ты измучена потому, что не знала, какие из них упаковать сначала, а какие потом, или куда их положить, — засмеялась Присилла.

— Так точно. Когда я все как-то впихнула и втиснула и моя квартирная хозяйка и ее горничная сели на крышку чемодана, а я повернула ключик в замке, то вдруг обнаружила, что положила в чемодан, и притом на самое дно, те вещи, которые хотела надеть на заключительное торжественное собрание. Пришлось снова открыть беднягу чемодан, нырнуть в него и шарить в нем целый час, пока не удалось выудить то, что нужно. Я хваталась за что-то на ощупь точно такое, как то, что я искала, и рывком вытаскивала это что-то наверх, но оказывалось, что это что-нибудь совсем не то… Нет, Аня, я не чертыхалась.

— Я этого не говорила.

— Ну, ты выразила это взглядом. Но я признаю, что мысли мои граничили с богохульством. А еще у меня такой насморк, что я не в состоянии делать ничего, кроме как только сопеть, скрипеть и стонать. Как вам нравится такая аллитерация?[40] Королева Анна, скажите что-нибудь, чтобы подбодрить меня.

— Вспомни, что в следующей четверг ты снова будешь в краю Алека и Алонзо, — предложила Аня.

Фил сокрушенно покачала головой.

— Снова аллитерация. Нет, когда у меня насморк, мне не нужны Алек и Алонзо. Но что произошло с вами обеими? Теперь, когда я смотрю на вас внимательно, мне кажется, что вы светитесь изнутри. Да-да, вы прямо-таки сияете! В чем дело?

— Будущей зимой мы будем жить в Домике Патти, — с торжеством сказала Аня. — Жить — обрати внимание, — а не просто столоваться и иметь комнату. Мы сняли его, и с нами поселится Стелла Мэйнард, а ее тетя будет нашей домоправительницей.

Фил вскочила, вытерла нос и упала на колени перед Аней.

— Девочки, девочки, возьмите и меня к себе. О, я буду такой хорошей! Если для меня не найдется комнаты, я буду спать в собачьей конуре в саду — я видела, там есть конура. Только возьмите меня!

— Встань, глупая.

— Не двинусь с колен, пока вы не скажете, что мне можно будет поселиться с вами в следующую зиму.

Аня и Присилла переглянулись. Затем Аня сказала неторопливо:

— Фил, дорогая, мы были бы рады пригласить тебя. Но будем говорить откровенно. Я бедна, Прис бедна, Стелла Мэйнард тоже — наше хозяйство будет очень простым, а стол неизысканным. Если бы ты поселилась с нами, тебе пришлось бы жить так, как мы. А ты богата, об этом говорит та плата, которую ты вносишь за свой пансион.

— Ах, да разве это важно для меня? — с трагическим видом воскликнула Фил. — Лучше обед из зелени там, где вы, чем зажаренный бык в унылом пансионе. Не думайте, будто я состою из одного лишь желудка! Я охотно буду сидеть на хлебе и воде — с чу-уточкой варенья, — если вы возьмете меня к себе.

— И потом, — продолжила Аня, — нам придется самим выполнять значительную часть работы по дому. Тетя Стеллы не сможет одна справиться со всем. Поэтому все мы, как предполагается, будем иметь обязанности. А ты…

— «Не тружусь и не пряду»[41], — закончила за нее Филиппа. — Но я всему научусь. Вам придется только один раз показать мне, что и как делать. А для начала я умею застилать свою собственную постель. И вспомните, что хотя я не умею готовить, я умею владеть собой. Это уже кое-что. И я никогда не жалуюсь на погоду. Это еще больше. О, пожалуйста, прошу вас! Я никогда ничего не хотела так сильно… а этот пол ужасно жесткий.

— Есть еще одно обстоятельство, — сказала Присилла решительно. — Ты, Фил, как известно всему Редмонду, принимаешь у себя гостей почти каждый вечер. В Домике Патти мы не сможем делать этого. Мы решили, что для наших друзей мы будем дома только в пятницу вечером. Если ты поселишься с нами, тебе придется подчиниться этому правилу.

— Неужели вы думаете, что я буду против? Да я очень рада! Я давно знала, что мне следует самой ввести для себя такое правило, но мне недоставало решимости. Когда я смогу переложить всю ответственность за введение этого правила на вас, для меня это будет огромным облегчением… Если вы не позволите мне связать мою судьбу с вашей, я умру от разочарования и буду возвращаться в виде призрака, чтобы преследовать вас. Я поселюсь на самом пороге Домика Патти, и вы не сможете ни войти, ни выйти, не споткнувшись при этом о мой дух.

Аня и Присилла снова обменялись выразительными взглядами.

— Хорошо, — сказала Аня. — Конечно, мы не можем ничего обещать, пока не посоветуемся со Стеллой, но, я думаю, она не будет возражать, а что касается нас, то мы согласны и будем рады тебе.

— Если тебе надоест наша скромная жизнь, ты всегда сможешь покинуть нас, и никто не потребует от тебя никаких объяснений, — добавила Присилла.

Фил вскочила, с восторгом обняла их и, счастливая, убежала.

— Надеюсь, все будет в порядке, — сдержанно сказала Присилла.

— Мы должны постараться, чтобы все было в порядке, — заявила Аня твердо. — Я думаю, что Фил отлично впишется в наше счастливое маленькое семейство.

— Конечно, с Фил приятно поболтать и повеселиться. Да и чем больше нас будет, тем меньше бремя для наших тощих кошельков. Но какой окажется она, когда мы будем жить бок о бок? Порой нужно немало времени, чтобы понять, могут люди жить вместе или нет.

— Ну, что до этого, то всем нам предстоит серьезное испытание. И мы должны вести себя как разумные люди, которые живут сами и дают жить другим. Фил не эгоистична, хотя немного легкомысленна, но я думаю, все мы чудесно поладим в Домике Патти.

Глава 11

Круговорот жизни

И снова Аня была в Авонлее — на сей раз с сиянием стипендии Торберна на челе. Все говорили ей, что она ничуть не изменилась, тоном, подразумевавшим, что они удивляются этому и даже немного разочарованы. Авонлея тоже не изменилась. По крайней мере, так показалось Ане сначала. Но в первое воскресенье после своего возвращения, сидя в церкви на скамье Касбертов и обводя взглядом прихожан, она заметила кое-какие перемены и вдруг осознала, что время не стоит на месте даже в Авонлее. С кафедры читал проповедь новый священник. Не одно знакомое лицо навсегда исчезло со скамей. Старый дядюшка Эйб, завершивший свою карьеру предсказателя, миссис Слоан, которой, как можно было надеяться, уже не придется вздыхать, Тимоти Коттон, который, по словам миссис Рейчел Линд, «наконец все-таки сумел умереть, после того как упражнялся в этом двадцать лет», и старый Джошуа Слоан, которого никто не узнал в гробу, так как его бакенбарды были аккуратно подстрижены, — все они спали вечным сном на маленьком кладбище за церковью. А Билли Эндрюс женился на Нетти Блеветт! В то воскресенье они впервые вышли вдвоем. Когда Билли, сияя от гордости и счастья, вел свою молодую жену, в шелках и перьях, к скамье Эндрюсов, Аня опустила глаза, чтобы скрыть заигравшие в них веселые искорки. Она вспомнила ту штормовую ночь во время прошлых рождественских каникул, когда Джейн сделала ей предложение от лица Билли. Он, конечно же, не умер от горя, получив отказ. Интересно, подумала Аня, пришлось ли Джейн и во второй раз делать предложение за него, или он сумел набраться мужества, чтобы самому задать Нетти судьбоносный вопрос. Все семейство Эндрюсов, похоже, разделяло его гордость и радость — от его матери на церковной скамье до Джейн в рядах церковного хора. Джейн отказалась от должности в авонлейской школе и собиралась осенью уехать на Запад.

— Не может найти жениха в Авонлее, вот что, — пренебрежительно заметила миссис Линд. — А говорит, будто хочет поправить здоровье там, на Западе. Что-то я не слышала раньше, чтобы она жаловалась на здоровье.

— Джейн — хорошая девушка, — сказала верная дружбе Аня. — Она никогда не старалась привлечь к себе внимание, как это делали некоторые.

— Да, за мальчиками она не бегала, если ты это хочешь сказать, — соглашалась миссис Рейчел. — Но выйти замуж она хочет не меньше других, вот что я вам скажу. Зачем бы еще ей отправляться на Запад в какой-то захолустный городок, единственное достоинство которого то, что мужчин там полно, а женщин не хватает? Здоровье! Можете не рассказывать!

Но не на Джейн Эндрюс смотрела Аня в тот день в церкви. С удивлением и ужасом вглядывалась она в Руби Джиллис, стоявшую рядом с Джейн в хоре. Что случилось с Руби? Она была, пожалуй, даже еще красивее, чем прежде, но ее голубые глаза казались слишком яркими и блестящими, щеки покрывал нездоровый румянец; к тому же она очень похудела: ее руки, державшие сборник церковных гимнов, в своей хрупкости были почти прозрачными.

— Руби Джиллис больна? — спросила Аня у миссис Линд по пути домой.

— Руби Джиллис умирает от скоротечной чахотки, — с грубоватой прямотой ответила миссис Линд. — Все это знают, кроме нее и ее родных. Они не хотят этого признать. Если ты у них спросишь, так Руби совершенно здорова. Она не может работать в школе, с тех пор как зимой у нее было кровохарканье, но теперь говорит, что осенью опять пойдет преподавать. Подала заявление в школу в Уайт Сендс. В могиле она уже будет, бедняжка, когда начнется учебный год, вот что я вам скажу.

Потрясенная, Аня слушала молча. Руби Джиллис, ее школьная подруга, умирает? Неужели такое возможно? В последние годы они отдалились друг от друга, но старые узы сложившейся в школьные годы дружбы по-прежнему существовали, и Аня почувствовала это, когда печальная новость камнем легла ей на душу. Руби — само очарование, веселье, кокетство! Было невозможно связать мысль о ней с чем-то таким, как смерть. Всего несколько минут назад, выходя из церкви, она радостно и сердечно приветствовала Аню и настойчиво приглашала зайти следующим вечером.

— Во вторник и среду вечером меня не будет дома, — шепнула она с торжеством. — Сначала концерт в Кармоди, а потом вечеринка в Уайт Сендс. За мной заедет Херб Спенсер. Это мой новый воздыхатель. Непременно приходи завтра. Мне до смерти хочется поболтать с тобой. Я хочу услышать все о твоей редмондской жизни.

Руби подразумевала, что хочет рассказать Ане все о своих новых победах. Аня знала это, но обещала прийти. Диана вызвалась сопровождать ее.

— Мне самой давно хотелось повидать Руби, — объясняла она Ане, когда на следующий вечер они вдвоем вышли из Зеленых Мезонинов и направились к дому Джиллисов, — но я была не в силах пойти к ней одна. Это ужасно — слушать, как Руби продолжает все так же трещать без умолку, делая вид, что все с ней в порядке, хотя не может и слова сказать, не закашлявшись. Она отчаянно борется за жизнь, но, говорят, что шансов у нее нет никаких.

Девушки молча шли по красноватой, тускло освещенной закатом дороге. В верхушках высоких деревьев пели вечерние песни малиновки, наполняя золотистый воздух своими ликующими голосами. Серебристые звуки лягушечьих флейт неслись с болот и прудов и звенели над полями, где уже начинали трепетать жизнью семена, откликаясь на пролитые на землю солнечное тепло и дождевую влагу. Воздух был напоен буйным, сладким и живительным ароматом молодых побегов малины. Над безмолвными домиками висела белая дымка, а на берегах ручья голубели звездочки фиалок.

— Какой красивый закат, — сказала Диана. — Смотри, Аня, кажется, что там тоже земля: длинный край лилового облака — берег, а ясное небо вокруг него — золотистый океан.

— Как было бы приятно поплыть туда в волшебной лодочке из лунного света, о которой написал однажды Пол в своем сочинении — помнишь? — отозвалась Аня, очнувшись от занимавших ее мыслей. — Как ты думаешь, Диана, смогли бы мы найти там все наши минувшие дни — наши прежние весны и их цветение? Цветы на клумбах, которые видел там Пол, не те ли это розы, что цвели для нас в прошлом?

— Перестань! — сказала Диана. — Когда ты так говоришь, мне кажется, что мы старухи, у которых все в прошлом.

— У меня именно такое чувство, с тех пор как я услышала о бедной Руби, — вздохнула Аня. — Если правда, что она умирает, то и все остальное, самое печальное, тоже может быть правдой.

— Ты ведь не будешь возражать, если мы на минутку забежим к Илайше Райту? — спросила Диана. — Мама попросила отнести этот горшочек с джемом тетке Атоссе.

— Тетке Атоссе? Кто это?

— Ты не слышала о ней? Это миссис Коутс, вдова Семсона Коутса из Спенсерваля. Она приходится тетей Илайше Райту и моему папе тоже. Ее муж умер прошлой зимой, и она осталась совсем одна и без средств, поэтому Райты взяли ее к себе. Мама считала, что мы должны взять ее в наш дом, но отец решительно воспротивился. Сказал, что жить с теткой Атоссой ни за что не станет.

— Неужели она такая невыносимо противная? — спросила Аня рассеянно.

— Я думаю, ты поймешь, что это за женщина, еще прежде, чем мы сумеем ускользнуть от нее, — заметила Диана многозначительно. — Отец говорит, что лицо у нее, как томагавк, рассекает ветер. Но язык ее еще острее.

Хотя время уже было позднее, тетка Атосса сидела в кухне Райтов и нарезала картофель для посадки. На ней был старый полинялый халат, а седые волосы заметно растрепались. Тетка Атосса не любила, когда ее заставали не «при параде», а потому в полной мере проявила свою сварливость.

— А, так вы мисс Ширли, — сказала она, когда Диана представила ей Аню. — Слышала я о вас, слышала. — Тон ее заставлял предположить, что ничего хорошего она не слышала. — Миссис Эндрюс говорила мне, что вы вернулись домой, она сказала, что вы стали малость попривлекательнее.

Не вызывало сомнений то, что, на взгляд тетки Атоссы, в Аниной внешности оставалось еще много недостатков.

— Не знаю, стоит ли предлагать вам присесть, — добавила она язвительно, не прекращая энергично орудовать ножом. — Ничего особенно интересного для вас здесь, конечно, нет. Дома я одна, остальные ушли.

— Мама посылает вам этот горшочек ревенного джема, — сказала Диана любезно. — Она варила его сегодня и подумала, что, может быть, вам понравится.

— Хм, спасибо, — отозвалась тетка Атосса брюзгливо. — Мне никогда не нравились джемы твоей матери — она вечно валит чересчур много сахара. Впрочем, попытаюсь проглотить чуток, хотя аппетит у меня этой весной никудышный. Со здоровьем у меня плохо, — продолжила она мрачно, — но я все еще на ногах. Люди, которые не работают, здесь не нужны. Если это вас не слишком обременит, не соблаговолите ли снести этот джем в кладовую? Я спешу, чтобы покончить с этой картошкой сегодня. Вы-то — такие леди — ничем подобным, небось, не занимаетесь. Боитесь испортить ручки.

— Я всегда резала картофель для посадки, до того как мы стали сдавать в аренду нашу ферму, — улыбнулась Аня.

— А я до сих пор этим занимаюсь, — засмеялась Диана. — На прошлой неделе три дня резала. Хотя, разумеется, — добавила она лукаво, — после этого я протирала руки лимонным соком и надевала лайковые перчатки на ночь.

Тетка Атосса презрительно хмыкнула.

— Нашла, наверное, этот совет в каком-нибудь из глупых журналов, которые читаешь в таком количестве. Удивляюсь, как твоя мать тебе это позволяет. Но она всегда тебя баловала и портила. Когда Джордж женился на ней, мы все считали, что она не будет такой женой, какая ему нужна.

И тетка Атосса тяжело вздохнула, как будто все дурные предчувствия относительно брака Джорджа Барри сбылись полностью и самым мрачным образом.

— Уходите, да? — спросила она, когда девушки встали. — Ну конечно, что вам за удовольствие беседовать со старой теткой вроде меня. Жаль, что мальчиков нет дома.

— Мы хотим успеть еще забежать ненадолго к Руби Джиллис, — объяснила Диана.

— О, разумеется, любая отговорка подойдет, — любезно отвечала на это тетка Атосса. — Только вбежать да выбежать, не успев даже как следует поздороваться. Видать, это университетская манера… Вы поступили бы умнее, если бы держались подальше от Руби Джиллис. Доктора говорят, чахотка — болезнь прилипчивая. Я так и знала, что Руби схватит какую-нибудь заразу, болтаясь без дела в Бостоне прошлой осенью. Те, кому не сидится дома, всегда что-нибудь да подцепят.

— Люди, которые никуда не ездят, тоже заражаются, а иногда даже умирают, — возразила Диана серьезно.

— Тогда им, по крайней мере, не в чем себя винить, — с торжеством парировала тетка Атосса. — Я слышала, Диана, у тебя в июне свадьба.

— Это пустые слухи. — Диана покраснела.

— Ну, смотри, не слишком тяни с этим, — выразительно произнесла тетка Атосса. — Ты скоро отцветешь — у тебя хорошего только цвет лица да волосы. А Райты ужасно непостоянны. А вам, мисс Ширли, следовало бы носить шляпу с полями. У вас безобразно веснушчатый нос. Ну и ну, до чего ж вы рыжая? Ну да впрочем, все мы такие, какими Господь нас создал. Передайте привет от меня Марилле Касберт. Она ни разу не зашла повидать меня, с тех пор как я перебралась в Авонлею, но я, наверное, не должна жаловаться: Касберты всегда смотрели свысока на всех остальных в округе.

— Ох, разве это не отвратительная женщина, — задыхаясь, вымолвила Диана, когда они уже бежали прочь от дома по узкой тропинке.

— Она хуже даже, чем мисс Элиза Эндрюс, — сказала Аня. — Но только подумай: прожить всю жизнь с таким именем, как Атосса! Разве тут не озлобишься? Ей следовало бы попытаться вообразить, что ее зовут Корделией. Я думаю, ей это очень помогло бы. Мне такой способ очень пригодился в то время, когда я еще не любила имя Анна.

Джози Пай, когда повзрослеет, будет именно такая, — сказала Диана. — Мать Джози и тетка Атосса — двоюродные сестры. Ах, как я рада, что это испытание позади! Она такая злющая — вечно все истолкует превратно. Папа рассказывает про нее одну очень забавную историю, Одно время у них в Спенсервале был старик священник, добрый и набожный, но тугоухий. Обычную речь он почти совсем не слышал. Ну так вот, каждый воскресный вечер они проводили молитвенное собрание, и все присутствующие прихожане вставали по очереди и читали молитву или цитировали какой-нибудь стих из Библии. Но на одном из таких собраний со своего места неожиданно вскочила тетка Атосса. Она не стала молиться или проповедовать. Вместо этого она обрушилась с обвинениями на каждого, кто только был в церкви, разворошила все старые сплетни, называя при этом всех по именам и говоря всем в глаза, как они поступили тогда-то и тогда-то, и собрала все ссоры и скандалы за последние десять лет. Под конец она заявила, что спенсервальская церковь внушает ей отвращение и она не намерена больше переступать ее порог и надеется, что кара Божия поразит эту церковь. Потом она, запыхавшаяся, села на место, а священник, который не слышал ни слова из ее речей, тут же заключил очень набожным тоном: «Аминь! Да откликнется Господь на молитву нашей дорогой сестры!» Слышала бы ты, как папа рассказывает эту историю!

— Кстати, Диана, об историях, — сказала Аня доверительным тоном, — знаешь, я в последнее время все чаще подумываю о том, не удастся ли мне написать короткий рассказ, настолько хороший, чтобы он годился для опубликования.

— Конечно, удастся, — заверила Диана, после того как уразумела эту удивительную и неожиданную идею. — В прежнее время ты писала совершенно потрясающие истории в нашем литературном клубе.

— Нет, я имею в виду не такого рода истории, — улыбнулась Аня. — Я думаю об этом уже несколько недель, но мне как-то страшно браться за перо; ведь если я потерплю неудачу, это будет так унизительно.

— Я слышала однажды от Присциллы, что все первые рассказы миссис Морган были отвергнуты издателями. Но с твоими, я уверена, такого не случится. В наши дни у редакторов наверняка больше здравого смысла, чем прежде.

— Одна из третьекурсниц в Редмонде, Mapгарет Бертон, написала прошлой зимой рассказ, и его напечатали в журнале «Канадская женщина». Я думаю, что могла бы написать, по крайней мере, не хуже.

— И ты тоже опубликуешь его в «Канадской женщине»?

— Я еще не решила. Возможно, сначала я попробую предложить его какому-нибудь более крупному журналу. Все зависит от того, какого рода историю я напишу.

— А о чем она будет?

— Еще не знаю. Я хочу подыскать хороший сюжет. Мне кажется, что, с точки зрения редакторов, это самое существенное. Единственное, что я решила окончательно, — это как назову героиню. Ее будут звать Аверил Лестер. Неплохое имя, как на твой взгляд? Только никому не говори! Я сказала только тебе и мистеру Харрисону. Он, правда, мою идею не одобрил — сказал, что в наши дни и так уже слишком много макулатуры понаписано и что он ожидал от меня большего после целого года учебы в университете.

— Да что мистер Харрисон в этом понимает? — с презрением воскликнула Диана.

Дом Джиллисов встретил их яркими огнями и веселыми голосами гостей. В этот вечер сюда заглянули несколько нарядных девушек, а в разных углах гостиной сидели и враждебно поглядывали друг на друга два поклонника Руби — Леонард Кимбел из Спенсерваля и Морган Белл из Кармоди.

Руби была в белом платье, ее глаза и волосы блестели. Она смеялась и болтала без умолку, а когда все остальные девушки ушли, пригласила Аню наверх, чтобы показать ей свои новые платья.

— А голубое шелковое еще недошито, но оно тяжеловато для лета, и я думаю, что не буду носить его до осени. Ты, наверное, слышала, я собираюсь преподавать в школе в Уайт Сендс. А как тебе нравится моя шляпа? Та, что была вчера на тебе в церкви, очень миленькая. Но для себя я предпочитаю что-нибудь поярче. Ты обратила внимание на этих двух смешных парней там внизу? Каждый твердо решил пересидеть другого. Но меня они оба ни капельки не интересуют. Мне нравится только Херб Спенсер. Иногда мне кажется, что он и есть мой суженый. Прошлой зимой я думала, что выйду за учителя из Спенсерваля, но потом узнала о нем кое-что такое, что меня от него оттолкнуло. Он прямо-таки с ума сходил, когда я ему отказала. Лучше бы эти двое сегодня не приходили. Мне так хотелось поговорить с тобой, Аня, и столько всего тебе рассказать. Ведь мы с тобой всегда дружили, правда?

И с беззаботным смехом Руби обняла Аню за талию. На мгновение взгляды их встретились, и за ярким блеском глаз Руби Аня вдруг увидела нечто такое, что заставило сжаться ее сердце.

— Приходи почаще, Аня, хорошо? — шепнула Руби. — Приходи одна… Ты мне нужна.

— Хорошо ли ты себя чувствуешь, Руби?

— Я? Конечно! Я совершенно здорова. Никогда в жизни не чувствовала себя лучше, чем сейчас. Конечно, это кровотечение, которое было зимой, немного ослабило меня. Но посмотри, какой у меня теперь цвет лица. Я вовсе не похожа на больную!

Голос Руби звучал почти резко. Она, словно обидевшись, убрала руку с Аниной талии и побежала вниз по лестнице в гостиную, где была так весела и беззаботна и так увлечена поддразниванием двух своих обожателей, что Аня и Диана почувствовали себя лишними и вскоре ушли.

Глава 12

«Раскаяние Аверил»

— О чем ты задумалась, Аня? — спросила Диана.

В этот тихий вечер девушки сидели вдвоем в волшебной долине у ручья. В воде отражались чуть покачивающиеся папоротники, на берегу зеленела молоденькая травка, а вокруг опустили белые надушенные занавеси цветущие дикие груши.

Аня со счастливым вздохом очнулась от задумчивости.

— Я обдумываю мой рассказ.

— О, ты уже начала писать? — воскликнула Диана, сразу же загоревшись живым интересом.

— Да. Правда, пока я написала лишь несколько страниц, но уже довольно хорошо продумала все в целом. Было так трудно найти подходящий сюжет. Ни один из тех, что приходили на ум, не годился для героини по имени Аверил.

— Разве нельзя было изменить имя?

— Нет, это было совершенно невозможно. Я пробовала, но не смогла — так же, как не смогла бы изменить твое. Аверил была для меня такой реальной, что какое бы другое имя я ни пыталась дать ей, все равно думала о ней как о Аверил. Но наконец я придумала сюжет, который ей подойдет. За этим последовали волнения, связанные с выбором имен для всех остальных персонажей. Ты представить себе не можешь, до чего это увлекательно. Я часами лежала без сна, обдумывая, какие взять имена. Герой будет носить имя Персиваль Дэлримпль.

— Ты дала имена всем персонажам? — печально спросила Диана. — Если нет, то, может быть, позволишь мне дать имя одному, хотя бы самому незначительному? Тогда у меня было бы такое чувство, что и я приняла участие в сочинении рассказа.

— Ты можешь дать имя маленькому батраку Лестеров, — уступила просьбе Аня. — Он не очень заметный персонаж, но неназванным остался он один.

— Назови его Раймонд Фицосборн, — предложила Диана, располагавшая большим запасом подобных имен, сохранившихся в ее памяти со времен существования литературного клуба, в котором она, Аня, Джейн Эндрюс и Руби Джиллис состояли в школьные годы.

Аня с сомнением покачала головой:

— Боюсь, что это слишком аристократическое имя для мальчика-батрака. Я не могу представить себе Фицосборна задающим корм поросятам или собирающим щепки на растопку, а ты можешь?

Диане было непонятно, почему, если уже вы обладаете воображением, нельзя напрячь его до такой степени. Но, вероятно, Ане было виднее, и батрак, в конце концов, был наречен Робертом Рэем, чтобы при случае назвать его Бобби.

— А сколько, ты думаешь, тебе за это заплатят? — поинтересовалась Диана.

Но об этом Аня даже не думала. Она искала славы, а не презренного металла, и ее литературные мечты были пока еще не запятнаны корыстными соображениями.

— Ты ведь дашь мне почитать, правда? — просительно сказала Диана.

— Когда кончу, обязательно прочту его тебе и мистеру Харрисону и хочу услышать от вас суровую критику. Никто, кроме вас двоих, не увидит его до тех пор, пока он не появится в печати.

— А какой ты собираешься сделать конец — счастливый или нет?

— Еще не знаю. Я хотела бы, чтобы рассказ кончался трагически, потому что это гораздо романтичнее. Но я понимаю, что редакторы имеют предубеждение против печальных концовок. . Профессор Гамильтон сказал однажды на лекции, что никому, кроме гениев, не стоит и пытаться написать произведение с несчастливым концом. А я, — заключила Аня скромно, — далеко не гений.

— Мне больше нравится, когда конец счастливый. Ты бы лучше сделала так, чтобы он на ней женился, — сказала Диана, которая, особенно со времени ее помолвки с Фредом, считала, что именно так должна кончаться любая история.

— Но разве ты не любишь поплакать над рассказом?

— Люблю — в середине. Но лучше, чтобы все кончалось хорошо.

— Я должна ввести в мой рассказ хоть одну трогательную сцену, — задумчиво сказала Аня. — Может быть, я сделаю так, что Роберт Рэй пострадает в результате несчастного случая, и напишу сцену смерти.

— Ты не имеешь права убивать Бобби! — со смехом возразила Диана. — Он мой, и я хочу, чтобы он жил и преуспевал. Убей кого-нибудь другого, если тебе это так уж нужно.

В следующие две недели, в зависимости от расположения духа, Аня либо тяготилась, либо наслаждалась своими литературными занятиями. То она ликовала по поводу появления очередной блестящей идеи, то впадала в отчаяние из-за того, что какой-нибудь своевольный персонаж не хотел вести себя так, как ему следовало. Диана не могла этого понять.

— Да заставь их делать то, что тебе нужно, — говорила она.

— Не могу, — уверяла Аня. — Аверил — такая непокорная героиня. Она делает и говорит то, чего я никак от нее не ожидала. И тогда оказывается, что все уже написанное испорчено, и мне приходится начинать сначала.

Но в конце концов рассказ все же был написан, и Аня прочитала его Диане в тиши своей комнатки в мезонине. Она сумела ввести необходимую «трогательную сцену», не принося в жертву Роберта Рэя, и теперь, читая ее, внимательно поглядывала на Диану. Та оказалась на высоте положения и плакала должным образом, но когда прозвучал конец рассказа, вид у нее был несколько разочарованный.

— Зачем ты убила Мориса Леннокса? — спросила она с укоризной.

— Это был отрицательный герой, его следовало покарать, — убежденно сказала Аня.

— А мне он понравился больше всех, — заявила безрассудная Диана.

— Он мертв, и мертвым останется, — сказала Аня довольно обиженно. — Если бы я оставила его в живых, он продолжал бы преследовать Аверил и Персиваля.

— Да… но ты могла бы его перевоспитать.

— Это неромантично, и к тому же рассказ стал бы очень длинным.

— Ну, ничего, все равно это замечательная история, Аня. Этот рассказ сделает тебя знаменитой, я уверена. Ты уже придумала название?

— О, название я давно придумала. Я назову его «Раскаяние Аверил». Хорошо звучит, правда?.. Ну, Диана, скажи мне откровенно, ты видишь какие-нибудь недостатки в моем рассказе?

— Н-ну, — заколебалась Диана, — тот эпизод, где Аверил печет пирог, кажется мне недостаточно романтичным для такого рассказа. Печь пироги все могут. На мой взгляд, героини рассказов вообще не должны готовить еду.

— Это юмористический эпизод и, несомненно один из лучших в рассказе, — сказала Аня. И можно с уверенностью утверждать, что в этом она была совершенно права.

Диана благоразумно воздержалась от дальнейшей критики, но мистер Харрисон оказался гораздо более суров. Прежде всего он заявил Ане, что в рассказе слишком много описаний.

— Вычеркни все эти цветистые места, — безжалостно предложил он.

Аня со смущением почувствовала, что мистер Харрисон прав, и принудила себя убрать большую часть дорогих ее сердцу описаний, хотя потребовалось трижды переписывать рассказ, прежде чем удалось сократить его настолько, чтобы удовлетворить привередливого мистера Харрисона.

— Я вычеркнула все описания, кроме заката, — сказала она наконец. — Его я просто не могла вычеркнуть. Он был лучше всех.

— Этот закат не имеет никакого отношения к содержанию истории, — возразил мистер Харрисон. — Да и делать героями богатых городских жителей совсем не стоило. Что ты о них знаешь? Почему ты не выбрала местом действия Авонлею? Только назвать деревню, конечно, надо бы по-другому, а то миссис Рейчел Линд, вероятно, решила бы, что героиня списана с нее.

— Нет, это совершенно невозможно, — запротестовала Аня. — Авонлея — прекраснейшее место на свете, но она недостаточно романтична, чтобы стать местом действия какого-нибудь рассказа.

— Смею думать, что и в Авонлее происходит немало романтических историй… да и трагедий также, — заметил мистер Харрисон сухо. — Но люди в твоем рассказе не похожи на настоящих людей, будь то в городе или в деревне. Слишком уж много они болтают и слишком напыщенно выражаются. Есть там у тебя место, где этот малый, Дэлримпль, мелет целых две страницы и не дает девушке и словечка вставить. Да поступи он так в настоящей жизни, она бы его живо отшила.

— Я этому не верю, — заявила Аня решительно. В глубине души она была убеждена, что красивые, поэтичные речи ее героя вполне позволили бы ему завоевать сердце любой девушки. Кроме того, было ужасно услышать об Аверил, величавой, царственной Аверил, что она кого-то «отшила». Аверил отвергала своих поклонников.

— Во всяком случае, — подытожил беспощадный мистер Харрисон, — я так и не понял, чем ей не понравился Морис Леннокс. Он был куда более подходящим мужчиной, чем тот, другой. Он, конечно, совершал дурные поступки, но он хоть что-то делал. А у Персиваля и времени-то ни на что не было, кроме как нюнить.

«Нюнить»! Это было даже хуже, чем «отшила»!

— Морис Леннокс — отрицательный герой, — с негодованием сказала Аня, — и я не понимаю, почему он всем нравится больше, чем Персиваль.

— Персиваль слишком уж положительный. Он вызывает раздражение. В следующий раз, когда будешь писать о положительном герое, добавь в него хоть искорку человеческой натуры.

— Аверил не могла выйти замуж за Мориса. Он был дурным человеком.

— Она его исправила бы. Мужчину можно исправить, а размазню — нет… А в общем твоя история неплоха. Довольно занятно было послушать, должен признать. Но ты еще слишком молода, чтобы написать что-нибудь стоящее. Подожди годиков этак десять.

Аня решила, что в следующий раз, когда она напишет рассказ, ни к кому обращаться за критикой не будет. Слишком уж обескураживающим оказался первый опыт. Она не стала читать свое произведение Гилберту, хотя и сказала ему, что написала рассказ.

— Если он удачный, ты увидишь его в печати, Гилберт, а если нет, то лучше, чтобы никто его не видел.

Марилла оставалась в неведении относительно Аниных литературных опытов. Мысленным взором Аня уже видела, как читает Марилле рассказ, напечатанный в журнале, и слышит от нее — ибо для воображения нет невозможного — похвалы в адрес автора, а затем с торжеством объявляет, что это ее рассказ.

И в один прекрасный день Аня отнесла на почту большой пухлый конверт, адресованный с восхитительной самоуверенностью молодости и неопытности редактору самого крупного из крупных журналов. Диана была взволнована не меньше самой Ани.

— Как ты думаешь, скоро тебе ответят? — спросила она.

— Я полагаю, не позднее чем через две недели. Ах, как я буду горда и счастлива, если его примут!

— Конечно, примут и наверняка попросят прислать еще. Когда-нибудь ты станешь такой же знаменитой, как миссис Морган, и тогда я буду так гордиться знакомством с тобой! — сказала Диана, обладавшая, по меньшей мере, одним поразительным достоинством — способностью бескорыстно восхищаться дарованиями и добродетелями своих друзей.

Последовала неделя чудесных грез, а затем пришло горькое разочарование. Однажды вечером, зайдя в Анину комнатку, Диана увидела, что у подруги подозрительно красные глаза, а на столе лежит помятый конверт с рукописью.

— Аня, неужели они прислали рассказ обратно? — с недоверием в голосе воскликнула Диана.

— Да, — ответила Аня коротко.

— Этот редактор, должно быть, сумасшедший! Какие он привел доводы?

— Никаких. Просто вложена карточка, на которой напечатано, что произведение непригодно для публикации.

— Я всегда была невысокого мнения об этом журнале, — пылко заявила Диана. — Рассказы в нем и вполовину не так интересны, как в Канадской женщине", хотя стоит он гораздо дороже. Я думаю, что этот редактор просто относится с предубеждением ко всякому, кто не янки. Не унывай, Аня. Вспомни, что миссис Морган тоже сначала возвращали ее рассказы. Пошли его в «Канадскую женщину».

— Пожалуй, так я и сделаю, — сказала Аня, воспрянув духом. — И если его напечатают, пошли один экземпляр журнала этому американскому редактору. Но закат я выкину. Мне кажется, мистер Харрисон прав.

Закат был выкинут, но, несмотря на столь героически нанесенное рассказу последнее увечье, редактор «Канадской женщины» прислал его назад так быстро, что возмущенная Диана поклялась впредь никогда не читать этот журнал и немедленно прекратить подписку. Аня приняла второй отказ со спокойствием обреченного. Она убрала рукопись на чердак, в тот же сундук, где покоились произведения времен литературного клуба, но перед этим, уступив просьбам Дианы, позволила ей снять копию.

— Это конец моих притязаний на литературную славу, — заключила она с горечью.

В разговорах с мистером Харрисоном она не затрагивала эту тему, но как-то раз вечером он прямо спросил ее, был ли принят рассказ.

— Нет, редактор не захотел печатать его, — коротко ответила она.

Мистер Харрисон искоса взглянул на тонкий профиль вспыхнувшего румянцем лица.

— Ну, ничего, я думаю, ты продолжишь писать, — сказал он ободряюще.

— Нет, никогда больше не буду и пытаться, — категорично заявила Аня безнадежным тоном девятнадцатилетнего человека, перед самым носом которого со стуком захлопнули дверь.

— Я не стал бы совсем бросать это дело, — продолжил мистер Харрисон задумчиво. — Я писал бы иногда рассказы, но не докучал бы ими редакторам. Писал бы о тех людях и местах, которые знаю, и мои герои говорили бы простым английским языком, и я позволял бы солнцу вставать и садиться тихо и незаметно, как всегда, и не стал бы поднимать вокруг этого большой шум. Если бы мне пришлось вводить отрицательных героев, я дал бы им шанс исправиться… да, я дал бы им шанс, Аня. Бывают, я полагаю, ужасно плохие люди на свете, но их редко встретишь, хотя миссис Линд и убеждена, что все мы порочны. На самом же деле в каждом из нас есть хотя бы капля порядочности. Продолжай писать, Аня.

— Нет. Глупо было с моей стороны даже пытаться. Когда закончу университет, буду заниматься только учительской работой. Преподавать я могу, писать рассказы — нет.

— Когда ты закончишь университет, будет самое время обзавестись мужем, — сказал мистер Харрисон. — Я не сторонник того, чтобы слишком долго тянуть со вступлением в брак… как это было со мной.

Аня поднялась и зашагала домой. Бывали моменты, когда мистер Харрисон становился просто невыносим. «Отшила», «нюнить», «обзавестись мужем»… Брр!!!

Глава 13

Стезей греха

Дэви и Дора отправлялись в воскресную школу В этот день они шли одни, так как обычно сопровождавшая их миссис Линд подвернула ногу и решила остаться дома. Представлять семью в церкви также предстояло одним близнецам, так как Аня накануне вечером уехала в Кармоди, чтобы провести воскресный день в доме друзей, а у Мариллы была головная боль.

Дэви медленно спустился по лестнице. В передней его уже ждала Дора, которую собрала в школу миссис Линд. Дэви собрался сам. В кармане у него были цент на пожертвования в воскресной школе и пятицентовик на пожертвования в церкви; в одной руке он держал Библию, в другой — учебник воскресной школы; он знал все, что было задано к уроку: и текст из Священного Писания, и вопрос из катехизиса. Разве не пришлось ему учить их волей-неволей в кухне миссис Линд всю вторую половину прошлого воскресенья? Так что, пожалуй, Дэви следовало бы пребывать в наибезмятежнейшем умонастроении. Но на самом деле, вопреки знанию и текста, и вопроса из катехизиса, в душе он был подобен пресловутому «волку алчущему».

Когда он подошел к Доре, из своей кухни, прихрамывая, вышла миссис Линд.

— Ты чистый? — спросила она строго.

— Да… все, что видно, чистое, — ответил Дэви сердито и с вызовом.

Миссис Линд вздохнула. У нее были большие подозрения насчет шеи и ушей Дэви. Но она знала, что если попытаться произвести осмотр, Дэви, по всей вероятности, пустится наутек, а преследовать его она была в этот день не в состоянии.

— Ведите себя как следует, предупредила она обоих. — Не ходите по пыли. Не задерживайтесь на крыльце, чтобы поболтать с другими детьми. Не ерзайте и не вертитесь на местах. Не забудьте текст из Священного Писания, который учили. Не потеряйте деньги на пожертвования и не забудьте опустить их в кружку. Не перешептывайтесь во время молитвы и внимательно слушайте проповедь.

Дэви не удостоил ее ответом. Он зашагал по тропинке к большой двери, а кроткая Дора последовала за ним. В душе Дэви кипел гнев. Он немало пострадал — или, точнее, думал, что пострадал, — от рук и языка миссис Линд, с тех пор как она переселилась в Зеленые Мезонины, ибо миссис Линд не могла жить бок о бок ни с кем, будь ему девять лет или девяносто, без того, чтобы попытаться правильно его воспитать. И как раз накануне этого дня она убедила Мариллу не позволять Дэви ходить с детьми Тимоти Коттона удить рыбу. Дэви все еще кипятился из-за этого.

Как только близнецы вышли на большую дорогу, Дэви остановился и сделал такую невероятно страшную гримасу, что даже Дора, которой был известен его талант в этой области, по-настоящему испугалась, как бы он не остался навсегда с перекошенной физиономией.

— Черт бы ее побрал! — с чувством произнес Дэви.

— Ох, Дэви, не ругайся! — в ужасе воскликнула Дора.

— Черт побери — это не ругательство… не настоящее ругательство. Да если и настоящее, мне плевать, — возразил Дэви беспечно.

— Если уж ты не можешь обойтись без плохих слов, не говори их хотя бы в воскресенье, — взмолилась Дора.

Дэви, как ни был он далек от раскаяния, в глубине души признал, что, возможно, переступил допустимые границы.

— Тогда я выдумаю свое собственное ругательство, — заявил он.

— Бог накажет тебя за это, — строго и торжественно провозгласила Дора.

— Тогда, по-моему. Бог — противный старый придира, — парировал Дэви. — Разве Он не понимает, что человеку нужно как-то дать выход чувствам?

— Дэви!!! — Дора ожидала, что брат будет тут же поражен громом и умрет на месте. Но ничего такого не случилось.

— И вообще, я не собираюсь больше терпеть, чтобы мной распоряжалась миссис Линд. Аня и Марилла имеют право мной командовать, а она — нет. И буду делать все то, что она мне запрещает. Вот увидишь!

И в мрачном, нарочитом молчании Дэви на глазах парализованной ужасом Доры свернул с поросшей травой обочины в глубокую, по колено, тонкую пыль, покрывавшую дорогу после четырех недель сухой погоды, и зашагал по ней, злонамеренно шаркая ногами, пока его всего не окутало облако пыли.

— Это только начало, — объявил он с торжеством. — И буду стоять на крыльце и болтать до тех пор, пока там будет кто-нибудь, с кем можно болтать. И ерзать буду, и вертеться, и шептаться, и скажу, что не знаю текст из Писания. И прямо сейчас выкину деньги, которые мне дали на пожертвования.

И Дэви в неистовом восторге швырнул цент и пятицентовик за изгородь мистера Барри.

— Это дьявол тебя подстрекает, — с упреком сказала Дора.

— Нет! — раздраженно выкрикнул Дэви. — Я сам все решил. И даже еще кое-что придумал. Я вообще не пойду ни в воскресную школу, ни в церковь. Буду играть с Коттонами. Они вчера сказали мне, что не пойдут в воскресную школу, потому что их мать уехала и некому их заставить. Пошли, Дора, отлично проведем время!

— Я не хочу, — запротестовала Дора.

— Пойдешь, — заявил Дэви. — А не пойдешь, скажу Марилле, что Фрэнк Белл поцеловал тебя в школе в прошлый понедельник.

— А что я могла сделать? Я же не знала, что он собирается меня поцеловать! — воскликнула Дора, заливаясь ярким румянцем.

