Book: Пробирная палата



К. Дж. Паркер

Пробирная палата

Глава 1

Обычно сначала умирают, но в вашем случае мы сделаем исключение.

Бардас Лордан находился в новом ответвлении, куда попал из главной галереи. Он услышал, как взвизгнули напрягшиеся балки, как все вдруг захрустело и затрещало, потом что-то глухо ухнуло, сбив его с колен в грязь, и… больше ничего.

Он лежал, затаив дыхание, и слушал. Если ход и собирается обрушиться, это может произойти не сразу. Все зависит от того, выдержал ли свод в том месте, где ответвление соединялось с галереей. Если нет, то потолок шахты держится лишь на силе привычки и дощатых стойках, которыми крепили стены; он может обвалиться весь и сразу, но может и задуматься, неспешно и старательно, словно туповатый ученик, рассчитывая напряжения и силы, а потом прийти наконец к выводу, что у него нет никакого права оставаться на месте. В таком случае первыми знаками надвигающейся беды будут тревожный стон усталых перекрытий и ручеек пыли, просочившейся через щели между прогнувшимися под невыносимым весом досками.

Все, конечно, получилось вполне академично: позади – блокированная галерея, впереди – плотная стена глины. В любом случае деваться некуда. Если только кто-нибудь не пробьется через завал в галерее, не установит подпорки, не вывезет мусор и не обнаружит вход в ответвление раньше, чем здесь кончится воздух, Бардаса можно считать погребенным.

Обычно сначала умирают, но в вашем случае мы сделали исключение.

Впервые за многие месяцы он осознал, что окружен темнотой. Проведя в подкопах три года, поблуждав по бесконечному лабиринту тоннелей, вырытых осажденными и осаждающими под стенами города Ап-Эскатой, Бардас мог неделями обходиться без света и не замечать его отсутствия: инстинктивная потребность видеть проявлялась только в такие вот, как этот, моменты холодного ужаса.

Хочешь света? Держись. Он лежал на мягкой, раскрошившейся глине, чувствовал ее стылое и мертвящее прикосновение к своей щеке, ее отвратительную текстуру. Интересно, ему казалось, что после трех лет пребывания под землей способность испытывать сильные ощущения уже умерла. Бардас мог бы поклясться, что вырос из таких переживаний.

Ладно. Пути назад нет. Если подумать, воздуха здесь вполне может хватить до конца смены, что в данных обстоятельствах стоит расценивать как своего рода подарок свыше. Люди, давным-давно утратившие страх перед чем-либо, все еще приходили в ужас при мысли о смерти от удушья в результате обвала.

Назад пути нет. А оставаться на месте – занятие для дураков. Единственный вариант, о котором Бардас еще мог думать, это двигаться вперед со слабой надеждой, что вражеский ход, тот, к чему они так стремились, где-то совсем близко, и что ему удастся добраться до него – в одиночку, без посторонней помощи – раньше, чем кончится воздух.

Другими словами, выбор прост: либо копай, либо лежи. После недолгих раздумий Лордан решил копать. Даже если ничего не получится, работа поможет быстрее израсходовать воздух и покончить со всем этим. Раз и навсегда.

Саперам великого вождя не понадобилось много времени, чтобы понять: с помощью обычных инструментов и приемов пласт тяжелой глины, залегавший под Ап-Эскатоем, им не одолеть. Они впали в отчаяние и затупили лопаты, сражаясь с непокорным пластом около трех месяцев, пока какой-то забредший случайно старик из обоза не подсказал, что нужно делать. Он объяснил, что до войны работал землекопом и знал толк в земляных работах. Тридцать лет этот человек занимался прокладкой сточных труб в Ап-Месе, за шесть дней разграбленном и разрушенном до основания армией великого вождя, и то, чего он не знал о канавах и глине, не стоило и плевка.

Чтобы прорубить тоннель в глине, рассказал незнакомец, нужен крепкий квадратный деревянный столб вроде воротного, с перекладиной, прикрепленной дюймах в шести от основания. Столб устанавливается по диагонали между потолком и полом тоннеля так, чтобы основание находилось в футе от глины. Потом ты усаживаешься на перекладину, прижимаешься спиной к столбу и ногами загоняешь штык лопаты в глину. Когда штык вошел, резко вскидываешь колени – от пласта должен отвалиться изрядный комок. Откидываешь глину назад, чтобы идущие за тобой метельщики убрали ее длинными баграми, отнесли к маленькой мелкой тележке на колесиках с веревками и вывезли в главную галерею, где глину перегрузят на тачку и оттащат к лифту. И так весь день. За «брыкунами» – так старик называл тех, кто работает лопатой, – и метельщиками идут плотники, укрепляющие стены тоннеля, настилающие пол и потолок. За исключением распилки досок все остальное делается в полной темноте, потому что иногда хватает даже закрытого фонаря, чтобы в тоннеле взорвались скопившиеся пары, которые называют еще траншейным газом.

Бардас Лордан был слишком высок, чтобы стать хорошим брыкуном. Когда он подтягивал ноги, сидя на перекладине, колени почти упирались в подбородок. Такая работа для коротышек, приземистых, круглых как бочки мужчин, а не для длинных, поджарых экс-фехтовальщиков. К несчастью. Бардас выровнял лопату, легко прижал острие широкого штыка к стене и резко ударил ногой – брыкнул. Кости от лодыжек до шеи задребезжали.

Конечно, брыкуну не положено работать в одиночку: утомительная обязанность убирать комья спрессованной глины из-под ног землекопа ложится на плечи метельщика с его длинным багром. Но напарник Лордана остался где-то позади, в тоннеле, под несколькими сотнями тонн обвала, а следовательно, имел уважительную причину отлынивать, пусть даже в армии великого вождя. Так что Бардасу не оставалось ничего другого, как сползать через каждые три-четыре удара с крестовины, опускаться на колени и отгребать мусор за спину. Как кролик, роющийся в цветочной клумбе.

Перестань, Бардас, хватит, не уподобляйся кроту и сдохни с достоинством.

Все это и впрямь нелепо. Цыпленок, отчаянно пытающийся проклюнуться из мраморного яйца. Князь скупцов, барон скряг – каждый сам себе могильщик. Зачем тратиться, зачем выбрасывать деньги на ветер и платить гробовщику, если можешь сделать все сам? – мелкий червяк в огромном яблоке. Брыкающийся мертвец.

Внезапно что-то изменилось. Раньше штык входил в пласт, как входят ноги мясника в вязкую плоть старой туши, теперь лопата встретила сопротивление, как могло бы быть, если бы лезвие наткнулось на спрессованную глину стены тоннеля. Каждый удар отзывался все большей дрожью, пробегавшей от ступни до голени и выше.

Что-то изменилось, а любое изменение обнадеживало. Лордан подтянул колени так, что они коснулись уголков рта, и резко распрямил. Стена будто приготовилась поддаться, уступить, а не стоять неподвижно. Уже не заботясь о том, чтобы убирать мусор, Бардас бил и бил. Осыпающаяся земля мешала, но он был слишком захвачен надеждой, чтобы делать все, как должно.

Как это похоже на тебя, Бардас: однажды это тебя и погубит.

И вот наконец после очередного пинка лопата ушла в пустоту, в ничто, а он едва не свалился с крестовины, больно ударившись о перекладину копчиком.

Прошел, слава богам. Я нашел этот чертов ход. Ловко.

Не стоит и говорить, что света не было, но зато воздух пах совсем по-другому. Кориандр. Тоннель, в который он пробился, пропитался запахом кориандра. Расширив брешь лопатой, Лордан осторожно просунул в нее ногу и почти сразу нащупал плоскую поверхность доски. Бардас невольно усмехнулся: что, если бы он отшвырнул доску, а потолок взял да и обрушился бы на него? Вот это смерть, обмочишься со смеху.

Кориандр. Булочники противника добавляют в свой хлеб кориандр, а вот в армии великого вождя туда кладут чесночную соль и розмарин. Во влажном воздухе шахт запах дыхания – кориандр или чеснок – можно учуять за 50 ярдов, и это единственный способ узнать, что под землей кто-то есть, и определить, на чьей стороне этот кто-то. Кориандр и перечная колбаса – офицеры – пахли опасностью и смертью. Розмарин и чеснок – это свои, спасатели или новая смена, ползущие по тоннелю к тебе.

Лордан усилил давление на доску, перенес вес на левую ногу и наконец почувствовал, как из дерева со скрипом полезли гвозди. Прошел, но напоролся на кориандр. Сначала одно, теперь другое. И одно другого не лучше.

Он продвинулся к бреши, нащупывая путь каблуками, не отрывая задницу от земли, готовый отпрянуть назад, и осторожно, боком, протиснулся во вражеский ход. Ну и дела, но, может быть, обойдется. Ему даже в голову не приходило задуматься о том, почему просела галерея. Галереи проседают, вот и все! Но иногда это случается из-за того, что их подрывает враг. Делается это так: непосредственно под галерею прокапывают ход и роют воронку, называемую камуфлетом, которую заполняют бочками и котлами с жиром, протухшим салом и всем, что может гореть. Огонь высушивает потолок камуфлета, глина усыхает, трескается, и в полу галереи внезапно образуется провал, в который, как вода в сток, пытается уйти вся шахта. Галерея проседает. Работа сделана.

Что ж, тогда, если противник – кориандр – занят собственным ответвлением, то вряд ли кто-то будет сновать туда-сюда по главной галерее. А значит, можно проскользнуть через брешь в стене и пройти незаметно в ту или другую сторону, пока не наткнешься на какого-нибудь засранца, который и перережет тебе горло.

– О боги. – Голоса приближались: двое спешно – колени и ладони стучали о доски пола – пробирались в его сторону. – Может, мы так близко подошли к их галерее, что наша стена просела в яму. В таком случае вся их вонючая свора вот-вот прорвется сюда, если мы не закрепим стену по-быстрому.

Бардас Лордан поймал себя на том, что кивает в знак согласия: да, тот, кто говорил это, знает шахты как свои пять пальцев, такого человека хорошо бы иметь в своей смене, да вот только он – враг. Между тем двое приближались; похоже, у них и носов-то нет, подивился Бардас, но потом вспомнил, что его бригада не ела целых два дня, занятая то тем, то этим. А без хлеба нет и чеснока, а значит, нет и запаха, который может выдать твое присутствие. Как говорится, перестань жрать и живи вечно.

– Вот зараза! – раздался второй голос.

Бардас опустил руку к сапогу, нащупывая рукоять ножа, который всегда носил с собой. Если первый и впрямь ничего не чует, то с ним он определенно разделается. И тогда Бардаса возьмет уже второй. Принести в жертву ладью, чтобы выиграть пешку– ничего хорошего, если ты ладья. Но… к черту. Долг солдата – идти вперед и уничтожать врага. Так что, давай.

Он подождал, позволяя первому голосу проползти мимо, а когда второй оказался рядом, осторожно протянул руку, надеясь нащупать подбородок или скулу. Конечно, в этом Бардас был хорош. Его пальцы скользнули по бороде незнакомца, достаточно длинной, чтобы ухватиться за нее покрепче. Прежде чем невидимый враг успел издать хоть какой-то звук, Бардас вогнал клинок в треугольную впадинку у соединения шеи и ключицы, самое лучшее место, чтобы смерть пришла быстро и тихо. В подземелье носили короткие ножи – короткие ножи, мужчины-коротышки, короткие черенки лопат, да и жизнь короткая – в шахтах нет места ничему длинному. Он успел так аккуратно извлечь лезвие, что напарник убитого, шедший первым, похоже, ничего и не заметил.

И все же…

– Спасибо, – прошептал Бардас, отводя нож.

Таково нерушимое правило подземелий: ты благодаришь врага, умершего вместо тебя, когда кто-то один из вас двоих должен погибнуть. Разумеется, подав голос, он обнаружил свое присутствие, но у него все еще было кое-какое преимущество.

Его противник, кориандр, не имел ни малейшей возможности повернуться в узком проходе. А потому у него оставалось только два варианта: либо замереть и попытаться, подобно мулу, отбиться от напавшего ногами, либо прибавить ходу и убежать на четвереньках, словно прячущийся под стол малыш, куда подальше, чтобы затаиться в каком-нибудь боковом ответвлении, прежде чем враг поймет, что его уже не поймать. Тогда, конечно, они поменяются ролями, и уже Бардасу будет не до смеха, так что лучше этого не допустить.

Тихо фыркнув от отвращения, Бардас Лордан перебрался через тело убитого – кориандр, – чувствуя под ладонями и коленями мягкую, уступчивую плоть щек и живота мертвеца. Он принюхался, как выискивающий добычу хорек, прислушался – деревянная подошва чиркнула по камню, почти рядом, но все же не совсем – и, вытянув руки, скакнул вперед, отталкиваясь по-заячьи ногами. Неведомое чувство подсказывало, что враг близко, что между его подошвами и лицом Бардаса лишь несколько дюймов. Напрягшись, он прыгнул вперед, скорее по-лягушачьи, чем по-кошачьи, и грузно хлопнулся на чью-то спину, вдавливая локти в лопатки жертвы.

И что теперь?

Конечно, Бардас не имел никакого представления о том, где находится. В своих тоннелях он мог бы без труда найти дорогу назад: в его мозгу запечатлелась схема всего этого улья с галереями, переходами, ответвлениями, которых он никогда по-настоящему не видел, но которые тем не менее знал вполне интимно. Ему даже не нужно было вести счет, пробираясь по той или иной шахте, чтобы знать, где находятся ворота или где кончается переход и начинается галерея. Он просто знал все это, как фокусник знает, где и что у него спрятано. Но здесь, в чужом лабиринте, пахнущем кориандром, Бардас не знал ничего. Темнота здесь была настоящим мраком неведения, он ощущал низко висящий потолок и давящие с обеих сторон стены, как будто впервые остался без света.

Здравый смысл, здравый смысл.

Если это галерея – а она слишком широка и высока, чтобы быть всего лишь боковым ходом, – то вероятнее всего где-то она восходит на поверхность. Остается вопрос: в какой стороне этот выход, и в какую сторону он, Бардас, вообще-то хочет идти. Разумеется, его главная задача избежать встречи с врагом, но только не в том случае, если, следуя этой логике, он углубится в совершенно незнакомую, чужую территорию. Насколько мог судить Бардас, единственным местом, где его тоннели соединялись с вражескими, была та дыра, из которой он только выполз. Так что этот путь отпадал. Двигаясь вперед – в любом направлении, – он рано или поздно наткнется на военный лагерь либо на рабочую смену, и тогда даже он не сможет перебить всех.

Обычно сначала умирают… Если бы только почувствовать свежий воздух… Тогда бы он знал, где находится подъемная шахта. Но Бардас – как ни принюхивался – ловил только застоялый, въевшийся во все аромат кориандра и тяжелый запах крови на своих руках и одежде. Если не принять решения, если не сделать что-то прямо сейчас, то его охватит парализующий страх. Бардасу встречались люди в таком состоянии – прижавшись к стене, они закрывали уши руками и покорно ждали, не имея сил даже шевельнуться.

Влево, он пойдет влево, потому что если бы он находился в своих тоннелях, то путь к шахте-подъемнику был бы направо. Логика, конечно, небезупречная, но не слышно, чтобы кто-то возражал. Зачем идти к шахте-подъемнику, Бардас и сам не знал. Даже если допустить, что ему удастся забраться в корзину для мусора и незаметно подняться на поверхность, он все равно окажется во вражеском городе. Грязный, заляпанный кровью чужак, промаринованный в совсем других травах и специях. Но если идти вправо, то что тогда? Можно предположить, что он доберется до конца ответвления, в том месте, где они устроили камуфлет. Если удастся сделать круг и не напороться на людей, пахнущих кориандром, то в худшем случае он снова вернется в ту же самую галерею с этой стороны обвала и снова окажется в ловушке. А если повезет…

Итак, выход один. Вправо, и будь что будет.

– Это один из тех самых моментов, да?— произнес голос за спиной.

Лордан прекрасно знал, что того, кому принадлежит этот голос, здесь быть не может. Его не было уже несколько лет.

– Это ты мне скажи, – ответил он, понижая голос до шепота. – Ты же считаешься знатоком.

– По крайней мере так говорят мне люди, — грустно сказал голос. – Я всегда сравнивал себя с человеком, который купил очень дорогую новую машину, но не знает, как она работает.

– Ну, – ответил Лордан, – в любом случае ты знаешь об этом больше, чем я.

Голос вздохнул. Это был не настоящий голос, а выдуманный, рожденный фантазией, как те голоса, которые часто слышат дети.

– Думаю, это один из тех моментов, — повторил он. – Судьбоносный выбор, момент истины… это правильное выражение? На протяжении тридцати лет я говорил о таких вот моментах истины и до сих пор не знаю, что это означает. Пик судьбы? Перекресток? Развилка? Очевидно, Закон просто не может функционировать без таких вот моментов.

– Ладно, – пробормотал Лордан, протискиваясь в узкий лаз из-под отодравшейся доски, – пусть будет момент истины. Делай что хочешь. И если не возражаешь, я буду делать то, что уже делаю.

– Ты всегда был скептиком, – заметил голос. – Не могу сказать, что виню тебя за это. Я и сам многому верил и даже написал книгу.

Лордан вздохнул:

– Когда ты был настоящим, то не был таким занудой.



– Извини.

Рано или поздно все слышат воображаемые голоса. Некоторые слышат голоса карликов и гномов, доброжелательных существ, предупреждающих о проседаниях, обвалах и скоплениях горючих паров. Другие слышат голоса умерших родных и друзей. Кое-кто слышит голоса жертв: убитых, изнасилованных, искалеченных. Одни выставляют им блюдца с молоком и хлебом, как делают для ежей дети. Другие начинают петь, чтобы заглушить голоса, или кричать на них и ругаться, пока они не уходят. Некоторые проводят в беседах с голосами долгие часы, находя, что это помогает скоротать время.

Все знают, что они нереальны, что на самом деле их нет, но в шахтах, где всегда темно и где каждый, реальный он или нет, представляет собой только голос, люди быстро расстаются с догмами насчет того, что существует, а чего не бывает. Так или иначе, Бардас Лордан слышал голос Алексия, бывшего Патриарха Перимадеи, с которым был знаком когда-то давно и который, по всей вероятности, сейчас уже числился в мертвых. Впрочем, о чем говорить, если здесь живые погребены под землей, а мертвые кормятся хлебом и молоком, как инвалиды.

– На твоем месте, — сказал Алексий, – я пошел бы налево.

– Я туда и собирался.

– О, что ж, правильно.

Он пошел налево. Галерея здесь сделалась уже, доски на полу были грубее, их отполировали руки в рукавицах и колени. И еще было жарко, что предполагало наличие газа.

– Хотя я и не уверен, – сказал Алексий.

– Хорошо. Но я согласен с тем, что есть.

– Если только я не ошибаюсь, – продолжал патриарх, – там, впереди, ярдах в семидесяти пятиизвини, точнее сказать не могу, – кто-то есть. Жаль, но ничего не видно. Думаю, он остановился и чинит что-то, может быть, прибивает оторвавшуюся доску.

– Ладно, спасибо. Куда он смотрит?

– Боюсь, не знаю.

– Не беспокойся. Это тоже судьбоносный выбор?

– Не могу сказать. Может быть, его прислала Судьба, а может, он оказался здесь совершенно случайно.

– Верно.

Бардас сбавил ход, осторожно перенося вес с колена на руку, чтобы не выдать себя ни единым звуком. Конечно, от него несло кровью и, вероятно, потом. От того, другого, шел запах перца и кориандра.

– Есть, давай! Только будь осторожен.

Бардас не стал отвечать. Где ты был совсем недавно, когда я мог бы поболтать с кем угодно? Он уже слышал дыхание врага и поскрипывание кожаных заплаток на его коленях.

– Он повернулся спиной к тебе. Знаю. И, пожалуйста, уходи. Я занят.

Он приблизился к работающему в темноте мужчине (теперь их разделяло не больше ярда) и потянулся за ножом. Иногда лезвие издает легкий свистящий звук, скользя по потертой ткани штанов. К счастью, не в этот раз.

Сделав дело, он поблагодарил убитого…

– Зачем ты благодаришь его?— удивился Алексий. – Скажу прямо, мне это кажется отвратительным.

Вот как? – Лордан пожал плечами – бесполезный жест в темноте, где тебя не увидят даже люди, которых там на самом деле и нет. – Ну а я считаю, что это милая, приятная традиция.

– Приятная традиция, – повторил Алексий. – Вроде сбора ежевики и вывешивания веток примулы над дверью в Праздник Весны.

– Да, – твердо сказал Лордан. – Или вроде блюдечка с молоком и хлебом для таких, как ты.

– Пожалуйста, обо мне не беспокойся. Уж чего я не переношу, так это размякшего хлеба в скисшем молоке.

– Да, ты бы не потерпел такое бессмысленное растранжиривание продуктов, верно?

Бардас перелез через мертвеца, по-прежнему не представляя, что он здесь делает. К чему старания, расчетливость? Это все не имело никакого значения, если впереди его ждет глухая стена.

– Но тогда как получается, – спросил он, – что ты, воображаемый и нереальный, говоришь мне о вещах, о которых я ничего не знаю, например, о том, что впереди враг или газовый карман? И ведь ты почти всегда прав. Алексий ненадолго задумался.

– Возможно, – сказал он, – ты подсознательно подмечаешь детали, настолько мелкие, что твой мозг не способен обратить на них внимание обычным образом, например, звуки, которые вроде бы не слышны, слабую примесь запаха, и тогда он изобретает меня как способ передать нужную информацию.

– Что ж, может быть, и так, – ответил Лордан. – Но не легче ли просто признать, что ты существуешь?

– Возможно, — согласился Алексий. – Но более вероятное не обязательно более верное.

Иногда он пытался мысленно представить всю картину: место, где находился в реальности, его расположение относительно города, лагеря великого вождя, реки и ее устья. Ему хотелось верить, что все так и есть, но временами его вера подвергалась мучительным испытаниям. Наверное, стоило все же выставлять иногда за дверь блюдечко с молоком.

Потом Бардас снова услышал звуки. На этот раз вполне реальные. Источников звуков было четыре или пять. Люди работали. Он принюхался. Пахло кориандром, потом, сталью, свежей глиной, горючим газом – запах был слабым, слишком слабым, чтобы опасаться, – кожей, сырой одеждой, мочой и кровью, уже застывшей на его руках и коленях. Что-то мешало определить расстояние – возможно, близость пласта, поглощавшего звуки, а может быть, необычно высокий потолок, создававший легкое эхо. Копали пять человек, значит, возле каждого имеется метельщик, а за ними по меньшей мере два плотника, но Лордан не слышал ни шороха багров, ни взвизгов пилы. Оставалось предположить, что смена только началась, и в таком случае в галерее вот-вот появится человек с тележкой для мусора.

Он прислушался, но Алексий исчез – типичный пример в подтверждение общего мнения о том, что на голоса нельзя полагаться. Стараясь не паниковать, Бардас осторожно ощупал стены, надеясь обнаружить ответвление, переход, что угодно, где можно было бы спрятаться, убраться с дороги, пропустить человека с тележкой или – в крайнем случае – развернуться и отступить. Если уж случится самое худшее, можно просто поползти назад, но это последнее средство, потому что тогда возрастет риск наткнуться на двигающегося тебе навстречу врага.

Удача улыбнулась ему, подбросив достаточно широкое место, где рабочим пришлось, должно быть, прорубаться через камень, прокладывая галерею. Плотники не удосужились заделать проем досками, а в камне, после того как его раскололи огнем и уксусом, образовалась вполне широкая трещина, в которую и втиснулся Бардас. Места хватало, если не дышать.

Долго ждать не пришлось: Бардас слышал шорох волочащейся за человеком веревки, а потом и уловил его запах. Он дал ему немного пройти, а затем поблагодарил, зная, что если сейчас кто-то пойдет по галерее, то обязательно споткнется об убитого и поднимет неминуемый шум. Благодарность мертвецу – дружеский жест, а в шахтах друзей не выбирают.

Итак, четверо землекопов, два метельщика и один плотник – теперь Лордан ясно слышал и крючья, и пилу. Наверное, рабочих рук не хватает, как не хватает и вообще опытных людей. Общая проблема и для кориандра, и для чеснока. Ближе всех к Бардасу плотник – он предупредит остальных, когда смолкнет его пила, но метельщики не смогут обернуться, так что с ними разделаться будет несложно. Главная проблема – землекопы с их тяжелыми столбами.

Он совсем забыл о тележке и вспомнил только тогда, когда дотронулся до нее рукой (а ведь держал в пальцах веревку– непростительная невнимательность). Перебираться через это препятствие пришлось долго и тяжело, и в какой-то момент Бардас едва не уступил соблазну улечься на тележку и, потянув за веревку, докатиться до конца. Но звук колес их друг, а не его, так что там, где он слезет, уже, возможно, будет ждать часовой.

Двумя пальцами, указательным и большим, он вытащил нож. Это был единственный материальный предмет, который Бардас мог считать своим собственным, но при этом он ни разу его не видел. Ощупав острие, он сжал деревянную рукоятку, зная, что держит оружие правильно. Ему предстояло убить троих, потом еще четверых, а уж потом ему никто не помешает.

Конечно, в подземном лабиринте преимущества всегда создают риск. Все, что помогает, является и опасным. Толстые куски войлока на коленях и подошвах приглушают звуки движения почти абсолютно, что мог бы подтвердить плотник, проверивший эту истину на собственной шкуре, но они же практически лишали Лордана возможности ощущать прикосновение – он не чувствовал, что у него под ногами, где кончаются доски и начинается земля.

Первого метельщика Лордан обнаружил по концу багра, который при резком движении назад ударил ему в грудь. Разумеется, метельщик почувствовал, что что-то не так, что черенок багра остановился слишком резко, не пройдя привычного расстояния. Но сделать что-то ему уже не хватило времени. Техника не изменилась: левая рука вперед – закрыть рот врага, не дать ему вскрикнуть и откинуть голову так, чтобы обнажить то самое углубление у горла, самое верное место для удара. Сделав дело, Бардас молча пошевелил губами, принося врагу благодарность, оттащил тело назад и аккуратно, будто выглаженное платье, положил на землю.

Второй метельщик заметил, что что-то изменилось, но пока до него дошло, что суть перемены в тишине, которая наступила там, где должен был быть звук, Лордан успел найти и его. Тем не менее метельщик выронил крюк, потянулся за ножом и даже смог его выхватить, задев при этом левую руку врага. Он умер раньше, чем смог понять, в чем дело, а Бардас ловко подхватил нож, не дав ему упасть на землю и вызвать тревогу.

– Моаз? Моаз, скотина, почему остановился?

Один из брыкунов, раздосадованный нерасторопностью метельщика, похоже, слез с крестовины.

«Плохо, – подумал Лордан, – так мне его не найти. Но с другой стороны, ему найти меня не легче, а за мной еще и кое-какое преимущество».

Он переложил нож в левую руку, ту, из которой теперь сочилась кровь. Капля ее, упавшая на шею врага, когда он потянется к его лицу, уже не будет другом, она спугнет противника, заставит отшатнуться, и тогда Бардас промахнется, совершит ошибку, которую уже не исправишь – как говаривали торговцы на рынке Перимадеи до того, как город пал, и все они были убиты. Неудобство заключалось и в том, что его правая рука не привыкла к маневру, совершаемому обычно левой. Еще один переменный показатель в уравнении, которое и без того достаточно сложное.

– Здесь кто-то есть, – сказал голос. – Моаз? Левка? Скажите же что-нибудь.

Лордан нахмурился. Голос давал ему преимущество, потому что позволял определить позицию врага, но если пойти напрямик, можно попасть впросак, так как именно с этого направления его и ждут. Если же попытаться зайти сбоку, то есть риск либо наткнуться на кого-то из других землекопов, либо зацепиться за кучку мусора, которая превратится во врага. Для того чтобы голос оставался другом, нужно было избрать какой-то другой подход.

– Помоги, – прохрипел Бардас. Тишина. Затем:

– Моаз? Это ты?

Он издал стон, настоящее произведение искусства.

– Оставайся там, – сказал голос. – Я иду. Ты его схватил?

Голос приближался с большим шумом. Лордан почувствовал на своем лице растопыренные пальцы, произвел необходимые расчеты и ударил снизу вверх. Нечего и сомневаться – у него был талант к такой работе.

– Спасибо, – сказал он вслух и тут же откатился в сторону и вжался в стену.

– Какого черта? Что там такое? – сердито спросил другой голос. – Моаз? Ян? А, чтоб вас… кто-нибудь, сходите за светом.

– Держись, – отозвался еще кто-то. – У меня с собой.

Лордан услышал шорох, похоже, открывали коробку с трутом. Этого только не хватало.

– Подожди, – окликнул он и, оттолкнувшись ногами от стены, как пловец прыгнул вперед, на голос. Чутье не подвело, его выброшенная рука задела чье-то ухо. Где ухо, там обычно рядом и горло, что подтвердилось и в данном случае.

Но хотя Лордан и не промахнулся, маневр, навязанный обстоятельствами, получился неудачный. Выбрасывая ноги, он почувствовал удар в спину, достаточно сильный, чтобы сбить дыхание, и резкую боль левее ключицы, куда ткнулось лезвие. Бардас быстро схватил руку с ножом – если его противник правша, то попасть в цель будет нетрудно – и рванул ее вверх. Есть. Пятеро вне игры.

Шестой умер, попытавшись протиснуться мимо. Седьмой расстался с жизнью из-за того, что, потеряв ориентацию, повернулся не туда, куда следовало.

Работа сделана.

Теперь, когда работа была сделана, делать было нечего. Попробовав стену лопатой, Лордан понял, что перед ним действительно плотный слой. Даже если главная галерея действительно шла параллельно этому ходу, разделяющая их перемычка явно ему не по силам. Бардас прислонился к столбу, опустил голову, думая, как объяснить только что убитым им людям, что все было напрасно.

– Ничего, – сказали они – закрыв глаза, Лордан впервые смог увидеть их. – Ты же не знал.

– Мне легче оттого, что вы считаете именно так, – ответил он.

– Тебе же ничего другого не оставалось, – сказали они. – Это был твой шанс, и ты сделал все, что мог. Ты здесь не виноват.

Они улыбались ему.

– Я только лишь старался остаться в живых. Вот и все.

– Мы понимаем. На твоем месте мы сделали бы то же самое.

Лордан отогнал голоса, зная, что они существуют только в его голове, но не сказал этого вслух, боясь оскорбить их чувства. Едва увидев лица убитых, он понял, что они всего лишь фантазия, некая проекция его собственных мыслей. Все, что можно увидеть своими глазами в шахтах, не существует. По определению.

– Включая меня?

– Включая тебя, Алексий. Но ты слишком стар и некрасив, чтобы говорить тебе такое.

– О, ладно, не буду тебе больше досаждать. Спасибо за хлеб и молоко.

– Всегда пожалуйста. И ты мне не досаждаешь. Вообще-то я рад компании.

Алексий улыбнулся:

– Знаешь, мне почему-то вспомнился один из моих наставников. Это было давно, когда я еще только учился. Обычно он постоянно бормотал что-то себе под нос. Однажды меня подговорили спросить у него, в чем тут дело. Я и спросил: «Почему вы разговариваете сами с собой?» «Да потому что это единственная возможность найти разумного собеседника», — ответил он. – Хороший ответ.

Лордан покачал головой:

– Книжная мудрость. Иногда мне кажется, что вы все, люди академического склада, только тем и занимаетесь, что пытаетесь заманить друг друга в заранее приготовленные словесные ловушки. На мой взгляд, странное поведение для взрослых мужчин.

Алексий кивнул:

– Почти столь же странное, как ползать по узким, темным тоннелям. Но не совсем.

Алексий?

– Да?

Лордан открыл глаза.

– Есть ли еще какая-то возможность выбраться отсюда? Или на этот раз я пропал?

Он уже не видел своего собеседника, но голос его слышал ясно и отчетливо.

– Не знаю. Всю свою жизнь я объяснял людям одно и то же. Я ученый, а не предсказатель. Не знаю.

– Мне кажется, – сказал Лордан, – что голос у тебя совсем другой, не такой, как у того Алексия, которого я знавал. Более молодой. И мысли тоже.

– В этом-то и преимущество воображаемого существования. Я могу быть любого возраста. Какого захочу. Мне больше всего нравилось быть сорокасемилетним.

Лордан кивнул:

– Я всегда придерживался той теории, что каждый рожден для определенного оптимального возраста, возраста предназначения, и когда мы его достигаем, то останавливаемся. Мысленно, конечно. Лично я всегда был двадцатипятилетним. В двадцать пять я был хорош.

Алексий вздохнул.

– Тебе повезло, ты нашел свой настоящий возраст тогда, когда еще осталось время насладиться им, – сказал он. – А представь, что это было бы сорок семь… боюсь, ты и не доживешь.

– Мне сорок четыре.

– Нет, тебе сорок шесть. Ты сбился со счета.

– Неужели? – Лордан пожал плечами. – Наверное, из-за того, что засиделся здесь. Теперь, полагаю, и останусь тут навсегда.

– По крайней мере твоим друзьям не придется тебя хоронить. Подумай, как им было бы тяжело.

– Верно. Только я вот надеялся, что меня не похоронят, пока я еще жив.

– Надо признать, обычно сначала умирают. Но, однако, в твоем случае, похоже, сделали исключение.

– Я, пожалуй, вздремну. – Лордан картинно зевнул. – Последнее время мне что-то не спится.

– Как хочешь.

Он снова закрыл глаза. Есть ли лучшая смерть, подумал он. Чем упокоиться в мире и тишине, в окружении друзей?

Вот они все, пришли проститься (или встретить, в зависимости от того, как на это посмотреть); они заполняют ряд за рядом, рассаживаясь на скамьях в публичной галерее, протянувшейся до самого зала суда. Вот и Бардас Лордан выбирает оружие из мешка, предложенного писцом. Ему даже не надо поднимать голову, чтобы узнать своего оппонента.

– Горгас.

Он слегка поклонился.

– Привет, – ответил брат. – Давно не виделись.

– Более трех лет. Впрочем, ты совсем не изменился.

– Спасибо за доброе слово, но, полагаю, это не вполне так. Сверху поубавилось, в середине раздалось. А все из-за той доброй, простой, богатой крахмалом пищи, которую подают в Месоге. Я уж и позабыл, как она мне нравится.

Горгас поднял меч, длинный, узкий Хабреш, стоящий кучу денег. Бардас обнаружил, что выбрал Гюэлэн, свой любимый в судейских разборках, тот самый, который он сломал несколько лет назад в этом самом суде. Слишком старый, редкий, годный больше для коллекции, хотя и не столь ценный, как Хабреш последней модели.



– Уверен, что нам надо это делать? – жалобно спросил Горгас. – Не сомневаюсь, что если бы мы только потолковали и обговорили…

Бардас усмехнулся:

– Боишься?

– Конечно, – хмуро ответил Горгас. – Я просто в ужасе оттого, что могу ранить тебя. Только скажи, и я брошу этот дурацкий меч и дам тебе убить себя. Только ведь ты этого не сделаешь, верно?

– Убить безоружного человека, стоящего передо мной на коленях? Нет. Но, пожалуй, в твоем случае я готов сделать исключение.

Клинки сошлись – Горгас сделал выпад, Бардас отразил удар.

– Я так и знал, что с этим ты справишься без труда, – заметил Горгас. – Если бы я думал иначе, никогда не нанес бы такой удар.

– Не надо, Горгас, – предупредил брата Бардас. – Я в этом деле намного лучше.

– Конечно, ты лучше, я нисколько не сомневаюсь в твоих способностях. Если бы сомневался, никогда бы не стал драться с тобой.

Бардас нанес ответный удар, повернув кисть так, чтобы острие ушло вниз, но Горгас без труда парировал выпад. Рука его двигалась с небывалой быстротой.

– Я практикуюсь.

– Это заметно.

Бардас видел, куда направлен клинок брата, разгадал его уловку и без труда устранил угрозу, после чего сделал шаг назад и в сторону, чтобы изменить угол, и нанес короткий, мощный удар в лицо. Горгас едва успел отбиться, но острие, словно лезвие бритвы, все же прочертило неглубокую линию над его ухом.

– Очень красиво, – похвалил Горгас. – Сегодня ты неплохо выглядишь. Кстати, я не сказал, что Нисса умерла? То есть, не наша Нисса, а моя дочь Нисса.

– Я ее не видел, – ответил Бардас. – Только ее брата.

– Воспаление легких, подумать только. Бедняжка, ей было всего девять.

– Тебе никто не говорил, что неприлично отвлекать противника разговорами?

Меч Горгаса просвистел у него над головой, и Бардас отпрыгнул назад.

– Расслабься, – сказал брат, – это ведь воображаемый бой. Тебе все только кажется.

– Это еще не повод, чтобы вести себя невоспитанно. Если собираешься драться, то дерись по правилам.

Горгас вздохнул:

– Сколько помню, ты всегда устанавливал собственные правила. Просто ужас наводил дома. – Он явно изготовился для удара в пах, и Бардас знал, что у него будут большие проблемы, если брат это сделает. Но Горгас не стал спешить, дав ему возможность перегруппироваться. – И так с самого начала, с детства. Как только понимал, что проигрываешь, так сразу и возникало новенькое правило.

– Неправда, – запротестовал Бардас, – возможно, в профессиональном смысле меня и можно в чем-то упрекнуть, но я никогда не жульничал. А вот ты постоянно хныкал и бегал жаловаться отцу: «Нечестно, нечестно!» И он всегда становился на твою сторону.

– Ты так думаешь? Мне почему-то казалось, что обычно случалось наоборот.

Горгас сделал еще один выпад, короткий, быстрый, точный. Ни при каких обстоятельствах Бардас не смог бы противопоставить ему ничего. Он почувствовал…

…он почувствовал, как по столбу пробежала легкая вибрация, и резко открыл глаза. Кто-то шел по галерее. Быстро.

– Черт! — подумал Бардас. – Как ни думай, что ты готов, но ко всему не приготовишься.

Он пошарил рукой по ноге, но ножа не было. Лордан усмехнулся. За три года в шахтах он ни разу не терял свое единственное оружие. Совпадение? И оно тоже.

Бардас закрыл глаза и сосредоточился. Кто бы они ни были, но со скоростью у них все в порядке. Так мчаться на четвереньках могут разве что представители какой-то новой, странной расы. Лордану пришло в голову, что если их единственная цель убить его, то делают они это явно неуклюже. Чтобы сделать работу как должно, не нужно никаких кавалерийских атак. Человек узнаёт, что он мертвец, только тогда, когда слышит благодарность убийцы. А если им требуется что-то другое, то зачем вообще нестись сюда? Будь это новая смена, они тоже не скакали бы во весь опор. Тогда… а что, если они не спешат к нему, а убегают от чего-то? От чего? От обрушивавшегося врага или собирающегося осесть потолка?

Впрочем, что бы там ни было, но люди направляются сюда, и когда они найдут его, то, конечно, убьют.

Бардас пошарил вокруг, нашел одного из мертвых друзей и взял себе его нож. В обычных обстоятельствах обирать убитых считается дурным вкусом, но в данном случае – он был в этом уверен – возможно исключение.

– Внимание! – крикнул кто-то – то ли Алексий, то ли один из семи мертвецов, – и в этот момент вся галерея содрогнулась, словно ее встряхнули.

Пыль моментально набилась в нос и рот, и тут же второй толчок заставил его стать на колени, а затем третий обрушил на него потолок.

– Камуфлет, – произнес кто-то. – Большой, большой камуфлет. Мы взорвали их галерею, ура!

– Чудесно, – громко сказал Бардас, и тут пыль, словно хлынувший из песочных часов песок, заполнила все пространство.

Глава 2

– …доблестный чертов герой войны. Откапывали мерзавца, как какой-нибудь трюфель. Думали, это один из них, пока кто-то не заметил сапоги.

Бардас Лордан открыл глаза, и свет ослепил его. Он зажмурился, но недостаточно быстро. Боль и страх заставили его вскрикнуть.

– Эй, посмотрите, он приходит в себя, – сказал чей-то голос.

Невероятно, как живые существа могут переносить этот безжалостный, ослепляющий блеск; такого просто не может быть, он нереальный, это галлюцинация.

– Вот чудеса. Парень просто не должен был выжить, его должно было убить.

Что ты знаешь? Как можно убить того, кто уже умер и погребен?

Бардас попытался пошевелиться, но все его тело болело. Свет обжигал глаза даже сквозь веки.

– Сарж? Сарж, ты меня слышишь?

Голос был смутно знаком, что показалось ему странным. Как назывались те маленькие ящерицы, жившие в огне? Саламандры. Откуда, черт возьми, он узнал о саламандрах, и почему это существо называет его Саржем?

– Все нормально, – сказал еще один голос. – Просто на него свалился город: неудивительно, что у парня немного кружится голова.

Этот голос тоже был знаком. Две саламандры.

– Алексий? Алексий, это ты? Перестань дурачить этих недоумков и погаси чертов свет.

– Сарж? Эй, смотрите, он очнулся. Кто такой Алексий? Вы знаете?

– Кто ты? Я не вижу тебя, поэтому ты должен быть реальным. Неужели я убил тебя только сейчас, в галерее?

– Боги! – Это уже третий голос. – Он совсем рехнулся. Спятил. Наверное, мозги отшибло.

– Я ж сказал, ему на башку рухнул весь Ап-Эскатой, чего ты еще хочешь? Через пару дней будет как огурчик.

Никуда не денешься, рано или поздно, так или иначе, но глаза придется открывать. Все равно свет просачивается под веки, проникая в мозг.

– Может быть, я тоже умер и превратился в саламандру, а, Алексий? Ты должен был меня предупредить.

Он открыл глаза.

Поначалу Бардас различал лишь некую форму: большой коричневый овал, нависший над ним. Должно быть, такими видит людей карп из пруда.

– Сарж? – сказал овал. – Это я, Малишо. Капрал Малишо. Помнишь?

Лордан покачал головой – получилось больно.

– Не смеши меня, – пробормотал он. – Ты совсем на него не похож.

– Да это же я, Сарж. Приглядись. Эй, Доллус, скажи ему, что это я.

В поле зрения Бардаса появился второй овал, еще одна саламандра.

– Подумай, Малишо. Он же ни разу тебя не видел. Если уж на то пошло, не видел никого из нас. И мы его тоже не видели. Подумай.

– Тогда откуда нам знать, что это действительно он? – спросил кто-то еще. – Может, это один из них. Эй, не надо так на меня смотреть, я только говорю, что это возможно.

– Это он, – твердо сказала саламандра по имени Малишо. – Я где хочешь этот голос узнаю. Сарж, очнись. Все в порядке, это мы. Седьмая смена, то, что от нее осталось. Ты поправишься. Мы откопали тебя после того, как взорвался камуфлет. Война окончена. Всё. Мы победили.

Трудно было держать глаза открытыми – веки ползли вниз, и он чувствовал, как рвутся удерживающие их мышцы. Как прохудившаяся ткань.

– Победили?

– Точно. Свалили их чертов бастион, ворота рухнули, и мы взяли город штурмом. Мы победили.

– О! – Что это еще за война? О чем он говорит? Я не помню никакой войны. — Хорошо. Отлично.

– Парень понятия не имеет, о чем ты говоришь, – сказала саламандра. – Хватит, Малишо, дай бедолаге немного отдохнуть.


Легат сумел распознать корицу, гвоздику, легкий привкус имбиря, фиалковое масло, нотку жасмина. Однако один, особенный ингредиент никак не поддавался идентификации, и это бесило легата.

– Семья, – говорил полковник, – довольно известная. Была сестра, управлявшая банком на Сконе…

– Скона. – Легат осторожно опустил на поднос крохотную серебряную чашечку. – Кажется, я где-то слышал это название. Там не было войны?

– Небольшая, – ответил полковник. – Но на торговлю повлияла, хоть и ненадолго. Есть еще брат, какой-то мелкий военачальник в местечке, называемом Месогой. Ну и, конечно, наш герой командовал последней обороной Перимадеи.

– Да уж. – Жимолость? Нет, здесь сладость немного другая, не такая сухая. – Славная семейка.

– Вообще-то нет, – ответил полковник, улыбаясь. – Их отец был всего лишь арендатором. Но это уже не важно. Замечательный человек, учитывая его положение. Надо что-то сделать. Как-то его отметить. Армии это понравится.

Легат едва заметно наклонил голову.

– Придется подумать, – сказал он. – Грань между признанием заслуг и поощрением личности в таких случаях опасно тонка. Что касается политической стороны вопроса… – Мед, это, конечно, мед, приправленный чем-то. Неудивительно, что аромат столь неуловим. – Так вот, что касается политической стороны вопроса, то сейчас мы предпочитаем делать акцент на командные усилия и групповые достижения, и, насколько я понимаю, в данном конкретном случае дело обстоит именно так.

Полковник кивнул.

– Конечно, – сказал он. – До определенной степени, именно так, и мы должны работать в этом направлении. Но в армии сержант Лордан стал чем-то вроде легенды. Если мы откажем ему в официальном признании, то контрпродуктивным может стать и признание заслуг целой части. Солдаты всегда твердо стоят за своих, в этом, собственно, их сила.

– Вы правы. – Легат не нахмурился, но ему совсем не понравилось то, что он услышал. Тем не менее вопрос не столь уж и важен. – Хорошо, – сказал он, снова поднимая чашку. – Не думаю, что кому-то повредит, если мы позволим этому человеку испытать свой момент славы. Лавровый венок и почетное место в парадном марше, если он успеет встать в строй. Ну и продвижение по службе.

Полковник кивнул в знак того, что предложение его устраивает. Повышение означает перевод, а значит, он окажется вдали от солдат, избравших его своим объектом преданности.

– Гражданство? Или, может быть, нет. Хотя, конечно, прецеденты уже случались.

– С этим мне придется обратиться в службу управления провинции, – сказал легат. – Прецедент не есть то же самое, что правило или даже обычай. И тот факт, что когда-то что-то произошло однажды и было признано официально, не означает, что так должно быть и дальше.

Полковник промолчал, показав тем самым, что вопрос остается, не снимается с повестки. У легата свои хозяева-политики, но у него армия, нуждающаяся в мотивации, и, в конце концов, он только взял Ап-Эскатой.

– Простите, – сказал вдруг легат, – но мне просто необходимо кое-что узнать. Это мед?

Полковник улыбнулся.

– Вы очень разборчивы, – сказал он. – Да, верно, это мед, весьма редкая, характерная только для этого района разновидность. И он не местный, его привозят издалека, с севера. Больше такого нигде нет. Это вересковый мед.

– Вересковый, – повторил легат таким тоном, будто полковник упомянул о морских змеях.

– Пчелы собирают нектар с цветов вереска, – объяснил полковник, – и это придает меду столь выраженный аромат. Сам по себе он ничего особенного не представляет, но смешанный в нужной пропорции с другими ингредиентами дает неплохой эффект, вы не думаете?

Вересковый мед, подумал легат, что дальше? Он, пожалуй, даже пошел бы на уступку в вопросе о гражданстве, но в центре его бы не поняли. Пока еще.

– Ваш сержант… вот что я сделаю. Мы дадим ему испытательный срок. Если он прослужит столько-то лет, то получит полное гражданство. Я бы сказал, такое решение устанавливает нужный баланс между признанием и побуждением, согласны?

Полковник улыбнулся:

– Вот и отлично. Уверен, это самым чудесным образом скажется на моральном духе. – Он поднял серебряный кувшин и наполнил чашку легата. – Очень важно, так я всегда считал, не упустить победу из рук.


На известие о падении Ап-Эскатоя, последовавшего после трех лет осады, купцы острова отреагировали с характерной быстротой и решительностью. Они тут же подняли цены на изюм (на четверть за бушель), шафран (на шесть четвертей за унцию), индиго, корицу и свинцовые белила. В результате рынок выровнялся, а не отправился в свободное падение, и заемный процент банка Шастела установился в конце дня на уровне, превышающем прежний на полпроцента. Кто-то, конечно, потерял, но большинство получили прибыль, и по завершении торгов уже можно было с уверенностью сказать, что долговременного урона удалось избежать.

– И все же, – сказал Венарт Аузелл, наливая себе еще одну чашку крепкого вина, – должен признаться, что беспокойств хватало. Мы были в ужасном положении. Нам всем следует радоваться и благодарить судьбу за то, что не произошло самого худшего.

– Худшее впереди, – пробормотала Исъют Месатгес, утирая губы тыльной стороной ладони. Новый наряд – такой же, как у принцессы воинов в позапрошлом году, только поменьше золота и побольше перьев – был ей к лицу, но в нем не нашлось места для носового платка. – У нас нет абсолютно никаких оснований полагать, что они там и остановятся. Если только их кто-то не заставит, – твердо добавила она. – Они нам мешают, и что-то надо с этим делать. Не знаю, Гидо, чему ты так радуешься. Если императорская армия решит идти вверх по побережью, а не вниз, как все предполагают, то ты не сможешь раздать концессии на перец, о которых мы так много слышали.

Венарт нахмурился:

– Ну, это вряд ли. То есть я хочу сказать, что цель всего этого предприятия в том, чтобы укрепить западную границу. Если они пойдут на север, а не на юг, то только растянут ее, а следовательно, ослабят.

– О боги! Вен, какой же ты наивный, – раздраженно бросила Исъют. – Укрепление границ… Черта с два! Мы имеем дело с обычной, примитивной, старой как мир экспансией, о чем тебе сказал бы каждый, у кого еще остались мозги, три года назад. Нет, мы должны были остановить их у Ап-Эскатоя, а еще лучше у Ап-Эси или даже – черт бы их побрал – до того, как они перешли границу. Чем дальше они проникнут, тем хуже, и это простой, не требующий доказательств факт.

Гидо Глайа зевнул и зачерпнул пригоршню оливок.

– Если вы просто выслушаете меня, то поймете, что я вовсе не не согласен с вами. Я считаю, что они хуже чумы, что они представляют собой серьезную опасность, и слава богам, что мы живем на острове. Вы лишь ошибаетесь, думая, что мы можем что-то с этим поделать. – Он открыл рот и сплюнул в ладонь косточку. – Сейчас, возможно, мы… и Шастел, и банда головорезов Горгаса Лордана, орудующая в Месоге, и люди вождя Темрая – если кому-то надо беспокоиться, так это им; если бы я управлял провинцией, то знал бы, что должно стоять на первом месте в списке приобретений, – если все мы сейчас сплотимся, перестанем сосать палец, встанем за Ап-Сени и скажем им: «все, хватит, ни шагу дальше»… – Он пожал плечами. – Да, получиться может и так, и эдак, все зависит от того, что еще потребуется властям провинции —этого мы просто не знаем, хотя и должны были бы знать… разве не скандал, что нам ничего не известно? Но давайте посмотрим фактам в лицо, этого не будет. Нет, единственное, что мы можем, это начать мягкие переговоры с властями провинции о договоре о ненападении, о тарифах, о предоставлении статуса торгового предпочтения. Знаете, они ведь не дикари. Если мы научимся любить равнинных жителей, то сможем просто прекрасно вести дела с этими скотами.

Сестра Венарта, Ветриз, лежавшая на диване, притворно зевнула и поднялась.

– Вы шутите, Гидо, – сказала она. – Скажите еще, что нам надо спать с этими неотесанными мужланами. И это после того, что они сделали с Городом?

Гидо ухмыльнулся:

– Мы ведем с ними торговлю. И вы с ними торгуете. Даже банк Шастела ведет с ними дела, а уж все знают, что если у кого-то и есть причины таить на них обиду, то это у нее. – Он подался вперед и почесал подъем стопы. – Кстати, где Эйтли? Я думал, она будет здесь.

Исъют нахмурилась:

– О, она же такая занятая теперь. Можно подумать, ей принадлежит весь банк.

– Исъют попыталась получить заем, чтобы взять те опционы на специи, – объяснил Гидо, – и Эйтли просто-напросто завернула ее.