— Но ты не дала ему оплеуху и даже ничуть не рассердилась, — возразил Дэви. — Я и это скажу Марилле, если ты не пойдешь. Пошли напрямик, через поле.

— Я боюсь тех коров, — сказала бедная Дора, усмотрев в этом для себя надежду на бегство.

— Тебе да бояться этих коров! — насмешливо взглянул на нее Дэви. — Да они младше тебя.

— Зато они больше меня, — поежилась Дора.

— Ничего они тебе не сделают. Пошли. Ну вот и отлично! Когда вырасту, не буду себя утруждать хождением в церковь. Я и без нее смогу попасть на небеса.

— Ты попадешь в другое место, если будешь нарушать священный день отдохновения и покоя, — пробормотала несчастная Дора, следуя ним против собственной воли.

Но Дэви не испугался — пока. Ад был очень далеко, а радости рыбной ловли в обществе Коттонов совсем близко. Он жалел лишь, что Дора такая трусиха. Она продолжала оглядываться назад и, похоже, могла разреветься в любую минуту — и это портило человеку все удовольствие. Пропади они пропадом, эти девчонки! На этот раз Дэви не сказал «черт побери» даже мысленно. Он не жалел — пока еще — о том, что сказал так один раз, но счел, что лучше все же не искушать Неведомые Силы слишком часто на протяжении одного дня.

Младшие Коттоны играли на заднем дворе своего дома и приветствовали появление Дэви восторженными криками. Пит, Томми, Эдолфес и Мирабел были дома одни. Мать и старшие сестры уехали на один день в соседнюю деревню. Дора была рада уже тому, что Мирабел дома и она, Дора, не окажется, как опасалась прежде, единственной девочкой в компании мальчишек. Впрочем, Мирабел была ничуть не лучше своих братьев — такая же шумная, загорелая, дерзкая. Но она, по крайней мере, носила платье.

— Мы пришли удить рыбу, — объявил Дэви.

— Ура! — завопили Коттоны и тут же бросились копать червей; в авангарде была Мирабел с жестянкой в руках. Дора была готова сесть и заплакать. О, зачем только этот гадкий Фрэнк Белл поцеловал ее! Не будь этого, она могла бы не подчиниться Дэви и пойти в любимую воскресную школу.

Удильщики, разумеется, не осмелились пойти на пруд, где их увидели бы прихожане, направляющиеся в церковь. Пришлось ловить рыбу в ручье, в лесу за домом Коттонов. В ручье было полно форели, так что они великолепно провели все утро — по крайней мере, Коттоны явно получили немалое удовольствие, да и Дэви, казалось, тоже. Не совсем забыв осторожность, он заранее снял ботинки и чулки и одолжил старый костюм у Томми Коттона. В таком обмундировании ему были не страшны сырые места, болота и подлесок. Дора же была явно и глубоко несчастна. Она покорно следовала за остальными в их странствованиях от заводи к заводи, крепко сжимая в руках свою Библию и учебник и с горечью думая о своем любимом классе, в котором должна была сидеть в эту минуту перед учительницей, от которой была в восторге. А вместо этого вот она здесь бредет по лесам с этими полудикими Коттонами, стараясь не промочить ботинки и не порвать и не испачкать хорошенькое белое платьице. Мирабел хотела одолжить ей передник, но Дора с презрением отвергла ее предложение.

Форель клевала отлично, как это всегда бывает по воскресеньям. За час маленькие грешники наловили столько рыбы, сколько хотели, и решили вернуться домой, к Дориному большому облегчению. Она с чопорным видом сидела во дворе на крыше низенькой пристройки к сараю, в то время как остальные развлекались — сначала с шумом и криками играли в пятнашки, а затем влезли на крышу свинарни и вырезали свои инициалы на коньковом брусе. Курятник с плоской крышей и кучей соломы возле стены вдохновил Дэви на изобретение еще одной забавы, и они замечательно провели еще полчаса, взбираясь на курятник и ныряя оттуда с визгом и воплями в пышную солому.

Но даже незаконным радостям приходит конец. Когда на мосту над прудом загромыхали колеса, Дэви понял, что люди возвращаются из церкви и пора уходить. Он скинул одежду Томми, вновь облачился в свой собственный костюм и со вздохом отвернулся от веревочки со своим уловом. Нечего было и думать о том, чтобы взять ее с собой.

— Ну вот, разве не весело было, а? — с вызовом спросил он сестру, когда они направились домой через поле.

— Мне — нет, — прямо заявила Дора. — И я не верю, что тебе было весело — по-настоящему весело, — добавила она с проницательностью, которой было трудно ожидать от нее.

— Было! — крикнул Дэви, но как-то уж слишком вызывающе. — Тебе-то, конечно, не было весело — сидела весь день, как… как осел.

— Я не собираюсь водиться с Коттонами, — проронила Дора с высокомерным видом.

— Коттоны — отличные ребята, — возразил Дэви. — И живется им куда веселее, чем нам. Они делают, что им нравится, и говорят, что хотят и кому хотят. И я с этого дня тоже буду так поступать.

— Есть много такого, что ты не каждому осмелишься сказать, — заявила Дора.

— Нет такого.

— Есть. Вот, например, скажешь ты, — Дора посмотрела на него очень серьезно, — скажешь ты «кобель» в присутствии священника?

Что и говорить, аргумент был сильный. Дэви не был готов к рассмотрению столь конкретного примера реализации права на свободу слова. Но человеку совсем необязательно быть последовательным в споре с Дорой.

— Конечно, не скажу, — признал он, надувшись. — «Кобель» — это не святое слово. Я совсем не стал бы упоминать о таком животном в присутствии священника.

— Ну, а если бы тебе все-таки пришлось? — упорствовала Дора.

— Я назвал бы его «пес», — неуверенно сказал Дэви.

— Мне кажется, что «собачка-джентльмен» было бы более вежливо, — задумчиво продолжила Дора.

— Тебе кажется! — фыркнул Дэви с уничтожающим пренебрежением.

Ему было не по себе, хотя он скорее умер бы, чем признался в этом Доре. Теперь, когда опьянение незаконными радостями прошло, начались благотворные угрызения совести. Возможно, было все-таки лучше пойти в воскресную школу и в церковь. Конечно, миссис Линд любила командовать, но у нее в буфете всегда было печенье, и она не была жадной. К тому же в этот самый неподходящий момент Дэви вдруг вспомнил, что, когда на прошлой неделе он порвал свои новые школьные брюки, миссис Линд аккуратно зачинила их и даже не сказала об этом ни слова Марилле.

Но чаша беззаконий Дэви еще не была полна. Ему предстояло узнать, что один грех требует совершенно другого, для того чтобы скрыть первый. В тот день они обедали с миссис Линд, и первым вопросом, который она задала Дэви, был:

— Все мальчики из твоего класса были сегодня в воскресной школе?

— Да, мэм, — сказал Дэви, с усилием сглотнув. — Все… кроме одного.

— Ты отвечал текст из Писания и урок из катехизиса?

— Да, мэм.

— Миссис Макферсон была в церкви?

— Не знаю.

«Хоть тут не солгал», — подумал несчастный Дэви.

— А было объявлено о собрании женского благотворительного комитета на следующей неделе?

— Да, мэм. — В голосе Дэви была дрожь.

— А о молитвенном собрании?

— Я… я не знаю.

— Должен знать. Следовало слушать внимательно. Какой текст из Библии выбрал сегодня для проповеди мистер Харви?

Дэви схватил свою чашку, сделал отчаянный глоток и, проглотив вместе с водой последние укоры совести, гладко и бойко процитировал текст из Священного Писания, выученный им несколько недель назад. К счастью, после этого миссис Линд перестала мучить его вопросами, но удовольствия от обеда он получил мало. Ему удалось съесть только одну порцию пудинга.

— Что с тобой? — спросила имевшая все основания удивиться миссис Линд. — Ты заболел?

— Нет, — пробормотал Дэви.

— Ты что-то бледен. Лучше тебе сегодня не выходить на солнце, — предостерегла его в заключение миссис Линд.

— Знаешь, сколько раз ты сегодня солгал миссис Линд? — укоризненно спросила Дора, как только они с братом остались одни после обеда.

Дэви, доведенный до отчаяния, резко обернулся к ней.

— Не знаю и знать не хочу! А ты, Дора, помалкивай!

Затем бедный Дэви отправился в укромный уголок за поленницей, чтобы в уединении предаться размышлениям о стезе греха.

Когда Аня вернулась домой, Зеленый Мезонины были погружены в темноту и безмолвие.

Не теряя времени, она отправилась в постель, так как очень устала и хотела спать. На минувшей неделе в Авонлее и Кармоди прошло несколько веселых вечеринок, заканчивавшихся в довольно поздние часы. Едва коснувшись головой подушки, Аня почувствовала, что засыпает, но в то же мгновение дверь тихонько приоткрылась и умоляющий голос окликнул:

— Аня!

Аня села в постели, сонно моргая.

— Дэви, это ты? Что случилось?

Фигурка в белом стрелой пронеслась через всю комнату и оказалась на постели.

— Аня, — всхлипнул Дэви, обнимая ее за шею. — Я ужасно рад, что ты дома. Я не могу заснуть, пока не скажу кому-нибудь.

— Скажешь кому-нибудь? О чем?

— Как я несчастен.

— Почему же ты несчастен, дорогой?

— Потому что я был таким плохим сегодня, ужасно плохим — таким плохим я еще никогда не был.

— Что же ты сделал?

— Я боюсь тебе сказать. Ты больше не будешь меня любить, Аня. И я не могу сегодня читать молитву. Я не могу сказать Богу, что я сделал. Мне стыдно Ему об этом сказать.

— Но Он все равно знает обо всем, Дэви.

— Дора тоже так сказала. Но я думал, что, может быть. Он не заметит — на этот раз… Все-таки я лучше скажу сначала тебе.

— Да что же ты сделал?

И слова признания полились стремительным потоком.

— Я не пошел в воскресную школу… и пошел удить рыбу с Коттонами… и я столько наврал миссис Линд… ох!.. раз пять соврал, если не больше… и… и… я… я… сказал… ругательство… ну, почти ругательство… и нехорошо обозвал Бога.

Последовало молчание. Дэви не знал, чем его объяснить. Неужели Аня в таком ужасе, что больше никогда не заговорит с ним?

— Аня, что ты теперь со мной сделаешь? — прошептал он.

— Ничего, дорогой. Я думаю, ты уже наказан.

— Нет еще. Со мной еще ничего не сделали.

— Но ведь ты чувствовал себя очень несчастным, с тех пор как поступил нехорошо, правда?

— Еще каким несчастным, — выразительно подтвердил Дэви.

— Так вот, это твоя совесть наказывала тебя.

— Что это такое «моя совесть»? Я хочу знать.

— Это нечто такое внутри тебя, Дэви, что всегда осуждает тебя, если ты поступаешь нехорошо, и делает тебя несчастным, если ты упорно продолжаешь вести себя нехорошо. Ты это замечал?

— Да, но я не знал, что это совесть. Хорошо бы у меня ее не было. Мне было бы гораздо веселее. А где она — эта совесть, Аня? Я хочу знать. В животе?

— Нет, она в твоей душе, — ответила Аня, радуясь тому, что в комнате темно, поскольку при обсуждении серьезных вопросов надлежит сохранять сдержанность.

— Тогда мне, наверное, от нее не отделаться, — вздохнул Дэви. — Ты расскажешь про меня Марилле и миссис Линд?

— Нет, дорогой, я никому не скажу. Ведь ты жалеешь о том, что так плохо поступил, правда?

— Еще бы?

— И ты никогда больше не будешь так поступать?

— Нет, но… — Дэви проявил осмотрительность, добавив: — Я могу оказаться плохим как-нибудь по-другому.

— Но ты не будешь говорить плохие слова или прогуливать занятия в воскресной школе, или лгать, чтобы скрыть свои прегрешения?

— Нет. Радости от всего этого мало, — сказал Дэви твердо.

— Ну вот, тогда просто скажи Богу, что ты сожалеешь о своих дурных поступках и попроси Его простить тебя.

— А ты, Аня, простила меня?

— Да, дорогой.

— Тогда, — обрадовался Дэви, — мне не так уж важно, простит меня Бог или нет.

— Дэви!

— О… я попрошу у Него прощения… конечно… обязательно, — торопливо забормотал Дэви, вылезая из постели. Анин тон убедил его в том, что он сказал что-то ужасное. — Я совсем не против того, чтобы попросить Его… Дорогой Бог, мне ужасно жаль, что я так плохо поступал сегодня. Я постараюсь быть хорошим по воскресеньям. Пожалуйста, прости меня… Вот, Аня.

— Ну а теперь будь молодцом и беги в свою постель.

— Ладно. Знаешь, я уже не чувствую себя несчастным. У меня отличное настроение. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи!

Аня со вздохом облегчения опустилась на подушку. Ох… как хочется… спать! Но в следующую секунду снова послышалось:

— Аня!

Дэви опять был возле ее постели. Аня с трудом подняла тяжелые веки.

— Что еще, дорогой? — спросила она, стараясь скрыть звучащую в голосе досаду.

— Аня, а ты замечала, как мистер Харрисон умеет плевать? Как ты думаешь, если я буду долго упражняться, то смогу научиться так плевать?

Аня села в постели.

— Дэви, сейчас же отправляйся в свою кровать, и чтобы я тебя в эту ночь больше не видела! Иди сейчас же!

И Дэви не мешкая удалился.

Глава 14

Властное повеление

Аня сидела вместе с Руби возле дома Джиллисов. Был поздний час. День, медленно и лениво прокравшись через сад, исчез, и его сменил теплый, тихий летний вечер. Мир был во всем великолепии цветения. Праздные долины заполнил легкий туман. Просеки были разукрашены причудливыми тенями, а поля пурпуром астр.

Аня отказалась от поездки при лунном свете на побережье в Уайт Сендс, для того чтобы провести вечер с Руби. Она провела с Руби много вечеров в это лето, хотя часто задумывалась, если ли кому-нибудь от этого польза, и иногда уходила домой с ощущением, что не сможет прийти снова.

По мере того как лето подходило к концу, Руби становилась все бледнее. Она отказалась от намерения с осени поступить на работу в школу в Уайт Сендс — «отец считает, что мне лучше подождать до Нового года», — а вышивание, которым она так любила заниматься, все чаще и чаще выпадало из ее слабеющих рук. Но она по-прежнему была весела, полна надежд, болтала и шептала о своих поклонниках, об их соперничестве и муках. Именно это и делало визиты к ней такими томительными и тяжелыми для Ани. То, что прежде она находила глупым и забавным, теперь казалось пугающим: смерть проглядывала через упорствующий покров жизни. Но Руби так и льнула к Ане и всякий раз не отпускала ее до тех пор, пока та не давала обещание прийти вновь. Миссис Линд выражала решительное недовольство по поводу этих частых визитов и предупреждала, что Аня подхватит чахотку. Даже Марилла засомневалась, стоит ли продолжать эти посещения.

— Каждый раз, когда ты возвращаешься от Руби, у тебя такой измученный вид, — сказала она.

— Все это так печально и страшно, — ответила Аня тихо. — Руби, кажется, совершенно не осознает своего положения. И тем не менее я чувствую, что ей нужна помощь, — она жаждет помощи, — и я хочу помочь, но не могу. Все время, пока я с ней, у меня такое чувство, словно я вижу, как она борется с невидимым врагом, — пытается оттолкнуть его, собрав остатки сил. Вот почему я прихожу домой такая измученная.

Но в нынешний вечер Аня не чувствовала этого с такой остротой. Руби была странно молчалива. Она не сказала ни слова о вечеринках, поездках, платьях и парнях. Она лежала в гамаке, белая шаль была накинута на худые плечи, рядом лежало нетронутое вышивание. Длинные светлые косы — какую зависть вызывали они у Ани в школьные годы! — лежали по обе стороны от Руби. Она вынула из прически шпильки — от них у нее, по ее словам, болела голова. Лихорадочный румянец на время исчез, и она была очень бледна и похожа на ребенка.

На серебристом небе появилась луна, сделав жемчужными ближайшие к ней облака. Внизу в ее дымчатом свете сверкал пруд. Прямо за фермой Джиллисов находилась церковь, возле которой было и старое кладбище. Лунный свет озарял белые могильные камни, и они отчетливо выделялись на фоне темных деревьев.

— Как странно выглядит кладбище в лунном свете, — вдруг сказала Руби. — Так призрачно! — И она содрогнулась. — Недолго уж ждать, Аня, скоро и я буду лежать там. Ты, Диана и все остальные будете ходить кругом, полные жизни… а я буду там… на старом кладбище… мертвая.

Это прозвучало так неожиданно, что Аня растерялась. Несколько мгновений она не могла найти слов, чтобы заговорить.

— Ты ведь знаешь, что это так, правда? — с настойчивостью в голосе спросила Руби.

— Да, знаю, — ответила Аня тихо. — Руби, дорогая, я знаю.

— Все знают, — с горечью сказала Руби. — И я знаю… я все лето знала, но не признавалась. Ах, Аня! — Она потянулась к Ане и порывисто, умоляюще схватила ее за руку. — Я не хочу умирать. Мне страшно умереть.

— Но почему ты боишься, Руби? — спросила Аня негромко.

— Потому… потому что… Нет, я не боюсь, что я не попаду на небеса. Ведь я принадлежу к церкви. Но… это будет совсем другое… Я все думаю и думаю… и мне так страшно… и… и… так не хочется расставаться с родным домом. Конечно, на небесах, должно быть, очень красиво — так Библия говорит… Но, Аня, это будет не то, к чему я привыкла.

Непрошеное воспоминание о забавной истории, услышанной от Филиппы Гордон, вдруг пришло Ане на ум. Это была история о каком-то старике, сказавшем почти то же самое о жизни, которая ожидает нас после смерти. Тогда это звучало забавно — она вспомнила, как они с Присиллой смеялись над этим рассказом. Но те же слова совсем не казались забавными теперь, когда они слетели с бледных, дрожащих губ Руби. Это было печально, трагично — и это была правда ! Небеса не будут тем, к чему привыкла Руби. В ее веселом, легкомысленном существовании, в ее мелких интересах и стремлениях не было ничего, что подготовило бы ее к этой великой перемене или позволило представить загробную жизнь иначе, чем нечто чуждое, нереальное, нежеланное. Аня растерянно спрашивала себя, что она может сказать, чтобы помочь Руби. Где и как найти слова?

— Я думаю, Руби, — начала она неуверенно, так как ей трудно было говорить с кем-либо о своих самых сокровенных мыслях и о новых представлениях, которые касались великих тайн этой и грядущей жизни и пока лишь смутно начинали вырисовываться в ее уме, заменяя собой прежние детские понятия. Но еще труднее было говорить о них с человеком такого склада, как Руби Джиллис, — я думаю, что, возможно, у нас весьма ошибочные представления о небесах, о том, что это такое и что ждет нас там. Мне кажется, что жизнь на небесах не может так сильно отличаться от жизни на земле, как думает большинство людей. Я верю, что и там мы продолжаем жить — во многом именно так, как живем здесь, — и это будем все те же мы, только там нам будет легче быть хорошими… и следовать высочайшим идеалам. Все затруднения и недоумения исчезнут, и мы все увидим ясно. Не бойся, Руби.

— Я не могу не бояться, — сказала Руби жалобно. — Даже если то, что ты говоришь о небесах, правда, — а ты не можешь знать наверняка и, может быть, это только твое воображение, — там все равно не будет точно так же, как здесь. Этого не может быть. Я хочу по-прежнему жить здесь. Я так молода. Я еще не жила. Я так упорно боролась за жизнь — и все напрасно… Я должна умереть… и покинуть все, что я люблю.

Аня слушала с почти невыносимой болью в душе. Она не могла лгать даже для того, чтобы утешить Руби, а все, что та говорила, было ужасающе справедливо. Она действительно покидала все, что любила. Все ее сокровища были на одной лишь земле; она жила единственно ради мелочей земного существования — всего того, что преходяще, и забывала о том великом, что простирается в вечность и перекидывает тем самым мост через пропасть, разделяющую две жизни, — мост, который делает смерть просто переходом от одного существования к другому, от рассвета к безоблачному дню. Бог позаботится о ней там — Аня верила в это, — она узнает, научится… Но сейчас не было ничего удивительного в том, что бедная душа цеплялась в слепой беспомощности за то единственное, что знала и любила. Руби приподнялась на локте и устремила свои большие, красивые голубые глаза на озаренное луной небо.

— Я хочу жить, — сказала она дрожащим голосом. — Я хочу жить, как другие девушки. Я… я хочу выйти замуж, Аня… и… и… иметь детей. Ты знаешь, я всегда любила малышей. Я не смогла бы сказать об этом никому, кроме тебя. Я знаю, ты поймешь. И потом, бедный Херб… он… он любит меня, и я люблю его. Другие ничего не значат для меня, а он значит… и если бы я осталась жить, я вышла бы за него замуж и была бы счастлива. Ах, Аня, это так тяжело!

Руби снова упала на подушку и судорожно зарыдала. Аня сжала ее руку с глубоким сочувствием — безмолвным сочувствием, которое, вероятно, помогло Руби больше, чем какие-либо несвязные, несовершенные слова. Она вдруг успокоилась, рыдания стихли.

— Я рада, что все сказала тебе, — прошептала она. — Мне легче уже оттого, что я это высказала. Я давно хотела заговорить об этом — все лето, каждый раз, когда ты приходила, — хотела, но не могла. Мне казалось, что если я заговорю о смерти или кто-то другой заговорит или намекнет, то это сделает смерть такой неотвратимой. Днем, когда вокруг были люди и все казалось таким веселым, мне было нетрудно отогнать мысли о смерти. Но ночью, когда я не могла уснуть, это было так страшно, Аня. Тогда я не могла не думать о ней. Она приходила и смотрела мне в лицо до тех пор, пока я не пугалась так, что чуть не начинала кричать.

— Но ведь ты не будешь больше бояться, Руби, правда? Ты будешь мужественной и будешь верить, что все окажется хорошо.

— Я попытаюсь. Я буду думать о том, что ты сказала, и постараюсь поверить в это. А ты будешь приходить ко мне как можно чаще, да, Аня?

— Да, дорогая.

— Теперь… теперь уже недолго ждать, Аня. Я уверена в этом… И мне больше хочется побыть в эти дни с тобой, чем с кем-либо другим. Ты всегда нравилась мне больше всех остальных девочек, с которыми я училась в школе. Ты никогда не была ни завистливой, ни мелочной, как некоторые другие… Бедняжка Эм Уайт вчера приходила повидать меня. Ты, наверное, помнишь, мы с Эм так дружили, когда ходили в школу. А потом на школьном концерте поссорились и с тех пор не разговаривали друг с другом. Ну разве не глупо? Все это кажется глупостью теперь. Но вчера мы с Эм помирились. Она сказала, что давным-давно стала бы снова разговаривать со мной, да только боялась, что я не захочу. А я никогда не заговаривала с ней, так как была уверена, что она не станет говорить со мной. Разве это не странно, Аня, как люди иногда могут совсем неправильно понимать друг друга?

— Мне кажется, что большинство неприятностей в жизни происходит именно от взаимного непонимания, — сказала Аня. — Мне пора домой, Руби. Уже поздно, и тебе тоже не стоит оставаться на сыром воздухе.

— Ты скоро придешь опять, да?

— Да, скоро. И если я чем-то смогу помочь тебе, то буду очень рада.

— Я знаю. Ты уже помогла мне. Ничто не кажется мне теперь таким ужасным. Доброй ночи, Аня.

— Доброй ночи, дорогая.

В лунном свете Аня очень медленно брела домой. Этот вечер что-то изменил в ее жизни. Сама эта жизнь приобрела другой смысл, более значительную цель. Внешне все осталось по-прежнему, но в глубине началось движение. Нет, с ней, Аней, не должно произойти так, как с бедной красивой и легкомысленной «бабочкой» Руби. Когда она, Аня, подойдет к концу своего земного существования, встреча с будущей жизнью не должна вызвать в ее душе ужас и желание отпрянуть — отпрянуть от чего-то совершенно чуждого, такого, к чему ее не подготовили привычные мысли, идеи, стремления. Мелкие радости земной жизни, что так хороши на своем месте, не должны быть тем, ради чего живешь; нужно искать высочайшее и следовать ему; небесная жизнь должна начинаться здесь, на земле.

То прощание в саду было последним. Больше Аня не видела Руби живой. На следующий День Общество Друзей Авонлеи устроило прощальную вечеринку в честь Джейн Эндрюс накануне ее отъезда на Запад. И в то время, когда легкие ножки мелькали в танце, яркие глаза блестели и смеялись, а веселая болтовня звучала не умолкая, одна юная душа в Авонлее услышала обращенное к ней властное повеление, от исполнения которого нельзя ни отказаться, ни уклониться.

На следующее утро от дома к дому понеслась весть о том, что Руби Джиллис умерла. Она скончалась во сне, спокойно, без страданий, и на лице ее была улыбка — как будто смерть все же пришла к ней как добрый друг, ведущий за великий порог, а не как вызывающий суеверный страх грозный призрак, которого она так боялась.

Миссис Линд с особенным выражением заметила после похорон, что покойницы красивее, чем Руби Джиллис, ей видеть не доводилось. Руби лежала вся в белом среди нежных цветов, которыми убрала ее Аня, и о красоте этого зрелища вспоминали и говорили в Авонлее долгие годы. Руби всегда была хороша собой, но ее красота была земной, преходящей, и в этой красоте было что-то дерзкое, вызывающее, словно она выставляла себя напоказ; дух никогда не сиял через нее, ум никогда не делал ее утонченной. Но смерть своим прикосновением освятила эту красоту, выявив прежде невидимую тонкость черт и чистоту контуров, и тем самым сделала то, что только жизнь и любовь, глубокое горе и глубокие радости женского существования могли сделать для Руби. И Аня, глядя сквозь дымку слез на подругу детских игр, подумала, что видит лицо, которое предназначал Руби Бог, и запомнила ее такой навсегда.

Перед тем как похоронная процессия покинула дом, миссис Джиллис отозвала Аню в пустую комнату и подала ей маленький сверток.

— Я хочу, чтобы ты взяла это, — с рыданием в голосе сказала она. — Я думаю, Руби была бы рада оставить это тебе на память. Это салфетка, которую она вышивала. Узор не совсем закончен… игла осталась в том самом месте, где бедные ручки воткнули ее в последний раз, когда Руби отложила вышивание вечером, накануне своей смерти.

— Да, всегда остается незаконченная работа, — сказала со слезами на глазах миссис Линд. — Но всегда, я думаю, есть кому закончить ее.

— Как трудно осознать, что кто-то, кого мы всегда знали, вдруг мертв, — сказала Аня, когда они с Дианой возвращались домой после похорон. — Руби — первая из наших школьных подруг ушла навсегда. И одна за другой, рано или поздно, мы все должны будем последовать за ней.

— Да, полагаю, что так, — отозвалась Диана с чувством неловкости. Ей не хотелось говорить об этом. Она предпочла бы обсудить подробности похорон: великолепный, обитый —белым бархатом гроб, изготовленный для Руби по настоянию мистера Джиллиса — Джиллисы всегда норовят пустить пыль в глаза, даже если это похороны, — печальное лицо Херба Спенсера и отчаянные рыдания одной из сестер Руби. Но обо всем этом Аня не стала бы говорить. Она погрузилась в задумчивость, которую Диана, как она это с грустью почувствовала, не могла разделить.

— Руби Джиллис любила похохотать, — неожиданно сказал Дэви. — Она будет так же часто смеяться на небесах, как и в Авонлее, да, Аня? Я хочу знать.

— Да, я думаю, что будет, — ответила Аня.

— Что ты, Аня! — запротестовала шокированная Диана с довольно растерянной улыбкой.

— А почему нет, Диана? — спросила Аня серьезно. — Ты думаешь, мы никогда не будем смеяться на небесах?

— О… я… я не знаю, — запинаясь, попыталась выпутаться Диана. — Это кажется не совсем… не совсем уместным. Ты же знаешь, нехорошо смеяться в церкви.

— Но небеса не будут похожи на церковь… все время, — возразила Аня.

— Да уж надеюсь! — заявил Дэви выразительно. — А иначе я туда не хотел бы попасть. Церковь — это ужасно скучно. Я намерен жить до ста лет, как мистер Томас Блеветт из Уайт Сендс. Он говорит, что прожил так долго потому, что всегда курил табак, и табак убивал всех микробов. А мне, Аня, скоро можно будет курить?

— Нет, Дэви, я надеюсь, ты никогда не будешь курить, — отозвалась Аня рассеянно.

— А каково тебе будет, если меня убьют микробы? — возмущенно потребовал ответа Дэви.

Глава 15

Мечта в кривом зеркале

— Еще неделя, и мы вернемся в Редмонд, — сказала Аня с улыбкой. Ей было радостно думать о возвращении к учебе, редмондским аудиториям и редмондским друзьям. Приятными были и мечты о жизни в Домике Патти. При мысли о нем в душе возникало теплое чувство, словно это был родной дом, хотя она никогда в нем не жила.

Но и минувшее лето тоже было очень хорошим. Это было время радостной жизни под летним солнцем и ясным небом, время наслаждения всем здоровым и благотворным, время обновления и углубления старой дружбы, время, когда она училась жить более самоотверженно, трудиться более терпеливо, забавляться более сердечно.

«Уроки жизни получают не только в университете, — думала она. — Жизнь учит нас повсюду».

Но, увы, заключительная неделя этих приятных каникул была испорчена одной из тех проказ судьбы, которые напоминают мечту, отраженную в кривом зеркале.

— Ну как, пишешь еще рассказы-то? — добродушно спросил мистер Харрисон однажды вечером, когда Аня пила чай вместе с ним и миссис Харрисон.

— Нет, — ответила Аня довольно сухо.

— Да я не хотел тебя обидеть. Просто миссис Слоан сказала мне на днях, что около месяца назад на почте был опущен в ящик большой конверт, адресованный монреальской компании «Роллингз», той самой, что производит пекарский порошок, и миссис Слоан подозревает, что кто-то у нас в Авонлее надеется получить приз, предложенный этой компанией за лучший рассказ, в котором упоминалось бы название их пекарского порошка. Она говорит, что почерк на конверте был не твой, но я подумал, может быть, это все-таки ты.

— Разумеется, нет! Я видела объявление об этом конкурсе, но даже и не думала принимать в нем участие. На мой взгляд, это было бы просто недостойно — писать рассказ, чтобы рекламировать пекарский порошок! Ничуть не лучше, чем забор Джадсона Паркера с аптекарскими объявлениями!

Такие вот слова изрекла Аня высокомерно, не подозревая об уготованной ей юдоли унижения. В тот же вечер в комнатку в мезонине впорхнула Диана с сияющими глазами и очень румяными щеками, держа в руках какое-то письмо.

— Ах, Аня, это письмо тебе. Я была на почте и решила, что принесу его сама. Распечатай поскорее. Если это то, что я думаю, я буду без ума от радости.

Аня, озадаченная, вскрыла конверт и прочитала следующий текст, отпечатанный на машинке.


"Мисс Анне Ширли.

Зеленые Мезонины,

Авонлея, о-в Принца Эдуарда

Сударыня!

С большим удовольствием сообщаем Вам, что Ваш прелестный рассказ «Раскаяние Аверил» получил приз в двадцать пять долларов на нашем последнем конкурсе. Чек приложен к этому письму. Мы обеспечим публикацию Вашего рассказа в ряде ведущих канадских газет, а также намерены издать его отдельной брошюрой для распространения среди наших постоянных покупателей. Благодарим Вас за проявленный Вами интерес к нашему конкурсу.

Искренне Ваши,

Компания «Роллингз»".


— Ничего не понимаю, — сказала Аня растерянно.

Диана хлопнула в ладоши.

— Я знала, что твой рассказ получит приз, — я была уверена! Это я послала его на конкурс.

— Диана!

— Да, это я! — ликующе воскликнула Диана, присев на кровать. — Как только я увидела объявление о конкурсе, так сразу подумала о твоем рассказе и сначала хотела предложить с тебе послать его. Но потом я побоялась, что ты не пошлешь, — ты уже потеряла веру в то, что он хорош, — и поэтому я решила, что лучше пошлю копию, которую ты позволила мне снять, а говорить ничего не буду. Тогда, если он не получит приз, ты никогда об этом не узнаешь и тебе не будет неприятно, так как рассказы, которые не победили, компания обратно не высылает, а если ты выиграешь конкурс, то это будет такой чудесный сюрприз!

Диана не была проницательнейшей из смертных, но в эту минуту даже от нее не укрылось то, что Аня отнюдь не сияет от радости. Удивление на ее лице было — это без сомнения, но где же восторг?

— Ах, Аня, да ты, кажется, ни капельки не довольна! — воскликнула Диана.

Аня немедленно изобразила улыбку.

— Я, конечно, могу быть только благодарна тебе за твое бескорыстное желание доставить мне удовольствие, — медленно произнесла она. — Но понимаешь… я так ошеломлена… я не могу это осознать… и я… я не понимаю. В моем рассказе не было ни слова о… о… — Аня почти поперхнулась этими словами, — пекарском порошке.

— Про порошок добавила я, — сказала Диана, почувствовав себя увереннее. — Это было проще простого, и, конечно, мне очень пригодился опыт, полученный в нашем литературном клубе. Помнишь эпизод, где Аверил печет пирог? Ну вот, я просто добавила, что она использовала пекарский порошок компании «Роллингз» и что именно поэтому пирог оказался таким удачным. И еще, в последнем абзаце, где Персиваль заключает Аверил в объятия и говорит: «Любимая, грядущие прекрасные годы принесут нам счастье в доме нашей мечты», я добавила: «…в котором мы не будем пользоваться никаким другим пекарским порошком, кроме порошка компании „Роллингз“».

— О! — задохнулась бедная Аня, словно на нее вылили ушат ледяной воды.

— И ты выиграла двадцать пять долларов! — продолжила Диана с торжеством. — А «Канадская женщина», как я слышала от Присиллы, платит только пять долларов за рассказ!

Аня дрожащими пальцами протянула подруге ненавистный розовый чек.

— Я не могу взять его: он твой по праву, Диана. Ты послала рассказ и внесла исправления. Я… я, конечно, никогда не послала бы его. Так что ты должна взять чек.

— Тут уж я сама разберусь, — возразила Диана. — То, что я сделала, было совсем нетрудно. Мне достаточно чести быть подругой победительницы… Ну, мне пора. Мне надо было бежать с почты прямо домой, так как у нас гости. Но я просто не могла не зайти и не узнать новости. Я так рада за тебя, Аня!

Аня вдруг наклонилась, обняла Диану и поцеловала ее в щеку.

— Я думаю, Диана, что ты самый лучший и верный друг на свете. — Голос Ани чуть дрогнул. — И, уверяю тебя, я ценю те побуждения, из которых ты это сделала.

Диана, довольная и смущенная, удалилась, а бедная Аня, бросив невинный чек в ящик комода так, словно это была плата не автору рассказа, а наемному убийце, упала на постель, проливая слезы стыда и оскорбленных чувств. Ей никогда не смыть с себя этот позор… никогда!

Ближе к вечеру в Зеленых Мезонинах появился Гилберт, горящий нетерпением поздравить ее, так как до этого он заходил в Садовый Склон, где и услышал от Дианы радостную новость. Но слова поздравления замерли у него на устах при виде Аниного лица.

— В чем дело, Аня? Я ожидал найти тебя сияющей от радости. Победа на конкурсе компании «Роллингз»! Браво!

— О, Гилберт, от тебя я этого не ожидала, — взмолилась Аня тоном, в котором слышалось «И ты, Брут!»[42]. — Я думала, что уж ты-то поймешь! Разве ты не видишь, как это ужасно?

— Должен признаться, что не вижу. Что тут не так?

— Все, — простонала Аня. — У меня такое чувство, словно я опозорена навеки. Как ты думаешь, что почувствует мать, если увидит своего ребенка с вытатуированной на нем рекламой пекарского порошка? У меня именно такое чувство. Я с любовью писала мой бедный рассказ, я вложила в свой труд все, что есть лучшего во мне. И это кощунство — низвести его до рекламы пекарского порошка. Разве ты не помнишь, что говорил нам так часто на лекциях по литературе в учительской семинарии профессор Гамильтон? Он говорил, что мы не должны писать ни слова из низких или недостойных побуждений, мы должны всегда твердо держаться самых высоких идеалов. Что он подумает, когда услышит, что я написала рассказ, чтобы разрекламировать порошок компании «Роллингз»? А когда эта новость разойдется по Редмонду! Подумай, как меня будут дразнить и как смеяться надо мной!

— Ничего такого не будет, — сказал Гилберт, с тревогой размышляя, не о мнении ли того проклятого третьекурсника беспокоится Аня. — Все в Редмонде будут думать то же, что я. Сочтут, что ты, подобно девяти из каждого десятка студентов, не слишком обремененная мирским богатством, выбрала этот способ, чтобы честно заработать на расходы в новом учебном году. Я не вижу в этом ничего низкого или недостойного, да и смешного, признаться, тоже. Всякий, без сомнения, предпочел бы создавать литературные шедевры, но пока надо еще платить за пансион и учебу.

Это здравое и приземленное суждение о деле несколько ободрило Аню. По крайней мере, оно помогло ей избавиться от страха, что она станет предметом насмешек, но более глубокая рана — сознание того, что поруганы высшие идеалы, — все же осталась.

Глава 16

Достигнутая гармония

— Это самое домашнее место, какое я когда-либо видела. Оно даже более домашнее, чем родной дом, — заверила Филиппа Гордон, обводя все вокруг восхищенным взглядом. Все они собрались в сумерки в большой гостиной Домика Патти: Аня, Присилла, Фил, Стелла, тетя Джеймсина, Гог и Магог и три кошки — Паленый, Джозеф и Сара. Отсветы пламени камина танцевали на стенах, кошки мурлыкали, оранжерейные хризантемы в огромной вазе, присланные Филиппе одной из жертв ее чар, сияли в золотистом полумраке, словно множество кремовых лун.

Прошло три недели с тех пор, как они начали считать, что окончательно устроились на новом месте, и теперь уже никто из них не сомневался, что эксперимент окажется удачным. Первые две недели после возвращения в Кингспорт прошли в приятных хлопотах и волнениях: нужно было разместить дорогие сердцу мелочи, привезенные из дома, наладить маленькое хозяйство, приспособиться друг к другу и преодолеть различия во мнениях.

Аня не слишком печалилась, покидая Авонлею. Последние дни каникул не были приятными. Ее рассказ, получивший приз на конкурсе компании «Роллингз», был опубликован в местных газетах, а мистер Уильям Блэр держал на прилавке в своем магазине огромную стопу розовых, зеленых и желтых брошюр с этим произведением и вручал по одной каждому покупателю. Целую пачку он бесплатно послал Ане, которая поспешила сжечь ее в кухонной плите. Впрочем, испытываемое ею чувство унижения было следствием лишь ее собственных воззрений, поскольку, по мнению жителей Авонлеи, то, что она завоевала приз, было просто замечательно. Ее многочисленные друзья взирали на нее с искренним восхищением, а немногочисленные враги — с завистью и притворным пренебрежением. Джози Пай выразила предположение, что Аня Ширли просто списала откуда-то этот рассказ; она, Джози, уверена, что помнит, как читала его в какой-то газете несколько лет назад. Слоаны — они уже выяснили или, быть может, догадались, что Чарли «получил отказ», — говорили, что, по их мнению, особенно гордиться тут нечем: любой мог бы написать такое, если б попытался. Тетка Атосса сообщила Ане о том, как ей было неприятно услышать, что та взялась «строчить романы», — никто из родившихся и выросших в Авонлее никогда ничего подобного не сделал бы. Вот что получается, когда на воспитание берут сирот неизвестно откуда и неизвестно от каких родителей. Даже миссис Рейчел Линд пребывала в мрачных сомнениях относительно того, прилично ли писать художественные произведения, хотя чек на двадцать пять долларов почти примирил ее с тем, что произошло.

— Совершенно поразительно, скажу я вам, что за такие выдумки столько платят! — заявила она отчасти с гордостью за Аню, отчасти осуждающе.

Неудивительно, что Аня вздохнула с облегчением, когда пришло время уезжать. И было очень приятно снова оказаться в Редмонде — теперь уже в качестве умудренной опытом второкурсницы, приветствующей множество друзей в веселый день начала занятий. Здесь были Прис и Стелла, и Гилберт, и Чарли Слоан, с видом более важным, чем когда-либо напускал на себя второкурсник, и Фил, со все еще неразрешенным вопросом Алека и Алонзо, и Муди Спурджен Макферсон. С тех пор как Муди Спурджен закончил учительскую семинарию, он постоянно преподавал в школе, но теперь мать решила, что ему пора отказаться от этого занятия и обратить все свое внимание на подготовку к профессии священника. Однако бедному Муди Спурджену чрезвычайно не повезло в самом начале его университетской жизни. Пять или шесть безжалостных второкурсников, которые были среди его товарищей по пансиону, налетели на него однажды ночью и обрили ему полголовы. В таком вот виде и пришлось ходить злополучному Муди, пока у него снова не отросли волосы. Он с горечью говорил Ане, что бывают моменты, когда он сомневается, действительно ли его призвание — быть священником.

Тетя Джеймсина прибыла только после того, как девушки приготовили все в Домике Патти к ее приезду. Ключ от дома мисс Патти прислала Ане вместе с письмом, в котором сообщала, что Гог и Магог упакованы в коробки и стоят под кроватью в комнате для гостей, но их можно достать оттуда, когда потребуется. В постскриптуме она выражала надежду, что, развешивая на стенах привезенные с собой картинки, девушки проявят благоразумие: гостиная была оклеена новыми обоями всего лишь пять лет назад, и не хотелось бы, чтобы в них появилось больше дырок, чем это абсолютно необходимо. В остальном мисс Патти всецело полагалась на Аню.

Как радовались девушки, устраиваясь в своем новом гнездышке! Это было, как сказала Фил, почти то же самое, что выйти замуж: можно получить все удовольствия от устройства собственного дома и к тому же без такого источника беспокойства, как супруг. Каждая из них захватила с собой что-нибудь, чтобы украсить или сделать более удобным маленький домик. Прис, Фил и Стелла привезли великое множество безделушек и картинок и развешивали на стенах все, что хотели, руководствуясь при этом лишь собственным вкусом, — в безрассудном непочтении к новым обоям мисс Патти.

— Мы замажем все дырки воском, когда будем уезжать, дорогая, и она ничего не узнает, — беспечно отвечали они протестующей Ане. —

Диана подарила Ане подушку, набитую сосновой хвоей, а другую, невероятно богато и искусно вышитую, Аня и Присилла получили в подарок от мисс Ады. Марилла прислала им большой ящик, заполненный банками с вареньем, и загадочно намекнула на корзину со всякими вкусностями ко Дню Благодарения, а миссис Линд подарила Ане лоскутное одеяло и одолжила еще пять.

— Возьми их, — сказала она тоном, не допускающим возражений. — Пусть лучше послужат, чем лежать на чердаке в старом сундуке, где их того и гляди сгрызет моль.

Ни одна моль никогда не осмелилась бы приблизиться к этим одеялам — они до такой степени пропахли нафталином, что пришлось на целых две недели вывесить их в саду Домика Патти, прежде чем запах стало можно вытерпеть в помещении. Поистине редко доводилось аристократической Споффорд-авеню видеть такое зрелище! Живший по соседству грубоватый старик-миллионер явился однажды к Ане и выразил желание купить одно из них — ярчайшее красно-желтое «с тюльпановым узором», то самое, которое миссис Линд подарила ей. Он сказал, что его мать прежде шила такие одеяла и он очень, честное слово, очень хочет хотя бы одно, чтобы оно напоминало ему о ней. К его большому разочарованию, Аня одеяло не продала, но написала об этой просьбе миссис Линд, и эта чрезвычайно польщенная, добрая душа написала в ответ, что у нее есть еще одно, точно такое, и она могла бы его уступить, так что табачный король в конце концов все же получил вожделенное одеяло и настоял на том, чтобы покрывать им свою кровать, к большому неудовольствию его модной жены.

Одеяла миссис Линд сослужили девушкам неплохую службу в ту зиму. Домик Патти, при всех его многочисленных достоинствах, имел и недостатки. Он был довольно холодным, и, когда пришли морозные ночи, каждая из его обитательниц с радостью уютно свертывалась калачиком под одеялом миссис Линд, надеясь, что предоставление этих одеял во временное пользование студенткам зачтется почтенной леди в числе прочих добродетельных поступков. Аня получила голубую спаленку, которая так приглянулась ей с самого начала. Большую комнату заняли Присилла и Стелла. Фил была невероятно довольна отведенной ей маленькой комнаткой, расположенной над кухней, а тете Джеймсине предстояло занять небольшую комнатку внизу, рядом с гостиной. Паленый сначала спал на пороге.

Однажды вечером, спустя несколько дней после приезда, Аня возвращалась домой из университета и вдруг заметила, что встречные люди смотрят на нее с невольной снисходительной улыбкой. Аня, обеспокоенная, пыталась сообразить, в чем дело. Шляпа съехала набок? Развязался пояс? И тогда, вытянув шею и вертя головой, чтобы оглядеть себя со всех сторон, она впервые увидела Паленого.

Следом за ней, почти по пятам, рысцой бежал, по всей вероятности, самый заброшенный из всех представителей кошачьего рода, каких ей доводилось видеть. Уж далеко не котенок, он был высоким, худым и имел весьма потрепанный вид. Оба уха были порваны, один глаз временно не действовал, а одна скула казалась до нелепости распухшей. Что же касается его окраски, то, если бы некогда черного кота хорошенько подпалили со всех сторон, полученный цвет, вероятно, напоминал бы оттенок грязного, редкого и некрасивого меха этого приблудного животного.

Аня сказала «брысь», но кот не повиновался. Пока она стояла, он сидел и с упреком взирал на нее своим здоровым глазом, а когда она снова двинулась в путь, последовал за ней. Ане пришлось мириться с его обществом, пока она не добралась до ворот Домика Патти, которые негостеприимно захлопнула перед самым носом кота, наивно полагая, что видит его в последний раз. Но когда минут пятнадцать спустя Фил открыла входную дверь домика, этот рыжевато-коричневый кот сидел на пороге. Более того, он стрелой влетел в гостиную и с одновременно просительным и торжествующим «мяу» прыгнул прямо на колени к Ане.

— Аня, — строго сказала Стелла, — это твое животное?

— Нет-нет, — с отвращением воскликнула Аня, — это создание пристало ко мне, когда я шла домой. Я не могла от него избавиться. Фу, убирайся! Я люблю — в разумных пределах — приличных кошек, но твари такого вида, как ты, мне не нравятся.

Кот тем не менее отказывался убраться. Он невозмутимо свернулся клубочком на коленях у Ани и замурлыкал.

— Он тебя явно удочерил, — засмеялась Присилла.

— Не желаю, чтобы меня удочеряли, — заявила Аня упрямо.

— Бедное существо голодает, — с жалостью сказала Фил. — Смотрите, кости почти торчат из шкуры.

— Хорошо, я сытно накормлю его, но потом ему придется вернуться туда, откуда он явился, — сказала Аня решительно.

Кота накормили и выставили за дверь. Утром он по-прежнему сидел на пороге. Там он продолжал сидеть и в следующие дни, врываясь в дом всякий раз, как только отворялась дверь. Холодный прием ничуть не обескураживал его, и ни на кого, кроме Ани, он не обращал ни малейшего внимания. Из сострадания девушки продолжали кормить его, но по прошествии недели стало ясно, что необходимо что-то предпринять. Тем временем во внешности кота произошли заметные изменения к лучшему. Глаз и скула приобрели нормальный вид; животное уже не казалось таким тощим, как прежде, видели даже, как оно умывается.

— Но и при всем этом мы не можем оставить его у себя, — сказала Стелла. — Тетя Джимси приезжает на следующей неделе и везет с собой свою кошку Сару. Мы не можем держать в доме двух кошек. Если оставить здесь этот Паленый Мех, он будет без конца затевать драки с кошкой Сарой. Он боец по натуре. Вчера вечером он дал генеральное сражение коту табачного магната и одержал полную победу.

— Мы должны избавиться от него, — согласилась Аня, мрачно глядя на предмет их дискуссии, который в это время мурлыкал с видом кроткого агнца на коврике перед камином. Весь вопрос — как? Как могут четыре беззащитные особы женского пола избавиться от кота, не желающего, чтобы от него избавлялись?

— Нужно усыпить его хлороформом, — с готовностью предложила Фил. — Это самый гуманный способ.

— Но кто из нас знает что-либо об усыплении кошек хлороформом? — спросила Аня по-прежнему угрюмо.

— Я, милочка. Это одно из моих немногих — к сожалению, немногих — полезных умений. Дома я избавилась таким способом от нескольких кошек. Берешь утром кота и угощаешь его хорошим завтраком, затем берешь старый джутовый мешок — здесь есть такой на заднем крыльце, — сажаешь в него кота, а сверху накрываешь деревянным ящиком. Затем берешь двухунциевую[43] бутылочку хлороформа, открываешь пробку и суешь под ящик. Сверху на ящик кладешь что-нибудь тяжелое и оставляешь так до вечера. Мертвый кот будет лежать, мирно свернувшись в клубок, словно уснул. Без боли, без борьбы.

Кажется это просто, — сказала Аня с сомнением в голосе.

— Это действительно просто. Предоставьте все мне. Я все устрою, — заверила Фил.

В соответствии с принятым решением была куплена бутылочка с хлороформом, и на следующее утро Паленый был обречен на верную смерть. Он съел свой завтрак, облизал мордочку и вскочил на колени к Ане. Сердце ее сжалось. Бедное создание доверяло ей, любило ее. Как может она стать соучастницей его умерщвления?

— Возьми его, — сказала она торопливо, обращаясь к Фил. — Я чувствую себя убийцей.

— Он не будет страдать, ты же знаешь, — попыталась утешить ее Фил, но Аня убежала.

Роковое деяние свершалось на заднем крыльце. Весь день туда никто не выходил. Но в сумерки Фил объявила, что Паленого нужно похоронить.

— Пусть Прис и Стелла выкопают в саду могилу, — распорядилась Фил, — а тебе, Аня, придется пойти со мной, чтобы снять ящик. Это часть дела, которую я особенно не люблю.

Две заговорщицы неохотно направились на цыпочках на заднее крыльцо. Фил осторожно сняла камень, который утром положила на ящик. Неожиданно из-под ящика послышалось слабое, но отчетливое мяуканье.

— Он… он жив! — ахнула Аня, в изумлении сев на порог кухни.

— Он должен быть мертв, — сказала Фил, недоверчиво глядя на ящик.

Новое негромкое мяуканье доказало, что это не так. Девушки растерянно смотрели друг на друга.

— Что будем делать? — спросила Аня.

— Ну, что же вы не идете? — В дверях появилась Стелла. — Могилка у нас уже готова. «Итак, безмолвно все — ни вздоха, ни движенья», — шутливо процитировала она.

О нет, стенанья мертвецов

Звучат как шум далекого потока, —

ответила цитатой на цитату Аня, торжественно указывая на ящик.

Взрыв смеха разрядил напряженную атмосферу.

— Придется оставить его там до утра, — сказала Фил, возвращая камень на место. — Он уже пять минут не мяукает. Вероятно, то мяуканье, которое мы слышали, было последним предсмертным стоном. Или, возможно, мы в результате нервного напряжения, вызванного сознанием нечистой совести, просто вообразили, будто что-то слышим.

Но когда на следующее утро ящик был поднят, Паленый одним радостным прыжком очутился на плече у Ани и любовно лизнул ее в щеку. Более живого кота и представить было нельзя.

— Здесь дырка от сучка! — простонала Фил. — Я ее не заметила. Вот почему он не умер. Что ж, придется проделать все снова.

— Нет, — неожиданно объявила Аня. — Мы не станем убивать Паленого еще раз. Он мой кот — и вам придется мужественно перенести это несчастье.

— Ну что ж, если ты сама уладишь дело с тетей Джимси и кошкой Сарой, — сказала Стелла с видом человека, умывающего руки во всей этой истории.

С тех пор Паленый стал членом семейства. По ночам он спал на коврике, о который вытирали ноги на заднем крыльце, днем пользовался всеми благами домашней жизни. Ко времени приезда тети Джеймсины он уже был довольно упитанным, с блестящей шерстью, вполне респектабельного вида котом. Но, как кошка Киплинга, он всегда «гулял сам по себе»[44]. Он видел противника в каждом из котов, а каждый кот видел противника в нем. В жестоких схватках он победил одного за другим всех проживавших на Споффорд-авеню отпрысков аристократических кошачьих родов. Что же до человеческих существ, то он любил Аню, и только ее одну. Никто другой не осмеливался даже погладить его. Гневным шипением и звуками, весьма похожими на неприличные выражения, он встречал всякого, кто когда-либо решался на подобную дерзость.

— Важность, которую этот кот вечно напускает на себя, просто невыносима, — заметила как-то раз Стелла.

— Славный котик, славный, — объявила Аня в ответ, демонстративно прижимая своего любимца к груди.

— Не знаю, как он уживется с кошкой Сарой, — с пессимизмом продолжила Стелла. — Кошачьи драки в саду по ночам — это и так уже плохо. Но кошачьи драки здесь, в гостиной, — подумать страшно!

В назначенный срок приехала тетя Джеймсина. Аня, Присилла и Фил ожидали ее прибытия со смешанными чувствами, но когда она была наконец возведена на трон, имевший вид кресла-качалки перед камином, все, фигурально выражаясь, склонились перед ней и сразу стали боготворить ее.

Тетя Джеймсина была маленькой пожилой женщиной с маленьким овально-треугольным лицом и большими и ласковыми голубыми глазами, светившимися непобедимой юностью и полными счастливой надежды, как глаза девушки. У нее были румяные щеки и снежно-белые волосы, которые она укладывала в забавные маленькие букли над ушами.

— Это очень старомодная прическа, — сказала она, продолжая усердно вязать на спицах что-то такое же нежное и розовое, как облако на закате. — Но и сама я старомодная, и моя одежда, и — как подсказывает здравый смысл — мои взгляды тоже. Причем, обратите внимание, я не говорю, что они от этого лучше. Смею думать, что они даже гораздо хуже новых. Но они поношены, и оттого с ними приятно и легко. Новые туфли красивее и наряднее старых, но старые намного удобнее. Я достаточно стара, чтобы потакать себе в вопросе о туфлях и мнениях. И здесь я тоже намерена относиться к этому легко. Я знаю, вы ожидаете, что я буду приглядывать за вами, требовать от вас соблюдения приличий, но я не собираюсь этого делать. Вы достаточно взрослые, чтобы знать, как вести себя правильно, — если вы вообще собираетесь вести себя правильно… Так что, насколько это касается меня, — заключила тетя Джеймсина с веселым огоньком в юных глазах, — все вы можете идти к гибели собственным путем.

— Ох, как бы только нам изолировать друг от друга этих кошек? — с мольбой и содроганием воскликнула Стелла.

Тетя Джеймсина привезла с собой не только кошку Сару, но и кота Джозефа. Джозеф, как а она объяснила, принадлежал ее близкой подруге, которая уехала в Ванкувер.

— Она не могла взять с собой Джозефа и умоляла меня приютить его. Я просто не могла отказать. Это прекрасный кот — то есть характер у него прекрасный. Она назвала его Джозефом потому, что на нем так много пятен разных цветов[45].

Разноцветных пятен на Джозефе действительно было много. Как с отвращением заявила Стелла, «точь-в-точь ходячий лоскутный мешок». Было невозможно сказать, каков его основной цвет. Ноги у него были белые с черными пятнами, спина серая с огромным желтым пятном с одной стороны и черным — с другой. Хвост у него был желтый с серым кончиком, одно ухо черное, другое желтое, а черная полоса, проходившая через один глаз, придавала бедняге ужасно беспутный, пиратский вид. На самом же деле он был кротким и безобидным и имел дружелюбный нрав. В одном отношении — если ни в каком ином — Джозеф был как «полевая лилия». Он «не трудился и не прял» и не ловил мышей. Но и «Соломон во всей славе своей»[46] не спал на более мягких подушках и не ел большего количества разных вкусностей.

Джозеф и кошка Сара были доставлены, каждый в своем ящике, посыльным транспортной конторы. После того как их выпустили и накормили, Джозеф выбрал себе мягкую подушку и уютный уголок для отдыха, а кошка Сара с серьезным видом уселась у камина и принялась тщательно умываться. Это была большая, гладкая серо-белая кошка, державшаяся с огромным достоинством, которое совсем не умалялось сознанием ее плебейского происхождения. Тете Джеймсине ее подарила прачка.

— Прачку тоже звали Сарой, поэтому мой муж всегда называл кошку "кошка Сара", — объяснила тетя Джеймсина. — Ей восемь лет, и она отлично ловит мышей. Кошка Сара никогда не дерется, а Джозеф очень редко.

— Здесь им придется делать это в целях самозащиты, — возразила Стелла.

В этот момент перед ними появился Паленый. Он весело запрыгал через гостиную к Ане, но на полпути вдруг заметил незваных гостей. Тогда он резко остановился; хвост его распушился так, что стал похож на три хвоста, на вызывающе выгнувшейся спине шерсть встала дыбом. Паленый нагнул голову, издал ужасающий вопль ненависти и вызова и бросился на кошку Сару.

Величественное животное на мгновение перестало умываться и взглянуло на него с любопытством. Атака была отражена одним, полным высокомерия взмахом могучей серой лапы. Паленый беспомощно покатился по коврику, а затем поднялся совершенно ошеломленный. Что это за кошка, которая влепила ему такую пощечину? Он взглянул на кошку Сару и заколебался. Нападать или не нападать? Тем временем кошка Сара неторопливо повернулась к нему спиной и продолжила свой туалет. Паленый решил, что нападать не стоит. И никогда больше не нападал. Отныне тон в их отношениях неизменно задавала кошка Сара. Паленый не докучал ей.

Но в этот момент безрассудный Джозеф имел неосторожность сесть и зевнуть. Паленый, горя желанием отомстить кому-нибудь за пережитое унижение, тут же ринулся к нему. Но Джозеф, хоть и миролюбивый по натуре, умел при случае постоять за себя — и постоять неплохо. Результатом стала целая серия схваток с ничейным исходом. Каждый день Паленый и Джозеф вступали в сражение. Аня заняла сторону Паленого и предавала анафеме Джозефа. Стелла была в отчаянии. Но тетя Джеймсина только смеялась.

— Дайте им подраться, — говорила она, проявляя полнейшую терпимость. — Скоро они станут друзьями. Джозефу полезно подвигаться, а то он ужасно толстеет. А Паленому пора узнать, что есть на свете коты не хуже его.

В конце концов Паленый и Джозеф примирились с присутствием друг друга и вскоре из заклятых врагов превратились в неразлучных друзей. Они спали на одной подушке, обнявшись лапами, и с серьезным видом мыли друг другу мордочку.

— Все мы привыкли друг к другу, — подытожила Фил. — А я научилась мыть посуду и подметать пол.

— Но только не уверяй нас, будто умеешь усыплять кошек хлороформом, — засмеялась Аня.

— Во всем виновата дырка от сучка! — возразила Фил.

— Очень хорошо, что там оказалась эта дырка, — заметила тетя Джеймсина довольно суровым тоном. — Конечно, котят приходится топить — это я признаю, — иначе на земле было бы некуда деваться от кошек. Но ни одного порядочного взрослого кота не следует обрекать на смерть… если только он не высасывает сырые яйца.

Глава 17

Письмо от Дэви

— Снег пошел, девочки, — сказала Фил, входя однажды вечером в дом. — Вся дорожка в саду усыпана прелестнейшими звездочками и крестиками. Я никогда прежде не замечала, какие изящные вещицы эти снежинки. У человека появляется время, чтобы обращать внимание на подобные мелочи, лишь тогда, когда он живет простой жизнью. Как я благодарна вам за то, что вы дали мне возможность ею пожить. Это восхитительно — волноваться из-за того, что масло подорожало на пять центов за фунт.

— Неужели подорожало? — воскликнула Стелла, которая вела весь бухгалтерский учет в их маленьком хозяйстве.

— Да… вот вам масло. Я становлюсь настоящим экспертом по части покупок. Торговаться на рынке гораздо интереснее, чем флиртовать с молодыми людьми, — заключила Фил совершенно серьезно.

— Все возмутительно дорожает, — вздохнула Стелла.

— Ничего. Слава Богу, воздух и спасение души все еще остаются бесплатными, — заметила тетя Джеймсина.

— И смех тоже, — добавила Аня. — Налога на него еще не ввели, и это очень хорошо, потому что сейчас все вы изрядно посмеетесь. Я хочу прочитать вам письмо Дэви. За последний год он научился писать гораздо грамотнее и, хотя все еще не силен по части запятых, обладает несомненным даром писать интересные письма. Так что слушайте и смейтесь, прежде чем все мы усядемся за свою вечернюю зубрежку.


"Дорогая Аня, — говорилось в письме Дэви, — я берусь за перо чтобы сообщить тебе что все мы здоровы и надеюсь что это письмо застанет и тебя в добром здравии. Сегодня шел снег и Марилла сказала что это старушка на небе тресет свою перину. Эта старушка жена Бога? Я хочу знать.

Миссис Линд была больная, но теперь ей лутше. Она упала с подвальной лестницы на прошлой неделе. Когда она падала то ухватилась за полку на которой стояли все молочные ведра и кастрюли. Полка не выдержала и свалилась вместе с ней и был замечательный грохот. Марилла сначала подумала что это землитресение. Одна из кастрюль совсем смялась а миссис Линд растинула ребра. Пришел доктор и дал ей лекарство, чтобы втирать в ребра. Но она его не поняла и вместо этого все выпила. Доктор потом удивлялся как это ее не убило. Но оно не убило а вылечило ей ребра и миссис Линд теперь говорит что доктора ничего не смыслят. А кастрюлю мы поправить не смогли. Марилле пришлось ее выбросить. На прошлой неделе был день-благодарения. В школе не было занятий и у нас был отличный обед. Я ел пирог с изюмом и жареную индейку и фруктовый торт и пончики и сыр и варенье и шикаладный кекс. Марилла сказала что я умру от периидания, но я не умер. А у Доры после этого была мигрень. Только не в голове, а в животе. А у меня нигде мигрени не было.

У нас новый учитель. Он любит пошутить. На прошлой неделе он велел нам мальчишкам из третьего класса написать сочинение о том какую жену мы хотели бы иметь, а девочкам какого мужа им надо. И он так хохотал чуть не до смерти когда их читал. Вот мое. Я думаю тебе будет интересно почитать.


Какую жену я хочу Иметь.

Она должна быть воспитанной и готовить мне еду вовремя и делать что я ей велю и всегда быть со мной вежливой. Ей должно быть пятнадцать лет. Она должна делать добро бедным и держать дом в порядке и быть добродушной и ходить в церковь регалярно. Она а должна быть очень красивая и с кудрявыми волосами. Если у меня будет в точности такая жена я буду ужасно хорошим мужем. Я думаю что женщина должна быть ужасно добра к своему мужу. У некоторых бедных женщин совсем нет мужьев.

КОНЕЦ.


На прошлой неделе я был на похоронах миссис Райт из Уайт-Сендс. Муж трупа был в ужасном горе. Миссис Линд сказала что дедушка миссис Райт украл однажды овцу, но Марилла сказала что мы не должны говорить плохое о мертвых. Почему мы не должны, Аня? Я хочу знать. Это же совсем неопасно, ведь правда?

Миссис Линд ужасно разозлилась на меня на днях потому что я спросил ее жила ли она во времена Ноя[47]. Я вовсе не хотел ранить ее чуства. Я просто хотел знать. Она жила тогда, Аня?

Мистер Харрисон решил избавиться от своего пса и повесил его, а тот ожил и удрал за амбар пока мистер Харрисон копал яму чтобы его похоронить. Тогда он повесил его опять и на этот раз он остался мертвым. У мистера Харрисона новый батрак. Он ужасно неуклюжий. Мистер Харрисон говорит про него что он левша на обе ноги. А у мистера Барри батрак очень ленивый. Так миссис Барри говорит, но сам мистер Барри говорит что батрак не то чтобы ленивый, а только считает что легче молиться чтобы что-то сделалось само чем работать для этого.

У миссис Эндрюс сдохла от удара свинья, которая до этого получила приз на выставке и о которой миссис Эндрюс так много говорила. Миссис Линд сказала что это было наказание миссис Эндрюс за гордость. Но я думаю что тогда это несправедливо, ведь пострадала свинья, Милти Бултер болел. Доктор прописал ему лекарство. Оно оказалось отвратительное на вкус. Я предложил Милти выпить лекарство вместо него за четверак. Но все Бултеры такие жадины. Милти сказал что уж лучше выпьет его сам и сбережет деньги. Я спросил у миссис Бултер что надо делать чтобы подцепить мужа, а она ужасно разозлилась и сказала что не знает потому что никогда не гонялась за мущинами.

О.Д.А. собирается заново выкрасить клуб. Им надоело что он синий.

Вчера вечером к нам приходил новый священник. Он съел три куска пирога. Если бы я съел столько миссис Линд назвала бы меня жадным поросенком. И ел он быстро и откусывал помногу, а мне Марилла всегда говорит чтобы я этого не делал. Почему священникам можно делать то что нельзя делать мальчикам? Я хочу знать.

Больше новостей нет. Вот шесть поцелуев хххххх. Дора посылает один. Вот он х.

Твой преданный друг

Дэвид Кейс.

P.S. Аня, кто был отцом дьявола? Я хочу знать".

Глава 18

Последний подарок мисс Джозефины «девочке Ане»

С наступлением рождественских каникул девушки из Домика Патти разъехались по домам, но тетя Джеймсина предпочла остаться на месте.

— Ни в один из домов, куда меня пригласили, поехать с тремя кошками я не могу, — сказала она. — А оставлять бедных животных одних почти на три недели мне не хочется. Если бы у нас были какие-нибудь порядочные соседи, которые взялись бы кормить наших кошек, я могла бы уехать, но на этой улице нет никого, кроме миллионеров. Так что я останусь здесь, и Домик Патти не будет пустовать в ожидании вашего возвращения.

Аня отправилась домой с обычными радостными предчувствиями, которые, правда, не вполне сбылись. Авонлея была во власти такой ранней, холодной и ненастной зимы, какой «не помнят даже старожилы». Зеленые Мезонины буквально утопали в огромных сугробах. Почти каждый день этих злосчастных каникул бушевала метель, и даже в ясные дни ветер без устали наметал новые сугробы. Не успевали расчистить дороги, как их снова заносило снегом. Было почти невозможно выйти из дома. Трижды Общество Друзей Авонлеи пыталось устроить вечеринку в честь редмондских студентов, но каждый раз метель была такой сильной, что никто не мог выйти из дома, и, отчаявшись, они отказались от этой затеи. Аня, несмотря на всю свою любовь к Зеленым Мезонинам, не могла не вспоминать с тоской о Домике Патти, его уютной гостиной с камином, веселых глазах тети Джеймсины, трех кошках, оживленной болтовне девушек и радостях пятничных вечеров, когда в гости заходили университетские друзья, чтобы побеседовать о серьезном и о смешном.

Ане было одиноко. Диана сидела под домашним арестом из-за серьезного приступа бронхита и не могла приходить в Зеленые Мезонины, да и Ане редко удавалось добраться до Садового Склона, так как и кратчайшая дорога через Лес Призраков была совершенно непроходима из-за сугробов, и кружный путь вдоль замерзшего Озера Сверкающих Вод часто оказывался ненамного лучше. Руби Джиллис спала вечным сном на занесенном снегом старом кладбище; Джейн Эндрюс преподавала в школе где-то в западных прериях. Гилберт, конечно, был по-прежнему верен и пробивался по вечерам, когда это удавалось, через снежные заносы в Зеленые Мезонины, но его визиты были не такими, как прежде, — Аня почти страшилась их. Очень смущало то, что порой, подняв глаза во время неожиданного наступившего молчания, она встречала взгляд серьезных, глубоких карих глаз, устремленных на нее с выражением, не вызывающим сомнений в его значении; и еще больше смущало то, что она невольно краснела, горячо и неловко, под этим взглядом, как будто… как будто… короче, это очень смущало. Ане хотелось снова оказаться в Домике Патти, где при подобных встречах всегда присутствовал кто-нибудь еще, что делало деликатную ситуацию не столь острой. Здесь же, в Зеленых Мезонинах, когда приходил Гилберт, Марилла торопливо удалялась во владения миссис Линд и неизменно настаивала на том, чтобы взять с собой и близнецов. В цели подобных маневров трудно было усомниться, но негодующая Аня ничего не могла с этим поделать.

Дэви же был в эти недели совершенно счастлив. По утрам он выходил из дома и с удовольствием расчищал лопатой дорожки к колодцу и курятнику. Он объедался всевозможными рождественскими лакомствами, в приготовлении которых по случаю приезда Ани старались превзойти друг друга Марилла и миссис Линд, а еще он читал взятую в школьной библиотеке увлекательную книжку о поразительном герое, наделенном, по всей вероятности, истинным даром попадать в безвыходные положения, из которых его, как правило, спасали землетрясения или извержения вулканов, позволявшие ему остаться живым и невредимым и приносившие все новые удачи, так что вся история заканчивалась надлежащим шумным триумфом.

— Это потрясная книга, Аня! — заявил Дэви однажды с восторгом. — Ее гораздо интереснее читать, чем Библию.

— Вот как? — улыбнулась Аня.

Дэви посмотрел на нее с любопытством.

— Ты, кажется, совсем не возмутилась, Аня. А вот миссис Линд ужасно возмутилась, когда я ей об этом сказал.

— Нет, я не возмущена, Дэви. Я считаю вполне естественным то, что девятилетнему мальчику книжка о приключениях кажется интереснее, чем Библия. Но когда ты станешь старше, я надеюсь, ты поймешь, какая замечательная книга Библия.

— Да, я думаю, некоторые места в ней просто отличные, — согласился Дэви. — Вот, например, хоть история об Иосифе[48] — потрясно! Но я на месте Иосифа не простил бы злых братьев. Нет, Аня, ни за что. Я поотрубал бы им головы. Миссис Линд ужасно разозлилась, когда я ей это сказал, и закрыла Библию, и заявила, что больше ничего мне оттуда читать не будет, если я буду такое говорить. Так что теперь, когда она читает Библию вслух по воскресеньям, я ей ничего не говорю. Я просто думаю про себя всякое разное, а на следующий день говорю про свои мысли Милти Бултеру в школе. Я рассказал Милти историю о пророке Елисее и медведицах[49], и это его так напугало, что он с тех пор уже не смеется над лысиной мистера Харрисона. А на нашем острове есть медведи, Аня? Я хочу знать.

— В наши дни уже нет, — ответила Аня рассеянно, так как в эту минуту ветер с силой швырнул в окно снег. — Ах, когда же наконец уймется эта метель?

— Одному Богу известно, — беззаботно отозвался Дэви, намереваясь продолжить чтение.

Но на этот раз Аня все же возмутилась.

— Дэви! — сказала она с упреком.

— Миссис Линд так говорит, — возразил Дэви. — На прошлой неделе Марилла сказала про Людовика Спида и Теодору Дикс: «Да поженятся ли они когда-нибудь?» А миссис Линд на это: «Одному Богу известно». Именно так.

— Нехорошо, что она так сказала, — заявила Аня, торопливо решая, на какой из рогов возникшей дилеммы ей лучше напороться. — Не следует употреблять имя Господа всуе, Дэви, или говорить о Нем походя. Больше никогда не делай этого.

— Даже если я буду говорить медленно и торжественно, как священник? — серьезно допытывался Дэви.

— Даже тогда.

— Ну ладно, не буду. Людовик Спид и Теодора Дикс живут в Центральном Графтоне[50], и миссис Линд говорит, что он уже сто лет за ней ухаживает. Не будут ли они, Аня, скоро слишком старыми, чтобы жениться? Я надеюсь, что Гилберт не будет ухаживать за тобой так долго. Когда вы поженитесь, Аня? Миссис Линд говорит, что вы наверняка поженитесь.

— Миссис Линд… — начала Аня пылко, но тут же умолкла.

— Противная старая сплетница, — спокойно закончил за нее Дэви. — Так все говорят. Но это наверняка, Аня? Я хочу знать.

— Ты очень глупый маленький мальчик, Дэви, — сказала Аня, удаляясь из комнаты с высокомерным видом.

В кухне никого не было. Она села у окна, вглядываясь в быстро сгущающиеся зимние сумерки. Солнце закатилось, и ветер стих. На западе из-за лиловых облаков выглядывала бледная, холодная луна. Небо темнело, но на западе, вдоль горизонта, разгоралась все ярче и горячее желтая полоса, словно рассеянные лучи света постепенно собирались в одном месте. На этом ярком фоне отчетливо виднелись отдаленные темные холмы, обрамленные елями, чьи силуэты напоминали силуэты священников. Аня окинула взглядом недвижные белые поля, холодные и безжизненные в резком свете этого мрачного заката, и вздохнула. Ей было очень одиноко, и в сердце была печаль, ибо она не знала, сможет ли продолжить учебу в Редмонде в следующем году. Это казалось маловероятным. Единственная стипендия, которой мог добиться второкурсник, составляла слишком маленькую сумму. Брать деньги Мариллы Аня не хотела, невелики были и надежды на то, что за время каникул удастся заработать столько, сколько нужно на год учебы.

«Придется, вероятно, прервать в следующем году занятия, — безотрадно думала она, — и опять преподавать в какой-нибудь местной школе, пока я не заработаю достаточно денег, чтобы закончить университет. А к тому времени все мои теперешние сокурсники уже закончат учебу, да и о Домике Патти уже не сможет быть и речи. Но ничего! Я не стану проявлять малодушие. Я рада, что, если необходимо, я могу пробить себе дорогу в жизни, зарабатывая собственным трудом».

— А к нам мистер Харрисон пробирается по дорожке, — объявил Дэви, вбегая в кухню. — Я думаю, он несет почту. Мы ее уже три дня не получали. Очень хочу узнать, что там поделывают эти противные либералы. Я консерватор, Аня. А за этими либералами, скажу я тебе, нужен глаз да глаз!

Мистер Харрисон действительно принес почту, и веселые письма от Стеллы, Присиллы и Фил вскоре разогнали Анину тоску. Тетя Джеймсина тоже написала ей, сообщив, что все время топит камин, что все кошки здоровы и комнатные растения в порядке.

"Погода очень холодная, — писала она, — поэтому я позволила кошкам спать в доме: Паленому и Джозефу на диване в гостиной, а кошке Саре в ногах моей постели. Так приятно слышать ее мурлыканье, когда я просыпаюсь ночью и думаю о моей бедной дочке, которая так далеко от меня. Я не волновалась бы так, если бы она была не в Индии, но в Индии, говорят, ужасные змеи. И нужно все мурлыканье кошки Сары, чтобы прогнать мысли об этих змеях. У меня хватает веры, чтобы примириться со всем, но не с этими змеями. Я не могу понять, зачем Провидение вообще создало их. Иногда мне кажется, что Оно не могло этого сделать. Я склонна думать, что к их созданию приложил руку дьявол".

Тонкое письмецо с отпечатанным на машинке адресом Аня оставила напоследок, сочтя его маловажным, но, прочитав содержавшееся в нем краткое сообщение, осталась сидеть неподвижно со слезами на глазах.

— Что случилось, Аня? — спросила Марилла.

— Мисс Джозефина Барри умерла, — ответила Аня тихо.

— Значит, умерла все-таки, — вздохнула Марилла. — Она была больна больше года, и Барри со дня на день ожидали известия о ее смерти. Хорошо, что она обрела вечный покой, Аня, так как мучилась она ужасно. Она всегда была добра к тебе…

— Она была добра ко мне до конца, Марилла. Это письмо от ее адвоката. Она оставила мне по завещанию тысячу долларов.

— Ну и ну, это ж ужасные деньжищи! — воскликнул Дэви. — Это та самая женщина, на которую вы с Дианой свалились, когда прыгнули на кровать в комнате для гостей, да? Именно поэтому она завещала тебе так много денег, да?

— Помолчи, Дэви, — сказала Аня мягко.

Она незаметно выскользнула из кухни и с тяжелым сердцем отправилась в свою комнатку в мезонине, предоставив Марилле и миссис Линд вволю посудачить о неожиданном известии

— Как по-вашему, выйдет теперь Аня замуж? — с беспокойством размышлял вслух Дэви. — Доркас Слоан, когда выходила замуж прошлым летом, сказала, что будь у нее достаточно денег на прожиток, она ни за что не связалась бы ни с каким мужчиной, но даже вдовец с восемью детьми и то лучше, чем житье в одном доме с женой брата.

— Придержи язык, Дэви, — сурово сказала миссис Линд. —Такие речи из уст маленького мальчика — это просто возмутительно, скажу я вам.

Глава 19

Интерлюдия

— Подумать только, что сегодня мой двадцатый день рождения и что я навсегда расстаюсь со своим вторым десятком, — сказала Аня, уютно устроившаяся на коврике перед камином с Паленым на коленях, обращаясь к тете Джеймсине, которая читала, сидя в своем любимом кресле. В гостиной они были одни. Стелла и Присилла ушли на собрание какого-то комитета, а Фил была наверху — наряжалась, собираясь на вечеринку.

— Да, я думаю, тебе грустно, — кивнула тетя Джеймсина. — Второй десяток — такая приятная пора жизни. Я очень рада, что так никогда и не вышла из этого возраста.

Аня засмеялась:

— И никогда не выйдете, тетечка. Вам будет восемнадцать и тогда, когда по всем правилам должно будет исполниться сто. Да, мне грустно, и к тому же я ощущаю некоторую неудовлетворенность. Когда-то давно мисс Стейси говорила мне, что к двадцати годам мой характер сформируется окончательно и — хорошо это или плохо — навсегда. Но я не чувствую, что произошло так, как должно было произойти. В моем характере все еще полно ущербных мест.

— Так же, как и в любом другом, — ободряюще заверила тетя Джеймсина. — В моем их около сотни. Твоя мисс Стейси, вероятно, имела в виду, что, когда тебе будет двадцать, твой характер приобретет то или иное направление, в котором и будет продолжать развиваться. Не беспокойся, Аня. Исполняй свой долг перед Богом, ближними и собою и живи весело. Это моя философия, и она всегда работала неплохo… Куда это Фил сегодня отправляется?

— На танцы, и у нее прелестнейшее новое бальное платье: кремово-желтый шелк и кружева паутинкой. Оно так идет к ее темным глазам и волосам.

— Есть какая-то магия в словах «шелк» и «кружева», правда? — сказала тетя Джеймсина. — Один звук этих слов уже вызывает у меня такое чувство, словно я отправляюсь на бал. К тому же желтый шелк. На ум приходит сравнение с платьем из солнечного света. Мне всегда хотелось иметь желтое шелковое, платье, но сначала моя мать, а потом муж и слышать не желали об этом. Самое первое, что я намерена сделать, попав на небеса, это обзавестись желтым шелковым платьем.

Под звуки Аниного смеха вниз сошла Фил во всем блеске бального великолепия и внимательно оглядела себя в висевшем на стене высоком овальном зеркале.

— Зеркало, которое льстит, настраивает благожелательно, — заметила она. — То, что висит в моей комнате, явно делает меня зеленой. Неплохо я выгляжу, Аня?

— Да знаешь ли ты, Фил, до чего ты хороша? — воскликнула Аня с искренним восхищением.

— Конечно, знаю. На что же зеркала и мужчины? Я не это имела в виду. Ничего нигде не торчит? Юбка лежит ровно? И не будет ли эта роза выглядеть лучше, если приколоть ее пониже? Боюсь, она слишком высоко, и я буду казаться кривобокой. Но я терпеть не могу, когда что-нибудь приколото так, что щекочет ухо.

— Все в полном порядке, а эта твоя юго-западная ямочка — просто прелесть!

— Есть в тебе, Аня, одно качество, которое мне особенно нравится, — ты такая щедрая на похвалы. В тебе нет ни капли зависти.

— А почему она должна завидовать? — спросила тетя Джеймсина. — Она, быть может, не такая хорошенькая, как ты, но ее нос гораздо красивее твоего.

— Я это знаю, — согласилась Фил.

— Мой нос всегда был для меня большим утешением, — призналась Аня.

— И еще мне очень нравится, как у тебя, Аня, растут волосы надо лбом. Особенно этот крошечный локон, который, кажется, вот-вот упадет, но никогда не падает; он просто восхитителен! Но что касается носов, то мой меня ужасно тревожит. Я знаю, что когда мне исполнится сорок, он будет совсем берновский. Как ты думаешь, Аня, на кого я буду похожа в сорок лет?

— На почтенную и солидную замужнюю женщину, — поддразнивая ее, ответила Аня.

— Не хочу, — заявила Фил, усаживаясь поудобнее в ожидании своего кавалера. — Джозеф, ты, пестрая зверюга, не смей прыгать ко мне на колени! Я не хочу отправиться на танцы вся в кошачьей шерсти. Нет, Аня, я не буду иметь почтенный вид. Но замуж я, несомненно, выйду.

— За Алека или за Алонзо? — уточнила Аня.

— За одного из них, полагаю, — вздохнула Фил, — если когда-нибудь сумею выбрать.

— Такой выбор не должен быть трудным, — с укоризной сказала тетя Джеймсина.

— Я родилась маятником, тетя, и ничто никогда не сможет остановить моих колебаний.

— Тебе следует стать более рассудительной, Филиппа.

— Конечно, быть рассудительной — это замечательно, — согласилась Фил, — но тогда лишаешься массы удовольствий. А что до Алека и Алонзо, то если бы вы их знали, поняли бы, почему так трудно выбрать одного. Они оба одинаково милые.

— Тогда возьми кого-нибудь, кто еще милее, — предложила тетя Джеймсина. — Вот хотя бы этого четверокурсника, который так предан тебе, — Уилла Лесли. У него такие милые, большие, кроткие глаза.

— Слишком, пожалуй, большие и слишком кроткие… как у коровы, — заявила безжалостная Фил.

— А что ты скажешь о Джордже Паркере?

— О нем нечего сказать, кроме того, что он всегда выглядит так, будто его только что накрахмалили и отутюжили.

— Тогда Марр Холворси. Уж в нем ты не можешь найти изъяна.

— Да, он подошел бы, если бы не был беден. Я должна выйти замуж за богатого человека, тетя Джеймсина. Богатство и приятная внешность — вот необходимые условия. Я вышла бы за Гилберта Блайта, если бы он был богат.

— О, вот как? — воскликнула Аня довольно сердито.

— Нам не очень нравится такая идея, хотя нам самим и не нужен Гилберт, о нет! — с насмешкой сказала Фил. — Но не будем о неприятном. Когда-нибудь мне, я полагаю, все-таки придется выйти замуж, но я постараюсь откладывать этот недобрый час как можно дольше.

— Как хочешь, но ты не должна выходить замуж без любви, — заявила тетя Джеймсина.

Сердца, любившие на старый, добрый лад,

Из моды вышли много лет назад, —

залилась насмешливой трелью Фил. — Вот и экипаж. Лечу! Ну пока, две вы мои старомодные душечки!

Когда Фил выпорхнула за дверь, тетя Джеймсина серьезно взглянула на Аню.

— Эта девушка красива, мила и добросердечна, но не кажется ли тебе, Аня, что временами у нее что-то не в порядке с головой?

— О нет, я думаю, с головой у Фил все в порядке, — ответила Аня, пряча улыбку. — Просто у нее такая манера выражаться.

Тетя Джеймсина с сомнением покачала головой.

— Что ж, будем надеяться, что это так. Я надеюсь, Аня, потому что люблю ее. Но понять ее я не могу — она для меня непостижима. Она не похожа ни на одну из девушек, которых я знала, и ни на одну из тех, какими я была сама.

— А сколькими девушками вы были, тетя?

— Примерно полудюжиной, моя дорогая.

Глава 20

Гилберт нарушает молчание

— Такой был скучный, однообразный день, — зевнула Фил и лениво растянулась на диване, предварительно согнав с него двух крайне возмущенных этим котов.

Аня подняла глаза от «Записок Пиквикского клуба»[51]. Теперь, когда весенние экзамены были позади, она могла позволить себе такое удовольствие, как почитать Диккенса.

— Для нас это был скучный день, — заметила она глубокомысленно, — а для кого-то другого — замечательный. Кто-то был вне себя от счастья. А быть может, где-то сегодня произошло великое событие… или была написана великая поэма… или родился великий человек. А чье-нибудь сердце разбилось…

— Зачем ты, милочка, испортила свою приятную мысль, добавив это последнее предложение? — проворчала Фил. — Не хочу думать о разбитых сердцах… и вообще о неприятном.

— Ты полагаешь. Фил, что сможешь всю жизнь избегать неприятного?

— Помилуй, конечно нет. Разве я не имею дело с ним уже сейчас? Нельзя же сказать, что Алек и Алонзо — это нечто приятное, правда? Ведь они просто отравляют мне жизнь!

— Ты никогда ничего не принимаешь всерьез, Фил.

— А зачем бы мне это делать? И без меня достаточно людей, которые все принимают всерьез. Миру, Аня, нужны такие, как я, просто для того, чтобы его позабавить. Земля была бы ужасным местом, если бы все были благоразумными, ответственными и глубоко, убийственно серьезными. Мое предназначение, как говорит жена Джосаи Аллена[52], «очаровывать и обольщать». А теперь признайся: разве в эту прошедшую зиму ваша жизнь в Домике Патти не была ярче и приятнее оттого, что я присутствовала здесь и оживляла ее?

— Да, была, — призналась Аня.

— И все вы любите меня… даже тетя Джеймсина, которая думает, что я совершенно сумасшедшая. Так зачем же я буду стараться стать иной? Дорогая, я так хочу спать. Вчера я не спала до часа ночи — читала ужаснейшую историю о привидениях. Я читала ее в постели, и, как ты полагаешь, могла я, дочитав, вылезти из кровати и погасить свет? Нет! К счастью, Стелла вернулась домой поздно, а если б не она, моя лампа горела бы ярким светом до самого утра. Я объяснила ей, в каком я затруднительном положении, и попросила погасить свет. Я знала, что если мне придется сделать это самой, кто-нибудь непременно сцапает меня за ногу, когда я снова полезу в постель… Между прочим, Аня, тетя Джеймсина решила, что она будет делать этим летом?