– Вам бы следовало посоветоваться со мной. – Он повернулся к Исъют с теплой, снисходительной улыбкой. – Эйтли одевается как островитяне, разговаривает как островитянка, и деловое чутье у нее сильнее, чем у любого из нас, родившихся и выросших здесь, но когда речь заходит о том, чтобы одолжить у нее деньги, она становится перимадеянкой до мозга костей и всегда будет такой.

Исъют фыркнула и потянулась через стол к кувшину с вином.

– Во-первых, это ты виновата в том, что она здесь появилась, – сказала она Ветриз. – Ладно, черт с ней. Можешь сообщить ей, что я достала деньги и всего лишь под один процент.

– Вам надо было предложить в качестве обеспечения свой корабль, – указал Гидо. – Вообще, я считаю, что Эйтли оказывала вам персональное одолжение. Кто, черт возьми, станет платить за перец и корицу по вашим ценам, когда провинция выбросит их на рынок вдвое дешевле?

Исъют с недовольным видом опустила кувшин.

– Если ты смотришь на все именно так, то почему бы тебе не начать уже сейчас заучивать имена Великих Императоров, чтобы произвести впечатление на власти провинции, когда они начнут размещать здесь гарнизоны?

Гидо опустил голову.

– Что ж, вполне разумная мера предосторожности, – сказал он. – Если мы собираемся вести дела с этими людьми, что представляется все более вероятным, то нам надо научиться угождать их чиновникам.

Когда все закончилось и гости разошлись по домам, Ветриз сбросила туфли и вылила в чашку остатки вина из кувшина.

– Что-то я никак не могу разобраться в этих двоих. А ты что думаешь?

Ее брат пожал плечами:

– Должен признаться, это нелегко. Я понимаю, что он нашел в ней, но не наоборот. Для меня это загадка.

Ветриз вскинула бровь.

– Любопытно. Вот я как раз сказала бы наоборот. Ну, наверное, легче всего объяснить это тем, что они созданы друг для друга. Но тогда удивительно другое: почему они так стараются навредить один другому в бизнесе.

Венарт зевнул.

– Такой уж у них способ выражения теплых чувств. Но знаешь, то, что она говорила об Империи, во многом имеет смысл. Как и то, что сказал Гидо. После Ап-Эскатоя многое изменилось.

– Как скажешь. – Ветриз лениво поднялась с дивана. – Пойду лягу, пока еще ноги держат.

– Хорошо. – Венарт помолчал, но потом все же продолжил: – Сегодня, когда я ходил по рынку, услышал кое-что интересное об Ап-Эскатое.

– М-м? Расскажешь утром. Венарт покачал головой:

– Вообще-то мне следовало бы рассказать об этом раньше, но, возможно, это всего лишь слухи, а я даже не знаю, откуда они идут и есть ли в них хотя бы частица правды. Мне хотелось посмотреть, что скажут Гидо и Исъют, но они, очевидно, еще ничего не слышали.

Ветриз зевнула.

– Вен, хватит ходить вокруг да около. Перестань крутить и рассказывай.

– Ладно. – Венарт отвел глаза, – Речь шла об осаде, о том, как все случилось. Так вот, говорят, что человека, пробравшегося через тоннели и обрушившего стены крепости, звали… Бардас Лордан.

Ветриз не обернулась.

– Вот как? Интересно.

– Я подумал, что тебе стоит об этом знать, – сказал Венарт. – Ну вот. Как я говорил, никакого подтверждения нет, так что, вероятно, это просто пустая болтовня.

– Конечно, – ответила Ветриз. – Ладно, я иду спать. Спокойной ночи.

Получив эту щепотку информации, она, конечно, уже не могла уснуть, и мысли неотвратимо унесли ее в шахты – теперь ей был знаком каждый их дюйм, и стоило подумать о них, как колени и ладони отозвались тупой болью. Ветриз помнила темноту, застоявшийся, несвежий воздух, запах глины и трав. Она снова ползла наугад к источнику шума, к неясному клубку голосов и звону стали, надеясь различить, выхватить из этого клубка тот самый, один-единственный голос, но это было, конечно, нереально. Возможно, то, что она узнала, и служило причиной ее постоянных возвращений в подземный лабиринт, но все остальное не имело смысла. Это был просто повторяющийся сон, в котором Ветриз пробиралась на четвереньках по длинным коридорам. Сон, в котором иногда проседал потолок или обрушивались стены. Может быть, она не ошиблась, когда после первого сна объяснила его небесной карой за то, что перед тем, как идти в кровать, поела заплесневевшего сыра.

На этот раз она позвала его, хотя и сама не знала, для чего: то ли чтобы сказать, что идет ему на помощь, то ли чтобы попросить его спасти ее. Всю ночь она ползала по подземным ходам и галереям, протискиваясь иногда мимо давно умерших, перебираясь через тех, кого знала всю жизнь, проскальзывая мимо совершенно незнакомых, но шум голосов и стали не становился ближе, различимее. Она проснулась вся в поту, на сбитых простынях, без подушки, которую сама же сбросила на пол, поблагодарив ее прежде за долготерпение.


Темрай открыл глаза и тут же зажмурился от света. Он потряс головой, как вымокший пес, словно стараясь избавиться от засевшего в голове сна. Рядом засопела и перевернулась Тилден, стягивая на себя одеяло. Ее не могло разбудить ничто, даже вскрик, с которым проснулся он. Если Тилден и снились странные и страшные сны, то ужас в них был связан с прогоревшими кастрюлями или тем, что долгожданные гобелены ну совсем не подходят к подушкам. Подумав об этом, Темрай улыбнулся, хотя веселее от этого не стало.

Он вздохнул, осторожно переместив вес на край кровати, чтобы не потревожить жену. Свет, вызвавший в первый момент какое-то отвращение, представлял собой всего лишь бледное пятно лунного мерцания, стекавшего в палатку через дымовое отверстие. Любопытно, что всего несколько мгновений назад он показался таким невыносимо ярким.

Методично и неспешно, словно добросовестный свидетель, представший перед настырным магистратом, Темрай попытался реконструировать сон. Он находился в какой-то темной пещере или подземном тоннеле и отчаянно пробирался сквозь мрак, спасаясь от чего-то или кого-то: то ли от проседающего потолка, то ли от человека с ножом. По большей части они выступали вместе. Когда преследователь наконец догнал его, схватил за волосы и заставил поднять голову, чтобы вонзить в горло острое лезвие, Темрай услышал голос, поблагодаривший его, и другой, говоривший, что мертвец – это не кто иной, как сержант Бардас Лордан, разграбитель городов, сокрушитель стен, виновник смерти тысяч…

…что, конечно, было не так. Он – вождь Темрай Великий, он был разграбителем городов, уничтожителем тысяч людей, он сокрушил стены Перимадеи, предварительно предав огню тысячи и сотни жителей, запертых в городе как в ловушке. Мудрый и недешево обходящийся доктор из Шастела, за которым Темрай послал, когда сны, преследовавшие его со времени падения Города, стали особенно невыносимы и подорвали здоровье вождя, сказал, что ничего странного нет, что все вполне естественно, что так и должно быть – он ставит себя на место тех, кого предал смерти. Этот мудрый и ценящий себя доктор объяснил все так, что у Темрая сложилось впечатление, будто кошмары не только естественны, но и полезны для него, как, например, обильное употребление молока и регулярные физические упражнения.

Темрай не знал, как объяснить новый сон, все эти пещеры, человека с ножом, звавшегося Бардасом Лорданом, разграбителем городов. Кое в чем он мог разобраться сам: чувство вины и презрения к самому себе заставили его идентифицировать себя с самым страшным носителем разрушительных сил из всех, кого он только встречал, а потому он, Темрай, стал во сне Лорданом, деградировав, таким образом, абсолютно.

Что ж, не надо тратить деньги, чтобы понять это.

Вождь зевнул. Спать совсем не хотелось, сейчас ему нужна была компания. Он соскользнул с кровати, нащупав пальцами мягкие сапожки, накинул плащ и тихонько вышел из палатки.

Кто может бодрствовать в столь поздний час? Ну, прежде всего часовые – иначе всем грозили бы большие неприятности – и дежурный офицер, а также друг дежурного офицера – для его обозначения существовал какой-то особый военный термин, совершенно вылетевший из головы. Служба их сводилась в основном к тому, чтобы не спать, играя ночь напролет в шашки. Вскоре поднимутся пекари, растопят печи, начиная новый день с хлеба. Почти наверняка где-то в лагере можно найти одну-две группки молодых разгильдяев, которым вино дороже сна; и несколько человек, неспособных уснуть из-за не оставляющих их беспокойных мыслей о завтрашнем дне, завтрашней битве и возможной смерти. Вполне возможно, что кого-то еще, так же как и его, согнал с кровати кошмар. Пройдясь по лагерю, он наверняка найдет собеседника.

Темрай снова зевнул. Ночь была теплая, пахло дождем. К своему удивлению, вождь обнаружил, что проголодался. Оказывается, на самом деле он нуждался вовсе не в компании, не в возможности излить кому-то свои тревоги. Чего ему не хватало, так это пары горячих оладий из пшеничной муки, посыпанных мускатным орехом и политых соком красной смородины. Не такое уж нескромное желание для вождя, награжденного эпитетом «Великий» благодарным и преданным народом, не так ли?

А еще у Темрая было преимущество знания. Лучшие в мире оладьи, как ему случайно удалось выяснить, делал Дондай – живой, подвижный, беззубый старик, всю свою жизнь занимавшийся тем, что выдергивал тщательно отобранные перья из гусиных крыльев. Ничего другого он не делал. Кто-то другой сортировал перья, раскладывая их на две части, направо и налево. Потом кто-то еще расщеплял их по сердцевине, подрезая, придавая нужную форму, и передавал уже мастерам, которые привязывали оперение к древкам стрел тонкими нитями сухожилий. Но когда у Дондая оставалось свободное время, он выпекал изумительные, потрясающие оладьи. Учитывая, что старикам не нужно много времени для сна, можно было рассчитывать, что Дондай бодрствует и сейчас.

Найти палатку старика оказалось не так уж и трудно даже посреди ночи, надо было всего лишь идти на запах и звук гусей. И, конечно, у входа в загон горел костер, а возле огня сидел человек, в больших и умелых руках которого отчаянно бился здоровенный гусь. Мужчина сидел спиной к Темраю, и лишь когда вождь постучал его по плечу и человек повернулся, стало ясно, что это вовсе не тот, кого искал проголодавшийся владыка.

– Извините, – сказал вождь, – я ищу Дондая. Мужчина посмотрел на него, слегка нахмурившись, но ничего не ответил.

– Дондай, гусятник, – повторил Темрай. – Он спит?

– Можно сказать и так, – сказал незнакомец. – Он умер три дня назад.

– О! – По какой-то неведомой причине вождь был потрясен, причем потрясен совершенно несоразмерно масштабам происшествия. Да, верно, он ел оладьи Дондая с самого детства, но это и все, чем был для него старик, верным подданным с глиняной миской и железной сковородой. – Мне очень жаль.

Незнакомец пожал плечами.

– Ему было восемьдесят четыре, – сказал он. – Когда люди достигают такого возраста, они обычно умирают. В этом нет ничего справедливого. Кстати, я его племянник, Дассаскай. А вы, значит, его друг?

– Знакомый, – ответил Темрай – Вы ведь в армии недавно, да?

– А я и не в армии. До недавнего времени у меня был лоток в Ап-Эскатое. Я торговал рыбой. Вообще прожил здесь почти всю жизнь.

– Вот как? Последние годы были, должно быть, просто ужасными.

Дассаскай покачал головой:

– Пожалуй, нет. Не забывайте о порте. У провинции ведь не было лишних кораблей. Мы ни в чем не испытывали недостатка, люди тратили деньги. Не такая уж плохая война, если можно так сказать.

Темрай задумчиво кивнул.

– И что же случилось с вами? – спросил он. – Насколько я понял, в живых остались немногие.

– Верно, – согласился Дассаскай. – К счастью, меня здесь не было, когда все случилось. Я как раз был в пути, спешил к дяде, как подобает доброму племяннику, а потом собирался заглянуть на Остров, купить соленой трески. В общем, опоздал на два дня, так что, можно сказать, мне повезло. Если не считать, – с кислой усмешкой добавил он, – что я никогда не беру в деловые поездки жену и семью. Ну и остался еще один нерешенный вопрос с кое-какой собственностью, хотя, наверное, не пристало упоминать о таких вещах наравне с семьей. Но… я-то ведь знаю, чего мне не хватает больше.

Темрай опустился на землю по другую сторону костра.

– Чем же вы собираетесь заняться? Последуете по стопам дяди?

– До конца жизни дергать перья из гусей? Ну, это вряд ли. – Дассаскай поднялся, держа за лапы бьющегося гусака. – Такое занятие не по мне. Во-первых, от гусей я всегда чихаю. Во-вторых, они воняют. Сейчас я взялся за это только потому, что если не работать, то можно и ноги от голода протянуть. Но рано или поздно что-нибудь подвернется, а когда подвернется, я тут же и ухвачусь.

– Что ж, неплохо, – сказал Темрай. – А что может подвернуться? Чем бы вы хотели заниматься? По работе я время от времени бываю осведомлен о свободных местах, на которые требуются люди. Мог бы дать вам знать, если будет что-то подходящее.

Дассаскай посмотрел на него через пламя костра.

– А что у вас за работа?

– Административная… по большей части, – ответил вождь. – Ну и я бываю в разных местах. Такие вот дела.

– Так вы человек влиятельный, имеете власть. – Дассаскай кивнул. – Ладно, тогда я скажу вам, что у меня хорошо получается. Я умею покупать и умею продавать. Я привык путешествовать, могу торговаться и обычно получаю хорошую цену. Мать говорила, что у меня честное лицо. Ну, вот, наверное, и все.

Темрай улыбнулся:

– Похоже, из вас получился бы неплохой перимадеец. Или островитянин. Как это вас занесло в Ап-Эскатой?

Дассаскай резко выбросил руку и снова поднялся, прижимая к груди еще одного бьющегося гуся.

– Я и сам толком не знаю, – сказал он, усаживаясь. – Еще мальчишкой я разругался с отцом. Из-за чего – не помню. Он рассердился, я ушел да так и не вернулся. Через какое-то время меня занесло в Ап-Эскатой, на рынок, где я спрятался за бочками с корзиной краденых раков. Надо было что-то делать, и я продал раков и тут же, в гавани, купил еще. Так и пошло, и какое-то время жизнь текла вполне скучно. Мне больше нравится, когда скучно.

Темрай потер кончик носа.

– Вот как?

– А вам, конечно, не нравится.

– Скука не для меня, – ответил Темрай. – Я многим интересуюсь, и мне почти все интересно. Думаю, было бы очень интересно начать на пустом месте рыбный бизнес.

Дассаскай покачал головой:

– Не будьте так самонадеянны. Надо стоять весь день за лотком, думая о том, как бы, черт возьми, спихнуть все, что есть, прежде чем товар начнет тухнуть, а тут еще никто не подходит и торговли никакой нет. Приходится торчать там целый день, даже тогда, когда все уже продано, ноги болят. Стоишь и смотришь в рыбьи морды, а они таращатся на тебя. Лет через десять сможешь снять место получше, с навесом. Еще через пять беспокоишься уже о том, сколько тратит твоя жена, и пытаешься высчитать, на сколько надувают тебя те, кого ты нанял. Проходит еще пять… – он поднял голову и улыбнулся, – и появляется какой-то ублюдок, который делает подкоп под стены твоего города, и тебе ничего не остается, как искать новую работу и ощипывать гусей. Так что тут и сомневаться нечего – лучшая жизнь, это когда скучно.

Темрай поднялся.

– Возможно, вы и правы, – сказал он. – Если услышу о чем-нибудь по-настоящему скучном, обязательно дам вам знать.

– Спасибо. Было бы неплохо.

Вернувшись к своей палатке, вождь обнаружил инженера Боссокая и капитана Альбокая. Они ожидали его, сидя на маленьких складных стульях.

– Извините, – сказал он. – Давно ждете?

– Нет, совсем нет, – ответил Альбокай, бывший отъявленным лжецом.

– Я только что разговаривал с одним весьма интересным шпионом, – продолжал Темрай, откидывая полог палатки и жестом приглашая их пройти. – Только говорите потише, а то моя жена еще спит.

– Откуда вы знаете, что он шпион? – спросил Боссокай. Вождь усмехнулся:

– Даже если бы у него на лбу была татуировка «ШПИОН», это было бы не столь очевидно. Приятный, между прочим, человек. Я долгое время знал его дядю.

Альбокай нахмурился:

– Тогда нам лучше пойти и арестовать его. Как его зовут и кто он такой?

– В этом нет необходимости, – ответил Темрай. – У нас ведь нет секретов, за которыми стоило бы охотиться. Кроме того, – добавил он с улыбкой, непонятной его гостям, – быть шпионом в нашем лагере – это, наверное, самая скучная в мире работа, так что все в порядке. Я не вполне уверен, для кого он шпионит, но предполагаю, что его послали власти провинции. Интересно, не правда ли?

– Думаю, вы либо ошибаетесь, либо слишком легко это воспринимаете, – сказал капитан. – А вы уверены, что он шпион?

Вождь кивнул:

– Когда человек выдает себя за племянника того, кого я знал всю жизнь и у кого не было ни братьев, ни сестер, не говоря уже о племянниках, и когда он, прекрасно понимая, кто я такой, делает вид, что не знает меня, да еще без особых околичностей просит, чтобы его приняли на службу шпионом, я делаю логическое заключение. Кстати, вспомнил… Альбокай, я хочу, чтобы вы выяснили, что случилось с человеком по имени Дондай.

– Тем стариком, что ощипывал гусей? Он умер.

– Да, умер. Узнайте подробнее, хорошо? Если его убили, то можете забирать этого шпиона с моего благословения, и в следующий раз я хотел бы увидеть его кусочками. Ну а вообще-то давайте к делу. Что я могу для вас сделать?

– Что ж, – сказал инженер и начал расспрашивать вождя о некоторых технических деталях устройства весов, знатоком которых являлся вождь.

Потом капитан уточнил кое-какие вопросы, связанные с участием его легкой кавалерии в завтрашней битве. Получив ответы, оба ушли.

Темрай посмотрел на кровать и зевнул, он чувствовал, что не выспался, но ложиться было уже слишком поздно. Вождь сел на пресс для одежды, достал перо и принялся точить его с помощью кожаного ремня.

Тем временем у вольера для птиц шпион Дассаскай ощипывал очередного гуся, прокручивая в голове разговор с человеком, которого он должен был убить.


– Внимание, – сказал юноша. – Будьте осторожны или…

Слишком поздно. Геннадий зацепился за валявшуюся на земле ветку и упал в грязь, прямо в лужу, наполненную густой, противной жижей под тонким слоем древесной трухи и листьев. Он почувствовал, как ноги уходят вглубь, и понял, что не сможет освободиться самостоятельно, но все же попытался. Все, чего ему удалось добиться, это выдернуть ногу из сапога. Ощущение от контакта голой ступни с липкой мутью было не из приятных.

Минутку, подумал он, сейчас…

– Держитесь, – сказал его спутник. – Не дергайтесь, а то будет еще хуже.

Парень схватил Геннадия под руки и поднял. Пострадавший согнул ногу, чтобы не потерять второй сапог. О черт, как мне это знакомо. И как противно…

– Ну, вот, – сказал юноша.

Геннадий смог наконец повернуть голову и посмотреть на своего спасителя: совсем еще молодой, не больше восемнадцати, но необычайно высокий, широкоплечий, с немного плоским глуповатым лицом, пушистыми, светлыми и уже начавшими редеть волосами, маленьким, приплюснутым носом и бледно-голубыми глазами.

– Надо смотреть, куда идете, – сказал парень. – Ну, пошли, задерживаться нельзя.

Геннадий открыл рот, но не смог вымолвить ни слова. Он нагнулся и кое-как стащил оставшийся сапог, успевший наполниться жижей и водой. Его спутник уже пробирался через кусты (густой подлесок, много ежевики… да, определенно это то самое место), и Геннадию пришлось прибавить шагу, чтобы не отстать. Ступая след в след по проделанной проводником тропинке, он кое-как продрался через заросли.

– Не нравится мне все это, дядя Теудас, – сказал юноша, и в следующий момент из гущи шиповника и папоротника появились несколько человек.

Пошатываясь и чуть не падая, цепляясь за колючки и бранясь, они все же двигались в верном направлении. Наблюдать за ними было бы весело, если бы не то обстоятельство, что, несмотря на все возникавшие на их пути трудности, они явно вознамерились убить обоих преследователей и, в отличие от последних, имели преимущество в виде защитного снаряжения и оружия.

– Черт, – пробормотал племянник, приседая под рассекшей воздух алебардой.

Выпрямившись, он выхватил алебарду у замешкавшегося воина и ткнул ему в лицо тупым концом древка. К нему уже устремился второй атакующий, действия которого сильно ограничивали тяжелые, набитые болотной грязью сапоги. Размахнувшись бердышом, он в последний момент зацепился за куст шиповника и, прежде чем успел выпутаться, Теудас-младший кольнул его в живот трофейным оружием. Противник пошатнулся, выпустил из рук бердыш, взмахнул руками, отчаянно пытаясь сохранить равновесие, и плюхнулся на спину. Ноги его надежно увязли, и бедняга даже не пытался подняться, понимая, что умирает.

– Пошли, – сказал юноша, отступая, хватая за руку Геннадия и одновременно отражая алебардой удар третьего воина. – Черт возьми, не будь вы моим дядей, я бросил бы вас здесь.

И это все, что я помню, черт!

– Иду, иду, – пробурчал, отдуваясь, Геннадий. – Только не оставляй меня. Подожди.

– О… – Теудас-младший взмахнул рукой, отбивая топор, уже опускавшийся на голову его незадачливого родственника. – Я уже начинаю жалеть, что не остался дома.

Четыре других солдата по какой-то необъяснимой причине держались поодаль.

– Да не стойте же, – раздраженно бросил Теудас. – Уходите, а я их задержу.

Да, но куда? Я заблудился.

Геннадий вытащил ноги из тяжелой, цепкой грязи и, опустив голову, рванулся вперед. За спиной зазвенела сталь. Что толку убегать от солдат, если все равно утонешь в болоте. Он уже хотел оглянуться, но воздержался, возможно, из опасения увидеть кое-что похуже бурой жижи. Впрочем, не успев уйти далеко, Геннадий наступил на свою же ногу и бухнулся лицом вперед. Слишком уставший, чтобы подняться, он не стал даже пытаться это сделать.

– Дядя. – Очевидно, этот тон голоса был характерной чертой их семьи: по крайней мере Геннадий помнил, что им пользовалась и его мать. «Я же сказала тебе полущить этот горох». – Дядя, от вас совсем никакого проку. Вставайте же.

– Не могу. Увяз.

– Ладно.

Геннадий почувствовал, как рука ухватила его за запястье, а потом некая устрашающая сила попыталась вырвать плечо из тела и почти преуспела в этом. К счастью, болото поддалось прежде, чем не выдержали мышцы и сухожилия, а вторая рука выдернула его из грязи и поставила на ноги.

– Вы в порядке?

– Да, – ответил Геннадий. – Извините.

– Надо идти. Постарайтесь не отставать.

Вот как, горько подумал Геннадий. Вот и обошел блокаду. Вот и проскользнули незаметно через посты под покровом ночи и тумана. Вот и просочились под носом у неприятеля.

В теории все выглядело прекрасно, но имперский адмирал почему-то оказался не полным идиотом. И если он подводит корабли поближе к берегу и смыкает строй с наступлением безлунной, туманной ночи, то делает это по какой-то причине. Возможно, для того, чтобы изловить какого-нибудь глупца, попытающегося пробраться по проливу и не думающего о возможных неприятностях.

– Нас преследуют?

– Не знаю, – ответил племянник. – А если преследуют, то дураки. Смотрите под ноги, здесь немного скользко.

И вот он, человек преклонного возраста, барахтается в болоте на вражеской территории, и половина армии провинции идет по его следу. Любой, у кого еще остались мозги, носу бы не показывал с острова, а нашел бы при необходимости работу и стал ждать, пока Шастел и власти провинции урегулируют свои разногласия и прекратят играть в солдатиков по всему восточному побережью.

– Сделаем привал, – предложил Теудас-младший, – вам надо передохнуть.

– Спасибо, – от души поблагодарил его Геннадий. – А ты уверен, что здесь безопасно?

– Откуда, черт возьми, мне знать? Я здесь никогда не бывал.

Прислонившись спиной к стволу дерева, Геннадий медленно сполз на землю.

– Это мне известно, – сказал он. – Но судя по всему, тебе к таким вещам не привыкать.

Юноша пожал плечами:

– Ну, не совсем. Просто стараюсь учиться по ходу дела всему, чему можно.

– Вот и отлично. А я уж думал, что ты позаимствовал кое-какие приемчики у Бардаса Лордана.

– Нет. – Племянник улыбнулся. – Мы, правда, попали однажды в заварушку с солдатами, но просто спрятались и подождали, пока они уйдут. – Он посмотрел на алебарду, потом положил ее на землю. – Не знаю, может, я пошел в отца. Вы же сами говорили, что он пират.

– Был, – поправил Геннадий. – Теперь уже нет. Теперь он уважаемый капитан торгового корабля.

– Поверю, когда увижу, – ответил Теудас-младший. – Кстати, вспомнил, директор Зевкис вряд ли обрадуется, когда узнает, что мы потопили один из ее кораблей.

Представив себе сцену с участием Зевкис, Геннадий не удержался от улыбки.

– Не такой уж он был и большой, кроме того, у Эйтли сейчас так много судов, что пропажу одного она может и не заметить. И потом, не мы же направили эту чертову посудину на камни, это сделал ее так называемый капитан. А мы… ну, я бы сказал, что мы скорее жертвы несчастья. Юноша кивнул с явным облегчением:

– И что будем делать?

Геннадий нахмурился:

– Я думал, ты прирожденный лидер.

– Да, но вы же маг. Щелкните пальцами, чтобы здесь появился волшебный ковер и унес нас отсюда.

– Если бы, – вздохнул Геннадий. – Но так магия не работает.

– А по-моему, она совсем не работает.

– У тебя есть право иметь собственное мнение, – устало сказал Геннадий. – Впрочем, ты прав. Я не могу ни изобрести волшебный ковер, ни поразить наших врагов молнией, ни превратить их в тритонов. Как ни жаль, но это именно так.

Юноша пожал плечами:

– Ладно, тогда пойдем сами. Отсюда, должно быть, недалеко до Ап-Амоди.

– Вообще-то, – не согласился Геннадий, – Ап-Амоди в другой стороне. Я, может быть, и не волшебник, но карту читать умею. Куда бы мы ни пошли, главное, чтобы мы не попали в Ап-Эскатой.

– Ап-Эскатой… Это не там ли?..

– Вот именно. Как я уже сказал, это не то место, которое я предложил бы в качестве цели нашего путешествия.

– Теудас потер подбородок перепачканной в грязи рукой и задумчиво посмотрел на дядю.

– А если Бардас действительно там? Я знаю, что он будет искать нас, обязательно будет. Так что нам ничто не угрожает.

Геннадий вздохнул:

– На твоем месте я бы на это не рассчитывал. Даже если предположить, что мы сумеем добраться до него раньше, чем нас поймают, или отправим ему весточку, нет никаких оснований надеяться, что он сможет сделать для нас хоть что-то. Мы даже не знаем, офицер он сейчас или нет.

Племянник посмотрел на него так, словно услышал нечто оскорбительное.

– Бардас не допустит, чтобы с нами что-то случилось. Если только он узнает, что у нас неприятности…

– Может быть. Но у нас много шансов умереть так, что он ничего и не узнает. Послушай, пойдем вдоль побережья, к Ап-Амоди. Только бы не зайти слишком далеко и не оказаться в Перимадее.

Юноша кивнул:

– А дорогу вы знаете?

Геннадий покачал головой:

– Я стараюсь представить, как выглядит карта, но картина получается неясная. И насчет расстояний тоже не спрашивай. Может, нам понадобится один день, а может быть, и три недели.

– О! – Теудас явно растерялся и даже, похоже, испугался, что совсем не понравилось Геннадию. – А вы ничего не можете сделать? Ну, я имею в виду… у вас же есть какие-то силы?

Геннадий улыбнулся:

– Извини, нет.

– Ничего?

– Ничего.

Племянник поднялся:

– Ладно. Если бы нас преследовали, то уже догнали бы. Куда идти? Хотя бы приблизительно?

Геннадий задумался:

– Я бы сказал – на северо-восток, это, должно быть, там. Лишь бы не попалась гора, речка или что-нибудь еще. В Шастеле картография не считается точной наукой.

Некоторое время юноша смотрел на преграждавшие путь кусты, потом рубанул по зарослям алебардой.

– Ну что ж, пора трогаться. Пойдем назад, может, найдем ту же тропинку.

– А если наткнемся на солдат?

– Тогда нам конец. Но через эти заросли нам не пробиться. Только до того высокого дерева будем идти не меньше недели.

Геннадий со вздохом последовал за ним.

Алексий, думал он, где ты, черт возьми, пропадаешь, когда нужен мне? Мог хотя бы подсказать, куда идти.

Но, конечно, Геннадий и сам понимал, что так не бывает. Можно сколько угодно ломать голову над тем, почему три года назад он стал очевидцем той короткой, нелепой битвы, явленной ему Законом. Фактом являлось то, что Закон не был инструментом, не был чем-то таким, чем можно пользоваться. Просто с тобой что-то происходило, как неудача или дождь.

Геннадий поплелся вперед, стараясь попадать в следы, оставленные племянником.

Я слишком стар для таких путешествий. И если буду идти с такой скоростью, то вряд ли стану старше.

– Тропинка должна быть где-то здесь. – Голос юноши вывел его из замкнутого круга мыслей. – Наверное, мы ее пропустили.

– Весьма возможно, – уныло согласился Геннадий. – Темнеет. Думаю, нам лучше остановиться и переждать до утра.

– Ладно. – Теудас тут же опустился на землю и положил рядом алебарду. – Я проголодался.

– Если хочешь есть, попробуй найти что-нибудь. Только не думаю, что в этих болотах можно отыскать какую-то живность, кроме, разве что, солдат.

Племянник помотал головой:

– Я ничего не видел.

– Тогда придется потерпеть. Постарайся ни о чем не думать. Особенно о еде.

– Ладно.

Через пару минут мальчишка уже спал. Геннадий закрыл глаза, но толку было мало, сон упрямо не шел. Когда же он наконец уснул, то легче от этого не стало.

– Геннадий?

Он снова оказался в том же сне: горели тростниковые крыши, рушились балки, вздымая в небо облака пыли, искр и черного дыма.

– Алексий? Что ты здесь делаешь?

Так и есть, Патриарх уже стоял перед ним.

– Не знаю. Я не был здесь очень давно. Где ты?

– А я надеялся, что ты мне скажешь, – ответил Геннадий. – Что ты видишь?

– Что я вижу? Падение Перимадеи. А что ты хочешь, чтобы я видел?

Геннадий нахмурился:

– Я с племянником. Мы заблудились в болотах где-то между Ап-Эскатоем и Ап-Амоди. Я рассчитывал, что ты подскажешь, что нам делать?

– Извини. – Алексий пожал плечами. – Ты сказал Ап-Эскатой? Любопытно. Я был там недавно.

– Интересно. Восхитительно. С нетерпением жду возможности прочитать твою монографию по этой теме. А ты не можешь поднапрячься и попробовать определить, где мы? Это нам очень помогло бы.

– Я бы с удовольствием, но ты же знаешь, как это делается. Кстати, чисто из любопытства, что ты делаешь в болотах на спорной территории? Насколько я знаю, у тебя была тихая, спокойная работа в Шастеле.

Алексий по-прежнему стоял на фоне горящей Перимадеи. Геннадий старался не смотреть.

– Надеюсь, она у меня и осталась, хотя если я не вернусь в ближайшее время, там решат, что я умер, и отдадут ее кому-то другому. Нет, я ездил на Остров, повидаться с племянником.

– Племянник? Ах да, помню. Тот мальчик, которого Бардас Лордан спас в Городе и взял с собой в Скону. Что ж, тоже любопытно.

– Да, конечно, – с ноткой нетерпения сказал Геннадий. – Дело в том, что Эйтли Зевкис… ты помнишь ее?

– Конечно, она служила у Бардаса, а сейчас торгует чем-то на Острове, да?

– Так и есть. В общем, когда несколько лет назад Бардас попал в полосу невезения, она взяла мальчишку с собой на Остров и тогда же открыла банк Шастела. После этого у нее все шло хорошо, и ей даже потребовалось открыть корреспондентское отделение в Шастеле. Ну вот она и решила, что будет неплохо, если юный Теудас…

– Твой племянник.

– Да. Названный в мою честь и…

– А разве ты Теудас?

– Да. Теудас Морозин.

– О боги! Мы знали друг друга столько лет, а я и не догадывался, что… Извини, продолжай.

– Так вот, Эйтли решила, что было бы неплохо, – терпеливо продолжал Геннадий, – если бы молодой Теудас провел какое-то время с ее агентом в Шастеле, открыл там отделение, научился кое-чему, освоил дело и, конечно, побыл рядом со мной, потому что я практически единственный живой родственник – ну, если не считать, конечно, его отца, который снова исчез. Впрочем, он никогда и не был-то настоящим отцом.

– Прекрасная мысль. И что случилось?

Геннадий вздохнул:

– Как всегда, моя удача. Через день или два после того, как мы покинули остров, Шастел начал войну с провинцией из-за какого-то несчастного, заброшенного островка – хотя на самом деле все произошло из-за проблем с Ап-Эскатоем. Очевидно, в Шастеле испугались того, что может произойти дальше, – и вот теперь флот провинции блокирует пролив в Эскати. Будь у нас головы на плечах, мы бы просто вернулись и отправились в окружную или в крайнем случае отсиделись бы потихоньку в Ап-Амоди до того времени, когда стихнет звон сабель. Но нет же, нам ведь надо показать, какие мы умные и ловкие, и обойти блокаду. И вот в результате корабль напоролся на скалы, а потом мы наскочили на патруль и теперь сидим на болоте.

– Понятно. Вот уж невезение. Жаль, что я не могу помочь.

– Мне тоже жаль. Но раз не можешь, то ничего не поделаешь. Ну а как ты? Все хорошо?

Алексий – не настоящий, конечно, а тот, которого чувствовал Геннадий – пожал плечами.

– Неплохо. — Умирающий копейщик стал заваливаться на него, и он отступил в сторону. – Плохо лишь то, что почти не высыпаюсь. Знаешь, постоянно какие-то кошмары.

– И у тебя тоже? Те же, что и у меня?

– Нет, нет. После нашей последней встречи началось другое. Постоянно вижу осаду Ап-Эскатоя. Наверное, это как-то связано с Лорданом, хотя не помню, чтобы его там видел. Просто какие-то очень мерзкие подземные тоннели, темнота, проваливающиеся потолки и дерущиеся во мраке люди. Ну, теперь осада закончилась, так что, может быть, и сон прекратится.

– Будем надеяться, – сказал Геннадий, стараясь подпустить в голос нотку сочувствия. – Рад сообщить, что у меня уже…

– Дядя?

Геннадий открыл глаза:

– Что? А, это ты.

Юноша смотрел на него:

– Вы с кем-то разговаривали.

– Да? – Геннадий уклонился от прямого ответа. – Наверное, что-то приснилось. И… хм, что я говорил?

Племянник улыбнулся:

– Понятия не имею. Вы что-то бормотали, мне показалось, на каком-то другом языке. У вас такое часто бывает? Я имею в виду, вы часто разговариваете во сне?

Геннадий нахмурился:

– Откуда же мне знать. Видишь ли, если я о чем-то говорю во сне, то я же не знаю об этом.

Глава 3

– Так это вы, да? – спросил писарь, глядя на Бардаса снизу вверх. – Герой.

На подоконнике сидел скорпион, самка с только что родившимися детенышами, вцепившимися ей в спину. Бардас насчитал девять штук. Самка сделала несколько шажков, остановилась и замерла, настороженно подняв клешни. Писарь то ли ничего не видел, то ли уже не обращал внимания на такие мелочи.

– Это я, – сказал Бардас. – По крайней мере я Бардас Лордан, а называли меня словами и похуже.

Писарь поднял бровь.

– Ну-ну, – сказал он. – Чувство юмора, да? Тогда вы поладите с префектом, у него тоже есть чувство юмора, во всяком случае, он отпускает шуточки. Скорее производитель, чем потребитель, если вы понимаете, что я имею в виду.

Бардас кивнул:

– Спасибо.

Писарь пошевелил длинными ухоженными пальцами.

– Мы здесь тоже слышали о вас, – сказал он. – Вы, конечно, человек интересный. Префект коллекционирует интересных людей. Исследователь человеческой натуры. – Писарь отмахнулся от надоедливой мухи.

Интересный объект для изучения.

– Мне так и говорили.

Самка скорпиона продолжала путь по подоконнику, но писарь уже заметил ее периферийным зрением, подняв полукруглую костяную линейку, лежавшую перед ним на складном столе, приподнялся, подался вперед и нанес сокрушительный удар, в результате которого и самка, и все ее девять отпрысков превратились в бесформенное, размазанное бурое пятно.

– Не беспокойтесь, – сказал писарь, – они не такие опасные, какими их изображают. Конечно, если вас укусят, то на пару дней вы опухнете и больно будет ужасно. Но умирают довольно редко. По крайней мере я помню лишь несколько случаев.

– Приятно слышать, – сказал Бардас.

Писарь вытер линейку о полинявшие обои и положил ее на стол.

– Так, значит, вы когда-то были фехтовальщиком, – задумчиво заметил он. – Я слышал об этом. Вы убивали людей, чтобы решать судебные споры.

– Верно.

– Замечательно. Что ж, полагаю, в таком способе есть свои преимущества: возможно, он справедливее, несомненно, менее болезнен и жесток для участников. Но что касается меня, то я предпочел бы зарабатывать на жизнь иначе.

– Бывают и неплохие моменты, – сказал Бардас.

– Да, наверное, лучше, чем копать тоннели.

– На свете много более интересных занятий.

– Я вам верю. – Писарь поднял со стола небольшой нож с коротким, тонким лезвием и начал подстригать перо. – Вот увидите, префект – человек справедливый, без предрассудков, что в общем-то редкость для армейского офицера. Будьте с ним честны, и он будет честен с вами.

– Буду иметь в виду.

Через окно в комнату просочился аромат какого-то цветка, сильный и сладкий. Наверное, перечная лоза, предположил Лордан, заметивший, что стены префектуры увиты ее побегами. Кроме того, в помещении стоял не совсем свежий запах, исходивший от ароматизированных палочек, которые сжигали, чтобы заглушить другие крепкие, приторные ароматы. На парапете над окном щебетала неизвестная птичка.

– Разумеется, большинство старших офицеров…

Писарь так и не успел закончить предложение, потому что дверь открылась, и в комнату вошел человек в форме. Не глядя на умолкших мужчин, он прошествовал в кабинет и закрыл за собой дверь.

– Сейчас он вас примет, – сказал писарь и пододвинул к себе лежавшие на столе бумаги.

Бардас поднялся и вошел в кабинет.

Префект был высоким, даже по стандартам Сынов Неба, мужчиной, смуглее большинства из тех, кого Бардас встречал в Ап-Эскатое, что давало основание отнести его к уроженцам внутренних провинций, а следовательно, к избранным. Он был лыс, а бороду подстригал коротко. Верхняя фаланга мизинца на левой руке отсутствовала.

– Бардас Лордан, – сказал префект. Бардас кивнул.

– Садитесь, пожалуйста.

Префект изучающе посмотрел на вошедшего, потом кивком указал на свободный стул.

– У вас должно быть удостоверение от вашего командира в Ап-Эскатое.

Бардас вынул из-за отворота рукава маленький латунный цилиндр и передал префекту. Тот осторожно отвинтил крышку и, подцепив ногтем листок бумаги, извлек его из контейнера.

– Пожалуйста, подождите, – сказал он, разворачивая листок. Лицо его слегка напряглось. – Замечательная карьера. Вы были заместителем командующего в армии Максена.

Бардас кивнул.

– Удивительно. Несколько лет в качестве фехтовальщика – весьма занимательное занятие – и недолгий период службы в звании генерал-полковника в Перимадее. – Префект поднял голову. – Я, конечно, читал об этом. Великолепная оборона, учитывая все обстоятельства. Ну а последний приступ, несомненно, стал возможным только в результате предательства, так что вашей вины нет.

– Спасибо.

– И после этого, – неспешно продолжал префект, – несколько неясная роль в войне между Орденом Шастела и Сконой; ладно, в это мы вдаваться не будем, весьма необычный поворот событий, если верить отчетам. – Он выдержал паузу, но Бардас промолчал, и префект продолжал: – А затем вы записываетесь солдатом и проводите – так, посмотрим, – да, три года, ни больше ни меньше, в шахтах Ап-Эскатоя. Очень, очень достойно, как ни смотри. – Префект снова взглянул на Лордана с совершенно непроницаемым выражением. – Вы стали легендой.

– Я об этом не думал.

Префект еще немного подумал и рассмеялся.

– Нет, конечно, нет. Так, что тут у нас еще? Ах да, ваш брат, Горгас, тот самый Горгас Лордан, организовавший военный переворот в Месоге. Видно, в вашей семье солдатское ремесло в почете. Еще одна замечательная карьера. Вашему брату не откажешь в проницательности, в стратегической прозорливости. На мой взгляд, значение Месоги как потенциального театра конфронтации прискорбно недооценено.

Бардас немного подумал.

– Да, Горгас вам понравился бы. Хотя в нашей семье самая сообразительная – моя сестра.

Префект снова улыбнулся:

– Вы так думаете? Выстроить процветающий бизнес и затем потерять его так быстро в результате серии мелких недоразумений. Впрочем, не стану утверждать, что мне известны все факты. – Он снова помолчал. – В общем, впечатляющее резюме для сержанта инженерных войск. Признаюсь, мне любопытно, как случилось, что человека ваших талантов и опыта занесло в провинцию. Я бы решил, что вы заслуживаете чего-то более… хм, значительного.

– Ну, вы же знаете, как это бывает, – сказал Бардас. – Войны, похоже, следуют за мной. Стоит мне где-то обосноваться, как через какое-то время туда приходят войска. На этот раз я решил, что лучше я найду войну прежде, чем она – меня.

Префект посмотрел на него, как будто не вполне понял.

– Интересная перспектива. В любом случае ваша служба при осаде Ап-Эскатоя заслуживает вполне осязаемой награды, а у нас, в провинции, знают, как важно заботиться о своих людях. Думаю, мы сможем изыскать такую ситуацию, которая принесет вам заслуженное вознаграждение и позволит применить ваши таланты с большей пользой, чем в шахтах. – Он взглянул на обратную сторону листка. – Вижу, у вас есть практический опыт работы на мануфактуре.

– Я делал луки, – подтвердил Бардас.

– Хорошо получалось?

– Неплохо. Многое ведь зависит от того, удается ли раздобыть нужные материалы.

Префект нахмурился, потом кивнул:

– Совершенно верно. Наш отдел снабжения проявляет особое внимание к тому, чтобы все наши требования исполнялись точно в срок. И, конечно, мы с такой же тщательностью подходим к вопросу контроля за качеством. Вот почему Пробирная палата играет столь важную роль в производственном процессе.

– Пробирная палата, – повторил Бардас. – Извините, я даже не знаю, что это такое.

Неизвестно почему, но префект, похоже, даже обрадовался.

– А вы и не должны знать, – весело сказал он. – Это весьма специализированный отдел. Если коротко, Пробирная палата – это место, где мы проверяем оружие, выпускаемое для наших солдат. Она является одним из подразделений арсенала в Ап-Калике, хотя мы испытываем и образцы из провинций всей западной части Империи. – Префект побарабанил пальцами по столу, быстро, по-военному, словно отдавая приказ. – Ваша должность равноценна званию сержанта, точнее, старшего сержанта, так что можете рассматривать это назначение как серьезное повышение. Разумеется, это не боевое задание, но осмелюсь предположить, что после столь длительного пребывания на передовой перемена придется вам по вкусу. Хотя, понятно, именно сочетание административных сотрудников палаты и вашего немалого боевого опыта предопределило такой вариант. Так что выбор вас на эту должность логичен и закономерен. При условии, – добавил префект, – что и вы его одобряете.

Бардас кивнул:

– Да, конечно. Ничего не имею против. Меня сейчас устраивает все, что не подразумевает убийства людей в темных тоннелях. Спасибо.

Префект смотрел на него, слегка наклонив голову, с видом человека, против своего желания отказывающегося от решения неразрешимой проблемы.

– Не за что, – сказал он. – Если хотите, загляните завтра, в любое время после полудня. Мой писарь приготовит все необходимые бумаги. Добраться до места можно с почтой. Не то чтобы так уж надо спешить, но путь неблизкий, и обычными средствами попасть туда затруднительно. – Префект поднялся, давая понять, что разговор окончен. Бардас последовал его примеру. – Ну что ж, сержант Лордан, желаю вам удачи. Уверен, в Ап-Калике вы покажете себя с наилучшей стороны.

– Сделаю все, что будет в моих силах, – ответил Бардас. Он открыл дверь, но задержался уже на пороге.

– Извините, один небольшой вопрос. Как вообще проверяют качество доспехов?

Префект развел руками.

– Вот уж не знаю, – сказал он. – Могу лишь предположить, что их подвергают каким-то испытаниям, схожим с теми, которые характерны для боевых условий.

Бардас кивнул.

– Бьют по ним мечами, – сказал он. – Что-то вроде того. Должно быть, весело. Благодарю вас.

Он повернулся и закрыл за собой дверь, прежде чем префект успел вымолвить что-то еще.

Конечно, Бардасу приходилось слышать о почте. Так или иначе все в Империи сталкивались с ней, обычно в том смысле, что спешили убраться с ее пути. Каждый знал, что почтовые лошади не останавливаются ни перед чем, им разрешалось сбивать с ног любого, кто не успевал освободить дорогу, а кучера почтовых карет с большим удовольствием хватались за любую возможность воспользоваться данной привилегией.

– Три остановки в течение дня для смены лошадей, – объяснил Бардасу курьер, – и еще две ночью. Воду и еду берите с собой, а если захочется отлить, то делай это на ходу. Где твои вещи? Это все?

Бардас кивнул:

– Да, только дорожный мешок.

– И никаких доспехов?

– Нет, – ответил Бардас. – Саперы не утруждают себя доспехами в подкопах.

Курьер пожал плечами и дал сигнал конным сопровождающим.

– Наверное, ты прав. Кстати, тебе повезло – сегодня места в карете предостаточно, груза совсем немного. Если хочешь, садись со мной впереди, на козлы, а нет – так ложись сзади, если найдешь место, куда приткнуться. Решай сам.

Бардас не раздумывая поднялся на козлы, ступив на спицу переднего колеса, как делал перед ним курьер.

– Для начала поеду здесь, – сказал он, – хотя бы полюбуюсь пейзажем.

Курьер расхохотался:

– Милости прошу. Надеюсь, тебе понравятся местные скалы. Это все, что можно увидеть, пока не проедем Толламбек.

Карета представляла собой удивительное сооружение: широкая и низкая спереди, громадные задние колеса с толстыми железными ободами, прочные, размером с лук стальные пружины и массивные ступицы.

– Отлично проходит повороты, – похвалил свое транспортное средство курьер. – А еще ее практически невозможно опрокинуть, разве что если уж очень постараться. Сделано на совесть, – добавил он, похлопывая по карете здоровенной, мясистой ладонью. – Что ж, так и должно быть. Им ведь и достается. Представь, сколько всего надо перевозить. Знаешь, как нас называют? Кровеносные сосуды Империи.

Бардас кивнул. Он уже успел заметить кувшины с вином, запечатанные замысловатыми сургучными печатями, рулоны дорогих тканей, какую-то мебель, закрытую плотной накидкой, бочонок со стрелами и три или четыре деревянных сундука.

– Полный набор, самое необходимое, – прокомментировал он. – Конечно, без почты не обойтись.

Едва они выехали за пределы лагеря, как курьер подстегнул лошадей, и те перешли на легкий галоп. Колеса застучали по камням, карета запрыгала, так что Бардас расстался с надеждой на приятное путешествие и сосредоточился на том, чтобы усидеть на месте и не прикусить язык. Пейзаж, как и было обещано, представлял собой однообразную череду серых скал. Время от времени карета проезжала мимо людей и ослов, которые опасливо сторонились, прижимаясь к камням в подкопах, чтобы пропустить несущуюся громадину.

Как саперы в подкопах, подумал Бардас.

– Ты ведь герой, да? – спросил курьер.

– Ну, наверное.

– Что? Не слышу.

– Да, – крикнул Бардас. – Наверное.

– А? Ладно. Каждому свое, – проревел курьер, и эхо его зычного голоса запрыгало между скалами, как будто играло с ними в салки. – Ползать в темноте – это не по мне. Никогда бы не согласился.

– Я тоже.

– Что?

– Я говорю, что мне это тоже не по вкусу, – прокричал Бардас. – Не очень-то веселое занятие.

Курьер нахмурился.

– Ты не должен так говорить, – прогремел он. – Как-никак ты же герой, черт бы тебя побрал.

Бардас понял, что продолжать разговор на таком уровне у него не хватает энергии.

– Я, пожалуй, лягу сзади.

– Валяй.

Перебраться с козел назад оказалось не так-то просто, но в конце концов ему все же удалось переползти через ящики и втиснуться в узкую нишу. Удивительно, но, несмотря на грохот и невообразимую тряску, Бардасу не понадобилось много времени, чтобы уснуть.

Когда он проснулся и открыл глаза, то увидел стоящего над ним курьера.

– Вставай, – весело сказал почтарь. – Первая смена. На твоем месте я бы постарался размять косточки. Следующий перегон долгий.

Бардас хмыкнул и попробовал подняться, что оказалось куда труднее, чем можно было предположить. К тому времени, когда ноги обрели наконец способность шевелиться, и он неуклюже спустился на землю, уставших лошадей уже выпрягли. Свежие ничем не отличались от прежних: их прикрывали такие же буро-коричневые попоны, гривы и хвосты были также коротко подрезаны. На каждом животном стояли клеймо и серийный номер, достаточно большие, чтобы различить их даже издалека.

Курьер стоял неподалеку, поливая себе на руки и лицо из кожаного мешка.

– Хочешь освежиться? – крикнул он. – Смыть дорожную пыль, а?

Бардас осмотрел себя и только теперь заметил, насколько грязны его одежда и сапоги.

– Да, надо бы, – согласился он, и почтарь, зачерпнув воды из бочки, передал мех ему.

Вода была немного замутненная и прохладная.

– Пора ехать, – сказал курьер и, повернувшись, бросил какую-то команду одному из сопровождающих.

Бардас не расслышал, что именно он приказал. Лошадей уже сменили, и теперь двое мужчин ползали под каретой, смывая грязь с осей и проверяя штыри.

– Залезайте, – продолжал курьер. – Тронемся, как только они закончат работу, так что ждать никого не будем. Даже тебя.

Бардас кое-как вскарабкался на козлы. Он едва успел втиснуться между бочкой и деревянным ящиком, как карета медленно сдвинулась с места.

Как и обещал курьер, второй перегон оказался куда длиннее первого. Казалось, ему не будет конца. Дороги в Империи славились своей прямизной и тем, что по возможности избегали подъемов и спусков, в провинции инженеры предпочитали избегать возни с прорубкой тоннеля через какой-нибудь холм, а если и делали это в исключительных случаях, то, вероятно, только для того, чтобы доказать, что и они кое на что способны.

Бардас смотрел на кувшины с финиками, фигами и вишнями, залитыми свежим медом, на коробки со шляпками, на подставки для ног, ящики с книгами (их было много) и латунные цилиндры со свернутыми картинами. Сколько же нужно было затратить труда, проложить дорогу, срезав при этом склон горы, ради того, чтобы префект смог получить свежий виноград и последнюю антологию поэзии. Но ведь Империя могла позволить себе такое, не так ли? Почему бы и нет? Начать с того, что и холмы-то ведь не отличались особенной привлекательностью.