— Да, она собирается остаться здесь. Я знаю, она поступает так ради этих кошек, хотя и говорит, что открывать на лето ее собственный дом — слишком много хлопот, а ездить в гости она терпеть не может.

— Что ты читаешь?

— Записки Пиквикского клуба.

— Это книга, которая всегда вызывает у меня приступ голода. Там так много и хорошо едят. Персонажи, похоже, все время пируют — ветчина, яйца, молочный пунш. Я обычно как почитаю «Пиквика», так сразу бегу пошарить в буфете. Одна мысль об этой книге напоминает мне, что я умираю от голода. Королева Анна, есть в нашей буфетной что-нибудь вкусненькое?

— Я испекла утром лимонный пирог. Можешь отрезать себе кусок.

Фил устремилась в буфетную, Аня же направилась в сад в обществе Паленого. Это был влажный, полный приятных запахов вечер в начале весны. Снег в парке еще не совсем растаял; небольшой почерневший снеговой вал все еще лежал, скрытый от лучей апрельского солнца, под соснами вдоль ведущей в гавань дороги. Из-за этого снега дорога оставалась мокрой и грязной, а в вечернем воздухе чувствовался холод. Но в укромных местах уже зеленела трава, и в одном тихом уголке парка Гилберт нашел бледные, душистые звездочки земляничного дерева и пришел к Домику Патти с букетиком этих цветов.

Аня сидела в саду на большом сером валуне, созерцая стихотворение, обнаженная березовая ветка, протянувшаяся с наисовершеннейшим изяществом на фоне бледно-красного заката. Она строила воздушный замок — чудесный дворец, где воздух в залитых солнцем дворах и величественных залах был напоен ароматами восточных благовоний и где она была королевой и владычицей. Увидев, что через сад к ней идет Гилберт, она нахмурилась. В последнее время ей удавалось избегать встреч с ним наедине. Но на этот раз он явно сумел застать ее одну; и даже Паленый бросил ее на произвол судьбы.

Гилберт сел рядом с ней на валун и протянул ей свой весенний букет.

— Они не напоминают тебе, Аня, о доме и о тех днях, когда мы всей школой ходили собирать майские цветы?

Аня взяла цветы и спрятала в них лицо.

— В эту минуту я на пустоши за фермой мистера Сайласа Слоана, — сказала она восхищенно.

— Я полагаю, ты и в самом деле будешь там через несколько дней, не так ли?

— Нет, только через две недели. Я собираюсь посетить Болинброк вместе с Фил, прежде чем ехать домой. Так что ты будешь в Авонлее раньше меня.

— Нет, Аня, я совсем не приеду в Авонлею этим летом. Мне предложили работу в редакции газеты «Дейли Ньюз», и я собираюсь принять это предложение.

— О, — сказала Аня с неопределенной интонацией. Она задумалась о том, каким будет целое авонлейское лето без Гилберта. Почему-то эта перспектива не радовала ее. — Да, — заключила она без энтузиазма, — это, конечно, большая удача для тебя.

— Да, я очень надеялся, что получу эту работу. Она даст мне возможность заработать на следующий год учебы.

— Ты не должен работать слишком напряженно, — сказала Аня, не совсем ясно понимая, что она имеет в виду. Ей отчаянно хотелось, чтобы Фил вышла из дома. — Ты так много занимался в эту зиму. Какой чудесный вечер, правда? Знаешь, я сегодня нашла целую полянку белых фиалок под вон тем искривленным деревом. У меня было такое чувство, словно я наткнулась на золотую россыпь.

— Ты всегда находишь золотые россыпи, — сказал Гилберт, тоже рассеянно.

— Давай пойдем и посмотрим, не удастся ли нам найти еще, — предложила Аня с жаром. — Я позову Фил и…

— Не надо ни Фил, ни фиалок, Аня, — сказал Гилберт тихо, взяв ее руку в свою и держа так крепко, что она не могла освободить ее. — Мне нужно что-то сказать тебе.

— Нет, не говори! — воскликнула Аня умоляюще. — Не надо… Гилберт, пожалуйста.

— Я должен. Дальше так продолжаться не может. Аня, я люблю тебя. Ты это знаешь. Я… я не могу выразить словами, как сильно я люблю тебя. Ты можешь обещать мне, что в будущем станешь моей женой?

— Я… я не могу, — сказала Аня с несчастным видом. — Ох, Гилберт… ты… ты все испортил.

— Ты не испытываешь ко мне никаких чувств? — спросил Гилберт после ужасной паузы, во время которой Аня не осмеливалась поднять глаза.

— Нет… таких нет. Я очень рада, что ты мой друг. Но я не люблю тебя, Гилберт.

— Но не можешь ли ты дать мне хоть какую-то надежду, что ты еще полюбишь меня… со временем?

— Нет, не могу! — воскликнула Аня с безнадежностью в голосе. — Я никогда, никогда не смогу полюбить тебя, Гилберт… так, как ты хочешь. Ты должен больше никогда не говорить со мной об этом.

Последовала новая пауза — такая долгая и такая ужасная, что Аня наконец была вынуждена поднять глаза. Лицо Гилберта было белым как мел, а его глаза… Аня вздрогнула и отвернулась. Во всем этом не было ничего романтичного. Неужели предложения руки и сердца должны быть или смехотворными, или вот такими — внушающими ужас? Сможет ли она когда-нибудь забыть лицо Гилберта, каким оно было в эту минуту?

— Есть кто-то другой? — негромко спросил он наконец.

— Нет никого, — горячо и искренне ответила Аня. — Таких чувств у меня нет ни к кому… и ты нравишься мне больше любого другого на свете. И мы должны, должны остаться друзьями, Гилберт.

Гилберт коротко и горько рассмеялся:

— Друзьями! Твоей дружбы мне недостаточно, Аня. Мне нужна твоя любовь… а ты говоришь мне, что добиться ее я никогда не смогу.

— Мне жаль, Гилберт. Прости меня, — это было все, что Аня могла сказать. Где, о где были все те любезные и изысканные речи, в которых она имела обыкновение — в воображении — отказывать нежеланным поклонникам?

Гилберт мягким движением освободил ее руку.

— Тут нечего прощать. Порой мне казалось, что у тебя есть ко мне какие-то чувства. Я обманулся — вот и все. До свидания, Аня.

Аня бросилась в свою комнату, села на сиденье у окна, перед которым росли сосны, и горько заплакала. У нее было такое чувство, словно что-то бесценное ушло из ее жизни. Конечно же, это была дружба Гилберта. О, почему она должна потерять ее вот так?

— Что стряслось, милочка? — спросила Фил, приближаясь в озаренном луной сумраке.

Аня не ответила. В эту минуту ей хотелось, чтобы Фил была за тысячу миль от нее.

— Я догадываюсь, что ты взяла и отказала Гилберту Блайту. Анна Ширли, вы просто идиотка!

— Ты считаешь идиотизмом отказаться выйти замуж за человека, которого я не люблю, — холодно отозвалась вынужденная ответить Аня.

— Ты видишь любовь и не узнаешь ее. Вымудрила что-то там такое в этом своем воображении и принимаешь это что-то за любовь и ждешь, что любовь в настоящей жизни будет похожа на то, что ты выдумала… Ого, это первая здравая мысль, какую я высказала в своей жизни! Удивительно, как это я ухитрилась?

— Фил, — попросила Аня, — пожалуйста, уйди и оставь меня ненадолго одну. Мой мир разлетелся на куски. Я хочу воссоздать его из обломков.

— И без всякого Гилберта в нем? — уточнила Фил, уходя.

Мир без Гилберта! Аня печально повторила эти слова. Не будет ли он слишком пустынным и унылым? Что ж, все это вина Гилберта. Он испортил их прекрасные товарищеские отношения. Ей просто придется научиться обходиться без них.

Глава 21

Вчерашние розы

Две недели в Болинброке Аня провела очень приятно, если не считать смутного чувства неудовлетворенности и неясной боли, возникавших в ее душе всякий раз, когда она думала о Гилберте. Впрочем, времени, чтобы думать о нем, у нее оставалось мало. В Маунт Холли, прекрасном старом имении Гордонов, где Фил собирала своих многочисленных друзей обоего пола, было очень весело. Здесь их ждала совершенно ошеломляющая череда прогулок в экипажах, танцев, пикников, катаний на лодках — всего того, что Фил объединяла под выразительной рубрикой «Забавы». Присутствие Алека и Алонзо было столь неизменным, что Аня задумалась: а делали ли они вообще что-нибудь другое, кроме того, чтобы ходить на задних лапках перед этой обманчивой и неуловимой Фил. Оба они были приятными молодыми людьми с мужественными чертами лица, но добиться от Ани мнения о том, кто из них лучше, было невозможно.

— А я так рассчитывала на то, что ты поможешь мне решить, кому из них я должна пообещать выйти замуж, — сокрушалась Фил.

— Помоги сама себе. Ты ведь настоящий эксперт по принятию решений о том, за кого должны выйти замуж другие, — довольно язвительно возразила Аня.

— О, это совсем другое дело! — с полной искренностью заявила Фил.

Но самым приятным событием за все время пребывания Ани в Болинброке стало посещение места, где она родилась, — маленького обветшалого желтого домика на окраинной улочке, домика, который она так часто рисовала в воображении. Как зачарованная смотрела она не него, когда вместе с Фил вошла в маленькую калитку.

— Он почти в точности такой, каким я его себе представляла, — сказала она. — Здесь, правда, нет жимолости под окнами, но зато есть куст сирени у калитки и… Да, здесь и муслиновые занавески на окнах. Как я рада, что он по-прежнему выкрашен в желтый цвет.

Дверь открыла очень высокая, очень худая женщина.

— Да, Ширли жили здесь двадцать лет назад, — сказала она в ответ на Анины вопросы. — Они снимали этот дом. Я их помню, как же! Они оба, друг за другом, померли — от лихорадки. Это было ужасно печально. Младенец у них остался тогда. Но я думаю, он тоже давным-давно помер. Такой был хилый. Его взяли Томас с женой — будто им своей ребятни было мало.

— Младенец не умер, — улыбнулась Аня. — Я была этим младенцем.

— Да что вы говорите! Ну и выросли же вы! — воскликнула женщина, как будто была весьма удивлена тем, что Аня не осталась младенцем. — Дайте-ка на вас глянуть. Да, есть сходство. Цветом лица и волосами вы в папашу. Он был рыжий. Но глазами и ртом вы похожи на мамашу. Она была прелестная крошка. Моя дочка училась у нее в школе и прямо с ума по ней сходила. Схоронили их в одной могиле, а школьный совет поставил надгробный камень — за заслуги в деле обучения. Может, зайдете?

— Вы позволите мне осмотреть дом? — просительно сказала Аня.

— Да конечно же, коли хотите. Времени это у вас много не займет — домишко невелик. Я все пристаю к мужу, чтобы пристроил новую кухню, да он не из тех, кто быстро берется за дело. Гостиная здесь, а там наверху две комнаты. Ступайте сами. Мне надо поглядеть, как там малыш. Комната, что выходит окнами на восток, — та самая, где вы родились. Я помню, ваша мамаша говорила, что любит глядеть на восход солнца, а еще я слыхала от нее, что родились вы как раз тогда, когда солнце всходило, и ваше личико в его лучах было первое, что она увидела.

Аня, с сердцем, переполненным чувствами, поднялась по узкой лестнице в маленькую комнату, выходящую окнами на восток, — комнату, которая была для нее святилищем. Здесь ее мать мечтала, с нежностью и радостью, о предстоящем материнстве, здесь свет восходящего солнца падал на них обеих в священный час рождения, здесь ее мать умерла. Аня смотрела на все вокруг с благоговением в душе; слезы туманили глаза. Это был один из драгоценнейших часов в . ее жизни, который с тех пор вечно сиял в ее памяти лучезарным блеском.

— Подумать только: когда я родилась, мама была моложе, чем я сейчас, — прошептала она.

Когда Аня спустилась вниз, хозяйка домика встретила ее в передней и протянула ей пыльный пакет, перевязанный выцветшей голубой ленточкой.

— Тут вот пачка старых писем. Я нашла их наверху, в стенном шкафу, когда мы въехали сюда, — сказала она. — Не знаю, что за письма. Так никогда и не удосужилась поглядеть. Но вот это, первое сверху, адресовано «мисс Берте Уиллис». Уиллис — это девичья фамилия вашей мамаши. Можете взять, коли вам интересно.

— Ах, спасибо… спасибо! — воскликнула Аня с восторгом, хватая пакет.

— Это все, что было в доме, — продолжила хозяйка. — Мебель вся была распродана, чтобы заплатить по счетам доктора, а одежду и всякие мелочи вашей мамаши взяла миссис Томас. Я думаю, это все недолго прослужило при такой ватаге, как ребятня Томасов. Этот молодняк все крушил на своем пути, сколько я их помню.

— У меня не было ни одной вещицы, которая принадлежала бы моей матери, — сказала Аня сдавленным от волнения голосом. — Не знаю, как и благодарить вас за эти письма.

— Не стоит благодарности… Надо же, а глаза-то у вас в точности как у вашей мамаши. Она умела прямо-таки говорить глазами. Папаша ваш был, пожалуй, некрасивый, но ужасно милый. Помню, когда они поженились, все говорили, что нет и не было на свете двух людей, сильнее влюбленных друг в друга, чем они… Бедняги, недолго им довелось быть вместе, но они были очень счастливы, пока были живы, а это, я думаю, многого стоит.

Аня горела желанием поскорее добраться до дома, чтобы прочесть эти драгоценные письма; но перед тем как вернуться, она совершила еще одно небольшое паломничество. В одиночестве она отправилась в тот зеленый уголок старого болинброкского кладбища, где были похоронены ее отец и мать, и оставила на их могиле принесенные с собой белые цветы. Затем она поспешила в Маунт Холли, где, закрывшись в своей комнате, прочла письма. Одни были написаны ее отцом, другие — матерью. Их было немного — около дюжины, так как Уолтер и Берта Ширли редко расставались до и после свадьбы. Письма были пожелтевшие, выцветшие, с буквами, расплывшимися от прикосновения минувших лет. Никаких мудрых сентенций не было на испещренных пятнами, помятых страницах — были лишь слова любви и надежды. Сладость забытого присутствовала в них — далекие, нежные чувства и мысли тех давно умерших влюбленных. Берта Ширли обладала даром писать письма, отражавшие очаровательную индивидуальность их автора в словах и выражениях, которые не теряли с течением времени своей красоты и благоуханности. Письма были нежные, глубоко личные, задушевные. Для Ани самым дорогим из всех стало то, которое было написано вскоре после ее рождения отцу во время его недолгого отсутствия. Оно было полно сообщений гордой юной матери о малютке — ее уме, красоте, тысяче ее удивительных прелестей.

«Я люблю ее больше всего, когда она спит, и еще сильнее, когда она проснется», — приписала Берта Ширли в постскриптуме. Вероятно, это была последняя написанная ею фраза — кончина ее была уже близка.

— Этот день был самым прекрасным в моей жизни, — сказала Аня Филиппе в тот вечер. — Я нашла моих родителей. Эти письма сделали их для меня реальными людьми. Больше я уже не сирота. У меня такое чувство, словно я раскрыла книгу и нашла между ее страницами розы, срезанные только вчера, все еще душистые и милые сердцу.

Глава 22

Весна и Аня возвращаются в Зеленые Мезонины

Весенний вечер был прохладен, и на стенах кухни Зеленых Мезонинов танцевали тени и отблески пламени камина. Через открытое восточное окно из сада доносились нежные, сладкие звуки сумерек. Марилла сидела у огня — по меньшей мере, тело ее было там. Но мысленно она брела по старым дорогам ногами, обретшими вдруг силу молодости. В последнее время она проводила так немало часов, когда ей, по ее мнению, следовало бы вязать что-нибудь для близнецов.

— Старею, наверное, — вздохнула она.

Однако за прошедшие девять лет Марилла изменилась очень мало, разве только немного похудела и стала даже более угловатой, а в волосах, свернутых все в тот же твердый узел, проткнутый двумя шпильками — были ли это те же самые шпильки? — прибавилось седины. Но выражение ее лица было теперь совсем иным: нечто в очертаниях ее рта, лишь намекавшее раньше на существование чувства юмора, удивительно развилось, глаза стали нежнее и ласковее, а улыбка более частой и приветливой.

Марилла думала о своей прошедшей жизни: о полном запретов и ограничений, но все же довольно счастливом детстве, о мечтах, которые она ревниво скрывала, и о несбывшихся надеждах своего девичества, о долгих, серых, однообразных годах зрелой жизни. И о приезде Ани — живого, наделенного воображением, пылкого ребенка, который принес с собой яркие краски, тепло, сияние, заставившие расцвести розами унылую пустыню существования. Марилла чувствовала, что из своих шестидесяти лет она по-настоящему жила только те девять, которые последовали за приездом этой девочки в Зеленые Мезонины. И завтра вечером Аня снова будет здесь.

Дверь кухни отворилась. Марилла подняла глаза, ожидая увидеть миссис Линд. Но перед ней стояла Аня, высокая, с сияющими, словно звезды, глазами, с большим букетом перелесок и фиалок в руках.

— Аня! — воскликнула Марилла. Раз в жизни она все-таки была удивлена до того, что лишилась обычной сдержанности. Она схватила свою девочку в объятия и прижала ее к сердцу, смяв цветы и горячо целуя яркие волосы и милое лицо. — Я никак не ждала тебя раньше завтрашнего вечера. Как ты добралась из Кармоди?

— Пешком, дражайшая из Марилл. Разве не делала я это десятки раз, когда приезжала на выходные из учительской семинарии? А почтальон завтра привезет мой чемодан. Мне вдруг так захотелось домой, что я приехала на день раньше. И это была такая чудесная прогулка в майских сумерках! Я задержалась на пустоши и собрала эти перелески, а затем прошла через Долину Фиалок — сейчас она похожа на огромную вазу с этими прелестными, небесного оттенка цветами. Понюхайте, Марилла… Упейтесь их ароматом.

Марилла из вежливости понюхала, но ее больше интересовала Аня, чем аромат фиалок.

— Садись, детка. Ты, должно быть, очень устала. Сейчас я накормлю тебя ужином.

— Как красиво всходила сегодня над холмами луна, Марилла, и каким удивительным пением сопровождали меня лягушки на всем пути из Кармоди! Я люблю их музыку. С ней связаны все мои счастливейшие воспоминания о прежних весенних вечерах. И она всегда напоминает мне о том вечере, когда я впервые приехала сюда. Вы помните его, Марилла?

— О, помню! — выразительно сказала Марилла. — Вряд ли я когда-нибудь его забуду.

— В тот год они так самозабвенно распевали на болотах и возле ручья. Я слушала их, сидя в сумерках у моего окна, и удивлялась, как это их пение может казаться таким радостным и таким грустным в одно и то же время. Но как хорошо снова быть дома! Редмонд замечателен, Болинброк прекрасен, но Зеленые Мезонины — это родной дом.

— Гилберт, как я слышала, не приедет домой на это лето, — сказала Марилла.

— Нет. — Что-то в Анином тоне заставили Мариллу внимательно взглянуть на нее, но та, очевидно, была поглощена фиалками, которые ставила в вазу. — Взгляните, ну не прелесть ли они! — продолжила Аня торопливо. — Год — это книга, правда? Весенние страницы написаны перелесками и фиалками, лето — розами, осень — красными кленовыми листьями, а зима — остролистом и вечной зеленью елей и сосен.

— Хорошо ли Гилберт сдал экзамены? — не отступала Марилла.

— Отлично. Он был первым в своей группе. Но где же близнецы и миссис Линд?

— Рейчел и Дора у мистера Харрисона. Дэви у Бултеров. Да вот, кажется, и он.

Дэви ворвался в кухню, увидел Аню, на миг замер, а затем бросился к ней с восторженным воплем.

— Аня! Как я рад тебя видеть! Слушай, я вырос на два дюйма[53] с прошлой осени. Миссис Линд сегодня мерила меня своей мерной лентой. И еще, Аня, смотри вот, переднего зуба нет. Миссис Линд привязала к нему один конец нитки, а другой — к двери, а потом закрыла дверь. Я продал его Милти Бултеру за два цента. Он собирает зубы.

— Да зачем, скажи на милость, ему зубы? — удивилась Марилла.

— Он хочет сделать себе ожерелье, чтобы играть в индейского вождя, — объяснил Дэви. — У него уже пятнадцать штук, и все, какие еще выпадут, уже обещаны ему, так что всем нам, остальным, бесполезно и начинать собирать. Бултеры, скажу я вам, люди предприимчивые.

— Ты хорошо вел себя у миссис Бултер? — спросила Марилла строго.

— Да. Но послушайте, Марилла, мне надоело быть хорошим.

— Быть плохим тебе надоело бы гораздо быстрее, — вмешалась Аня.

— Но зато было бы весело, пока я был бы плохим, разве не так? — настаивал Дэви. — А потом я мог бы раскаяться, разве нет?

— Раскаяться не значит избавиться от последствий того, что ты был плохим. Разве ты не помнишь то воскресенье в прошлом году, когда ты не пошел в воскресную школу? Ты сказал мне тогда, что быть плохим невыгодно — радости от этого мало. А что вы с Милти делали сегодня?

— Удили рыбу, гоняли кошку и искали птичьи яйца, и кричали, и слушали эхо. Там возле леса, за амбарами Бултеров, отличное эхо. Слушай, Аня, а что такое эхо? Я хочу знать.

— Эхо, Дэви, — это прекрасная нимфа, которая живет далеко в лесах и смеется над миром, пробегая между холмами.

— А какая она с виду?

— У нее темные глаза и волосы, но шея и руки белы как снег. Но ни одному смертному не дано увидеть, как она прекрасна. Она быстрее лани, и лишь этот передразнивающий нас голос — вот все, что известно нам о ней. Ты можешь услышать ее зов в вечерний час, ты можешь услышать ее смех под звездным небом, но увидеть ее ты никогда не сможешь. Она ускользает от тебя, если ты преследуешь ее, и всегда смеется над тобой где-то возле соседнего холма.

— И все это правда, Аня? Или это вранье? — потребовал ответа Дэви, глядя на нее широко раскрытыми глазами.

— Дэви, — с отчаянием в голосе сказала Аня, — неужели у тебя не хватает здравого смысла, чтобы отличить сказку от лжи?

— Тогда что отвечает мне в лесу за домом Бултеров? Я хочу знать, — настаивал Дэви.

— Когда ты немного подрастешь, Дэви, я тебе все объясню.

Упоминание о возрасте, очевидно, направило мысли Дэви в другое русло, так как после минутного раздумья он с серьезным видом шепнул:

— Аня, я собираюсь жениться.

— Когда? — спросила Аня с равной серьезностью.

— Да не раньше чем вырасту, конечно.

— Ну, значит, можно вздохнуть с облегчением. А кто же избранница?

— Стелла Флетчер, она со мной в одном классе. Знаешь, Аня, она такая хорошенькая, ты таких хорошеньких еще не видала. Если я не успею вырасти и умру, ты пригляди за ней, ладно?

— Дэви, перестань болтать глупости, — строго сказала Марилла.

— Это вовсе не глупости, — обиженно возразил Дэви. — Она моя жена по обещанию, и значит, если я умру, будет моей вдовой по обещанию, разве не так? А приглядеть за ней совсем некому, кроме ее старой бабушки.

— Садись, Аня, поужинай, — сказала Марилла, — и не поощряй этого ребенка в его нелепой болтовне.

Глава 23

Пол не находит Людей со Скал

Жизнь в Авонлее в то лето протекала очень весело, хотя у Ани, несмотря на все ее каникулярные радости, часто появлялось ощущение, будто «исчезло нечто, что должно быть здесь». Она не призналась бы — даже себе, в самых сокровенных мыслях, — что виной тому было отсутствие Гилберта. Но когда ей приходилось в одиночестве возвращаться домой с молитвенных собраний или шумных встреч членов О.Д.А. и когда Диана с Фредом и другие веселые парочки медленно брели по темным, освещенным лишь светом звезд проселочным дорогам, в сердце рождались странная тоска и боль одиночества, которым она не могла найти объяснения, чтобы тем самым избавиться от них. Гилберт даже не писал ей, хотя она считала, что он все же мог бы написать. Она знала, что он пишет иногда Диане, но не могла спросить о нем, а Диана, полагая, что Аня сама переписывается с Гилбертом, не проявляла желания поделиться новостями о нем. Мать Гилберта, веселая, простодушная женщина, не обремененная излишним тактом, имела досадную привычку спрашивать Аню — всегда мучительно отчетливо и громко и всегда в присутствии толпы, — давно ли ей писал Гилберт. Бедной Ане оставалось лишь отчаянно краснеть и бормотать: «Да не так уж недавно», что воспринималось всеми, и миссис Блайт в том числе, просто как девичья уклончивость.

Если не считать этих неприятностей, Аня была довольна тем, как проходило лето. В июне в гости приезжала Присилла, а когда она уехала, на июль и август вернулись домой мистер и миссис Ирвинг, Пол и Шарлотта Четвертая.

Приют Эха снова стал сценой веселых развлечений, и эху за рекой было немало работы — подражать смеху, звеневшему целыми днями в старом саду за елями.

Милая мисс Лаванда совсем не изменилась, если не считать того, что она стала еще милее и красивее. Пол очень любил ее, и на их дружеское общение было приятно смотреть.

— Но я не называю ее просто «мама», — объяснял Пол Ане. — Понимаете, то имя принадлежит только моей собственной маме, и я не могу отдать его никому другому. Вы ведь понимаете. Но я зову ее «мама Лаванда» и люблю ее больше всех после папы. Я… я люблю ее даже чуточку больше, чем вас.

— Так и должно быть, — ответила ему Аня.

Полу исполнилось тринадцать лет, и он был очень высоким для своего возраста. Его лицо и глаза были так же красивы, как прежде, а поэтическая фантазия оставалась все той же призмой, превращающей в сказочные радуги каждый упавший на нее луч. Вдвоем с Аней они совершили немало прогулок по лесам, полям и на побережье, и никогда еще не бродили там две более родственные души.

Шарлотта Четвертая расцвела и превратилась в юную барышню. Теперь она укладывала волосы в невероятных размеров прическу в стиле «помпадур» и отказалась от голубых бантов старых добрых времен, но лицо ее было все таким же веснушчатым, нос все таким же вздернутым, а рот и улыбка все такими же широкими.

— Вам не кажется, мисс Ширли, мэм, что у меня теперь акцент, как у янки? — с тревогой спрашивала она.

— Я ничего не заметила, Шарлотта.

— Как я рада! А то дома мне сказали, будто это очень заметно, но, я думаю, они просто хотели меня подразнить. Я не хочу, чтобы у меня был акцент, как у янки. Не то чтобы я что-то имела против них, мисс Ширли, мэм, — люди они вполне культурные, — но все равно по мне нет лучше острова Принца Эдуарда!

Первые две недели Пол провел в Авонлее у бабушки Ирвинг. Аня, которая пришла туда встречать его, обнаружила, что он горит нетерпением отправиться на берег — там должны быть Нора, Золотая Дама и Братья-Моряки. Он едва мог дождаться конца ужина. Разве не увидит он снова призрачное лицо Норы, бродящей возле бухты и обводящей все вокруг печальным взором в надежде найти его? Но в сумерки, когда Пол вернулся с берега, он был очень серьезен и сдержан.

— Неужели ты не нашел Людей со Скал? — спросила Аня.

Пол с грустью тряхнул каштановыми кудрями.

— Братья-Моряки и Золотая Дама совсем не пришли. Нора была там, но Нора уже не та. Она изменилась.

— Это ты изменился. Пол, — сказала Аня. — Ты стал слишком взрослым для Людей со Скал. Они любят играть лишь с детьми. Боюсь, что Братья-Моряки никогда больше не приплывут к тебе в волшебной жемчужной лодке с парусом из лунного света и Золотая Дама не станет играть для тебя на своей золотой арфе. И даже Нора скоро перестанет приходить к тебе. Ты должен расплачиваться за то, что взрослеешь, Пол. Сказочную страну тебе придется оставить позади.

— Все-то вы двое болтаете глупости, как прежде, — заметила миссис Ирвинг, отчасти снисходительно, отчасти с упреком.

— О нет, это не глупости, — печально покачала головой Аня. — Мы становимся очень, очень благоразумны, и это так грустно. Наши речи уже далеко не так интересны, когда мы узнаем, что «язык дан нам для того, чтобы мы могли скрывать наши мысли»[54].

— Но это не так; язык дан нам, чтобы мы могли обмениваться мыслями! — серьезно возразила миссис Ирвинг. Она не слыхивала о Талейране и не понимала остроумных сентенций.

Две недели золотой августовской поры Аня безмятежно провела в Приюте Эха, где — как об этом подробно рассказано в другой хронике — случайно умудрилась поторопить Людовика Спида в его слишком уж неспешном ухаживании за Теодорой Дикс[55]. Был там в те же две недели и немало содействовал тому, чтобы сделать жизнь еще более приятной, пожилой друг супругов Ирвинг — мистер Арнольд Шерман.

— Какое это было замечательное время развлечений, — с улыбкой сказала Аня. — Я чувствую себя как хорошо отдохнувший исполин. Пройдет всего две недели, и я вернусь в Кингспорт — в университет и в Домик Патти. Домик Патти, мисс Лаванда, — чудеснейшее место! Теперь мне кажется, что у меня два родных дома: один — Зеленые Мезонины, другой — Домик Патти… Но куда же подевалось лето? Кажется, и дня не прошло с того весеннего вечера, когда я пришла домой из Кармоди с перелесками в руках. Когда я была маленькой, мне казалось, что лету нет ни конца ни краю. Оно тянулось передо мной как бесконечное время года. Теперь же это мимолетное мгновение.

— Аня, скажи мне, вы с Гилбертом Блайтом все такие же добрые друзья, как прежде? — спокойно спросила мисс Лаванда.

— Я все такой же друг Гилберту, каким была всегда.

Мисс Лаванда покачала головой:

— Я вижу, Аня, что-то не так. И я проявлю навязчивость и спрошу, в чем дело. Вы поссорились?

— Нет. Дело лишь в том, что Гилберту недостаточно моей дружбы, а большего дать ему я не могу.

— Ты уверена в этом?

— Совершенно уверена.

— Мне очень, очень жаль.

— Не понимаю, почему все считают, что я должна выйти замуж за Гилберта Блайта! — с досадой воскликнула Аня.

— Потому, что вы созданы друг для друга, — именно поэтому. И ни к чему тебе встряхивать твоей юной головкой. Это правда.

Глава 24

Появляется Джонас

Проспект-пойнт,

20 августа


Дорогая Аня — ни в коем случае не Анюта, — писала Фил. — Мне придется поддерживать мои отяжелевшие веки, чтобы они не падали, пока я буду писать это письмо. Я бессовестным образом пренебрегала тобой в это лето, моя милочка, но то же самое происходило и со всеми остальными, кто писал мне. У меня здесь целая гора писем, на которые я должна ответить, так что придется мне перепоясать чресла моего ума и взять быка за рога. Извини за путаницу в метафорах. Я ужасно хочу спать. Вчера вечером мы с кузиной Эмили были в гостях у соседей. Там было еще несколько знакомых, и как только эти несчастные удалились, хозяйка и три ее дочери принялись перемывать им косточки. Я уверена, что они взялись за Эмили и меня, как только за нами закрылась дверь. Когда же мы вернулись домой, миссис Лилли любезно сообщила нам, что у батрака вышеупомянутых соседей, по всей видимости, скарлатина. Вы всегда можете рассчитывать на то, что миссис Лилли сообщит вам подобную радостную весть. Я ужасно боюсь скарлатины. И я не могла уснуть — все думала и думала об этом, когда легла в постель. Я ворочалась с боку на бок, а стоило мне задремать, как я видела страшные сны. В три часа я проснулась в горячке: болело горло и раскалывалась голова. Я знала, что это скарлатина. В панике я вскочила и отыскала в шкафу у Эмили медицинский справочник, чтобы прочитать о симптомах скарлатины. Аня, все они были у меня! Тогда я снова легла в постель, зная, что худшее уже произошло, и проспала без задних ног остаток ночи. Хотя почему без задних ног должно спаться слаще — этого я никогда не могла понять. Но сегодня утром я встала с постели совершенно здоровой, так что это никак не могла быть скарлатина. К тому же, как я полагаю, если бы я заразилась вчера вечером, болезнь не могла бы развиться так быстро. Днем я могу это понять, но в три часа ночи я никогда не мыслю логично.

Ты, наверное, хочешь знать, что я делаю в Проспект-пойнт. Ничего особенного, просто я люблю провести летом месяц на побережье, и отец обычно настаивает, чтобы я ехала к его троюродной сестре Эмили в ее «пансион для избранных» в Проспект-пойнт. Так что две недели , назад я, как обычно, приехала сюда. И, как обычно, со станции меня привез старый дядюшка Марк Миллер на своей допотопной коляске, запряженной, по такому случаю, его, как он выражается, «лошадью бескорыстного назначения». Он славный старик и при встрече вручил мне горсть розовых мятных леденцов. Мятные леденцы всегда кажутся мне чем-то вроде чисто религиозной разновидности сластей — вероятно, потому, что когда я была маленькой, моя бабушка по отцу всегда угощала меня ими в церкви. Однажды я спросила ее, имея в виду запах мяты: «Это и есть „ореол святости“?» Есть мятные леденцы дядюшки Марка мне совсем не хотелось, так как он выудил их при мне из своего большого кармана и затем выбрал из горсти несколько ржавых гвоздей и других предметов, прежде чем передать угощение мне. Но обидеть доброго старика я не могла и потому аккуратно сеяла их на дороге с небольшими промежутками. Когда исчез последний из них, дядюшка Марк промолвил с легким укором: «Не след бы вам, мисс Фил, съедать все леденцы враз. Живот заболит».

У кузины Эмили кроме меня всего лишь пять постояльцев — четыре пожилых дамы и один молодой человек. За столом моя соседка справа — миссис Лилли. Она из тех людей, которые, похоже, получают какое-то отвратительное наслаждение, расписывая во всех подробностях свои многочисленные боли, колотье и тошноту. Нельзя упомянуть ни об одной болезни без того, чтобы она не заявила, качая головой: «Ах, я слишком хорошо знаю, что это такое», а затем изложила все детально. Джонас утверждает, что однажды заговорил в ее присутствии о сухотке спинного мозга, и она сказала, что, увы, ей слишком хорошо известно, что это такое. Она страдала этой болезнью десять лет, но в конце концов какой-то странствующий доктор излечил ее.

Кто такой Джонас? Подождите, мисс Ширли, вы еще услышите о нем — всему свое время и место. Его нельзя путать с почтенными старушками.

Моя соседка слева — миссис Финни. Она всегда говорит плаксивым, страдальческим голосом, так что ты с тревогой ожидаешь, что она вот-вот разразится слезами. Складывается впечатление, что для нее жизнь — истинная юдоль скорби, а улыбка, не говоря уже о смехе, — легкомыслие, заслуживающее сурового осуждения. Обо мне она еще худшего мнения, чем даже тетя Джеймсина, и к тому же, в отличие от тети Джеймсины, не питает ко мне особой любви, которая компенсировала бы это мнение.

Мисс Мерайя Гримсби сидит наискось от меня. В первый день после моего приезда я заметила, обращаясь к мисс Мерайе, что, похоже, будет дождь, — и мисс Мерайя рассмеялась. Я сказала, что дорога со станции была очень приятной, — и мисс Мерайя рассмеялась. Я сказала, что здесь, кажется, мало комаров, — и мисс Мерайя рассмеялась. Я сказала, что Проспект-пойнт все так же красив, как и прежде, — и мисс Мерайя рассмеялась. Если бы я сказала ей: «Мой отец повесился, мать отравилась, брат в тюрьме, а у меня чахотка в последней стадии», мисс Мерайя рассмеялась бы. Она ничего не может с этим поделать, такой уж она родилась, но это очень печально и страшно.

Четвертая пожилая дама — миссис Грант. Это милейшая старушка, но она никогда не говорит ни о ком ничего, кроме хорошего, так что беседовать с ней очень неинтересно.

А теперь, Аня, что касается Джонаса. В первый же день после приезда я увидела, что за столом напротив меня сидит молодой человек и улыбается мне так, будто знает меня с колыбели. Дядюшка Марк уже успел сказать мне по дороге со станции, что зовут молодого человека Джонас Блейк, что он студент теологии из богословской академии и этим летом замещает священника в миссионерской церкви Проспект-пойнт

Он очень некрасивый молодой человек — более некрасивого я, право, еще не видела. У него большая нескладная фигура с нелепо длинными ногами. Волосы у него цвета пакли, гладкие и прямые, глаза зеленые, рот большой, а уши… но я стараюсь не думать о его ушах, если мне это удается.

У него чудесный голос — если закрыть глаза, то кажется, что этот человек восхитителен, — и еще у него, вне всякого сомнения, прекрасная душа и замечательный характер.

Мы сразу же стали приятелями. Он выпускник Редмонда, и это нас сблизило. Мы вместе катались на лодке, удили рыбу и гуляли по песчаному берегу под луной. В лунном свете он не казался таким некрасивым, и как он был сердечен! Этой сердечностью так и веяло от него. Старые дамы — за исключением миссис Грант — неодобрительно смотрят на Джонаса, так как он смеется и шутит и к тому же явно предпочитает их обществу общество такой легкомысленной особы, как я.

Почему-то, Аня, мне не хочется, чтобы он думал, что я пустая и легкомысленная. Это смешно! Почему меня должно заботить, что думает обо мне личность с волосами цвета пакли и по имени Джонас, которой я никогда прежде не встречала?

В прошлое воскресенье Джонас читал проповедь в местной церкви. Я, конечно, пошла послушать, но как-то не могла осознать тот факт, что он собирается проповедовать. То обстоятельство, что он священник — или намерен им стать, — продолжало казаться мне забавнейшей шуткой.

И Джонас проповедовал. Не прошло и десяти минут с начала его проповеди, как я почувствовала себя такой маленькой и ничтожной и подумала, что меня, должно быть, не разглядеть невооруженным глазом. Нет, Джонас ни слова не сказал о женщинах и ни разу не взглянул на меня. Но я сразу же осознала, какой я жалкий, легкомысленный и малодушный маленький мотылек и как я, должно быть, ужасно не похожа на женский идеал Джонаса. Она будет серьезной, сильной, благородной. Он сам был так серьезен, чуток, искренен. В нем было все, что должно быть в священнике. Я удивилась, как я могла думать, будто он некрасив — но он действительно некрасив! — с этими вдохновенными глазами и высоким челом, которое в будние дни скрывают от взоров небрежно спадающие волосы.

Это была замечательная проповедь, я могла бы слушать ее без конца, и после нее я почувствовала себя такой мелкой. О, как бы я хотела быть такой, как ты, Аня!

Он нагнал меня по дороге домой и улыбнулся мне так же весело, как обычно. Но его улыбка больше не могла обмануть меня. Я уже видела настоящего Джонаса. И я задумалась, сможет ли он когда-нибудь увидеть настоящую Фил, которую никто, даже ты, Аня, еще никогда не видел.

— Джонас, — сказала я (я забыла, что называю его «мистер Блейк». Ужасно, правда? Но бывают моменты, когда подобные вещи не имеют значения), — вы прирожденный священник. Вы не можете быть никем другим.

— Не могу, — ответил он серьезно. — Я довольно долго пытался найти для себя другую профессию… Я не хотел становиться священником. Но в конце концов я пришел к убеждению, что именно эта работа поручена мне Богом — и с Божьей помощью я буду стараться выполнять ее.

Он говорил негромко и с благоговением. И я подумала, что он будет выполнять свою работу, и выполнять хорошо и благородно, и счастлива будет женщина, способная по натуре и воспитанию помогать ему в этой работе. Уж она-то не будет пушинкой, которую носит с места на место ветер прихотей. Она всегда будет знать, какую шляпку надеть. Скорее всего, у нее будет лишь одна шляпка. Священники никогда не имеют много денег. Но ей будет все равно, одна у нее шляпка или вовсе нет никакой, потому что у нее будет Джонас.

Аня, не смей говорить, намекать или думать, что я влюбилась в мистера Блейка. Могу ли я питать какие-то нежные чувства к прямоволосому, бедному, некрасивому студенту богословия… да еще по имени Джонас?[56] Как говорит дядюшка Марк: «Это невозможно, и более того, это невероятно».

Доброй ночи,

Фил

P.S. Это невозможно, но я ужасно боюсь, что так оно и есть на самом деле. Я счастлива и несчастна и испугана. Он не полюбит меня — никогда, я это знаю. Как ты думаешь, Аня, могла бы я когда-нибудь развиться до такой степени, чтобы из меня вышла сносная жена священника? И неужели от меня потребовали бы руководить чтением общей молитвы? Ф. Г.

Глава 25

Появляется Прекрасный Принц

— Я сравниваю, тетя Джимси, преимущества отдыха в доме и в парке, — сказала Аня, глядя из окна Домика Патти на дальние сосны парка. — У меня есть полдня, которые я могу провести в блаженной праздности. Следует ли мне остаться здесь возле уютного теплого камина, целой тарелки восхитительных яблок, трех дружно мурлыкающих кошек и двух безупречных фарфоровых собак с зелеными носами? Или мне лучше отправиться в парк, куда манят серые деревья и серая вода, с плеском набегающая на прибрежные утесы?

— Будь я такой молодой, как ты, я решила бы этот вопрос в пользу парка, — отозвалась тетя Джеймсина, щекоча вязальной спицей желтое ухо Джозефа.

— Мне казалось, что вы, тетя, считаете себя такой же юной, как любая из нас, — поддразнивая ее, заметила Аня.

— Душой — да, но должна признать, что мои ноги не такие юные, как ваши. Пойди и подыши свежим воздухом, Аня. Ты что-то бледна в последнее время.

— Да, пожалуй, я пойду в парк, — сказала Аня с нетерпением в голосе. — Не привлекают меня сегодня мирные домашние радости. Я хочу почувствовать себя свободной, одинокой и дикой. Парк будет пуст — все отправились на футбольный матч.

— Почему же ты не пошла на матч?

— «Никто не звал меня, мой сэр, — она ему сказала»[57]. Во всяком случае, никто, кроме этого ужасного маленького Дэна Рейнджера. С ним я никогда и никуда не согласилась бы пойти, но чтобы не ранить его бедные маленькие нежные чувства, пришлось сказать, что я не собираюсь идти на матч. Но я не жалею об этом. Сегодня у меня неподходящее настроение для футбола.

— Пойди и подыши свежим воздухом, — повторила тетя Джеймсина, — но возьми с собой зонтик. Я уверена, что будет дождь. Я чувствую ревматизм в ногах.

— Ревматизм бывает только у стариков, тетя.

— Люди любого возраста подвержены ревматизму суставов. Хотя ревматизм души — болезнь стариков. Слава Богу, я этим никогда не страдала. Когда начинается ревматизм души, можно идти выбирать себе гроб.

Стоял ноябрь — месяц малиновых закатов, улетающих на юг птиц, глубоких, печальных гимнов моря, страстных песен ветра в соснах. Аня бродила по аллеям парка в надежде, как она говорила, что этот могучий, все сметающий ветер унесет туманы из ее души. Аня не привыкла к тому, чтобы ей досаждали подобные туманы в душе. Но почему-то с тех пор как она начала свой третий год учебы в Редмонде, зеркало жизни не предоставляло ей отражения ее духа с прежней совершенной, искристой ясностью. Внешне существование в Домике Патти было все той же приятной чередой домашней работы, учебы и развлечений, какой было всегда. По пятницам в вечерние часы большая, освещенная ярким огнем камина гостиная заполнялась гостями и оглашалась шутками и смехом, которым не было конца, а тетя Джеймсина дарила присутствующих лучезарной улыбкой. Джонас — тот самый, о котором Фил писала Ане, — тоже часто появлялся в Кингспорте, приезжая из богословской академии утренним поездом и уезжая самым поздним вечерним. В Домике Патти он скоро стал общим любимцем, хотя тетя Джеймсина все же качала головой и выражала мнение, что студенты богословия ныне уже не такие, какими были в прежнее время.

— Он очень мил, дорогая моя, — говорила она Филиппе, — но священники должны быть серьезнее и величественнее в манерах.

— Разве не могут люди вечно смеяться и, несмотря на это, быть хорошими христианами? — спросила Фил.

— О, что касается людей, то да. Но я говорила о священниках, дорогая моя, — возразила тетя Джеймсина и с укором добавила: — А тебе не следовало бы так безбожно флиртовать с мистером Блейком… право, не следовало бы.

— Я не флиртую, — запротестовала Фил.

Но никто, за исключением Ани, ей не верил. Все считали, что она, как всегда, развлекается, и заявляли ей напрямик, что ведет она себя очень нехорошо.

— Мистер Блейк не принадлежит к мужчинам типа «Алек и Алонзо», — заметила Стелла строго. — Он все принимает всерьез, и ты, Фил, можешь разбить ему сердце.

— Ты действительно думаешь, что я могу? — обрадованно спросила Фил. — Мне было бы приятно так думать.

— Филиппа! Я никогда не предполагала, что ты настолько жестока. Подумать только! Заявить, что тебе приятно разбить кому-то сердце!

— Этого я не говорила, милочка. Цитируй меня точно. Я сказала, что мне приятно думать, что я могла бы разбить ему сердце. Мне приятно знать, что я обладаю такой силой.

— Я не понимаю тебя, Фил. Ты сознательно завлекаешь этого человека и знаешь при этом, что у тебя нет никаких серьезных намерений.

— Я намерена заставить его сделать мне предложение, если только сумею, — спокойно сказала Фил.

— Я отступаюсь от тебя, — безнадежно заключила Стелла.

Иногда по пятницам к ним заходил и Гилберт. Он, казалось, неизменно был в хорошем настроении и не уступал никому в шутках и остроумных пикировках. Он не искал и не избегал общества Ани. Когда обстоятельства сводили их вместе, он говорил с ней приятно и любезно, как с какой-нибудь новой знакомой. Но прежний дух товарищества исчез совершенно. Аня остро ощущала это, но была очень рада — так она говорила себе, — что Гилберт полностью преодолел постигшее его разочарование в отношении нее. В тот апрельский вечер в саду ей было страшно, что она нанесла ему такой жестокий удар и рану не скоро удастся залечить. Теперь же было ясно, что все тревоги оказались напрасными. Мужчины умирают и идут на корм могильным червям — но отнюдь не из-за любви. Гилберту явно не грозила скорая кончина. Он радовался жизни, был полон энергии и честолюбивых замыслов. Нет, он не собирался зачахнуть от тоски из-за того, что какая-то девушка прекрасна, но холодна к нему И вслушиваясь в бесконечные шутливые препирательства между ним и Фил, Аня спрашивала себя, не было ли плодом ее воображения то выражение его глаз, которое увидела она, когда сказала ему, что никогда не сможет полюбить его.

Не было недостатка в тех, кто желал занять освободившееся место Гилберта. Но Аня пренебрежительно, без страха и угрызений совести отвергала этих претендентов. Если уж ей не суждено встретить в своей жизни настоящего Прекрасного Принца, то в заместителе его она не нуждается. Именно это с полным убеждением говорила она себе в тот серый день в продуваемом ветрами парке.

Неожиданно с шумом и шелестом хлынул дождь, напророченный тетей Джеймсиной. Аня раскрыла зонтик и поспешила вниз по склону холма. Когда она свернула на дорогу, ведущую к гавани, с моря налетел неистовый порыв ветра. Зонтик мгновенно вывернулся наизнанку. Аня в отчаянии судорожно схватилась за его край. И вдруг… рядом с ней раздался голос:

— Простите… не могу ли я предложить вам укрыться под моим зонтом?

Аня подняла глаза. Высокий, стройный, с незаурядной внешностью… темные, меланхолические, загадочные глаза… звучный, мелодичный, проникновенный голос… Да, тот самый — герой ее девичьих грез — стоял перед ней во плоти. Он не мог бы более походить на ее идеал, даже если бы был изготовлен на заказ.

— Спасибо, — сказала она смущенно.

— Нам лучше поскорее добраться до той маленькой беседки возле мыса, — продолжил незнакомец. — Там мы сможем переждать ливень. Вряд ли дождь долго будет таким сильным.

Слова были самыми обыкновенными, но что за интонации! А улыбка, которая сопровождала их! Аня почувствовала, как странно забилось вдруг ее сердце.

Вместе они добежали до беседки и, запыхавшиеся, сели на скамью под ее гостеприимным кровом. Аня, смеясь, приподняла свой вероломный зонтик.

— Когда мой зонтик выворачивается наизнанку, я бываю совершенно убеждена в греховности неодушевленных предметов, — весело сказала она.

Капли дождя сверкали на ее блестящих волосах, выбившиеся из прически завитки падали на лоб и шею. Щеки ее раскраснелись, большие глаза сияли как звезды. Ее спутник смотрел на нее с восхищением. Она почувствовала, что краснеет под этим взглядом. Кто бы он мог быть? О, на лацкане его сюртука ленточка: цвета Редмонда — белый и алый. Однако ей всегда казалось, что она знает — по крайней мере, в лицо — всех редмондских студентов, кроме первокурсников. Но этот утонченный молодой человек, разумеется, никак не мог быть первокурсником.

— Мы оба студенты Редмонда, как я вижу, — сказал он, с улыбкой глядя на Анину ленточку. — Это должно явиться вполне достаточной рекомендацией. Меня зовут Ройэл Гарднер. А вы та самая мисс Ширли, которая на днях прочла доклад о Теннисоне на заседании Общества филоматов[58], не правда ли?

— Да, но я совершенно не помню, чтобы я вас где-то видела, — откровенно призналась Аня. — Скажите, пожалуйста, на каком вы курсе?

— У меня такое ощущение, что пока ни на каком. Два года назад я закончил второй курс Редмонда и с тех пор жил в Европе. Теперь я вернулся, чтобы закончить университет.

— Я тоже на третьем курсе, — улыбнулась Аня.

— Значит, мы не только в одном университете, но даже и на одном курсе. Это примиряет меня с потерей тех двух лет, что «съела саранча», — сказал ее спутник с бесконечно многозначительным выражением своих чудесных глаз.

Дождь упорно лил добрых полчаса. Но это время пронеслось незаметно. Когда тучи рассеялись и лучи бледного ноябрьского солнца брызнули наискось через гавань и сквозь сосны, Аня и ее спутник вместе направились домой. К тому времени, когда они добрались до ворот Домика Патти, мистер Гарднер успел попросить позволения «бывать» и получил его. Аня вошла в гостиную с пылающими щеками, сердце билось так, что кровь стучала в кончиках пальцев. Паленому, который вскочил к ней на колени и попытался приласкаться, был оказан весьма прохладный прием. В тот момент Аня, с душой, наполнившейся романтическим трепетом, не могла уделить внимание какому-то корноухому коту.

В тот же вечер в Домик Патти была доставлена посылка для мисс Ширли: коробка с дюжиной великолепных роз. Фил дерзко набросилась на выпавшую из букета карточку и прочитала имя и стихотворную цитату на обороте.

— Ройэл Гарднер! — воскликнула она. — Ну и ну, Аня, я и не знала, что ты знакома с Роем Гарднером!

— Я встретила его сегодня в парке во время дождя, — поспешила объяснить Аня. — Ветер вывернул мой зонтик, а он пришел мне на помощь.

— О! — Фил с любопытством вгляделась в Анино лицо. — И неужели это чрезвычайно банальное происшествие может служить основанием для того, чтобы он присылал нам дюжинами розы на длинных стеблях вместе с очень сентиментальными стишками? Или для того, чтобы мы заливались божественно прекрасным румянцем, когда смотрим на его записку? О Анна, выдает тебя твое лицо!

— Не говори глупостей, Фил. Ты знаешь мистера Гарднера?

— Я встречала двух его сестер и слышала о нем самом, как слышал любой достойный человек в Кингспорте. Гарднеры принадлежат к числу самых богатых и аристократических «синеносых» семейств. Рой восхитительно красив и умен. Два года назад здоровье его матери заметно пошатнулось, и он был вынужден оставить университет и выехать с ней за границу — отец его умер. Для него, вероятно, было большим разочарованием то, что пришлось бросить учебу, но говорят, он вел себя в этих обстоятельствах очень мило и совсем не роптал. О-ля-ля, Аня! Пахнет романом! Я почти завидую тебе, но не совсем. Рой Гарднер — это все же не Джонас.

— Дурочка! — снисходительно сказала Аня. Но в ту ночь она долго лежала без сна, да ей и не хотелось засыпать. Ее фантазии были куда более пленительны, чем любые видения царства снов. Пришел ли наконец настоящий Принц? Вспоминая те чудесные глаза, что вглядывались так глубоко в ее собственные, Аня была очень склонна поверить, что пришел.

Глава 26

Появляется Кристина

В Домике Патти девушки собирались на прием, который, по традиции, устраивали в феврале третьекурсники для четверокурсников. Аня с удовлетворением рассматривала свое отражение в зеркале голубой комнаты. В этот день на ней был особенно красивый наряд. Первоначально он представлял собой всего лишь простое шифоновое платье на чехле из кремового шелка. Но Фил настояла на том, чтобы взять его с собой в Болинброк на рождественские каникулы, и вышила крошечные розовые бутоны по всему шифону. Руки у Фил были искусные, и результатом ее трудов оказался наряд, ставший предметом зависти всех редмондских девушек. Даже Элли Бун, чьи платья были выписаны из Парижа, неизменно пожирала глазами эту розовую фантазию всякий раз, когда Аня следовала вверх по главной лестнице Редмонда в своем новом платье.

Аня пыталась решить, к лицу ли ей вколотая в волосы белая орхидея — орхидеи прислал ей к этому приему Рой Гарднер, и она знала, что ни у одной девушки в Редмонде не будет таких цветов в этот вечер. Вошедшая в комнату Фил остановила на Ане восхищенный взгляд.

— Аня, сегодня, без сомнения, твой черед быть красавицей. На девяти вечеринках из десяти я легко могу превзойти тебя очарованием. Но на десятой ты нежданно расцветаешь и затмеваешь меня. Как это тебе удается?

— Это просто платье, дорогая. Хорошенькие перышки.

— О нет. В последний раз, когда ты вспыхнула такой удивительно яркой красотой, на тебе была старая синяя блуза из шерстяной фланели — та, которую тебе сшила миссис Линд. Если Рой еще не потерял голову из-за тебя, это непременно случится с ним сегодня. Но орхидеи в твоем наряде мне не нравятся. Нет, это не зависть. Орхидеи не вписываются в твой облик. Они слишком экзотичные… слишком тропические… слишком вызывающие. Хотя бы уж в волосы их не вкалывай.

— Хорошо, не буду. Надо признаться, что и сама я не люблю орхидеи. Для меня они какие-то чужие. Рой нечасто присылает их — он знает, я люблю цветы, с которыми могла бы жить. А орхидеи — цветы, с которыми можно лишь ходить в гости.

— А мне Джонас прислал к этому вечеру прелестные розовые бутоны… но сам он не приедет. Он сказал, что должен проводить сегодня молитвенное собрание в трущобном квартале! Я думаю, он просто не захотел приехать. Ах, Аня, я ужасно боюсь, что он меня ни капельки не любит. И я все пытаюсь решить, следует ли мне зачахнуть от горя и умереть или продолжить учебу, получить степень бакалавра и стать благоразумной и полезной особой.

— Стать благоразумной и полезной ты. Фил, все равно не сможешь, так что лучше зачахни и умри, — сказала Аня без всякого сочувствия.

— Бессердечная Аня!

— Глупая Фил! Ты же отлично знаешь, что Джонас любит тебя.

— Но он не хочет сказать мне об этом. И я не могу заставить его сказать. Он производит впечатление влюбленного — это я признаю. Но то, что говорят одни лишь глаза, не может служить достаточным основанием для того, чтобы начинать вышивать салфеточки и делать мережку на скатерти. Я не хочу браться за эту приятную работу, пока не буду по-настоящему помолвлена. Я боюсь искушать Судьбу.

— Мистер Блейк не решается сделать тебе предложение, Фил. Он беден и не может обеспечить тебе такую жизнь, к какой ты привыкла. Ты сама знаешь, что это единственная причина, по которой он все еще не заговорил о любви.

— Да, так, наверное, оно и есть, — с грустью согласилась Фил. — Но ничего, — тут же добавила она, оживившись, — если он не сделает предложение мне, я сделаю предложение ему, вот и все. Так что все непременно будет хорошо. Я не буду тревожиться… Между прочим, Гилберт Блайт везде ходит с Кристиной Стюарт. Ты уже слышала об этом?

В этот момент Аня застегивала на шее тонкую золотую цепочку. Неожиданно оказалось что с замочком трудно справиться. Что это ним… или с ее пальцами?

— Нет, не слышала, — отозвалась она небрежным тоном. — Кто эта Кристина Стюарт?

— Сестра Рональда Стюарта. Она приехала в Кингспорт этой зимой — учиться музыке. Я ее еще не видела, но говорят, она очень красива и Гилберт от нее без ума. Как я сердилась на тебя, Аня, когда ты отказала Гилберту! Но тебе был предназначен судьбой Рой Гарднер. Теперь я это вижу. Так что ты все-таки была права.

Аня не покраснела, как она обычно краснела, когда девушки выражали мнение, что ее предстоящий брак с Роем Гарднером — дело решенное. Ей вдруг стало невесело. Болтовня Фил показалась пустой и вздорной, а вечерний прием невыносимо скучным. Бедняга Паленый получил затрещину.

— Сейчас же убирайся с подушки, ты, негодный кот! Почему ты не сидишь на полу, где тебе положено быть?

Она подхватила свои орхидеи и сбежала вниз, где под наблюдением восседающей в своем кресле тети Джеймсины согревались вывешенные в ряд перед камином пальто девушек. Рой Гарднер ждал Аню и от нечего делать дразнил кошку Сару. Кошка Сара относилась к нему неблагосклонно. Она всегда поворачивалась к нему спиной. Но всем остальным в Домике Патти он очень нравился. Тетя Джеймсина, очарованная его неизменной почтительной вежливостью и просительным тоном его восхитительного голоса, объявила, что он самый приятный молодой человек из всех, каких она только знала, и что Ане очень повезло. Подобные замечания вызывали в Ане дух противоречия. Ухаживание Роя, несомненно, было таким романтичным, как того только могло желать девичье сердце, но ей все же не хотелось, чтобы тетя Джеймсина и девушки считали, будто все предрешено. Когда Рой вполголоса сказал какой-то поэтичный комплимент, помогая ей надеть пальто, она не покраснела и не ощутила обычного трепета, а во время их короткой прогулки пешком до Редмонда была, на взгляд Роя, довольно молчалива. Она также показалась ему немного бледной, когда вышла из дамской раздевалки, но, когда они вошли в зал, румянец и живость неожиданно вернулись к ней. Она обернулась к Рою с самым веселым выражением лица. Он улыбнулся ей в ответ своей, как говорила Фил, «глубокой, таинственной, бархатной улыбкой». Однако на самом деле Аня почти не видела Роя. Она лишь остро сознавала, что под пальмами в противоположном конце зала стоит Гилберт и беседует с девушкой, которая, по всей вероятности, и есть та самая Кристина Стюарт.

Девушка была очень красива — высокая, величественная, хотя ее фигуре, вероятно, предстояло стать довольно массивной в среднем возрасте, с большими темно-синими глазами, лицом, словно выточенным из слоновой кости, с блестящими, темными, как ночь, гладкими волосами.

«У нее именно такая внешность, какую мне всегда хотелось иметь, — подумала Аня, чувствуя себя несчастной. — Лицо цвета лепестков розы… лучистые глаза-фиалки… волосы черные, как вороново крыло… да, все это у нее есть. Удивительно, как это ее еще не зовут Корделия Фитцджеральд! Но фигура у нее, пожалуй, не так хороша, как у меня, и нос, бесспорно, тоже». И Аня несколько утешилась этим заключением.

Глава 27

Взаимные признания

Март в ту зиму пришел самым что ни на есть кротким и нежным агнцем, принеся золотые, бодрящие, звенящие дни, за каждым из которых следовали морозные розовые сумерки, постепенно терявшиеся в сказочной стране лунного сияния.

Но над девушками в Домике Патти нависала грозная тень предстоящих в апреле экзаменов. Все занимались с усердием, даже Фил засела за учебники с решимостью, которой трудно было ожидать от нее.

— Я собираюсь добиться стипендии Джонсона по математике, — объявила она самоуверенно. — Конечно, я легко могла бы получить стипендию за успехи в греческом, но предпочитаю бороться за стипендию по математике, так как хочу доказать Джонасу, что я действительно необыкновенно умна.

— Джонас больше любит тебя за твои красивые карие глаза и капризно изогнутый ротик, чем за весь интеллект, какой ты носишь под своими кудрями, — улыбнулась Аня.

— Когда я была девушкой, считалось, что леди не подобает знать что-либо о математике, — заметила тетя Джеймсина. — Но времена меняются. И не знаю, к лучшему ли это. А готовить ты, Фил, умеешь?

— Нет, никогда в жизни ничего не готовила, лишь однажды испекла имбирный пряник, но это было полнейшее фиаско. Он оказался убитым посередине и холмистым по краям — вы, наверное, знаете, о чем я говорю. Но разве вы не думаете, тетя, что когда я с усердием займусь кулинарией, тот же интеллект, который позволит мне добиться стипендии по математике, поможет мне и научиться готовить?

— Может быть, — осторожно согласилась тетя Джеймсина. — Я не против высшего образования для женщин. Моя дочь — магистр гуманитарных наук. И готовить она тоже умеет. Однако я научила ее готовить до того, как позволила университетским профессорам обучить ее математике.

В середине марта пришло письмо от мисс Патти Споффорд, в котором говорилось, что она и мисс Мерайя решили провести за границей еще год.

«Так что вы можете оставаться в Домике Патти и в следующую зиму, — писала мисс Патти. — Мы с Мерайей собираемся поколесить по Египту. Я хочу взглянуть на Сфинкса, прежде чем покину этот мир».

— Вообразите этих двух почтенных дам, колесящими по Египту! Интересно, они будут продолжать вязать, даже когда задерут головы, чтобы взглянуть на Сфинкса? — засмеялась Присилла.

— Я так рада, что мы сможем остаться в этом домике еще на год, — сказала Стелла. — Я так боялась, что они вернутся. Тогда наше веселое гнездышко было бы разрушено, а мы, бедные неоперившиеся птенчики, были бы снова выброшены в суровый мир меблированных комнат.

— Я иду побродить по парку, — объявила Фил, отбросив в сторону учебник. — Я думаю, что когда мне будет восемьдесят, я буду рада, что пошла сегодня прогуляться по парку.

— Что ты хочешь этим сказать? — удивилась Аня.

— Пойдем со мной, милочка, и я тебе расскажу.

Прогулка по парку подарила им все тайны и волшебство мартовского вечера. Был он очень тихим и ласковым, окутанным глубокой, белой, задумчивой тишиной — тишиной, но все же пронизанной множеством легких серебристых звуков, которые можно услышать, если вслушаться так же внимательно душой, как и ухом. Девушки брели по длинной сосновой аллее, которая, казалось, вела прямо в середину темно-красного, разливающегося все шире и шире зимнего заката.

— Я пошла бы домой и написала в эту счастливую минуту стихи, если б только умела их писать, — сказала Фил, остановившись ненадолго на поляне, где розовый свет ложился пятнами на зеленые верхушки стоящих вокруг сосен. — Здесь все так чудесно — и это великое белое безмолвие, и эти темные деревья, которые словно думают свою вечную думу.

— «Леса были первыми храмами Божьими», — вполголоса процитировала Аня. — Человек не может не испытывать благоговения и восторга в таком месте, как это. Я всегда чувствую себя ближе к Нему, когда брожу среди сосен.

— Аня, я самая счастливая девушка на свете, — неожиданно призналась Фил.

— Значит, мистер Блейк наконец сделал тебе предложение? — спокойно отозвалась Аня.

— Да. И я трижды чихнула, пока он говорил. Ужасно, правда? Но я ответила «да» чуть ли не раньше, чем он договорил, — я так боялась, что он передумает и замолчит. Я безумно счастлива. Я не могла по-настоящему поверить прежде в то, что Джонас когда-нибудь полюбит меня, такую легкомысленную.

— Ты совсем не легкомысленная. Фил, — серьезно возразила Аня. — Под твоей легкомысленной внешностью скрывается драгоценная, верная и женственная душа. Почему ты прячешь ее?

— Ничего не могу с этим поделать, королева Анна. Ты права: душа у меня не легкомысленная. Но на ней что-то вроде легкомысленной оболочки, и снять ее я не могу — для этого меня пришлось бы, если употребить выражение миссис Пойзер[59], «высидеть заново и высидеть по-другому». Но Джонас знает меня настоящую и любит, несмотря на все мое легкомыслие. А я люблю Джонаса. Я еще никогда в жизни не была так удивлена, как тогда, когда обнаружила, что люблю его. Никогда бы не подумала, что можно влюбиться в некрасивого мужчину. Вообрази только — я дошла до того, что имею одного единственного кавалера! И вдобавок по имени Джонас! Но я намерена называть его Джо. Это такое симпатичное, энергичное, короткое имя. Я не смогла бы образовать уменьшительное от Алонзо.

— А кстати, как же Алек и Алонзо?

— О, я сказала им на Рождество, что никогда не смогу выйти замуж ни за одного из них. Теперь даже смешно вспоминать, что когда-то я думала, будто смогу. Они были так расстроены, что я чуть не плакала — прямо стонала — над ними обоими. Но я знала, что есть только один человек на свете, за которого я могу выйти замуж. В данном случае я приняла решение сразу, и это оказалось очень легко. Это просто восхитительно — чувствовать такую уверенность и знать, что она твоя собственная, а не чья-то чужая.

— Ты полагаешь, что сможешь сохранить эту способность?

— Способность принимать решения, хочешь ты сказать? Не знаю, но Джо предложил мне применять замечательное правило. Он говорит, что если я в растерянности, то следует поступать так, как я, вспоминая об этом в восемьдесят лет, буду хотеть, чтобы я поступила. Во всяком случае, Джо может принимать решения довольно быстро, а иметь слишком много решимости в одной семье — это, пожалуй, было бы неудобно.

— А что скажут твои родители?

— Отец ничего не скажет. По его мнению, все, что я делаю, правильно. Но уж мама поговорит! Язык у нее такой же берновский, как и нос! Но все кончится хорошо.

— Когда ты выйдешь замуж за мистера Блейка, Фил, тебе придется отказаться от многого, к чему ты привыкла.

— Но зато у меня будет он. И я не буду страдать из-за нехватки всего прочего. Мы поженимся через год, в следующем июне. Этой весной Джо заканчивает богословскую академию. А потом он собирается встать во главе маленькой миссионерской церкви в одном из беднейших кварталов — на Патерсон-стрит. Только вообрази, я — в трущобах! Но с ним я готова пойти и в трущобы, и в снега Гренландии.

— И это девушка, которая утверждала, что никогда не выйдет замуж за бедного человека, — прокомментировала Аня, обращаясь к молоденькой сосенке.

— О, не кори меня за безумства моей юности! И в бедности я буду такой же веселой, какой была бы, если бы осталась богатой. Вот увидишь! Я собираюсь научиться готовить и шить. Я уже научилась торговаться на рынке, с тех пор как поселилась в Домике Патти; и однажды я целое лето преподавала в воскресной школе. Тетя Джеймсина говорит, что я испорчу Джо всю карьеру, если выйду за него замуж. Но это неправда! Я знаю, у меня мало здравого смысла и рассудительности, но я обладаю тем, что гораздо лучше, — умением делать людей такими, как я. В Болинброке есть один прихожанин, который шепелявит, но всегда выступает на молитвенных собраниях и говорит: «Ешли вы не можете шиять как жвежда, шияйте как швеча». Я буду маленькой свечой моего Джо.

— Фил, ты неисправима! Я люблю тебя так глубоко, что не могу сочинить хорошую, веселую и краткую поздравительную речь. Но я всей душой радуюсь твоему счастью.

— Я знаю. Твои большие серые глаза так и лучатся истинной дружбой. Когда-нибудь я буду так же смотреть не тебя. Ты ведь собираешься замуж за Роя, да?

— Моя дорогая Филиппа, тебе доводилось слышать о знаменитой Бетти Бакстер, которая «отказывала мужчине прежде, чем он делал ей предложение»? Я не намерена идти по стопам этой прославленной леди, отказывая или принимая предложение до того, как мне его сделают.

— Весь Редмонд знает, что Рой по тебе с ума сходит, — простодушно ответила Фил. — И ты любишь его, Аня, разве нет?

— Я… я полагаю, что да, — сказала Аня неохотно. Она чувствовала, что должна была бы покраснеть, делая такое признание, но она не покраснела. С другой стороны, стоило кому-нибудь упомянуть в ее присутствии о Гилберте Блайте и Кристине Стюарт, как кровь горячо приливала к щекам. А ведь Гилберт и Кристина ничего не значили для нее — абсолютно ничего! Но Аня отказалась от попытки проанализировать, почему и когда она краснеет. Что же до Роя, то, конечно, она влюблена в него — безумно. Как могла бы она не полюбить его? Разве не был он ее идеалом? Кто мог бы устоять перед этими сияющими темными глазами, этим просительным голосом? Разве не завидовала ей отчаянно половина всех редмондских девушек? А этот прелестный сонет, который он прислал ей ко дню рождения вместе с коробкой фиалок! Аня помнила его наизусть. Это было очень хорошее в своем роде произведение. Не на уровне Китса или Шекспира[60], разумеется, — даже Аня не была настолько ослеплена любовью, чтобы утверждать обратное. Но это были вполне приемлемые стихи, не хуже тех, что печатают в журналах. И обращены они были к ней — не к Лауре или Беатриче, или Деве Афин[61], а к ней — Анне Ширли. А когда тебе говорят в рифмованных строках, что твои глаза — утренние звезды, а щеки сияют ярче зари, а губы краснее, чем розы Рая, — это волнующе романтично. Гилберту никогда и в голову не пришло бы сочинить сонет ее бровям. Но зато Гилберт умел понимать шутки. Однажды она рассказала Рою забавную историю, но он даже не понял, в чем была соль. Она вспомнила, как весело и дружески смеялись над той же историей она и Гилберт, и с беспокойством задумалась, не может ли жизнь с мужчиной, у которого нет чувства юмора, оказаться несколько скучной с течением лет. Но кому придет в голову ожидать от меланхолического, непостижимого героя, чтобы он видел юмористическую сторону жизни? Это было бы совершенно неразумно.

Глава 28

Июньский вечер

— Интересно, каково было бы жить в мире, где на дворе всегда стоит июнь, — сказала Аня, пройдя через пряный аромат цветущего, окутанного сумерками сада к ступеням парадного крыльца, где сидели Марилла и миссис Линд, обсуждая похороны миссис Атоссы Коутс, на которых они присутствовали в этот день. Дора сидела между ними, прилежно уча урок, но Дэви, устроившийся на траве в позе портного, выглядел таким мрачным и подавленным, каким только позволяла ему выглядеть его забавная ямочка на одной щеке.

— Ты устала бы от такого мира, — отозвалась Марилла со вздохом.

— Да, смею думать, что так. Но в эту минуту я чувствую, что мне потребовалось бы очень много времени, чтобы устать от него, если бы он весь был так прекрасен, как в этот день. Всё радо июню. Дэви, откуда такое по-ноябрьски печальное лицо в пору цветения?

— Мне до смерти надоело жить, — заявил юный пессимист.

— В десять лет? Подумать только! Как это грустно.

— Я не шучу, — с достоинством сказал Дэви. — Я обес… обескуражен, — с героическим усилием выговорил он трудное слово.

— Но отчего и почему? — спросила Аня, садясь рядом с ним.

— Поэтому что новая учительница, которая у нас вместо мистера Холмса, пока он болеет, задала мне на понедельник десять примеров. И завтра мне придется потратить на них целый день. Это нечестно — заставлять человека работать по субботам. Милти Бултер сказал, что не будет их решать, но Марилла говорит, что я должен сделать все. Эта мисс Карсон мне страшно не нравится.

— Не говори так о своей учительнице, Дэви, — сурово сказала миссис Линд. — Мисс Карсон — очень хорошая девушка и без всяких там глупостей.

— Не слишком привлекательная характеристика, — засмеялась Аня. — Мне нравятся люди, в которых есть чуточка глупости. Впрочем, я склоняюсь к более благоприятному мнению о мисс Карсон. Я видела ее вчера вечером на молитвенном собрании. У нее такие глаза, которые не могут вечно оставаться умными и серьезными. Не падай духом, Дэви. Завтра будет новый день, и я, насколько это в моих силах, помогу тебе с твоими примерами. Не теряй напрасно в тревогах из-за арифметики этот прекрасный час между светом и тьмой.

— Ладно, не буду, — сказал Дэви с прояснившимся лицом. — Если ты мне поможешь, то я успею завтра еще и сходить на рыбалку с Милти. Я хотел сходить на похороны, так как Милти сказал, что его мать сказала, что тетка Атосса непременно приподнимется в гробу и скажет что-нибудь колкое тем, кто придет ее хоронить. Но Марилла говорит, что ничего такого не случилось.

— Бедная Атосса вполне мирно лежала в своем гробу, — серьезно сказала миссис Линд. — Я никогда не видела ее прежде такой милой, скажу я вам. Да, немного слез было пролито над ней, бедной старой душой. У Илайши Райта были рады, что избавились от нее, и не могу сказать, чтобы я хоть сколько-нибудь осуждала их за это.

— Мне кажется, что это самое ужасное — уйти из мира и не оставить в нем ни одного человека, который сожалел бы о твоей кончине, — с содроганием заметила Аня.

— Никто, кроме родителей, никогда не любил бедную Атоссу, это точно, даже ее муж, — заявила миссис Линд. — Она была его четвертой женой. Женитьба стала для него чем-то вроде привычного дела. Прожил он всего несколько лет, после того как женился на ней. Доктор сказал тогда, что причиной смерти было несварение желудка, но я всегда буду стоять на том, что умер он от злого языка Атоссы, так-то вот. Бедная душа, она всегда знала все о своих соседях, но никогда не знала себя самой. Ну, так, или иначе, а ее больше нет. А следующим интересным событием будет свадьба Дианы.

— Почему-то и смешно, и страшно думать о том, что Диана выходит замуж, — вздохнула Аня, обхватив колени и глядя в просвет между деревьями Леса Призраков на огонек, горящий в окне Дианиной комнаты.

— Не понимаю, что тут страшного, когда она делает такую хорошую партию, — выразительно отозвалась миссис Линд. — У Фреда Райта отличная ферма, и он образцовый молодой человек.

— Конечно же, он не тот буйный, безнравственный гуляка, за какого Диана когда-то намеревалась выйти замуж с целью исправить его, — улыбнулась Аня. — Фред в высшей степени положителен.

— Именно таким он и должен быть. Неужели ты хотела бы, чтобы Диана вышла замуж за порочного человека? Или сама хотела бы выйти за такого?

— О нет! Я не хотела бы выйти за порочного, но, пожалуй, могла бы выйти за такого, который мог бы стать порочным, но не стал. Ну а Фред безнадежно положителен.

— Надеюсь, что когда-нибудь ты станешь более разумной, — заметила Марилла.

Марилла говорила не без горечи. Она была глубоко разочарована. Ей было известно, что Аня отказала Гилберту Блайту. Авонлея гудела сплетнями об этом событии, сведения о котором как-то просочились наружу, — никто не знал, как именно. Быть может, Чарли Слоан оказался догадлив и выдал свои догадки за реальный факт. Быть может, Диана выдала секрет Фреду, а Фред не проявил должной деликатности. Во всяком случае, все было известно. Миссис Блайт больше не спрашивала Аню — ни при посторонних, ни в личной беседе, — получает ли она в последнее время письма от Гилберта, но проходила мимо, холодно кивнув, и Аня, которой всегда нравилась веселая, юная сердцем мать Гилберта, втайне очень огорчалась. Марилла не сказала ничего, но от миссис Линд Ане пришлось выслушать немало сердитых и колких слов, пока до ушей этой почтенной леди не дошел через мать Муди Спурджена Макферсона новый слух: в университете у Ани есть другой поклонник — и богатый, и красивый, и положительный. После этого миссис Рейчел прикусила язык, хотя в глубине души по-прежнему жалела, что Аня не приняла предложение Гилберта. Богатство — это, конечно, очень хорошо, но даже миссис Линд, при всей своей практичности, не считала его столь уж необходимым для счастья. Если Прекрасный Незнакомец нравится Ане больше, чем Гилберт, то не о чем больше говорить, но миссис Линд ужасно боялась, как бы Аня не совершила роковой ошибки и не вышла замуж из-за денег. Марилла слишком хорошо знала Аню, чтобы опасаться этого, но чувствовала: что-то во всеобщем порядке вещей пошло удручающе неправильно.

— Чему быть, того не миновать, — мрачно заявила миссис Линд, — и то, чего не должно быть, иногда происходит. И я не могу отделаться от мысли, что именно это произойдет и случае с Аней, если не вмешается Провидение, так-то вот.

Миссис Рейчел вздохнула. Она очень боялась, что Провидение не вмешается, а сама она не осмеливалась.

Аня побрела к Ключу Дриад и уютно расположилась среди папоротников возле корней большой белой березы, где они с Гилбертом так часто сидели вместе в летние дни минувших лет. В этом году после окончания занятий в университете Гилберт снова остался работать в редакции газеты, и без него Авонлея казалась очень скучным местом. Он никогда не писал Ане, и ей не хватало его писем. Конечно, Рой писал ей дважды в неделю, и его письма были изысканнейшими сочинениями, как можно было бы с приятностью прочесть в чьих-нибудь мемуарах или жизнеописании. Читая эти письма, Аня чувствовала еще глубже, чем когда-либо, что влюблена в него. Но при виде писем Роя ее сердце ни разу не дрогнуло так странно и болезненно, как тогда, когда однажды миссис Слоан передала ей конверт, надписанный четким, прямым почерком Гилберта. Аня поспешила домой, в свой мезонин, и, дрожа от нетерпения, распечатала письмо… чтобы найти там отпечатанную на машинке копию годового отчета какого-то университетского общества — только это и ничего больше. Аня швырнула через всю комнату невинный, многословный и скучный документ и села писать особенно милое послание Рою.

Свадьба Дианы должна была состояться через пять дней. В доме Барри царила суматоха — там пекли, тушили, жарили и варили, поскольку гостей было приглашено великое множество, как в добрые старые времена. Ане, разумеется, предстояло быть подружкой невесты, как это было условлено еще тогда, когда обеим было двенадцать, а Гилберт приезжал из Кингспорта, чтобы быть шафером. Аня наслаждалась волнениями разнообразных приготовлений к празднеству, но за всей этой радостной суетой в сердце была и небольшая боль, ведь в некотором смысле она теряла свою дорогую верную подругу: новый дом Дианы отстоял на две мили от Зеленых Мезонинов и о прежнем ежедневном общении не могло быть и речи. Аня взглянула на свет в окошке Дианы и подумала о том, сколько лет он был для нее сигнальным огнем, но скоро он уже не будет сиять ей в летних сумерках. Две большие горькие слезы затуманили ее большие серые глаза.

"О, — подумала она, — как это ужасно, что люди должны вырастать… и выходить замуж… именяться !"


Глава 29

Свадьба Дианы

— И все же единственные настоящие розы — это розовые, — говорила Аня, перевязывая белой лентой свадебный букет Дианы. — Они цветы любви и верности.

Диана, взволнованная и напряженная, стояла в центре своей комнатки в западном мезонине Садового Склона, облаченная в белый свадебный наряд. Ее черные кудри были, словно инеем, покрыты тонкой вуалью, которую в полном соответствии с сентиментальным уговором прежних лет присобрала и уложила складками Аня.

— Все именно так, как я представляла себе давным-давно, когда оплакивала твой неизбежный брак и разлуку, к которой он приведет, — засмеялась она. — Ты невеста моей мечты, Диана, «в снежно-белом платье, под прелестной дымчатой вуалью», а я подружка невесты. Но увы! У меня нет рукавов с буфами, хотя эти короткие, кружевные даже еще красивее. И сердце мое также не совсем разбито, и не могу сказать, чтобы я ненавидела Фреда.

— Но мы не расстаемся, Аня, — возразила Диана. — Я уезжаю недалеко. Мы будем любить друг друга так же глубоко, как прежде. Ведь мы всегда были верны своей клятве дружбы, правда?

— Да. Мы были верны ей. И наша дружба была прекрасна, Диана. Мы никогда не омрачили ее ни ссорой, ни холодностью, ни недобрым словом, и, я надеюсь, так будет всегда. Но наши отношения не смогут быть точно такими, как прежде. У тебя будут другие интересы. Я останусь в стороне. Но такова жизнь, как говорит миссис Линд. Она дарит тебе одно из своих лучших вязаных одеял в «табачную полоску» и обещала подарить такое же мне, когда я буду выходить замуж.

— Что касается твоей свадьбы, самое ужасное — это то, что я уже не смогу быть твоей подружкой, — сокрушенно покачала головой Диана.

— В следующем июне я буду подружкой на свадьбе Фил, когда она будет выходить замуж за мистера Блейка, а потом я должна остановиться. Ты ведь знаешь примету: «Три раза на свадьбе подружкою стать — и собственной свадьбы уже не видать», — сказала Аня, выглядывая в окно, под которым раскинулся розово-белый цветущий сад. — А вот и священник идет.

— Ах, Аня, — задохнулась Диана, неожиданно сильно побледнев и задрожав. — Аня… я так волнуюсь… я этого не перенесу… я знаю, что упаду в обморок.

— Только попробуй, и я оттащу тебя к бочке с дождевой водой и окуну, — заявила Аня без всякого сочувствия. — Подбодрись, дорогая. Свадьба не может быть столь уж тяжелым испытанием, раз так много людей осталось в живых после подобной церемонии. Взгляни, как спокойна и сдержанна я, и собери все свое мужество.

— Подождите, мисс Ширли, вот придет ваш черед… Ах, Аня, я слышу, отец поднимается сюда. Дай мне букет. Вуаль не криво? Я очень бледна?

— Ты просто очаровательна. Ди, дорогая, поцелуй меня на прощание в последний раз. Диана Барри уже никогда больше не поцелует меня.

— Зато это сделает Диана Райт. А вот и мама зовет. Идем.

Следуя простому и доброму старинному обычаю, Аня спустилась в гостиную под руку с Гилбертом. Они встретились на верхней площадке лестницы в первый раз после окончания учебного года, так как Гилберт приехал в Авонлею только в этот день. Он вежливо пожал ей руку. Выглядел он замечательно, хотя, как это сразу заметила Аня, очень похудел. Он не был бледен — щеки его окрасил румянец, когда Аня вышла ему навстречу на тускло освещенную лестничную площадку в легком белом платье с ландышами в блестящих густых волосах. Когда они вместе вошли в заполненную народом гостиную, по толпе пробежал шепот восхищения.

— Какая они красивая пара, — шепнула Марилле впечатлительная миссис Линд.

Фред вошел один, неторопливо и с очень красным лицом, а затем под руку с отцом торжественно вошла и Диана. Она не упала в обморок, и не произошло ничего неуместного, что могло бы прервать церемонию венчания. За этим последовали пир и общее веселье, и когда вечер подошел к концу, Фред и Диана уехали по залитой лунным светом дороге в свой новый дом, а Гилберт проводил Аню до Зеленых Мезонинов.

Что-то от их прежних дружеских отношений вернулось в обстановке непринужденного веселья, царившего в этот вечер. Как это было замечательно — снова шагать по хорошо знакомой дороге рядом с Гилбертом!

Ночь была так тиха, что можно было слышать шепот цветущих роз… смех маргариток… поскрипывание растущих трав… множество сливающихся вместе сладких звуков. Лунный свет, лежавший на знакомых полях, преображал своей красотой мир.

— Может быть, прогуляемся по Тропинке Влюбленных, прежде чем ты пойдешь домой? — спросил Гилберт, когда они перешли по мосту через Озеро Сверкающих Вод, в котором лежала луна, похожая на огромный утонувший золотой цветок.

Аня с готовностью согласилась. Тропинка Влюбленных была в ту ночь поистине путем в сказочную страну — вся в бликах и тенях, таинственная тропа, полная волшебства, среди белого очарования, сотканного из лучей лунного света. Было время, когда такая прогулка с Гилбертом по Тропинке Влюбленных была бы слишком опасна. Но теперь, благодаря Рою и Кристине, все было просто и легко. Аня заметила, что, не переставая свободно беседовать с Гилбертом, в то же время думает о Кристине. Она встречалась с ней несколько раз в Кингспорте и держалась при этом чарующе любезно. Кристина тоже держалась чарующе любезно. Да, они обе были чрезвычайно сердечны. Но при всем том их знакомство не переросло в дружбу. Очевидно, Кристина все же не была родственной душой.

— Ты собираешься провести все лето в Авонлее? — спросил Гилберт.

— Нет. На следующей неделе я еду в восточную часть острова — в Вэлли Роуд. Эстер Хоторн попросила меня заменить ее в школе в июле и августе. В их школе есть летняя четверть, а Эстер не очень хорошо себя чувствует. Так что я собираюсь на два месяца занять ее место. И я, пожалуй, не против того, чтобы уехать из Авонлеи. Знаешь, я начинаю чувствовать себя здесь немного чужой. Это грустно, но это правда. Я прихожу в смятение при виде множества детей, которые неожиданно выросли и стали взрослыми юношами и девушками за эти прошедшие два года. Половина моих бывших учеников превратились во взрослых. И я чувствую себя ужасно старой, когда вижу, что они заняли место, которое прежде занимали здесь ты, я и наши друзья.