После второй смены лошадей у Бардаса появился попутчик. Точнее, попутчица.

– Подвиньтесь, – сказала она. Бардас посмотрел на нее и подвинулся.

– Я всегда беру с собой собственные продукты, – продолжала женщина, роясь в огромной плетеной корзине, которая с трудом поместилась между нагроможденными друг на друга и перевязанными веревками ящиками. – Слишком часто езжу этим маршрутом, чтобы травить себя правительственными пайками.

Она вынырнула из-под коробок, как крыса из дыры в полу, с плоским, увесистым пакетом из листьев лозы. Бардас ощутил запах меда.

– Конечно, чтобы в животе что-то осталось при такой тряске, – говорила новая пассажирка, – надо иметь не желудок, а кое-что покрепче. Скажу вам честно, почтовая карета для пищеварения хуже корабля.

Она была маленькая, седоволосая и темноглазая, закутанная в плотный шерстяной плащ с высоким меховым воротником, сколотым впереди несоразмерно большой и жутковатой на вид брошью. Бардас, успевший из-за жары раздеться до рубашки, смотрел на нее с невольным удивлением – женщина совершенно не потела.

– Думаете, я слишком укуталась? – не поднимая головы, спросила она, развязывая маленькими сухонькими пальчиками узел на сочащемся медом свертке. – Подождите, вот проведете в дороге пару ночей и пожалеете, что не захватили с собой что-нибудь потеплее. Вы военный, да?

Бардас кивнул.

– Я так и подумала. Впрочем, чтобы догадаться, не требуется какой-то особенный, аналитической склад ума. Кто еще может разъезжать на государственной карете, верно? Впрочем, меня-то это не касается. Никаких проблем. Да и о чем спорить, если мы теперь серьезно настроены быть единой Империей и все такое прочее. Смею предположить, что лет через двадцать люди и думать об этом перестанут. И совершенно правильно, если хотите знать мое мнение. Возьмите, к примеру, Сыновей и Дочерей Неба. Мы в это больше не верим, вы тоже (а если верите, то, значит, вы просто легкомысленный человек, чего по вам не скажешь), так о чем тогда речь? Люди есть люди, вот и весь сказ.

Она развязала наконец узелок и развернула листья, под которыми оказался золотисто-коричневый пирог, обильно пропитанный медом и посыпанный ореховой крошкой.

– Не очень-то изысканный способ есть эту штуку таким вот образом, ну да черт с ней. Поехали.

Женщина разинула рот, затолкала четверть пирога и откусила.

Бардас отвел глаза.

– Неплохо, – сказала его спутница, как только смогла заговорить, – хотя и получается, что я хвалю сама себя. Вообще-то пирог предназначался моему сыну в Дайке, но, как говорится, чего не ждешь, о том и не жалеешь. Я не слишком много болтаю, а?

Бардас пожал плечами:

– Я предпочитаю слушать.

– Очень разумно, – сказала женщина, дожевывая. – У человека один рот и два уха, как говаривала, бывало, моя мама, когда мы были детьми. Вам далеко?

– До Саммиры, – ответил Бардас. – Там мне придется пересесть. Конечная цель – Ап-Калик.

Она кивнула:

– Ап-Калик. Хм. Я частенько бывала там, когда была помоложе. Управляющий государственного кирпичного заводика… такой хороший был клиент. Духи, – добавила женщина, как бы объясняя род своего занятия.

Я в этом деле уже двадцать лет, приняла его от отца, когда мне исполнилось семнадцать, а через три года выкупила доли у братьев. Их у меня двое. Надеюсь, моя младшая продолжит семейную традицию, когда подойдет ее время. Дочке больше нравится заниматься производством, а вот разъезжать она не любит, а я наоборот. В общем, пока все идет хорошо, мы работаем вместе. Моему сыну, конечно, не по вкусу, что я так много путешествую. Наверное, считает, что из-за меня и он выглядит в плохом свете, но кому какое дело? Не буду отрицать, большая польза иметь сына в дорожной службе. Во-первых, всегда можно подсесть в почтовую карету, а это, согласитесь, немалое преимущество. Не уверена, что с такой же легкостью отправлялась бы в путь на муле. А вы когда-нибудь раньше бывали в Саммире?

Бардас покачал головой:

– Для меня это только название.

Попутчица фыркнула.

– А там ничего больше и нет, городишко катится под гору с тех самых пор, как потерял торговлю индиго. Если будет время, сходите посмотреть бани, а вот на местный рынок не стоит и время тратить. Точно то же самое найдете в Толламбеке, только вдвое дешевле.

Бардас кивнул:

– Буду иметь в виду.

– А вот Толламбек… – продолжала женщина, – Самое лучшее там – рыбное рагу. Откуда у них взялся вкус к рыбе – ведь до моря-то далековато. Это известно только небесам, но факт остается фактом: я бы предпочла каждый день есть соленую рыбу по-толламбекски, чем любую другую, пусть и свежую. И пусть мне говорят, что хотят, я не отступлю. А в тех краях, откуда вы родом, рыбы много едят?

– Я жил в Перимадее, – ответил Бардас.

– Перимадея, – повторила торговка духами. – Так… макрель, много трески, тунец, угорь…

Бардас пожал плечами:

– Боюсь, что не знаю. Мы их всех называли рыбой. Она была серая и шла кусками, как хлеб.

Женщина вздохнула:

– Вот и сын у меня такой же, ничего не понимает в хорошей пище. Ему все одинаково. Просто позор. Я хочу сказать, что ведь жизнь – во многом еда и питье. Если вам это не интересно, то сколько же жизни расходуется впустую.

– Наверное, вы правы.

Как и предрекла попутчица, вместе с сумерками пришел холод. К счастью, в углу кареты обнаружилась сложенная воловья шкура, и Бардас закутался в нее. Эскорт остановился, чтобы зажечь фонари, а когда они снова тронулись, то скорость осталась почти что прежней.

– Одно из преимуществ ровной, прямой дороги, – сказала женщина. – Не имеет значения, видишь ты, куда едешь, или нет.

Дорожный паек, о котором она упоминала столь пренебрежительно, оказался на поверку длинной и плоской буханкой ячменного хлеба, приправленного чесноком и укропом, куском твердого, черствого сыра и луком.

– Говорят, – заметила женщина, – того, кто ехал с почтой, можно издалека определить по запаху. Не знаю, согласитесь ли вы со мной или нет, но сочетание просто несносное.

Бардас улыбнулся, хотя, конечно, в темноте его улыбку никто не заметил.

– Мне нравится запах чеснока.

– Да? Но это же… что ж, как говорится, каждому свое. Видите ли, в моем бизнесе человек, можно сказать, живет и умирает по своему чувству запаха.

– Должно быть, странно.

– О да, конечно. Удивительно, сколь многие люди относятся к обонянию, как к чему-то само собой разумеющемуся. Разумеется, из всех пяти чувств это самое ленивое, хотя тренировкой можно поправить почти все. Кстати, меня зовут Иасбар.

– Бардас Лордан.

– Лордан… Лордан… Знаете, я слышала это имя. Скажите, а нет ли банка с таким названием где-то… где-то не здесь?

– Думаю, что есть.

– А, ясно. Вот в чем дело. А там, откуда вы родом, у всех два имени?

– Вполне обычное дело. А там, откуда вы, у всех только одно?

Женщина рассмеялась:

– Здесь не все так просто. Давайте я попробую объяснить. Если бы я была мужчиной, меня бы называли Иасбаром Хулианом Ап-Диаком. Иасбар было бы мое собственное имя, Хулиан – имя отца, Ап-Диак – место рождения моей матери. Но я женщина, а потому просто Иасбар Ап-Кандер: идея та же самая, но Ап-Кандер – это название места, где родился мой муж. А если бы я не была замужем, то оставалась бы Хулианой Иасбар Ап-Эскатой, по месту моего рождения. Немного сложновато, но вы не беспокойтесь, иногда иностранцы всю жизнь не могут привыкнуть к нюансам.

– Вы родились в Ап-Эскатое?

– Да. Тогда у моего отца еще был там магазин. Я все собиралась вернуться, но, конечно, сейчас уже поздно. Несколько странное место.

– Да.

– Нет, правда. Знаете, там ели такой невероятно густой суп со сметаной и чечевицей. Мы, бывало, отправлялись на рынок и брали с собой большие раковины. Наливали в них этот суп и потом пили его где-нибудь в укромном уголке, пока он еще горячий. В него добавляли что-то, какой-то особенный ингредиент… я так и не выяснила, что именно. Конечно, можно было бы спросить у матери, но мне и в голову не приходило поинтересоваться. В детстве ведь о таких вещах не задумываешься, верно?

Она говорила и говорила, но Бардас уже не слушал. Он уснул. А когда проснулся, ее уже не было, а карета только что прошла первую дневную смену. Попутчица оставила ему кусочек сладкого, липкого пирога, но от тряски угощение свалилось на пол и перепачкалось в пыли. Рядом валялись листья виноградной лозы.


– Темрай?

Он очнулся и открыл глаза.

– Что?

– Тебе что-то снилось.

– Знаю. – Он сел. – Ты разбудила меня только для того, чтобы сказать, что мне снился кошмар.

Жена посмотрела на него:

– Должно быть, тебе действительно снился кошмар, ты ворочался, метался и хныкал.

Вождь зевнул.

– Пора вставать. Скоро придут Куррай и все остальные, а я всегда чувствую себя таким идиотом, когда приходится одеваться на виду у всех.

Тилден хихикнула:

– Да уж, это настоящее представление. Не понимаю, почему ты так беспокоишься, зачем тебе такое облачение?

– Чтобы меня не убили, – нахмурившись, ответил Темрай. Он свесил ноги с кровати, поднялся и направился в угол палатки, где висело его боевое облачение.

– Люди здесь никогда не надевали ничего подобного, пока мы не пришли сюда. Во всяком случае…

Темрай вздохнул. Он и сам не любил все эти меры предосторожности, все эти кольчуги, сковывавшие движения, делавшие его неуклюжим, медлительным и неповоротливым тугодумом. Вождь не сомневался, что допустил в последнее время много ошибок только из-за груды металла, который ему приходилось таскать на себе.

– Не знаю насчет тебя, – сказал Темрай, натягивая подбитую войлоком рубашку, составлявшую первый слой кокона, – но меня устраивает все, что увеличивает мои шансы не быть убитым. Ну, ты собираешься помогать мне, или я должен делать все сам?

– Ладно, – сказала Тилден. – Знаешь, мне было бы легче воспринимать все всерьез, если бы не эти дурацкие, смешные названия.

Темрай улыбнулся:

– Вот тут я с тобой полностью согласен. До сих пор и сам толком не знаю, как называются эти штуковины. По словам человека, который продал мне вот это, оно называется ожерельем, но другие говорят, что это латный воротник. А какая разница, спрашиваю я, и если она все же есть, то в чем заключается?

– Я бы сказала, что ожерелье дороже, – ответила Тилден. – А почему бы не называть это просто воротником? Посмотри, настоящий воротник, только металлический. Ну, вот, стой смирно. И разве нельзя было сделать крепления чуточку побольше? Не понимаю, о чем только они думают.

Латный воротник – или как там его – изрядно затруднял дыхание.

– Ничего бы с ними не случилось, – заметила Тилден, – если бы завязки сделали подлиннее.

Темрай мог бы указать, что при более длинных завязках ношение воротника теряло бы всякий смысл, но решил промолчать. В конце концов, когда-нибудь он сможет снять эту проклятую штуку, и тогда все будет прекращено.

Куррай, начальник штаба, и его розовощекие юнцы появились как раз в тот момент, когда вождь натягивал сапоги.

Но называть их так нельзя: не сапоги, а сабатоны.

Куррай носил доспехи с такой легкостью, будто так в них и родился. И не носил ничего другого, что, если подумать, вполне могло соответствовать действительности.

– Они все еще там, – сказал Куррай. – Насколько можно судить, остались на месте.

Темрай нахмурился:

– Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Куррай пожал плечами:

– Думаю, они просто глупы. Честно говоря, если это ловушка, то, черт возьми, я не могу представить, в чем она заключается. Они посреди равнины, без всякого прикрытия, и им совершенно негде спрятать даже пару эскадронов тяжелой кавалерии и что-то другое, что могло бы им помочь. На мой взгляд, они просто ждут, когда мы придем и возьмем их. – Он опустился на стул, который зловеще заскрипел. – Знаете, иногда люди ведут себя слишком уж осторожно.

Вождь пожал плечами:

– Может быть. Я пытался поставить себя на их место и должен признаться, что не придумал ничего умного. Разумеется, я надеялся, что никогда не окажусь в таком положении.

Куррай почесал нос.

– Полагаются на личную доблесть и то, что их дело правое. Вот увидите, мы перебьем их всех до единого.

Темрай невесело усмехнулся. Он вовсе не испытывал никакого возбуждения, а уж тем более радости из-за того, что появилась возможность перебить небольшой отряд людей, которые всего несколько лет назад входили в одну с ним равнинную федерацию. Они были с ним, когда он сжег Перимадею, помогали строить торсионные двигатели, они так же теряли друзей и родных, когда Бардас Лордан выливал на них с крепостных стен жидкий огонь. Вождь до сих пор так и не понял по-настоящему, почему они предпочли повернуть оружие против него.

Насколько Темрай знал, они были правы во всем, а он не прав. Как и многое-многое другое, все изменилось, когда они сожгли город и расположились на лугах напротив руин: так что в конце концов виноват был он. И вот из-за этого перспектива легкой победы не радовала. Слова Куррая о «правом деле» задели его. Несколько лет назад Темрай одержал бы великую славную победу с полной уверенностью в правоте своего дела. С тех пор кое-что переменилось, и вождь уже сомневался, что такая штука, как «правое дело», вообще существует, а если и существует, то берет ли она когда-нибудь верх над «неправым делом».

– Не будем впадать в самонадеянность, – сказал Темрай, поднимаясь и чувствуя на плечах тяжесть доспехов. – Самые худшие слова, какие только может произнести генерал, – это: «Как, черт возьми, такое могло случиться?»

Куррай почтительно улыбнулся:

– Не знаю. Одни самонадеянны, другие чрезмерно осторожны… Как только кому-то вообще удается выигрывать сражения?

– Обычно они и не выигрывают, – ответил вождь. – Чаще всего исход битвы решается тем, кто первым проиграет.


«Дорогой дядя», написала она. Понадобилось много времени, сил и стараний, чтобы написать эти два слова, зажав перо между обрубками пальцев, и то, что получилось, больше походило на детские каракули.

«Дорогой дядя».

Она улыбнулась. Главной причиной, подталкивавшей ее писать дяде, было желание насолить матери, которая хотела, чтобы ее дочь не имела никаких отношений ни с одним из дядюшек. Ни с тремя, недавно пришедшими к власти в том местечке, где она никогда не бывала, но которое даже ее мать иногда по рассеянности называла домом, ни, разумеется, с еще одним, тем, которого она все еще намеревалась убить, когда он попадется ей под руку. Факт оставался фактом: единственным местом, в котором она чувствовала себя почти как дома, был дом дяди Горгаса на Сконе. Это чувство успело пробудиться в ней в тот краткий промежуток времени, который предшествовал всеобщему развалу, случившемуся при ее, пусть и косвенной, помощи.

«Дорогой дядя».

Она посмотрела в маленькое, узкое окно в сторону моря. В последнее время становилось все труднее найти посыльных: этому мешали и отношение матери, и всевозможные войны, и общий упадок торговли между Империей и ее возможными жертвами. Ее самым надежным курьером был прежде торговец трюфелями, но, как предполагалось, он вместе с тысячами других мирных жителей погиб при падении Ап-Эскатоя, когда ее «плохой» дядя прорыл тоннель под стенами города и обрушил их на торговца трюфелями. Заполнять возникшую брешь никто, похоже, не собирался, потому что торговый маршрут Месога – Ап-Бермидан утратил прежнее значение: хозяева провинции получали трюфеля из иных мест, и эти трюфеля были дешевле, крупнее и свежее. А если бизнес увял, то за коим чертом тащиться отсюда туда, а потом оттуда сюда?

«Дорогой дядя, с тех пор, как я писала вам в последний раз, ничего особенного не случилось».

А нужно ли вообще тратить столько сил для того, чтобы написать это?

Она подумала и решила, что да, стоит. Пусть хотя бы только ради тех обеспокоенных взглядов, которые тайком бросала мать каждый раз, когда у нее появлялись подозрения в написании еще одного письма.

Что, черт побери, в этих письмах? Должно быть, эта сучка шпионит за мной, выдает секреты, но какие? Я и не знала, что у меня есть такие секреты, которые могут заинтересовать его, но, очевидно, они есть, потому что в противном случае она бы ему не писала.

А кроме того, ей просто нечем было больше заняться.

Много, много лет назад, когда она была маленькой девочкой, один старик, друг семьи – ее другой семьи, не этой; у этой семьи не было друзей – рассказывал ей истории о прекрасных принцессах, запертых в башнях своими злобными мачехами. В каждой из тех историй с неизбежностью дня, идущего за ночью, появлялся симпатичный юный герой, ловкостью или отвагой проникавший в башню и спасавший принцессу. Таков был порядок вещей, объяснявший, между прочим, почему принцессы никогда не теряли спокойствия и оставались на месте, зная, что рано или поздно придет принц, и тогда все получится так, как и полагается. Будучи маленькой девочкой, она думала, как это весело быть такой вот принцессой, со своей собственной башней (никто на тебя не косится, никто не заставляет убирать) и твердой верой в то, что предназначенный тебе принц, возможно, уже в пути.

Все эти истории умерли в тот самый день, когда ее плохой дядя убил другого дядю, брата ее отца, человека, с которым она была помолвлена с тех самых давних пор, когда еще девочкой слушала сказки. После этого она ни разу не вспоминала о них до тех пор, пока вдруг не оказалась в этой башне, своей собственной башне с видом на темно-синее море у Ап-Бермидана. Конечно, она не была принцессой, ничего подобного: ее мать была всего лишь торговкой, пусть и богатой – или считалась богатой; она не могла знать точно, будучи запертой, почти как заживо погребенной.

Ситуация получилась весьма похожей на те, которые обязательно присутствовали в сказках, и она невольно стала вспоминать их и проникаться верой в счастливый конец. Возможно, именно поэтому ей было так важно писать дяде – если кто и мог спасти ее, то только он, а так как она считала себя реалисткой, то и обходилась без придыханий. Основной мотивацией, если смотреть беспристрастно, оставалось желание досадить матери. А все прочее – как получится.

Немного мешало то, что дядю Горгаса трудно было назвать принцем. Да, в некоторых отношениях он вполне соответствовал описанию: был правителем страны, в которой жил (хотя с формальной точки зрения это делало его вождем, а не принцем); но ведь существовало множество других, гадких слов для описания того, чем был дядя Горгас. И кем он был по отношению к остальным. Нормальным людям.

Она услышала шаги на лестнице и тихонько выругалась. Попробуйте убрать письменные принадлежности покалеченной рукой: одно неверное движение, и рожок с чернилами опрокинется, оставив на полу предательское пятно, или упадет перо – существовало множество способов выдать себя, дать наконец матери повод, который она давно искала, чтобы затянуть цепи потуже. И в таком случае – никаких посетителей, никаких торговцев, а значит, никакой бумаги, чернил, книг.

Она едва успела спрятать бумагу под кровать, когда в дверь постучали.

– Подождите! – Что ж, по крайней мере не мать. Та никогда не утруждала себя стуком, прежде чем ворваться в комнату. – А теперь входите.

Но вошел всего лишь слуга, крупный, вечно сонный мужчина, который, если не чистил ей туфли и не варил суп, сидел между ней и остальным миром. Он был достаточно безобиден и слишком глуп, чтобы обратить внимание на чернильницу или нож для заточки перьев, даже если они и попались бы ему на глаза.

– Ну, в чем дело?

– Там какой-то человек хочет видеть вас, – ответил слуга, и за его спиной она увидела одного из Них, Детей Неба, в причудливом темно-синем дорожном плаще с золотой булавкой, говорившей о его ранге, если, конечно, вы в этом разбираетесь.

– Хорошо.

Слуга отступил в сторону, а в комнату вошел посетитель. Он был стар, высок и худ, как и многие из Них, с седыми короткими волосами, словно приклеенными к голове. Гость огляделся, ничего не говоря, и уселся, не спрашивая разрешения.

– Исъют Лордан?

Она кивнула:

– А вы?

– Полковник Абраин. У меня поручение от префекта Ап-Эскатоя.

Он, похоже, никуда не спешил, а потому и не объяснял ей цель своего визита.

– Вы приехали издалека. Что нужно от меня префекту? – спросила Исъют.

Гость снова посмотрел на девушку так, словно она представляла математическую проблему, некую сложную алгебраическую диаграмму.

– У вас есть дядя, Бардас Лордан. Вы неоднократно угрожали убить его. Префекту хотелось бы узнать об этом побольше.

Она нахмурилась:

– Не думаю, что вы готовы объяснить мне причины такого интереса.

– Я скажу вам, если вы пожелаете. Полагаю, вам известно о падении Ап-Эскатоя и той роли, которую сыграл в этом ваш дядя.

– Конечно. Это всем известно. – Она ненадолго задумалась. – Посмотрим, дядя Бардас нынче герой войны, и вы не хотите, чтобы я убила его. Ну как? Тепло?

Ей показалось, что идиома поставила гостя в тупик.

– Префект не рассматривает вас в качестве угрозы, если вы это имеете в виду, – ответил он. – И хотя сержант Лордан действительно сумел отличиться…

– Сержант Лордан?

Полковник посмотрел на нее с некоторым раздражением.

– Вот именно. Сейчас он носит именно такое звание. Вы, вероятно, привыкли думать о нем, как о полковнике Лордане. Скажу так, у нас, в провинции, звание заслуживают, оно не передается с места последней службы.

– Что ж, вполне разумно. Тогда… что вы хотите знать о сержанте Лордане?

Он переменил позу: причем ей показалось, что Абраина беспокоит больная нога. Возможно, он страдал из-за артрита, а возможно, от последствий полученного на войне ранения.

– Префекту хотелось бы знать, какие отношения связывают вашего дядю Бардаса Лордана и правителя Перимадеи Темрая. Префект полагает, что их взаимная неприязнь друг к другу возникла еще до падения Города. Ему так же хотелось бы знать как можно больше о службе Бардаса Лордана у генерала Максена: весьма вероятно, что боевой опыт, полученный им в войне против равнинных племен, мог бы быть Ценным и для Империи в случае войны между нами и нами.

Исъют пожала худенькими плечиками.

– А почему вы спрашиваете об этом меня? Если считаете, что мы проводили долгие вечера в приятных беседах у камина, обмениваясь жизненными впечатлениями, то вы не туда попали. О том, что он мой дядя, я узнала лишь после того, как он сделал вот это.

Она протянула изуродованную руку. Сын Неба посмотрел на нее и нахмурился.

– Да, я знаю, что он воевал против племен, когда находился в армии Максена, – продолжала она. – Максен поступал с ними ужасно, отвратительно, поэтому-то вождь Темрай и ненавидит нас так сильно. Не исключено, что мой дядя Бардас знает, как убивать этих людей, лучше, чем кто-либо другой во всем мире. Но вам это было известно еще до того, как вы приехали сюда.

Сын Неба кивнул:

– Значит, вы не располагаете какой-нибудь дополнительной информацией и не можете поделиться с нами собственными выводами?

– Извините.

Он слегка шевельнул пальцами, показывая, что не винит ее ни в чем.

– Понимаю, что вы в плохих отношениях с вашим дядей Бардасом. Но ведь с дядей Горгасом все намного лучше, да? Вы регулярно пишете ему.

– Да. Откуда вам это известно?

Он указал на ее правую руку:

– Писать для вас тяжелое занятие, но вы не отступаете. Ясно, что вы близки с ним.

Она улыбнулась. Большинство людей отворачивались, когда она улыбалась им, но только не полковник Абраин.

– Можно и так сказать. Я ведь единственная его родственница. Моя мать предала его, а дядя Бардас убил его сына. Конечно, есть еще два брата, они живут в Месоге. Я уж и забыла о них. Они из тех, о ком легко забыть.

– Расскажите мне о нем, – попросил полковник. Исъют покачала головой:

– Нет, не хочу. По крайней мере до тех пор, пока вы не объясните, почему интересуетесь им.

– Меня очень заинтересовала вся ваша семья, – сказал гость совершенно равнодушным голосом. – Я изучаю человеческие натуры.

– Да уж.

– В моем народе это что-то вроде всеобщего увлечения. – Он сложил пальцы шалашиком. – Есть и другая причина. Горгас предложил нам сформировать альянс против Темрая. Понятно, что мы хотели бы собрать о нем как можно больше информации, прежде чем принимать какое-то решение.

Она ненадолго задумалась.

– Хорошо. Не думаю, что мой рассказ нанесет ему вред. И вот что я вам скажу. Вы сообщите мне то, что уже знаете, а я дополню.

Полковник едва заметно улыбнулся.

– Как пожелаете. Нам известно, что еще будучи молодым человеком, он заставил заниматься проституцией свою сестру, а потом убил своего отца и зятя, когда те узнали, что он сделал. Он также попытался убить свою сестру, но потерпел в этом неудачу. Тогда же он убил вашего отца, не так ли?

Исъют кивнула:

– Все так. Просто удивительно, сколь многое известно посторонним людям.

– Мы гордимся своим вниманием к деталям. Совершив эти убийства, он бежал из Месоги и некоторое время занимался пиратством и служил наемником. Потом, когда его сестра, ваша мать, учредила банк Сконы, он присоединился к ней, и они стали работать вместе. Будучи главой службы охраны банка, ваш дядя, насколько нам известно, открыл ворота Перимадеи перед войском вождя Темрая, в результате чего город был взят и сожжен до основания. Три года назад, когда обострились отношения между банком и Орденом Шастела, Горгас Лордан организовал блистательную оборону, хотя силы, которыми располагал банк, были несопоставимы с силами Ордена. Однако несмотря на замечательные победы в двух сражениях, Скона уступила и была захвачена. Ваш дядя сбежал с Острова перед самым его падением, прихватив с собой остатки армии. Отплыв непосредственно к Месоге, он взял власть там. Пройдя некоторую начальную стадию неустойчивости, его режим стабилизировался, хотя получение надежной информации из Месоги сейчас затруднено.

Полковник положил руки на колени ладонями вниз.

– В целом верно?

– Вы меня поразили, – сказала Исъют. – Должна сказать, работать вы умеете. Что ж, вы лишь не упомянули о том, почему он сдал Скону войскам Ордена как раз перед тем, как разбить третью армию Шастела. До этого, как вы помните, он разгромил уже две. Дело в том, что дядя Бардас убил его сына, а моя мать сбежала, бросив его. Учитывая все это, дядя Горгас не видел смысла продолжать агонию. Полковник кивнул:

– Спасибо. Что еще вы можете мне рассказать? Исъют снова задумалась, теперь уже надолго.

– Наверное, можно сказать, что он представляет собой трудно контролируемую смесь идеализма и прагматизма. Идеализм заключается в его представлении о семье, хранимом глубоко внутри. Он убежден, что считает семью самой важной на свете вещью. Не думаю, что это так, то есть я хочу сказать, что, по-моему, он обманывает сам себя, когда так думает, но верит искренне.

Она немного помолчала, прижав ладонь к губам.

– Прагматизм – другая сторона той же монеты. Его философия такова: что сделано, то сделано, над пролитым молоком не плачут, главное – с наибольшей выгодой воспользоваться нынешней ситуацией и не позволять прошлому вставать на пути будущего. – Она усмехнулась. – Можно сказать, что эту философию он доводит до крайности. Но вообще Горгас и сам человек крайностей.

Сын Неба снова сменил позу, возможно, у него просто затекла нога.

– Как вы думаете, почему он захватил власть в Месоге? Исъют вздохнула:

– Причин может быть много. – Она посмотрела в окно. – Увидел свой шанс и воспользовался им. Месога была его домом. После всего, что Горгас натворил там, он уже не мог вернуться в Месогу иначе, чем во главе армии. Вот он и прихватил с собой армию. Наверное, если вы спросите его об этом, он скажет, что заботился о благе своего народа, может быть, он даже и сам так считает. Такой уж у него талант – способен поверить всему, если так нужно.

– Зачем ему нужна война с племенами? Ведь он помогал им разгромить Перимадею.

Исъют кивнула:

– Хороший вопрос, но если бы вы слушали меня внимательно, то уже сами дали бы ответ. Именно из-за предательства по отношению к Городу Бардас и возненавидел его. Вероятно, Горгас полагает, что если он начнет войну с племенами и убьет Темрая, то как бы поквитается с Бардасом. В то же время он угодит вам, а это необходимо, если он намерен остаться вождем Месоги. Ему нужны друзья. Например, такие, как вы. Но политика – это только внешняя канва. Все дело в Бардасе. Бардас – вот мотив, определяющий почти все, что делает Горгас, когда не исполняет приказы моей матери. Абраин нахмурился:

– Объясните.

– От Горгаса больше всего пострадали двое. Нет, скорее, трое. Моя мать, Бардас и я. Именно в таком порядке. С тех пор он всячески пытается загладить свою вину. Благодаря его помощи моя мать получила возможность разыгрывать из себя Господа Всемогущего в Сконе. Ради Бардаса он готов убить вождя Темрая. Ну а… мной он займется позже. – Она зевнула и потянулась как кошка. – В общем, если вас и впрямь интересует человеческая натура, то он хороший образчик для коллекции. Горгас либо плохой человек, старающийся принести добро своей семье, либо хороший человек, совершивший страшное злодеяние. Возможно, он и то и другое. Как я уже сказала, он чувствует себя в огромном долгу перед моей матерью, потому что именно она пострадала от него больше всех (не считая, конечно, убитых, но они мертвы, и здесь уже ничего не поправишь). Но на самом деле больше всего он старается ради Бардаса.

– Даже при том, что Бардас убил его сына?

Исъют пожала плечами:

– Дядя Горгас обладает исключительной способностью прощать. Это не вполне совпадает с гипотезой о его злом начале, как и случаи с предательствами и убийствами не укладываются в представление о нем, как о добром по своей природе человеке. Видите ли, мы, Лорданы, та еще семейка. Отсюда и все проблемы.

Сын Неба медленно поднялся, стараясь не опираться на больную ногу.

– Спасибо. Вы мне очень помогли.

– Не за что. – Исъют осталась на своем месте. – Но, если это в ваших силах, окажите мне любезность. Нельзя ли как-нибудь затруднить жизнь моей матери… валютными регуляциями, таможенными сборами, импортными лицензиями, чем-то в этом роде. Ее такие вещи просто бесят.

– Очень жаль, – безжалостно отрезал полковник. – Но мы так не работаем.

– Неужели? Ну ладно, забудьте. До свидания.

Когда посетитель ушел, Исъют опустилась на пол, прислонилась спиной к стене, обхватила руками колени и стала думать о странном, повторяющемся сне, в котором Патриарх Алексий говорил ей, что если она пожелает, то он возьмет острый нож и отрежет от нее лордановскую половину. Каждый раз она просыпалась перед тем, как Алексий начинал резать. До сих пор ей так и не удалось решить для себя, кошмар это или нет.

– Кто это был?

Исъют подняла голову:

– Крысолов. Я посылала за ним, здесь все кишит крысами.

Ее мать нетерпеливо вздохнула:

– Он ведь от префекта, да? Чего он хотел?

– Если ты отвечаешь на собственные вопросы, то зачем спрашиваешь меня?

Нисса Лордан подошла к дочери и пнула ее в ребра с такой силой, что девушка едва не упала.

– Кто он? Что ему было нужно?

Исъют взглянула на мать:

– Хотел узнать, любишь ли ты грибы. Я сказала, что любишь.

Нисса ударила ее еще раз, на этот раз сильнее, и убрала ногу раньше, чем дочь успела ухватиться за нее.

– У меня нет времени возиться с тобой. Сейчас сюда придет Морц и заберет все твои книги, лампу и прочее. И не надейся, что получишь что-то съестное.

– Вот и хорошо. Суп мне уже опротивел.

Нисса наклонилась:

– Исъют, не испытывай мое терпение. Скажи, чего хотел этот человек?

Девушка вздохнула:

– Он расспрашивал меня о дяде Горгасе и дяде Бардасе. Я рассказала ему… то, что он и без меня уже знал. Что еще я могла рассказать? Я же сама ничего не знаю.

– Ладно. – Нисса выпрямилась. – Ты рассказала ему то, что он хотел знать. И что? Нам приходится сотрудничать с этими людьми, ведь мы зависим от их доброго расположения.

Нисса кивнула.

– Ты не грубила ему? Ну, конечно, грубила. И дерзила. Надеюсь, до драки дело не дошло? Ты не нападала на него? Не швыряла в него вещи?

– Мама! – сердито воскликнула Исъют. – Ради всего святого! Послушать тебя, так я какая-то полоумная. Или ты думаешь, что я гоняла его по комнате, прыгая на четвереньках и кусая за ладони?

Нисса подошла к двери.

– Нам нужно с ними сотрудничать. С тех пор, как мы переехали сюда, дела идут трудно. Мне пришлось много работать. Я не хочу, чтобы ты все испортила. Понятно?

– Конечно.

Снова косой взгляд – страх, она обеспокоена. Мне нравится, когда она обеспокоена.

– Исъют, когда-нибудь все, что я создала, что построила, что скопила, перейдет к тебе. Ты моя дочь, все, что осталось от семьи. Почему ты все делаешь во вред мне? Почему хочешь все испортить?

Исъют рассмеялась:

– Так ты собираешься умереть и оставить мне все свои деньги? Какой жирный кусок. Если бы я считала тебя смертной, то перегрызла бы тебе ночью горло.

Нисса закрыла глаза, потом снова их открыла.

– Ты говоришь мне такие вещи, а потом удивляешься тому, что тебя держат взаперти. Я знаю, что ты многое выдумываешь, хочешь шокировать меня. Очень жаль. Тебе бы следовало перерасти все это, когда тебе было десять лет.

Глава 4

Ничего такого плохого, от чего не избавило бы Саммиру землетрясение, в городе не осталось, если не считать запаха.

На спуске с горы у кареты сломалось переднее колесо, и в город прибыли с опозданием, так что почтовая карета в Ап-Калик уже ушла. Следующая должна была быть ближе к вечеру, а до тех пор Бардасу предоставлялась возможность побродить по улицам, вдохнуть их атмосферу, уловить аромат.

– Спасибо, – ответил он на предложение прогуляться, высказанное начальницей местной почтовой станции. – А могу я просто посидеть здесь и подождать?

Начальница посмотрела на него:

– Нет.

– О! – Бардас прошелся взглядом по улице, туда и обратно. – Пожалуйста, позвольте мне выпить глоток воды?

– Там, вниз по улице, есть колодец, – ответила женщина.

Бардас нахмурился.

– Мы же пьем.

– Спасибо, но я лучше поищу молока или чего-нибудь еще.

Она равнодушно пожала плечами.

В Саммире хватало постоялых дворов и таверн. В большинстве случаев они представляли собой приспособленные для этих целей пещеры, как естественного, так и искусственного происхождения. На дверях почти каждого такого рода заведения имелась надпись «Не допускаются гуртовщики, коробейники и солдаты», а рядом стояли, прислонившись к двери, здоровяки, способные объяснить смысл надписи тем гуртовщикам, коробейникам и солдатам, которые не научились читать. В тавернах, под навесами, сидели старики на подушках, а в вагончиках, выстроенных по кругу на краю конской ярмарки, подавали выпивку, для чего желающий просовывал в вырезанное в стене окошечко деньги, а получал глиняный кувшин с какой-то жидкостью.

После недолгих размышлений Лордан выбрал средний вариант и отправился под навес, расположенный между будкой точильщика ножей и закутком лекаря. У задней стены сидела старуха. Закрыв глаза, она пела что-то, но Бардас, недостаточно знавший саммирскую музыку и поэзию, не мог определить, привлекала она посетителей или отпугивала их. Речь в песне шла об орлах, стервятниках и возвращении весны, но многие слова сливались в неразборчивое бормотание. Бардас особенно и не прислушивался. Он уселся в противоположном углу: старики замерли при его появлении, уставились на незнакомца, потом отвернулись. Из-за спины Бардаса возник маленький, лысый мужчина с длинной черной бородой и осведомился, что он будет пить.

– Не знаю. А что у вас есть?

Старик нахмурился.

– Эхин, – ответил он с таким видом, словно его спросили о цвете неба. – Так вы будете пить или нет?

Бардас кивнул:

– Давайте. Сколько?

– Не спрашивайте, – ответил старик. – Подставляйте чашку, фляжку или стакан. Решайте сами.

– Извините, я имею в виду, сколько платить?

– Что? А, полчетвертака за кувшин.

– Тогда я возьму кувшин.

Старик исчез, но быстро вернулся, ловко уклонившись как от искр из-под колеса точильщика, так и от капель крови, брызнувших из-под ножа лекаря.

– Вот.

Он поставил перед клиентом кувшин и небольшую деревянную чашку. Бардас отдал деньги, наполнил чашку наполовину и принюхался. Впрочем, жажда заставила его забыть об осторожности.

Эхин оказался горячим, сладким, жидким и черным: травяной настой, приправленный медом, корицей и мускатным орехом, ослабил эффект действия и самогона, который сам по себе, в чистом виде, наверное, мог бы убить. Впрочем, с жаждой он именно это и сделал. Бардас выпил одну чашку и опустился на табуретку, подождать, пока голова перестанет кружиться. Старуха замолкла. Никто не сдвинулся с места, никто ничего не сказал. Она снова запела. Бардасу показалось, что это та же самая песня, но клясться в этом он не стал бы.

Некоторое время спустя в палатку вошла большая группа людей, рассевшихся кружком в середине. Они были шумные, веселые, жизнерадостные, молодые и пожилые, от семнадцати до шестидесяти, не Сыновья Неба, но и не совсем непохожие на них, чисто выбритые, с длинными, заплетенными в косички волосами. Они носили длинные, почти до колен белые рубашки, но не утруждали себя обувью. Бардас предположил, что это и есть гуртовщики, объединенные в группу отверженных с коробейниками и солдатами, хотя никакого оружия он у них не заметил. Новые посетители пили эхин из большого котла, установленного в середине круга, не обращая внимания на поющую старуху.

Бардасу они показались вполне безобидными.

Потом – время здесь ползло медленно, но верно – появилась еще одна группа из пяти солдат. Эти тоже не были Сыновьями Неба; определить их принадлежность к тому или иному народу представлялось затруднительным: они носили выгоревшие серые комбинезоны под стандартными пехотными доспехами, казенные сапоги, отполированные до блеска пояса и маленькие шерстяные треуголки, на которые в боевых условиях надевался шлем. Четверо имели при себе мечи, пятый, капрал, старший этого полуотделения, был вооружен коротким палашом. Пройдя напрямик через круг сидевших гуртовщиков – которые уступили им дорогу, – солдаты направились в другую комнату, отделенную от первой пологом. Старуха перестала петь, открыла глаза и проворно удалилась.

Рядом с Бардасом сидел старик с остывающим в крошечной чашечке эхином.

– Проблемы? – спросил Бардас, наклоняясь к соседу. Тот пожал плечами:

– Солдаты.

– А…

За пологом что-то разбилось. Послышался громкий смех. Сидевшие кружком гуртовщики на мгновение замолкли, подняли головы, но потом снова заговорили. Еще двое или трое посетителей поднялись со своих мест и не оглядываясь вышли из заведения.

Из-за полога появились солдаты с кувшинами какого-то другого, не менее похожего на эхин напитка. Они остановились рядом с гуртовщиками, молча взирая на них сверху вниз. Разговор стих. Сосед Бардаса поспешил к выходу, а в комнату втиснулся человек, наливавший эхин. На его лице застыло трагическое выражение. Судя по всему, таверна вот-вот должна была превратиться в не самое лучшее для тихого времяпрепровождения место. Бардас, наверное, тоже ушел бы, но он еще не допил эхин.

«И сказал Пророк: не затевайте драки в пивных. Не вмешивайтесь в чужие драки».

В немногих словах большой смысл. Бардас всегда чтил свою веру. Когда потасовка началась, он поступил так, как поступал всегда: замер, осторожно, краем глаза наблюдая за происходящим, стараясь не поймать взгляд кого-либо из дерущихся. Заварушка, если рассматривать ее с точки зрения стороннего наблюдателя, была не лишена любопытных моментов. Гуртовщики имели численное преимущество, зато у солдат было оружие и здоровый дух, что тоже значило немало. Когда один из гуртовщиков упал и не поднялся, схватка прекратилась. Пятнадцать человек застыли с открытыми ртами, беспокойно поглядывая друг на друга и смущенно переминаясь с ноги на ногу. Какое-то время все молчали, потом капрал, который, собственно, и нанес смертельный удар, обвел комнату взглядом.

– Что?

Один из солдат неотрывно смотрел на Бардаса, точнее, на тускло поблескивающие бронзовые кружки на его воротнике. Их было четыре, что соответствовало званию старшего сержанта. Вообще-то плащ принадлежал не Бардасу, он подобрал его в шахтах (молодые такие небрежные). Но теперь все заметили металлические блестки и таращились на них с непонятным ему интересом.

Коротышка, приносивший вино, подошел поближе.

– Ну? – спросил он. – Что вы собираетесь делать?

Бардас взглянул на него:

– Я?

– Ну да, вы же сержант. Что вы собираетесь делать?

Конечно, он прав. Я же совсем забыл.

– Не знаю. А что вы предлагаете?

Коротышка посмотрел на него, как на сумасшедшего.

– Арестуйте их. Что же еще? Арестуйте и отправьте к префекту. Они уже убили человека.

И сказал Пророк: «Когда тебя просят арестовать пятерых вооруженных людей в пивной после драки, уходи сразу».

– Ладно.

Бардас медленно поднялся. Некоторое время он молча смотрел на солдат, потом перевел взгляд на капрала.

– Имена?

Солдаты назвали свои имена, которые он не запомнил и даже не расслышал, они были длинные, незнакомые и звучали на чужеземный лад.

– Часть?

Капрал ответил, что они из такого-то пехотного полка, такой-то роты и такого-то взвода.

– Ваш командир?

Капрал посмотрел на него с видом обреченного, потом вскрикнул и бросился на него с поднятым палашом. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Бардас схватил его за локоть левой рукой и вогнал свой нож в углубление у основания шеи капрала. Он не помнил, как нож появился в его правой руке, не помнил даже, что оружие вообще было за поясом, но после трех лет, проведенных в шахте, такие действия становятся привычкой.

Он заглянул в глаза умирающего капрала и отступил на полшага, позволив его телу свалиться на землю. Никто не шелохнулся. Похоже, в Саммире вообще собрались люди, наклонные к безмолвному созерцанию.

– Спрашиваю еще раз, – услышал Бардас свой голос. – Кто ваш командир?

Один из солдат назвал имя, также не зацепившееся в памяти Бардаса.

– Вы. – Он повернулся к коротышке с бородой. – Бегите в префектуру и приведите стражу. Остальные – марш отсюда!

В следующее мгновение таверна опустела, и Бардас остался наедине с четырьмя солдатами и двумя мертвецами. Различить их не составляло труда – солдаты стояли.

Прошла целая вечность, прежде чем в таверну вошли стражники под командой Сына Неба в высоком золоченом шлеме с длинным пером.

– Драка?

Бардас кивнул.

– А этот, – Сын Неба дотронулся носком сапога до мертвого капрала, – напал на вас?

– Точно.

Командир стражников вздохнул. Судя по медным блесткам на воротнике, он уступал Бардасу в звании.

– Ладно. Ваше имя?

– Бардас Лордан.

Командир стражников нахмурился:

– Я знаю, кто вы. Вы герой, верно?


– Геннадий?

Геннадий скорчил недовольную мину.

– Не сейчас.

– Геннадий? Ты очень слаб, я не могу…

– О черт. – Геннадий открыл глаза. Алексий стоял над ним с озабоченным выражением на лице. – Не обижайся, но ты не против немного подвинуться? Я умираю и не хочу ничего пропускать.

– Что? О да. Мой дорогой, мне ужасно жаль. Как это случилось?

Геннадий пожал плечами:

– Да как-то незаметно. Началось с обычной лихорадки, а уж потом пошло дальше. – Он помолчал. – Я умираю? Действительно умираю?

Алексий задумчиво посмотрел на него:

– Ну, я не доктор, но…

– Я умираю.

– Да.

– Ох. – Геннадий попытался расслабиться. – А откуда ты знаешь, что я?..

– Ну… просто поверь мне.

Геннадий постарался снова закрыть глаза, но ничего не изменилось. Он подождал. Все оставалось по-прежнему.

– Итак, что дальше? Хоть намекни.

– Не обижайся, но я ничего не знаю. Может быть, тебя утешит, если я скажу, что все это абсолютно естественно.

Алексий поскреб затылок, как бы подыскивая убедительную, но не слишком пугающую аналогию.

– Это… как рождение ребенка.

– Не очень-то оригинально.

– Неужели? А по-моему, есть по крайней мере одно большое отличие.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Это больно?

– Да, — сказал Алексий. – Чертовски больно. Но не очень. Практически совсем не больно.

Геннадий вздохнул:

– Что теперь? В чем тут смысл? Я должен что-то делать или просто лежать и ждать?

– Сам скажи.

– Да, я скажу, а ты записывай. Пригодится в следующий раз, извини, – добавил он, – это недостойно.

– Понимаю. На твоем месте…

– Не думаю, что все будет вот так, Алексий, – оборвал его Геннадий. – Мне это не нравится. Вообще, если тебе все равно, то я повторю попытку как-нибудь в другой раз. Почему-то кажется, что в это раз я все испорчу. В конце концов, такое бывает лишь раз в жизни…

– Но нам-то откуда знать?

Геннадий нахмурился:

– Перестань, сейчас не время обсуждать то, чего нет.

– Извини. Я лишь старался подыграть.

– Не помогло. Алексий, ты можешь сделать кое-что?

– Я… Что ты задумал?

– Не знаю, – бросил Геннадий. – Ты же, черт возьми, маг, вот и придумай что-нибудь.

– Так ничего не получится. Ты это знаешь не хуже меня.

– Да, но… – У него почему-то не было сил злиться; впрочем, их не хватало даже для того, чтобы бояться. Не иметь сил бояться – это пугало. – Я хотел сказать, что ты же Патриарх Перимадеи, должно быть что-то такое, что ты знаешь, а все остальные не знают, какой-то секрет, в который посвящают только патриархов. Но это неправда, да?

– Боюсь, что нет.

– Я так и знал. Просто дело в том, что когда попадаешь в такое положение, как я сейчас, то полагаешься не на логику, а на надежду. Так, на всякий случай. Только не обижайся, старина.

– Спасибо. Как ты себя чувствуешь?

– Как-то странно, – признался Геннадий. – Все совсем иначе, чем я предполагал.

– О, а как?

Г еннадий задумался.

– Не знаю, – сказал он после паузы. – Я ожидал… хм, театра, наверное, мелодрамы. Чего-нибудь мистического: яркие огни, клубящийся туман, призрачные фигуры в белых облачениях. Ну, или страха и боли. Но все совсем по-другому и…

У Геннадия вдруг открылись глаза. На этот раз по-настоящему.

– Все в порядке. – Над ним стояла какая-то женщина. – Все в порядке.

Геннадий попытался повернуть голову, чтобы оглядеться, но не смог. Он не знал, плохо это или хорошо. Раньше он мог двигаться гораздо свободнее.

– Приходит в себя, – сказала женщина, обращаясь к кому-то другому. – Не знаю, что это было, но ему стало легче.

– Тогда все действительно в порядке, – произнес мужской голос из-за плеча женщины. – Обычно такая доза убивает. Рад, что на этот раз сработало.

У женщины был какой-то несчастный вид.

– Хочешь сказать, что раньше ничего подобного не пробовал?

– Я же сказал, что обычно это смертельная доза, – ответил невидимый мужчина. – Ждал несколько лет возможности испытать ее, но сегодня впервые обстоятельства сложились так, что проба уже не имела особого значения. Я хочу сказать, что он ведь уже был мертв, не так ли?

Геннадий понял, что странного было в женщине. Точнее, не странного, а неожиданного. Женщина была жительницей равнин – глаза, цвет кожи, костная структура. В нем поднялась инстинктивная волна паники – помогите, я в руках врага! Женщина увидела, как Геннадий вздрогнул, попытался пошевелиться, и улыбнулась.

– Все в порядке, – сказала она. – Все будет в порядке.

– Это вы так говорите, – сказал он и вдруг понял, что позабыл остальное.

Она была круглолицая, коренастая, лет сорока—пятидесяти, с короткими седыми волосами, яркими черными глазами и выдающимся вперед двойным подбородком.

– Вы были очень больны, но наш лекарь дал вам кое-что, что поможет вам поправиться. Вот подождите и увидите.

Геннадий ощутил раздражение: чертов лекарь испытал на мне какое-то свое смертоносное снадобье. Опасный клоун, его и подпускать-то к больному нельзя.

– Спасибо, – прохрипел он. – Где?..

Женщина улыбнулась:

– Это Бланчарбер. Слышали о таком?

Геннадий задумался:

– Нет.

– М-м. Ну, это небольшая деревушка в полудне пути от Ап-Амоди. – Она произнесла название как одно слово, а не два. – Примерно на одинаковом расстоянии от Ап-Амоди и старого Города.

– Где?..

– Перимадея. Вы в стране Темрая. И вы в безопасности.


Исъют Месатгес своей сестре по коммерции Эйтли Зевкис, привет.

Ужасное место, и люди ужасные. С другой стороны, перьев у них действительно много.

Вот тут-то ты и нужна. У меня есть возможность поставить 67 стандартных бочек отличного гусиного пера, рассортированного на 35 бочек пера правого крыла и 32 бочки пера левого крыла, пригодного для использования в военных целях и по смехотворно низкой цене 12 четвертей за бочку. Есть лишь одно мелкое обстоятельство, стоящее между мной и этой фантастической сделкой. Я пуста, как разбитый горшок.

Ситуацию может спасти твой аккредитив на ничтожную сумму 268 четвертей. Тогда я заполучу свои перья, ты свою обычную треть прибыли, люди получат стимул к дальнейшему ведению дел, и все будут довольны.

Кроме, конечно, гусей, но не думаю, что у них были какие-то иные планы.

Далее. Если «Белка» придет по расписанию, то ты прочтешь, что именно 6-го – вполне достаточно времени, чтобы начертать магические слова и переслать письмо хозяину «Вождя зверей», который, насколько знаю, ожидается здесь 17-го (так что он вряд ли оставит остров до 8-го как самое раннее). При условии, что ты проявишь должное прилежание, я завершу сделку до 20-го и буду дома, с перьями, к празднику Поминовения. Все просто.

Все действительно просто, но на этом месте первоклассной бумаги осталось много свободного места, так что я, наверное, постараюсь заполнить его чем-то.

Давай посмотрим. О чем бы ты хотела узнать? Конечно, совсем недавно ты сама побывала здесь; насколько я помню, ты ведь приезжала со своим другом-фехтовальщиком. Можешь говорить все, что угодно, о военном режиме и мяснике Горгасе. Но у всех создается мнение, что они положительно влияют на бизнес. Если бы они еще производили или выращивали что-то, достойное продажи (кроме, разумеется, этих абсолютно замечательных перьев), то возникли бы неплохие возможности по импортно-экспортной линии, т.к. конкуренция на местном уровне практически отсутствует: ни купеческих предприятий, ни картелей промышленников, ни аристократических или королевских монополий, и даже правительственный тариф равен 2,5 процента. Наверное, так всегда получается, когда в правительстве заправляют любители.