Аня рассмеялась и вздохнула. Она чувствовала себя очень старой, зрелой, умудренной опытом — что говорит лишь о том, какой юной она была. Она говорила себе, что горит желанием вернуться в те далекие, дорогие сердцу веселые дни, когда жизнь виделась сквозь розовую дымку надежд и иллюзий и обладала чем-то не поддающимся определению и ушедшим навеки. Где были они теперь — былые «слава и мечты»?

— «Так все проходит в этом мире»[62], — процитировал Гилберт благоразумно и немного рассеянно. Ане хотелось знать, думает ли он в эту минуту о Кристине. Ах, в Авонлее будет так уныло теперь, когда Диана уехала!

Глава 30

Роман миссис Скиннер

Аня сошла с поезда на станции Вэлли Роуд и огляделась вокруг, чтобы понять, приехал ли кто-нибудь встретить ее. Ей предстояло поселиться у некоей мисс Джанет Суит, но поблизости не было никого, кто хоть в малейшей степени отвечал бы Аниным представлениям об этой леди, составленным на основании письма Эстер. Единственной особой в поле зрения Ани была немолодая женщина, сидевшая в телеге, где вокруг нее громоздились мешки с почтой. По самым осторожным предположениям, ее вес со вставлял не меньше двух сотен фунтов[63]; лицо у нее было круглое и красное, как полная осенняя луна, и почти такое же невыразительное. На ней было тесное черное кашемировое платье, сшитое по моде десятилетней давности несколько пыльная черная соломенная шляпа, украшенная желтой лентой с бантом, и порыжелые черные кружевные митенки[64].

— Эй! — окликнула она Аню, махнув кнутом в ее сторону. — Это вы будете новой учительшей в Вэлли Роуд?

— Да.

— Ну, я так и подумала. Вэлли Роуд славится хорошенькими учительшами, так же как Миллерсвилль невзрачными. Джанет Суит спросила меня сегодня утречком, не смогу ли я забрать вас со станции. Ну, а я сказала: «Да конечно, коли она не против оказаться малость попримятой. В эту телегу и мешки-то с почтой еле влезут, да я и как-никак подородней буду, чем Томас!» Минуточку, мисс, вот я передвину немного эти мешки и как-нибудь вас втисну. До дома Джанет всего две мили. А вечерком батрак ее соседей заедет за вашим чемоданом. Меня зовут миссис Скиннер — Сара Скиннер.

С трудом Аню удалось втиснуть; во время этого процесса она не раз обменялась сама с собой веселой улыбкой.

— Н-но, шевелись, кобылка! — скомандовала миссис Скиннер, взяв вожжи в пухлые руки. — Это я первый раз еду с почтой. Томас хотел прополоть сегодня репу, ну и попросил меня съездить вместо него. Так что я сразу все бросила, перекусила наспех — и в путь. Да мне это дело вроде как даже нравится. Скучновато, конечно. Часть времени я сижу и думаю, а остальное так просто сижу. Шевелись, кобылка! Очень домой хочется. Да и Томас ужасно скучает без меня. Мы, понимаете, недавно поженились.

— Вот как? — отозвалась Аня вежливо.

— Всего месяц назад. Хотя Томас ухаживал за мной довольно долго. Это было очень романтично.

Аня попыталась представить миссис Скиннер «на ты» с романтичностью — и потерпела полную неудачу.

— Вот как? — сказала она снова.

— Да. Был, понимаете, еще один мужчина, который имел на меня виды. Шевелись, кобылка! Я так долго жила вдовой, что люди уж и ждать бросили, когда я снова выйду замуж. Но когда моя дочка — она тоже, как и вы, учительша — уехала учить в школе на Западе, мне стало вроде как одиноко, и я была не против такой идеи. Ну, тогда-то Томас начал захаживать, и тот, другой, тоже. Уильям Обедайя Симэн, так его зовут. Долго я не могла решить, кого из них выбрать, а они все ходили ко мне и ходили, а я все думала да мучилась. Понимаете, Уильям очень богат — ферма у него отличная, и живет он на широкую ногу. Он, конечно, был бы гораздо лучшей партией, чем Томас. Шевелись, кобылка!

— Почему же вы не вышли за него? — спросила Аня.

— Да понимаете, он не любил меня, — отвечала миссис Скиннер со всей серьезностью.

Аня широко раскрыла глаза и внимательно посмотрела на миссис Скиннер. Но в лице этой леди не было и проблеска чего-то похожего на веселье. Очевидно миссис Скиннер не видела ничего забавного в высказанном ею соображении.

— Он три года был вдовцом, а хозяйство вела его сестра. Потом она вышла замуж, и ему просто понадобился кто-то, кто приглядел бы за домом. А дом, прошу заметить, стоил того, чтобы за ним приглядывать. Отличный дом. Шевелись, кобылка! А что до Томаса, так он бедный, и если его дом не протекает в сухую погоду, так это единственное, что можно сказать в его пользу, хотя выглядит он довольно живописно. Но, понимаете, я любила Томаса, а до Уильяма мне и дела не было. Так что я спорила сама с собой. «Сара Кроу, — говорю (мой первый был Кроу), — ты, конечно, можешь выйти за этого, богатого, но счастлива ты не будешь. Люди не могут жить вместе в этом мире без хотя бы капельки любви. Лучше тебе связать судьбу с Томасом, потому что он любит тебя, а ты его. Ничего другого тебе не остается». Шевелись, кобылка! Ну вот, и я сказала Томасу, что выйду за него. Но все время до самой свадьбы я не решалась даже проехать мимо фермы Уильяма из страха, что при виде его отличного дома опять попаду в затруднительное положение. Ну а теперь я совсем об этом не думаю, просто мне легко и хорошо с Томасом. Шевелись, кобылка!

— А как к этому отнесся Уильям? — поинтересовалась Аня.

— Пошумел немного. А теперь ходит к одной тощей старой деве в Миллерсвилле. Я думаю, она быстро согласится. Она будет ему женой получше, чем его первая. На той он и вовсе жениться не хотел. Он только предложил ей выйти за него, потому что его отец так ему велел, а сам он ни о чем другом и не мечтал, как только чтобы она сказала «нет». А она, прошу заметить, взяла да и сказала «да». Вот какая история! Шевелись, кобылка! Она была отличная хозяйка, но ужасно прижимистая. Восемнадцать лет носила одну и ту же шляпку. А потом, когда надела новую, Уильям встретил ее на дороге и не узнал. Шевелись, кобылка! Я думаю, что я была на волосок от беды. Я могла бы выйти за него и быть ужасно несчастной, как моя бедная кузина Джейн Энн. Она вышла замуж за богатого, до которого ей, по совести, и дела не было, и жизнь у нее теперь собачья. Приезжает она ко мне на прошлой неделе и говорит: «Сара Скиннер, я тебе завидую. Я охотнее поселилась бы в придорожном сарае с человеком, которого люблю, чем жить в моем большом доме с тем, за кого я вышла». Нет, муж у нее не такой уж плохой, хотя до того упрямый, что напяливает шубу, когда на градуснике все девяносто[65]. Единственный способ заставить его что-нибудь сделать — это уговаривать поступить наоборот. Но если нет любви, которая могла бы примирить с такими вот вещами, жить тяжело. Шевелись, кобылка! А вон и дом Джанет в лощине — «Придорожье», так она его называет. Довольно живописный, правда? Вы, я думаю, будете рады выбраться из телеги — так вас тут эти мешки с почтой стиснули.

— Да, конечно. Но я получила очень большое удовольствие от поездки в вашем обществе, — с полной искренностью сказала Аня.

— Да ну что вы! — Миссис Скиннер была весьма польщена. — Обязательно скажу об этом Томасу. Он всегда ужасно гордится, когда кто-нибудь сделает мне комплимент. Шевелись, кобылка! Ну вот мы и на месте. Надеюсь, мисс, дела у вас в школе хорошо пойдут. Тут вот за домом Джанет короткий путь до школы — через топкое место. Если станете там ходить, будьте ужасно осторожны. А то коли хоть раз ступить с дорожки в эту черную грязь, так сразу засосет, как это было с коровой Адама Палмера, — никто и не увидит и не услышит вас больше до Судного дня… Шевелись, кобылка!

Глава 31

Анна — Филиппе

Поклон от Анны Ширли Филиппе Гордон.

Дорогая, мне давно пора написать тебе. Вот я и в Вэлли Роуд, снова в роли сельской учительницы. Живу в Придорожье — домике мисс Джанет Суит. Джанет — добрейшая душа и очень миловидна: высокая, но не слишком, полноватая, но с определенностью и умеренностью форм, наводящими на мысль о бережливой душе, которая не намерена проявлять сверхрасточительность даже в том, что касается тучности. Она шатенка с мягкими вьющимися волосами, в которых заметны нити седины; у нее веселое лицо с розовыми щеками и больше добрые глаза, голубые, как незабудки. Вдобавок она из тех восхитительных, старомодных кухарок, которые ни капельки не тревожатся о том, что погубят твое пищеварение, если только у них есть возможность устроить тебе роскошное угощение.

Она нравится мне, а я нравлюсь ей — главным образом, как кажется, потому, что у нее была сестра по имени Анна, которая умерла молодой.

«Очень рада вас видеть, — сказала она с живостью, когда я появилась на ее дворе. — Боже мой, да вы совсем не такая, как я ожидала. Я была уверена, что вы будете темноволосая — — у моей сестры Анны были темные волосы. А вы вдруг рыжая!»

На несколько минут мне показалось, что Джанет не будет нравиться мне настолько, насколько я того ожидала, когда еще только увидела ее. Но потом я напомнила себе, что неразумно относиться к человеку с предубеждением только из-за того, что он назвал твои волосы рыжими. Быть может, слова «каштановый» вообще нет в словаре Джанет.

Придорожье — прелестнейшее местечко. Домик маленький, беленький и стоит в небольшой очаровательной лощине возле дороги. От дороги домик отделен садом и цветником — плодовые деревья и цветы растут вперемешку. Дорожка, ведущая к парадной двери, выложена по краям ракушками венерок, или «разинек», как называет их Джанет; крыльцо увито виргинским плющом, а крыша обомшела. Моя комнатка — хорошенькая, чистенькая каморка при гостиной; места в ней достаточно лишь для кровати и меня. В изголовье висит картина, изображающая Робби Бернса, стоящего над могилой «горянки Мэри»[66] под сенью плакучих ив. Лицо у Робби ужасно скорбное — неудивительно, что мне снятся плохие сны. Так в первую ночь, которую я провела здесь, мне приснилось, что я не могу смеяться.

Гостиная крошечная и очень чистая. Ее единственное окно так затенено огромной ивой, что комната своим изумрудным полумраком напоминает грот. На ручках и спинках кресел чудесные вышитые салфеточки, на полу пестрые половики, на круглом столе аккуратно разложены книги и открытки, на каминной полке вазы с сухими травами, а между вазами веселенькие украшения — металлические пластинки с гробов, всего пять штук, принадлежащие соответственно отцу Джанет, ее матери, брату, сестре Анне и батраку, который когда-то умер здесь! Так что если в один из ближайших дней я неожиданно сойду с ума, «настоящим извещаю всех», что виной тому эти пластинки с гробов.

Но все это вместе просто восхитительно; я так и сказала Джанет. И она полюбила меня за это, точно так же, как прежде прониклась неприязнью к бедняжке Эстер, которая говорила ей, что в комнате слишком глубокая тень и это негигиенично, и возражала против того, чтобы спать на пуховой перине. Ну а я блаженствую на пуховых перинах, и чем они негигиеничнее и мягче, чем больше мое блаженство. Джанет говорит, что ей очень приятно смотреть, как я ем; она очень боялась, что я окажусь такой же, как мисс Хоторн, которая не признавала никакого другого завтрака, кроме фруктов с горячей водой, и старалась убедить Джанет не есть жирного. Эстер — очень милая девушка, хотя у нее, пожалуй, слишком много причуд. Боюсь, вся беда в том, что у нее нет достаточно развитого воображения и есть склонность к несварению.

Джанет сказала, что я могу принимать в гостиной молодых людей, которые пожелают навестить меня! Не думаю, что здесь их окажется много. Я еще не видела в Вэлли Роуд ни одного молодого человека, кроме соседского батрака Сэма Толливера — долговязого, прямоволосого, бесцветного парня. Недавно он пришел вечером к нашему домику и целый час просидел на садовой ограде возле парадного крыльца, где мы с Джанет вышивали. Единственными замечаниями, какие он высказал по собственной инициативе за все это время, были: «Возьмите леденчик, мисс! Роса. Хорошо от простуды мятный леденчик» и «Здорово много кузнечиков тут нынче. Да».

Но все-таки здесь есть любовная история. И похоже, это мой жребий — вмешиваться, более или менее активно, в любовные дела старшего поколения. Мистер и миссис Ирвинг часто говорят, что поженились благодаря мне. Миссис Кларк из Кармоди не устает благодарить меня за намек, который, я уверена, в конце концов сделал бы кто-нибудь другой, если не я. Я, впрочем, действительно считаю, что Людовик Спид никогда не пошел бы дальше безмятежного ухаживания за Теодорой Дикс, если бы я не помогла им выйти из этого положения.

Однако в нынешнем случае я лишь пассивный наблюдатель. Я уже сделала попытку посодействовать и только чуть не испортила все дело, так что больше вмешиваться не буду. Расскажу тебе все при встрече.

Глава 32

Чаепитие у миссис Дуглас

В первый четверг после приезда Ани в Вэлли Роуд Джанет пригласила ее на вечернее молитвенное собрание. Перед тем как отправиться туда, Джанет расцвела как роза. Она надела бледно-голубое в цветочек муслиновое платье с куда большим количеством оборок, чем можно было ожидать, зная ее экономность, и белую шляпку из итальянской соломки, украшенную пунцовыми розочками и тремя страусовыми перьями. Аня была немало удивлена. Позднее выяснилось, что мотивы, по которым Джанет сочла нужным так нарядиться, были стары как мир.

Молитвенные собрания в Вэлли Роуд были, по всей очевидности, делом почти исключительно женским. Присутствовали тридцать две женщины, двое совсем молоденьких юношей и один-единственный, не считая священника, мужчина. Аня поймала себя на том, что разглядывает этого мужчину. Он не был ни молод, ни красив, ни элегантен. У него были необыкновенно длинные ноги — такие длинные, что ему пришлось скрючить их под стулом, чтобы как-то от них избавиться. Он был сутуловат; руки у него были большие, волосы не мешало бы подстричь, да и за своими усами он, вероятно, не следил. И все же Аня подумала, что его лицо ей нравится. Были в этом лице доброта, честность, отзывчивость, было и еще что-то — что именно, Аня затруднялась сказать, но в конце концов пришла к выводу, что человек этот сильный и что он страдал. В выражении его лица была какая-то безропотная, добродушная покорность, свидетельствовавшая о том, что он пошел бы и на костер, если б потребовалось, и при этом держался бы очень любезно и приятно до тех пор, пока ему действительно не пришлось корчиться от боли.

Когда молитвенное собрание закончилось, этот мужчина подошел к Джанет и сказал:

— Можно мне проводить вас домой, Джанет?

Джанет взяла его под руку «так чопорно и робко, как если бы ей было не больше шестнадцати и ее впервые провожали домой», рассказывала потом Аня девушкам в Домике Патти.

— Мисс Ширли, позвольте мне представить вам мистера Дугласа, — произнесла она церемонно.

Мистер Дуглас кивнул и сказал:

— Я глядел на вас во время собрания, мисс, и думал, какая вы славная девчушка.

Такая речь в устах девяносто девяти человек из ста очень раздражила бы Аню, но то, как мистер Дуглас сказал это, заставило ее почувствовать, что она получила настоящий, очень приятный комплимент. Она благодарно улыбнулась в ответ и, услужливо пропустив их вперед, пошла следом за ними по залитой лунным светом дороге.

Значит, у Джанет есть поклонник! Аня была в восторге. Из Джанет выйдет образцовая жена — веселая, бодрая, экономная, снисходительная и настоящая королева кухарок. Оставить ее старой девой было бы возмутительной расточительностью со стороны Природы.

— Джон Дуглас просил меня привести вас в гости к его матери, — сказала Джанет на следующий день. — Она почти постоянно прикована к постели и никогда не выходит из дома. Однако она очень любит гостей и всегда рада видеть моих постояльцев. Вы могли бы пойти к ней вместе со мной сегодня вечером?

Аня согласилась; но позднее в тот же день к ним зашел мистер Дуглас и от имени своей матери пригласил их на чай в субботу вечером.

— Ax, почему же вы не надели ваше красивое голубое платье в цветочек? — спросила Аня, когда они вышли из дома. День был жаркий, и у бедной Джанет, взволнованной и к тому же одетой в тяжелое платье из черного кашемира, был такой вид, будто ее заживо жарили на открытом огне.

— Боюсь, миссис Дуглас нашла бы его ужасно легкомысленным и неуместным… — сказала она и печально добавила: — Хотя Джону оно нравится.

Ферма Дугласов располагалась в полумиле от Придорожья, на вершине открытого всем ветрам холма. Сам дом был просторным и удобным, достаточно старым, чтобы внушать почтение, и стоял в окружении кленовой рощицы и сада. За домом можно было видеть большие, содержащиеся в образцовом порядке хозяйственные постройки, да и все вокруг говорило о зажиточности. Что бы ни означало выражение упорного долготерпения на лице мистера Дугласа, размышляла Аня, страдать его заставляли отнюдь не долги и кредиторы.

Джон Дуглас встретил их у дверей и провел в гостиную, где в большом кресле восседала его мать.

Аня ожидала, что старая миссис Дуглас окажется высокой и худой, потому что таким был мистер Дуглас. Но вместо этого она оказалась маленькой женщиной с нежно-розовыми щечками, кроткими голубыми глазками и ротиком, как у младенца. Одетая в красивое, сшитое по моде черное шелковое платье, с мягкой белой шалью на плечах и снежно-белыми волосами, увенчанными изящным кружевным чепчиком, она могла бы позировать для портрета кукольной бабушки.

— Как поживаешь, Джанет, дорогая? — сказала она приветливо. — Я так рада снова тебя видеть. — Она подставила свое хорошенькое старое личико для поцелуя. — А это наша новая учительница? Очень приятно познакомиться. Мой сын расточает вам такие похвалы, что я уже немного ревную, а Джанет, я уверена, должна ревновать не на шутку.

Бедная Джанет вспыхнула. Аня вежливо сказала что-то, что принято говорить в подобных случаях, а затем все сели и немного побеседовали. Это был тяжкий труд — даже для Ани, так как, казалось, никто не чувствовал себя непринужденно, кроме миссис Дуглас, которая явно не находила затруднительным для себя одна вести разговор. Она заставила Джанет сесть рядом с ней и иногда ласково поглаживала ее руку. Джанет сидела и улыбалась, но было видно, что ей ужасно неудобно и тяжело в ее кошмарном платье, а Джон Дуглас сидел не улыбаясь.

За столом миссис Дуглас любезным тоном попросила Джанет разливать чай. Та покраснела еще гуще, но подчинилась.

В письме к Стелле Аня так описывала это чаепитие:

"На столе были язык в желе, курица, земляничное варенье, лимонный торт, фруктовое пирожное, шоколадный кекс, печенье с изюмом, фунтовый пирог и несколько других кушаний, в том числе еще один кекс — я думаю, это был карамельный кекс. Когда я уже успела съесть гораздо больше, чем полезно для меня, миссис Дуглас воздохнула и сказала, что, вероятно, на ее столе нет ничего, способного возбудить мой аппетит.

— Боюсь, дорогая Джанет избаловала вас своей великолепной кухней, — сказала она мягко. — Конечно же, в Вэлли Роуд никто и не пытается соперничать с ней. Возьмите еще кусочек пирога, мисс Ширли. Вы ничего не ели.

Стелла, я съела кусок языка и кусок курицы, три песочных печенья, изрядную порцию варенья, кусок пирога, фруктовое пирожное и кусок шоколадного кекса!"

После чая миссис Дуглас, благожелательно улыбаясь, велела Джону отвести «дорогую Джанет» в сад и срезать для нее несколько роз.

— А мисс Ширли составит мне компанию, пока вы гуляете, не правда ли? — с грустью добавила она и со вздохом снова устроилась в кресле. — Я совершенно немощная старуха, мисс Ширли. Вот уже более двадцати лет я несчастная страдалица. Двадцать долгих, томительных лет я умираю медленной смертью.

— Как это тяжело! — сказала Аня, пытаясь проникнуться состраданием, но добившись лишь того, что почувствовала себя как-то по-дурацки.

— Было немало ночей, когда все думали, что я не доживу до рассвета, — мрачно продолжила миссис Дуглас. — Никто не знает, что я перенесла, — никто, кроме меня. Что ж, теперь это уже не сможет тянуться долго. Мое безрадостное паломничество в этом мире скоро завершится, мисс Ширли. Огромное утешение для меня то, что у Джона будет такая хорошая жена, чтобы позаботиться о нем, когда его мать скончается, — огромное утешение, мисс Ширли.

— Джанет — прелестная женщина, — с теплотой заметила Аня.

— Прелестная! Прекрасный характер, — согласилась миссис Дуглас. — И великолепная хозяйка. Я никогда не была хорошей хозяйкой. Здоровье не позволяло, мисс Ширли. Меня глубоко радует то, что Джон сделал такой разумный выбор. Я надеюсь и верю, что он будет счастлив. Он мой единственный сын, мисс Ширли, и я всем сердцем желаю ему счастья.

— Разумеется, — глупо ответила Аня. Впервые в жизни она чувствовала себя глупо. И никак не могла понять почему. Казалось, ей совершенно нечего сказать этой милой, улыбающейся, ангельского вида старушке, которая так ласково поглаживала ее руку.

— Поскорее приходи снова повидать меня, дорогая Джанет, — с любовью сказала миссис Дуглас, когда гостьи собрались уходить. — Ты так редко у нас бываешь. Но я надеюсь, что совсем скоро Джон приведет тебя, чтобы ты осталась здесь навсегда.

Аня, случайно взглянувшая в этот момент на Джона Дугласа, явно содрогнулась от ужаса. Он выглядел так, как мог бы выглядеть человек, подвергаемый пытке, когда его палачи поворачивают дыбу так, что терпеть боль уже почти невозможно. Она решила, что он, должно быть, болен, и поспешила увести бедную, отчаянно покрасневшую Джанет.

— Правда же, старая миссис Дуглас — милейшая женщина? — сказала Джанет, когда они уже шли по дороге.

— Мм… — рассеянно отозвалась Аня. Она терялась в догадках, почему у Джона Дугласа был такой вид.

— Она ужасная страдалица, — продолжила Джанет сочувственно. — У нее бывают мучительные приступы. Джон всегда очень тревожится за нее. Он даже боится оставлять ее одну дома.

Глава 33

«А он все приходил и приходил»

Три дня спустя Аня пришла из школы домой и застала Джанет плачущей. Слезы и Джанет — это казалось столь несовместимым, что Аня пришла в полное смятение.

— О, что случилось? — воскликнула она с тревогой.

— Я… мне сегодня исполнилось сорок, — всхлипнула Джанет.

— Но вчера вам было почти столько же, и вы от этого не страдали, — утешала Аня, стараясь говорить без улыбки.

— Да… но, — продолжила Джанет с трудом, глотая слезы, — Джон Дуглас не хочет сделать мне предложение.

— Ax… он сделает… непременно сделает, — сказала Аня, запинаясь. — Дайте ему только время, Джанет.

— Время! — воскликнула Джанет с неописуемым презрением. — У него было двадцать лет. Сколько ему еще нужно?

— Вы хотите сказать, что Джон Дуглас ухаживает за вами двадцать лет?

— Да. И никогда даже не упоминал о женитьбе. И теперь я уже не верю, что он когда-нибудь это сделает. Я никогда ни одному смертному ни словечка об этом не говорила, но теперь чувствую, что просто должна с кем-то поделиться своим горем, а иначе сойду с ума! Джон Дуглас начал ходить со мной двадцать лет назад, когда еще жива была моя мать. Ну, и все приходил к нам и приходил, и через некоторое время я начала вязать одеяла и все такое прочее, но он никогда и не заикнулся о свадьбе, только все приходил и приходил. И я ничего не могла с этим поделать. Моя мать умерла, когда мы с ним проходили так вместе восемь лет. Я думала, может, хоть теперь он заговорит, когда увидит, что я осталась совсем одна на свете. Он проявил настоящую доброту и сочувствие и делал для меня все, что мог, но так и не сказал: «Поженимся!» Так все и идет до сих пор. Люди винят в этом меня. Говорят, что я не выхожу за него, так как его мать тяжело больна, а я не желаю утруждать себя уходом за ней. Но я с радостью стала бы ухаживать за матерью Джона!.. Но пусть думают, что хотят. Пусть уж лучше осуждают меня, чем жалеют. Это так унизительно, что Джон не делает мне предложение. И почему? Мне кажется, что если бы я только знала причину, я не страдала бы так.

— Может быть, его мать вообще не хочет, чтобы он на ком-то женился, — предположила Аня.

— Да нет же, она хочет! Она часто говорит мне, что очень хотела бы, чтобы Джон женился, прежде чем пробьет ее смертный час. И она всегда делает ему намеки — вы и сами на днях слышали. Я думала, сквозь землю провалюсь.

— Это выше моего понимания, — растерянно сказала Аня. Она вспомнила Людовика Спида. Но случаи были несопоставимы. Джон Дуглас не был человеком того же склада, что Людовик. — Вам следовало бы выказать больше твердости, Джанет, — продолжила он решительно. — Почему вы не прогнали его давным-давно?

— Я не могла, — жалобно простонала бедная Джанет. — Понимаете, Аня, я всегда ужасно любила Джона. И он мог приходить или не приходить — это не имело значения, так как здесь все равно нет никого другого, за кого я хотела бы выйти замуж.

— Но тем самым вы смогли бы заставить его высказаться, как подобает мужчине, — настаивала Аня.

Джанет покачала головой:

— Нет, думаю, что не смогла бы. Да я боялась и пробовать: он подумал бы, что я и вправду не хочу его видеть, и ушел бы насовсем. Наверное, я слабохарактерная, но такие уж у меня чувства. И я ничего не могу с этим поделать.

— Вы можете, Джанет! Еще не поздно. Займите твердую позицию. Дайте понять этому человеку, что вы больше не намерены терпеть его нерешительности. Я поддержу вас.

— Не знаю, — сказала Джанет с безнадежностью в голосе, — не знаю, наберусь ли я когда-нибудь смелости. Это тянется так давно. Но я подумаю о вашем предложении.

Аня чувствовала, что разочаровалась в Джоне Дугласе. Он очень понравился ей, и она никак не предполагала, что он из тех мужчин, которые могут безответственно играть чувствами женщины в течение двадцати лет. Ему, несомненно, нужно дать урок! И Аня с мстительным чувством в душе думала о том, какое удовольствие доставило бы ей подобное зрелище. Поэтому она пришла в восторг, когда на следующий вечер, шагая рядом с ней на молитвенное собрание, Джанет заявила, что собирается «выказать твердость».

— Я дам понять Джону Дугласу, что не намерена больше позволять ему топтать мои чувства.

— Вы совершенно правы! — подчеркнуто заявила Аня.

Когда молитвенное собрание закончилось, Джон Дуглас подошел к Джанет со своей обычной просьбой. Джанет выглядела испуганной, но решительной.

— Нет, спасибо, — сказала она ледяным тоном. — Я отлично знаю дорогу домой. И это неудивительно, если учесть, что я хожу по ней сорок лет. Так что вам нет необходимости утруждать себя, мистер Дуглас.

Аня смотрела на Джона Дугласа и в ярком свете луны снова увидела последний поворот дыбы. Без единого слова он отвернулся и зашагал прочь по дороге.

— Стойте! Стойте! — отчаянно закричала вслед ему Аня, совершенно не думая об остальных ошеломленных свидетелях этой сцены. — Мистер Дуглас, стойте! Вернитесь!

Джон Дуглас остановился, но не двинулся назад. Аня подлетела к нему, схватила за руку и прямо-таки потащила обратно к Джанет.

— Вы должны вернуться, — бормотала она умоляюще. — Это все ошибка, мистер Дуглас… все это моя вина. Я заставила Джанет так поступить. Она не хотела… но теперь все в порядке, правда, Джанет?

Джанет, не проронив ни слова, взяла Джона под руку и пошла домой. Аня покорно последовала за ними, а затем проскользнула в дом через заднюю дверь.

— Да, хорошо же вы можете поддержать человека, — язвительно заметила Джанет.

— Я ничего не могла поделать, — с раскаянием сказала Аня. — Я просто почувствовала себя так, словно на моих глазах совершается убийство. Я просто должна была побежать за ним.

— Ax, я так рада, что вы это сделали. Когда я увидела, как Джон уходит от меня по дороге, мне показалось, что вместе с ним уходит из моей жизни вся радость и все счастье без остатка. Это было ужасное чувство.

— Он спросил вас, почему вы это сделали? — поинтересовалась Аня.

— Нет, он ни словом об этом не обмолвился, — уныло ответила Джанет.

Глава 34

Джон Дуглас наконец объясняется

У Ани еще оставалась слабая надежда, что, возможно, что-нибудь изменится после этого вечера. Но ничто не изменилось. Джон Дуглас приходил в гости, ездил с Джанет кататься, провожал ее домой с молитвенных собраний — так же, как делал это предыдущие двадцать лет и как, по всей видимости, собирался делать следующие двадцать. Лето походило к концу. Аня вела уроки в школе, писала письма, немного училась сама. Прогулки до школы и обратно были очень приятными. Она всегда ходила коротким путем через топь. Это было чудесное место: болотистая почва, ярко-зеленая от наизеленейших мшистых кочек, извивающийся среди них серебристый ручей и прямые стройные ели с лапами, укутанными в серо-зеленый мох, и с корнями, поросшими всевозможными лесными прелестями.

Тем не менее Аня находила жизнь в Вэлли Роуд несколько однообразной. Хотя один забавный эпизод все же имел место.

Если не считать нескольких случайных встреч на дороге, она почти не видела бесцветного, с волосами, как пакля, Сэмюэля с его мятными леденцами после того вечера, когда он час просидел на садовой ограде у домика Джанет. Но в один теплый августовский вечер он появился снова и торжественно уселся на грубо отесанную скамью возле крыльца. Он был в своем обычном рабочем одеянии — брюки с разнообразными заплатами, продранная на локтях голубая рубашка из грубой хлопчатой ткани и потрепанная соломенная шляпа. В зубах он держал соломинку и не переставал жевать ее, торжественно глядя на Аню.

Аня со вздохом отложила книгу и взялась за свое вышивание. О каком-то разговоре с Сэмом нечего было и думать.

После продолжительного молчания Сэм неожиданно заговорил.

— Уезжаю отсюда, — отрывисто сказал он, махнув соломинкой в сторону соседнего дома.

— Вот как? — отозвалась Аня вежливо.

— Ага.

— И куда же вы едете?

— Подумываю свой дом завесть. Есть тут один подходящий в Миллерсвилле. Но ежели я его сниму, так надо женщину.

— Да, вероятно, — сказала Аня с неопределенной интонацией.

— Ага.

Последовало новое продолжительное молчание. Наконец Сэм вынул соломинку изо рта и сказал:

— Пойдете за меня?

— Что-о! — Аня задохнулась от изумления.

— Пойдете за меня?

— Вы хотите сказать… замуж? — невнятно спросила бедная Аня.

— Ага.

— Да я с вами почти незнакома! — с раздражением воскликнула она.

— Ничего, познакомились бы, когда бы поженились, — невозмутимо отвечал Сэм.

Аня собралась с остатками чувства собственного достоинства.

— Я никак не намерена выходить за вас замуж, — заявила она высокомерно.

— Ну, из меня жених совсем неплохой, — попытался уговорить ее Сэм. — Я малый работящий, и деньжата в банке есть.

— Не говорите больше со мной об этом! Да как вам пришла в голову такая мысль! — воскликнула Аня. Чувство юмора брало верх над гневом: это была такая нелепая ситуация!

— Девушка вы с виду подходящая и ходите проворно, — сказал Сэм. — Мне ленивую не надо. Подумайте. Я еще не раздумал. Ну, я пошел. Коров надо доить.

Аниным иллюзиям, касающимся предложений о вступлении в брак, были за последние годы нанесены такие удары, что от этих иллюзий мало что осталось. Так что она могла от всего сердца посмеяться над этим необычным предложением, не испытывая при этом никакой затаенной душевной боли. В тот вечер она весело передразнивала беднягу Сэма, и они с Джанет хохотали без удержу над тем, как он пустился вдруг в сантименты.

В один из вечеров, когда Анино пребывание в Вэлли Роуд подходило к концу, в Придорожье в страшной спешке примчался на своей бричке Алек Уэрд, сосед Дугласов.

— Джанет, вас срочно зовут к Дугласам, — сказал он. — Я почти уверен, что старая миссис Дуглас собирается наконец умереть, после того как двадцать лет притворялась умирающей.

Джанет побежала в свою комнату, чтобы надеть шляпу.

— Вы считаете, что этот приступ у миссис Дуглас тяжелее, чем предыдущие? — спросила Аня у Алека.

— Нет, ей далеко не так плохо, как бывало раньше, — сказал Алек веско, — вот поэтому-то я и думаю, что это серьезно. В другие разы она вопила и маталась по всему дому. На этот раз она лежит смирно и помалкивает. А если миссис Дуглас помалкивает, значит, ей действительно худо — будьте уверены!

— Вы не любите старую миссис Дуглас? — с любопытством спросила Аня.

— Я люблю кошек, когда это кошки; я не люблю кошек, когда это женщины, — прозвучал загадочный ответ.

Домой Джанет вернулась в сумерки.

— Миссис Дуглас умерла, — сказала она горестно. — Она умерла вскоре после того, как я пришла туда… Она только один раз обратилась ко мне: «Теперь-то ты выйдешь замуж за Джона?» У меня, Аня, душа перевернулась! Подумать только, что сама мать Джона считала, будто я не выхожу за него замуж из-за нее! Я не могла сказать ей ни слова — там были другие женщины. Хорошо, что хоть Джона не было в эту минуту в комнате.

Джанет принялась горько плакать. Но Аня помогла ей успокоиться, приготовив для нее горячий имбирный чай. Как Аня, к своей досаде, обнаружила впоследствии, вместо имбиря она заварила белый перец, но Джанет ничего не заметила.

Вечером после похорон Джанет и Аня сидели в час заката на ступенях парадного крыльца. Ветер уснул среди сосен, огненные пласты зарниц вспыхивали и гасли в северной половине неба. На Джанет было ее некрасивое черное платье, и выглядела она как никогда плохо — глаза и нос покраснели и распухли от слез. Говорили мало, так как Джанет, вяло сопротивляясь Аниным попыткам подбодрить ее, явно предпочитала быть несчастной.

Неожиданно щелкнула задвижка калитки, и в сад большими, решительными шагами вошел Джон Дуглас. Он направился к ним прямо через клумбу герани. Джанет вскочила. Аня тоже. Аня была высокой девушкой, и платье на ней было белое, но Джон Дуглас не видел ее.

— Джанет, — сказал он, — ты согласна выйти за меня замуж?

Слова эти вырвались у него так, как будто он двадцать лет хотел сказать их, и теперь они должны были прозвучать прежде, чем любые другие.

Лицо у Джанет было таким красным от слез, что стать краснее уже не могло, поэтому оно сделалось некрасивого багрового цвета.

— Почему ты не сделал мне предложение прежде? — медленно произнесла она.

— Я не мог. Она заставила меня пообещать, что я не сделаю этого… мать заставила пообещать… Девятнадцать лет назад, когда у нее был ужасный приступ…

Мы думали, она его не переживет. Она умоляла меня дать ей обещание, что я не сделаю тебе предложение до тех пор, пока она жива. Я не хотел обещать, хотя все мы думали, что жить ей уж недолго, — доктора говорили, не больше шести месяцев. Но она на коленях, больная и в страшных мучениях, умоляла меня… Мне пришлось пообещать.

— Что твоя мать имела против меня? — воскликнула Джанет.

— Ничего, абсолютно ничего. Она просто не хотела другой женщины в доме — никакой женщины, пока она жива. Она сказала, что если я не дам ей такого обещания, она умрет сразу, и я буду ее убийцей. Я дал обещание. И с тех пор она требовала, чтобы я его выполнял, хотя теперь уже я, в свою очередь, умолял ее на коленях освободить меня от него.

— Почему ты не сказал мне об этом? — сдавленным голосом спросила Джанет. — Если бы я только знала! Почему ты не сказал?

— Она заставила меня обещать, что я не скажу ни одной живой душе, — сказал Джон хрипло. — Она заставила меня поклясться на Библии. Джанет, я никогда не сделал бы этого, если б только мог вообразить, что все протянется так долго. Джанет, ты никогда не сможешь представить, что я перенес в эти девятнадцать лет. Я знаю, что заставил и тебя страдать, но ведь теперь ты выйдешь за меня, да, Джанет? О Джанет, ведь выйдешь, правда? Я пришел сразу, как только смог, чтобы сделать тебе предложение.

В этот момент потрясенная Аня пришла в себя и поняла, что ей нечего здесь делать. Она тихонько проскользнула в дом и не видела Джанет до следующего утра, когда та рассказала ей все остальное.

— Какая бессердечная, жестокая, лживая старуха! — воскликнула Аня с негодованием.

— Не надо… она мертва, — торжественно сказала Джанет. — Если бы она была жива… но она умерла. И мы не должны отзываться о ней дурно. Но я наконец счастлива, Аня. И я была бы совсем не против ждать так долго, если бы только знала причину.

— Когда вы поженитесь?

— В следующем месяце. Свадьба, конечно, будет очень скромная. Но все равно, я думаю, уж люди почешут языки! Скажут, что я поспешила зацапать Джона сразу, как только его больная мать перестала быть помехой. Джон хотел рассказать всем правду, но я сказала: «Нет, Джон. В конце концов, это была твоя мать, и мы сохраним все в тайне и не бросим тень на память о ней. Теперь, когда я сама знаю правду, мне все равно, что будут говорить люди. Это совершенно неважно. Пусть все будет похоронено вместе с покойницей». И похоже, мне удалось его уговорить.

— Я никогда не дошла бы до подобного всепрощения, — заявила Аня довольно сердито.

— Вы на многое будете смотреть иначе, когда доживете до моего возраста, — примирительным тоном ответила Джанет. — Одно из умений, которые мы приобретаем с возрастом, — умение прощать. Это легче дается в сорок, чем давалось в двадцать.

Глава 35

Начало последнего учебного года в Редмонде

— Вот все мы и вернулись, с прелестным загаром, радостные и бодрые, как сильный бегун перед состязаниями, — сказала Фил, усаживаясь на чемодан со вздохом удовлетворения. — Разве не весело снова увидеть милый Домик Патти… и тетю… и кошек? Паленый, кажется, лишился еще одного куска уха.

— Паленый был бы самым милым котом на свете, даже если бы у него совсем не было ушей, — объявила со своего чемодана верная Аня, на коленях у которой в это время в неистовстве радушного приветствия крутился Паленый.

— А вы разве не рады снова видеть нас, тетя? — спросила Фил.

— Рада. Но я хотела бы, чтобы вы поскорее все прибрали, — жалобно сказала тетя Джеймсина, глядя на нагромождения коробок и чемоданов, которыми были окружены четыре смеющиеся, весело болтающие между собой девушки. — Поговорить вы сможете и позднее. Сначала дело, потом развлечения — таков был мой девиз, когда я была девушкой.

— Наше поколение просто поменяло этот девиз на противоположный, тетечка. Мы говорим: повеселись, а потом начинай вкалывать. Человек может делать свою работу гораздо лучше, если перед этим как следует развлекся.

— Если ты собираешься замуж за священника, — сказала тетя Джймсина, подхватывая Джозефа и свое вязанье и покоряясь неизбежному с той чарующей снисходительностью, которая делала ее истинной королевой всех матерей семейств, — тебе придется отказаться от таких выражений, как «вкалывать».

— Почему? — простонала Фил. — Ну почему считается, что жена священника должна изрекать лишь жеманные благопристойности? Я так говорить не буду. На Патерсон-стрит все употребляют жаргон — метафорический язык, так сказать, — и если я не буду поступать так же, они решат, что я невыносимо горда и чванлива.

— Ты уже сообщила новость домашним? — спросила Присилла, угощая кошку Сару лакомствами из своей дорожной корзинки с завтраком.

Фил кивнула.

— И как они ее приняли?

— Мама рвала и метала. Но я была несокрушима как скала — это я-то, Филиппа Гордон, которая никогда прежде не могла твердо держаться никаких решений! Папа был спокойнее. Его собственный отец был священником, так что, как понимаете, он питает слабость к служителям церкви. Я привела Джо в Маунт Холли, когда мама успокоилась, и они оба полюбили его. Но мама в каждом разговоре делала ему ужасные намеки на то, какие большие надежды она возлагала на меня прежде. О, мой каникулярный путь отнюдь не был усыпан розами, Дорогие мои! Но я победила, и у меня есть Джо. Все остальное не имеет значения.

— Для тебя, — загадочно заметила тетя Джеймсина.

— И для Джо тоже, — возразила Фил. — Вы по-прежнему жалеете его. Почему, скажите на милость? Я считаю, что ему можно позавидовать. Во мне он получает ум, красоту и золотое сердце.

— Мы-то знаем, как относиться к твоим речам, — снисходительно сказала тетя Джеймсина. — Надеюсь лишь, что ты не говоришь так в присутствии незнакомых. Что они могли бы подумать?

— И знать не желаю, что обо мне думают. — В отличие от Бернса я не хочу видеть себя так, как видят меня другие[67]. Я уверена, что большую часть времени это причиняло бы ужасные неудобства. Да и в то, что Бернс был абсолютно искренен в этой своей молитве, я не верю.

— О да, я думаю, что все мы просим иногда в молитвах о том, чего — если только быть честным, заглядывая в свое сердце, — на самом деле не хотим, — простодушно признала тетя Джеймсина. — Я замечала, что такие молитвы возносятся не так уж редко. К примеру, я прежде молилась, чтобы мне было дано суметь простить одну особу, обидевшую меня, но теперь я знаю, что в действительности я вовсе не хотела ее прощать. Когда же я наконец дошла до того, что захотела простить ее, то простила, даже не молясь о том.

— Не могу поверить, что вы были способны долго не прощать, — сказала Стелла.

— О, я была такой. Но долго держать зло на человека кажется нестоящим занятием, когда постареешь.

— Это напомнило мне одну историю, — вмешалась Аня и рассказала о Джанет и Джоне.

— А теперь, — потребовала Фил, — расскажи-ка нам о той романтической сцене, на которую ты так туманно намекала в одном из последних писем.

И Аня с большой выразительностью представила в лицах сцену любовного признания Сэма. Девушки взвизгивали от хохота, а тетя Джеймсина улыбалась.

— Это дурной тон — смеяться над поклонником, — строго заметила она и тут же невозмутимо добавила: — Но я сама всегда так поступала.

— Расскажите нам о ваших поклонниках, тетечка, — принялась умолять ее Фил. — У вас, должно быть, много их было.