Но вот что мне интересно. Зачем нужно было Горгасу Лордану вообще захватывать это место, если он не собирался ничего с ним делать? В конце концов, это же не мелочь, украсть страну у людей, которые в ней живут. Обычно ведь цели таких захватов совершенно очевидны: кому-то хочется плавить руду, приобрести незамерзающий порт, завладеть подрастающим корабельным лесом, или плантацией шафрана, или ивняком. В крайней случае сделать так, чтобы все это не досталось другому: некоторым просто нравится сама возможность проводить по карте прямые линии и иметь в своем распоряжении весь набор островов. А когда очевидной причины нет, можно биться об заклад, что кто-то намерен превратить приобретенное владение в постоянный источник доходовналоги на землю, налог с продаж, налог на импорт, на дороги, специи, роскошь, на свадьбу и похороны, десятина, налог на наследство, на каждый приплод. В общем, причина есть всегда, только в данном случае меня немного беспокоит, что я никак не могу ее обнаружить. Во-первых, люди типа Горгаса Лордана – холодные, расчетливые, ничего не делают без достаточных на то оснований. Что он задумал, Эйтли? Ты же знаешь больше. Не посвятишь ли меня в эту тайну?

Итак: 268 четвертей на «Шаре зверей», и сделка по перу заключена. Лучшего вложения в этом году у тебя уже не будет. Обещаю.

Твоя в дружбе и честных делах

Исъют.


– Короче… – говорил он.

Алексий остановился и заморгал, как будто оказался на свету после долгого пребывания в кромешной темноте.

Нет, нет, подумал он, только не это.

Старость, всего лишь старость. Все чаще словно просыпаешься наяву. Ловишь себя на том, что говоришь или делаешь что-то, но не можешь вспомнить, что сказал раньше или как вообще здесь оказался. Страшный недостаток для лектора внезапно обнаружить, что стоишь перед тысячью почтительно внимающих молодых людей, не имея ни малейшего представления о том, что ты только что говорил и что собирался сказать дальше.

Перед этим он был во сне, ему снился длинный, темный тоннель, полный странных звуков и запахов, тоннель, в котором люди убивали друг друга, руководствуясь чутьем и инстинктом. Он не знал, почему постоянно попадает туда, и никакие размышления не помогали положить конец этому упорно повторяющемуся путешествию.

– Короче, – услышал он свой голос, – если мы действительно понимаем природу Закона, то у нас не могут не появиться сомнения в существовании смерти. Она становится чем-то неясным, чем-то почти мистическим, чем-то таким, во что мы верим, когда были молодыми и впечатлительными, когда драконы и феи жили где-то совсем рядом.

Если мы действительно поймем Закон и то, как его проявления влияют на окружающий нас мир и на наше восприятие этого мира, то неизбежно придем к выводу, что смерть, как нас учили понимать ее, просто невозможна. Она не может произойти. Она противоречит законам природы. Если же мы предпочитаем упорствовать – вопреки всем научным свидетельствам – в своей вере в нее, что ж, тогда вопрос переносится в иную сферу, сферу сознания и убеждения, которой не место в научном споре. Но если мы ограничим себя вещами, которые поддаются доказательству – а что такое наука, что такое учение, постижение и знание, если не то, что можно подвергнуть проверке? – если мы будем придерживаться только того, что уже прошло проверку и не было отвергнуто как бездоказательное, то мы должны оставить представление о смерти как, в лучшем случае, не доказанное и не поддающееся доказательству и считать, с большой вероятностью, что такового явления не существует. С другой стороны, Закон…

– Как он? Я могу поговорить с ним?

Закон, – продолжал вещать голос Алексия, – доказан, и в этом нет ни малейших сомнений. Фактически Закон и есть доказательство. Это тот самый процесс, посредством которого мы проверяем то, чего еще не знаем, когда хотим дойти до сути дела.

Если то, о чем я сегодня говорил вам, произвело на вас впечатление, если вы хотя бы начали понимать…

– Можете попробовать. Но не думаю, что в этом есть какой-то смысл. Лучше потом, попозже, когда он окрепнет.

Алексий открыл глаза:

– Эйтли?

Эйтли улыбнулась:

– Здравствуй, Алексий. Как ты чувствуешь себя сегодня?

– Неплохо. – Он медленно, преодолевая боль, сел. – Мне снился сон.

– Приятный?

Он покачал головой:

– Не очень. Скорее какой-то кошмар. Я оказался перед толпой слушателей в лекционном зале и забыл, о чем шла речь. – Он улыбнулся. – Наш добрый целитель Эрек станет, конечно, утверждать, что это все из-за того, что я все-таки проявил упрямство и съел гуся вопреки его настоятельным предупреждениям. Я же сам склонен искать более метафизическое объяснение. Но только такое, которое позволит мне и в дальнейшем есть гуся. – Он понизил голос. – Здесь это единственное, чего не доваривают до состояния каши.

Эйтли нахмурилась.

– Не думаю, что гусей можно варить, – сказала она. – Так ведь ничего и не останется.

Эрек недовольно посмотрел на пациента и вышел, успев шепнуть что-то на ухо Эйтли. Когда дверь за ним закрылась, Алексий спросил:

– Ну, в чем дело?

– Я должна позвать его, если ты из-за чего-нибудь расстроишься или начнешь нести чепуху. И, да, мне нельзя переутомлять тебя разговорами.

Алексий пожал плечами:

– Трудно представить, чтобы я мог перестать нести чепуху и есть гусей. От такого невозможно отказаться. И то, и другое я делал с детства, а сейчас, в старости, меня уже не переменить.

Эйтли уселась на краешке кровати. Дождь стучал по деревянным ставням.

– Однако же ты не настолько стар, чтобы не напрашиваться на комплименты, верно? Мы ведь оба понимаем, что в том, что ты несешь чушь, нет твоей вины. Конечно, ты мог бы болтать и поменьше, но в твоих словах есть смысл. По крайней мере я его вижу. Тебе просто не нравится Эрек, не так ли?

– Да, – признался Алексий. – Что совершенно несправедливо по отношению к нему. Я знаю, что Эрек хороший человек, прекрасный знаток своего дела, а когда я думаю о том, Во что ему все это обойдется, у меня…

– Ох, не начинай, – прервала его Эйтли. – А кроме того, я списываю все на текущие расходы Банка, так что мне это ничего не стоит.

Алексий с любопытством посмотрел на нее:

– Что же это за расходы?

– Все просто, – объяснила она. – Ты нанят Банком в качестве технического консультанта, разве я тебе не говорила? Ну вот, сообщаю. Ты консультант и очень ценный член всей нашей команды.

– Неужели? – Алексий картинно поднял бровь. – И как? У меня хорошо получается? Справляюсь?

Эйтли уклончиво пожала плечами.

– Мне встречались сотрудники и похуже. Ну а если серьезно, – продолжала она, немного нахмурившись, – тебе не следует подшучивать над врачами. У них нет чувства юмора, как у нормальных людей, и они решат, что у тебя просто не все в порядке с головой. Наверное, Эрек уже так и считает. Будь посдержаннее.

– А, ну его. – Алексий скорчил гримасу, как это делают дети. – Я всего лишь пытался объяснить ему действие Закона и то, что можно разговаривать с людьми, которых нет рядом. Конечно, он меня и слушать не стал, ведь у него уже есть заранее готовое мнение. Как только я упомянул о Законе, Эрек сразу решил, что у меня не в порядке с головой. Вообще-то мне казалось, что человек из Шастела способен воспринимать кое-что не так, как остальные.

Эйтли усмехнулась.

– Между нами говоря, – сказала она, – не уверена, что он вообще из Шастела. Да, конечно, он говорит, что учился там, но я наводила справки, расспрашивала – его никто почему-то не помнит. Полагаю, он из третьего или четвертого поколения Коллеон. Не знаю, зачем это скрывать, ведь тамошние медицинские школы известны по всей Империи. Их выпускников считают немного неотесанными, но в мастерстве никто не сомневается.

– Ладно, – сказал Алексий. Он попытался потянуться, но в спине кольнуло, да так, что он моргнул. – Хватит о нем. Как ты? Как дела?

– Могли бы быть и хуже.

– Понятно. Это твое выражение «могло бы быть и хуже»; означает ли оно, что ты гребешь деньги лопатой?

– Немножко того, немножко другого, – ответила Эйтли. – Вообще все замерло, но те предприятия, которые действуют, приносят неплохой доход.

– Например?

Эйтли ненадолго задумалась.

– Ну, например… Со дня на день из Месоги прибудет «Белка» с грузом меда и черники: устанавливается весьма выгодная связь с молоинами, разместившими большой заказ из Батарии…

– Откуда?

– Из Батарии. Там шьют форму для армии Шастела, а в этой армии, как ты, конечно, знаешь, носят исключительно темно-синие шинели.

Алексий кивнул:

– Ясно. Шинели ведь красят черничным соком, да? Хм, ловко придумано.

– Случайность, – заметила небрежно Эйтли. – Мед набирает хорошую цену, ведь из Империи сейчас ничего не поступает. Думаю, Венарт в кои-то веки наткнулся на что-то по-настоящему стоящее. – Она нахмурилась. – С небольшой помощью Горгаса Лордана, конечно. Три года назад о Месоге никто и не слышал, а сейчас у нас появилось два надежных товара. Хотелось бы верить, что здесь действительно можно вести дела.

Некоторое время Алексий молчал.

– Снова эти Лорданы. Без них, по-моему, нигде не обходится, верно? Как ты думаешь?

Эйтли посмотрела на него:

– Ты ведь хочешь знать, есть ли какие-нибудь известия о Бардасе, не так ли?

– Да.

– Ладно. – Она сложила руки на коленях и задумчиво посмотрела на закрытое ставнями окно. – Сегодня я случайно встретилась с Лиен Могре. Ее брат был в составе торговой Делегации Шастела на последних переговорах с властями провинции, только вернулся…

– Имеешь в виду, что он шпион? Звучит многообещающе.

Эйтли кивнула:

– Да, шпион, только не очень хороший. В этом-то и проблема. У Шастела просто нет толковых шпионов: достаточно нескольких слов, чтобы понять, что именно они хотят выведать. Но зато я наверняка знаю, что они подкармливают всяких мелких чиновников, а потому есть основания полагать, что информация поступает довольно надежная. В общем, он рассказал мне, что Бардас занял какой-то тихий, спокойный административный пост где-то в глуши. Кажется, на какой-то мануфактуре. – Она улыбнулась. – Ничего более прозаического себе и представить нельзя, не так ли?

– Все зависит от того, что там производят, – ответил Алексий.

– Да, но если даже и так… – Эйтли поднялась с кровати и подошла к окну. – Знаю, у тебя есть теория насчет того, что Лорданы и Закон как бы сплетены в узел, но я действительно не представляю, как он повернет ход истории, сидя за столом и ведя всякие там бухгалтерские подсчеты, составляя балансы. – Она вздохнула. – И если только он там и останется, подальше от нас, то все мы от этого только выиграем.

Сильный порыв ветра ударил в ставни. Щеколды задрожали, сдерживая напор стихии.

– Ты ведь сердишься на него? – спросил Алексий. – Может быть, все же скажешь мне, за что?

– Совсем я и не сержусь, – не поворачиваясь, ответила Эйтли. – В последние дни мне совсем не до него. Даже не вспоминаю. Мне приятно сознавать, что с того времени, когда я была на побегушках у фехтовальщика, многое изменилось. Я поднялась, сделала кое-что со своей жизнью – спасибо тебе большое, – и я добилась успеха, не причинив никому вреда, не доставив никому никаких неудобств. Думаю, этим можно гордиться, как ты считаешь?

Алексий снова лег и закрыл глаза.

– Конечно. Когда я думаю обо всех тех людях, которым ты помогла, за которыми ухаживала… я, Геннадий, его племянник, Венарт и Ветриз…

– О, все в порядке, – тихо сказала Эйтли, – так надо.

– Да, конечно, – продолжал Алексий, – но ведь ты не была обязана делать это, а делала. Но при этом ты как бы взяла на себя обязанность – как бы это сказать? – прибирать за ним. Все эти люди были выбиты Бардасом из привычной колеи, а ты, появившись, пытаешься наладить что-то вроде нормальной жизни. Весьма интересно.

– Интересно? – Эйтли по-прежнему смотрела в закрытое окно. – Ты находишь это интересным. Любопытная точка зрения.

– Такова моя работа, – едва заметно улыбнувшись, ответил Алексий.


В ночь после драки в таверне, лежа между коробками и бочками, на второй почтовой карете, Бардас впервые вспомнил о шахтах.

Все началось как сон, но он постарался как можно скорее выкарабкаться из него, открыв глаза в надежде увидеть свет. Света не было. Между ним и курьером высилась гора багажа, заслонявшего фонари, а ночь выдалась темная. Бардас лишь слышал, как стучат колеса, как крошатся под металлическими ободами камни, ощущал тряску и чувствовал запах розмарина…

Розмарина? Нет, не розмарина. Он вытянул руку вперед и попал в щель между двумя огромными ящиками. И с одной, и с другой стороны пальцы нащупывали только грубую деревянную поверхность (она была и раньше) и какое-то препятствие под ногами. Бардас ударил ногой и почувствовал, как что-то треснуло и раскололось. Разумеется, он понимал, что находится не в подкопе, но это не очень помогало: мало ли что он знал, ползая по подземным галереям, не все из того, в чем он не сомневался, выдержало проверку. Далеко не все.

Бардас пнул ногой еще сильнее, и весь мир наполнился запахом роз.

Конечно, он сделал совсем не то, что следовало. Ошибся. Подземные переходы не подпрыгивают и не раскачиваются, не трясутся и не пихают в спину (удивительно, нашел-таки кое-что похуже шахт), в них не бывает такого запаха, как не бывает и столько воздуха. Значит, он был лишь в карете либо на корабле. Алексий? Нет, не может быть.

Бардас был в карете, на дороге из Саммиры в Ап-Калик, ему предстояло работать в Пробирной палате, где он научится убивать доспехи, протыкать их, не причиняя вреда людям. Все хорошо, он уже больше не в подземельях (хотя если ты хоть раз побывал там, то останешься навсегда).

Все в порядке, он на территории Сынов Неба. Здесь ему ничто не угрожает.

Обычно сначала умирают, но в вашем случае мы сделали исключение.

Чувствуя себя немного глупо из-за внезапного приступа паники, Бардас оперся о ближайший ящик и, подтянувшись, сел спиной к высокой бочке. Запах роз стал еще сильнее: наверное, он наткнулся ногой на какой-то хрупкий контейнер с розовой эссенцией. А как быть утром, когда карета сделает первую остановку? Что скажет курьер?

Бардас подался вперед и принюхался – от ног несло так, словно он уже умер и подвергся бальзамированию…

Так вот для чего! Теперь он вспомнил. Сильный запах роз, заглушавший все прочие запахи, даже вонь тлена, исходящую от гниющего уж неделю тела. Он вспомнил, как в Саммире они сразу отвезли убитого капрала в покойницкую. Там стоял такой же запах.

А еще розмарин используют для придания аромата мясным блюдам и при консервировании мяса. Сыновья Неба знают толк в таких вещах. Дай им что-нибудь неживое, и они будут хранить это вечно, с помощью своих трав, специй, ароматов и эссенций. Им ничего не стоит сделать так, чтобы гнилое мясо превосходило по вкусу свежее: они подвешивают вполне хорошие туши и ждут, пока в них не заведутся личинки, чтобы получить тот самый нужный им, особенный привкус. В некотором смысле в Империи жизнь продолжалась и после смерти.

Размышляя о таких вот вещах, Бардас незаметно для себя уснул. Курьер разбудил его легким пинком в бок. Было уже светло.

– Мелбек, – сказал он, словно это слово означало что-то для пассажира. – Если есть желание, можешь пройтись, размять ноги.

Бардас поднялся, и тут же сотни иголок впились в обе ноги. Пришлось сесть.

Смена лошадей в Мелбеке, еще одна в Ап-Реаке, где им пришлось попрощаться с эскортом. Сейчас Ап-Реак был слишком мал, чтобы называться «Ап», но когда-то, если верить рассказу словоохотливого курьера, это был город «вдвое больше Перимадеи». Потом Империя стала расширяться, и когда граница достигла Ап-Реака, началась большая война с долгой и ужасной осадой. И Ап-Реака не стало.

Слушая курьера, Бардас решил задать вопрос, никогда прежде не приходивший ему в голову: сколько лет Империи и откуда она началась?

Курьер посмотрел на него так, словно Бардас оказался деревенским дурачком.

– Империи сто тысяч лет, – сказал он. – А началась она с Королевства Неба.

– А, спасибо.

От Ап-Реака до Сешана – Бардас впервые слышал о нем – дорога то круто поднималась в гору, то резко спускалась в глубокий каньон. По обе стороны высились скалы. Казалось, землю здесь растянули. Дорога бежала по дну давно высохшей реки, которая прорезала этот каньон и, будто исчерпав силы, пересохла. Проезжая в тени скал, Бардас невольно возвращался мысленно в галереи подземного города под Ап-Эскатоем. Теперь этот город с его сложной системой с огромным трудом прорытых улиц ушел в небытие, как Ап-Реак или Перимадея, но осталась память о нем, и в этой памяти он сохранился куда более реальным, чем то место, через которое Бардас проезжал сейчас, пусть даже здесь пахло розмарином и светило солнце.

Идеальное место для засады, подумал Бардас, оглядывая невероятный пейзаж. Хорошо, что мы так углубились в территорию Империи – в противном случае дрожал бы от каждого шороха.

Солнце стояло уже высоко, но из-за скал не выглядывало, и в каньоне было темно и прохладно. Дороге, казалось, не было конца. Ветер стих, и запах роз, похоже, навсегда въелся в каждый ящик, каждую бочку, каждый рулон ткани. От этого Бардас еще сильнее ощущал себя в шахте. Ему казалось, что он уже никогда не избавится от этого чувства.

Карета остановилась. Бардас приподнялся и посмотрел поверх багажа на курьера.

– Это Мелрун?

– Нет.

Они находились в каком-то овраге. Дорога была пуста.

– Так почему мы остановились?

– Что-то здесь не так, – ответил курьер, вставая на козлы.

– Не понимаю. Что не так?

Курьер нахмурился.

– Не знаю, – сказал он, – но думаю…

В этот момент стрела ударила ему в голову пониже уха. Курьер свалился с козел и с тяжелым, глухим стуком рухнул на землю у правого колеса.

Вот черт!

Бардас упал на пол кареты, неуклюже втискиваясь в нишу между коробками. И надо же такому случиться на земле Детей Неба, в глубине могущественной Империи, где, как всем известно, человек может оставить футляр с бриллиантами на рыночной площади вечером, а утром прийти и обнаружить его на том же месте. Какая неприятность, какое небывалое стечение обстоятельств, какое невезение.

Лучник, кто бы он ни был, оказался человеком осторожным, методичным, согласным подождать сколько нужно, чтобы убедиться в отсутствии опасности, и лишь затем обнаружить себя.

Столь высокая степень профессионализма несла в себе большую угрозу; Бардас замер в очень неловком положении, переменить которое боялся – ведь стоит ему раскрыть свое местонахождение, как стрела затаившегося врага может вонзиться и в его шею.

Смешно, думал он. Я, конечно, не собираюсь рисковать собой и защищать имперскую почту от разграбления, пусть приходят и забирают все, лишь бы я смог шевельнуть ногой.

Мысль о том, что, возможно, придется умереть от стрелы, жажды или поджариться, как сосиска, на безжалостном солнце из-за дюжины коробок эссенции и государственной почты, казалась почти оскорбительной.

Ничего не происходило. Бардас попытался обдумать сложившуюся ситуацию. Когда придет следующая карета? Надо было узнать, насколько часто они проезжают по этой дороге. Кто-то говорил ему что-то на этот счет, но он не обратил внимания. Лучник, вероятно, лучше знает график движения, а потому имел некоторое преимущество и не спешил вылезать из своего укрытия. И все же рано или поздно разбойнику придется это сделать, чтобы разгрузить карету либо отогнать ее в какое-то другое место (если только он с сообщниками не поднимет ее из оврага на веревках). Сколько их там, родственников и друзей? А самое главное, знают ли эти люди о Бардасе или осторожничают так всегда, выработав определенную процедуру ограбления почтовых карет?

Когда ему уже начало казаться, что дальше находиться в скорченном положении невозможно, со стороны скал донесся какой-то звук. Похоже, кто-то спускался. Не смея поднять голову и посмотреть, что происходит, Бардас затаился. Никакого оружия у него не было, кроме ножа за голенищем сапога, до которого еще не так-то легко дотянуться.

Ничего, бывали ситуации и похуже, попробовал он успокоить себя. Неужели? Назови хоть бы парочку.

– Все в порядке. – Голос принадлежал мужчине, явно запыхавшемуся во время спуска. – Вы двое, начинайте разгружать. Гилус, держи лошадей. Азес, куда запропастился твой чертов братец с этими крючьями?

– Я не знаю, почем мне знать? – ответил детский голос, с характерными для младшего брата плаксивыми нотками.

– Не наглей. Гилус, дай мне свой нож, Басса, будь осторожнее с грузом, не разбей.

Ясно. Семейный бизнес. «Крепки семьи, грабящие сообща».

– Несправедливо, – заявил еще один детский голос. – Ты же сам сказал, что сегодня моя очередь брать сапоги.

– У тебя уже есть пара крепких сапог. Можешь хоть раз сделать так, как тебе говорят, а?

В следующее мгновение на вершине багажа уже стоял он, старший. И, повернувшись спиной к Бардасу, отдавал распоряжения своей непослушной команде.

Бардас видел немногое: плешивый затылок с клочьями редких седых волос, потрепанную шинель с подозрительной тщательно заштопанной дыркой под левой ключицей. Уходи, мысленно попросил его Бардас, но мужчина, похоже, никуда не спешил.

– Басса! Басса! Опусти эту штуку! Опять порежешься, и твоя мать съест меня живьем. О черт…

Увидел меня.

Мужчина стоял неподвижно, изумленно глядя на Бардаса, наверное, целую вечность, потом схватился за рукоятку кавалерийской сабли, висевшей на длинном, перекинутом через плечо ремне. Черт! – подумал Бардас. Он, конечно попытался бы убежать, но ноги одеревенели и могли подвести, так что этот вариант отпадал, как отпадал и любой другой, требовавший резких, энергичных движений. Мужчина уже тянул саблю, путаясь в ремне и собственном страхе. Теперь Бардас видел его лицо – круглое, с мощной нижней челюстью, утомленное – когда-то он знал одного торговца свечами с почти таким же лицом. Нож уже был в руке (ну вот, снова то же самое): его головка удобно устроилась на ладони, большой палец прижимал середину рукоятки, остальные легко касались заклепок. Рука за ухо, запястье резко уходит назад, чтобы так же резко уйти вперед в момент завершения движения, тогда вес рукоятки сместится в сторону и придаст оружию устойчивость в полете. Все это делалось инстинктивно, но Бардас доверял себе – за три года в подземелье привычка метать нож в темноте стала второй натурой.

Бросок получился, пусть не в десятку, но по крайней мере в девятку – лезвие проткнуло адамово яблоко, перерезав дыхательное горло, так что воздуха не хватило ни на проклятие, ни на историческое последнее слово, ни на что другое. Рот у разбойника открылся и закрылся, не издав ни звука, потом ноги соскользнули, и незадачливый предводитель семейной банды рухнул на ящик с надписью «осторожно, стекло», который, как и положено в таких случаях, раскололся, обдав Бардаса ароматом собранных на заре роз. В следующее мгновение сапог мертвеца описал дугу возле уха Бардаса.

– Пап?

Теперь времени уже не оставалось ни на что.

Бардас неловко потянулся к телу левой рукой, нащупал саблю (ужасное, плохо сбалансированное оружие, эффективно управлять которым можно лишь в том случае, если у тебя рука сгибается в трех местах), оттолкнулся от пола правой и поднялся на ноги.

Как глупо приходится погибать…

– Папа?! – В детском голосе прорезалась паническая нотка. – Басса! Что случилось? Где папа?

– Подожди, посмотрю. – Над кучей багажа появилась голова – девочка лет девяти, с плоским, пухлым лицом (фамильное сходство). – Папа? – Теперь она смотрела на Бардаса и мертвеца, лежавшего рядом на расколовшемся ящике. – Гилус! Он… убит!

Нож снова нырнул в руку, но на этот раз Бардас опоздал: голова спряталась прежде, чем он успел бросить. Какого черта я здесь делаю, подумал он, стараясь обойти угол ящика, но ноги слушались его плохо.

Бардас потерял равновесие, пошатнулся и больно ударился об острый деревянный край. Ух, больно! Ноги никак не желали сгибаться в коленях, и он двигался, как на ходулях. Кто-то закричал, Бардас повернул голову и увидел мальчишку лет двенадцати-тринадцати, целящегося в него из грубо сработанного самострела. Он видел только глаза, лоб, взъерошенные рыжеватые волосы над стальной дугой арбалета и блестящий под солнцем острый наконечник стрелы.

Инстинкт, подумал Бардас, выбрасывая вперед правую руку, и затем, доверяя этому самому инстинкту, заправлявшему всем спектаклем, прошептал «спасибо». Голова дернулась и пропала. Вместе с ножом.

Он услышал, как вскрикнула девочка, и перебросил саблю в правую руку. Если она подберет арбалет, то еще не известно, как все обернется. Бардас перенес вес на левую ногу и моргнул от боли. Ну же, шевелись, не время для капризов. Может быть, их было всего лишь трое: отец, сын и дочь, но не исключено, что где-то там, за камнями, прячутся другие члены этой чертовой семейки: братья, сестры, дяди, тети. Племянники и племянницы, дедушки и бабушки. Каждый из них мог стать препятствием.

Чего я по-настоящему хочу, так это оказаться где-нибудь в другом месте, но надо найти нож.

Азес. Был еще один мальчишка. Азес мужское имя. Или нет? Что будет делать хороший сынок в таких вот обстоятельствах? Схватит за руку сестренку и даст стрекача? Я бы так и сделал (только я так не делал). Или парнишка почувствует себя мужчиной и выступит против чудовища, уничтожившего его семью, дом, сломавшего его жизнь… Надеюсь, что нет. Черт…

В шахтах всегда чувствуешь, когда у тебя кто-то за спиной. Когда мальчишка прыгнул сверху, Бардас уже поворачивался, стараясь не потерять равновесия. Конечно, лучше всего было бы сделать шаг в сторону, легко отскочить, нанося одновременно рубящий горизонтальный удар. Он так и сделал бы, если бы не был зажат в узком пространстве между грудами ящиков с розовым маслом и печеньем, если бы не дрожали предательски ноги-костыли, если бы не било в глаза солнце. Получилось проще: Бардас увидел пятно и сделал выпад, полагаясь на инстинкт (снова) и синхронность действий. В лицо ему ударила кровь мальчишки: вероятно, сабля перерубила яремную вену.

Хороший удар, он едва не срезал пареньку голову. Надеюсь, это был Азес, подумал Бардас, снова поворачиваясь кругом. Жаль, если здесь окажется кто-то еще. Где-то рядом валялся взведенный самострел с заряженной стрелой, но Азесу не хватило сообразительности воспользоваться этим оружием, и он набросился на врага с небольшим топориком. Похоже, все семейство не страдало от избытка интеллекта, иначе оно избрало бы другой способ зарабатывать на жизнь.

Все, хватит, пора убираться отсюда.

Бардас отыскал щель между ящиками, поставил ногу, подтянулся, заполз наверх и пробрался к козлам, мимо брошенного самострела, мимо убитого мальчишки с ножом между глаз. Если бы за камнями укрылся еще один брат с арбалетом, у Бардаса могли бы быть неприятности, но все обошлось. Он поднял поводья, взял кнуты, стараясь вспомнить то немногое, что знал о ремесле кучера. Прежде ему доводилось разве что возить сено, но каких-то особых навыков, похоже, не требовалось.

Никто не стрелял из укрытия, никто не пытался перерезать ему горло, напав сзади, никто не прыгал сверху, так что все было в порядке.

– Ты не курьер, – сказал ему человек, встретивший карету на почтовой станции в Мелруне и принявший от Бардаса поводья.

– Курьер мертв, – объяснил Бардас. – На нас напали, кто-то пытался ограбить карету.

– Шутишь?

– Нет.

Почтарь изумленно посмотрел на него.

– Поднимись и посчитай тела, если не веришь.

– И ты отбился? Сам? Один?

Бардас покачал головой:

– Все в порядке. Я герой. А кроме того, большинство из них были детьми.

Глава 5

Сражение закончилось. Оно длилось недолго, шло с явным преимуществом одной из сторон и оказалось довольно кровопролитным, главным образом потому, что мятежники никак не желали складывать оружие, продолжая биться даже тогда, когда всем стало ясно, что они проиграли. Драться до последней капли крови, может быть, красиво в теории, но в реальности такая цена чего-то стоит лишь в том случае, если ты побеждаешь.

Темрай руководил битвой с искусством достойным того, чтобы попасть в военные учебники. Сражение началось с периферийных стычек, в ходе которых главные силы бунтовщиков вынуждены были оставить свою позицию и занять гораздо менее выгодную. Затем последовали безукоризненные фланговые маневры и охваты, завершившиеся идеально организованным преследованием и уничтожением оставшихся в живых. Как заметил впоследствии генерал Куррай, жаль, что в такой великолепно разыгранной битве противником оказалась кучка жалких оппозиционеров, в любом случае не имевших никакого шанса. Достаточно было бы нескольких залпов из луков и простой кавалерийской атаки, чтобы покончить с мятежниками за считанные минуты. Просто, эффективно и надежно, и тогда не было бы того неприятного инцидента в конце…

Когда все уже решилось, когда конные лучники замкнули кольцо окружения, соединившись с копейщиками, когда оставалось лишь уничтожить обреченных, один из зачинщиков мятежа заметил знамена личной стражи вождя Темрая и, собрав остатки своей армии, устремился в самоубийственную атаку именно на этом, узком направлении. Нет необходимости говорить, что почти все они полегли еще на дальних подступах к вождю, что лишь около десятка храбрецов (или сумасшедших) пробились через внешнюю линию стражи, что большинство из них погибли, напоровшись на пики и алебарды гвардии. Только четверо из целой роты приблизились к Темраю на расстояние удара, и лишь один из четверки ухитрился нанести этот удар. На полпальца левее, и все затраченные старания и принесенные жертвы оказались бы оправданными.

Кем бы ни был он, один из столь многих, злости ему занимать не пришлось. К тому времени, когда неизвестный прорвался через внутреннее кольцо стражи, он уже получил столько ранений и повреждений, что их хватило бы, чтобы остановить любое нормальное человеческое существо: две пики прокололи ему живот, бердыш оцарапал правую сторону головы, отчего все лицо было залито кровью, меч так рассек левое плечо, что пользоваться этой рукой стало невозможно.

Тем не менее мужественный воин остался на ногах и, действуя одной рукой, прорвался к вождю и за полсекунды до того, как кто-то сзади размозжил ему череп, ударил Темрая по шее как раз в том месте, где кончался латный воротник. Удар был неожиданным и достаточно сильным, чтобы перебить дыхательное горло.

Темрай пошатнулся, попытался вздохнуть и, когда из этого ничего не получилось, вероятно, поверил, что все кончено. Неожиданно для всех он упал на колени, и в тот же момент один из его личных гвардейцев попал ему по шлему тыльной стороной боевого топора. Оглушенный им, как кузнечным молотом, Темрай рухнул на бок под ноги сражающимся и лежал довольно долго, задыхаясь, теряя сознание, пока его не нашли двое телохранителей, которые и оттащили вождя в сторону, прежде чем по нему прошлись десятки ног.

К тому времени, когда Темрай отдышался и пришел в себя, сражение практически завершилось, по крайней мере его содержательная часть, и началась бойня. Вождя поспешно вывели из толпы и, не слушая его возражений, доставили в палатку, где перепуганному оружейнику пришлось резать кожаные ремни погнутого латного воротника. Подоспевший лекарь внимательно осмотрел ужасный фиолетовый синяк на горле вождя, смазал его настоем орешника и заверил Темрая, что никаких серьезных повреждений нет.

– Как хорошо, что ты надел эту штуковину, – сказала мужу Тилден. Держа в руках покореженный, бесформенный воротник, она задумчиво смотрела на кусок металла, спасший жизнь ее мужу. – Если бы не вот этот подъем у самого края, ты был бы мертв. Наверное, его специально так загибают.

Генерал Куррай покачал головой:

– Вообще-то нет. В данном случае край воротника пришлось немного загнуть, чтобы он не натирал шею.

– Вот как. – Тилден кивнула. – Что ж, значит, вождю просто повезло. – Она положила латный воротник и слегка поежилась, словно он был заляпан кровью. – А тебе вообще-то нужно это делать? Я имею в виду, участвовать в сражениях. Неужели нельзя постоять где-нибудь в стороне и пусть кто-то другой руководит боем? В конце концов, ты же вождь. Трудно представить, что может случиться, если тебя убьют. И потом, ты ведь не такой уж могучий воин, не какой-нибудь чокнутый. Зачем?

– Спасибо, – серьезно сказал Темрай. – Я обязательно подумаю о твоих словах.

Теперь уже Тилден нахмурилась.

– Нет, вряд ли ты о чем-то подумаешь. И не смотри на меня так, ты же отлично знаешь, что я права.

– Конечно, права, – с грустной улыбкой согласился Темрай. – Кроме того, ты каждый раз совершенно справедливо указываешь, что когда я ввязываюсь в сражение и попадаю в трудное положение, кому-то приходится рисковать своими жизнями, чтобы вытащить меня с поля боя. Да, это опасное, безответственное по всем стандартам положение. К несчастью, я ничего не могу с этим поделать.

– Неужели? – Тилден поднялась, держа в руках тяжелое шерстяное одеяло, которое она пыталась заштопать. – Мне ужасно жаль, что я по ошибке приняла тебя за вождя. Извини, я сама виновата.

Темрай вздохнул:

– Да, я вождь. Поэтому-то у меня и нет никакого выбора. В том числе и в данном вопросе. Людям нужно видеть меня рядом, вместе с ними, сражающимися и подвергающимися тем же, что и они, опасностям.

– Им, может быть, это и нужно, но не тебе. – Тилден развернула одеяло, взялась за углы и начала складывать. – Ты окружен стражей. Ты с головы до ног защищен дорогими доспехами. Разве ты рискуешь так же, как простой солдат? И потом, почему ты думаешь, что все только и делают, что не спускают с тебя глаз? Если бы я была солдатом, я бы смотрела на врага, а не оглядывалась через плечо, чтобы убедиться в том, что вождь там, у меня за спиной. По-моему, никому кроме тебя самого нет никакого дела до того, где ты находишься.

– Ну, это не совсем…

– И в любом случае, – продолжала Тилден, слегка повысив голос, – будь я солдатом, я бы никак не хотела, чтобы мой вождь и главнокомандующий вылезал на передовую, где его так легко убить и где он сам совершенно теряет способность воспринимать всю картину происходящего. Я бы хотела, чтобы он наблюдал за сражением с вершины холма, принимал правильные решения и отдавал приказы своей армии.

– Ладно, – сказал Темрай. – Я тебя понял и полностью с тобой согласен. То, как я себя веду, не пример для подражания и вообще не самое разумное, что можно сделать в боевой ситуации. Но так уж я все делаю, и если сейчас начну вести себя иначе, то дам своим подданным неверный сигнал. Неужели ты думаешь, что мне доставляет удовольствие каждый раз становиться мишенью для всех сумасшедших в лагере противника, желающих стать героями и покончить с войной всего одним ударом?

Тилден вскинула бровь.

– То, что тебе это не доставляет удовольствия, еще не является оправданием. Послушай, если тебя так беспокоит, что подумают люди, то почему бы одному из твоих генералов не обратиться к тебе с просьбой – разумеется, на виду у всей армии – не подвергать свою жизнь ненужному риску? Тогда ты мог бы сказать, что благодарен всем за проявленное внимание и так далее. И потом они все повернутся к тебе и скажут: нет, генерал прав, вождю нужно думать о себе и не подвергать себя опасности. Все, дело сделано, ты сам снимешь себя с крючка и выполнишь волю народа. Просто.

Просто, думал Темрай, лежа вечером в постели и глядя в потолок. Просто. Л ведь правда состоит в том, что в эти дни я умираю от страха. Порой мне кажется, что я готов бросить все и бежать куда глаза глядят от одного лишь взгляда врага. И началось это после уничтожения Перимадеи, когда я оказался противником Бардаса Лордана.

Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором встала уже знакомая картина: полковник Бардас Лордан смотрит на него, держа меч в вытянутой руке, и его взгляд отражается в отполированном до блеска клинке. Все это было давно, а в последний раз ему сообщили, что сержант Лордан отправлен на какую-то административную работу в глубь Империи.

Вон из моей жизни, уйди навсегда, попытался сказать Темрай, но даже не произнесенные вслух слова прозвучали неубедительно.

Себя не обманешь. Я сжег Перимадею только потому, что испугался одного человека, и вот он все еще жив, все еще на свободе, а мне ничего не остается, как только ждать, когда же он придет и убьет меня.

Темрай невольно улыбнулся. Повстанцы в тылу, Империя усиливает давление на его границы, проблем столько, что есть от чего потерять сон, но он не спит лишь потому, что думает о некоем фантоме, Бардасе Лордане, думает неотступно, забывая о куда более реальных угрозах и страхах.

Самое глупое во всем этом то, что я победил, я уничтожил самый большой в мире город, и при этом напуган так, что не могу сомкнуть глаз. Не думаю, что он лежит, одолеваемый тревогой и беспокойством, и вспоминает обо мне…


Геннадий, – прошептал юноша, достаточно громко, чтобы его услышали в соседней долине. – Вы уже проснулись?

Геннадий перекатился с одного бока на другой и открыл глаза.

– Нет.

Племянник недоуменно посмотрел на него:

– Как вы себя чувствуете?

– Ужасно, – ответил Геннадий. – Отвратительно. А ты?

Похоже, он чем-то недоволен. Жаль, что я не одного с ним возраста. Хотя… Дерзость и ветреность не раз доставляли мне серьезные неприятности. Значит, я был таким же, как он сейчас.

Теудас нахмурился.

– Вы же понимаете, да? – спросил он. – Эти люди, они враги. Это не более чем удача, что они спасли нас. – Юноша моргнул от боли и скорчил физиономию, словно его только что ужалила пчела. – Что мы будем делать?

Геннадий закатил глаза.

– Буду говорить только за себя. Я лично собираюсь лежать здесь до тех пор, пока не почувствую себя лучше. А ты можешь делать, что только захочешь.

– Геннадий!

– Извини, Теудас. – Геннадий неуклюже приподнялся, опираясь на локоть. – Факт остается фактом: сделать что-то мы не можем. Я в таком состоянии, что, пожалуй, не выберусь из постели. Ты можешь, если у тебя есть такое желание, отправляться домой, но только не спрашивай меня, как туда добраться, потому что я не знаю ровным счетом ничего. Кроме того, – добавил он, – мне здесь нравится. Милые женщины приносят мне пищу и справляются о моем самочувствии. Мне даже не нужно ничего делать.

Теудас резко отвернулся. Он был слишком хорошо воспитан, чтобы грубить старшим. Интересно, откуда взялись столь хорошие манеры? От Бардаса Лордана? Едва ли. Тогда от кого? Можно предположить, что от Эйтли Зевкис, жившей на Острове.

– Хорошо, – сказал племянник. – Если вы считаете, что так лучше, поступайте по-своему. Интересно только, что вы скажете, когда они узнают, кто мы такие, и выставят наши головы на всеобщее обозрение.

Геннадий вздохнул:

– Верно. Тогда скажи мне, кто мы такие? Кем мы являемся? Какими такими важными персонами, личность которых необходимо скрывать любой ценой?

Теудас замигал.

– Мы же из Перимадеи, – прошипел он, оглядываясь. – Неужели вы уже забыли?

Геннадий покачал головой:

– Ты, может быть, и перимадеец, а я нет. Я гражданин Объединенной Приморской республики, в разговорном варианте Острова, как, кстати, и ты. И насколько мне известно, отношения между Островом и Темраем никогда не были лучше. Вот в чем преимущество принадлежности к нейтральной стране: никто не стремится убить только из-за того, что ты живешь не в том месте.

Теудас открыл рот, но потом снова закрыл его. Геннадий представил, как мысль, подобно стае грачей, шумно снявшихся с места и медленно устремившихся домой, к гнездовьям, всколыхнула мозг юноши.

– Вообще-то вы ведь гражданин Шастела, не так ли? Хотя в данном конкретном случае это не имеет большого значения.

– Неверно. Я стал гражданином Острова в тот самый момент, когда приобрел там собственность. До тех пор, пока у меня есть счет в банке Эйтли, я буду оставаться настоящим, неподдельным, стопроцентным гражданином. Кроме того, ты же не думаешь, что всякой чужеземной швали, вроде меня, будет дозволено присоединяться к такому великому Ордену?

Теудас пожал плечами:

– В любом случае речь идет не об этом. И вы правы, да, я просто поддался панике. Извините, наверное, дело в том, – добавил он, корча такие гримасы, будто его пятки уже лизали языки пламени, – что мне не нравятся эти люди. Не думаю, что мое отношение к ним когда-либо изменится. Я ненавижу их. После всего, что я увидел, когда был еще ребенком… Вы не видели, Геннадий, ведь вас там не было…

– Ты прав, – твердо сказал Геннадий, – и я ничуть не жалею, что ничего не видел. Я не утверждаю, что хорошо отношусь к этим людям, но раз уж мы их гости, стараюсь вести себя тихо и спокойно. Согласен? Если мы не станем задираться, то, может быть, нас просто посадят на какой-нибудь корабль и отправят домой.

Теудас опустил голову:

– Извините, дядя. Я знаю, что не готов еще действовать обдуманно. – Он поднял голову и неожиданно улыбнулся. – Хорошо, что есть вы, что есть, кому за мной присмотреть.

– Я тоже у тебя в долгу, – ответил Геннадий, опускаясь на подушку и закрывая глаза. – Не знаю, насколько далеко я бы ушел после кораблекрушения, не будь тебя рядом. – Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, позволяя себе расслабиться. – Если хочешь быть полезным, иди и поищи ту милую женщину, которая осматривала нас. Может, она согласится передать весточку на побережье и узнать, стоят ли там наши корабли, а если нет, то когда их можно ожидать. Постарайся быть повежливее, хорошо? Не называй ее кровавой убийцей или кем-то в этом роде. Ну, что мне тебя учить, сам знаешь.

– Да, дядя.

Когда племянник ушел, Геннадий закрыл глаза и постарался уснуть, но вместо этого оказался в комнате, а в окно вваливался, пачкая кровью подоконник, воин армии кочевников.

– Какого черта ты здесь делаешь? – спросил солдат.

– Не знаю, – ответил Геннадий. – Я совсем не хочу здесь находиться.

– Придется.

Солдат все старался протиснуться через узкое оконце, цепляясь за стену, но у него были слишком широкие плечи. И все же Геннадий знал, что он влезет в комнату.

– Здесь твое место, – с ухмылкой добавил воин.

– Нет, мое место не здесь.

– Не могу с тобой согласиться. Ты должен был быть здесь. И вот теперь ты здесь. Лучше поздно, чем никогда.

Геннадий попытался выбраться из постели, но ноги не двигались.

– Меня нет, – запротестовал он. – То есть в действительности я в другом месте. А это только сон.

– Вот и посмотрим, что это за сон, – прохрипел воин, сопя от напряжения. Деревянная рама треснула. – На мой взгляд, ты здесь и будешь здесь всегда. Так-то.

Геннадий нащупал за спиной изголовье и попытался подтянуться и сесть.

– Это я заставляю тебя говорить, потому что чувствую себя виноватым. Ты даже не существуешь.

– Следи за тем, что говоришь, – предупредил солдат. – Я существую и через минуту докажу тебе это самым наглядным способом.

Напряжением всех сил Геннадию удалось дотянуться к изголовью и сесть. Он попытался спустить ноги с кровати, но они совершенно одеревенели.

– А кроме того, – продолжал солдат, – я говорю тебе правду, разве нет? Ты снова дома, на земле Перимадеи, где и должен быть. Вообще-то ты ее и не покидал. И сам это отлично знаешь.

– Уходи. Я тебе не верю.

Солдат рассмеялся:

– Имеешь полное право. Хочешь, верь, хочешь – не верь. Но себя-то ведь не проведешь. Уж тебе-то это очень хорошо известно, верно? Агриан «О тени и субстанции», книга третья, глава шестая, разделы с четвертого по седьмой. Я знаю об этом только потому, что об этом знаешь ты. – Он уперся в деревянную раму, которая угрожающе затрещала и подалась. – В этих разделах Агриан выдвигает следующий постулат: при возникновении серьезной дихотомии между воспринимаемой реальностью и ходом событий, в наибольшей степени согласовывающимся с Законом, последняя интерпретация предпочтительнее в отсутствие позитивных свидетельств противоположного толка. Другими словами, доказательства. Докажи, что меня здесь нет, и тогда, может быть, я отпущу тебя. В противном случае…

– Ладно… хорошо… – прошептал Геннадий. – Какое доказательство тебе нужно?

– Доказательство того… – проговорил солдат и… превратился в Фелден, ту самую милую женщину, за которой Геннадий послал племянника.

Она озабоченно хмурилась, глядя на него:

– Все в порядке?

Геннадий посмотрел в ее глаза:

– Где? Скажите, где я?


– Здесь никогда не бывает дождей, – грустно сказал курьер, неловко держа над головой мешок и стараясь не выпустить поводья. – Ну, разве что один-два раза в год. И тогда уж дождь так дождь, если, конечно, ты понимаешь, что я имею в виду. Не то, что этот.

Бардас, у которого никакого мешка не было, поднял воротник и втянул голову в плечи.

– Я бы сказал, что этот дождь такой же, как и любой другой.

Курьер покачал головой:

– Нет, совсем не то. Согласен, это дождь, но это не тот дождь, который здесь бывает, когда случается дождь. Вот тот дождь… Льет, как из бочки, оглянуться не успеешь, как карета полна воды. Дальше десяти ярдов от своего носа ничего уже не видать. А этот… ну, просто обычный дождь, как у нас в Коллеоне.

Бардас поежился. Обычный дождь бил по лбу и стекал по щекам.

– Да, – сказал он, – такой же дождь шел и у нас, в Месоге, всю весну и еще немного в конце осени. Чертовски хорошая погода, когда сидишь у окна и не высовываешь носа на улицу.

– Ну, вот мы и приехали, – сказал курьер. – Ап-Калик. Ты же сюда направлялся, да? Не забыл еще?

– Что? А, да. Извини.

Бардас поморгал, смахнул дождевые капли с ресниц, но это не помогло: все, что он видел, ограничивалось неясным, большим серым пятном здания, стоявшего в долине, у подножия холма, который они только что обогнули.

– Так, значит, Ап-Калик? – спросил он без какой-либо реальной причины.

– Это? – Курьер отпустил воротник и почти тут же получил в лицо пригоршню жестких, колючих брызг. Он вытер глаза, но картина ничуть не изменилась – серый прямоугольник остался таким же расплывчато-тусклым. – Ну что ж, ладно.

– Мерзкое местечко, – продолжал курьер. – Одно время там работал мой приятель, так вот он сказал, что ничего хорошего здесь нет. Заняться нечем, а когда делать нечего, люди начинают пить. Женщин нет, если не считать тех страхолюдин, которые плетут кольчуги: руки у них, как… как рашпили, а все разговоры только об одном… – Он дернул плечами, и на Бардаса скатилась с мешка струйка воды. – А еще пыль… Пыль – это настоящий убийца. Проведи там месяц и станешь отхаркивать столько, что можно начищать кирасу. Неудивительно, что они все умирают.

– Что ты говоришь.

Бардас недоверчиво покачал головой.

– А что ты думал? Конечно, прежде чем умереть, ты можешь свихнуться, – продолжал курьер. – Три смены в день, понимаешь, и все время клац, клац, клац, клац. Считай себя везунчиком, если оглохнешь. Еще один убийца – это жара, и кто только придумал построить самую большую на западе кузницу посреди чертовой пустыни. Некоторые сходят с ума от того, что пьют тузлук.

– Пьют… что?

– Тузлук, – повторил курьер. – Вообще-то они пьют всё. Соленую воду для закалки называют тузлуком. В жаркие дни тебя мучает жажда, и тогда некоторые пьют соленую воду из заколоченных чанов, теряют рассудок и отдают концы. Три-четыре человека каждый год. Все они знают, что соленая вода их убьет, но через какое-то время ты доходишь до состояния, когда тебе на все наплевать. Даже на собственную жизнь.

Бардас решил, что пришла пора сменить тему:

– А я и не знал. Насчет того, что закаливают в соленой воде.

Курьер покачал головой:

– Закаливают в самых разных жидкостях, в зависимости от того, что производят. В соленой воде, растительном масле, простой воде, свином жире. Для закалки некоторых изделий используют расплавленный свинец… Или это при обжиге? Не помню. Мой приятель не очень-то распространялся. Говорил, что ему даже от одной мысли об этой дыре тошно становится.

– Вот как?

Издалека донесся какой-то шум. Как и говорил курьер, это было металлическое клацанье сотен молоточков, стучавших вразнобой, отчего создавалось впечатление, что это капли дождя бьют в железную крышу.

– Ерунда, – заметил курьер, – худшее внутри. Большие, просторные комнаты, звук отскакивает от стен и потолка. Человека, проработавшего в этом кошмаре, легко узнать, он не говорит, а кричит.

Бардас пожал плечами:

– Ничего не имею против шума. Там, где я был раньше, было уж слишком тихо, на мой взгляд.

Курьер некоторое время молчал.

– Тут с ними и еще кое-что происходит, – сообщил он. – Отучаются пользоваться левой рукой. Точнее, она вообще перестает работать, понимаешь? Ты держишь свою работу в левой руке, верно? Постоянное дерганье, дрожь от ударов, все это убивает нервы. В конце концов ты уже не можешь ничего держать. Когда такое случается, бедолаг отправляют в какой-нибудь форт в пустыне. Хотя, на мой взгляд, было бы милосерднее бить их по голове молотком. Нет, правда.

Курьер высадил Лордана неподалеку от ворот – они были только одни, тяжелые, двойные, дубовые, обитые гвоздями, достаточно мощные, чтобы выдержать любой приступ, – развернулся и исчез за пеленой дождя. Бардас постучал в ворота кулаком и стал ждать. Через какое-то время он почувствовал, что вода начинает просачиваться в сапоги, и постучал еще раз.

В двери открылось окошечко, но Бардас заметил это лишь после того, как чей-то голос спросил:

– Имя?

– Что?

– Как тебя зовут?

– Бардас Лордан. Вас должны были…

В воротах имелась еще одна дверь, поменьше.

– Проходи, – сказал голос, и дверь распахнулась. – Тебя ждет адъютант. – Голос шел из-под глубоко надвинутого, промокшего капюшона. – Через двор, третья лестница слева, четвертый этаж, сначала налево, потом свернешь направо, шестой поворот налево, четвертая дверь с левой стороны коридора. Если заблудишься, спроси.

Капюшон исчез в нише караульной будки, и Бардас, вовсе не собиравшийся задерживаться, поспешил через двор, спекшаяся глина которого превратилась сейчас из-за дождя в густую серую грязь, консистенцией напоминавшую цементный раствор. Грязь хлюпала под ногами, присасывалась к сапогам, словно не желая отпускать их. Как ни торопился Лордан, он все же обратил внимание на стоящие в ряд массивные деревянные рамы в форме буквы А. Они стояли парами, соединенные перекладинами, и могли быть чем угодно, от составных частей неких осадных машин до каких-нибудь укосин.

Бардас огляделся, но никого не увидел, а все окна, выходящие во двор, были закрыты ставнями.

С другой стороны двора здание представляло собой неудачную попытку воссоздать башню: квадратное десятиэтажное строение с дюжиной лестниц, открывавшихся во двор. По обе стороны от него шли галереи, с закрытыми окнами и без дверей. Бардас отсчитал третью справа и начал подниматься по узкой, спирально закрученной лестнице. Темная, со скользкими ступеньками – непонятно, как сюда мог попасть дождь, – она круто уходила вверх. Ни веревки, ни перил, за которые можно было бы ухватиться. На такой лестнице не слишком приятно встретиться с кем-то, спускающимся вниз, если только тебе не улыбается перспектива проделать обратный путь спиной вперед. От Бардаса не ускользнуло определенное сходство с шахтами – хотя, конечно, в подземелье нельзя умереть, упав назад, ведь там нет никаких ступенек.

Налево, направо… четвертая дверь налево… Бардас поймал себя на том, что бормочет под нос инструкции, словно повторяет некое магическое заклинание, призванное уберечь его от возможных неприятностей, как герой из сказки, проходящий через несколько ворот на пути в царство мертвых. Он пожурил себя за мрачные мысли и неуместную настороженность.

Не глупи, возможно, все окажется не так уж и плохо, когда ты здесь устроишься.

В коридорах горел свет: маленькие масляные лампы, упрятанные в глубокие альковы в стенах, робко освещали серые стены и пол, но не более того. Бардас решил, что гораздо более надежен другой способ ориентации: закрыть глаза и определять поворот по легкому дыханию сквозняка, касающемуся влажной кожи лица.

Одно из многочисленных полезных приобретений армейской службы, подумал он, едва успевая наклонить голову, чтобы избежать столкновения с невидимой низкой притолокой.

Найти четвертую дверь слева оказалось не так-то легко – их было всего три. Он постучал в последнюю и подождал. Ожидание затягивалось, но когда Бардас уже пришел к выводу, что, по-видимому, ошибся, дверь распахнулась, и перед ним предстал очень высокий, широкоплечий, круглолицый мужчина, Сын Неба, с клочком белесых пушистых волос по обе стороны лысого черепа и узкой полоской бородки под оттопыренной нижней губой.

– Сержант Лордан, – сказал незнакомец. – Проходите, я Асман Ила.

Имя было совершенно незнакомым, но Бардас ничего не имел против. Он последовал за хозяином в узкую, темную комнату, не более широкую, чем коридор, оставшийся у него за спиной. Свет, если можно так сказать о едва рассеивающем темноту мерцании, исходил от четырех крошечных масляных ламп, стоявших на веретенообразной железной станине. В комнате было одно окно, но его закрывала железная ставня, запертая изнутри. Три стены оставались голыми, а на четвертой, над самодельным письменным столом, висел гобелен с изображением, по-видимому, захватывающего дух чудесного пейзажа, рассмотреть который не представлялось возможным из-за недостатка света.

– Из трофеев, захваченных в Чоразене, – сказал Ила. Бардас промолчал, ни о каком Чоразене он не слышал.

– Мой дед командовал шестым батальоном. Краски выцветают от солнечных лучей, поэтому я и держу окно закрытым.

– А-а, – протянул Бардас, делая вид, что принял сказанное за полное, исчерпывающее объяснение. – Прибыл к месту службы, – добавил он.

Асман Ила указал на маленькую трехногую табуретку, которая опасно накренилась, приняв вес Бардаса: одна ножка оказалась заметно короче других.

– Из Ап-Сеудела, – сказал Асман Ила, – до пожара. Мое первое назначение. Розовое дерево, очаровательная местная инкрустация. Чернь. Добро пожаловать в Ап-Калик.

– Спасибо.

Асман Ила тоже сел. Его стул выглядел еще менее удобным и надежным, чем табуретка.

– Итак, вы герой Ап-Эскатоя. Замечательное достижение, с какой стороны ни посмотри.

– Спасибо.

– Прекрасный город, – продолжал Асман Ила. – Чудесный, я провел там некоторое время… около тридцати лет назад. Никогда не забуду совершенно восхитительную мебель с инкрустацией из резной кости в апартаментах вице-короля. Какая оригинальность замысла, какая тонкая работа, ничего даже отдаленно похожего нигде больше не найти. К сожалению. Хотя, должен признать, в Илване пытаются делать весьма неплохие копии. Впрочем, разницу заметить не так уж трудно: стоит войти в комнату, как сразу же ощущаешь некую неуклюжесть. Между прочим, один из моих двоюродных братьев обещал прислать часть ширмы-триптиха из главного зала для приемов. Боюсь, надеяться на большее не приходится.

Постепенно глаза привыкли к полумраку, и Бардас начал различать очертания стульев и кресел, комодов, книжных шкафов, табуретов и множества других, более мелких предметов, составленных в пирамиды, сложенные у стен и покрытые серыми накидками.

– Мои обязанности… – начал Бардас, надеясь отвлечь владельца всех этих сокровищ от малопонятной темы, но Асман Ила, похоже, уже забыл о присутствии гостя.

– Почти всё в этой комнате, – закончил он длинную тираду, – собрано в павших городах, которые захватили мои предки и я. Некоторые из них, смею вас уверить, совершенно уникальны: например, вот эта подставка для лампы. Предполагаю, что это единственный сохранившийся образец кнерианского кованого железа. Город давно исчез, но какая-то часть его наследия продолжает жить, здесь, со мной. А теперь перейдем к вашим обязанностям. Они просты и ясны.

Непрерывный стук множества молоточков проникал и сюда, не прекращаясь ни на миг, напоминая о себе, как нудный осенний дождь.

– Мне стыдно признаться, – сказал Бардас, – но я имею лишь самое общее представление о том, чем вы здесь занимаетесь. Не знаю даже, возможно ли…

Асман Ила не слушал, он смотрел на дверь.

– В основном ваши обязанности сводятся к общему надзору, и именно в этом плане ваш обширный опыт может оказаться весьма и весьма полезным. Конечно, я не могу уследить за всем, контролировать, чтобы каждый гвоздь был вбит прямо и каждая заклепка легла на положенное место. Нет необходимости говорить, что этим пользуются. Главная наша проблема – это кражи со складов, со всеми вытекающими из этого последствиями. Иногда я даже начинаю думать, что власти провинции, не исключено, не ведают значения термина «первопричина».

Бардас неловко заерзал на табуретке, оказавшейся весьма шаткой и рассчитанной, похоже, на человека гораздо меньших размеров, возможно, на ребенка. Слушая Асмана Ила, он размышлял о том, стоит ли информировать собеседника о собственной полной некомпетентности в данной области, но в конце концов пришел к заключению, что в этом нет смысла.

– Но, – продолжал Сын Неба, – мы справляемся. Нам повезло – здесь, в Ап-Калике, собрано много умелых мастеров. Если возникнут какие-либо проблемы или вопросы, не стесняйтесь и обращайтесь ко мне либо к начальнику производства. В конце концов, нет никакого смысла испытывать неудобства без острой на то необходимости.

Бардас благодарно кивнул.

– Спасибо, – произнес он, думая о том, что бы еще сказать, чтобы адъютант отпустил его.

Сохранять равновесие на табурете становилось все труднее и требовало немалого напряжения, и ему уже казалось, что при малейшем неверном движении этот деревянный карлик просто развалится под ним.

– Что касается технической стороны, – продолжал Асман Ила, ловко подавляя зевок, – то вы всегда можете проконсультироваться с бригадиром. Его имя Мадж. Не могу сказать, что он заслуживает полного доверия, но смею допустить, что он не хуже остальных и при этом знает, что делает. Бригадир Мадж починил для меня несколько подсвечников. Например, вот этот. Редкая вещь из Рицидена. Но у него отсутствовало основание и часть завитков вот здесь. Сейчас трудно даже найти отличие, разве что при сильном освещении. Мой дед взял эти трофеи из библиотеки Коила, так что неудивительно, что они так пострадали.

Сильное освещение, подумал Бардас. Похоже, им это не угрожает.

Спасибо, – сказал он. – Это все?

Некоторое время Асман Ила сидел совершенно неподвижно, глядя на что-то чуть левее и выше головы Бардаса.

– И помните, – неожиданно сказал он, – моя дверь всегда открыта. Намного лучше решать проблему, когда она возникает, чем пытаться скрывать ее до тех пор, пока все не пойдет наперекосяк. В конце концов, мы же на одной стороне, не правда ли?


– Мадж! – в третий раз крикнул Бардас. Мужчина покачал головой.

– Нет, никогда о нем не слышал! – прокричал он в ответ. – А почему бы вам не обратиться к бригадиру?

Бардас улыбнулся, пожал плечами и отошел.

Надо придумать, как приспособиться к этому шуму, подумал он, лавируя между скамьями и изо всех сил пытаясь держаться подальше от незнакомых машин и молотков. Впрочем, хоть какая-то перемена после подземелий.

В конце концов, после долгих поисков, ему посчастливилось обнаружить бригадира – которого звали не Мадж, а Хадж – в маленькой нише в стене галереи, где тот, свернувшись калачиком, мирно спал. Хадж оказался невысоким, крепкого телосложения мужчиной лет шестидесяти, с длинными, жилистыми руками и огромными – таких Бардас никогда в жизни не видел – ладонями. Правое плечо у него было выше левого, а волосы были почти белые и торчали подобно щетине.

– Бардас Лордан, – повторил Хадж. – Герой. Ладно, идите за мной.

Хадж передвигался быстро и легко, совершая множество мелких шажков вместо длинных, что придавало ему маневренности. Опустив голову и совершенно не глядя по сторонам, он ловко пробирался между скамьями, прокладывая извилистый маршрут через тесную мастерскую и оставляя далеко позади куда более осторожного и медлительного Бардаса, так что дважды ему пришлось останавливаться и поджидать новичка. Как и все, кого Бардас видел в мастерской, Хадж носил длинный кошмарный фартук, начинавшийся от подбородка и доходивший почти до лодыжек, большие, военного образца сапоги со стальными носами. Карман фартука, как заметил Бардас, топорщился от каких-то мелких инструментов и свернутых тряпиц.

– Значит, прибыли, да?

– Извините, – сказал Бардас.

– Сюда, – показал Хадж и в следующее мгновение исчез.

Бардас постоял несколько секунд, недоуменно крутя головой и пытаясь определись, куда подевался его проводник, но потом, приглядевшись, заметил небольшую, низенькую арку в стене галереи, почти незаметную в скудном свете. Чтобы пройти, ему пришлось сложиться чуть ли не пополам.

Арка вела в короткий и очень узкий коридор, заканчивающийся еще одной крутой, пугающе темной лестницей, совершавшей четыре поворота и переходившей в нечто вроде дощатого трапа над оставшейся далеко внизу мастерской. Поручней не было.

Интересно, подумал Бардас, глядя вниз. Похоже, я всю жизнь боялся высоты, но понял это только сейчас.

Он перевел взгляд на дверь по ту сторону трапа. Если только Хадж не свалился вниз и не превратился в птичку, то он должен быть где-то за этой дверью. Бардас набрал побольше воздуха в легкие и осторожно двинулся по трапу, сцепив руки за спиной и изо всех сил стараясь не смотреть под ноги.

За дверью обнаружился еще один узкий коридор, поворачивающий направо и уходивший в темноту. Миновав несколько дверей, Бардас заметил открытую и вошел.

– А, это вы, – донесся из мрака голос Хаджа. – Ну, вот. Миленькая комната.

Держась поближе к стене, Бардас сделал несколько несмелых шагов, пока не уперся во что-то. Он вытянул руку и нащупал нечто деревянное, какие-то планки, ручку. Он поднял ручку, но та выскользнула из пальцев и упала на пол. Бардас ухватился за что-то еще и потянул. Ставня отошла, и комната наполнилась светом. Впрочем, представшее перед глазами Бардаса больше напоминало унылую тюремную камеру. На полке, прикрепленной к стене, лежали одно-единственное одеяло и желтоватая подушка. На другой полке, под подоконником, стояли коричневый глиняный кувшин и белая эмалированная чашка. Вот и все.

– Спасибо, – сказал Бардас. Хадж фыркнул.

– Похоже, вам здесь не нравится.

– Нет-нет, все замечательно. Я жил и в худших условиях.

– Неужели? – Хадж помолчал. – Большинство из нас в дождливое время года спят либо на крыше, либо под лавками в мастерской. Он огляделся, словно ожидая дальнейших критических замечаний. – Вам кто-нибудь сказал, что вы будете делать?

– Вообще-то нет, – признался Бардас. – Адъютант упоминал об общем надзоре. Но…

Хадж улыбнулся:

– Не надо обращать внимания на то, что он говорит. Всем этим заправляет бригадир, и именно так все и должно, конечно, быть. Понимаете?

– Понимаю. А кто я такой? Бригадир?

Хадж покачал головой:

– Вообще-то у вас нет работы. Так делается время от времени. Сюда присылают кого-то, кому не могут найти применения. Обычно никакого вреда от них не бывает при условии, что они держатся в стороне и не лезут под ноги всем остальным. В общем, вы можете делать, что захотите, главное – не вмешиваться, вот и все. Слушайте дальше. Расчет производится в последний день месяца. С вас удержат за комнату и форму, страховой взнос, демобные, погребальные, а остальное можете тратить, хотя, если у вас голова на плечах, то деньги лучше держать в железном ящике, в кладовой. Мы так и делаем.

Запомните полезное правило: не оставляйте ничего без присмотра, если не хотите, чтобы это пропало. Здесь много проворных, нечистых на руку типов, заняться ведь больше нечем. Обед через час после каждой смены. Вы можете пользоваться офицерской столовой в подвале башни, но это выходит дороже, по четвертаку. Не считая пива или вина. Можете есть с нами, в общей столовой, спросите, где это, и любой вам покажет.

Бардас кивнул:

– Спасибо. А что такое демобные?

– Демобные, – повторил Хадж. – Два четвертака в месяц. А вы разве не знаете, что такое демобные?

– Извините, – сказал Бардас. – У нас ничего подобного не было, а если и было, то называлось по-другому.

Хадж вздохнул:

– Демобные – это то, что удерживают из ежедневного заработка армии. Правильнее сказать – демобилизационные. Деньги на старость, типа того. Вы уходите и получаете их плюс наградные, минус штрафы, вычеты, сборы, все такое. Разве у вас, саперов, было не так?

– Нет, – ответил Бардас. – Полагаю, шансы на то, что кто-то из нас доживет до старости, были слишком малы.

– Ну, как бы там ни было, что есть, то и есть. Так, что еще я должен вам рассказать? Похоже, больше нечего. Если чего-то не поймете, спросите у кого-нибудь, ладно?

– Ладно. Спасибо.

Хадж кивнул:

– Вот и хорошо. А теперь мне надо возвращаться, пока там, внизу, все не остановилось.

Когда он ушел, Бардас сел на кровать и какое-то время тупо смотрел на противоположную стену, прислушиваясь к стуку молотков.

То, что тебе и нужно, подбадривал он себя. Никаких проблем, просто держись в стороне. Тебе здесь понравится.

Не помогало. Стук молотков не стал слабее даже тогда, когда он заткнул уши. Кажется, от него было не избавиться.

Зато здесь выше, чем в шахтах. И здесь тебя никто не попытается убить. А это уже кое-что.

Пробыв в своей комнате около часа, Бардас осторожно проделал обратный путь по коридору, по трапу, по лестнице – в мастерскую. Некоторое время он стоял у входа, отдавшись шуму, позволяя ему взять верх, растворяясь в нем вместо того, чтобы сопротивляться и не впускать в себя. Потом направился к ближайшему верстаку, за которым рабочий вырезал какую-то форму из листа стали с помощью громадных ножниц.

– Я Бардас Лордан, – крикнул он. – Я новый… – Он остановился, лихорадочно подыскивая слово, которое не показалось бы неуместным. – Новый заместитель инспектора. Расскажите, что именно вы здесь делаете.

Мужчина повернулся и посмотрел на него, как на чокнутого.

– Вырезаю. А на что еще это похоже?

Бардас заставил себя нахмуриться.

– Это не то отношение, которое я хотел бы здесь видеть. Охарактеризуйте ваш рабочий процесс.

Мужчина пожал плечами:

– Я беру пластины, на которых уже очерчена требуемая форма. Видите, она отмечена синим. Вырезаю эту форму и кладу вот на этот лоток. Когда лоток наполняется, кто-нибудь приходит и относит его вон туда. – Он кивком указал в дальний угол мастерской. – Вот и все.

Бардас поджал губы.

– Ладно. А теперь покажите, как вы это делаете.

Рабочий удивленно уставился на него:

– А зачем?

– Хочу убедиться, что вы делаете все правильно.

– Ну, смотрите.

Мужчина положил на верстак очередную заготовку, перевернул ее лицом вниз и, придерживая пластину левой рукой, взялся правой за ножницы. Они были закреплены на верстаке и имели длинный рычаг, потянув за который, рабочий привел в действие «челюсти» резака. Со стороны все выглядело не так трудно, как представлял себя Бардас, и требовало, похоже, не очень больших усилий. Все равно что резать ткань, подумал он, только «ножницы» привинчены к верстаку. Для того чтобы сделать закругления, рабочий подошел к другому инструменту, укрепленному на том же верстаке, но имевшему на режущей части небольшие зубчики.

– Ну как, все в порядке? – спросил мужчина.

– Пойдет. Продолжайте, – хмыкнул Бардас. Рабочий не ухмыльнулся, но глаза у него блеснули.

– Так, значит, третью стадию вы посмотреть не хотите?

– Что? Ах да, почему бы и нет?

Рабочий взял вырезанные куски, вложил их в тиски, аккуратно подравняв края, и вооружился большой, широкой стамеской. Потом, приставив инструмент к краю вырезанной формы, начал постукивать по заднему концу ручки стамески громадным квадратным деревянным молотком. Неровности, зазубренности срезались, оставляя гладкий чистый край.

– Ну?

– Берите другую.

Рабочий обработал вторую заготовку, потом третью, потом еще одну.

– Вот, лоток полный, – сказал он. – Как? Я прошел?

Бардас небрежно хмыкнул, сопроводив хмыканье неясным жестом.

– Хорошо. Что еще вы делаете?

– Что?

– Чем еще занимаетесь? – повторил Бардас. – Какие еще процедуры выполняете?

И снова мужчина посмотрел на него, как на сумасшедшего.

– Это все. Мое дело – вырезать формы. А почему вы считаете, что я должен делать что-то еще? Мне никто ничего такого не говорил.

Бардас поднял лоток.

– Продолжайте, – бросил он, направляясь в тот угол, который ему указал рабочий.

У дальней стены какой-то человек засовывал пластины металла, похожие на лежавшие на лотке, в некое массивное устройство, представлявшее собой, по сути, три длинных, горизонтально расположенных цилиндра или вала, закрепленных на тяжелой станине из кованого железа.

Первый вал поворачивался, когда мужчина вращал рукоятку, и тогда стальная пластина проходила дальше, под другие валы, высота и угол которых регулировались. Выходя из-под валов с другой стороны, пластина уже имела плавный изгиб, необходимый для наплечника, обязательного и важного элемента любых доспехов. Прокатав каждый наплечник, рабочий примерял его на изогнутую деревяшку. Суть операции заключалась, должно быть, в проверке соответствия детали определенным стандартам, а деревяшка служила чем-то вроде контрольного образца. Потом мужчина отправлял готовое изделие в ящик, если обнаруживалось какое-то отступление от нормы.

Сделав глубокий вдох, Бардас подошел к станку, опустил лоток со стальными пластинками на скамью и повторил уже опробованную процедуру инспекторского контроля. Этот рабочий воспринял его требования менее скептически (возможно, ему было наплевать на мнение незнакомца), а потому делал все так, словно за спиной никто и не стоял. Обработав все принесенные детали, он молча посмотрел на чужака.

– Хорошо, – сказал Бардас. – Куда все это идет дальше?

Мужчина ничего не ответил, но кивнул в сторону западного крыла галереи. Прижав лоток к груди – он был не легкий и слегка прогибался под весом примерно сорока стальных наплечников, уложенных аккуратными концентрическими полукружьями и напоминавшими тонко нарезанные куски копченого лосося, Бардас пересек мастерскую, надеясь, что ему удастся самому выйти к пункту назначения, а не таскаться с грузом по всему помещению, выставляя себя в глазах рабочих полным идиотом. К счастью, удача продемонстрировала свою снисходительность, направив его прямиком к человеку, который с помощью молотка и пробойника делал отверстия для заклепок в изогнутых пластинках, идентичных тем, которые лежали на лотке Бардаса.

– Все просто, проще не бывает. – Рабочий явно обрадовался возможности объяснить суть совершаемых им операций заместителю инспектора. – Кладешь заготовку на верстак… вот так. Находишь отметки, их делают ребята-разметчики. Приставляешь пробойник, придерживая заготовку левой рукой… вот так. Бьешь молотком… так! – и на тебе! Готово. Ну как, просто?

Бардас кивнул.

– Да, – сказал он.

Действительно, операция казалась простой.

– И еще одно: это не только просто, но и чертовски нудно.

– Что?

Мужчина поднял глаза:

– Знаете, сколько нужно было отработать на этом месте? Целых две недели, пока не придет кто-то новенький, а меня не переведут на другую работу, которой я и обучен. Я рихтовщик. И знаете, сколько я уже торчу здесь? Шесть лет. Шесть долбаных лет, занимаясь черт знает чем, изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. – Он глубоко вздохнул. – Послушайте, раз вы заместитель инспектора, может, замолвите за меня словечко? Дело в том, что тот умник, который был тут до вас, обещал помочь, но с тех пор прошло уже два года, а что изменилось? Понимаете? Черта с два он что сделал, а я чувствую, что если задержусь здесь еще…

– Хорошо, – быстро сказал Бардас. – Предоставьте это мне, я посмотрю, что можно сделать.

– Правда? – Лицо рихтовщика засветилось радостью, но тут же помрачнело от наползшей тучки недоверия. – Если только не забудете, если вам будет не лень сказать, кому следует… Иначе я…

– Я займусь этим, – повторил Бардас, отступая на шаг. – Вы только предоставьте это мне…

– Эй, да вы даже не спросили, как меня зовут, – сердито крикнул ему вслед рабочий, но Бардас уже успел отойти на несколько шагов и не стал оборачиваться, притворившись, что не слышит.

Он шел быстро, как будто знал точно, куда идет, пока не споткнулся об огромную деревянную колоду и, чтобы не упасть, ухватился за край ближайшего верстака.

– Поосторожнее, – пробурчал стоявший за верстаком, – я чуть не размозжил себе палец.

Бардас поднял голову. Человек, которого он увидел, держал в одной руке что-то наподобие молотка. Инструмент был не похож на обычный молоток: вместо стального бойка на деревянной ручке крепилась полая трубка, набитая туго свернутой кожей.

– Извините, – сказал Бардас. – Я сегодня здесь впервые.

Мужчина пожал плечами:

– Ничего. Но в следующий раз будьте внимательнее и смотрите, куда идете.

На верстаке перед ним лежала деревянная чурка, вроде той, о которую споткнулся Бардас. В середине чурки – это оказался дуб – виднелось квадратное отверстие с воткнутым в него штырем, увенчанным железным шаром размером чуть меньше головы ребенка. Металлическая заготовка, которую рабочий держал над шаром, имела треугольную форму и отдаленно напоминала плоское блюдо. Похоже, из нее должен был получиться щиток для конического шлема устаревшего образца, все еще находившего применение в некоторых вспомогательных кавалерийских частях.

Мужчина заметил недоуменный взгляд Бардаса.

– Вам что-то нужно? – спросил он. Бардас пожал плечами:

– Я новый заместитель инспектора. Расскажите мне, чем вы здесь занимаетесь.

– Рихтую. Вы ведь знаете, что такое рихтовка, не так ли?

– Вот вы мне и объясните. Своими словами.

– Ладно. – Мужчина усмехнулся. – Присылают сюда кого-то, кто ни черта ничего не знает. Впрочем, меня это не касается. Ну, так слушайте. Рихтовать – это отбивать молотком внешнюю поверхность почти законченной детали, чтобы убрать выпуклости и впадинки, сделать ее гладкой, готовой для полировки. Сама форма обрабатывается с внутренней стороны, а мы лишь легко проходимся по внешней, не трогая металл, а как бы поглаживая его. Я бы не рассказал вам всего этого, если бы вы были настоящим инспектором, потому что сразу вылетел бы с работы. Хотите посмотреть, как это делается?

Бардас кивнул.

Рихтовщик положил пластину на железный шар и принялся легонько постукивать по ней своим странным молотком. Похоже, он совсем не прикладывал силы, позволяя инструменту падать под действием собственной тяжести.

– Весь фокус в том, чтобы не бить сильно, нужно просто давать молотку упасть: этого вполне достаточно. Поэтому я и держу его по-особенному, между средним пальцем и основанием большого. Видите? – Он поднял правую руку, демонстрируя прием. – Ну, хотите попробовать?

Бардас замешкался с ответом, потом кивнул.

– Давайте, – сказал он, протягивая руку к молотку. – Так? Я правильно взял?

Рихтовщик покачал головой:

– Вы его держите, сжимаете. Сжимать не надо, вы же не собираетесь душить эту штуковину. Просто возьмите так, чтобы чувствовать контроль. Вот… так, теперь вы, похоже, усвоили урок. Все просто, как только поймешь, в чем тут смысл. Но, с другой стороны, от природы навык не дается никому.

– Странно, – сказал Бардас. – Никогда бы не подумал, что, постукивая молоточком из кожи, можно придать форму стальной пластине.

Мужчина рассмеялся:

– В этом-то и заключается суть дела. Тысячи и тысячи легких постукиваний вот этим кожаным бойком делают эту чертову штуку настолько прочной и мелкозернистой, что от нее отскакивает даже шестифунтовый топор. – Он снял пластину со стального шара и провел по ней пальцем. – Почти как в жизни, верно? Чем больше из тебя вышибают дерьма, тем труднее тебя убить.

Глава 6

– Нет, нет, – говорили они ему, и голоса их звучали так искренне-возмущенно, – это нельзя называть гражданской войной, это мятеж. Вот если бы они выиграли, то тогда была бы гражданская война.

Победа была не из тех, которыми Темрай мог бы гордиться, но его новые соседи, власти провинции, желали выразить свое удовольствие по поводу того, что все закончилось столь счастливо, и победителем стал тот, кто стал. Что ж, таков дипломатический порядок, и с ним ничего не поделаешь. Вполне хватило бы простого письма или посланца с пергаментом. Зачем присылать целую делегацию во главе с проконсулом? Хотя, строго говоря, заместитель проконсула Аршад подробно объяснил, что в соответствии с дипломатическим протоколом личное присутствие старшего по рангу дипломата необходимо, а посылка чиновника более низкого уровня могла бы быть сочтена намеренным оскорблением или по крайней мере проявлением невежливости, неуважения или плохих манер. Проконсул еще долго и детально разглагольствовал об особенностях политического устройства провинции, различиях между губернатором и директоратом и роли канцлера Империи, осуществляющего непосредственный надзор.

– Понимаю, – ответил Темрай, слегка кривя душой. – Что ж, очень любезно с вашей стороны проделать такой путь, но, как видите, я в целости и сохранности, как и все остальные мои старшие офицеры и министры. В общем, никто не пострадал.

Он замолчал, не зная, о чем еще говорить. Из всех людей, с которыми вождю довелось встречаться на протяжении долгой и богатой событиями жизни, заместитель проконсула Аршад был наиболее бесчеловечным. Когда проконсул говорил, слова, казалось, доносились откуда-то издалека. Темрай чувствовал, что должен что-то сказать, чтобы заполнить брешь в природе, возникшую с появлением этого человека.

– Конечно, – продолжал вождь, – это ужасно, мы дрались с теми, кого считали своими друзьями, даже своей семьей. Буду с вами совершенно откровенен, я до сих пор не вполне уверен, из-за чего все началось. Наверное, так просто случилось. Вроде бы только что мы были на одной стороне, хотели одного и того же, стремились к одной цели, разве что не вполне соглашаясь в путях ее достижения. Но потом, прежде чем кто-то успел что-то понять, они ушли из лагеря, ушли неизвестно куда, забрав лошадей, овец и коз. Ладно, если бы они просто не захотели оставаться здесь, в конце концов, у них было право самим все решать. Но они же стали доставлять нам всевозможные неприятности: ничего особенного, нет, но неудобств хватало. Они, например, не позволяли нашим людям поить скот в реке, которую без всякого на то основания объявили своей. Глупо. Разве из-за этого стоит обнажать оружие? Даже спорить не о чем. Мы могли бы просто подняться чуть выше – или, если уж на то пошло, опуститься ниже по течению, и все были бы довольны.

Но получилось иначе. Сначала холодность, отчужденность. Потом ссоры, перебранки. Потом драка. Мелочь, не более того, но один человек погиб, и мне пришлось вмешаться. Оглядываясь назад, я постоянно спрашиваю себя, мог ли поступить иначе. Мог ли повернуть ход событий и предотвратить то, что случилось. Мог ли я не раздувать пожар? Наверное, мог. Но я выбрал другой путь. Я стал требовать, чтобы человек, нанесший роковой удар, был выдан нам и ответил за содеянное. Они отказались, и я послал своих людей, чтобы захватить его. И снова столкновение… – Вождь покачал головой. – Боги знают, так не должно было произойти, но произошло. И вот мы здесь, оглядываемся на нашу первую гражданскую войну. Мне представляется, что это знак того, как далеко мы зашли. Я хочу сказать, что, наверное, такие вот вещи и определяют нацию.

Темрай прикусил губу, он и сам не верил, что смог произнести такую тираду. Но заместитель проконсула Аршад сидел напротив и вытягивал из него слова, как ребенок, присосавшийся к яйцу. Вероятно, ради этого он и явился. Но вождь не видел смысла в предпринятых его гостем усилиях. Все равно что намеренно вскрыть вену.

– Весьма прискорбно, что события пошли именно таким путем, – сказал наконец Аршад, слегка вытягивая шею, хотя тело его осталось неподвижным. Лицо проконсула уродовал ужасный шрам, шедший от уголка левого глаза к мочке уха, и Темрай, как ни старался, то и дело смотрел на него и ничего не мог с собой поделать. – Давайте будем надеяться, что, справившись с возникшей проблемой быстро и решительно, вы эффективно предотвратили формирование любой возможной оппозиции тому, что мы рассматриваем как крайне нужную и позитивную программу социальных реформ. Как вы сами заметили, если ваши действия гарантировали невозможность повторения чего-либо подобного в ближайшее время, то у вас есть полное право испытывать определенное удовлетворение.

– Спасибо, – сказал Темрай, ловя себя на том, что не знает толком, за что именно благодарит этого необычного человека.

На самом деле он хотел, чтобы и Сын Неба, и его мрачная свита уехали побыстрее и больше не возвращались. Возможно, у дипломатов существовал свой особый язык, на котором это пожелание прозвучало бы не оскорбительно и не дало повода к войне, но даже если такой способ выражения и был известен узкому кругу лиц, никто из этих посвященных не собирался делиться с вождем своими секретами.

– Лично мне войн и сражений выпало столько, что хватит до конца жизни. Я хочу сказать, что если у вас хорошо получается что-то, это еще не означает, что вам нравится этим заниматься. И именно так дело обстоит и с нами. Мы все умеем, но не любим воевать. Я бы сказал, что как нация мы прошли ту стадию, когда нужно было утвердить себя, и теперь наступила пора двигаться дальше.

Заместитель проконсула Аршад посмотрел на собеседника с таким видом, словно никак не мог решить, что с ним делать: то ли стукнуть по голове прямо сейчас, то ли оставить в покое и дать еще немного подрасти.

– Искренне надеюсь, что ваши устремления не окажутся тщетными, – проговорил он после паузы. – А сейчас, с вашего любезного позволения, хочу напомнить одно место из весьма почитаемого моим народом трактата об искусстве войны. В упрощенном – по необходимости – варианте это звучит так: пытаться достичь мира, не одержав полную победу, все равно что пытаться приготовить суп без лука. Это невозможно. – Он не улыбнулся, но мог бы это сделать, если бы был человеком. – У вас много дел, а я и так злоупотребил вашим гостеприимством. Могу сказать в заключение, что Империя рада иметь вас в качестве своего соседа.

Когда Аршад ушел – Темрай видел, как он уходил, но не мог ничего поделать с иррациональным чувством, что гость все еще здесь, что он где-то рядом, затаился и выжидает, – вождь облегченно выдохнул и спросил, не обращаясь ни к кому в отдельности:

– Кто-нибудь скажет мне, что все это значит? Поскай, назначенный казначеем – его предшественник оказался на другой стороне и не пережил гражданской войны, – горько улыбнулся.

– Добро пожаловать в политику, – провозгласил он. – Говорят, что чем дальше, тем легче, но у меня имеются серьезные сомнения. По-моему, дальше будет только хуже и хуже, пока наконец обе стороны не сдадутся и не перейдут к войне, как и положено человеческим существам.

Темрай покачал головой:

– Зачем им воевать с нами? Мы не сделали им ничего плохого. По-моему, у нас нет ничего такого, что они могли бы пожелать. Неужели ты действительно думаешь, что они собираются напасть на нас, Поскай? Может быть, я не очень внимательно слушал, но говорю тебе, я не услышал ничего такого, что можно было бы расценить как угрозу. По крайней мере ничего, что прямо указывало бы на такую возможность.

Генерал Хеббекай снял подушку со стула, на котором сидел недавно Аршад, и, положив ее у ног вождя, уселся на нее.

– Угрозы? О, угроз хватало. Если власти провинции говорят, что им нравятся твои башмаки, то это уже угроза: они собираются убить тебя, чтобы забрать эти самые башмаки. Если они говорят, какой хороший выдался денек для этого времени года, то это тоже угроза. Если они ничего не говорят, а просто сидят и улыбаются тебе, то это уже очень сильная угроза. Не думаешь же ты, что такой человек, как проконсул Аршад, проделал весь этот путь только ради того, чтобы занять пару овечек.

Темрай пожал плечами:

– Не знаю. И если на то пошло, ты тоже не знаешь. Признайся, Хеббекай, мы ничего не знаем об этих людях. По крайней мере сейчас.

Поскай покачал головой:

– Говори за себя, а я приведу тебе и такой факт. У Аршада и его друзей, управляющих провинцией – имей в виду, что это только одна провинция, причем не самая большая в Империи, – имеется постоянная армия численностью по меньшей мере сто тридцать тысяч человек. Армия прекрасно обученная, оснащенная, вооруженная и – что немаловажно – щедро оплачиваемая. Армии служат не для украшения. Если они содержат такую силу, то определенно собираются использовать ее. Иначе быть не может.

– Что-то я не понимаю.

– Не понимаешь? – Поскай нахмурился. – Ладно, представь себе такое. У тебя есть сто двадцать тысяч самых лучших в мире воинов, и ты говоришь им, что не нуждаешься более в их услугах. В том смысле, что они сделали свое дело и могут теперь быть свободны. Что же они сделают? Не забывай, это профессиональные солдаты. Через шесть месяцев тебе понадобится еще четверть миллиона солдат только для того, чтобы избавиться от них, перебить или согнать с твоей земли. Нет, когда у тебя есть такая армия, у тебя уже не остается выбора. И вот теперь они добрались до нас.

– Поскай прав, – согласился Хеббекай. – По сути, у нас теперь два варианта: либо драться с ними, либо собирать вещички и убираться куда подальше. – Он покачал головой. – Извини, я думал, что ты и сам все поймешь. Из-за этого у нас и случилась гражданская война.

Темрай вскинул голову и изумленно посмотрел на генерала:

– Ты серьезно?

– Я думал, всем это очевидно. Они хотели свернуться и уйти после того, что произошло с Ап-Эскатоем. Таковы наши древние традиции – всегда возвращаться на равнины, как можно дальше от этих людей. Ты решил иначе. Сделал выбор. В результате мы получили гражданскую войну. Ну, разве не так? Поскай? Джасакай? Скажите же ему. Мне он не верит.

Темрай поднял руку:

– Вы хотите сказать, что я только что вел гражданскую войну, и никто не подумал объяснить мне, из-за чего она?

– Мы считали, что ты и сам все понимаешь, – пробормотал канцлер. – В конце концов, все ведь так очевидно.

Темрай откинулся на спинку стула и опустил голову.

– Нет, только не мне. Ладно, я хочу, чтобы вы пообещали мне кое-что. В следующий раз, когда мы соберемся воевать, пожалуйста, объясните, из-за чего мы это делаем.

Другой имперский дипломат, не столь представительный, но тем не менее вполне компетентный человек, с почти двадцатилетним опытом работы за спиной, высадился с торгового судна в Торнойсе, свободном порту, через который в последнее время проходило множество кораблей. Такое оживление объяснялось внезапно возросшей притягательностью Месоги.

Человека, сошедшего на берег, звали Полиорцис, и хотя он не был Сыном Неба – и вообще родился и вырос в провинции Мараспия, на другом краю Империи, – из привычной толпы, собравшейся на пристани Торнойса, его выделяло все и в первую очередь рост. Коренные жители Месоги, как и торговцы, ведшие с ними дела, отличались небольшим ростом, плотностью и, так сказать, функциональностью, как будто тот, кто создавал их, предпринял сознательную попытку вылепить как можно больше особей из ограниченного количества исходного материала. По контрасту с ними, уроженцы Мараспии представлялись образчиками противоположного подхода к процессу творения, граничащего с безрассудной расточительностью.

Пока рабочие занимались грузом, выкатывая бочки и вынося прочий хлам, именовавшийся товаром и служивший основанием считать прибывшего крупным торговцем текстилем, Полиорцис стал свидетелем довольно любопытной и показательной сценки, разыгравшейся неподалеку от пристани, у дверей небольшой лавчонки, сбывающей торопящимся посетителям всякую нужную в дороге мелочь.

Пропустить эту сценку вам ничего не стоило, а если бы вы и заметили что-то, то лишь краем глаза, и тут же забыли бы о ней, как о чем-то слишком банальном и не достойном внимания. Вот почему, помимо других причин, власти провинции, когда возникала необходимость провести скрытую разведку, предпочитали посылать обнаружить зерно информации.

Конечно, старик был пьян, тут и говорить нечего. Нарушал ли он при этом общественный порядок? Ответ на этот вопрос зависит от того, что считать установившимся общественным порядком применительно к данному конкретному месту. По мнению Полиорциса, пристань вообще и примыкающий к указанному выше магазинчику район в частности были тем местом, где громкое пение и размахивание руками, пусть и несколько более активное, чем обычно, но ни в коей мере не угрожающее, могло бы быть охарактеризовано в худшем случае как недоразумение, в лучшем – как нормальное проявление чувств. Учитывая, что старик был существом абсолютно безобразным, определенно не представляющим опасности для окружающих и при этом оказался неплохим певцом, единственным недостатком которого была ограниченность репертуара и некоторая забывчивость (из каждой песни он помнил не более пяти слов), Полиорцис не стал бы подходить к нему со строгими мерками. Конечно, у него на родине дела обстояли иначе – малейшее отступление от общепринятых норм считалось серьезным нарушением, как, например, выброс мусора из окна пятиэтажки, и каралось властями самым жестоким образом. На фоне здешнего пейзажа подвыпивший и поющий старик не вызывал негативной реакции окружающих, лишь некоторые из прохожих переходили на другую сторону улицы, демонстрируя свое неодобрение в такой мягкой форме.

Потому-то дальнейшее развитие событий и стало для гостя полной неожиданностью. Какой-то вышедший из таверны солдат остановился, схватил старика за ворот не поддающейся описанию рубашки и с силой ударил о дверь, после чего отступил, молча наблюдая за тем, как тело незадачливого певца сползло на землю, оставляя на деревянной панели кровавые пятна. Все это произошло на глазах по меньшей мере четырех прохожих, но ни один из них даже не повернул головы и вообще не проявил к инциденту никакого внимания. Все они сделали вид, что ничего не видят и не слышат. Но почему? Потому что привыкли к подобным происшествиям? Или потому, что проводимая властями политика не поощряет интереса граждан к общественной жизни? Для чужеземца это осталось загадкой. Старик затих и даже не шевелился, солдат пошел своей дорогой. Все было сделано быстро и аккуратно, как будто специально отрабатывалось на учебных занятиях, раз за разом, чтобы довести навык до совершенства.

Переварив увиденное и отправив его в архив памяти, Полиорцис направился вниз по улице, по направлению к лесоторговой бирже, где надеялся вдохнуть еще немного местной атмосферы. Почувствовать колорит и получить материал для последующего анализа. Он не прошел и двух ярдов, когда кто-то дотронулся до его плеча, заставив остановиться и оглянуться.

– Вы, похоже, заблудились, – сказал остановивший Полиорциса человек. Крупный, ничем особенно не выделяющийся, лысый, с дружелюбными серыми глазами, он, если не обращать внимания на рост, выглядел типичным аборигеном Месоги. – Ищете кого-нибудь?

Полиорцис ненадолго задумался.

– Вообще-то да, ищу.

– Тогда считайте, что нашли.

На незнакомце была светло-коричневая стеганая шерстяная рубашка, изрядно полинявшая и обтрепавшаяся на плечах, и лишь человек, много путешествовавший и профессионально наблюдательный, как Полиорцис, узнал бы в этих обносках военную форму Сконы, предназначенную для ношения под кольчугой. Когда-то, во времена богатства и могущества, Скона заказывала для своей армии самое лучшее, не похожее на нынешние неуклюжие кожаные доспехи, легкие и непрочные кирасы или причудливые и непрактичные подбитые комбинезоны, производимые на государственных предприятиях Перимадеи. Тот, кто создавал эту рубашку, делал свое дело с умом, вниманием к мелочам и ответственностью за результат.

– Я – Горгас Лордан, – продолжал незнакомец. – Если вы тот, кем я вас считаю, то вы проделали неблизкий путь, чтобы увидеться со мной.

Полиорцис кивнул в знак согласия.

– Возможность путешествовать, – ответил он, – одно из величайших удовольствий в том деле, которым я занимаюсь. В наши дни нечасто попадаешь туда, где никогда не бывал прежде. Я, видите ли, коллекционирую места.

Горгас Лордан улыбнулся:

– У вас это что-то вроде национального увлечения. Ладно, давайте зайдем в таверну и выпьем.

Таверна была большая и пользовалась, судя по числу посетителей, немалой популярностью. В главном зале, просторном помещении с высоким потолком, толпились приехавшие на рынок солдаты. Собравшись небольшими, по три-четыре человека, группами, люди оживленно и вполне по-дружески переговаривались, делясь последними новостями. У задней стены находилась лестница, которая вела на галерею, занимавшую три из четырех стен здания: там стояли стулья и столики, но почти все они пустовали. Поднявшись наверх, Горгас уселся за один из свободных столиков спиной к перилам и ногой подтолкнул Полиорцису второй стул.

– Прошу извинить за всю эту мелодраму, – сказал Горгас. – Не думаю, что за вами или за мной следят, подобные глупости мне и в голову не приходят, в наше время всякое может случиться.

Полиорцис кивнул:

– Думаю, вы поступаете совершенно разумно. Не знаю, |, что у них за разведывательная служба…

Горгас поджал губы.

– Уверяю, лучше, чем вы думаете. Возможно, они не очень любят рассылать по свету тайных агентов и все такое прочее, но у них определенно есть талант задавать нужные вопросы заезжим чужеземцам. А таких, как ни странно, не так уж и мало – торговцы, моряки, путешественники. – Он сделал паузу. – Извините, не расслышал ваше имя.

Гость усмехнулся.

– Эубен Полиорцис. – Он открыл дорожную сумку и вынул небольшой, свернутый в трубку и перевязанный шнурком листок пергамента, который вполне мог оказаться и накладной, и аккредитивом. – Насколько я понимаю, вы знакомы с имперскими печатями.

– Не настолько близко, как хотелось бы, – с ухмылкой ответил Горгас. – Для начала мне хотелось бы освоить искусство снимать печати, не нарушая их целостность, и водворение оных на место. У вас это прекрасно получается. А нужна всего-то обычная тонкая проволока, нагретая докрасна в чистом пламени. Она легко срезает воск, который потом ногтем нетрудно прилепить обратно. – Он ловко сковырнул печать ногтем мизинца левой руки и небрежно, как коросту, сбросил ее на пол. – Ну, посмотрим, что у нас здесь. Да, все вроде бы в порядке. Прекрасный у вас почерк, похоже, у вашего народа это в крови. Кстати, пока не забыл, в следующий раз, когда приедете сюда, привезите мне дюжину листов той отличной линованной бумаги, которую производят в Ап-Оэзене. В здешних местах ее не достать ни за какие деньги.

Полиорцис натянуто улыбнулся:

– Конечно, я не забуду. А теперь, если не ошибаюсь, вы хотели поговорить со мной о чем-то, не так ли?

Горгас пожал плечами:

– Кому-то же надо сделать первый шаг. Давайте будем откровенны, я не люблю ходить вокруг да около. Наши и ваши интересы совпадают, а раз так, то почему бы не делать дела вместе.

По лестнице неспешно поднялись трое, но, увидев Горгаса, быстро вернулись назад.

– Интересно, – сказал Полиорцис, – что вы видите ситуацию в таком свете. Что касается меня, то я не понимаю, в чем может быть ваш интерес. Пожалуйста, не поймите меня неправильно, но объясните, что плохого сделал вам вождь Темрай?

Горгас пожал плечами:

– О, лично я ничего против него не имею: я встречался однажды с этим Темраем, и он показался мне довольно приятным человеком. Но это вряд ли имеет какое-то значение. Меня больше заботит, что вы планируете в долгосрочной перспективе. Насколько я понимаю, существует пустота, которую необходимо заполнить. Я хочу получить свою долю. Вам пригодится моя помощь. Простые, чисто коммерческие отношения. Не будем юлить, поговорим начистоту, и, уверен, мы с вами отлично поладим.

Полиорцис откинулся на спинку стула, как бы увеличивая расстояние между собой и собеседником.

– Вы обяжете меня, если поясните. Рассматривая нынешнюю ситуацию лишь с одной точки зрения, вы пытаетесь убедить Империю совершить неспровоцированное нападение на суверенное государство. Мне бы хотелось знать – для чего?

– А вас еще нужно убеждать? – усмехнулся Горгас. – Я так не думаю. Теперь, после падения Ап-Эскатоя, стало очевидно, что вы пойдете дальше, пока не достигнете северного моря. Уберем из этого уравнения Темрая, и что мы увидим? Вот вы, у самого берега, дышите в шею Шастелу; остров ни здесь, ни там, он вас не волнует, хотя, на мой взгляд, вы вполне могли бы воспользоваться их флотом. После этого рано или поздно вы пойдете на запад, и в скором времени мы станем соседями. И я предпочел бы, чтобы, когда это время наступит, между нами сложились хорошие отношения. Вот почему, – он подался вперед через стол, – я здесь и встречаюсь с вами. Разве это не разумно? Полиорцис мило улыбнулся:

– Я бы сказал, что у вас весьма своеобразное представление о наших устремлениях. Но давайте ради удобства разговора предположим, что ваша оценка современного положения и ближайших перспектив верна. Допустим, у нас есть территориальные притязания на полуостров, но зачем нам вы? Разве у нас недостаточно собственных ресурсов, людских и материальных, чтобы сделать все самим, без вашей помощи?

Горгас рассмеялся:

– Конечно. Вне всяких сомнений. Но это не ваш метод. Вы никогда не беретесь за дело сами, если его может сделать кто-то другой. Что ж, вполне рациональный подход, ничего плохого. Но если привлечь мою армию, то вам не придется перебрасывать части, снимая их с гарнизонной службы в разных областях Империи. Разумеется, у вас огромные ресурсы, но не надо убеждать меня в том, что ваши силы не растянуты почти до предела. Мы оба знаем нашу историю, ослабив гарнизон в любой из восточных провинций, вы сами напрашиваетесь на неприятности. Достаточно посмотреть на то, что случилось совсем недавно в Гоаппе, когда оттуда вывели седьмой легион. Положение сложилось ведь почти критическое, не так ли?

– Верно. – Полиорцис продолжал улыбаться. – Вы поражаете меня своей информированностью, наверное, сказывается опыт управления банком. Но я надеюсь, что мы смогли бы поскрести по углам и собрать достаточно сильный экспедиционный корпус, не повторяя подобной ошибки. Знаете, мы ведь тоже читаем доклады.

– Конечно. – Горгас изобразил руками неопределенный жест. – Но к чему все эти проблемы? Сила равнинных народов всегда заключалась в лучниках. Чтобы противостоять им на равных, вам нужны собственные лучники. Большинство ваших лучников расквартированы сейчас на востоке. Нет никакого смысла посылать против Темрая сто тысяч тяжелых пехотинцев, им просто негде будет спрятаться, и получится большая бойня. Нет, вам нужны опытные, надежные лучники. И именно я могу их предложить.

Полиорцис ответил не сразу: некоторое время он сидел молча, сложив руки на коленях.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Допустим, вы правы. Допустим, что мы действительно планируем напасть на Темрая и просим вас о помощи. Если это чисто деловое предложение, в чем вы настойчиво меня уверяете, то что вы собираетесь получить в результате? Только деньги? Или у вас на уме нечто другое?

Кружившая над столом муха опустилась на край липкой подсохшей лужицы от пролитого пива и, почувствовав опасность, попыталась взлететь, но Горгас опередил ее, ловко раздавив между пальцами.

– Смотря по обстоятельствам. Деньги, конечно, тоже потребуются.

– Хотите сказать, что вам нужно и что-то еще? Что же? Территория? Желаете приобрести кусочек земли вождя Темрая?

Горгас покачал головой:

– О боги. Конечно, нет. Какая мне от нее польза? Прежде всего, у меня нет столько кораблей и людей, чтобы патрулировать все побережье и защищать сухопутные границы. Кроме того, в этом случае мы стали бы соседями гораздо раньше, чем мне хотелось бы. Надеюсь, вы не обидитесь на меня за откровенность.

– Не беспокойтесь. – Полиорцис понимающе кивнул. – Если вам не нужна территория, то что же остается? Насколько я могу судить, в мире есть три вещи, ради которых можно воевать: деньги, земля и люди. Значит, вы хотите последнее? Рабов, которые помогли бы поднять экономику в Месоге? Не так ли?

Горгас нахмурился:

– Вот уж определенно нет. Помимо всего прочего, с рабами слишком много хлопот. Обычно затраты себя не оправдывают. Нет, ничего такого мне не нужно.

– Тогда я сдаюсь. Но вы скажете, что вам нужно?

– Вы не очень внимательно меня слушали. Дружба. Мне нужна дружба. Я хочу установления длительных, ровных и взаимовыгодных отношений между западной провинцией Империи и республикой Месога. Что в этом странного?

– Понятно. Вы готовы оказать нам помощь в войне против Темрая с тем, чтобы мы оказали вам затем ответную услугу. Я верно излагаю?

– Совершенно верно.

Полиорцис потер подбородок.

– Пожалуй, я начинаю понимать, в чем ваша выгода. Хотя и не уверен, что ваше предложение столь же выгодно нам. Видите ли, у нас есть одна довольно досадная привычка: мы всегда соблюдаем наши договоры. Если, как вы предполагаете, мы настроены воевать и продолжать экспансию, то не готовим ли мы в данном случае, как говорится, наказание для самих себя? Гипотетически говоря, конечно.

– Это решать вам, – спокойно ответил Горгас. – У нас здесь говорят так: не обманывай обманщика. Я делаю свое предложение от чистого сердца, и мы оба знаем, почему я его делаю. А теперь вы скажите, что мне делать с этим моим предложением, чтобы я знал, чего ждать в будущем, и готовился к худшему. Но скажу сразу – худшего не должно быть. Кем бы и чем бы я ни был во всех прочих отношениях, прежде всего я реалист. Поэтому со мной так приятно вести дела.

Он улыбнулся.

– Это я понял, – вежливо заметил Полиорцис. – Полагаю, что на данной стадии мы пока и остановимся. Мне нужно вернуться, доложить обо всем начальству, а уж оно будет думать, как отнестись к вашему предложению. – Гость поднялся. – Как вы прекрасно понимаете, я приехал сюда исключительно ради того, чтобы получше узнать вас и ваш народ и предоставить тем, от кого будет зависеть окончательное решение, как можно больше информации. Полагаю, нашу встречу можно считать завершенной, и я, с вашего разрешения, хотел бы немного прогуляться и осмотреться. С удовольствием воспользуюсь вашим советом, например, было бы любопытно посмотреть на ваших лучников. Как говорят у нас: прежде чем покупать, проверь товар. Мне придется составлять отчет, и, как вы понимаете, одних ваших слов недостаточно, чтобы убедить власти провинции принять желательное для вас решение. Уверен, что вы меня понимаете.