— О моих поклонниках можно говорить не только в прошедшем времени, — возразила тетя Джеймсина. — У меня они есть до сих пор. В поселке, где я живу, есть три старых вдовца, которые вот уже некоторое время умильно на меня поглядывают. Не думайте, детки, будто любовные истории — исключительно ваш удел.

— Вдовцы и умильные взгляды… звучит не очень романтично, тетя.

— Да, но и молодежь не всегда романтична. Некоторые из моих юных поклонников явно не были такими. Тогда я смеялась над ними возмутительнейшим образом — бедные мальчики! Был такой Джим Элвуд — всегда словно спал на ходу, никогда, казалось, не знал, что происходит вокруг. Он осознал, что я сказала ему «нет», лишь спустя год после того, как я это сказала. Потом он женился, и однажды вечером когда ехал с женой из церкви, она выпала из саней, а он даже и не хватился ее! Потом был еще Дэн Уинстон. Он слишком много знал. Он знал все об этом мире и почти все о том, который нас ожидает, и мог дать ответ на любой вопрос — даже если вы спрашивали, когда наступит Судный день. Милтон Эдвардс был очень милым молодым человеком, но замуж за него я не вышла. Во-первых, ему обычно требовалось не меньше недели на то, чтобы понять шутку, а во-вторых, он так никогда и не сделал мне предложения. Гораций Рив был самым интересным из всех поклонников, какие у меня когда-либо были. Но когда он о чем-нибудь рассказывал, то так приукрашивал свою историю, что сути было и не видно за всеми красотами слога. Я никогда не могла решить окончательно, лгал ли он или просто давал волю своему воображению.

— А остальные, тетя?

— Идите и распаковывайте вещи, — сказала тетя Джеймсина, по ошибке отмахиваясь от них не той рукой, в которой была спица, а той, в которой был Джозеф. — Другие были слишком славные юноши, чтобы над ними насмехаться. Я буду уважать их память… В твоей комнате, Аня, коробка цветов. Ее доставили примерно час назад.

Прошла первая неделя после возвращения в Кингспорт, и девушки в Домике Патти решительно взялись за утомительную, а порой и скучную учебу, так как это был их последний год в Редмонде и необходимо было упорно бороться за получение дипломов с отличием. Аня посвятила все внимание английскому языку и литературе, Присилла корпела над классическими языками, а Филиппа долбила математику. Иногда они уставали, иногда впадали в уныние, иногда им казалось, что никакие отличия не стоят того, чтобы за них бороться. В таком вот настроении Стелла зашла однажды дождливым ноябрьским вечером в голубую комнатку. Аня сидела на полу в небольшом круге света, который отбрасывала стоявшая позади нее лампа; вокруг лежали снега помятых рукописей.

— Да что же это ты такое делаешь, скажи на милость?

— Просматриваю истории времен авонлейского литературного клуба. Мне потребовалось что-нибудь, чтобы ободриться и опьяниться. Я корпела над книгой, пока мир не показался мне унылым. Тогда я поднялась к себе в комнату и достала эти бумаги из моего сундучка. Они настолько пропитаны слезами и трагедией, что просто уморительны!

— Я и сама сегодня удручена и разочарована, — сказала Стелла, упав на кушетку. — Ничто, кажется, не стоит труда… Даже мысли у меня только старые. Все, что приходит сейчас в голову, я уже обдумывала прежде. А стоит ли в конце концов жить, Аня?

— Дорогая, это просто умственное переутомление, оно вызывает у нас такие ощущения — да еще погода. Такой дождливый вечер после целого дня изнурительной зубрежки не сокрушил бы разве лишь какого-нибудь Марка Тэпли[68]. Ты же знаешь, жить стоит!

— Полагаю, что так. Но в данную минуту я не могу это себе доказать.

— Только подумай обо всех великих и благородных людях, которые жили и трудились в этом мире, — сказала Аня мечтательно. — Разве не стоит прийти после них и унаследовать то, чего они добились и чему научили? А подумай обо всех великих людях наших дней! Разве не стоит трудиться, если мы можем разделить с ними их вдохновенные мысли? А все те великие души, что придут потом? Разве не стоит немного поработать и приготовить им путь — сделать легче хотя бы один шаг на их дороге?

— Умом я соглашаюсь с тобой, Аня. Но моя душа остается печальной и лишенной огня. В дождливые вечера я всегда кажусь себе какой-то выцветшей и прокисшей.

— А я люблю ночной дождь. Мне нравится лежать в постели и слушать, как он колотит по крыше и шуршит в кронах сосен.

— Я люблю его, когда он стучит только по крыше, — сказала Стелла. — Но так не всегда бывает. Прошлым летом я провела одну ужасную ночь в старом фермерском домике. Крыша протекала, и дождь барабанил прямо по моей постели. Пришлось встать «во мраке ночи» и пыхтеть, передвигая кровать на другое место, — а это была одна из тех допотопных громоздких кроватей, что весят тонну или около того. А потом это «кап-кап-кап» продолжалось всю ночь, пока мои нервы не оказались совершенно издерганы. Ты понятия не имеешь, какой зловещий звук производит ночью большая дождевая капля, шлепаясь на голый пол. Похоже на шаги призрака и прочее в этом роде… Над чем ты смеешься, Аня?

— Над этими произведениями. Как сказала бы Фил, они убийственны — и не в одном смысле, поскольку все в них умирают. Какими поразительными красавицами были наши героини… и как мы их одевали! Шелка, атлас, бархат, бриллианты, кружева — другого они не носили. Вот одна из историй Джейн Эндрюс, где героиня описывается спящей в прелестной ночной рубашке из белого атласа, расшитого мелким жемчугом.

— Продолжай, — сказала Стелла. — Я начинаю чувствовать, что пока в жизни есть над чем посмеяться, жить стоит.

— А вот одно из моих произведений. Героиня веселится на балу, «сверкая с головы до ног огромными бриллиантами чистейшей воды». Но что толку в красоте или богатом наряде? «И даже славы путь ведет нас лишь к могиле»[69]. Им предстояло быть убитыми или умереть от разбитого сердца. Спасения для них не было.

— Дай почитать какие-нибудь из твоих историй.

— Вот мой шедевр. Обрати внимание на веселенький заголовок — «Мои могилы». Я пролила добрую кварту слез, пока писала этот рассказ, а другие девочки лили их галлонами[70], пока я его им читала. Мать Джейн Эндрюс ужасно ругала ее за то, что она в ту неделю отдала в стирку так много носовых платков. Это душераздирающая история о странствованиях жены священника методистской церкви. Я сделала героиню методисткой, так как было необходимо, чтобы она странствовала[71]. В каждом месте, где она жила, ей приходилось хоронить одного из своих детей. Их было девять, и могилки были раскиданы от Ньюфаундленда до Ванкувера[72]. Я описала детей, изобразила кончину каждого из них, привела подробности об их надгробиях и эпитафиях. У меня было намерение похоронить всех девятерых, но когда я расправилась с восьмью, моя изобретательность по части ужасов иссякла и я позволила девятому остаться жить калекой.

Пока Стелла читала «Мои могилы», перемежая смехом трагические эпизоды, а Паленый, спал сном кота-праведника, свернувшись в клубочек на истории Джейн Эндрюс и прекрасной девице пятнадцати лет от роду, которая отправилась работать сестрой милосердия в колонию для прокаженных — и, разумеется, в конце концов умерла от этой страшной болезни, — Аня просматривала другие рукописи и вспоминала давние дни в Авонлее, когда члены литературного клуба, сидя под елями или среди папоротников у ручья, писали свои истории. Как хорошо проводили они тогда время! И как неожиданно возвращались к ней, пока она читала, блеск солнца и веселье тех прежних летних дней! «Ни Греция со всем ее величием, ни Рим со всем его великолепием»[73] не могли бы произвести на свет такого чуда, как эти забавные слезные истории литературного клуба. Среди рукописей Аня обнаружила и текст, написанный карандашом на кусках оберточной бумаги. Смех заиграл в ее серых глазах, когда она вспомнила время и место появления на свет этого сочинения. Перед ней была литературная зарисовка, сделанная ею в тот день, когда она провалилась сквозь крышу сарайчика девиц Копп на дороге Тори.

Аня пробежала глазами рукопись, затем принялась читать внимательно. Это был диалог между астрами, душистым горошком, дикими канарейками в кусте сирени и духом-хранителем сада. Прочитав его, она осталась сидеть, неподвижно глядя в пространство, а когда Стелла ушла, разгладила помятые листки рукописи.

— Так я и сделаю, — сказала она решительно.


Глава 36


Визит Гарднеров


— Вот письмо с индийским штемпелем для вас, тетя Джимси, — сказала Фил. — Вот три для Стеллы и два для Прис, а это восхитительно толстое для меня — от Джо. А для тебя, Аня, ничего, кроме какого-то рекламного проспекта.

Никто не заметил, как вспыхнуло румянцем Анино лицо, когда взяла тонкое письмо, небрежно брошенное ей Филиппой. Но несколько минут спустя Фил подняла глаза от письма Джо и увидела преобразившуюся Аню.

— Милочка, что за радостное событие произошло?

— «Друг молодежи» принял мою литературную зарисовку, которую я послала туда неделю назад, — сказала Аня, изо всех сил стараясь говорить небрежным тоном, так, словно привыкла получать с каждой почтой сообщения о приеме ее литературных зарисовок, но этот тон ей не совсем удался.

— Аня! Великолепно! Что это за литературная зарисовка? Когда ее напечатают? Тебе за нее заплатили?

— Да, они прислали чек на десять долларов, и редактор пишет, что хотел бы увидеть что-нибудь еще из моих произведений. Добрая душа! Ну конечно же, он увидит!.. Это был старый набросок, который я нашла в моем сундучке, переписала и послала в редакцию. Но я почти не надеялась, что его примут, так как он без сюжета, — сказала Аня, вспоминая о горьких переживаниях, связанных с «Раскаянием Аверил».

— Что ты собираешься делать с этими десятью долларами? Пойдем в город и напьемся! — предложила Фил.

— Я, действительно, собираюсь прокутить их каким-нибудь отчаянно безрассудным способом, — весело объявила Аня. — Во всяком случае, это не грязные деньги, вроде чека, который я получила от компании «Роллингз» за тот ужасный рассказ с упоминанием о пекарском порошке. Те двадцать пять долларов я потратила с пользой — купила кое-что из одежды, но всякий раз, когда надевала эти вещи, испытывала к ним отвращение.

— Подумать только! Настоящий живой писатель в Домике Патти! — воскликнула Присилла.

— Это огромная ответственность, — серьезно заявила тетя Джеймсина.

— Несомненно, — с равной серьезностью подхватила Фил. — С писателями трудно иметь дело. Никогда не знаешь, когда и чем они разродятся. Возможно, Аня спишет своих героинь с нас.

— Я имела в виду то, что писать для печати — огромная ответственность, — сурово продолжила тетя Джеймсина, — и я надеюсь, что Аня сознает это. Моя дочь тоже писала рассказы, прежде чем отправилась совершать свое служение за границей, но теперь она посвятила свое внимание более высоким целям. Она говорила прежде, что ее девиз: «Никогда не пиши ни одной строки, которую тебе было бы стыдно прочесть на своих похоронах». Тебе, Аня, тоже следовало бы сделать эти слова своим девизом, если ты собираешься заниматься литературной деятельностью. Хотя, должна признать, — добавила тетя Джеймсина с некоторым недоумением, — Элизабет обычно говорила это со смехом. Она всегда так много смеялась, что я даже не знаю, как ей вообще пришло в голову стать миссионеркой. Я счастлива, что она ею стала, — и молилась об этом, — но… лучше бы она ею не становилась.

И тут тетя Джеймсина очень удивилась, почему все эти легкомысленные девушки вокруг нее весело смеются.

Анины глаза сияли весь этот день; в ее уме давали ростки и почки новые литературные замыслы. Приятное возбуждение не покидало ее и на увеселительной прогулке, устроенной Дженни Купер, и даже вид Гилберта и Кристины, которые шли прямо перед ней и Роем, не смог заставить потускнеть блеск ее радужных надежд. Тем не менее она не настолько была унесена восторгом от всего земного, чтобы не заметить, что походка у Кристины явно не грациозная.

«Но, я полагаю, Гилберт смотрит только на ее лицо. Чего же еще ожидать от мужчины?» — пренебрежительно подумала Аня.

— Вы будете дома в субботу вечером? — неожиданно спросил Рой.

— Да.

— Моя мать и сестры хотели бы посетить вас, — продолжил Рой спокойно.

Что-то пронзило Аню — что-то, что можно было бы определить как дрожь, но вряд ли как дрожь приятную. До сих пор она не встречалась ни с кем из членов семьи Роя и теперь осознала значительность его заявления. И была в этом заявлении какая-то бесповоротность, заставившая ее похолодеть.

— Я буду рада их видеть, — вяло отозвалась она и задумалась, действительно ли это так. Ей, конечно, следовало бы радоваться, Но не окажется ли для нее эта встреча чем-то вроде тяжелого испытания? До Ани уже доходили слухи относительно того, в каком свете рассматривает семейство Гарднеров увлечение их сына и брата. Рой, должно быть, оказал давление на них, с тем чтобы этот визит имел место. Она чувствовала, что ей предстоит пройти через процедуру оценки ее достоинств. Из того факта, что они согласились посетить ее, она сделала вывод, что им волей-неволей приходится рассматривать ее в качестве возможного нового члена их «клана».

«Я просто останусь сама собой. Я не буду стараться произвести на них хорошее впечатление», — высокомерно решила Аня, но все же задумалась, какое платье лучше всего надеть в субботу вечером и не будет ли новая, высокая прическа ей больше к лицу, чем нынешняя, — и прогулка оказалась отчасти испорчена для нее. К концу вечера она решила, что наденет коричневое шифоновое платье, но прическу оставит прежнюю.

В пятницу после обеда ни у одной из четырех девушек не было занятий в университете. Стелла решила использовать свободный вечер для того, чтобы написать доклад для предстоящего заседания Общества филоматов, и сидела столиком в углу гостиной с разбросанными вокруг на полу листами рукописи и скомканными черновиками. Она неизменно уверяла, что не в состоянии ничего написать, если только не сбрасывает со стола каждый законченный лист. Аня, в фланелевой блузе и сержевой юбке, с волосами, несколько растрепавшимися на ветру во время прогулки домой, сидела на ковре, прямо посреди комнаты, и дразнила куриной косточкой кошку Сару. Джозеф и Паленый уютно устроились у нее на коленях. Приятный теплый запах наполнял весь дом: Присилла пекла в кухне шоколадный торт. Вскоре она, в огромном переднике и с испачканным мукой носом, вошла в гостиную, чтобы показать тете Джеймсине свое творение, которое только что покрыла глазурью.

В этот наудачнейший момент послышался стук дверного молотка. Никто не обратил на этот звук никакого внимания, кроме Фил, которая вскочила и открыла дверь, ожидая увидеть за ней посыльного из магазина со шляпкой, купленной ею в то утро… На пороге стояли миссис Гарднер и ее дочери.

Аня кое-как поднялась на ноги, сбросив с колен двух глубоко возмущенных этим котов, и машинально переложила куриную косточку из правой руки в левую. Присилла, которой, для того чтобы добраться до кухонной двери, пришлось бы пересечь всю комнату, совершенно потеряла голову и торопливо сунула свой шоколадный торт под подушку, лежавшую на диванчике у камина. Стелла начала лихорадочно собирать разбросанные листы своей рукописи. Только тетя Джеймсина и Фил остались невозмутимы, и благодаря им вскоре все уже сидели спокойно, даже Аня. Присилла возвратилась без передника и муки на носу, Стелла привела в приличный вид свой угол, а Фил спасала положение потоком непринужденной светской болтовни.

Миссис Гарднер была женщиной высокой, худой, красивой, элегантно одетой, сердечной, хотя ее сердечность производила впечатление несколько принужденной. Алина Гарднер казалась вторым изданием матери, но лишенным упомянутой сердечности. Она прилагала усилия к тому, чтобы быть любезной, но все, что ей удалось, — это держаться снисходительно и покровительственно. Дороти Гарднер была стройной, веселой, в ней все еще было что-то от девчонки-сорванца. Аня знала, что Дороти — любимая сестра Роя, и прониклась к ней теплым чувством. Она была бы очень похожа на Роя, если б имела мечтательные темные глаза вместо озорных светло-карих. Благодаря ей и Филиппе визит прошел вполне успешно, если не считать чуть заметного ощущения напряженности и двух досадных происшествий. Паленый и Джозеф, предоставленные самим себе, устроили веселую погоню и, бешено мчась по комнате, один за другим вскочили на колени миссис Гарднер и соскочили с них. Миссис Гарднер подняла свой лорнет и проводила взглядом их стремительно движущиеся силуэты так, словно никогда не видела кошек. Аня, подавив несколько нервный смех, как могла извинилась перед ней.

— Вы любите кошек? — спросила миссис Гарднер с чуть заметным оттенком снисходительного удивления.

Несмотря на свои нежные чувства к Паленому, Аня не особенно любила кошек, но тон миссис Гарднер вызвал у нее досаду. Без какой-либо видимой связи она вдруг вспомнила миссис Блайт, которая так любила кошек, что держала их в доме столько, сколько соглашался позволить ей ее муж.

— Премилые животные, не правда ли? — лукаво заметила Аня.

— Я никогда не любила кошек, — равнодушно сказала миссис Гарднер.

— А я их люблю, — вмешалась Дороти. — Они такие славные и себялюбивые. Собаки слишком отзывчивы и бескорыстны. Они вызывают у меня чувство неловкости. Но кошки восхитительно человечны.

— У вас здесь прелестные фарфоровые собаки. Можно мне рассмотреть их поближе? — сказала Алина, направляясь к камину и невольно становясь виновницей другого происшествия. Взяв в руки Магога, она села на подушку, под которой был спрятан шоколадный торт Присиллы. Аня и Присилла обменялись страдальческим взглядом, но ничего не могли поделать. Величественная Алина продолжала сидеть на подушке и беседовать о форфоровых собаках до самого конца визита.

Дороти на минутку задержалась, чтобы порывисто стиснуть Анину руку и шепнуть:

— Я знаю, мы с вами будем друзьями! Рой мне все о вас рассказал. Я единственная в семье, с кем он может поговорить — бедняга! С мамой и Алиной не пооткровенничаешь. Как вы, девушки, должно быть, замечательно проводите здесь время! Вы не позволите мне приходить к вам почаще?

— Приходите так часто, как вам только хочется, — сердечно ответила Аня, радуясь, что хотя бы одна из сестер Роя внушает симпатию. То, что она никогда не полюбит Алину, было слишком очевидно, как и то, что Алина никогда не полюбит ее, хотя расположение миссис Гарднер, возможно, и удастся завоевать. В целом Аня вздохнула с облегчением, когда все это тяжкое испытание осталось позади.

Печальней всех печальных слов

Слова "надежда не сбылась[74] , —

с трагическим видом процитировала Приссилла, поднимая подушку. — Этот торт теперь представляет собой то, что можно было бы назвать «плоской шуткой». И подушка тоже испорчена. Никто не разубедит меня в том, что пятница — несчастливый день.

— Люди, которые просят передать, что придут в субботу, не должны являться в пятницу, — заметила тетя Джеймсина.

— Я уверена, что это ошибка Роя, — заявила Фил. — Но этот молодой человек совсем потерял голову и не отвечает за свои слова, когда беседует с Аней… Да где же она?

Аня ушла наверх, в свою комнатку. У нее было странное желание расплакаться. Но вместо этого она заставила себя рассмеяться. Паленый и Джозеф были просто ужасны!.. А Дороти такая милая.

Глава 37

Новоиспеченные бакалавры

— Я хотела бы быть мертвой… или, чтобы сейчас был завтрашний вечер, — стонала Фил.

— Если ты проживешь достаточно долго, оба желания исполнятся, — спокойно заверила ее Аня.

— Тебе легко оставаться безмятежной! Философия для тебя — родная стихия. Для меня — нет, и как подумаю об этом ужасном завтрашнем экзамене, совсем падаю духом. Если я провалюсь, что скажет Джо?

— Не провалишься. А как ты справилась сегодня с греческим?

— Не знаю. Может быть, это был хороший письменный ответ, а может быть, такой плохой, что Гомер[75] перевернулся в гробу. Я зубрила и корпела над конспектами так долго, что стала совершенно не способна составить собственное мнение о чем бы то ни было. Как будет счастлива маленькая Фил, когда все это экзаминирование закончится!

— Экзаминирование? Никогда не слышала такого слова!

— А разве я, как и любой другой, не имею права сделать свое слово? — вознегодовала Фил.

— Слова не делают, они растут, — сказала Аня.

— Все равно, зато я уже начинаю различать впереди спокойные воды, где нет никаких экзаменационных рифов. Девочки, а вы уже осознали, что наша редмондская жизнь почти кончилась?

— Я нет, — с грустью отозвалась Аня. — Кажется, будто только вчера Прис и я стояли в толпе первокурсников, чувствуя себя совсем потерянными. И вот мы уже четверокурсницы и сдаем выпускные экзамены.

— «Почтенные, премудрые синьоры!»[76] — процитировала Фил. — Как вы полагаете, мы действительно стали умнее, с тех пор как приехали в Редмонд?

— Ведете вы себя порой так, будто этого не произошло, — сурово сказала тетя Джеймсина.

— Ах, тетя Джимси, — взмолилась Фил, — разве, если рассматривать нас в общем и целом, не были мы довольно неплохими девушками и эти три зимы, когда вы берегли и лелеяли нас, как родная мать?

— Вы были четыре самые приятные, милые, хорошие девушки, какие когда-либо учились вместе в университете, — заявила тетя Джеймсина, которая никогда не портила свои комплименты неуместной экономией. — Но я подозреваю, что вы еще не очень-то набрались ума-разума. Иного, конечно, трудно было и ожидать. Разуму учит опыт. Ему нельзя научиться, прослушав университетский курс. Вы проучились в университете четыре года, а я не училась никогда, но знаю несравнимо больше, чем вы, юные леди.

Жизнь сложна, ее не втиснешь в протокол.

Далеко не все на свете

Скажут в университете,

И не все узнаешь в лучшей из всех школ, —

процитировала Стелла.

— Научились ли вы в Редмонде чему-нибудь, кроме мертвых языков, геометрии и прочего вздора? — спросила тетя Джеймсина.

— О да, конечно! — заверила Аня.

— Мы постигли истину, о которой говорил нам на последнем заседании Общества филоматов профессор Вудлей, — сказала Фил. — Он произнес следующее: «Юмор — самая пикантная приправа на пиру существования. Смейтесь над своими ошибками, но учитесь на них; делайте предметом шуток свои горести, но черпайте в них силу; острите по поводу своих затруднений, но преодолевайте их». Разве этому не стоит учиться, тетя Джимси?

— Конечно, стоит, дорогая. Если вы научились смеяться над тем, над чем следует смеяться, и не смеяться над тем, над чем не следует, вы обрели мудрость и благоразумие.

— А что ты, Аня, вынесла из университетского курса? — вполголоса задумчиво спросила Присилла.

— Я думаю, — начала Аня медленно, — что я в самом деле научилась смотреть на каждое небольшое препятствие как на забаву, а на каждое большое — как на предзнаменование победы. Подводя итоги, я нахожу, что именно это и дал мне Редмонд.

— А я прибегну к другой цитате из профессора Вудлея, чтобы объяснить, что университет дал мне, — сказала Присилла. — Помните, что он отметил в своей речи? «В мире — в мужчинах и женщинах, в искусстве и литературе — повсюду есть для всех нас — если мы только имеем глаза, чтобы видеть, сердце, чтобы любить, руку, чтобы собирать, — так много всего, чем можно восхищаться и чему радоваться». Я думаю, Аня, что Редмонд в известной мере научил меня этому.

— Судя по тому, что вы все говорите, — заметила тетя Джеймсина, — самая суть заключается в том, что если у человека достаточно природной сообразительности, то за четыре года в университете он вполне может научиться тому, на что в обычной жизни ему потребовалось бы лет двадцать. Что ж, это, пожалуй, оправдывает в моих глазах высшее образование. Прежде я всегда питала сомнения на его счет.

— Ну а как же с теми, у кого нет природной сообразительности, тетя Джимси?

— Те, у кого ее нет, никогда ничему не научатся, — отрезала тетя Джеймсина, — ни в университете, ни в обычной жизни. Проживи они хоть до ста лет, знать будут все равно ничуть не больше, чем когда пришли на свет. Это их беда, а не вина, несчастные души! Но тем из нас, у кого есть природная сообразительность, следует должным образом возблагодарить за это Господа.

— А не соблаговолите ли, тетя Джимси, дать определение того, что такое природная сообразительность? — попросила Фил.

— Нет, юная леди. Всякий, у кого она есть, знает, что это такое, а тот, у кого ее нет, никогда этого не узнает. Так что нет нужды давать определение.

Трудные дни пролетели быстро, и экзамены остались позади. Аня получила диплом с отличием по английскому языку и литературе, Присилла — с отличием по классическим языкам, Фил — по математике. Стелла добилась хороших оценок по всем предметам. Затем пришел день торжественной выпускной церемонии.

— Это событие, которое я назвала бы прежде эпохой в моей жизни, — сказала Аня, вынув из коробки, присланной Роем, фиалки и задумчиво глядя на них. Она собиралась украсить ими свой наряд, но взгляд ее скользнул к другой коробке, стоявшей на ее столике. Эта вторая коробка была заполнена ландышами, такими же свежими и душистыми, как те, что цвели во дворе Зеленых Мезонинов, когда в Авонлею приходил июнь. Рядом с коробкой лежала открытка Гилберта Блайта.

Аня думала о том, почему Гилберт прислал ей цветы к этому дню. Она очень мало видела его в минувшую зиму. В Домик Патти он приходил лишь однажды — в пятницу вечером, вскоре после рождественских каникул, а в других местах они встречались редко. Аня знала, что он учится очень напряженно, чтобы получить диплом с отличием и премию Купера, и поэтому почти не принимает участия в светской жизни Редмонда. Для Ани же эта зима была довольно веселой, с множеством развлечений. Она часто бывала у Гарднеров и стала очень близка с Дороти, и в студенческих кругах со дня на день ожидали известия о ее помолвке с Роем. Сама Аня также ожидала этого. И тем не менее, отправляясь на выпускную церемонию, в последнюю минуту, перед тем как выйти из Домика Патти, она отложила в сторону фиалки Роя и взяла с собой ландыши Гилберта. Она не смогла бы объяснить, почему поступила именно так. Прежние авонлейские дни, мечты и дружба показались ей вдруг очень близки в этот час осуществления ее давних честолюбивых надежд. Когда-то вдвоем с Гилбертом они весело рисовали в воображении тот день, когда будут увенчаны шапочками с квадратным верхом и кисточкой и облечены в мантию бакалавра. Чудесный день настал, и для фиалок Роя в нем не было места. Только цветы старого друга, казалось, имели отношение к сладкому плоду, вызревшему из давно расцветших надежд, которые этот друг некогда разделял.

Долгие годы этот день звал и манил ее к себе, но, придя, оставил ей одно-единственное, пронзительное, незабываемое воспоминание, которым оказался не тот волнующий момент, когда величественный ректор Редмонда вручил ей шапочку и диплом и объявил ее бакалавром гуманитарных наук, и не блеснувшие радостью глаза Гилберта, увидевшего ее ландыши, и не растерянный, огорченный взгляд, который бросил на нее Рой, проходя мимо нее на подиуме. Не были это ни снисходительные поздравления Алины Гарднер, ни горячие и сердечные добрые пожелания Дороти. Это был странный, необъяснимый приступ острой боли, который — испортил для нее этот долгожданный день и оставил слабый, но стойкий привкус горечи.

В тот вечер выпускники давали бал. Собираясь на него, Аня отложила в сторону нитку жемчуга, которую обычно носила, и вынула из чемодана маленькую коробочку, которая пришла в Зеленые Мезонины по почте на прошлое Рождество. В ней была тоненькая золотая цепочка с подвеской в виде крошечного пунцового эмалевого сердечка. На сопровождавшей подарок открытке было написано: «С наилучшими пожеланиями от старого друга. Гилберт». Аня тогда, посмеявшись над навеянными подвеской воспоминаниями о роковом дне, когда Гилберт назвал ее «морковкой» и тщетно пытался помириться при помощи красного леденца в форме сердечка, написала ему небольшое теплое письмо с выражением благодарности, но само это украшение никогда не носила. В этот вечер она с мечтательной улыбкой надела его на шею.

В Редмонд они с Фил шли вдвоем. Аня шагала молча, Фил болтала о самых разных пустяках. Неожиданно она сказала:

— Я сегодня слышала, что сразу после выпускных торжеств будет объявлено о помолвке Гилберта Блайта и Кристины Стюарт. Ты что-нибудь уже слышала об этом?

— Нет, — ответила Аня коротко.

— Я думаю, это правда, — беспечно заключила Фил.

Аня не ответила. Она чувствовала, как пылает в темноте ее лицо. Сунув руку за воротник, она схватила подвеску. Один энергичный рывок — и цепочка разорвана. Аня положила сломанную безделушку в карман. Руки ее дрожали, глаза щипало.

Но в тот вечер она была самой веселой из всех веселых девушек, танцевавших на балу, и без всякого сожаления сказала подошедшему, чтобы пригласить ее на танец, Гилберту, что ее бальная карточка уже заполнена. И потом, когда девушки в Домике Патти сидели перед догорающим огнем камина, прогоняющим весеннюю прохладу с их атласной кожи, никто не болтал более легко и беспечно, чем она о событиях этого дня.

— Муди Спурджен Макферсон заходил сюда сегодня вечером, когда вы ушли, — сказала тетя Джеймсина, которая не ложилась спать, чтобы к их возвращению в камине горел огонь. — Он не знал о бале. Этому юноше следовало бы спать, обвязав голову резиновой тесьмой, чтобы приучить уши не оттопыриваться. У меня был один поклонник, который так делал, и ему очень помогло. Это я дала ему такой совет, и он ему последовал, но так никогда и не простил меня за него.

— Муди Спурджен — очень серьезный молодой человек, — зевнула Присилла. — Его волнуют куда более важные вопросы, чем его уши. Он собирается стать священником.

— Что ж, я полагаю, Господь не обращает внимания на уши человека, — серьезно сказала тетя Джеймсина, отказавшись от дальнейшей критики в адрес Муди Спурджена. Тетя Джеймсина с надлежащим почтением относилась к любому служителю церкви и даже к тому, кому только еще предстояло им стать.

Глава 38

Ложный рассвет

— Подумать только! Ровно через неделю я буду в Авонлее. Восхитительная мысль! — говорила Аня, склоняясь над коробкой, в которую упаковывала одеяла миссис Линд. — Но — подумать только! — ровно через неделю я навсегда покину Домик Патти. Ужасная мысль!

— Интересно, будет ли призрак нашего смеха, звучавшего в этих стенах три года, преследовать мисс Патти и мисс Мерайю в их девичьих снах, — размышляла Фил.

Мисс Патти и мисс Мерайя возвращались домой, исколесив большую часть обитаемых территорий земного шара.

"Мы будем в Кингспорте в десятых числах мая, — писала мисс Патти. — Думаю, что после зала царей в Карнаке[77] Домик Патти покажется мне довольно маленьким, но я никогда не любила жить в больших помещениях и буду совсем не прочь вернуться наконец домой. Когда начинаешь путешествовать в зрелом возрасте, оказываешься способным объехать невероятно много мест, так как знаешь, что у тебя остается для этого не так уж много времени, и к тому же это очень захватывает. Боюсь, Мерайю теперь никогда не будет удовлетворять тихая жизнь на одном месте".

— Я оставлю здесь мои фантазии и мечты, чтобы сделать счастливым следующего обитателя, — сказала Аня, окидывая печальным взглядом голубую комнатку — ее хорошенькую голубую комнатку, где она провела три таких счастливых года. У этого окна она опускалась на колени, чтобы помолиться, и выглядывала в него, чтобы понаблюдать, как садится за соснами солнце. Она слушала, как стучат в него капли осеннего дождя, и приветствовала на его подоконнике весенних малиновок. Она задумалась, продолжают ли присутствовать в комнатах старые мечты прежних обитателей — неужели, когда кто-то навсегда покидает комнату, где радовался и страдал, смеялся и плакал, нечто неуловимое и невидимое, но тем не менее реальное не остается после него как звенящая голосами память?

— Я думаю, — сказала Фил, — что комната, в которой человек мечтает, горюет, радуется и живет, становится неразрывно связанной с его жизнью и обретает индивидуальность. Я уверена, что, войди я в эту комнату и через пятьдесят лет она напомнит мне: «Аня, Аня»… Как славно провели мы здесь время, милочка! Сколько дружеской болтовни, шуток, разных забав! Ах, Боже мой! В июне я выхожу замуж за Джо, и я знаю, что буду безумно счастлива. Но сейчас у меня такое чувство, словно я хотела бы, чтобы эта чудесная редмондская жизнь никогда не кончалась.

— И я столь же безрассудна, что желаю этого, — призналась Аня. — Какие бы большие радости ни принесло нам будущее, мы уже никогда не будем вести такую восхитительную, легкомысленную жизнь, какую вели здесь. Она кончилась навсегда, Фил.

— Что ты собираешься делать с Паленым? — спросила Фил, когда этот привилегированный кот, не слышно ступая мягкими лапами, забрел в комнату.

— Собираюсь взять его к себе вместе с Джозефом и кошкой Сарой, — объявила, входя следом за Паленым, тетя Джеймсина. — Было бы жаль разлучать этих котов теперь, когда они научились жить вместе. Это трудный урок и для котов, и для человеческих существ.

— Мне грустно расставаться с Паленым, — сказала Аня с сожалением, — но взять его в Зеленые Мезонины никак нельзя. Марилла терпеть не может кошек, да и Дэви наверняка замучил бы его до смерти. Кроме того, я полагаю, что недолго пробуду дома. Мне предложили место директрисы средней школы в Саммерсайде.

— Ты собираешься принять эту должность? — спросила Фил.

— Я… я еще не решила, — ответила Аня, смущенно краснея.

Фил понимающе кивнула. Разумеется, Аня не могла строить никаких планов на будущее, пока Рой не заговорит о своих намерениях. А он скоро заговорит — в этом не было сомнения. Не было сомнения и в том, что в ответ на его «ты согласна?» Аня скажет «да». Сама Аня с почти неизменным удовлетворением смотрела на существующее положение дел. Она глубоко любила Роя. Правда, это было не совсем то, что прежде рисовалось ей в воображении, когда она думала о любви. Но утомленно спрашивала она себя, оказывалось ли хоть что-нибудь на свете в точности соответствующим тому, что рисовалось человеку в воображении? Повторялась та же утрата иллюзий, какая была в детстве, когда она впервые увидела ледяной блеск настоящего бриллианта вместо предвкушаемого фиолетового великолепия. «Я совсем не так представляла себе бриллиант», — сказала она тогда разочарованно. Но Рой — очень приятный молодой человек, и они будут очень счастливы вместе, даже если в их жизни и не будет некоего не поддающегося четкому определению привкуса волнующей радости. И когда в тот вечер Рой пришел, чтобы пригласить Аню на прогулку в парк, все в Домике Патти знали, что он собирается сказать ей, и все знали — или думали, что знают, — каким будет ее ответ.

— Ане очень повезло, — сказала тетя Джеймсина.

— Вероятно, — отозвалась Стелла, пожимая плечами. — Рой — милый молодой человек и все такое… Но в нем, в сущности, ничего нет.

— Это очень похоже на зависть, Стелла, — с упреком заметила тетя Джеймсина.

— Похоже, но я не завидую, — спокойно возразила Стелла. — Я люблю Аню, и мне нравится Рой. Все говорят, что она делает блестящую партию, и даже миссис Гарднер теперь находит ее очаровательной. Все это звучит так, словно их брак заключен на небесах, но у меня есть некоторые сомнения. Попомните мое слово, тетя Джимси.

Рой сделал Ане предложение в той маленькой беседке на берегу, в которой они разговаривали в дождливый день их первой встречи. То, что он выбрал именно это место, Аня нашла очень романтичным. И само предложение было облечено им в такие красивые слова, словно, подобно одному из поклонников Руби Джиллис, он выучил наизусть текст из «Рекомендаций для вступающих в брак». В целом все было совершенно безупречно. К тому же слова звучали искренне. Не могло быть сомнений в том, что Рой глубоко прочувствовал то, о чем говорил. Не было ни одной фальшивой ноты, которая нарушила бы гармонию всей симфонии. Аня сознавала, что должна трепетать с ног до головы. Но она не трепетала; она была ужасающе равнодушна. Когда Рой умолк в ожидании ее ответа, она открыла рот, чтобы произнести свое судьбоносное «да».

И вдруг… вдруг она почувствовала, что дрожит, словно отступая назад от пропасти. Наступило одно из тех мгновений, когда нам открывается, словно в ослепительной вспышке прозрения, больше, чем то, чему научили нас все предшествующие годы нашей жизни. Аня отняла свою руку у Роя.

— Я не могу выйти за тебя… не могу… не могу! — воскликнула она в исступлении.

Рой побледнел… вид у него к тому же был довольно глупый. Он — и его трудно за это винить — был совершенно уверен в положительном ответе.

— Что ты хочешь сказать? — пробормотал он, запинаясь.

— Я хочу сказать, что не могу выйти за тебя замуж, — с отчаянием в голосе повторила Аня. — Я думала, что смогу… но не могу.

— Почему? — спросил Рой уже несколько спокойнее.

— Потому что… я не настолько люблю тебя.

Рой густо покраснел.

— Значит, ты просто забавлялась эти два года? — медленно произнес он.

— Нет… нет, — задыхаясь, вымолвила бедная Аня. О, как могла она объяснить? Она не могла объяснить. Есть вещи, которые невозможно объяснить. — Я думала, что люблю, — я вправду так думала, — но теперь знаю, что не люблю.

— Ты разбила мою жизнь, — с горечью сказал Рой.

— Прости меня, — просила с горящими щеками и подступающими к глазам слезами Аня, чувствуя себя совершенно несчастной.

Рой отвернулся и несколько минут стоял неподвижно, глядя на море, потом обернулся к Ане — он снова был очень бледен.

— Ты не можешь дать мне никакой надежды? — спросил он.

Аня без слов отрицательно покачала головой.

— Тогда прощай, — сказал Рой. — Я не могу этого понять. Я не могу поверить, что ты не та женщина, какую я видел в тебе. Но упрекать тут бесполезно. Ты единственная женщина, какую я мог полюбить. Благодарю тебя, по меньшей мере, за дружбу. Прощай, Аня.

— Прощай, — пробормотала Аня. Когда Рой ушел, она долго сидела в беседке, глядя на белый туман, незаметно, но неумолимо надвигавшийся на берег из бухты. Это был для нее час унижения, презрения к самой себе и стыда. Волны этих чувств одна за другой накатывали на нее. И все же, под всем этим, было и странное чувство вновь обретенной свободы.

В сумерки она тихонько проскользнула в Домик Патти и незаметно пробралась в свою комнатку. Но там у окна сидела Фил.

— Подожди, — сказала Аня, вспыхнув в предчувствии предстоящей сцены. — Подожди, пока не услышишь то, что я должна сказать. Фил, Рой предложил мне стать его женой… и я отказалась.

— Ты… ты отказала ему? — ошеломленно переспросила Фил.

— Да.

— Анна Ширли, вы в своем уме?

— Думаю, что да, — устало ответила Аня. — Ах, Фил, не брани меня. Ты ничего не понимаешь.

— Разумеется, не понимаю! Два года ты всячески поощряла ухаживания Роя Гарднера, а теперь говоришь мне, что отказала ему. Значит, ты просто флиртовала с ним самым возмутительным образом. От тебя, Аня, я такого не ожидала.

— Я не флиртовала с ним… я действительно думала до последней минуты, что люблю его… а потом… я просто поняла, что никогда не смогу выйти за него замуж.

— Вероятно, — безжалостно сказала Фил, — ты собиралась выйти за него из-за его денег, а потом твое лучшее "я" восстало и помешало тебе сделать это.

— Нет. Я никогда не думала о его деньгах… Ах, я не могу объяснить это тебе, так же как не смогла объяснить ему.

— Я убеждена, что ты бесчестно обошлась с Роем, — с раздражением заявила Фил. — Он красив, умен, богат, добр. Что еще тебе нужно?

— Мне нужен человек, который гармонично войдет в мою жизнь. Рой не такой. Сначала он поразил меня своей внешностью и умением делать романтические комплименты, а потом я решила, что должна быть влюблена в него, так как он мой темноглазый идеал.

— Уж на что я нерешительная — никогда не знаю твердо, чего хочу, — но ты еще хуже меня, — сказала Фил.

— Я знаю, чего хочу, — возразила Аня. — Беда в том, что мои желания меняются, и тогда мне приходится постигать их заново.

— Ну что ж, я думаю, бесполезно тебе что-либо говорить.

— В этом нет нужды, Фил. Я повержена во прах. Испорчено все, что было прежде. Я никогда не смогу подумать о редмондских днях без того, чтобы не вспомнить об унижении, пережитом в этот вечер. Рой презирает меня… и ты презираешь… и сама я себя презираю.

— Бедняжечка моя, — сказала Фил, смягчаясь. — Иди ко мне, дай мне тебя утешить. Я не имею никакого права бранить тебя. Я тоже вышла бы замуж за Алека или Алонзо, если бы не встретила Джо. Ах, Аня, в реальной жизни все так запутано. Она отнюдь не такая понятная и приглаженная, как в романах.

— Я надеюсь, что больше никто не сделает мне предложения до конца моих дней, — всхлипнула бедная Аня, искренне веря, что желает этого.


Глава 39

Снова свадьбы

В первые несколько недель после возвращения в Зеленые Мезонины Аня остро ощущала, что жизнь обрела характер движения по нисходящей линии. Ей не хватало веселой, дружеской атмосферы Домика Патти. Всю минувшую зиму она не расставалась с блестящими мечтами, а теперь они лежали вокруг нее во прахе. Во владевшем ею умонастроении глубокого отвращения к себе самой невозможно было сразу же снова начать мечтать. И она обнаружила, что если одиночество с мечтами — великолепно, то в одиночестве без мечты мало очарования.

Она ни разу не видела Роя с момента их мучительного для обоих прощания в беседке парка, но Дороти навестила ее, перед тем как выпускницы покинули Кингспорт.

— Мне ужасно жаль, что ты не выходишь замуж за Роя, — сказала она. — Я так хотела, чтобы ты стала моей сестрой. Но ты совершенно права. Ты умерла бы с ним от скуки. Я люблю его; он милый, славный малый, но, право же, он ни капельки не интересен. На вид кажется, что он должен быть интересным человеком, но это не так.

— Но наша дружба, Дороти, от этого не пострадает, правда? — спросила Аня печально.

— Конечно, нет. Ты слишком хороша, чтобы я согласилась тебя потерять. Если ты не можешь быть моей сестрой, я все же хочу сохранить тебя как подругу. И не огорчайся из-за Роя. Сейчас он, конечно, чувствует себя ужасно — мне каждый день приходится выслушивать его душевные излияния, но это у него пройдет. Всегда проходит.