– О, разумеется, – сказал Горгас. – Пожалуйста, делайте, что хотите. Если у вас есть время, я с удовольствием поработаю вашим проводником в течение дня. Хотите посетить лагерь гарнизона – пожалуйста. Впрочем, если вам кажется, что я буду… хм, как бы это сказать? – висеть у вас камнем на шее, да? – то не буду докучать своим присутствием.

Полиорцис любезно улыбнулся:

– Совершить ознакомительную прогулку с таким проводником, как вы? О большем невозможно и мечтать. Не сомневаюсь, что вы покажете мне самое интересное.


На третий день работы в качестве заместителя инспектора Пробирной палаты Бардас Лордан наконец-то нашел ее.

Она оказалась в конце самой длинной галереи, и чтобы добраться туда, ему понадобилось опуститься по ужасной лестнице, пройти по узкому, темному коридору, потом еще по одной лестнице и еще одному коридору, затем уже по третьей лестнице. В конце этого путешествия Бардас почувствовал, что вернулся туда, где ему и надлежит быть – в подземелье.

Обычно сначала умирают, но в вашем случае мы сделали исключение.

Вдоль по коридору, седьмой поворот, третий направо, вниз по лестнице и вот оно. Не ошибешься. Бардас стоял перед массивной дубовой дверью, чувствуя себя самым мелким клерком, впервые пришедшим на работу в бухгалтерию огромной торговой компании, – что было глупо, потому что на самом деле он был здесь старшим; по крайней мере так ему сказали там, на руинах Ап-Эскатоя. Там, над обрушившимися подземными ходами, где правила были немного другие.

Бардас толкнул дверь рукой – она не поддалась, он толкнул сильнее, потом надавил плечом – дверь уступила, совсем немного, но и этого хватило, чтобы вдохновить его на продолжение борьбы.

– Немного туговато, – сказал голос, когда Бардас ввалился в холодную, наполненную эхом комнату. – Но мы все равно ее закрываем… из-за шума. Кто вы?

Здесь по крайней мере было светло, на выступе над дверью стоял целый ряд масляных ламп. От сквозняка их тонкие язычки пламени задрожали, заколыхались, словно пустившись в танец. По комнате запрыгали тени.

– Меня зовут Лордан, – ответил Бардас, стараясь рассмотреть человека, с которым разговаривал. – Я назначен сюда…

– А, герой, – произнес голос– Входите. И закройте дверь.

Бардас толкнул дверь спиной, она закрылась. Он огляделся. Комната была уставлена большими каменными плитами, а стены образовывали высокую арку. В середине, прямо на полу, высилась груда всевозможных доспехов: нагрудников, шлемов, латных воротников, кирас, рукавиц, наплечников. Все это было брошено кое-как, покорежено, погнуто, побито, изуродовано и истерзано. Голос, казалось, шел из-за кучи, и когда Бардас посмотрел туда, то увидел маленького старика, Сына Неба, и здоровенного парня лет восемнадцати. Оба были обнажены по пояс; у старика из-под кожи торчали кости, а у парня перекатывались упругие мускулы. Между ними на наковальне лежал шлем. Старик держал его длинными клещами, его напарник был вооружен громадным молотком.

– Ну, – сказал старик, – вы все-таки нас нашли. Возьмите какой-нибудь шлем и садитесь.

В комнате было холодно, но мужчины обливались потом. Длинные, песочного цвета волосы юноши прилипли ко лбу, как будто его окунули в жир. У старика волос не было вообще, и капельки пота блестели на вытянутом наподобие яйца черепе. Бардас огляделся, увидел кучку шлемов, вытащил один и уселся на него.

– Я – Анакс, – представился старик. – А это Болло. – Он улыбнулся, показав полный набор ослепительно белых зубов. – Добро пожаловать в Пробирную палату.

– Спасибо, – сказал Бардас.

Анакс вежливо кивнул. Болло промолчал, будто и не заметил появления чужака.

– Вы не возражаете, если мы продолжим? – Как у настоящего Сына Неба, голос у него был чистый, ясный. – У нас сегодня еще много работы, как вы и сами можете видеть.

– Да, конечно, продолжайте, пожалуйста, – сказал Бардас, и Болло тут же поднял молоток над головой и с силой опустил его на верхушку лежащего на наковальне шлема.

Лязгнуло так, что Бардас подпрыгнул. Шлем свалился с наковальни и покатился по каменному полу.

– Плохо, – уныло пробормотал Анакс. – Ты слышал? Дребезжит. Мусор. Хлам. – Он с видимым усилием наклонился, подобрал шлем и снова положил его на наковальню. На левой стороне металлического колпака появилась небольшая вмятина. – Все можно определить по звуку.

Он снова нагнулся– похоже, это причиняло ему изрядную боль – и поднял другой шлем, на взгляд Бардаса, идентичный первому. Потом Анакс снова зажал его клещами, а Болло нанес очередной удар.

– Ну, слышал? – спросил старик. – Совсем другое дело, да? Хороший шлем. Хороший шов. А вот заклепки никуда не годные.

Бардас посмотрел на хороший шлем, на нем тоже имелась небольшая вмятина.

– Извините, но я не понимаю…

– Неужели? – Анакс кивнул, и Болло снова опустил молоток. Звон металла ударил по ушам. – Слышишь? Звук совсем иной – чище, выше, светлее. Он, конечно, немного вялый, но это из-за ржавых заклепок. Вот, попробуем на кирасе. Здесь отличие заметнее. – Старик со стоном потянулся к груде доспехов, вытащил серый, тусклый нагрудник и, сбросив на пол оба шлема, положил его на их место. – Слушайте высокую ноту. Она должна прозвучать вполне отчетливо. Вы не ошибетесь.

Болло стиснул рукоять молотка и нанес по нагруднику пять мощных ударов, по два с каждой стороны и один посередине, по соединительному шву. В ушах Бардаса все слилось в ужасный грохот.

– Да, слышу, – сказал он, моргая. – Вы правы, звук совсем другой.

Старик рассмеялся:

– Я вас обманул. Это тоже мусор. Впрочем, теперь все уже не важно. Я проверил и забраковал целую партию, тем не менее ее отправят в продажу. Только на каждом изделии будет клеймо НП. Не прошло проверку. Чудесно, не так ли?

Бардас откашлялся.

– Я вас задерживаю. Пожалуйста, не обращайте на меня внимания и продолжайте.

Анакс снова рассмеялся:

– Не беспокойтесь. Мне понадобилось пятнадцать лет, чтобы научиться определять качество по звуку. А до тех пор я просто колотил их, пока они не рассыпались, и сам не понимал, что делаю. Сейчас, конечно, я могу определить разницу мгновенно. Но, как видите, мы все равно продолжаем работать по старинке, потому что в этом заключается наша работа.

На наковальню положили пару похожих на раковины моллюсков латных рукавиц, тускло-серых, с пятнами ржавчины.

Болло сокрушил их семью ударами, выбив заклепки и расплющив пластины. Все то время, пока он орудовал молотком, в комнате стоял невозможный грохот.

– Хорошо, – сказал Анакс, делая пометку на деревянном столбике. – Отложи их. Возьми наплечник.

Бардас не знал, что такое наплечник, но, увидев, сразу понял, что эта часть доспехов предназначена для защиты плеча и сделана таким образом, чтобы не сковывать свободное движение руки.

Как ни старался Болло, изделие выдержало все испытания. Но Анакс все равно остался недоволен.

– Брак, – проворчал он. – Глухой звук. Что-то с металлом: кусочки меди, кокса, песка, в общем, всякая грязь. А все из-за того, что приходится пользоваться тем, что дают. – Старик замолчал. – Знаю! – Его глаза вдруг вспыхнули. – Болло, принеси Железного Человека. Покажем нашему гостю кое-что поинтереснее.

Болло выпустил из пальцев молоток, с глухим стуком упавший на пол, и скрылся за еще одной грудой покореженных доспехов. Когда он появился из-за нее, то тащил за собой тележку, на которой стояла сделанная из железа фигура человека. Она вся покрылась красным налетом ржавчины.

– Если следовать инструкциям, – сказал Анакс, – то мы должны пользоваться Железным Человеком постоянно. Но ему уже сто двадцать лет, и бедняга стал немного хрупковат. Представляете, столько лет его колотили почем зря. Как дела, приятель? – Он похлопал манекен по бедру. – Видите? Нет левой руки. Просто-напросто отвалилась. Ее уже не приваришь. Если по металлу долго бить, он твердеет, а когда твердеет, то становится хрупким, а когда становится хрупким… все, конец. Хорошо, Болло, давай воспользуемся топором номер четыре, покажем нашему уважаемому гостю, как это делается.

Болло хмыкнул, вытер лоб тыльной стороной ладони – Бардас заметил, что у него на руке совсем не осталось волос – и, наклонившись, стал рыться в длинном металлическом ящике. Тем временем Анакс осторожно прикреплял к железной фигуре различные доспехи, аккуратно застегивая пряжки и подтягивая крепления.

– Все должно быть, как надо, – объяснил он, – чтобы нигде никакого зазора, иначе такая проверка лишается всякого смысла.

Через какое-то время Железный Человек был полностью облачен в стальные доспехи. Бардас, как ни приглядывался, не смог обнаружить ни единой щели или зазора. Сталь скрыла ржавчину, и посторонний, войди он в этот момент в комнату, мог бы принять стоящего на тележке манекена за живого человека в полном защитном облачении.

– Порядок, – удовлетворенно пробормотал Анакс, отряхивая с ладоней рыжеватую пыль. – Отойдите подальше, – сказал он Бардасу. – Иногда кусочки разлетаются по всей комнате. Конечно, все зависит от того, кто бьет и кого бьют. А теперь, Болло, начинай. Только медленно, ты не на соревнованиях. Помни, это работа, а не забава.

Интересно, как бы он ударил ради забавы? – подумал Бардас, вовремя отходя в сторону.

Болло поднял громадный топор, занес его над головой и ударил, согнув при этом колени и вложив в удар не только силу рук, но и весь свой вес. Бардас ожидал услышать оглушающий лязг, но звук получился совсем другой, более высокий, но короткий, как будто он весь, вместе с силой удара, прошел через тонкую сталь наколенника в массивную железную опору. То, что услышал Бардас, скорее напоминало пульсирующую ноту некоего музыкального инструмента. Топор отскочил – на месте удара осталась глубокая зарубка, но сталь выдержала.

– Плохо. – Анакс повернулся к Бардасу. – Попробуйте запомнить этот звук. Еще раз, Болло.

Следующий удар пришелся на левый локоть, и звук действительно вышел иным, а вот повреждение оказалось куда более очевидным – сталь вогнулась и треснула. Но Анакс выглядел довольным.

– Хорошо. Как раз то, что надо. Подумайте сами. Вы бьете со всей силой, куда эта сила должна пойти, в сталь или в вас? То-то. Хорошая броня принимает удар на себя, плохая передает его силу. Все просто.

– Хорошая броня принимает удар, – повторил Бардас. – Плохая передает. Так вот чем вы здесь занимаетесь, да?

Анакс усмехнулся:

– Знаю, вам кажется, что это весьма забавный способ зарабатывать на жизнь. Но вы же умный человек, это ясно, вы многое повидали, были на войне… да, конечно, я и забыл, что вы герой. Посмотрите. – Он показал на один деформированный кусок стали, потом на другой, пострадавший ничуть не меньше. – Вы, конечно, думаете, что они одинаковые, что они оба бракованные. Ошибаетесь. Здесь ведь, понимаете ли, целая философия. – Старик вытер нос тыльной стороной ладони. – Понимаете, полной гарантии не дает никакая броня. В мире нет таких доспехов, которые выдержали бы удар Болло и большого боевого топора. Дело не в том, уступает броня или не уступает, а в том, как она уступает. И вот эту простую истину они никак не могут понять. – В его бледных глазах блеснула злость. – Почему? Да потому что, пока вы не станете на мое место, пока не поработаете здесь с десяток лет, пока не посвятите этому всю жизнь, день за днем занимаясь одним и тем же, сокрушая то, что создавали самые разные мастера, вы не поймете, что есть два способа взломать этот лом. Плохой и хороший. – Он перевел дыхание. – Ваши генералы и чиновники говорят одно: нам нужен материал, который все выдержит. Точка. Я отвечаю им: хорошо, я знаю, как сделать такую броню, я знаю, что для этого требуется, все условия. Но вы же сами завопите, что это слишком дорого, что никто и никогда не сможет никогда носить такие доспехи. А ведь вам нужна надежная и практичная броня, так что давайте договариваться со мной, Болло и топором номер четыре. И каждый раз топор превратит ее в лом.

Бардас кивнул с видом человека, понявшего если не все, то хотя бы главное.

– И вы говорите, что определить все можно по звуку, да? Старик только махнул рукой:

– Это лишь один из способов. У каждого теста свой критерий. Поверьте, мы не только проверяем ее прочность топорами и молотками. Нет-нет. Мы стреляем по ней из луков, арбалетов, мы пропускаем ее между зубчатыми валами. Есть испытания на прочность, на эластичность, на твердость, на устойчивость к холоду. Вы даже представить себе не можете, какими способами мы проверим вещь, если уж это понадобится. Но я хочу, чтобы вы поняли одно – рано или поздно она все равно уступит, а если не уступит, то, значит, и сам тест никуда не годится. Мы здесь работаем на пределе, господин герой, иначе во всем этом нет ни малейшего смысла.

Анакс замолчал, глядя на что-то.

– В чем дело? – спросил Бардас.

– Бракованные медные заклепки, – проговорил Анакс таким тоном, будто заметил трещину в небе, на которую никто не обращал внимания. – Посмотрите сюда, видите? – Он ткнул длинным, ломким на вид пальцем в чашечку наколенника. – Посмотрите на заклепки. Их сорвало.

Бардас посмотрел, но ничего особенного не увидел.

– Да, вижу. И что это означает?

Старик огорченно вздохнул:

– У медных заклепок есть одно важное качество. Медная заклепка, когда вы подвергаете ее чрезмерной нагрузке, растягивается, вот так, как здесь. – Он ткнул валявшуюся на полу латную рукавицу. – В этом весь смысл их применения. А теперь полюбуйтесь на этот вот наколенник. Видите? Головки заклепок сорвало. Значит, вся партия никуда не годится. Но ведь никого не интересует, почему это произошло. Выбрасывать надо все, возможно, тысяч сто заклепок. Если мы их забракуем, то кому-то придется за это отвечать. Какому-то чиновнику. А отвечать ему не хочется, да и в любом случае мне никто не поверит. Так что все мои жалобы бесполезны.

Стоявший чуть поодаль Болло, похоже, потерял терпение. Вскинув топор, он неожиданно резко развернулся и обрушил свое оружие на плечо Железного Человека.

– Лязгнуло, – сказал Бардас. – Плохо?

– Ужасно, – уныло ответил Анакс. – Но они знают, что делать. Двойная подкладка под наколенник. Не выход, но кое-что. По крайней мере тот, кто позаботится об этом, обойдется без раздробленной ключицы. Но это неправильно. И я это знаю.

– Да, конечно, – согласился Бардас.

– В том-то и дело, – сказал Анакс. – Я всегда все знаю.


Теудас Морозин нашел-таки корабль, то есть поговорил с одним дельцом, занимающимся оптовыми поставками миндаля, который общался примерно неделю с каким-то капитаном, упомянувшим, что как только он найдет покупателя на свой груз, балясины из черного дерева для балюстрады (откуда у него взялись эти самые тридцатидюймовые балясины, он не знал, как не знал ни цены на них, ни того, есть ли вообще спрос на подобного рода товар), то сразу же купит 700 мешков прекрасных утиных перьев, заказ на которые ему сделал один человек в Ап-Хелидоне; только проблема заключалась в том, что за этими самыми перьями ему еще придется идти в Перимадею – точнее, туда, где когда-то была Перимадея.

– Хотя, – сказал капитан, – возможно, дело не такое уж и выгодное, потому что никто не знает, насколько велик или мал этот мешок.

Тот человек, с которым разговаривал Теудас, спросил, почему же никто не поинтересовался, насколько большие эти мешки, но капитан ответил, что это не имеет такого уж большого значения, поскольку даже если мешки окажутся на самом деле меньшими, чем обычно, то все равно перьев будет очень много.

– Понятно, – сказал Геннадий, когда племянник объяснил ему все это. – И ты надеешься, что когда человек, занимающийся перьями, явится за своим грузом, то он заберет с собой нас.

– Да, – сказал Теудас. – И тогда мы вернемся домой. А вы что думаете?

Геннадий помолчал, обдумывая ответ.

– Трудно сказать. Если мешки маленькие, то он, возможно, не станет их брать. А если большие, то нам может не хватить места на корабле. И кроме того, ты ведь сам сказал, что ему еще надо найти покупателя на черное дерево, на эти ступеньки или что там еще.

– На балясины, – поправил Теудас. – Ну вот, а я-то думал, что вы обрадуетесь.

Геннадий почесал нос.

– Я лишь пытаюсь сказать, чтобы ты не питал больших надежд, вот и все. И потом… Ты, кажется, упомянул, что этот человек прибудет из Ап-Хелидона, да? Но никто не говорит, что он собирается везти перья на Остров, когда… если он их вообще заберет. Откровенно говоря, я не хочу отправляться в Ап-Хелидон, если только этого можно избежать. Если я не ошибаюсь, и Ап-Хелидон находится там, где я думаю, то это часть Империи. Лучше уж остаться здесь.

– Нет, нет! – запротестовал юноша, складывая руки на груди и отводя глаза. – Куда угодно… только не оставаться здесь. Здесь – это нигде.

По ту сторону палатки запели. Пел мужчина, а еще кто-то подыгрывал ему на дудке и некоем струнном инструменте. Слова песни были довольно незатейливы:

На веточке тонкой кузнечик сидел, На веточке тонкой кузнечик сидел, На веточке тонкой кузнечик сидел, цыпленок кузнечика взял да и съел.

А вот музыка, быстрая и веселая, радовала слух, да и исполнитель, похоже, получал от пения истинное удовольствие. Во всяком случае, эти бодрые звуки немного отвлекли Геннадия от других, куда менее приятных, гвоздем сидевших у него в голове.

– Рано или поздно, – сонно пробормотал он, – какой-нибудь корабль будет. Надо лишь набраться терпения, вот и все. Не стоит принимать поспешных решений. Нам ни к чему приближаться к западному берегу. Активность ради активности – пустое занятие. А кроме того, если я умру, как ты объяснишь это Эйтли?

Слова дяди вызвали у Теудаса вспышку раздражения.

– Не понимаю, при чем тут это? И что за разговоры о смерти? Чушь! Вы не столько больны, сколько просто ленивы и не хотите ничего делать.

Геннадий улыбнулся:

– Наша сиделка не согласилась бы с твоим заявлением. Она утверждает, что мне нужен отдых. После всех испытаний, выпавших на нашу долю…

– Вот как? И что же это за испытания такие? Назовите хоть одно. Что-то я не помню ничего ужасного. То есть я хочу сказать, что мы же все время были вместе, но я ведь не валяюсь и не жалуюсь.

– Ладно, – смеясь, ответил Геннадий, – ладно. Если твой приятель с утиным пером все же появится, если нам будет с ним по пути и если у него на корабле найдется место для нас, то мы отправимся с ним. Думаю, и плавание будет не лишено приятности, мы уляжемся на эти мешки и…

Теудас поднялся.

– Пойду прогуляюсь, – сказал он. – Боюсь, с вами у меня не выдержат нервы.

Было тепло, так тепло, что жизнь, казалось, замерла. Все, кому повезло отыскать хоть какое-то укрытие от солнца, лежали в тени. Трое музыкантов – слава богам! – перестали терзать слух Теудаса своим ужасным пением и укрылись за большой деревянной рамой с большим кувшином, который передавали друг другу, и чашкой с орехами.

– Эй, – окликнул Теудаса один из рабочих, – как чувствует себя твой друг?

Юноша остановился.

– У него все в порядке, – ответил он, не зная, что еще сказать.

– Хорошо. – Незнакомец поманил его к себе. Проигнорировать призыв было трудно, но подойти еще труднее. Вспомнив совет Геннадия, Теудас заставил себя приблизиться и сесть рядом с тремя незнакомцами. – Это правда, что о нем говорят?

Теудас напрягся.

– Не знаю, – сказал он. – А что о нем говорят?

Мужчина рассмеялся и передал юноше кувшин.

– Говорят, что он колдун. Один из шастелских колдунов. Так что, это правда?

Теудас кивнул:

– Вообще-то никакие они не колдуны. Никаких колдунов нет и не бывает, они просто ученые.

– Как ни называй. – Похоже, разница между колдунами и учеными не казалась незнакомцу такой уж значительной. – Должно быть, это все же правда. Я имею в виду то, что слышал. – Он немного помолчал. – Шастелские колдуны собираются помочь нам победить в войне.

Теудас недоуменно нахмурился:

– В какой войне?

– В войне против Империи. Вождь Темрай договорился с шастелскими колдунами о союзе, так что, когда Империя нападет на кого-то, на них или на нас, то другой тоже вступит в войну. Пора бы уже. Я хочу сказать, смех смехом, но пора бы кому-нибудь взяться за это дело всерьез.

Теудас нахмурился еще больше:

– Я и не знал, что скоро будет война.

– Конечно, будет. Обязательно, – вступил в разговор второй мужчина, тот, который играл на дудке. – Ведь они же захватили Ап-Эскатой. Теперь пойдут на нас. Мы – их следующая цель.

– Мы или Шастел, – добавил третий.

– Или Шастел, верно, – согласился дудочник. – Вот потому-то нам и нужен союз с колдунами. В конце концов, никто больше нам не поможет. Да никого уже и не осталось.

Теудас вернул кувшин дудочнику, надеясь, что никто не заметил, что он так и не попробовал предложенного напитка. Наверное, сидр, решил юноша, тот самый ненавистный сидр, который он терпеть не мог еще с детства. В Перимадее ничего другого и не пили, а теперь и эти жители равнин тоже пристрастились к сидру.

– А что вы тут делаете? – спросил он, надеясь сменить тему разговора.

Мужчины переглянулись.

– А, перестаньте, – сказал один из них. – Какая разница, узнает парень или нет. Кроме того, любой, кто в этом разбирается, легко поймет все с одного взгляда. Это требушет. Вроде тех, которыми пользовались при взятии города. Конструкция такая же. Тогда эти штуки поработали неплохо, будем надеяться, что и против Империи они тоже пригодятся.

– Требушет, – повторил Теудас. Он помнил день, когда появились требушеты, день, когда полчища вождя Темрая подступили к стенам по ту сторону узкого пролива. Все видели, как на баржах врага собирали какие-то странные громоздкие орудия, но никто не знал, считать ли их реальной угрозой или средством устрашения. – И это все из-за Ап-Эскатоя, – задумчиво добавил он.

Мужчина, игравший на гитаре, кивнул:

– Да, все из-за того мерзавца Лордана. Это он все придумал.

Теудас вскинул голову:

– Лордан? Вы имеете в виду Бардаса Лордана?

Гитарист кивнул:

– Ну да. Всем известно, что это он все придумал, все спланировал. Перешел на сторону Империи и взял Ап-Эскатой. Из-за него теперь очередь дошла и до нас. Вот кого следует по-настоящему опасаться. О боги, как же он, должно быть, нас ненавидит.

Воцарилось неловкое молчание. Потом человек, певший о кузнечике, сказал:

– Что ж, справедливо. Это же мы сожгли его город, вот он и хочет поквитаться.

– Но мы-то сожгли его город из-за того, что он сделал с нами, – возразил дудочник. – Он и его дядя Максен. Поэтому Темраю ничего другого и не оставалось. И вот теперь Лордан снова против нас. Только на этот раз вместе с Империей. Не уймется, пока не перебьет нас всех, вот увидите.

Теудас упорно смотрел в землю. Странно, но ему казалось, что они видят его лицо, знают. И еще он испытывал ужасное, острое до боли чувство вины. Люди, сидевшие рядом с ним, говорили о Бардасе страшные вещи, а ведь он совсем не такой. Они изображали его кем-то вроде ангела смерти, а он другой, спокойный, одинокий человек, желающий лишь одного – держаться подальше от неприятностей. Однако неприятности, беды и несчастья следовали за ним неотступно, подобно псу, обнюхивающему ноги торговца мясом. И все же Теудас знал, что меньше всего Бардас хочет поквитаться с кем-то, что во всем случившемся нет его вины.

– Мне надо идти, – сказал он, поднимаясь. – Спасибо за угощение.

– Не беспокойся, – крикнул ему вслед человек, игравший на банджо. – И не бойся. Он же еще не достал нас. И не достанет, можешь не сомневаться.

– Знаю, – бросил через плечо Теудас и зашагал прочь.

Глава 7

– Ну, – сказал Горгас Лордан. – Что-то вы приумолкли. Как вам понравилось?

Полиорцис задумчиво кивнул:

– Прекрасно. Очень много зелени.

– Зелень, – повторил Горгас. – Знаете, я как-то и не думал об этом раньше. Да, верно, очень много зелени.

Дождь стихал, обычный летний дождик. Вполне естественный для этого времени года в Месоге. Струйки воды стекали с тростниковой крыши старой избушки, у стен которой они нашли убежище. Строение было старое, ветхое, простоявшее в таком виде, вероятно, уже не одну сотню лет. Грязный ручей нашел дорогу через открытую дверь внутрь домика, где вода собиралась в большую лужу у дальнего угла. Все внутри, от стен до потолка, покрылось мхом.

– Вот так все и получилось, – продолжал Горгас. – Моя работа в Сконе закончилась, и я сделал все, что мог, но по-моему не вышло. Что ж, не сходить же из-за этого с ума, верно? И я вернулся домой.

Полиорцис кивнул:

– С армией. Вернулись и захватили власть. И стали… кем? Извините, я не хочу быть грубым, просто трудно найти подходящее слово. Королем? Нет, не подходит. Военачальником? Тоже не то, с этим понятием связаны такие ужасные ассоциации. Может быть, военный диктатор или…

Горгас улыбнулся.

– Князь, – сказал он. – По крайней мере мне нравится считать себя таковым. Князь Месоги. Вы правы, для королевства эта страна слишком мала. Я подумываю взять себе титул герцога, но ведь герцоги вроде подчиняются кому-то. – Он зевнул, потом откусил немного сыра. – А значит, у меня княжество. Масштаб вполне достаточный. Больше, чем графство, меньше королевства. В самый раз. Как вы полагаете?

– Решайте сами, мне все равно, – ответил Полиорцис. Бочка, на которой он сидел, уже довольно давно была мокрая (как, впрочем, и все остальное в этом… княжестве). А теперь хочу спросить вас напрямик… есть одно обстоятельство, которого я никак не могу понять. Почему вы почти не встретили никакого сопротивления? Только, пожалуйста, поймите меня правильно…

Горгас, похоже, уже отказался от связывающих его приличий дипломатического этикета.

– Нет, все в порядке, – сказал он, не удосужившись прожевать.

– Благодарю вас. Видите ли… ох, эти языковые тонкости! Весьма любопытно, как удалось простому авантюристу, вроде вас, имевшему в своем распоряжении лишь несколько сотен солдат, взять власть в стране, где никогда не было ни настоящего правителя, ни правительства. Впрочем, теперь, когда я посмотрел своими собственными глазами…

Горгас кивнул:

– Апатия. Можно назвать это фатализмом или деморализацией (хотя последнее предполагает, что когда-то было противоположное состояние, а его, насколько мне известно, никогда не существовало); короче, все дело в том, что им на все наплевать. Видите ли, – продолжал он, отрывая пальцами полоску сухого мяса, – вся эта земля, с того самого времени, когда ее только заселили, была поделена на поместья между богатыми семьями Города, перимадейцами. Сами эти землевладельцы здесь, разумеется, не жили, а бедные крестьяне, жившие тут и работавшие, были всего лишь арендаторами или наемными работниками, так что ни о какой традиции владения землей говорить не приходится. Функции управления принадлежали бейлифам, то есть они приезжали сюда, говорили, что вам нужно делать, и вы это делали. Впрочем, особым рвением они не отличались, иногда мы не видели их годами. Если не считать этих кратких и редких визитов, мы были предоставлены сами себе.

– Понятно, – сказал Полиорцис. – И те государственные учреждения, как, например, суд или…

Горгас рассмеялся:

– Ничего подобного. Да и кому они были нужны? Имейте в виду, здесь нет городов, нет даже деревень, только крестьянские хозяйства. Каждое хозяйство – это семья. Если возникала потребность в какой-то власти, то ее применял сам крестьянин, глава семьи.

– Ясно. – По комнате, выскочив из угла, пробежала крыса. У стола она остановилась, критически посмотрела на Полиорциса, как будто он был криво повешенной картиной, и исчезла за бочкой. – А споры между соседями? Распри? Месть? Драки?

– Конечно, случается всякое, – согласился Горгас. – Обычно ничего серьезного, да и в любом случае это никого не касается. Кроме того, у большинства нет ни времени, ни энергии на посторонние забавы.

Полиорцис покачал головой:

– Итак, остается всего один вопрос. Зачем кому-то могло понадобиться такое вот место?

– Это моя родина, – ответил без колебания Горгас, – мой дом. А после падения Города образовалась как бы пустота: ни помещиков, ни управляющих, ничего. Люди хотят знать, что их ожидает, каково их положение. Без этого жизнь становится невозможной.

– Думаю, я видел достаточно, – сказал Полиорцис. – И дождь почти прекратился. Вернемся в Торнойс?

– Я думал, что мы могли бы отправиться ко мне, – предложил Горгас. – Здесь недалеко. Переночевали бы там, а уже утром возвратились бы в Торнойс.

– Хорошо, – согласился Полиорцис. – А там есть, на что посмотреть?

Горгас покачал головой:

– Нет. Обычное крестьянское хозяйство. Когда я в отъезде, за всем приглядывают мои братья. Они ведь всегда жили здесь. На одном месте.

В его голосе было что-то неуловимое, какая-то особенная нотка, но Полиорцис решил не докапываться до сути и оставить что-то на потом.

Через полчаса они добрались до моста, точнее, до того, что осталось от него. Средний из трех пролетов отсутствовал.

Горгас выругался:

– Проклятие. Придется возвращаться к броду. – Он нахмурился. – Досадно. Наверное, кому-то понадобились камни, вот и разобрали мост. Я пришлю починить переправу, но, конечно, не сегодня.

Возле брода стояла виселица с покачивающимся на веревке телом. Горгас воздержался от комментариев, а у Полиорциса не возникло желания задавать вопросы. Тело выглядело так, словно провисело пару недель.

– Когда у меня появится время, – сказал Горгас, выезжая на берег, – обязательно займусь дорогами. Ожидать, что люди сделают все сами, бессмысленно, они только переругаются из-за того, кто за что отвечает. Я знаю, что у вас, в Империи, есть специалисты по прокладке дорог, люди, которые ничем другим не занимаются, я бы с удовольствием нанял несколько человек.

Примерно через час пути дорога свернула к усеянному ячменем полю, которое являло собой печальную картину. Дождь прибил колосья к земле. А кружившие стаи голубей и грачей не позволяли надеяться, что после них здесь останется хоть что-то. Горгас вздохнул и проехал напрямик к высокой и колючей «живой» изгороди. Старые, покосившиеся ворота заросли шиповником и терновником.

– Давно не подъезжал с этой стороны, – сказал Горгас. – Теперь вы понимаете, почему здесь так нужны нормальные дороги.

Он спрыгнул с лошади и принялся рубить кусты, но шиповник плохо поддавался мечу, который лишь скользил по упругим, пружинящим веткам.

– Извините, придется объехать с другой стороны. Ну уж я выскажусь насчет этих ворот!

Полиорцис устало вздохнул.

– Как скажете, – пробормотал он. – По-моему, дождь снова собирается.

К тому времени, когда они подъехали наконец к дому, было уже темно, и Полиорцис смог различить лишь силуэт крыши и неясную паутину ветвей на фоне неба. Он услышал, как зацокали по камню копыта, как крикнул что-то Горгас, дверь открылась, в узкую щель нехотя пролился бледный, желтоватый свет, какой дают обычно густой свиной жир и экономно наструганные лучины. Пахло здесь так, как и подобало пахнуть в крестьянском хозяйстве. Спешившись, Полиорцис угодил в лужу. Он вытер лицо успевшим промокнуть рукавом и последовал за Горгасом к свету.

– Ничего особенного здесь, конечно, нет, – бодро сообщил Горгас.

Горгас был прав: ничего особенного здесь не было. Не было вообще ничего: тусклый свет лампы, заправленной жиром, не давал возможности рассмотреть то, что лежало под ногами, но, вероятно, это были старые, сырые плетеные тростниковые коврики, издававшие далеко не самый приятный запах. В большой комнате, куда его привел хозяин, стоял большой, незатейливо сколоченный стол, уставленный деревянными и оловянными блюдами с какими-то корками. За столом сидели двое мужчин; перед каждым из них стояла большая кружка из рога. На Полиорциса они не обратили никакого внимания.

– Мои братья, – объявил Горгас. – Слева – Клефас, а справа – Зонарас. – Мужчины не шевельнулись, лишь немного повернули головы, посмотрели на гостя и снова уставились друг на друга. – Извините их и не обижайтесь, они устали после трудного дня. Сейчас у нас много работы: срезаем тростник у реки и делаем сыр для сидра.

Не дождавшись никакой реакции от Клефаса и Зонараса, Полиорцис осторожно опустился на трехногую табуретку и опасливо положил руки на не менее грязный край стола. Горгас, забравшись на стул, искал что-то на стропилах.

– Как дела с тростником? – спросил он, обращаясь к братьям.

– Плохо, – ответил Зонарас. – Слишком сыро. Придется подождать неделю, может быть, вода спадет. Хотя может и дождь пойти. В общем, я бы особенно не рассчитывал…

То, что искал под крышей Горгас, оказалось сеткой с большой головкой сыра, обмазанной чем-то серым.

– Клефас, у нас есть свежий хлеб?

– Нет, – ответил Клефас.

– Вот как? Ну, ладно, обойдемся без него. А сидр в кувшине еще остался?

– Нет.

Горгас вздохнул.

– Хорошо, я принесу из подвала, – сказал он, забирая кувшин. – Сейчас вернусь.

За время его отсутствия – а оно показалось Полиорцису довольно долгим – ни один из братьев не шелохнулся. Когда Горгас вернулся, в руках у него был не только кувшин с сидром, но и буханка твердого на вид хлеба.

– Не мешало бы подбросить в огонь еще дровишек, – заметил Горгас, но никто не откликнулся.

В доме было не только холодно, но и сыро.

– В общем, – сказал Горгас, нарезая хлеб собственным ножом, – вы хотели увидеть Месогу, и это довольно типичная картина. Вот. – Он протянул гостю тарелку с хлебом и сыром. – Сейчас дам вам кружку и налью сидра.

– Нет, спасибо, – запротестовал Полиорцис, но было уже поздно. Рассмотреть напиток как следует он не мог, но на поверхности плавало что-то, подозрительно похожее на солому.

– Спать ляжете в моей комнате, а я как-нибудь устроюсь с Зонарасом.

Зонарас хмыкнул.

– Ну, вот. – Горгас сел наконец на стул и, отломив хлеба, обмакнул его в сидр. – Это и есть дом. Кому-то нравится, кому-то нет. Лично я считаю, что вам далеко до Месоги по части доброго, старомодного гостеприимства.

Полиорцис напомнил себе, что он дипломат, и промолчал. За день он успел изрядно проголодаться, так что теперь даже отважился проглотить кусочек сыра, оказавшегося очень крепким, пахучим и отвратительным. Горгас спросил у братьев, осталось ли сало. Сала не осталось.

– Надо бы посмотреть крышу сарая, – сказал Клефас. – Времени не будет, пока не заготовим сено. Если с тростником ничего не получится, придется покупать. Если будет у кого.

– Хорошо, – сказал Горгас.

– И яблоки надо убрать, – продолжал Клефас. – Становится сыро, как бы не потерять все. У меня на это времени нет, – добавил он.

– Не смотри на меня, – пробурчал Зонарас. – Чем, по-твоему, я занимался всю неделю, задницу просиживал?

Горгас вздохнул:

– Не спорьте. Я пришлю кого-нибудь. Вам надо будет только сказать им, что делать, они сами всем займутся.

– Что нам нужно, так это чтобы кто-нибудь прогнал грачей с ячменя, – оживился Клефас. – На днях я насчитал сто четыре этих твари. Если и дальше так пойдет, то и убирать будет нечего.

– В любом случае хорошего ждать не стоит, – указал Зонарас. – Слишком уж сыро. Требуется никак не меньше десяти ясных солнечных дней, чтобы хоть что-то поспело. Лучше бы посеяли горох, как я говорил.

– Мы уже сеяли горох в прошлом году, – возразил Клефас. – Земля ослабла, без удобрений ничего не растет. Может, стоит запахать все, чтобы и не мучиться.

Полиорцис с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться, но Горгас Лордан, этот самопровозглашенный князь Месоги, лишь кивал с умным видом и делал серьезное лицо. Разыгрывает из себя крестьянина, решил Полиорцис, но получается не очень хорошо. Судя по всему, Горгас примерял на себя самые разные платья – крестьянина, князя, дипломата, профессионального, закаленного в боях солдата-ветерана, – но все получалось у него только наполовину, он не вникал в суть дела. Интересно, кто он в действительности? Возможно, Горгас Лордан и сам этого не знает.

Комната Горгаса – спальня хозяина, где, как сообщил «князь», обычно спал отец после того, как умерла мать – обернулась чердаком, к которому вела короткая, в несколько ступенек, лестница. Полиорцис обнаружил кровать, матрац, набитый старым, истершимся в труху камышом, отсутствие подушки, одно древнее одеяло, заботливо отвернутое к тому времени, когда он начал бриться, – само одеяло сшила для матери Нисса Лордан, занимавшаяся рукоделием, прежде чем увлечься финансами. Полиорцис стянул мокрые сапоги, улегся на кровать и погасил лучину. По крыше кто-то пробежал. Дождь? Нет, не дождь, потому что расставленные по комнате в стратегических местах сковороды оставались пустыми, в них ничего не капало. Кошки? Белки, если они гуляют по ночам? А может быть, кролики, ведь крыша упирается одним скатом в холм. В общем, что бы это ни было, шуму получалось столько, что уснуть Полиорцис не мог, несмотря на давящую усталость.

Союз между Империей и этими клоунами – смешно уже то, что он даже допускает такую возможность. В самом лучшем случае Горгас мог поставить… сколько? Тысячу человек? Возможно, меньше. А сколько понадобится – будем реалистичны – людей, чтобы оторвать этих крестьян от их участков и заставить подчиниться требованиям дисциплины? Что ж, вот оно, еще одно грустное доказательство его собственной доверчивости: потратить впустую столько времени и узнать то, что не имеет никакой ценности. Можно, пожалуй, утешать себя тем, что он познакомился с весьма любопытным племенем, Лорданами, взглянул на них в их естественной среде обитания. Интересно, как удалось этим людям оказать столь сильное влияние на дела и политику Империи? Ворочаясь на кочковатом матраце, прилаживаясь к его рельефу, он размышлял над странным феноменом, старался разобраться в его сути.

Нисса Лордан, например, оказавшаяся нынче не у дел, была в свое время настолько опасной, что сумела дестабилизировать банк Шастела, а ничтожная крохотная армия, оплаченная ею и обученная Горгасом, уничтожила несколько тысяч алебардщиков Ордена. Сейчас эта женщина была вне игры, как, впрочем, и Горгас. Что ж, пусть эта кучка бандитов поддерживает Месогу в ее нынешнем состоянии, убогом и жалком, на протяжении грядущих лет, не дает ей, так сказать, скатиться в полную дикость, а там, возможно, власти провинции и сочтут необходимым прибрать ее к рукам. Надо признать, что Торнойс мог бы стать удобной базой для эскадры галер, если Империя когда-нибудь построит настоящий флот и перестанет называть Имперским Флотом неорганизованную кучку нанятых и захваченных кораблей. Горгас не контролировал Торнойс, а если бы и попытался играть мускулами, то подписал бы себе приговор.

Оставался Бардас Лордан, некогда полковник, ныне сержант, герой Ап-Эскатоя, последний защитник Перимадеи. Ангел смерти, как называли его обитатели равнин. Лежа в темноте, Полиорцис нахмурился; когда-то он изучал основы теории случайности, но почти ничего в ней не понял. В конце концов пришлось сдаться: он дипломат, а в Империи достаточно метафизиков, чтобы обойтись без его вклада в этот предмет. Но даже ему, полагающемуся лишь на разрозненные, застрявшие в памяти обрывки лекций, прослушанных на двухнедельных курсах в военной академии Ап-Саммаса, было ясно, что здесь есть над чем поработать, прежде чем браться за долгосрочное стратегическое планирование, и информация, собранная им здесь, возможно, могла бы принести немалую пользу на данной стадии. Мысль об этом успокоила его. Наставник Полиорциса любил повторять одну максиму: первая и наиболее важная стадия в любой работе состоит в том, чтобы уяснить, какую именно работу ты выполняешь. Что ж, теперь он знал. Уяснил. Его задача – изучить патологию Бардаса Лордана. Так что все в порядке.

В конце концов Полиорцис все же уснул, и если в ту ночь, на той кровати, в том доме ему снились плохие сны, то, по всей вероятности, лишь из-за съеденного сыра.


Ветриз Аузелл сидела на крылечке своего дома, наблюдая за играющим на улице мальчиком. Собрав внушительную кучку камешков, он бросал их в декоративную «живую» изгородь у дома напротив. В доме давно уже никто не жил, несколько лет, и пустовал он лишь только потому, что его пытался купить Венарт. В свойственном ему стиле Венарт избирал самые контрпродуктивные, изощренные способы достижения цели, используя неких несуществующих посредников, которые якобы сбивали цену, срывали уже почти достигнутые договоренности и мешали друг другу. Вся эта игра стоила ему больших денег, но зато давала возможность чувствовать себя хитрым, в чем и состоял главный и единственный смысл. Чувствуя, что, швыряя камни, маленький мальчик поступает плохо, нарушая некие общепризнанные принципы и понимая, что у нее, как у взрослой и ответственной женщины, есть полное право остановить его, Ветриз никак не могла заставить себя сделать это. Она не понимала, что именно заставляет ребенка метать камни с такой необъяснимой целеустремленностью. В конце концов любопытство достигло уровня самоистязания, и она спустилась по ступенькам и спросила мальчика, во что он метит.

– В пауков, – ответил он.

– В пауков?

– Да.

Мальчик протянул руку, и точно, в кустах, в густом сплетении веток, Ветриз увидела настоящий квартал паучьей паутины: в центре каждой сети сидел здоровенный, жирный паук. Неподвижные и какие-то угрюмые, они напоминали Ветриз торговцев на рынке в «мертвый» день; хмуро застывшие у прилавков, они молча ждали возможных покупателей.

– Ну и как, удачно? – спросила Ветриз.

Она не переносила пауков. Когда-то, когда она была маленькой девочкой, ее чувства к ним не шли дальше пассивной неприязни, но теперь, у взрослой, они развились в нечто более воинственное.

– Пока что на моем счету четыре, – с гордостью ответил мальчик. – Я считаю только убитых. Если они просто падают и уползают, я их не считаю.

Это было уже чем-то вроде приглашения, даже вызова, а большего ей и не требовалось. Ветриз взяла из кучки камешек, прицелилась и метнула…

Как требушеты в Перимадее. Похоже.

– Мимо, – сказал мальчик, идеально выразив одним лишь тоном голоса то беспредельно-вечное презрение, которое питают мужчины к неспособности и непригодности женщин вести боевую стрельбу. – Моя очередь.

Он поднял камешек, посмотрел на него, потом на выбранного им паука и запустил снаряд.

– Мимо, – сказала Ветриз.

– Я и не говорил, что это легко, – хмуро ответил ее соперник.

На этот раз Ветриз применила научный подход. Она мысленно представила траекторию полета камня, ее завершающую дугу, определенную победой массы над приложенной силой. Когда вся картина отпечаталась в мозгу с такой четкостью, словно была выгравирована на внутренней стороне век, она подняла руку и… разжала пальцы.

– Вообще-то нельзя этого делать, – раздраженно сказала Ветриз. – Пауки не сделали нам ничего плохого. Это жестоко.

– Они ядовитые, – ответил мальчик. – Если укусят, ты распухнешь, почернеешь и умрешь.

– Неужели? Никогда не слышала.

– Правда, – уверил ее мальчик. – Мне друг рассказал.

– Ну, если друг… – Ветриз подобрала еще один камешек. – Тогда это наш долг. – Она размахнулась. – Вот… прямое попадание.

– Не считается. Очередь была моя.

Ветриз улыбнулась:

– А ты просто неудачник, не умеющий проигрывать. И хватит, пока я не рассказала твоей матери.

Мальчик посмотрел на нее почти с ненавистью, его глаза обвиняли ее в предательстве первой степени. Потом он пнул по камням и медленно побрел прочь. Довольная собственной ловкостью, Ветриз вернулась на крыльцо, где якобы проверяла расходную книгу. Впрочем, уйти далеко ей не удалось – на страницу упала тень. Ветриз подняла глаза.

– Ветриз Аузелл?

Она кивнула и быстро отвела взгляд, чтобы не таращиться на незнакомца, но это было слишком трудно, выше ее сил. В конце концов, перед ней впервые стоял Сын Неба.

– Я ищу вашего брата, Венарта, – сказал мужчина. – Он дома?

Ветриз покачала головой:

– Очень жаль, но он уехал. По делам. Я могу вам чем-нибудь помочь?

Незнакомец улыбнулся, снисходительно, словно предложение исходило от шестилетней девочки.

– Спасибо, но нет. У меня дело к нему.

Все друзья Ветриз прекрасно знали, что так с ней обращаться нельзя.

– Тогда вам нужна я, – с милой улыбкой произнесла она. – Пожалуйста, входите. Могу уделить вам четверть часа.

Незнакомец посмотрел на нее, но возражать не стал. Она провела его в бухгалтерию, где в это время дня никого не было, потому что служащие находились либо на складе, либо в таверне.

– Прошу прощения за беспорядок. – Ветриз повела рукой, предлагая посетителю сесть за безукоризненно чистый стол. – А теперь… что я могу для вас сделать?

Она опустилась на стул за столом Венарта. Стол этот, огромный, украшенный резьбой и невыразимо вульгарный, достался Венарту в качестве трофея, и брат Ветриз ненавидел его всей душой.

– Садитесь, пожалуйста, – сказала она, прекрасно зная, что предлагаемый гостю стул слишком низок, и над столом будет торчать лишь голова незнакомца.

Однако Сын Неба лишил ее такого удовольствия, оказавшись невообразимо высоким.

Неужели они все такие длинные?— подумала она.

– Спасибо. – Мужчина заерзал, пытаясь устроиться поудобнее, что на крохотной табуретке было принципиально невозможно. – Меня зовут Мойзин Шел, я представляю власти провинции. Нас интересует вопрос о найме нескольких кораблей.

Ветриз кивнула с таким видом, будто услышала нечто привычное.

– Понятно. Какого рода корабли вам нужны, сколько и на какой срок?

Мойзин Шел посмотрел на нее, слегка подняв бровь.

– У вас есть корабль под названием «Белка». Насколько нам известно, это двухмачтовое судно с прямым парусным вооружением, способное идти на шести узлах при попутном ветре, в каботажном плавании оно может идти в крутой бейдевинд при боковом ветре. И, если я не ошибаюсь, «Белка» берет на борт по меньшей мере сто тридцать тонн?

– О, легко, – ответила Ветриз, не имевшая ни малейшего понятия, о чем идет речь. – Какой груз вы намерены перевозить?

Мойзин Шел, похоже, не слышал ее.

– Прежде чем перейдем к следующему пункту, давайте уточним кое-какие технические детали. Прошу меня извинить, если вам это покажется излишним, но мы должны быть уверены, что ваш корабль отвечает всем требованиям нашей стороны, а уж потом заключать соглашение. Вы можете ответить на такие вопросы, или же мне нужно дождаться вашего брата?

– Никаких проблем, – твердо ответила Ветриз. – Задавайте.

– Очень хорошо. – Гость сомкнул пальцы пирамидкой. – Скажите, а как крепятся шпангоуты к флору и, если вам не трудно, из какого материала у вас бимс?

Надо отдать должное, Ветриз сумела сохранить бесстрастное выражение.

– «Белка» рабочий торговый корабль, господин Шел, а не яхта для увеселительных прогулок. Уверяю, вам не стоит беспокоиться из-за таких мелочей.

Сын Неба снова кивнул:

– И как я полагаю, форштевень и ахтерштевень врезаны в киль, да? Извините, что приходится говорить о деталях. Как я уже сказал, мне не доставляет удовольствия расспрашивать вас о таких вещах, но у нас уже возникали разного рода проблемы с недобросовестными гражданскими судовладельцами, так что некоторый печальный опыт заставляет проявлять осторожность.

– Я… – Ветриз глубоко вздохнула. – Мне трудно вот так сразу вспомнить все детали. Полагаю, что наш корабль удовлетворяет вашим требованиям. В конце концов, мой отец занимался перевозкой тканей из Коллеона в Скону еще тогда, когда вы только учились ходить. Если «Белка» за это время не рассыпалась, то можно полагать, что держится она не только за счет клея и вощеной бумаги. Однако, – добавила она поспешно, заметив, что Сын Неба сделал нетерпеливый жест, – все подтверждения я смогу получить сразу же после ее возвращения. Если желаете, можете осмотреть корабль сами. Давайте исходить из предположения, что судно отвечает вашим требованиям, и перейдем к другой стороне вопроса. Вы сказали, что корабль нужен вам для… для чего?

Губы Мойзина Шела едва заметно дрогнули.

– Я ничего не говорил, – ответил он. – Что ж, полагаю, будет разумно, если я сам, как вы предложили, осмотрю судно, когда оно возвратится. Вы можете сказать, когда это случится?

– У меня нет точных данных. – Ветриз уже решила для себя, что гость ей не нравится. – Через неделю, может быть, две. Это зависит, видите ли, от нескольких обстоятельств, в том числе…

– Конечно. – Мойзин Шел поднялся. – Я буду здесь примерно через три недели и, если «Белка» к тому времени возвратится, свяжусь с вами. Спасибо, вы были очень любезны. Извините, что оторвал вас от дел.

– Угу. – Ветриз вскочила со стула. – Если вы скажете, где вас можно будет найти, то как только корабль придет, я сразу же…

– Не утруждайте себя, – сказал Шел. – Я узнаю. И обязательно приду. До свидания.

Когда гость ушел, Ветриз откинулась на спинку стула и выругалась, что делала не очень часто. Будучи настоящей островитянкой и считая себя деловой женщиной, она знала, что должна бы радоваться перспективе заключения выгодной сделки (по крайней мере она считала, что условия должны быть хороши, хотя вопрос о деньгах и не затрагивался), но в этом Мойзине Шеле было нечто такое, от чего Ветриз пробирал неприятный холодок. Нет, тут же уверила она себя, Венарт не справился бы с делом лучше. Конечно, он улыбался бы и расшаркивался перед возможным клиентом, как идиот, но у нее не было ни малейших сомнений в его полной некомпетентности в вопросе оснастки или грузоподъемности, а шпангоуты и бимсы для него были бы такой загадкой, как и для нее.

Ладно, если только этот омерзительный тип еще вернется, пусть им занимается Вен. Пусть договаривается сам. Пожалуйста. Она покачала головой, вышла из бухгалтерии и прошла в комнату поменьше, служившую когда-то кабинетом отцу. Если только память не подводила ее очень сильно, в этой комнате должна быть книга по кораблестроению, и пусть сейчас она ничего не знает о проклятых шпангоутах, бимсах и флорах, но к тому времени, когда брат вернется, она будет это знать и с улыбкой, как будто растолковывая очевидное младенцу, скажет: «Неужели ты не знаешь, Вен? Мне казалось, что это известно всем».

Книга нашлась, и вскоре Ветриз получила нужные сведения, хотя само чтение не доставило ей ни малейшего интереса. Ну и скукотища, подумала она, повторяя про себя, что шпангоут – это поперечное ребро жесткости бортовой обшивки судна.