— О… всегда? — произнесла Аня чуть изменившимся голосом. — Значит, проходило и прежде?

— Ну да, — откровенно сказала Дороти. — Уже два раза. И оба раза он точно так же разливался передо мной в сетованиях. Но те, другие, не то чтобы отказали ему, — они просто объявили о своей помолвке с кем-то другим. Конечно, когда он встретил тебя, то клялся мне, что еще ни разу не любил по-настоящему и что в предыдущих случаях это было всего лишь мальчишеское увлечение. Но я думаю, ты можешь не волноваться.

И Аня решила не волноваться. Она испытывала и облегчение, и негодование. Рой говорил ей, что она единственная, кого он любил в своей жизни. Без сомнения, он сам верил в это. Но было большим утешением знать, что она, по всей видимости, не «разбила его жизнь». Были другие богини, а Рою, если верить Дороти, непременно нужно кому-нибудь поклоняться. Тем не менее покров еще нескольких иллюзий был сорван с жизни, и Аня начала безотрадно думать о том, что без них эта жизнь кажется уж слишком неприкрашенной. В тот вечер, когда Аня вернулась домой, она спустилась вниз из своего мезонина с печальным лицом.

— Что случилось со старой Снежной Королевой, Марилла?

— Я знала, что ты огорчишься, — сказала Марилла. — Мне и самой тяжело. Это дерево росло там под окном еще тогда, когда я была молоденькой девушкой. Оно упало в марте, во время сильной бури. Ствол был прогнившим внутри.

— Мне будет так не хватать его, — горевала Аня. — Моя комнатка без него не кажется той же самой, что была прежде. И я теперь никогда не смогу взглянуть в окно без ощущения горькой потери. И никогда еще не было так, чтобы я приехала в Зеленые Мезонины и здесь меня не встречала Диана.

— У Дианы сейчас другие заботы, — многозначительно заметила миссис Линд.

— Расскажите же мне все авонлейские новости, — попросила Аня, усаживаясь на крыльце, где вечернее солнце полилось на ее волосы чудесным золотым дождем.

— Да мы тебе почти обо всем писали, — сказала миссис Линд. — Вот только о том, что Саймон Флетчер сломал ногу на прошлой неделе, ты, наверное, еще не слышала. Для его домашних это огромная удача. Они теперь переделают кучу дел, которые давно хотели сделать, но не могли, пока он был на ногах, старый упрямец.

— У него в роду все такие занудливые, — заметила Марилла.

— Занудливые? Да уж, действительно! Его мать имела обыкновение, встав на молитвенном собрании, сообщать прихожанам обо всех недостатках своих детей и возносить молитвы об их исправлении. Конечно, дети от этого только злились и становились еще хуже.

— Ты не рассказала Ане о Джейн, — напомнила Марилла.

— Как же, Джейн! — презрительно фыркнула миссис Линд. — Ну да, — неохотно признала она, — Джейн Эндрюс на прошлой неделе приехала с Запада и собирается замуж за какого-то миллионера из Виннипега. Можете не сомневаться, ее мамаша не теряла времени даром и раззвонила об этом на всю округу

— Милая Джейн! Я так за нее рада! — от души воскликнула Аня. — Она заслуживает всяческих благ.

— Я ничего худого о Джейн и не говорю. Она довольно славная девушка. Но сама-то она не из миллионерш, а вы не найдете ничего, что говорило бы в пользу этого человека, кроме его денег, вот что я вам скажу. Миссис Эндрюс говорит, что он англичанин и нажил свой капитал на разработке рудников, но я уверена, что он окажется каким-нибудь янки. Деньги у него, конечно, есть — он прямо-таки завалил Джейн драгоценностями. Кольцо, которое он подарил ей к помолвке — целая гроздь бриллиантов, — такое большое, что выглядит оно как пластырь на ее лапище.

Миссис Линд не могла скрыть некоторой горечи в своем тоне. Джейн Эндрюс, эта некрасивая и скучная маленькая труженица, помолвлена с миллионером, в то время как Ане, похоже, не сватался еще никто, ни богатый, ни бедный. А миссис Эндрюс хвасталась просто невыносимо!

— А что Гилберт Блайт сделал с собой в университете? — спросила Марилла. — Я встретила его на прошлой неделе, когда он приехал домой. Он такой бледный и худой, что я его едва узнала.

— Он очень напряженно учился всю прошлую зиму, — сказала Аня. — Он получил диплом с отличием по классическим языкам и премию Купера. До этого ее целых пять лет никому не присуждали! Так что, я думаю, он переутомился. Да и все мы немного устали.

— Так или иначе, ты бакалавр гуманитарных наук, а Джейн Эндрюс нет и никогда не будет, — с мрачным удовлетворением заявила миссис Линд.

Несколько дней спустя Аня зашла к Эндрюсам, чтобы повидаться с Джейн, но та отсутствовала — уехала в Шарлоттаун, «где ей шьют приданое», как с гордостью сообщила Ане миссис Эндрюс. «Авонлейская портниха, разумеется, не может устроить Джейн при данных обстоятельствах».

— Я слышала очень приятные новости, касающиеся Джейн, — сказала Аня.

— Да, Джейн делает неплохую партию, даром что она не бакалавр, — ответила миссис Эндрюс, слегка вскинув голову. — Мистер Инглис — миллионер, и в свадебное путешествие они едут в Европу, а когда вернутся, поселятся в великолепном мраморном особняке в Виннипеге. Джейн огорчает только одно: она так хорошо готовит, но муж не хочет позволить ей готовить самой. Он так богат, что держит кухарку. У них будет кухарка, две горничные, кучер и еще один слуга для разных поручений. А как ты, Аня? Что-то не слышно, чтобы ты собиралась замуж после всего этого твоего сидения в университете.

— О, я собираюсь стать старой девой, — засмеялась Аня. — Никак не могу найти такого, который мне подошел бы.

Это было, конечно, не очень хорошо с ее стороны. Она умышленно желала напомнить миссис Эндрюс, что если и останется старой девой, то не потому, что ей не представилось ни единого случая выйти замуж. Но миссис Эндрюс незамедлительно взяла реванш.

— Да, слишком разборчивые девицы, как я всегда замечала, остаются на бобах. А что это я слышала, будто Гилберт Блайт помолвлен с какой-то мисс Стюарт? Чарли Слоан говорил, что она очень красивая. Это правда?

— Не знаю, правда ли то, что он помолвлен с мисс Стюарт, — отвечала Аня со спартанским спокойствием, — но то, что она прелестна, — сущая правда.

— Я прежде думала, что вы с Гилбертом поженитесь, — сказала миссис Эндрюс. — Если ты не будешь осмотрительнее, Аня, то проворонишь всех своих женихов.

Аня решила не продолжать эту дуэль с миссис Эндрюс. Невозможно вести поединок с противником, который на укол рапиры отвечает ударом боевого топора.

— Раз Джейн нет, — сказала она, поднимаясь с величественным видом, — я, пожалуй, не задержусь у вас сегодня. Я зайду, когда она вернется домой.

— Заходи, — великодушно разрешила миссис Эндрюс. — Джейн совсем не гордая. Она собирается сохранить прежние отношения со старыми друзьями и будет очень рада тебя видеть.

Миллионер прибыл в Авонлею в последний день мая и увез Джейн во всем блеске великолепия. Миссис Линд со злорадным удовлетворением отметила, что мистеру Инглису наверняка все сорок, что он маленького роста, тощий, седоватый. И можете быть уверены, миссис Линд не щадила этого человека, перечисляя все его недостатки.

— Да, чтобы позолотить такую пилюлю, как он, нужно все его золото, вот что я вам скажу, — заявила она торжественно.

— Он производит впечатление человека любезного и добросердечного, — возразила верная дружбе Аня, — и я уверена, что он чрезвычайно высокого мнения о Джейн.

— Хм! — с сомнением произнесла миссис Линд.

На следующей неделе замуж выходила Фил Гордон, и Аня ездила в Болинброк, чтобы быть подружкой на ее свадьбе. Фил была восхитительнейшей невестой, настоящей королевой фей, а преподобный Джо так сиял от счастья, что никто не нашел его некрасивым.

— Мы отправляемся в путешествие влюбленных в край Эванджелины[78], — сказала Фил, — а затем поселимся на Патерсон-стрит. По мнению мамы, это ужасно; она считает, что Джо мог бы, по крайней мере, взять себе приход в приличном месте. Но даже «мерзость запустения» трущоб на Патерсон-стрит будет цвести для меня розами, если там будет Джо. Ах, Аня, я счастлива до боли в сердце.

Аня всегда радовалась счастью своих друзей, но порой чувствуешь себя немного одиноко, когда ты повсюду окружен счастьем, но оно не твое собственное. И то же самое почувствовала она, когда вернулась в Авонлею. На этот раз перед ней была Диана, купавшаяся в неземном блаженстве, которое приходит к женщине, когда рядом с ней лежит ее первенец. Аня смотрела на эту юную мать, всю в белом, с каким-то благоговением, которого никогда прежде не было в ее отношении к Диане. Могла ли эта бледная женщина с восторгом в глазах когда-то быть маленькой чернокудрой, розовощекой Дианой, с которой она, Аня, играла в далекие школьные дни? У Ани возникло странное ощущение заброшенности, словно ей самой было место только в тех давно прошедших годах и она не имела абсолютно никакого отношения к настоящему.

— Красавец, правда? — сказала Диана с гордостью.

Толстый младенец был до нелепости похож на Фреда — такой же кругленький, такой же красный. Аня, право же, не могла с чистой совестью сказать, что находит его красавцем, но искренне заверила, что он очарователен и его хочется поцеловать, и вообще он просто прелесть.

— До того как он родился, я хотела девочку, чтобы назвать ее Аней, — сказала Диана. — Но теперь, когда мой маленький Фред здесь, я не променяла бы его и на миллион девочек. Он просто не мог бы быть никем иным, как только своей собственной драгоценной персоной.

— «Младенца каждого нет лучше и милей», — процитировала с веселым видом миссис Аллан. — Если бы на свет появилась маленькая Аня, ты испытывала бы к ней такие же чувства.

Миссис Аллан приехала погостить в Авонлею впервые, с тех пор как покинула ее. Она была все такой же веселой, обаятельной, отзывчивой. Старые подруги восторженно приветствовали ее возвращение. Жена нового авонлейского священника была вполне достойной уважения особой, но, строго говоря, не совсем родственной душой.

— Скорее бы он подрос и заговорил, — вздохнул Диана. — Я просто жажду услышать, как он скажет «мама». И я твердо решила, что его самое первое воспоминание обо мне должно оказаться приятным. Мое первое воспоминание о маме связано с тем, что она отшлепала меня за какую-то шалость. Я не сомневаюсь, что заслуживала этого, так как она всегда была хорошей матерью и я горячо люблю ее, но все же мне хотелось бы, чтобы мое первое воспоминание о ней было более приятным.

— У меня есть лишь одно воспоминание, связанное с моей матерью, и это самое дорогое из всех моих воспоминаний, — сказала миссис Аллан. — Мне было пять лет, и однажды мне позволили пойти в школу вместе с двумя моими старшими сестрами. После занятий сестры пошли домой разными дорогими, каждая в компании своих подружек, и каждая думала, что я иду с другой. Я же, вместо того чтобы пойти с одной из них, убежала с той маленькой девочкой, с которой играла во время перемены. Мы пошли к ней домой — она жила неподалеку от школы — и стали строить песочные куличики. Мы чудесно проводили время, когда прибежала одна моих сестер, запыхавшаяся и сердитая. «Противная девчонка! — закричала она и, схватив меня за руку, потащила за собой. — Идем , домой сию же минуту. Ну, ты получишь! Мама ужасно зла. Выпорет она тебя как следует». Меня никогда не били. Мое бедное сердце наполнилось ужасом. Никогда в жизни я не была так несчастна, как в тот раз по дороге домой. Я вовсе не хотела быть непослушной. Фими Камерон предложила мне пойти к ней, и я не знала, что мне не следует этого делать. А теперь меня будут за это бить! Когда мы пришли домой, сестра втащила меня в кухню, где у очага в сумерках сидела мама. Мои бедные ножки так дрожали, что я едва могла стоять. А мама… мама просто подхватила меня на руки без единого слова упрека или гнева и прижала к сердцу. «Я так испугалась, что ты потерялась, дорогая», — сказала она нежно. И я видела, как любовь светится в ее глазах, когда она ласково смотрела на меня. Она не ругала и не укоряла меня за то, что я сделала, и лишь сказала мне, что я не должна никуда уходить без разрешения… А вскоре после этого она умерла. Это мое единственное воспоминание о ней. Разве оно не прекрасно?

Шагая домой по Березовой Дорожке и мимо Плача Ив, Аня чувствовала себя как никогда одинокой. Впервые за много месяцев она шла этой дорогой. Был темно-лиловый июньский вечер. Воздух казался тяжелым от аромата цветущих садов — едва ли не слишком тяжелым. Березы вдоль дорожки разрослись, превратившись из тонких молоденьких деревцев прежних дней в большие деревья. Все изменилось. Аня чувствовала, что будет рада, когда лето кончится и она снова уедет и возьмется за работу. Может быть, тогда жизнь не будет казаться такой пустой.

Я мир познал; и с тих пор

Романтики исчез уж флер, —

вздохнула Аня и тут же почувствовала себя немало утешенной романтичностью мысли о мире, лишенном романтичности!

Глава 40

Книга Откровения

На лето в Приют Эха вернулись Ирвинги. Аня провела у них три счастливых июльских недели. Мисс Лаванда ничуть не изменилась; Шарлотта Четвертая была теперь уже совсем взрослой юной леди, но по-прежнему искренне восхищалась Аней.

— В конечном счете, мисс Ширли, мэм, я и в Бостоне не видела никого, кто мог бы сравниться с вами, — заявила она со всей искренностью.

Пол тоже был уже почти взрослым. Ему исполнилось шестнадцать, его длинные каштановые кудри уступили место коротко подстриженным темным завиткам, и он теперь больше интересовался футболом, чем феями. Но узы дружбы, связывавшие его с бывшей учительницей, сохранились. Одни лишь родственные души не меняются с течением все изменяющих лет.

В Зеленые Мезонины Аня возвращалась сырым, унылым и холодным июльским вечером. На море бушевал один из тех свирепых летних штормов, которые проносятся иногда над заливом. Когда Аня вошла в дом, первые капли дождя ударили в оконные стекла.

— Это Пол привез тебя? — спросила Марилла. — Что же ты не уговорила его остаться у нас на ночь? Надвигается буря.

— Я думаю, он доберется до Приюта Эха раньше, чем дождь усилится. Во всяком случае, он хотел непременно вернуться назад сегодня же… Я замечательно провела время у Ирвингов, но очень рада снова видеть вас, дорогие мои. В гостях хорошо, а дома лучше. Дэви, ты опять вырос?

— Да, на целый дюйм, с тех пор как ты уехала, — заявил Дэви гордо. — Я теперь одного роста с Милти Бултером и ужасно рад. Придется ему перестать задаваться, что он больше меня. А ты знаешь, Аня, что Гилберт Блайт умирает?

Аня стояла совершенно молча и неподвижно, продолжая смотреть на Дэви. Лицо ее стало таким белым, что Марилла испугалась, как бы девушка не упала в обморок.

— Придержи язык, Дэви, сердито сказала миссис Рейчел. — Аня, не смотри так… не смотри так ! Мы не хотели говорить тебе так сразу.

— Это… правда? — спросила Аня каким-то чужим голосом.

— Гилберт очень болен, — сказала миссис Линд печально. — Он слег с брюшным тифом, вскоре после того как ты уехала в Приют Эха. Ты ничего об этом не слышала?

— Нет, — снова прозвучал этот незнакомый голос.

— Случай с самого начала оказался очень тяжелым. Доктор говорит, что Гилберт очень ослаблен из-за ужасного переутомления. Но они взяли профессиональную сиделку, и было сделано все, что только можно Не смотря так, Аня! Пока есть жизнь, есть надежда.

— Мистер Харрисон заходил к ним сегодня вечером. Он говорит, что они уже не надеются на его выздоровление, — снова вмешался Дэви.

Марилла, казавшаяся в эту минуту старой, осунувшейся и измученной, встала и с мрачным видом выпроводила Дэви из кухни.

— Не смотри так, дорогая! — повторила миссис Линд, обнимая ласковыми старыми руками мертвенно-бледную девушку. — Я не теряю надежды, нет, не теряю. У него Блайтовский организм, а это большое благо, вот что я вам скажу.

Аня мягко отстранила руки миссис Линд и, ничего не видя перед собой, прошла через кухню, переднюю и вверх по лестнице в свою комнатку. Подойдя к окну, она опустилась на колени, глядя в пространство отсутствующим взглядом. Было очень темно. Дождь хлестал трепещущие поля. Лес Призраков оглашался стонами могучих деревьев, терзаемых бурей, и воздух гудел от грохота валов, обрушивающихся на отдаленный берег. А Гилберт умирал!

В жизни каждого человека есть своя Книга Откровения, как есть она в Библии. И Аня читала свою в эту мучительную ночь, когда ни на миг не прекращала исполненное страданий бдение в долгие часы бури и мрака. Она любила Гилберта… она всегда любила его! Теперь она знала это. Она знала, что не могла бы без мучительной боли изгнать его из своей жизни, как не могла бы отрубить и отбросить собственную руку. Но понимание этого пришло слишком поздно… слишком поздно даже для такого горького утешения, как быть рядом с ним в его последний час. Если бы она не была так слепа… так глупа… она имела бы право прийти к нему сейчас. Но он никогда не узнает, что она любила его… он уйдет из этой жизни, думая, что она была равнодушна к нему. О какие томительные черные годы пустоты предстоят ей! Она не сможет прожить их… она не сможет! Она съежилась возле окна и захотела, впервые в своей веселой юной жизни, чтобы и она смогла умереть. Если Гилберт уйдет от нее навсегда без единого слова, жеста, послания, она не сможет жить. Без него ничто не представляет никакой ценности. Она была создана для него, а он для нее. В свой час глубочайшей муки она не сомневалась в этом. Он не любил Кристину Стюарт… никогда не любил Кристину Стюарт. О, как глупа была она, что не сознавала, какие узы связывают ее с Гилбертом… что принимала за любовь свое, приукрашенное воображением, поверхностное увлечение Роем Гарднером. И теперь она должна расплачиваться за свое безрассудство как за преступление.

Миссис Линд и Марилла, прежде чем лечь спать, на цыпочках подошли к ее двери, переглянулись, с сомнением покачав головой по поводу тишины в комнате, и ушли. Буря бушевала всю ночь, но утихла, когда наступил рассвет. Аня увидела волшебную бахрому света на границах темноты. Вскоре вершины холмов на востоке вспыхнули рубиновым ободком. Облака неслись прочь, сбиваясь на горизонте в большие и мягкие белые массы. Небо засияло голубизной и серебром. На мир опустилась тишина.

Аня поднялась с колен, бесшумно спустилась вниз и вышла во двор. Напоенный дождевой влагой ветер повеял свежестью в ее бледное лицо и охладил горящие, сухие глаза. С тропинки донеслись веселые звуки — кто-то мелодично насвистывал. Мгновение спустя Аня увидела Пасифика Буота.

Физические силы вдруг оставили Аню. Если бы она не ухватилась за нижний сук ивы, то упала бы. Пасифик был батраком Джорджа Флетчера, а Джордж Флетчер — ближайшим соседом Блайтов. Миссис Флетчер приходилась Гилберту тетей. Пасифик должен знать, если… если… Да, Пасифик должен знать то, что предстоит узнать ей.

Пасифик размеренным шагом, насвистывая, шел по красной тропинке. Он не видел Аню. Она сделала три безуспешных попытки окликнуть его. Он почти прошел мимо, прежде чем ей удалось заставить свои дрожащие губы произнести:

— Пасифик!

Пасифик обернулся с улыбкой и веселым: «Доброе утро!»

— Пасифик, — сказала Аня тихо, — ты идешь от Джорджа Флетчера?

— Точно, — отвечал Пасифик приветливо. — Мне передали вчера под вечер, что отец мой захворал. Но была такая погода, что я не смог пойти домой, вот и иду сегодня с утра пораньше. Пойду лесом, чтоб короче.

— Ты не слышал, как там Гилберт Блайт сегодня утром?

Задать этот вопрос Аню заставило отчаяние. Даже наихудшее не могло быть таким невыносимым, как эта страшная, мучительная неизвестность.

— Ему лучше, — сказал Пасифик. — Ночью был хризис. Доктор говорит, скоро пойдет на поправку. А ведь был на волосок от смерти. Совсем заучился парень в этом ниверситете. Ну, мне надо торопиться. Старику, верно, не терпится увидать меня.

Пасифик снова зашагал по тропинке и засвистел. Аня смотрела ему вслед, и в ее глазах радость постепенно сменяла жгучее страдание ночных часов. Он был долговязым, некрасивым, оборванным подростком. Но ей он казался таким же прекрасным, как те, что приносят добрые вести в горы. До конца своих дней не сможет она взглянуть на смуглое, круглое лицо Пасифика и его черные глаза, не вспомнив с теплым чувством о той минуте, когда он дал ей миро радости, чтобы утолить ее печаль.

И еще долго после того, как веселый свист Пасифика превратился в призрак мелодии, а затем и в тишину, стояла Аня под ивами, остро ощущая сладость жизни, как это бывает, когда исчезает какая-нибудь страшная угроза. Утро казалось волшебной чашей, наполненной легкой дымкой и очарованием. Совсем рядом с Аней, в уголке двора, был великолепный сюрприз — только что раскрывшиеся, осыпанные хрустальной росой розы. Звонкие трели птиц на большом дереве прямо под ее головой были в полной гармонии с состоянием ее души. Слова из замечательной, очень старой и очень правдивой книги пришли ей на уста:

— «Вечером водворяется плач, а наутро радость»[79].

Глава 41

Любовь поднимает бокал времени

— Я зашел пригласить тебя прогуляться как в прежние дни по сентябрьским лесам и «по холмам, где запахи так пряны», — сказал Гилберт, неожиданно появившись возле крыльца. — Не посетить ли нам сад Эстер Грей?

Аня, сидевшая на каменном пороге с ворохом тонкой бледно-зеленой ткани на коленях, растерянно подняла глаза.

— Я очень хотела бы пойти с тобой, Гилберт, — призналась она медленно, — но право же, не могу. Сегодня вечером свадьба Элис Пенхаллоу[80]. Мне надо пришить новую отделку к этому платью, а когда я кончу, будет пора идти к Элис. Мне так жаль! Я очень хотела бы пойти погулять.

— Ну что ж, а завтра вечером ты сможешь пойти? — спросил Гилберт, не слишком, по-видимому, разочарованный.

— Да, думаю, что смогу.

— В таком случае я полечу домой, чтобы сделать те дела, которые иначе отложил бы на завтра. Значит, Элис выходит сегодня замуж. Три свадьбы за одно лето среди твоих подруг — Фил, Элис и Джейн. Никогда не прощу Джейн, что она не пригласила меня на свою свадьбу.

— Право же, трудно винить ее за это, если подумаешь о бесчисленной родне Эндрюсов, которую нужно было пригласить. Дом едва вместил их всех. Я была приглашена благодаря тому, что являюсь старой подругой Джейн, — таковы были, по крайней мере, мотивы самой Джейн. Но я полагаю, что миссис Эндрюс руководствовалась желанием дать мне взглянуть на Джейн во всем блеске непревзойденного великолепия.

— Правда ли, будто на ней было столько бриллиантов, что невозможно было сказать, где же они кончаются и начинается сама Джейн?

Аня засмеялась.

— Их действительно было на ней очень много. И за всеми этими бриллиантами, белым атласом, тюлем, кружевами, розами и флердоранжем чопорная маленькая Джейн почти терялась из виду. Но она была очень счастлива, и мистер Инглис тоже… так же как и миссис Эндрюс.

— Это то самое платье, которое ты собираешься надеть сегодня вечером? — спросил Гилберт, глядя на воздушные складки и оборки.

— Да. Тебе нравится? А в волосы я вколю перелески. Их так много в это лето в Лесу Призраков.

Гилберт вдруг увидел в воображении Аню в отделанном оборками легком зеленоватом платье с обнаженными, по-девичьи изящными белыми руками, белой шейкой и белыми звездочками цветов, сияющими в завитках ее рыжеватых волос. У него на миг перехватило дыхание, но он тут же с небрежным видом отвернулся, чтобы уйти.

— Ну что ж, я зайду завтра. Желаю тебе приятно провести этот вечер.

Когда он зашагал прочь, Аня взглянула ему вслед и вздохнула. Гилберт держался дружески… очень дружески… слишком дружески. Со времени своего выздоровления он довольно часто приходил в Зеленые Мезонины, и в их отношения вернулось что-то от прежнего духа товарищества. Но Аня больше не находила в этом удовлетворения. По контрасту с розой любви цветок дружбы казался бледным и лишенным аромата. И Аня снова начала сомневаться, испытывает ли теперь Гилберт к ней какие-либо чувства, кроме дружеских. В обычном свете обычного дня лучезарная уверенность в его любви, родившаяся в ее душе в то счастливое утро, померкла. Ее преследовал и делал несчастной отчаянный страх, что ей никогда не удастся исправить свою ошибку. Вполне вероятно, что Гилберт все же любит именно Кристину. Может быть, он даже помолвлен с нею. Аня пыталась изгнать из сердца все беспокойные надежды и примириться с будущим, в котором упорный труд и честолюбивые устремления должны были занять место любви. Она могла хорошо, если не превосходно, справляться с работой учительницы, а успех, которым пользовались в редакторских святая святых ее маленькие очерки, был добрым пророчеством для ее расцветающих литературных надежд. Но… но… Аня снова взялась за свое зеленое платье и еще раз вздохнула.

Когда на следующий день Гилберт пришел в Зеленые Мезонины, Аня уже ждала его, свежая, как рассвет, и сияющая, как звезда, несмотря на затянувшееся допоздна веселье предыдущего вечера. Она надела зеленое платье — не то, в котором ходила на свадьбу Элис, но другое, старое, которое, как однажды сказал ей Гилберт на каком-то университетском вечере, особенно нравилось ему. Оно было именно того оттенка, который лучше всего подчеркивал великолепный цвет ее волос, звездную серебристость глаз а и напоминающую ирис нежность кожи. Гилберт, поглядывая сбоку на Аню, пока они шли по тенистой лесной тропинке, думал, что она никогда не выглядела прелестнее, чем в этот вечер. Аня же, поглядывая сбоку на Гилберта, думала, что со времени болезни он выглядит гораздо старше. Казалось, что он навсегда оставил отрочество позади.

И день был чудесный, и дорога. Аня почти огорчилась, когда они дошли до сада Эстер Грей и сели на старую скамью. Но там тоже было красиво, совсем как в тот далекий день весеннего пикника, когда она, Диана, Джейн и Присилла впервые нашли этот сад. Тогда он был восхитителен в убранстве нарциссов и фиалок, теперь все вокруг усеяли голубые астры, а в углах полуразрушенной каменной ограды зажег свои факелы золотарник. Через лес из березовой долины все с тем же давним очарованием доносился веселый зов ручья. В теплом воздухе звучал отдаленный рокот моря. За садом тянулись поля в обрамлении изгородей, выбеленных солнцем за многие годы до серебристо-серого цвета, и длинные холмы, окутанные тенями осенних облаков. С порывами западного ветра вернулись и давние мечты.

— Я думаю, — сказала Аня тихо, — что край, где сбываются мечты, — там, в легкой голубой дымке над той маленькой долиной.

— У тебя есть неисполнившиеся мечты? — спросил Гилберт.

Что-то в его тоне — что-то, чего она не слышала с того злополучного вечера в садике Домика Патти — заставило ее сердце неистово забиться. Но ответ ее прозвучал легко и быстро.

— Конечно. У каждого они есть. Нас не устроило бы такое положение, когда все наши мечты оказались бы вдруг исполнившимися. Мы были бы все равно что мертвы, если бы у нас не оставалось ничего, о чем можно мечтать… Какой восхитительный аромат источают эти астры и папоротники под лучами опускающегося солнца. Хорошо бы мы могли видеть запахи, так же как обонять их. Я думаю, они были бы очень красивы.

Но Гилберта было не увести этим в сторону.

— У меня есть мечта, — заговорил он неторопливо. — Я не расстаюсь с ней, хотя мне часто кажется, что она никогда не осуществится. Я мечтаю о своем доме, где был бы уютный очаг, кошка, собака, шаги и смех друзей… и ты !

Аня хотела ответить, но не могла найти слов. Счастье нахлынуло на нее, словно теплая волна. Оно почти испугало ее.

— Два года назад, Аня, я задал тебе вопрос. Если бы я снова задал его сегодня, ты дала бы мне другой ответ?

Аня все еще не могла заговорить. Но она подняла глаза, сияющие восторгом всех бесчисленных поколений влюбленных, и на мгновение взглянула в его глаза. Ему было не нужно никакого другого ответа.

Они оставались в старом саду, пока в него не прокрались сумерки — нежные и сладкие, какими, должно быть, были сумерки в Раю. Нужно было так много обсудить и напомнить друг другу — о том, что было сказано, сделано, услышано, обдумано, прочувствовано, правильно или неправильно понято.

— Я думала, что ты любишь Кристину Стюарт, — сказала Аня с таким упреком в голосе, словно сама никогда не давала ему все основания полагать, что любит Роя Гарднера.

Гилберт по-мальчишески весело рассмеялся,

— Кристина еще до приезда в Кингспорт была помолвлена с кем-то в ее родном городке, Я знал это, а она знала, что мне это известно. Когда ее брат кончал университет, он сказал мне, что его сестра приедет в Кингспорт в следующую зиму, чтобы продолжить свое музыкальное образование, и попросил уделить ей немного внимания, так как у нее нет знакомых в городе и он боялся, что ей будет очень одиноко. Я исполнил его просьбу. А потом Кристина понравилась мне. Она одна из приятнейших девушек, каких я знаю. Мне было известно, что университетские сплетники приписывают нам влюбленность друг в друга. Но меня это не волновало. Ничто не имело для меня большого значения, после того как ты сказала, что никогда не полюбишь меня. Не было никакой другой девушки… не могло быть никакой другой девушки для меня — кроме тебя. Я всегда любил тебя — с того самого дня, когда ты разбила свою грифельную дощечку о мою голову!

— Не понимаю, как ты мог продолжать любить меня, когда я была такой дурочкой! — засмеялась Аня.

— Я пытался разлюбить, — сказал Гилберт откровенно, — не потому, что думал, будто ты та, кем себя называешь, но потому, что чувствовал: после появления Роя Гарднера для меня не остается никаких надежд. Но я не мог разлюбить… Я не могу сказать тебе, чем были для меня эти два года, когда я верил, что ты собираешься выйти за него замуж, и когда каждую неделю кто-нибудь из досужих сплетников сообщал мне, что вот-вот будет объявлено о вашей помолвке. И я верил в это до одного благословенного дня, когда мне уже позволили сидеть после болезни и я получил письмо от Фил Гордон — вернее. Фил Блейк, — в котором она писала мне, что, в сущности, между тобой и Роем ничего не было, и советовала «попытаться еще раз». После этого доктору оставалось только удивляться моему быстрому выздоровлению.

Аня засмеялась… и тут же содрогнулась.

— Мне никогда не забыть ту ночь, когда я думала, что ты умираешь. Я уже знала, что люблю, знала… и думала, что уже слишком поздно.

— Но не было поздно, любимая… Ах, Аня, это возмещает все пережитые страдания, правда? Давай договоримся всю жизнь посвящать этот день совершенной красоте, в благодарность за тот подарок, который он принес нам. а

— Это день рождения нашего счастья, — с нежностью сказала Аня. — Я всегда любила этот старый сад Эстер Грей, а теперь он будет мне еще дороже.

— Но мне придется просить тебя долго ждать, — огорченно продолжил Гилберт. — Только через три года я закончу учебу на медицинском отделении университета. Но даже и тогда не будет ни бриллиантовых украшений, ни мраморного дворца.

Аня рассмеялась.

— Мне не нужны ни бриллианты, ни мраморные дворцы. Мне нужен ты. Видишь, я так же нескромна в этом отношении, как Фил. Бриллианты и мраморные дворцы, возможно, и очень хороши, но без них гораздо больше «простора для воображения». А что касается ожидания, это не имеет значения. Мы будем счастливы, ожидая, работая друг для друга… и мечтая! Какими сладкими будут теперь мечты!

Гилберт привлек ее к себе и поцеловал. А потом в сумерки они, коронованные король и королева счастливого королевства любви, отправились домой по извилистым тропинкам, обрамленным цветами, ароматнее которых никогда не было на свете, и через знакомые луга, над которыми дули ветры надежд и воспоминаний.

Примечания

1

Библия, Книга Пророка Иеремии, гл. 8, стих 20.

2

Джордж Уайтфилд (1714 — 1770) — английский евангелист; его проповеди в североамериканских колониях Великобритании собирали огромные толпы слушателей. Герцог Веллингтонский (1769 — 1852) — английский генерал и государственный деятель.

3

Фраза, с которой обращаются к будущему Папе Римскому во время возведения его в этот сан, сжигая при этом перед ним кусок ткани в знак признания тщеты земного могущества.

4

Урия Гип — персонаж романа «Дэвид Копперфилд» Ч.Диккенса — ханжа и лицемер, не перестававший повторять, что он человек маленький и смиренный.

5

Цитата из сказочной повести «Алиса в Зазеркалье» английского писателя Льюиса Кэрролла (1832 — 1898).

6

Атлантида — легендарный, некогда затонувший материк. Элизий — в греческой мифологии загробный мир блаженства, Елисейские поля.

7

Да будет проклят, да будет отлучен (греч.).

8

Речь идет о героине шуточного стихотворения «Страдания молодого Вертера» английского писателя У. Теккерея (1811 — 1863). Стихотворение пародирует сюжет одноименного романа, созданного в 1774 г. великим немецким писателем И. Гете.

9

Романтический герой поэмы «Паломничество Чайльд Гарольда» (1812) английского поэта Дж. Байрона (1788 — 1824).

10

Крымская война (1853 — 1856 гг.) — война России с коалицией Великобритании, Франции, Турции и Сардинии за господство на Ближнем Востоке; предлогом для нее послужил спор между православным и католическим духовенством за обладание Святыми местами в Палестине.

11

Выражение из поэмы «Песнь последнего менестреля» английского поэта и романиста Вальтера Скотта (1771 — 1832).

12

«Островитяне» — шутливое прозвище жителей острова Принца Эдуарда, являющегося одной из провинций Канады.

13

Национальная эмблема Великобритании.

14

Инкерман — местность восточнее Севастополя, место кровопролитных сражений между русскими и англофранцузскими войсками в 1854 г.

15

Заключением Парижского мирного договора 1763 г. завершилась длившаяся несколько десятилетий война британских и французских колонизаторов на территории Канады.

16

Шутливое прозвище жителей Новой Шотландии, одной из канадских провинций.

17

Дэниел О'Коннелл (1775 — 1847) — ирландский патриот, выдающийся оратор и политический деятель.

18

Речь идет об одном из эпизодов так называемой «войны 1812 года» между США и Великобританией. 1 июня 1813 г. в результате кровопролитного морского сражения британский корабль «Шеннон» одержал победу над американским фрегатом «Чесапик». В бою получил смертельное ранение капитан «Чесапика» Джеймс Лоренс.

19

Выражение, употребленное английским поэтом Томасом Кемпбеллом (1777 — 1844) в стихотворении «Морякам Англии».

20

Американские и канадские студенческие общества часто называют буквами греческого алфавита. Название «Ягнята» объясняется тем, что английское словоlamb(ягненок) созвучно названию одной из букв греческого алфавита (лямбда).

21

Ярд — около 0,91 метра.

22

Вероятно, имеется в виду описанное в Библии (4-я Книга Царств, гл. 6, стихи 1 — 7) чудо, совершенное пророком Елисеем: упавший в реку тяжелый топор всплыл на поверхность воды.

23

Повапленные — т. е. окрашенные. Намек на выражение, использованное в Библии (Евангелие от Матфея, гл. 23, стих 27): «Горе вам… лицемеры, что уподобляетесь гробам повапленным, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты».

24

В Евангелии от Матфея (гл. 5, стих 1 — 16) рассказывается, как Иисус Христос изгнал «легион бесов» из человека, одержимого нечистым духом, и вселил их в стадо свиней. Свиньи устремились с крутого обрыва в море и утонули.

25

См.: Библия, Книга Иова, гл. 1 — 2.

26

Фонарь из полойтыквы с прорезанными отверстиями в виде глаз, носа и рта.

27

Дьявол, сатана.

28

Ученый богослов, доктор теологии.

29

Выражение из стихотворения «Лорд Борлей» английского поэта Альфреда Теннисона (1809 — 1892).

30

Строчка из английской детской молитвы. («А если смерть во сне придет, пусть добрый Господь мою душу возьмет».

31

История Теодоры Дикс и Людвика Спида описана в книге «Авонлейские хроники».

32

Лорд Дандрери — персонаж комедии английского драматурга и журналиста Т. Тейлора (1817 — 1880) «Наш американский кузен» (1858).

33

Намек на цитату из трагедии У. Шекспира «Макбет»: «Макбет зарезал сон» (т. е. убил спящего короля Дункана).

34

Слова из стихотворения «Рабби бен Эзра» английского поэта Роберта Браунинга (1812 — 1889).

35

Гог и Магог — две гигантские статуи в Лондонской Ратуше. Согласно Библии (Книга пророка Иезекииля, гл. 38, стих. 2) Гог — свирепый царь, а Магог — его царство и народ, отличавшийся дикостью и жестокостью.

36

Слова, приписываемые французскому королю Людовику XV (1710 — 1774).

37

Цитата из драмы У. Шекспира «Буря».

38

Вестминстерское аббатство — одна из главных достопримечательностей Лондона; усыпальница королей, государственных деятелей и других знаменитых людей.

39

«Человек без родины» (1863) — рассказ американского писателя Эдварда Хейла (1822 — 1909).

40

Аллитерация — повторение первого звука или букв в последовательности слов.

41

Библия. Евангелие от Матфея. Гл. 6, стих 28 — 29. («И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: не трудятся, не прядут. Но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них».)

42

Предсмертные слова римского политического деятеля Гая Юлия Цезаря (102-44 гг. до н. э.), обращенные к его близкому другу Бруту и произнесенные в тот момент, когда заговорщики, среди которых был и Брут, обступили Цезаря с кинжалами в руках в здании сената.

43

Две аптекарские унции составляют около 57 мл.

44

«Кошка, которая гуляла сама по себе» — сказка английского писателя Д. Р. Киплинга (1865 — 1936).

45

В Библии (Книга Бытия, гл. 37, стих 3) рассказывается, что отец любил Иосифа (Джозефа) больше других сыновей и поэтому сделал ему «разноцветную одежду».

46

См. сноску на с.125.

47

Ной — в Библии (Книга Бытия, гл. 7) единственный праведник, которого вместе с его семьей Бог пощадил во время всемирного потопа.

48

В Библии (Книга Бытия, гл. 37) рассказывается о том, как завистливые и жестокие братья продали Иосифа в рабство.

49

В Библии (Четвертая Книга Царств, гл. 2, стих 23 — 24) говорится о детях, насмехавшихся над пророком Елисеем из-за его лысины и растерзанных за это вышедшими из леса медведицами.

50

См. сноску на стр. 91.

51

«Посмертные записки Пиквикского клуба» (1837) — роман английского писателя Ч. Диккенса (1812 — 1870).

52

«Жена Джосаи Аллена» — псевдоним американской писательницы-юмористки Мариетты Холли (1836 — 1926).

53

Около 5 см.

54

Высказывание французского государственного деятеля и дипломата Шарля Талейрана (1754 — 1838).

55

См. сноску на стр. 91.

56

Джонас — английский вариант имени Иона. В Библии (Книга пророка Ионы) рассказывается, как по воле Бога Иона провел три дня и три ночи в чреве кита.

57

Несколько измененная строчка из популярного английского детского стишка.

58

Филоматы — «любомудры», от греческих слов «любить» и «учение».

59

Миссис Пойзер — персонаж романа «Адам Бид» (1859) английской писательницы Джордж Элиот (1819 — 1880).

60

Джон Китс (1795 — 1821) и Уильям Шекспир (1564 — 1616) — английские поэты, писавшие сонеты.

61

Лаура, Беатриче, Дева Афин — возлюбленные великих поэтов. К Лауре обращался в своих сонетах итальянский поэт Франческо Петрарка (1304 — 1374), к Беатриче — итальянский поэт Данте Алигьери (1265 — 1321), к Деве Афин — английский поэт Джордж Гордон Байрон (1788 — 1824).

62

Цитата из комедии У. Шекспира «Как вам это понравится».

63

Около 91 кг.

64

Полуперчатки, оставляющие пальцы открытыми.

65

Девяносто градусов по Фаренгейту составляет около тридцати двух по Цельсию.

66

«Горянка Мэри» — Мэри Кембл, рано умершая возлюбленная шотландского поэта Роберта Бернса (1759 — 1796).

67

Речь идет о стихотворении Р. Бернса «Насекомому, которое поэт увидел на шляпе нарядной дамы во время церковной службы».

68

Марк Тэпли — человек, не унывающий ни при каких обстоятельствах (по имени персонажа в романе Ч. Диккенса «Мартин Чеззлвит»).

69

Цитата из стихотворения «Элегия, написанная на сельском кладбище» английского поэта Т. Грея (1716 — 1771).

70

Кварта, галлон — меры объема жидких тел (кварта — около 1,2 л; галлон — около 4,5 л).

71

Методисты — англо-американская религиозная секта, основанная в XVIII в. Джоном Уэзли; предусматривает должность разъездного епархиального священника, постоянно объезжающего свою паству.

72

Т. е. от самой восточной до самой западной точки на территории Канады.

73

Цитата из стихотворения «К Элен» американского поэта и прозаика Эдгара По (1809 — 1849).

74

Цитата из стихотворения «Мод Малер» американского писателя и поэта Джона Гринлифа Уитьера (1807 — 1892).

75

Гомер (IXв.до н. э.) — греческий поэт, автор «Иллиады» и «Одиссеи».

76

Цитата из трагедии У. Шекспира «Отелло» Слово"gignors"(синьоры) произносится также как слово"siniors"(старшекурсники).

77

Карнак — комплекс храмов (XX в до н. э. — конец 1 тыс. до н. э.) на территории древних Фив; главное государственное святилище в период Нового царства в Египте. Зал царей — грандиозный многоколонный зал в храме бога Амона-Ра в Карнаке.

78

Эванджелина — героиня поэмы Лонгфелло «Эванджелина» (1847), рассказывающей об изгнании англичанами французских поселенцев из Акадии (Новая Шотландия).

79

Библия, Псалтирь, псалом 29, стих 6.

80

История Элис Пенхаллоу рассказана в книге «Авонлейские хроники».


home | my bookshelf | | Аня с острова Принца Эдуарда |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 20
Средний рейтинг 4.8 из 5



Оцените эту книгу