Когда брат пришел домой, она поспешила ввести его в курс дела, не преминув щегольнуть осведомленностью.

– Ну и ну, – сказал Венарт. – Почему бы не называть вещи своими именами? Зачем придумывать все эти дурацкие названия? И что такое ахтерштевень и этот, как его… Нет-нет, не объясняй. Знать не желаю. Если мне действительно потребуется что-то, я просто-напросто загляну в папину книгу, как это сделала ты.

Ветриз нахмурилась:

– Ладно, но ты все же скажи, что об этом думаешь?

Выражение досады на лице Венарта сменилось хитрой усмешкой.

– Деньги за хлам. Хорошие деньги, если уж на то пошло. Если они заплатят по четвертаку за тонну в неделю, то это все равно что найти серебряную жилу под полом на кухне.

Ветриз удивленно вскинула брови.

– Вот как? Похоже, это куча денег, да?

– «Белка» принимает на борт двести пятнадцать тонн, – сияя улыбкой, объяснил Венарт. – Вот и считай. А насчет всех этих технических тонкостей – забудь. Они возьмут все, что плавает. Даже пустые бочки. Как ты думаешь, почему я так быстро вернулся?

Оказывается, как рассказал Венарт, повсюду, от Ап-Иматоя до Коллеона, все только и говорят, что о намеченном походе провинции против Темрая. Дело будто бы уже решенное: главные силы будут доставлены через пролив Скона в Перимадею морем, что позволит избежать долгого и опасного перехода по суше и не дать Темраю возможности прибегнуть к его излюбленной тактике внезапных наскоков. Одним из последствий принятого плана станет необходимость примирения с Шастелом, через воды которого придется пройти флоту. В этой связи Венарт упомянул о грузе закупленной в Нагие пшеничной муки, приобретенной на основании предположения о скором запрете шастелским купцам торговать с Берлией; сделка, несомненно, хорошая… в средне– или долгосрочном плане.

– Если не удастся столкнуть все на рынок, – продолжал Венарт, – то я просто оставлю груз в бухте или даже выброшу. В конце концов, по сравнению с тем, что нам даст Империя, несколько мешков муки – сущая мелочь. К тому же я мог бы предложить ее пивоварам на Южном причале, они используют…

– Империя готовится атаковать Перимадею? – оборвала брата Ветриз. – С каких это пор?

Венарт снисходительно улыбнулся и налил себе выпивки, добавив, вероятно, по случаю хорошего настроения – ложку меда.

– Если хочешь заниматься торговыми операциями, надо держать ухо востро, – наставительно произнес он. – Подумай сама. Все было завязано на Ап-Эскатое, и любой мало-мальски сообразительный человек мог предусмотреть такой ход событий еще несколько лет назад. Благодаря нашему другу Бардасу – да благословят его боги! – Империя достигла наконец того, к чему стремилась с того времени, когда мы были еще детьми. Она получила выход к западному побережью. Теперь они здесь, и им ничего не мешает. Любопытно… Даже если бы Бардас и Город отбились от Темрая с его ордой, они столкнулись бы сейчас с угрозой полномасштабного вторжения Империи; додуматься до этого можно было и раньше.

Ветриз нахмурилась:

– Только не забывай, что если бы Город не пал, то Бардасу не пришлось бы завоевывать для Империи Ап-Эскатой.

– А, перестань. – Венарт пожал плечами. – Как ни крути, все бы тем же и закончилось. Не будь его, нашелся бы кто-то другой. Вопрос только во времени. То есть я хочу сказать, что равных Империи теперь нет, это твердо установленный факт. – Он сделал несколько глотков из кружки и откинулся на спинку стула. – А теперь пришла пора и Темраю отведать собственного снадобья. Не могу сказать, что я очень уж огорчен, как ни суди, он просто кровожадный мерзавец. И все-таки трудно избавиться от жалости к тому, за кого взялась Империя. Наверное, это примерно то же, что и знать, что у тебя смертельная болезнь.

– Не надо. – Ветриз поежилась, словно от озноба. – Все это ужасно, я даже думать ни о чем не хочу. Я говорю о людях. А тут ты еще утверждаешь, что все бесполезно.

– Понимаю, о чем ты говоришь, – сказал Венарт. – Рано или поздно так должно было случиться, и какая разница, сделают ли это варвары Темрая или Империя? С географией не поспоришь. Раз уж ты простофиля, раз уж тебе выпало жить в стратегически важном пункте, с Империей под боком, то надо быть слепым и глухим, чтобы не понимать простой истины: у тебя мало шансов до конца дней жить в мире и покое. Я лишь утешаюсь тем, что мы оказались на крохотном островке посреди моря.

Ветриз подняла голову:

– И ты считаешь, нам повезло?

– Конечно, – Венарт зевнул. – У Империи, к счастью, нет флота, поэтому им и приходится нанимать корабли. Что бы ни случилось, до нас они не доберутся. Так что волноваться не о чем, все в порядке.

– Да, – сказала Ветриз и сменила тему разговора.


– Алексий? – позвал Бардас, но его, похоже, никто не услышал.

Ему снился ставший уже привычным сон. Тот, в котором он ползал по подземным галереям. Но потом, совершенно неожиданно и беспричинно, стена вдруг обрушилась, и Бардас оказался в самом конце главного лекционного зала Академии Города в Перимадее (в месте, где он ни разу не бывал, хотя прожил там немало лет; при этом он прекрасно представлял, где именно находится). На трибуне перед громадной толпой слушателей стоял его старинный друг Патриарх Алексий, облаченный в академическую мантию.

– Я говорю сейчас о падении Ап-Эскатоя, событии, несомненно, знакомом всем вам. Вы, конечно, помните, что в те времена Империя еще не вышла к западному морю и, разумеется, не преодолела северные проливы. Я понимаю, что представить себе такое сейчас нелегко, но постараться нужно, – важно иметь в виду, что весь мир, каким мы знаем его ныне, обрел форму в результате действий одного человека в поворотный момент истории.

Бардас нахмурился, силясь понять, что происходит. Он знал – и не испытывал ни малейших сомнений, – что это не сон. Он стоял в зале Академии (представляющем сейчас собой груду мусора, окруженного почувствовавшими волю сорняками), но где-то в будущем, а на трибуне красовался Алексий, почему-то совсем не мертвый, а очень даже живой, вопреки всем свидетельствам обратного.

– Один человек, – продолжал Алексий. – Один ничем не примечательный человек, если судить объективно, и определенно непримечательный в глазах своих современников. Человек, бывший счастливым лишь тогда, когда он ставил забор или чистил канаву в хозяйстве отца в Месоге, когда делал луки на Сконе, когда проверял качество нагрудников в Ап-Калике. Кто бы назвал его избранником судьбы? Никто. Но подумайте: если бы Бардас Лордан случайно не попал в главную вражескую галерею под Ап-Эскатоем и не вызвал обрушение стен, что случилось бы тогда? Давайте представим, что осада затянулась бы еще на год или на два, а потом какое-то событие – бунт в отдаленной провинции, смена администрации в финансовом управлении или политическая грызня придворных фракций – привело бы к снятию осады. Итак, Ап-Эскатой устоял – и мир совершенно другой. Один человек. И поворот в развитии мира, случившийся в мгновение ока. Это, господа, и есть Закон. В тот момент, во мраке подземного лаза – а там действительно царил мрак, могу вас в этом уверить – изменилось все. Все рухнуло. Поломалось, съежилось настолько, что вполне уместилось в узкий, тесный лаз, в котором с трудом разворачивался один человек, как круги по воде. Вот вам действие Закона, его эффект. Устраняющий все измерения, место, где сходятся все мосты, крошечная булавочная головка в конце и начале, в которую все входит и из которой все выходит…

Бардас обнаружил, что ничего больше не слышит, его уши словно залило воском. Он видел, что Алексий продолжает говорить, но не мог разобрать ни слова. Когда Бардас поднялся, чтобы крикнуть: «Эй, говорите погромче! Нам сзади здесь не слышно!», то ударился головой о потолок шахты, и тут стены начали рассыпаться и обваливаться, как попавшая под колеса чашка.

– Сержант Лордан?

Он вскинул голову:

– Извините. Я отвлекся.

– Как я уже говорил, – бросив на него суровый взгляд, продолжал адъютант, – ситуация в этой части света стабильно ухудшается. Возникают все новые и новые угрозы интересам Империи. Мы больше не в состоянии гарантировать безопасность наших граждан. В связи с этим центральное командование разрабатывает различные планы на тот случай, если военное вмешательство станет неизбежным.

– Понятно, – сказал Бардас, не имевший ни малейшего представления, о чем говорит адъютант. – Это… тревожно.

– Вот именно. – Адъютант положил руки на крышку стола и слегка подался вперед. – Как вы понимаете, для планирования будущих операций очень важно ознакомиться с опытом людей, лично принимавших участие в военных кампаниях. Нас интересует их мнение как по тактическим вопросам, так и по задачам стратегического уровня. Учитывая, что вы сражались в нескольких войнах против… Боги! Они собираются напасть на Темрая.

– Да, я понимаю.

Адъютант кивнул.

– В настоящий момент, – продолжал он, – вам приказано находиться в состоянии готовности и готовиться к подробному отчету перед высшим командованием. Я нисколько не сомневаюсь, что как только ситуация изменится, вам будет определена более активная роль в войне. Возможно, – поспешно добавил он, – и дальнейшее продвижение по службе, что будет зависеть от характера обязанностей, которые будут возложены на вас.

Продвижение по службе, ну и ну!

– А пока? – поинтересовался Бардас.

– Как я уже сказал, сейчас вы должны ожидать дальнейших распоряжений и находиться в постоянной готовности. Я бы посоветовал вам завершить все текущие дела здесь и подготовиться к передаче должности тому, кто в свое время прибудет вам на замену.

Бардас поднялся:

– Конечно, я займусь этим прямо сейчас.

Непонятно только, почему меня не вышвырнули из армии?— думал он, возвращаясь в свою «келью» по длинным, бесконечным коридорам. Непочтительный, недисциплинированный, полный разгильдяй, но… я же захватил Ап-Эскатой. И теперь мне предстоит взять Перимадею.

Бардас остановился.

– Так ты собираешься взять Перимадею, да? – спросил кто-то.

Бардас плохо его видел, всего лишь темное пятно между двумя подсвечниками, не различал черт лица, но зато хорошо чувствовал запах. Кориандр. У него вдруг перехватило дыхание. Наверное, сработал инстинкт.

– Они так хотят, – ответил он. – Я сделаю лишь то, что мне скажут. Если все пройдет хорошо, я смогу получить гражданство.

– Ты сможешь получить гражданство, – повторил незнакомец. – Ну, разве это не замечательно. Представь только, ты – гражданин. Бардас Лордан, нигде в мире нет цивилизованного общества, которое приняло бы тебя в число своих граждан.

Бардас нахмурился:

– Извините, я вас знаю?

– Мы встречались. Мы были здесь раньше, здесь или где-то поблизости. Не уходи от темы. Ты собираешься взять Перимадею. Почему это я не удивлен? Тебе нравится твоя работа, правда?

Бардас ненадолго задумался.

– Нет. Ну, впрочем, как посмотреть. В свое время я много чем занимался. Что-то было лучше, что-то хуже.

– Например?

– Шахты, – ответил Бардас. – Там мне совсем не нравилось. И служба у Максена по большей части тоже…

– Довольно справедливо, – сказал незнакомец. Он не двигался. Бардас тоже стоял на месте. – А как насчет обороны Перимадеи? Ты ведь отвечал за нее. Нравилось тебе это или нет?

– Нет, не нравилось. Я знал, что не подхожу для этого дела. Я сделал все, что мог, но, возможно, кто-то другой спас бы город. И вообще, все было ужасно.

– Понимаю. А карьера фехтовальщика? Тебя ведь это возбуждало, да? Ты ведь испытывал нечто особенное, когда тебе бросали вызов, не так ли? Тебе, наверное, было приятно, когда ты побеждал?

– Я чувствовал облегчение, – ответил Бардас. – И радовался, что остался жив. Но я занимался этим, потому что у меня неплохо получалось и удавалось заработать на жизнь. Мне были нужны деньги, добытые мечом, чтобы отослать их домой, братьям.

– Они их, разумеется, промотали, – сказал мужчина. – Так что ты зря старался. Итак, остается работа на земле, обучение фехтованию, изготовление луков и то, чем ты занимаешься сейчас. Как насчет всего этого? Полагаю, этим ты более доволен?

– Да, – ответил Бардас. – Жизнь в деревне тяжелая, но я был рожден, чтобы работать на земле. Обучать фехтованию было лучше, чем драться самому, а деньги получались те же. Я мог бы с удовольствием заниматься этим и дальше. То же и с луками – та жизнь была по мне, мне не надо много денег, их хватало, и я делал что-то своими собственными руками. Примерно так же и здесь: наверное, я был бы доволен, если бы нашел что-то такое, что мог бы делать сам. Опять же, никто не пытается меня убить, так что я в более выгодном положении.

Незнакомец рассмеялся:

– Какой же ты простой парень, если копнуть глубже. Все, что тебе нужно от жизни, это каждодневная тяжелая работа и справедливая плата, а вместо этого ты уничтожаешь племена, защищаешь и разрушаешь города, сотнями убиваешь людей. Скажи, как, по-твоему, после всех этих схваток не на жизнь, а на смерть, после всех поединков, в которых один из двоих должен погибнуть, почему все они, твои противники, умерли, а ты все еще жив? В чем тут дело? В твоем искусстве, в быстроте рук? Было бы интересно услышать твое мнение.

– Я предпочитаю не думать об этом, – ответил Бардас. – Не обижайся, но какое тебе дело?

– Никакого, – ответил незнакомец. – Если не считать, что я, как и большинство людей, любопытен. Мне лишь хотелось понять, каков ты на самом деле. Когда читаешь или слышишь рассказы о великих исторических деятелях, легко убедить себя в том, что все они совершенно не похожи на нас, остальных, что они живут по каким-то абсолютно другим правилам. Разговаривая с тобой, я вижу, что все не так. Теперь мне понятно, что по большей части ты просто понятия не имел, что делаешь. Но я никогда бы не понял этого, если бы держался за то, о чем говорят книги, или за то, что говорил нам дедушка, когда мы были детьми. Что ж, думаю, это все. Прощай.

– Подожди, – сказал Бардас, но тот, к кому он обращался, стал уже полутенью.

– Ах да, еще одно… напоследок, – прозвучал голос из темноты, где только что были человек и запах кориандра. – Спасибо.

– Пожалуйста, – ответил Бардас, и тут ноги у него подогнулись, и он грохнулся на пол.

Когда он снова открыл глаза, то сначала прищурился от невыносимо яркого света, а потом увидел кольцо склонившихся над ним голов.

– Наверное, от жары, – говорил Сын Неба. – Чтобы к ней привыкнуть, надо время. Он ведь приехал сюда из холодных краев, где всегда идет дождь.

– Возможно, побочные эффекты погребения заживо, – сказал кто-то другой, стоящий на самой границе поля зрения. – В случаях сильного сотрясения мозга симптомы проявляются иногда спустя несколько недель. Может быть, с этим связаны и галлюцинации.

– Их можно объяснить и тепловым ударом, – заметил Сын Неба. – Вообще, когда человек слышит воображаемые голоса и разговаривает с теми, кого здесь нет, то это скорее указывает на тепловой удар, чем на черепно-мозговую травму, хотя, здесь я согласен с вами, симптомы характерны для обоих указанных состояний.

– По-моему, он очнулся, – произнес еще один голос. – Сержант Лордан, вы слышите меня?

Бардас открыл рот, язык и горло были сухими и одеревенелыми, как кожа, которую просушили, но не смазали жиром.

– Кажется, да. Вы… реальные?

Сын Неба вроде бы оскорбился, услышав вопрос, но другой человек, тот, который только что обращался к Лордану, улыбнулся и сказал:

– Да, мы реальные; по крайней мере достаточно реальные для вас. Вы можете вспомнить, что случилось?

– Я упал, – ответил Бардас.

– Черепно-мозговая травма, – пробормотал человек, выдвинувший теорию о заживо погребенном. – Обратите внимание на некоторую афазию и явную потерю памяти. Очень типично.

– Это мы знаем, – снова сказал тот, который первым заметил, что Лордан очнулся. Он говорил медленно и вкрадчиво, как будто имел дело с умирающим или дурачком. – Вы упали, ударились головой… ничего серьезного. Но раньше. Что случилось до этого?

Бардас задумался.

– Я с кем-то разговаривал.

Похоже, его ответ пришелся по вкусу незнакомому мужчине, потому что он позволил себе улыбнуться.

– Ага… а вы можете вспомнить, с кем разговаривали?

– С моим командиром, – прохрипел Бардас. – Он обещал мне повышение.

Неверный ответ?

– Я имею в виду после этого? После разговора с адъютантом, но до того, как вы упали. Вы с кем-то говорили?

Бардас попытался покачать головой, но она отказалась подчиниться, и ему пришлось шевельнуть языком.

– Нет.

– Уверены?

– Да… по крайней мере… насколько помню.

– Он что-то скрывает, – пробормотал Сын Неба. – Уклончивость, легкая паранойя. Очевидный тепловой удар.

– Мы врачи, – снова сказал самый терпеливый. – Мы здесь, чтобы помочь вам. Вы уверены, что ни с кем не разговаривали?

– Уверен, – ответил Бардас, а когда лицо врача сложилось в гримасу разочарования, добавил: – Конечно, мне показалось, что я разговаривал с кем-то, но это было… ну, не наяву. Галлюцинация или что-то в этом роде.

Разочарование сменилось раздражением.

– Неужели? А почему вы так в этом уверены? Можете объяснить?

– Легко. – У него ужасно разболелась голова. – Сначала он попытался убедить меня в том, что он кто-то, кого я убил в шахтах, потом стал выдавать себя за исследователя истории из далекого будущего. И еще… он слишком много знал обо мне. Должно быть, мне все привиделось.

– Понятно. – Сторонник черепно-мозговой травмы заметно оживился. – И часто вы разговариваете с воображаемыми людьми?

– Да, – сказал Бардас, и врачи исчезли.

Когда он снова открыл глаза, то обнаружил, что находится там же, но один. Теперь здесь было темно, и он чувствовал запах лука и розмарина, крови, сладкого майорана и мочи. Какое-то время все было тихо, как в могиле, потом неподалеку застонал мужчина.

Наверное, я в больнице, подумал Бардас.

Голова все еще раскалывалась от боли, хотя боль стала теперь другой. Он прислушался к ней, вобрал в себя, стараясь определить ее по текстуре и интенсивности. Если черепно-мозговая травма это медицинский термин, означающий удар по башке, то, пожалуй, у него именно та самая травма. Ему много раз доставалось по голове, и ощущения были схожие.

– Бардас?

– Ш-ш, – прошептал он. – Людей разбудишь.

– Извини.

– Все в порядке. Кстати, как ты?

– Не жалуюсь, — ответил Алексий.

Бардас закрыл глаза. Он ясно видел Патриарха во тьме, за опущенными веками.

– Ну, чем ты там занимаешься? Что случилось?

– Сам не знаю, – признался Бардас. – То я шел по коридору, то вдруг оказался здесь. Может быть, у меня черепно-мозговая травма, а может быть, тепловой удар.

– Черепно-мозговая травма?

– Да, это когда тебя треснут по башке. Правда, в последнее время меня вроде бы и не били, но, похоже, ее последствия проявляются не сразу. В общем, это все, что я знаю.

– Да уж, не повезло,— сочувственно сказал Алексий, – Надеюсь, скоро поправишься.

– Спасибо. – Боль вдруг усилилась и почти сразу ослабла. – Ты чего-то хотел или просто заскочил поболтать? Не хочу показаться невежливым, но сейчас…

– Конечно. Мне просто стало интересно, где ты, вот и все. Когда я услышал об Ап-Эскатое, то очень обеспокоился; быть погребенным заживоэто, должно быть, ужасно.

Бардас улыбнулся.

– Я мало что помню, – ответил он. – Отключился, как свет, а потом меня откопали, и я очнулся в полевом лазарете. Как ты? Чем теперь занимаешься?

– Не поверишь, но я снова преподаю. Почти как в старые времена. Приятно заниматься чем-то полезным, а не просто болтаться без дела.

– Рад за тебя. И где же ты преподаешь?

– Бредит, – произнес мужской голос, невидимый, но громкий. – Довольно распространенный эффект в случаях с черепно-мозговой травмой. Ваши предложения?

Бардас открыл глаза. Светло. Свет был мягкий, как после рассвета, когда земля еще не прогрелась. Кто-то высокий – Сын Неба? – стоял над ним. Немного в отдалении – группа внимательно прислушивающихся молодых людей.

– Пусть отдохнет, – сказал кто-то из них. – Это все, что можно сделать, не так ли?

– Хороший ответ, – сказал Сын Неба, – но я думаю, у нас есть кое-что получше. Кто?

Один из молодых людей осторожно откашлялся.

– Дать что-нибудь успокоительное. Маковый сок, например, и пусть спит, пока не поправится. А от боли настой ивовой коры.

– Но только не то и другое вместе, – укоризненно заметил Сын Неба, – иначе он может уснуть и не проснуться. Кроме того, если он уснет, то ему ничего не понадобится от боли. Очень хорошо. Ладно, пойдемте дальше.

– Посмотрите.

Кто-то из студентов заметил, что Бардас открыл глаза, и кивнул в его сторону. Сын Неба оглянулся.

– Он очнулся? Замечательно. Но давайте не будем переутомлять больного. Покороче. Итак, как мы себя чувствуем сегодня?

– Ужасно, – прохрипел Бардас. – Где я?

Сын Неба наклонился и прижал к его голове подушечки больших пальцев.

– Больно? А так?

– У-у, – простонал он.

– Как я и думал. Череп слишком мягкий, имеются выпуклости и впадины, которые нужно убрать. – Он отвернулся и посмотрел на одного из студентов. – Рихтовочный молоток номер один и овальную наковальню, пожалуйста.

Прежде чем Бардас успел что-то сделать или возразить, Сын Неба заставил его открыть рот и сунул в него что-то. Это была стальная штуковина, которую подкладывали под обрабатывающуюся деталь. Потом Сын Неба взял у студента молоток и начал постукивать по голове Бардаса. Удары были быстрые, размеренные, короткие, словно работал дятел.

– Цель этой операции заключается в том, чтобы подгладить уже законченную деталь. Кроме того, рихтовка выполняет еще две дополнительные функции: сжать металл и закрыть его поверхностные поры. При этом важно не переусердствовать, чтобы металл не стал слишком тонким или слишком твердым, другими словами, хрупким. Если уж из-за чрезмерного рвения деталь все же обретет хрупкость, ее следует прокалить огнем и обработать заново, как снаружи, так и изнутри.

Бардас хотел крикнуть. Но во рту сидела железяка, голова вибрировала и гудела от быстрых ударов, эхо которых билось о стенки черепа. Он снова попытался закрыть глаза, но заклепки на веках сплющились и мешали…

Бардас открыл глаза.

Он сидел на кровати в своей крохотной комнате в верхней задней галерее.

– Успокойтесь, – прозвучал голос сидевшего у него в ногах мужчины. – Приснилось что-то?

Бардас закрыл рот, челюсти сошлись, словно повернулись на металлической оси и при этом не заскрипели. Впрочем, это было бы абсурдно.

– Извините.

– Все в порядке. – Мужчина оказался Сыном Неба, стариком Анаксом, работавшим в Пробирной палате. За его спиной маячила громадная фигура его помощника Болло. – Хотя должен признаться, вы изрядно напугали нас, когда закричали. Ладно, как вы себя чувствуете?

Бардас поежился и осторожно опустился на матрац. Голова болела.

– Извините, если вам это покажется странным, но… вы реальные?

Анакс улыбнулся:

– У вас проблемы с этим, да? Трудно отделить реальность от вымысла. Знаю, у меня такое тоже бывает. Да, мы реальные. По крайней мере, насколько это возможно. Все из-за этого места, да?

Бардас подумал и кивнул:

– Что со мной случилось? Последнее, что я помню, это как шел по коридору…

– Да, вы, очевидно, упали, – усмехнулся Анакс. – Когда вас нашли, вы были без сознания, никак не могли привести вас в чувство. Били по щекам, толкали, пинали, даже вылили на голову кувшин воды. Потом послали за нами. Наверное, решили, что ответственность за вас лежит на наших плечах. В общем, мы притащили вас сюда, то есть это сделал Болло.

– А вы тяжелый, – сказал Болло. – Особенно, если нести наверх.

– Понятно. Я долго лежал без чувств?

Анакс задумался.

– Давайте посмотрим. Полдня, прошлую ночь и это утро, получается примерно двадцать четыре часа, чуть больше или чуть меньше. Не знаю, – продолжал он. – Обмороки в вашем возрасте… Это скорее годится старикам и юным девушкам, которые мало едят.

– Может быть, тепловой удар, – предположил Бардас. – Или черепно-мозговая травма.

– Черепно… что?

– Травма. Удар по голове.

– О! И кто же стукнул вас по голове?

Бардас пожал плечами:

– Насколько мне известно, никто. Но, возможно, все дело в запоздалой реакции на то, что произошло со мной раньше, в шахтах.

– Нет. – Анакс покачал головой. – Это же было несколько недель назад. Впрочем, сейчас вы, кажется, в порядке, а это самое главное. И вот что я вам скажу: полежите день-два, пока не почувствуете, что поправились. Я пришлю Болло или кого-нибудь еще из литейного, чтобы присмотреть за вами, а то еще умрете или рехнетесь. Я бы сам остался, но у меня много работы, которая не продвинется, если я буду сидеть здесь и смотреть, как вы спите.

Когда они ушли, Бардас изо всех сил старался не уснуть. Ему удалось продержаться около часа. Потом он в панике очнулся и обнаружил Болло, который стоял над ним с миской соленой каши и деревянной ложкой.

Глава 8

Когда огонь разведен, говорилось в отчете, его нужно поддерживать на определенном уровне жара. Для получения 8 тонн чугуна требуется примерно 24 груза древесного угля.

Эйтли закрыла глаза, потом снова открыла их. Было уже поздно, и ей хотелось спать. Но отчет лежал на столе уже два дня, и она знала, что потом времени не будет – на завтра намечены несколько встреч, а потом предстоит проверить бухгалтерские книги. Эйтли нашла нужное место и попыталась сконцентрироваться.

При переплавке чугуна в сталь теряется одна тонна из восьми. Из пяти центнеров стали получается 20 кирас, соответствующих установленному в Империи стандарту, с наплечниками. Из четырех центнеров стали можно изготовить 40 кирас без наплечников. 16 центнеров стали дадут 20 наборов кавалерийских доспехов по стандарту Империи.

Четверо рабочих могут получить за неделю 37 центнеров стали, следовательно, один отливает в неделю 9 с четвертью центнеров, или полтора центнера в день, используя угольную печь. Там, где топливом служит древесный уголь или древесина, ежедневный выход вряд ли превысит один центнер.

Эйтли зевнула. На первый взгляд предложение выглядело вполне заманчивым. То здесь, то там вспыхивали войны. Империя не собиралась останавливаться на достигнутом, соседи паниковали, генералы и тыловики рыскали повсюду, надеясь изыскать возможность обновить снаряжение, и в этих условиях вложение денег в военное производство здесь, на Острове, или в Коллеоне, где рабочая сила ничего не стоила, а сырье было под рукой, представлялось хорошей инвестицией.

Но Эйтли, чья осторожность возрастала день ото дня, попросила библиотекаря из Торговой палаты, обязанного ей кое-чем, посмотреть, нет ли какой информации по этому вопросу, и он нашел старый отчет начальника городского арсенала, составленный еще лет тридцать назад. Библиотекарь сделал для нее копию и переслал свиток, завернутый в шелк и перевязанный широкой голубой лентой. Все это было весьма любезно с его стороны, но никак не увеличивало шансов бедняги, если он рассчитывал на большее. С другой стороны, после всех его трудов она могла хотя бы ознакомиться с полезными сведениями.

Она снова попыталась сосредоточиться, но взгляд лишь скользнул по странице, словно жеребенок, переходящий замерзшую реку. Какая скука… Впрочем, чего другого ожидать от отчета о работе арсенала, не любовных же излияний? Ну же, приказала себе она. Возьмись за дело – это полезно.

Если один рабочий отливает в день полтора центнера стали, а из пяти центнеров получается 20 кирас с этими… – как же их! Да, наплечниками… ну и словечко, – расходуя каменный, а не древесный уголь, то из 24 грузов древесного угля получается 8 тонн, из которых одна тонна теряется.

Черт, но сколько же угля в этом самом «грузе»?

Она нахмурилась.

Наверное, это просто совпадение, что Бардаса отправили служить именно в арсенал Ап-Калика.

Эй, а почему бы мне самой не отправиться туда и не порасспросить обо всей этой чепухе вместо того, чтобы убиваться над книгой? Прекрасная мысль. Нет, спасибо. Нет. Даже если он разбирается в кирасах и наплечниках и знает, сколько тонн в «грузе». Нет.

Кто еще мог бы помочь ей постичь премудрости этого дела? Доспехи и оружие прибывали на остров в запечатанных бочках, набитых соломой. Какое-то время эти бочки ждали покупателя, а потом за них рассчитывались и увозили. Что там внутри – этого никто не знал да особенно и не интересовался. Островитяне знали много – в конце концов, у них была библиотека, – но технические военные сведения не относились к разряду того, что могло разжечь их любопытство. Можно рассчитывать, что на Острове найдется с десяток человек, которые скажут, сколько стоит наплечник, двадцать человек, знающих, где делают самые лучшие наплечники. Можно составить заказ, можно оплатить накладные расходы – Эйтли знала человек сорок, которые с радостью возьмутся за исполнение, но, конечно, только за наличные. Но когда потребуется груз, на месте нужных людей не найдешь. Да и что взять с тех, кто никогда не занимался доспехами. Покажи им наплечник, и они, того и гляди, станут варить в нем яйца.

Эйтли поиграла костяшками на счетах и записала полученные цифры на восковой дощечке. Какие солидные, надежные и бесполезные расчеты.

Оружие и доспехи… Она задумалась. Неужели будет война? Так, похоже, считают все вокруг. И не только считают, но и рассчитывают. Планируют вперед, делают запасы и избавляются от ненужного хлама. Маупас скупает наконечники для стрел и распродает красильные кисти, потому что во время войны последние никому не нужны. Рен скупает у Маупаса кисти, потому что цена его устраивает, а война когда-нибудь закончится, и люди займутся покраской. Но, чтобы приобрести кисти, Рену позарез нужно столкнуть кому-то 200 тысяч медных заклепок, задешево приобретенных несколько лет назад в Агуилле. Что ж, отличная сделка – заклепки необходимы для доспехов, и скоро из-за войны спрос на них взлетит до небес: так не лучше ли приберечь заклепки и не накапливать кисти?

Чудное это дело – война, если смотреть на нее с такой вот точки зрения. Сколько же всего она съедает! Сотни тысяч стрел, доспехи, которые будут измяты и покорежены, сотни тысяч стоптанных пар обуви, горы кожи, поясных блях, точильных камней, колесных ободов, гвоздей, черенков для боевых топоров, груды оберточного пергамента, перьев, чулок, фляг для воды. Штабеля обшивочных досок… всего и не перечислишь. Даже если не принимать во внимание людей, война – это грандиозная штука, громадная коллекция товаров, бесконечный поток поставляемых и потребляемых ресурсов. И все это идет в ненасытную утробу войны. Какая растрата богатств! А почему? Потому что война неизбежна. Тебе ли задавать такие вопросы.

Перимадея уничтожена. Война была неизбежна. А взять, к примеру, падение Ап-Эскатоя, низвергнутого неким Бардасом Лорданом. Какие бессмысленные потери людей. Но то люди, а с вещами управляться легче, вещи – это теперь ее бизнес. Может, если бы она знала, что такое наплечник, то все вдруг прояснилось бы? Стало бы по-настоящему понятным? Может, да, а может, и нет.

Когда огонь разведен, его нужно поддерживать на определенном уровне. Эйтли состроила гримасу – этот кусок уже прочитан. Ну почему люди не хотят выпускать то, в чем она разбирается? Например, ковры.

Дверь открылась. В комнату заглянула Сабель Вотц, ее главная помощница.

– Посетители, – запыхавшись, взволнованным голосом, словно речь шла о приближающемся конце света, возвестила она. – Из столицы. Внизу, в зале.

Если бы Эйтли полагалась только на тон своей помощницы, она, наверное, оказалась бы перед дилеммой: то ли распорядиться, чтобы подали вино и пирог, то ли приказать забаррикадировать дверь. К счастью, к порывам Сабель Эйтли уже привыкла.

– Вот как? Что ж, самое время. Проведи их сюда. Подожди пару минут и принеси поднос.

Сабель неодобрительно посмотрела на нее:

– Хорошо. И не беспокоить?

– Вот именно.

Сабель ушла, а Эйтли по привычке оглядела кабинет – все ли в порядке. Дурацкий инстинкт: в конце концов, она не домохозяйка, свалившаяся с неба на голову свекрови, а агент, представляющий на Острове Орден Шастела – значит, важная персона. В последний момент Эйтли заметила под столом пару туфель. Ей едва хватило времени, чтобы подобрать их и сунуть под подушку, прежде чем дверь открылась, и Сабель провела двух Сынов Неба и писаря – высокого, худого и бледного, словно его вывесили на солнце для просушки да так и забыли.

Какие они до невозможности вежливые, эти сыны Неба (их звали Икуэваль и Фезаль, оба были офицерами военно-морского флота Империи, что стало для Эйтли неожиданностью – она и не знала, что у Империи есть флот). Даже усевшись, они грозно нависали над ней, как башни Торговой палаты над соседними домами на ее улице.

У обоих были белые волосы и короткие бородки клинышком, но Эйтли сразу отметила для себя различие – у Икуэваля пуговицы на воротнике черные костяные, а у Фезаля – серебристо-стальные.

– Да, – сказала она, когда гости объяснили цель своего визита. – У меня есть два корабля, и я буду абсолютно счастлива…

Фезаль осторожно откашлялся.

– К сожалению, это уже не так. У вас теперь один корабль. Должен с прискорбием сообщить, что «Фехтовальщик» налетел на риф, когда, по всей видимости, пытался обойти установленную Империей блокаду. Судно раскололось и затонуло. Искренне надеюсь, что оно было должным образом застраховано. – Сын Неба ободряюще улыбнулся и добавил: – Если это поможет, я могу выдать вам документ, подтверждающий факт кораблекрушения, на случай, если у ваших страхователей появятся какие-то вопросы. В конце концов, – он еще раз улыбнулся, – знание это одно, а доказательство уже другое.

– Спасибо, – сказала Эйтли. – Вы случайно не знаете, удалось ли кому-то спастись?

– К сожалению, мы не располагаем никакими сведениями, – ответил Икуэваль. – У нас имеется лишь доклад одного патруля, находящегося в том районе и обнаружившего через некоторое время после случившегося каких-то неизвестных чужестранцев. Нарушители ускользнули, уйдя, вероятно, на север. В Перимадею.

Эйтли кивнула:

– Благодарю за сообщение.

Она вдруг почувствовала себя так, словно только что перенесла сильную простуду – закружилась голова, появилось ощущение дезориентации. Поддерживать разговор стало затруднительно.

– Что ж, значит, у меня один корабль. Думаю, о нем вы тоже знаете.

– Конечно, – подтвердил Икуэваль. – «Стрела», шестьдесят футов, двести тонн, две мачты с прямым парусным вооружением. Капитан Додан Мостен. В настоящее время судно стоит на якоре, готовясь послезавтра отплыть в Шастел с грузом предметов роскоши, книг и мебели. Мы бы хотели нанять его по цене один четвертак за тонну в неделю плюс зарплата, провизия и страховка.

Эйтли думала недолго.

– Когда отправляться?

– Решение еще не принято, – сказал Фезаль. – Мы хотели бы, чтобы корабль был в нашем распоряжении заранее, до начала самой работы: это нужно для того, чтобы все корабли находились у нас под рукой. Разумеется, оплата, за исключением содержания экипажа и за провизию, будет исчисляться со дня заключения контракта.

– Понятно. И что же это за работа?

Фезаль натянуто улыбнулся:

– Боюсь, мы не можем сказать об этом.

– О! – Эйтли посмотрела ему в глаза, но ничего там не увидела. – Меня заботит лишь возможный элемент риска. Буду с вами откровенна. Мне бы не хотелось влезть во что-то такое, в результате чего мой корабль пойдет ко дну. Тем более, – добавила она, – что теперь он у меня один. Я, видите ли, имею определенные коммерческие интересы, не касающиеся Банка, и мне необходимо судно…

– В случае причинения каких-либо повреждений, – твердо сказал Фезаль, – или прямой потери корабля мы выплатим полную компенсацию в соответствии с его рыночной стоимостью на день заключения договора, и эта стоимость будет определена независимым оценщиком. Таково будет одно из условий договора. Так что вам действительно не о чем беспокоиться.

Эйтли нахмурилась:

– А как насчет упущенной выгоды? Ведь между временем гибели судна и днем получения компенсации пройдет какое-то время. Это будет учтено?

Фезаль с уважением посмотрел на нее:

– Полагаю, мы сможем прийти к договоренности на этот счет. Например, подобные потери включаются в сумму страховки. Но мы не сомневаемся, что ничего серьезного не произойдет.

– Кое-какие опасения у меня есть, – сказала Эйтли, – но, полагаю, вы не станете комментировать слухи о том, что корабли нужны для переброски войск против вождя Темрая.

– А ходят такие слухи? – удивленно спросил Икуэваль. Эйтли улыбнулась:

– О, слухи ходят всегда. Но некоторые слухи более достоверны, чем другие. И все же… деньги есть деньги, а вы платите хорошо. Что ж, уверена, мы сумеем достичь договоренности. Вы не скажете мне, как долго может продлиться запланированная вами операция?

– Извините, этого сказать не можем, – ответил Фезаль. – Доступ к информации ограничен. – Он развел руками, продемонстрировав длинные, тонкие пальцы. – Надеюсь, вам понятно, что определение каких-либо сроков в таких делах – вещь необычная и потенциально неудобная. Мы считаем, что предполагаемая нами оплата является более чем адекватной компенсацией. Разумеется, выбор за вами.

– О, конечно, – сказала Эйтли. – Что ж, я была бы сумасшедшей, если бы отказалась от такого предложения. Теперь об оплате… как это будет осуществлено, авансом или после завершения срока аренды? Извините, возможно, вы сочтете это излишней суетой, но…

– Вам нечего извиняться за то, что является проявлением деловой хватки и необходимо в вашей профессии, – ответил Фезаль. – Мы заплатим вперед за первый месяц. И по факту за остальное время. Надеемся, это разумный компромисс. Вы находите его приемлемым?

– Форма оплаты?

– Аккредитив. Его выпишут наши власти, и вы сможете получить деньги по нему уже здесь. – Он улыбнулся. – Думаю, лишь очень немногие из ваших соотечественников ведут дела через банк Шастела. И для вашего бизнеса это будет полезно. Впрочем, вам виднее, хотя после упразднения банка Лордана осталось не так уж много подобного рода учреждений вне Империи, поэтому большого выбора нет.

А в самой Империи банк только один, подумала Эйтли, но сказала другое:

– Хорошо, и, конечно, я с удовольствием возьмусь за обслуживание возможных клиентов, которые пожелают иметь дела с нами. Хотя, учитывая масштабы ваших финансовых операций, это будет нелегко. Боюсь, я закончу тем, что прекращу кредитование местных предпринимателей.

Фезаль поднялся.

– У вас много дел, – сказал он. – Благодарю за любезный прием. Мы свяжемся с вами, как только определимся с началом. С вами приятно иметь дело.

– Спасибо и взаимно.

Когда они ушли, Эйтли с увлечением занялась расчетами. Пришлось пересчитывать трижды, прежде чем она удостоверилась в том, что никакой ошибки нет и полученная в результате цифра действительно не является следствием какого-то элементарного упущения. Деньги и впрямь выходили большие.

Итак, они собираются напасть на Темрая. Наверное, можно было бы радоваться: чудовище, враг, уничтоживший ее дом и убивший ее людей, сам должен был вот-вот потерпеть поражение и сгинуть. Его судьба – дело решенное, вопрос нескольких месяцев. Добрый человек любит своих друзей и ненавидит врагов, разве не этому ее учили в детстве? Несчастье моего врага – мое счастье. Да если бы они, эти двое, просто пришли к ней и попросили дать денег для войны, священной войны против Темрая, она согласилась бы да еще и благословила их на правое дело, но радости почему-то не было. Месть и выгода… почему-то Эйтли казалось, что все должно быть именно так.

Конечно, деньги не помешают и всегда найдут себе применение, тем более сейчас, когда ее бедный «Фехтовальщик» лежит на морском дне, а вместе с ним и Геннадий с племянником. Даже если они выжили и блуждают теперь где-то между Империей и Темраем, шансы на то, что она когда-нибудь увидит их, невелики. Странно, но Эйтли почти не испытывала по этому поводу каких-либо чувств, не потому, что не хотела, просто не могла. Когда после падения Перимадеи она приехала сюда, то сразу же начала готовить для себя доспехи, надежную защиту от подобного рода событий: бизнес стал ее шлемом, друзья – ее кирасой (или чем-то там еще).

Когда Эйтли взяла на борт «Фехтовальщика» Бардаса Лордана, чтобы навестить его братьев в Месоге, а вернулась с его мечом и его учеником, но без него самого, она намертво забила заклепки и отрихтовала сталь с тем, чтобы эти выкованные собственноручно латы смогли выдержать любое испытание. Смерть старого друга и юноши, отданного в ее руки Бардасом, была сильным ударом, но Эйтли не пошатнулась. Вот вам и достоинство хорошей брони: удары либо отскакивают от ее угловатой поверхности, либо растрачивают энергию на борьбу с внутренним напряжением металла, которое куда мощнее любой внешней силы. Броня, чтобы быть хорошей, надежной, должна испытывать собственные внутренние нагрузки, возникающие от стремления покоренного металла разогнуться, распрямиться, и тогда эта направленная вовне сила, столкнувшись с другой, идущей извне, удержит ее и оттолкнет. Теперь ее броня доказала свою прочность, с легкостью отразив удары. Перспектива прибыли, укрепления бизнеса, возможность расширить круг клиентов и улучшить свое состояние отразили силу атаки.

Так что все в порядке. А что касается ее корабля, ее бедного суденышка, то Сын Неба не ошибся: оно было застраховано, причем на такую сумму, что удивительно, как оно еще ухитрялось плавать под таким грузом денег. Как только страховщики перестанут причитать – а для этого нужно лишь время и некоторые усилия, – она будет надежно обеспечена даже в случае потери «Фехтовальщика».

А как же иначе. Для того страховка и существует, чтобы отражать удары. И если бы Эйтли не предвидела, не признавалась самой себе, что рано или поздно потеряет этот корабль, то, возможно, и не назвала бы его «Фехтовальщиком».

Будучи женщиной методичной и организованной – если не по натуре, то благодаря практике, – Эйтли сделала пометку о встрече с Сыновьями Неба и вернулась к чтению отчета, целиком посвященного изготовлению доспехов. Она даже ухитрилась добраться до седьмого раздела, когда глаза наполнились слезами, после чего читать стало практически невозможно.


– Неужели? – удивленно спросил Темрай, поднимая голову. – Перимадейцы? Я думал, что их уже не осталось.

– Немного есть, то здесь, то там, – ответил посыльный.

Его звали Леускай, и вождь знал этого человека уже несколько лет, хотя видел нечасто. Как человек вроде Леуская стал выполнять поручения инженеров, строящих на южной границе осадные машины, оставалось для Темрая загадкой. Подобным образом поступали многие, и это уже становилось проблемой: хотя люди никогда не поддерживали мятежников, а уж тем более не желали присоединяться к ним, они не испытывали восторга по поводу того пути, который избрал для кланов Темрай, и проявляли пассивное неодобрение или неуверенность в том, что сторонились всякой работы.

У Темрая такое поведение вызывало по меньшей мере раздражение. Однако поднимать этот вопрос в разговоре со старым другом, таким, как Леускай, ему совсем не хотелось; разговор мог закончиться размолвкой, взаимными обвинениями, а там и дружбе конец. Терять друга вождь не мог – их и так осталось немного.

– Все так плохо? – Темрай вздохнул. – А все потому, что к старости руки потеряли былую проворность. Я стал неуклюж, а ведь вроде еще совсем недавно зарабатывал на жизнь тем, что крушил металл.

– В Перимадее, – напомнил Леускай, – где стандарты, как известно, не так высоки. Ладно, не томи. Что ты придумал?

Темрай усмехнулся:

– У этой штуки есть какое-то особенное название, но оно вылетело из моей головы. В общем, она защищает колено. Или, скорее, не защищает.

– Да, защищать она может разве что уж совсем необычное колено, – согласился Леускай. – Хорошо, что ты сказал, что это такое, – сам бы я никогда не догадался. Мне она кажется каким-то согнувшимся блином.

– Ты прав. – Темрай разжал пальцы, и злосчастное изделие упало на землю. – Огорчительно. Когда я был в Городе, то читал о том, как все это делается, и выходило так легко и просто. Берешь кожу потолще, обмакиваешь в расплавленный пчелиный воск, придаешь нужную форму и готово. Прочная, легкая защита, изготовленная из материала, которого всегда в избытке. Не знаю, – продолжал он, опускаясь на чурбан, которым пользовался, чтобы придать своему изделию нужную форму. – Раньше такого рода вещи получались у меня легко, а сейчас что-то утратилось. Ладно. Ты лучше расскажи, что это за бродяги. Удалось выяснить, кто они?

Леускай улыбнулся:

– Ты имеешь в виду, не шпионы ли они? Возможно. Судя по тому, что нам удалось узнать, один из них был колдуном, или помощником колдуна. Оба, похоже, имеют какое-то отношение к Острову и Ордену Шастела.

– Вот как? – удивился Темрай. – Колдуны и дипломаты. Нам оказывают высокую честь.

– Но это еще не все. – Улыбка сползла с лица Леуская. – Второй, мальчишка, несколько лет провел на Сконе. Был подмастерьем у Бардаса Лордана.

Некоторое время Темрай сидел совершенно неподвижно, как будто окаменел.

– Даже так? Что ж, тогда думаю, мы встречались. Мимолетом, но я запомнил. Как ты все это узнал?

Леускай подтащил другой чурбан и тоже сел.

– Вообще-то совершенно случайно. Помнишь Дондая, того старика, который, бывало, пек оладьи?

Вождь кивнул:

– Да, помню. Он умер не так давно.

– Точно. А помнишь его племянника, на которого ты натолкнулся однажды ночью? Дассаская? Парень не разбирается в оладьях, но удивительно осведомлен относительно того, что делается на Острове. Говорит, у него остались кое-какие связи с той поры, когда он занимался своими делами в Ап-Эскатое, хотя, если кого-то интересует мое мнение, все это не совсем увязывается. В общем, по какой-то не вполне ясной причине этот Дассаскай…

– Он шпион.

– Неужели? Ну, тогда понятно, почему он шнырял поблизости, когда мы ставили требушеты. Так вот, этот Дассаскай случайно увидел наших двух гостей, узнал их (так он утверждает) и отправился к начальнику лагеря.

– Госкаю.

– Верно. Довольно приятный человек, но он очень обеспокоен случившимся, просто сам не свой, как ты и сам можешь представить. Сначала Госкай хотел просто повесить их на месте. Потом передумал, испугавшись, что спровоцирует войну, и собрался заковать пленников в цепи, потом ему пришло в голову, что они могут быть шпионами, нашими шпионами – уж не знаю, с чего он это взял. В конце концов бедняга так запутался, что уже не знал, что делать. Вот тогда мы и решили обратиться к тебе. Сам Госкай до этого не додумался бы, но когда мы предложили выход, обрадовался как ребенок. И вот я здесь.

Темрай вытер вспотевший лоб тыльной стороной ладони.

– Есть какие-то догадки относительно того, как они туда попали? – спросил он. – Или просто пришли и сказали: «Эй, мы шпионы, вы не против, если мы тут покрутимся?»

– Вряд ли, – рассмеялся Леускай. – Хотя если бы они так и сделали, я бы первым ответил: «Валяйте, будьте как дома». На мой взгляд, за ними стоит значительная сила, по-моему, это власти провинции.

– Вполне возможно, – задумчиво ответил Темрай, – но давай не будем сейчас об этом. – Он сделал глубокий вдох, медленно выдохнул и спросил: – Итак, как они туда попали? Твое мнение?

– Наши люди обнаружили их в болоте, – ответил Леускай. – В не самом лучшем состоянии. Колдун – не какой-то желторотый юнец. Если они шпионы, то им пришлось немало потрудиться, чтобы стать похожими на мертвецов. По их словам, они плыли в Шастел с Острова, потом едва не попали в руки берегового охранения Империи и уже на суше едва спаслись от патрулей. Довольно правдоподобное объяснение.

– Может быть. – Темрай поднял голову и снова положил на землю молоток. – Вот что мы сделаем. Ты пришлешь их ко мне, а я к ним присмотрюсь, вежливо попугаю, а потом отпущу на все четыре стороны. Если они действительно шпионы, устрою им показательную прогулку со стражей. Бедняги ничего не поймут и растеряются. – Он огляделся и, заметив валявшийся вокруг мусор, результат его неудачного опыта, нахмурился. – Ты случайно не знаешь кого-нибудь, кто смог бы это сделать? У меня ничего не получилось, но на самом деле все не так уж трудно. Мне только досадно, что я знаю, как нужно сделать, но не могу.

Леускай пожал плечами:

– Боюсь, здесь тебе я не помощник. Конечно, можно написать письмо Бардасу Лордану, он сейчас как раз этим занимается на службе у Империи. Уверен, твой давний знакомый будет рад помочь.

Темрай нахмурился, потом рассмеялся.

– А знаешь, однажды, в Перимадее, он наткнулся на меня прямо на улице. Был пьян и, наверное, даже понятия не имел, кого едва не сшиб с ног. Где я, там обязательно появляется он, и это не поддается никакому объяснению. То есть я хочу понять, откуда взялась эта жуткая связь? Он – крестьянский сын из Месоги, и по всем канонам должен был бы выращивать репу у себя дома, копаться в грязи, а не прятаться в тени, преследуя меня повсюду, выжидая удобного случая, чтобы подставить мне подножку. Я спрашиваю себя и не нахожу ответа: что соединило, переплело наши жизни, связало их в узел?

– Послушать тебя, так ты прямо-таки влюблен в этого парня, – проговорил Леускай. – Прямо как в старинных историях, разлученные любовники.

– Ты так думаешь? В таком случае, самое время подумать о разводе.


Когда посыльный нашел наконец Горгаса Лордана, тот работал в амбаре, помогая братьям чинить подгнивший пол.

– Опасно для жизни, – мимоходом бросил Зонарас, когда Горгас спросил, почему они больше не пользуются этим помещением. – Доски прогнили насквозь. Ноги можно поломать.

– Понятно, – ответил Горгас. – И ты махнул на него рукой, верно? Пусть все рушится, так?

– У нас нет времени им заниматься, – вставил Клефас. – Работы много, сам видишь, а нас только двое.

Горгас ухмыльнулся:

– Теперь больше.

И вот он предстал перед посыльным: заляпанный грязью, злой и раздраженный, стоящий перед только что поваленным каштаном, с топором в руке, с окровавленными пальцами, ободранными о сухую кору дерева.

– Кто ты такой? – спросил Горгас.

– Меня прислал сержант Моссай, – настороженно ответил посыльный. – Вам письмо. Из провинции. – Он протянул маленький латунный цилиндр. – Курьер прибыл в Торнойс прошлой ночью.

– Ждет ответа? – Горгас вытер руки о рубашку.

– Нет, – ответил посыльный, – сказал, что ответа не надо.

Горгас покачал головой, взял цилиндр и отковырнул крышку ногтем большого пальца.

Они начали с того, что взялись повалить дерево. Последний каштан из посаженных дедом вскоре после рождения их отца. Свалить его оказалось нелегко. Ветер согнул дерево, так что, когда они попробовали пилить, пилу зажало, и она в конце концов сломалась (как и все прочие инструменты, пила была старая и ржавая). Тогда в ход пошли топоры, но вскоре на ладонях выскочили волдыри, а потом Клефас отвлекся и расколол топорище. Подумав, братья раскопали еще одну пилу, более древнюю и ржавую, чем первая. Горгас обвязал ствол веревкой, и им удалось немного уменьшить давление на пилу, но когда до конца оставалось совсем немного, до Горгаса вдруг дошло, что если дерево упадет, то продавит крышу ветхого свинарника. Конечно, свинарник тоже давно не использовали по назначению, превратив в нечто вроде склада для всякого рода хлама, но Горгас все же заставил братьев подпилить каштан с другой стороны, а потом подрубить его топорами. Дерево рухнуло не совсем туда, куда намеревался направить его Горгас, но и не на свинарник, задев лишь угол крыши. Остаток дня ушел на то, чтобы обрубить ветки и распилить на части ствол, а потом перетащить все под навес, где из-за сырости хранить дрова стало невозможно. Ближе к вечеру трое братьев получили наконец то, ради чего все затеяли – несколько досок для пола в амбаре.

– Ублюдок! – прорычал Горгас, сминая листок. – Знаешь что? Этот мерзавец Полиорцис заставил их отказаться от союза с нами.

Посыльный отступил на пару шагов, словно желая показать, что он тут ни при чем.

– Какая от этого польза Империи? Никакой. Ладно, черт с ними. Пошли закончим с полом. – Горгас вдруг повернулся к посыльному. – Ты вернешься в Торнойс, найдешь того курьера и доставишь его сюда. У меня все же есть для него ответ.

Посыльный неуверенно кивнул:

– А если он уже уехал?

– Будет лучше, если не уехал, – предупредил Горгас. – Потому что если он уже уехал, то я захочу узнать, почему тебе понадобился целый день, чтобы добраться сюда. Все понятно?

Посыльный поспешно убрался со двора.

– Клефас, принеси клинья, здесь без них не обойтись, – сказал Горгас, – суховатый попался чурбан.

Клефас постоял, словно размышляя о чем-то, потом медленно побрел к дому. Горгас вздохнул и вернулся к прерванной работе. Пытаясь расколоть бревно, он так глубоко вогнал топор, что не смог его вытащить, а когда попытался нажать на топорище, оно треснуло.

– Теперь ты его не вытащишь, – высказал приговор Зонарас.

– Посмотрим, – ответил Горгас. – Принеси клин и второй топор. Если понадобится, я просто вырублю этот чертов колун.

– Как хочешь. – Зонарас пожал плечами, подавая второй топор. – Только поосторожнее, он еле держится.

– Вот как?

Брат кивнул:

– Да, уже давно. Надо бы снять и подобрать новое топорище, но все некогда.

Некоторое время Горгас молча махал вторым топором, пытаясь вырубить первый, но так и не добился ощутимого прогресса. Наконец появился Клефас с клиньями. Они были тяжелые и неописуемо древние, с расплющенными обухами, затупившиеся и пережившие, должно быть, не одно поколение Лорданов, безжалостно колотивших их увесистыми кувалдами.

– Так-то лучше, – сказал Горгас. – Теперь дело пойдет. Давай, Зонарас, загони по клину с каждой стороны, и мы расколем проклятую деревяшку.

Зонарас забил оба клина, но перестарался – Горгас освободил из плена первый топор, однако теперь зажатыми оказались клинья.

– Великолепно, – сердито пробурчал Горгас. – Решили одну проблему, а получили сразу две.

Зонарас вздохнул:

– Этот пень не расколешь. Не надо было и браться.

Горгас задумчиво посмотрел на упрямый чурбан и покачал головой:

– Используем оба топора как клинья. Не беспокойся, у нас все получится.

Уже темнело, когда братья в конце концов отказались от надежды решить возникшую проблему.

– Завтра попробуем распилить, – сказал Горгас, когда они потянулись к дому. – Надо было сразу так и сделать, а не колоть.

Зонарас и Клефас промолчали. Они скинули сапоги и уселись за стол, сметя на пол крошки, чтобы было куда положить локти.

Интересно, подумал, глядя на них Горгас, тоже ведь Лорданы. Впрочем, что говорить, если они ни разу и в городе не были. Счастливчики.

Можно было бы построить лесопилку возле реки, – сказал он, продолжая развивать тему дня. – Там, у переправы, где берега не слишком крутые. Установить водяное колесо, от него бы работала механическая жила. Я видел такие в Перимадее, отличные машины, а сделать их не так уж и трудно.

Клефас поднял голову.

– Ниже по течению. Там, где Нисса когда-то стирала белье, вы же знаете это место.

– Наверное, – подал голос Зонарас. – Но нам не нужна никакая лесопилка. Зачем?

Горгас нахмурился:

– Мне казалось, что и так понятно. Резать доски. Вместо того чтобы три дня возиться с какой-то колодой, ломать топоры…

– Нам не нужны доски, – перебил его Зонарас. – Куда их девать? Вот заделаем пол и все. Да и эти мы могли бы купить.

– Пустая трата денег, – нетерпеливо возразил Горгас. – Зачем покупать доски, если рядом лес? Кроме того, если установить лесопилку, то доски можно было бы продавать по цене намного ниже той, за которую покупают по всей округе. Это бизнес. Тут есть о чем подумать.

Клефас покачал головой.

– А кто будет на ней работать? – спросил он. – У нас с Зонарасом и так забот хватает. Или ты бросишь свои дела и будешь приезжать сюда каждый раз, когда кому-то понадобится несколько досок? Подумай сам и поймешь.

Горгас махнул рукой, отметая возражение:

– Не только доски: можно было бы делать балки для перекрытий, воротные столбы, двери, да много всего. При желании, лесопилка – отличная идея. Завтра с утра я этим и займусь. Приведу сюда людей. По крайней мере не будут слоняться без дела.

Клефас и Зонарас переглянулись.

– Ладно, – сказал Клефас, – раз уж ты так загорелся, то и нам нет смысла убиваться с чертовой деревяшкой. Отвезем ее потом на лесопилку и распилим.

– Правильно, – добавил Зонарас. – Я хочу сказать, что спешить-то все равно некуда. Амбаром мы в любом случае давно не пользуемся.

В ту ночь Горгасу приснилось, что он стоит у ворот города. Было темно, и он никак не мог определить, что же это за город – Перимадея, Ап-Эскатой, Скона или какой-то другой. Ворота были надежно заперты, и Горгас пытался взломать их, расколоть, пользуясь то топором, то клиньями. Как-то так оказалось, что клинья были его братьями, а он сам и топором, и кувалдой. Горгас ощущал каждый удар – интересно, куда уходит вся сила, когда сталь обрушивается на сталь? – чувствовал, как поворачивается топорище… Дерево– не сталь; конечно, в нем есть свои напряжения, своя внутренняя сила, но когда терзаешь его топором, волокна рано или поздно раздвигаются или рвутся, и в конце концов оно уступает, сдается, трещит и ломается. Но сталь, чем больше колотишь по ней молотом, становится только сильнее и крепче. Отсюда и логическое объяснение тому, почему Лорданы не такие, как все остальные люди…

Бывают такие сны, которые рассеиваются, улетают, как только открываешь глаза.

Проснувшись, Горгас еще немного полежал, но понял, что глаз уже не сомкнуть, и решил заняться какой-нибудь работой. Еще днем он перенес в свою комнату одну из немногих оставшихся масляных ламп, и теперь, изрядно повозившись с кремнем и отсыревшим трутом, умудрился-таки получить свет. У него имелось с собой несколько листков бумаги и еще чистая сторона письма, доставленного посыльным, – если разгладить ее на столе, то еще можно воспользоваться.

Горгас сел и написал три письма: одно – племяннице, второе – своему помощнику, а третье – Полиорцису, Сыну Неба. Над последним пришлось покорпеть, чтобы, несмотря ни на что, облечь мысли в мягкие и вежливые формы. В конце концов, у них еще есть время переменить решение; не стоит задираться, упрямиться и наживать себе врагов только ради того, чтобы дать выход злости и раздражению. Именно способность держать чувства при себе, не позволять им влиять на принятие деловых решений и принесла Горгасу успех во всех его начинаниях. То есть во всех, завершившихся успешно. Он никогда не нарушал это незыблемое правило, кроме одного случая, когда дело коснулось Бардаса, и то отступление обошлось ему – боги подтвердят! – очень дорого. Но Бардас – особая статья. Бардас – его брат, его единственная неудача в жизни, полной удивительных и замечательных достижений. А провалы и неудачи почти всегда можно компенсировать, поправить, если только у тебя хватит сил держать чувства в узде.

Когда Горгас закончил с письмами, было еще темно, все спали. После недолгих раздумий он решил заполнить оставшееся до рассвета время одним небольшим занятием, до которого в последние два-три дня у него просто не доходили руки. В углу комнаты стоял прекрасный колчан из гофрированной кожи. Горгас достал из него лук, тот самый, особенный, сделанный три года назад его братом. Люди, знавшие об обстоятельствах, сопутствующих работе над этим луком, изумлялись и даже приходили в ужас оттого, что он до сих пор хранит этот страшный подарок. Они почему-то считали, что Горгас давно избавился от него – сжег, закопал, выбросил в море. Они не могли понять, как он смотрит на это смертоносное орудие, тем более прикасается к нему. Но факт оставался фактом – лук был очень хорош, а так как стоил он Горгасу немалого, то хранить его, ухаживать за ним, пользоваться им было наименьшей взятой Горгасом на себя обязанностью – в противном случае все, что вошло в создание лука, оказалось бы растраченным попусту, бесцельно.

Сначала Горгас извлек из специального кармашка небольшую, тонкую кисточку с упругими, жесткими волосками и прошелся ею по древку, сметая пыль, вычищая грязь и прочий мусор. Потом капнул на палец левой руки несколько капелек собственноручно приготовленного масла, отталкивающего влагу. Масло следовало втирать бережно, тщательно, а потому и работа требовала прилежания и терпения. Под конец Горгас натер тетиву пчелиным воском, небольшой кусок которого тоже всегда хранился вместе с луком. К тому времени, когда Горгас закончил, рассвет уже наступил, а когда он убрал лук на место, появилось и солнце. Горгас аккуратно вымыл руки – масло, которым он протирал оружие, было ядовитым, – натянул сапоги и отправился на поиски новой работы.


Примерно через пару часов после того, как Горгас почистил свой лук, в бухту Торнойса вошло судно.

Налетевший шторм изрядно потрепал корабль, добавив проблем, которые и без того немало осложняли навигацию в это время года. Учитывая все обстоятельства, судно неплохо справилось с выпавшим на его долю испытанием: в трюм попала лишняя вода, ветер попортил такелаж, а главная мачта дала трещину, так что, если бы шторм продлился чуть дольше, все могло бы закончиться куда хуже. Но буря промчалась, корабль остался на плаву, никто не погиб и даже серьезно не пострадал. Большего и желать трудно, выходя в море в такой неподходящий для плавания сезон.

Было еще рано, и бухта практически пустовала. Рыболовецкий флот, разумеется, уже ушел, за исключением нескольких припозднившихся лодчонок, а суда побольше, которым предстояло отправиться в путь в тот же день, еще только готовились отчалить. Груз, как обычно, приняли накануне вечером, и люди имели полное право отдохнуть и выспаться перед тем, как уйти в море с утренним приливом. По пристани бесцельно слонялись двое или трое людей Горгаса; заняться им было нечем, и они лишь дожидались, пока откроются таверны, чтобы позавтракать. Судя по пасмурным физиономиям, ночь прошла весело, и прохладный ветерок еще не прочистил затуманенные головы.

Поллас Артеваль, старшее лицо торнойского порта – с некоторой натяжкой его можно было даже назвать начальником порта, хотя на самом деле он оставался не более чем мелким торговцем, занимавшимся регистрацией и сбором денег с портовых лавочников, – стоял у ворот своего дома, пытаясь определить, откуда прибыл попавший в шторм корабль. Старой постройки, но крепкий, обшитый внахлест, не то что большинство шлюпок и клиперов, ходивших из Коллеона и Шастела, и, конечно, не имперский, с такими-то парусами. Возможно, с Острова – тамошние дельцы используют все, что плавает, и даже кое-что из того, что не плавает, – но, с другой стороны, оснастка не соответствовала принятым на Острове стандартам.

Приглядевшись повнимательнее, Поллас понял, что показалось ему необычным в этом корабле, за что зацепился глаз.

Вроде бы ничего особенного, мелкая деталь, всего лишь непривычное расположение румпеля, но Полласу показалось, что он уже встречал такое когда-то очень и очень давно. Впрочем, на своем веку ему довелось видеть немало особенностей как в расположении штурвала, так и, например, в креплении парусов. Сделав для себя мысленную пометку, он начал думать о другом, о теплом, свежем хлебе, политом свиным жиром.

Корабль ткнулся носом в причал – если бы у него было лицо, он бы наверняка облегченно улыбнулся; Полласу даже показалось, что он слышит вздох, – кто-то соскочил на берег с веревкой, другие же сбросили трап. Люди были такие же, как и судно, незнакомые, но отдаленно напоминающие кого-то, кого он встречал лет 25—30 назад.

Может быть, они приплыли из некоего далека, откуда раньше часто приходили корабли, но которое потом оказалось отрезанным по неведомым причинам: из-за войны, политических проблем или просто потому, что плавать стало невыгодно. Вполне естественно, что люди выглядели уставшими и раздраженными, кто бы был бодрым и веселым, проболтавшись всю ночь в бурном море? К тому же, судя по выражению лиц чужаков, впереди их еще ждала долгая и трудная работа.

На пристани собралась уже изрядная толпа человек в шестьдесят – немалый экипаж для корабля такого размера: хотя, возможно, они были пассажирами. Потом – все произошло в тот отрезок времени, которого Полласу хватило, чтобы повернуться и принюхаться к запаху хлеба в печи – они все извлекли мечи, топоры и луки, надели на головы шлемы и выставили щиты. И только тут Поллас вспомнил, где видел такой корабль. Пираты Ап-Олетри, беглые рабы и дезертиры из армии Империи, люди, ставшие чумой для всего южного побережья, и если так, то явились они сюда вовсе не для легкого завтрака.

Поллас Артеваль застыл на месте с открытым ртом, с ужасом сознавая, что не знает, как поступить. Пираты строились в колонны, человек по двадцать в каждой, а он думал лишь о жене, пекущей хлеб, и дочери, нарезающей бекон. Поллас не мог защитить их, у него не было никакого оружия, и он не умел драться. В Торнойсе солдатские навыки ни к чему. Здесь никто никому не угрожал. В какой-то момент Полласу пришла в голову утешительная мысль, что, может быть, чужаки просто имеют при себе оружие, все эти щиты, мечи и шлемы, но вовсе не собираются пускать его в ход.

Не сводя глаз с непрошеных гостей, он попятился к крыльцу.

Успокойся и рассуждай логично: они явились сюда не для того, чтобы убивать, им нужна только добыча, и если никто не окажет сопротивления, если не найдется какого-нибудь глупца…

Должно быть, виной всему стал чей-то неверно истолкованный жест, какое-то слишком быстрое движение. Скорее всего зафиксированный краем глаза сигнал, поданный на языке тела и спровоцировавший инстинктивный, а не обдуманный ответ. Вероятнее всего, то, что произошло, случилось абсолютно непреднамеренно, но, так или иначе, а один из солдат Горгаса снял лук и выстрелил в одного из морских разбойников. Шесть человек не станут сражаться с силами вдесятеро большими, даже если все шестеро герои. Если бы стрела пролетела мимо или хотя бы просто скользнула по латам или шлему, все пошло бы по-другому, но этого не произошло. Пират упал на колени, вопя от боли, а его товарищи, вместо того чтобы помочь раненому, набросились на солдат. Все, может быть, еще обошлось бы, если бы они сразу убили всех шестерых, но и тут судьба выбрала худший сценарий. Один из шестерки бросился вдруг бежать к холму по направлению к казарме, где Горгас, дабы сделать свое присутствие в Торнойсе более ощутимым, разместил полроты военных. Прежде чем кто-либо успел что-то предпринять, солдат развил такую скорость, на которую никто не посчитал бы его способным. Настроение пиратов выразилось в том, как они вступили в бой. Без особенного удовольствия, но решительно и даже отчаянно, как люди, у которых легкая работа превращается вдруг в тяжкую повинность. Драться, как бы говорили их лица, что ж, мы не против. Они выставили вперед щиты с видом уставших рабочих, узнавших о том, что придется еще немного задержаться.

Идут сюда, понял Поллас, но что он мог сделать, кроме как убраться прочь и увести в безопасное место семью? И еще Поллас знал, сам не отдавая себя в том отчета, откуда возникло это знание, что он уже опоздал. Ситуация не воспринималась им как реальная. Только что, совсем недавно – за это время не успела бы даже вскипеть вода в чайнике – все было нормально. И вот теперь у него на глазах люди, которых он знал: лавочники, грузчики и портовые бродяги, убегали от надвигающейся стены щитов, спотыкались и падали. Поллас не раз видел нечто подобное во сне, когда какой-то кажущийся смутно знакомым, но остающийся безымянным враг или монстр преследовал его, гнался за ним по улице или искал его в доме. При этом всегда – и в снах, и сейчас – присутствовало странное, не объясняющееся логикой ощущение отстраненности (вообще-то все в порядке, ты просто спишь), чувство, присущее стороннему наблюдателю…

Кто-то тянул его за руку. Поллас оглянулся и увидел жену. Она указывала куда-то одной рукой и что-то выкрикивала. Он уступил, позволил ей увлечь себя, но при этом оглянулся – пираты вооружились скамьей, стоявшей перед «Счастливым Возвращением», и, орудуя ею как тараном, ломали двери склада, где хранился сыр. Они уже ворвались в дом Дола Бавена, потому что сам хозяин, почти голый, выбирался через заднее окно, не посмотрев, что его там ждет. Дол спрыгнул на землю и оказался как раз перед группой пиратов, один из которых ткнул его под ребра алебардой.

– Ну же, идем, – кричала жена с той же примерно интонацией, с которой обычно гнала его домой, когда на столе уже остывал обед, и Поллас находил в этом смысл, но убивали его друзей, и самое меньшее, что он мог – это наблюдать.

– Маваут, вернись!

Это снова кричала жена, кричала вслед дочери, помчавшейся куда подальше от происходящего и, конечно, выбравшей неверное направление.

Белис хотела броситься за ней, но Поллас удержал ее, стиснув запястье. Он видел, как Маваут, путаясь в длинных юбках, скатилась с холма, едва не врезалась в стену щитов, развернулась и помчалась назад.

Они шли сюда, поднимались по склону. Если бы Поллас побежал, то, возможно, еще успел бы убраться с их пути.

– Ладно, иду, – сказал он, и в этот момент в воздухе над ним возникла стрела, повисла, клюнула носом и стала падать на него. Он видел ее совершенно отчетливо, вплоть до цвета оперения, проследил весь ее маршрут до того самого мига, когда она проткнула его и вышла с другой стороны, оставив в теле Полласа шесть дюймов древка и перьев.

Белис завопила, но Поллас почувствовал лишь легкий удар , и больше ничего, кроме, пожалуй, какого-то незнакомого и смутно тревожного ощущения присутствия чего-то постороннего и искусственного в своем теле.

– Ладно, – бросил он жене, – перестань суетиться. Пора действовать обдуманно, пора уводить семью еще выше, к дороге. Пираты действуют предсказуемо, у них есть дела поважнее, чем преследовать отдельных разбегающихся жителей.

Поллас опустился на ступеньку перед домом Арка Джависа и посмотрел на стрелу. Рубашка пропиталась кровью. Вставать было уже бессмысленно. Колени стали ватными, слабость ощущалась даже в локтях и запястьях. Он не смог сосредоточиться, собраться, справиться с рассеянностью. Лучшее и единственное, что мог Поллас, – это прислониться к двери и хотя бы ненадолго закрыть глаза, подождать, пока вернутся силы.

Жена и дочь снова спорили – они всегда спорили, Маваут была в таком возрасте, – и, похоже, речь шла о том, нужно или не нужно вытаскивать стрелу. Белис говорила, что если вытащить стрелу сейчас, то кровотечение только усилится, и Поллас умрет. Маваут придерживалась противоположной точки зрения – конечно! – и уже почти впала в истерику. Поллас надеялся, что жена не уступит, как делала обычно, когда дочь доводила себя до такого состояния, потому что было бы ужасно умереть из-за избалованного ребенка.

Он, должно быть, уснул на какое-то время, хотя ему показалось, что прошло всего лишь мгновение. Но до него долетали различные звуки, крики людей, передающих приказания. Какой-то мужчина требовал от кого-то держаться строя, другой кричал что-то вроде «поднять алебарды».

Поллас приподнял голову – она стала очень тяжелой, – но на улице никого не было, кроме Белис, Маваут и его самого; бой, если это был бой, происходил ярдах в пятидесяти отсюда, на главной улице. Он напрягся, стараясь по звукам определить, что происходит, но в отсутствие зрительных образов отличить пиратов от людей Горгаса Лордана оказалось невозможно. И, конечно, он ничего не знал о том, как ведутся боевые действия, а без этого догадаться, что творится на месте боя, было так же трудно, как и отгадать, который час, слушая тиканье часов. Крики… приказы… Никогда раньше Полласу и в голову не приходило, что у сержантов столько дел… примерно как у капитана на корабле или у бригадира на стройке – обо всем надо думать одновременно и принимать решения молниеносно. Поллас не понимал значения военных терминов. Ни звона стали, ни стонов умирающих, ничего такого, что привычно ассоциировалось с войной, не было. Вообще все происходило настолько тихо, что у него даже появилась мысль, а дерется ли вообще кто-то?

В какой-то момент Поллас вспомнил кое о чем и опустил глаза. Стрела исчезла, и, осознав это, он тут же почувствовал сильную боль в животе.

Проклятие, они все-таки вытащили ее.

Жена и дочь сидели рядом, держась друг за друга, как будто боялись, что ветер может разнести их в разные стороны.

Потом появился шум, бой проходил громко. Поллас слышал удары, глухие, частые, короткие. Слушая клацанье и скрежет, он почти ощущал силу ударов. Металл встречался с металлом, мощь атакующего натыкалась на мощь защищающегося, и за каждым лязгом, за каждым звоном стояло напряжение, ужасное напряжение: пробить, проколоть, разрезать.

Поллас закрыл глаза, чтобы сосредоточиться, отделить звуки друг от друга, что помогло бы их интерпретировать, но даже в темноте это было почти невозможно – мешали крики сержантов, заглушающие нюансы контактов металла с металлом.

Ну вот, как всегда, подумал он. Впервые в жизни присутствую при сражении и ни черта не вижу. Что рассказать внукам?

Совершенно внезапно бой сместился. Самым правдоподобным, на взгляд Полласа, объяснением, было то, что одна из сторон отступила или обратилась в бегство, потому что шум стал приглушеннее и отдаленнее. Возможно, люди Горгаса погнали пиратов к подножию холма, к морю. Но – это тоже представлялось возможным – пираты могли каким-то образом поменяться местами с солдатами, и тогда это они наступали, стараясь сбросить врага в воду. Поллас не разбирался в тактике военных действий и знал лишь то, что она сложна, сложнее, чем шахматы, в которые он проигрывал даже дочери.

Кроме того, боль становилась все сильнее и интенсивнее, она мешала слушать, разрасталась, раскатывалась по всему телу, и у него так кружилась голова, словно он выпил целый галлон сидра на пустой желудок. Вообще ему стало настолько плохо, что даже интерес к бою ослаб. Странно было лишь то, что боль почему-то не препятствовала чувству сонливости, овладевавшему им все сильнее, а потому оставалось только уступить ему и…

…он оказался в кровати, в своей собственной постели: в комнате было темно и никого рядом, так что Поллас не мог даже спросить, жив он или уже умер – сам он не мог определить наверняка.

Как оказалось, наши победили, так что все было в порядке.

Глава 9

Во дворе, под окном кабинета префекта какой-то полоумный нараспев читал писание. Слова были правильные, словно заученные прилежным учеником, но безумец произносил их с таким зловещим подвыванием, что звучали они как проклятия. Префект нахмурился, встревоженный неестественным противоречием: как может прекрасное и доброе, неоскверненное ошибкой или упущением, производить такое тягостное, неприятное впечатление.

Управляющий округом остановился, сделал паузу, заметив, что внимание начальника переключилось на что-то другое. Будучи слегка глуховатым, он не реагировал на доносящиеся с улицы крики, но теперь тоже слышал их довольно внятно.

Мужчины переглянулись.

– Позвать стражу? – спросил управляющий.

Префект покачал головой:

– Он не делает ничего плохого.

Управляющий поднял брови.

Нарушение порядка. Богохульство…

– Я не сказал, что он не нарушает никаких законов, – с улыбкой ответил префект. – Но чтение писаний – долг каждого. Жаль только, что он так кричит.

Конечно, дело было не в этом: тревожил тон голоса, дикая злоба, с которой сумасшедший выкрикивал спокойные, размеренные, обезличенные положения доктрины, элегантно сбалансированные максимы, облаченные в совершенные фразы, ни одно слово из которых нельзя было заменить даже синонимом, не меняя при этом радикальным образом весь смысл. Слушать его было все равно что внимать читающему стихи волку.

– Рано или поздно, – продолжал префект, – кто-нибудь кликнет стражу, несчастного уведут. И нам никто не будет мешать. А пока я сделаю вид, что ничего не слышу. Извините, вы рассказывали…

Управляющий кивнул.

– Предлагаемый союз, – продолжал он, – разумеется, невозможен; этот Горгас Лордан не более чем авантюрист, мелкий князек, поднявшийся на мутной волне и отчаянно старающийся заручиться поддержкой влиятельных друзей на случай, если подданные устанут от него и попытаются избавиться от ненужного бремени. Признание его режима или любые действия в этом направлении повредят нашей репутации. Все просто – с такого рода людьми мы дел не ведем.

– Согласен, – сказал префект, которому никак не удавалось сосредоточиться. – Но не все так просто.

Управляющий устало кивнул:

– К сожалению, этому мерзавцу невероятно везет. Два дня назад небольшой порт, лежащий на границе его владений, Торнойс, подвергся нападению пиратов. В бухту вошел корабль с полусотней людей. Вообще-то они преследовали посыльный клипер из Ап-Эскатоя и гнались за ним вдоль побережья, пока буря не занесла его в Торнойс. Пираты и сами пострадали от шторма, но ночь провели в море, а утром, сразу после рассвета, вошли в бухту. Я не могу сказать точно, что произошло потом, но Горгас Лордан со своими людьми прибыл раньше, чем они успели захватить клипер. Завязался бой, половину пиратов перебили, а остальных Горгас запер в каком-то амбаре. Задержал он и клипер, хотя и не дал никаких объяснений своему поступку.

Префект угрюмо посмотрел на него:

– Это ведь Хаин Партек, верно?

Управляющий кивнул:

– И Горгас прекрасно знает, кого именно он захватил. Не может быть, чтобы его не проинформировали, в конце концов, мы предлагали за него деньги и рассылали это по всей провинции. Последние десять лет о нем говорили больше, чем о ком-либо другом. В общем-то известие о его поимке – приятная новость, только жаль, что сделал это не кто-то другой, а Горгас Лордан.

– Вот именно. – Префект откинулся на спинку стула. – Мы уже сообщили, что не заинтересованы в союзе с ним?

– К несчастью, да, – кивнул управляющий, поднимая со стола маленькую костяную фигурку. Внимательно рассмотрев ее, он вздохнул. – Время оказалось выбрано как нельзя хуже. Едва получив наш ответ, он сел и настрочил письмо, самое необычное письмо из всех, которые мне довелось читать в последнее время, совершенно невозможная смесь подобострастия и угроз. Вам стоит почитать его, хотя бы ради интереса. Мой оценщик сказал, что он не в себе, и, прочитав письмо, я склонен ему верить. Знаете, чем занимался Горгас Лордан, когда принесли наше письмо об отказе в союзе с ним? Рубил дерево во дворе.

– Рубил дерево, – повторил префект. – Зачем?

– У меня сложилось впечатление, что ему нравится рубить деревья, колоть дрова, заниматься хозяйством. Он родился в крестьянской семье, хотя ему и пришлось покинуть дом в спешном порядке. До сих пор единственное объяснение того, что сделал Горгас Лордан, звучит так: это был единственный способ вернуться домой.

– Допускаю, он и впрямь смахивает на сумасшедшего. – Префект пожал плечами. – Впрочем, безумие не является препятствием в том направлении деятельности, которое избрал этот человек. Зачастую оно даже становится преимуществом, если используется должным образом. Он уже сообщил, чего хочет от нас?

Управляющий покачал головой:

– Все, что у нас есть, – это короткая записка, в которой Лордан извещает, что держит Партека под замком и что готов принять нашего посланца для обсуждения вопросов, представляющих взаимный интерес. Полагаю, он хочет, чтобы мы сделали первый шаг, что с его точки зрения вполне разумно.

– Думаю, ему известно лишь то, о чем мы заявляли открыто, а значит, Лордану невдомек, насколько в действительности важен для нас Партек. – Управляющий на секунду замялся, потом продолжал:

– Откровенно говоря, я и сам не вполне уверен. Какова сейчас официальная линия?

Префект вздохнул:

– Он важен для нас. Не так, конечно, как пять лет назад, но все же достаточно. Дело не в том, что Партек сделал и может сделать: беда в том, что он на свободе, а мы так и не смогли его поймать. Это очень досадно. – Он нахмурился и почесал ухо. – Любопытно, чем меньше достижения этого человека в действительности, тем громче звучит легенда, его прославляющая. В юго-восточном регионе многие убеждены, что Партек твердо контролирует западный полуостров и собирает армию для большого похода. Вот почему так важно приколотить его голову к воротам Ап-Силаса. Если это получится, нам будет чем гордиться.

– Другими словами, – сказал управляющий, – мы вынуждены дать Горгасу Лордану то, что он просит?

– Не обязательно. – Префект помолчал. Безумец на улице умолк: наверное, кто-то принял решительные меры. – Не вижу причин заменять большую проблему маленькой. Если я правильно помню, Горгас Лордан брат нашего Бардаса Лордана.

– Да, брат героя, – усмехнулся управляющий. – Верно. Вот уж удивительная семейка, если земля Месоги дает таких людей, то, может быть, союз с месогцами не так уж невыгоден. Конечно, оба немного полоумные, но нельзя не восхищаться их упорством и жизненной силой.

– Можно, – усмехнулся префект. – Я не могу восхищаться тем, что доставляет мне трудности. Давайте посмотрим, что мы имеем. Бардас Лордан нужен нам в игре против вождя Темрая, а значит, мы не можем позволить себе резких действий в отношении Горгаса Лордана, чтобы не оттолкнуть его брата от себя…

– Мне трудно с этим согласиться, – вмешался управляющий. – Судя по всему, Бардас всей душой ненавидит Горгаса – за этим стоит некая совершенно невероятная история. Напомните, чтобы я рассказал при случае, когда будет время, – так что из-за этого я бы не волновался. Но Горгас до безумия любит Бардаса…

Префект поднял руку:

– Это уж слишком. Извините, продолжайте. Я лишь нахожу, что в их отношениях очень трудно разобраться.

– Мне тоже, – с улыбкой заметил управляющий. – Но признайтесь, судьбы этих двух братьев куда более интригующи, чем квартальные отчеты.

Тяжелые тучи, закрывавшие солнце, странным образом рассеялись, и яркий луч на мгновение ослепил префекта. Он передвинул стул.

– Знаете, я вполне обхожусь без интригующих историй, если нет необходимости вести дела с какими-то шумными, крикливыми людишками, живущими в малоприятных, необустроенных углах. С другой стороны, Бардас Лордан действительно редкий фрукт. Итак, о чем это мы?

Префект откинулся назад и задумчиво потер подбородок.

– Нам нужен Бардас в игре против Темрая. Горгас захватил Партека. Мы не хотим демонстрировать свою дружбу с Горгасом, и Бардас не будет возражать, если мы не завяжем с его братом тесных контактов. Что там с этим клипером? – Он подался вперед. – Горгас все еще удерживает корабль?

Управляющий, растерянно разглядывающий тонкую резьбу, украшавшую край стола, кивнул, переключаясь с цветочных узоров на не менее затейливые узоры политических интересов.

– Да, и это тоже ставит нас в неудобное положение. Видите ли, вокруг Темрая слишком большое оживление: переписка, обмен документами, наем судов, финансовые расчеты… Любой, у кого хватит ума сложить все вместе, легко сделает правильный вывод.

– А у Горгаса с умом все в порядке, пусть он даже и ведет себя как безумец, – сострил префект. – Да, согласен, ситуация неприятная. Я, признаться, думал побряцать оружием, пошуметь из-за задержки нашего корабля, надеясь, что он с перепугу выдаст нам и Партека, но теперь понятно, что это только привлекло бы внимание Горгаса к тому, что именно попало ему в руки.

Управляющий поджал губы.

– Я бы предпочел посмотреть на это с иной точки зрения. Как бы вы расценили молчание властей по поводу захваченного вами курьерского судна? Наверное, задали бы себе вопрос: а почему провинция не поднимает шум? Почему они так легко проглотили оскорбление? Подозреваю, что Горгас умышленно позволяет себе такие вольности, дожидаясь нашей реакции. В противном случае у него просто не было бы причин дергать зверя – то есть нас – за хвост.

– Интересное замечание, – согласился префект. – О черт! Этот Горгас действует мне на нервы. Знаете, в данный конкретный момент я бы ничуть не пожалел, если бы братья Лорданы оказались не столь живучи.

Администратор улыбнулся:

– Кстати, возможно, мы не так уж бессильны. Я думаю о сестре Лорданов.

Префект резко повернул голову:

– Знаете, я ведь совсем позабыл о ней. Нисса Лордан, управлявшая банком и так раздражавшая наших друзей из Ордена Шастела.

– Верно, это она, – подтвердил управляющий. – В настоящее время пользуется нашим гостеприимством.

– Правильно. Но какие у нее отношения с братьями? Понятно, что они то ли любят ее, то ли ненавидят. Но нельзя ли поточнее?

Управляющий кивнул:

– Да, я понимаю. Горгас, на мой взгляд, относится к сестре очень тепло, хотя она поставила его в весьма сложное положение после падения Сконы, когда сбежала со всеми деньгами, предоставив ему право драться. Но, думаю, Горгас не в обиде на нее: когда дело касается семьи, он склонен многое прощать.

Префект вскинул брови, но не стал задерживать внимание на этом пункте.

– А Бардас? Он тоже ее любит?

– Не думаю, – ответил управляющий. – Хотя вряд ли и ненавидит. Зато ее дочь открыто поклялась убить его, не знаю только, имеет ли это отношение к нашим делам.

– Опять же сложности. – Префект покачал головой. – Ладно, не обращайте внимания. Полагаю, мне все равно придется ознакомиться со всеми материалами, прежде чем принимать решения. Но ведь вы уже что-то задумали, верно?

Сыновья Неба улыбаются редко: может быть, поэтому их улыбки столь прекрасны.

– Пожалуй, нет. Я лишь хочу сказать, что она может нам пригодиться, если ситуация начнет выходить из-под контроля. Следует позаботиться об обеих, о дочери и матери. В настоящее время они находятся на положении нелегальных иностранцев. Пусть так пока и будет.

Префект поднялся и подошел к окну, под которым росло старое фиговое дерево. При желании он мог дотянуться до его верхушки.

– Боюсь, сейчас для нас самое важное – заполучить Партека. Если он снова ускользнет, мне придется отвечать на весьма неприятные вопросы. Делайте, что хотите. Разумеется, я предпочел бы избежать какого-либо союза с Горгасом, но если без этого не обойтись, постарайтесь облечь наши обязательства в такую форму, которая не обязывала бы нас ни к чему и в то же время удовлетворила его запросы. Уверен, вы с этим справитесь. Следующий приоритет – Перимадея. Здесь нет необходимости в спешке, как в деле с Партеком, так что будьте осторожнее во всем, что касается Бардаса Лордана. Во всем остальном я полагаюсь на ваше разумение. – Префект отвернулся от окна, и его лицо снова оказалось в тени. – Когда мы начинаем рассматривать подобного рода людей на индивидуальном уровне, всегда возникает опасность Партека, и все остальные не имеют даже малейшего политического значения. – Он пожал плечами и присел на край стола. – Я имею в виду, что если вы придете к выводу, что для захвата Партека нужно взять две дивизии и несколько арендованных нами судов и аннексировать Месогу, не мучайте себя сомнениями. Я не предлагаю это как обязательное решение, – добавил префект, – лишь напоминаю, что нужно держать в уме конечную цель путешествия и не отвлекаться на мелочи. То же касается Шастела и прочих крошечных королевств. Если им суждено исчезнуть, пусть исчезают. Нам важно экономить силы и решать проблемы с минимумом затрат.

Управляющий поднялся.

– Важный пункт, – сказал он. – Не беспокойтесь, я доставлю Партека. Но вы не станете возражать, если это будет сделано аккуратно и элегантно, не так ли? В конце концов, чтобы послать армию, не нужно большого воображения. А вот послать ее, не понеся расходов, это уже совсем другое дело.


– Ужасно, – пробормотала Исъют Месатгес, поправляя впившуюся в плечо лямку. – Люди горят желанием покупать, а мне нечего продать.

Еще один тихий денек. Обычно для того, чтобы пройти по мосту, нужно около получаса, но сегодня на это потребовались всего несколько минут. Гидо Глайа, которому срочно требовались три рулона зеленого бархата для исполнения заказа недельной давности, уныло кивнул.

– Если такое продлится, – сказал он, – мы все разоримся. Если только раньше не умрем от скуки.

Он взял в руки образчик ткани, от которого отказался накануне. Другого бархата на Острове не было.

– В конце концов я приду завтра и куплю то, что есть, если меня не опередит кто-то другой. Пойдем выпьем. Если на этом несчастном клочке суши еще осталась выпивка.

В «Золотом дворце» они обнаружили Венарта Аузелла и Тамина Вотца, с мрачным видом сидевших за полупустым кувшином вина. Увидев вошедших, Венарт поднял голову. В его глазах блеснула надежда.

– Гидо, – воскликнул он, – древки для топоров. Ты раздобыл их для меня?

Гидо пододвинул стул, подавив зевок, подсел к столу.

– Перестань, за кого ты меня принимаешь? За волшебника? Фокусника? Или, по-твоему, я с утра помчался на берег, чтобы вытесать их для тебя из каких-нибудь обломков?

– Я так понимаю, что у тебя их нет, – с несчастным видом прокомментировал Венарт. – Значит, придется идти к братьям Доче и как-то оправдываться, объяснять…

– Что мой корабль, как и твой, и все прочие, стоит в гавани, – оборвал его Гидо. – Братья Доче знают это не хуже нас с тобой. Успокойся, Вен, все в порядке. Никто не предъявит тебе никаких претензий. Не тебе ведь грозят штрафами или чем похуже идиоты из гильдии портных Коллеона. И раз уж ты об этом упомянул, – продолжал он, – скажи, нет ли у тебя трех рулонов зеленого бархата?

Венарт нахмурился:

– У меня нет, но ты можешь попробовать поговорить с Триц. Я точно знаю, что она закупила немало всякой всячины пару месяцев назад, когда распродавали Ремваут Джорс, по-моему, был там и зеленый бархат, хотя…

– Спасибо! – Гидо вскочил со стула. – Случайно не знаешь, почем она его покупала?

– Гидо! Триц моя сестра!

– Ладно, кто не пытается… сам знаешь. Спасибо.

Он убежал, а Исъют перелила содержимое его стакана в свой.

– В наше время ни в чем нельзя быть уверенным, – пояснила она в ответ на вопросительный взгляд Венарта. – Если так будет продолжаться, могут начаться ограничения.

Тамин Вотц рассмеялся:

– Есть одно обстоятельство, которого я никак не пойму. Ладно, нашим кораблям запрещено входить и выходить из порта, но почему не видно иностранных судов? Или вы считаете, что Империя прибрала к своим рукам все?

– Не исключено, – сказал Венарт. – А почему бы и нет? – обиженно добавил он, когда Исъют не сдержалась и хихикнула.

– Одним богам известно, насколько большая у них армия, а уж денег им не занимать, это и так ясно.

– Ты так считаешь? – Тамин Вотц улыбнулся, выливая в стакан последние оставшиеся в кувшине капли. – В связи с этим хочу кое-что сказать. Интересно, как мало мы в действительности знаем об Империи. Да, конечно, мы полагаем, что знаем вполне достаточно, но это же совсем не так. Все равно что смотреть в небо. То есть мы все видим его каждый день, оно там. Но видеть и знать – далеко не одно и то же. Нам ведь неизвестно, для чего существует небо, из чего оно состоит. То же самое и с Империей. По крайней мере, мне так кажется.

Поглядев по сторонам, Исъют заметила на соседнем столике тарелку с оливками.

– Я читала одну книжку, – сообщила она, бросая в рот сразу три оливки, – так там говорится, что небо на самом деле просто огромный кусок голубой материи, а звезды – маленькие дырочки, через которые идет свет. И дождь тоже, хотя в это мне слабо верится. Ибо в таком случае после каждого дождя самые большие лужи были бы под Полярной звездой.

Тамин удивленно посмотрел на нее:

– Я и не знал, что ты читаешь книги. Наверное, в них что-то заворачивают, да?

– Как смешно. – Исъют выплюнула три косточки. – Чтоб ты знал, у меня на складе целый ящик с книгами. Огромный. Я даже не могу сдвинуть его с места, – грустно добавила она. – Эй, Вен, тебе это вряд ли интересно, да?

– Нет, не интересно, – ответил Венарт, покачивая стакан с остатками вина. – Но, думаю, он прав. Насчет Империи. Я, например, не имею ни малейшего представления, насколько она велика. Знаю только, что велика.

– По-моему, – сказал Тамин, – слишком велика. Я даже слышал рассказы о гражданской войне.

– Вот как? – Исъют подняла голову. – А, подожди. Ты имеешь в виду слухи о Партеке? Дело в том, что я случайно узнала…

Тамин покачал головой:

– Я говорю о настоящей гражданской войне, а не каких-то бессмысленных актах насилия со стороны кучки пиратов. Нет, речь идет о серьезной схватке между императорской семьей и каким-то военачальником на юго-востоке. Возможно, все преувеличено и раздуто, так часто бывает. Но, полагаю, частица правды в этом есть. И у меня имеется собственная точка зрения. Я не совсем понимаю, что случается в такой ситуации. Если где-то идет настоящая гражданская война, то не должны ли они бросить все и поспешить домой? Или это в порядке вещей?

Венарт пожал плечами:

– Какая разница? Уверенным можно быть в одном: Империя никогда не трогала нас. И, думаю, не тронет.

– Неужели? Почему ты так считаешь? – полюбопытствовал Тамин.

– Ну, прежде всего, у них нет собственного флота, а мы все же живем на Острове. Или ты думаешь, что мы находимся на вершине горы, а вокруг просто лужи от дождя?

– Теперь у них есть флот, – вставила Исъют. – Наш.

– Пусть. Но вряд ли они используют наш флот против нас самих.

– Чего не знаю, того не знаю. А уж если речь об этом, то им и не нужен флот, если его нет у нас.

– Тогда как они доберутся сюда без кораблей? Пешком? Венарт покачал головой:

– Нет, я просто не представляю, что Империя когда-либо нападет на нас. Это же бессмысленно. Они так не поступают.

– Это ты так думаешь. Но мы ведь согласились, что почти ничего не знаем об Империи.

Венарт терпеливо вздохнул:

– Их интересует надежность их собственных границ. Мы находимся в море. Все. Тут не о чем говорить.

– Может быть, ты и прав, – сказал Тамин. – Мне только кажется, что мы должны знать о них больше, вот и все. Например, никто не знает, каков объем нашей торговли с Империей, а ведь это касается всех нас. Что, если мы упускаем какие-то прекрасные возможности заработать?

Венарт почесал ухо.

– Смею предположить, что им не нужно то, что мы продаем. В самой Империи можно найти что угодно. И я вовсе не уверен, что хотел бы иметь с ними какие-то дела. Не знаю почему, но от них у меня мурашки по коже.

– В том-то и дело, – сказал Тамин. – Мы сторонимся их, потому что боимся. А ведь нас считают нацией торговцев, а?

– Ну, не знаю, – ответил Венарт. – Может, это относится только ко мне. Но они такие… большие и…

– Они пугают тебя, верно?

Венарт кивнул:

– Да, Империя вселяет страх. Я всегда нервничаю, когда веду с ней какие-то дела. И ничего не могу с собой поделать.

– Это потому, что ты ничего о ней не знаешь, – улыбнулся Тамин.

– Ага, – пробормотала Исъют. – Когда узнаешь их побольше, то поймешь, что они просто душки.


– Геннадий?

Геннадий сел. Было темно. На соседней кровати ворочался во сне Теудас. Кто-то позвал его по имени.

– Геннадий. Это я.

– О, – сказал он вслух и закрыл глаза.

Он снова был в Городе (когда же это кончится?). По обе стороны невообразимо широкой улицы горели дома и склады, и пламя пожаров позволяло видеть все как днем. Геннадий стоял посреди дороги, и только это спасало его от бушевавшего вокруг сражения. Люди дрались, падали и убивали друг друга там, под скатами крыш пылающих зданий.

– Извини, — сказал Алексий. – Мне тут и самому не нравится, но ничего не поделаешья здесь.

Геннадий поежился. Он не чувствовал пламени пожарищ, хотя и должен был бы.

– Хорошенькое ты выбрал местечко. Вообще-то я здесь никогда раньше не бывал. Хотя заносило меня в самые разные уголки.

Алексий вытянул руку, указывая на что-то:

– Вон там. Видишь того человека с длинными волосами? Крыша вот-вот рухнет, и он погибнет под ней. Это важно. Вот, смотри!

Патриарх кивнул, и Геннадий увидел, как падают стены небольшого здания, как взлетают вверх столбы искр. Из-под руин донесся чей-то слабый вскрик.

– Мне понадобились века, чтобы понять важность того, что случилось, — продолжал Алексий. – И все же я дошел до сути. Если бы этот человек остался жив, он принял бы участие в состязании лучников. Посланная им стрела ударилась бы о край мишени, отклонилась и – да, такое случается очень редко, один шанс из миллионапопала бы в глаз жены вождя Темрая. Женщина погибла бы и никогда не стала его женой, а вождь женился бы на другой, и многое пошло бы иначе.

– Понятно, – не совсем искренне сказал Геннадий. – Это ты и хотел мне сообщить, да?

Алексий покачал головой:

– Нет, конечно, нет. Я лишь хотел объяснить, почему я в последнее время так часто бываю здесь. Нет… дело в том, что я должен предупредить…

– Извините.

Геннадий только теперь заметил, что наступил на какого-то мертвеца. Он знал, что, конечно, ничего не может с этим поделать, потому что все уже случилось, а кроме того, в действительности он находится не там, но не ходить же по людям.

Геннадий опустился на колени.

– Извините, – повторил он.

Но человек, похоже, не слышал. Его раны впечатляли – одна, глубокая, режущая, шла по диагонали от шеи к ключице, другая, колотая, шириной в ладонь, зияла под ребрами.

– Раны от алебарды, — заметил Алексий откуда-то из-за спины Геннадия.

– От алебарды? Я и не знал, что люди Темрая пользуются этим оружием.

– Они и не пользуются, — ответил Алексий, и когда Геннадий поднял голову, то понял, они уже не в Перимадее.

– Скона?

– Да, — подтвердил Алексий. – То, что ты видишь, это разграбление Сконы Орденом Шастела.

Геннадий нахмурился. За его спиной, хотя он этого и не видел, горели многочисленные склады, и люди дрались, чтобы пробиться к трапам, но корабли уже ушли, и люди падали в воду. Несколько судов затонули, получив пробоины: их обстреливали из катапульт, стоявших на палубах принадлежащих Ордену барж.

– Но ведь этого не было, – сказал он.

– Строго говоря, ты прав, – согласился Алексий. – Бардас Лордан предотвратил такое развитие событий, заставив Горгаса отказаться от войны, так что не случилось ни осады, ни разграбления города, тем не менее ты здесь. Не веришь мне – спроси своего друга.

– Хочешь сказать, что это должно было случиться.

– О боги, конечно, нет. Ты просто начитался Трифануса. По-моему, бессмысленно притягивать оценочные суждения к изучению Закона. Все равно что утверждать, будто солнце всходит на западе. Я лишь хочу сказать, что это случилось. В некотором смысле.

Геннадий поднялся:

– Ты меня совсем запутал. И, пожалуйста, не пытайся ничего объяснять. Боюсь, моя жажда чистых знаний уже не та, что прежде. Так о чем ты хотел меня предупредить?

– Ах да. — Алексий снова протянул руку. – Посмотри туда.

Скона успела исчезнуть: теперь они стояли посреди большого лагеря кочевников, в окружении палаток и временных частоколов. Лагерь, по всей вероятности, подвергся нападению: там и тут горели палатки, проносились всадники с зажженными факелами. Из-под копыт выскакивали люди: некоторые из них тут же падали, сраженные лихими наездниками. Прямо перед собой Геннадий увидел фургон. Верх почти весь сгорел, и голые металлические ободы торчали, словно ребра, с которых содрали кожу. Под фургоном, за колесом, сидел мальчишка, испуганно таращившийся на всадника. Тот, в свою очередь, смотрел на паренька. Геннадий не видел лица воина из-за опущенного забрала шлема…

– Кто это? – спросил он.

– Догадайся.

– Понимаю, – протянул Геннадий.

Какой-то мужчина попытался проскользнуть мимо всадника, чтобы спрятаться за грудой пустых бочек. Увидев его, воин наклонился и нанес удар сверху по голове мужчины.

– Значит, с этого все и началось.

Алексий улыбнулся:

– Боюсь, ты не все понял. Ты ведь предполагаешь, что это один из первых набегов Максена на равнинные племена, да? Тот, во время которого погибла вся семья Темрая, на глазах у будущего вождя.

Геннадий кивнул:

– А разве это не он под фургоном?

– Конечно. Но посмотри на доспехи всадников. Геннадий раздраженно пожал плечами.

– Очень жаль, но я, как ты знаешь, не специалист в военной области. Что такого особенного в этих доспехах?

– На всадниках доспехи имперской тяжелой кавалерии, — пояснил Алексий. – А то, что ты наблюдаешь, можно назвать аннексией того, что было Перимадеей, провинцией. И да, человек на лошади, вон там, это Бардас Лордан, а мальчик под фургономвождь Темрай. Конечно, мальчиком его назвать трудно, сейчас ему двадцать четыре – двадцать пять лет, но он выглядит довольно юным для своего возраста, особенно когда ему страшно. Ну и конечно, фургон помогает, дает тень.

Геннадий снова огляделся:

– Ладно, если это так, то почему я не вижу Город? Или хотя бы развалины.

Алексий улыбнулся:

– Вождь Темрай решил, что было бы самоубийством оставаться на месте и сражаться с Империей, тем более что он уже знал, кто стоит во главе армии. «Если им нужна Перимадея, – сказал он. – Пусть придут и возьмут!», после чего приказал своим людям собраться и увел их на равнины, откуда они и пришли. Но провинцию такой ход событий не устраивал. Кто ушел, тот может вернуться, а потому с врагом надо разделаться сейчас. И вот власти провинции отправили на равнины Бардаса, полагаясь на его знание местности и большой опыт. Разумеется, он повел туда, куда, по его мнению, должны были уйти люди Темрая, где они должны были разбить лагерь и где надеялись, избавившись от опасности, отдохнуть. Последовало кровавое побоищеего-то ты и видишь, – и тысячи кочевников сложили головы. Но многие остались в живых. Остаток жизни Бардас провел, гоняясь за ними. Пока не умер от воспаления легких, а его заместитель, некий Теудас Морозинне знаю, знакомо ли тебе это имя, – вернул армию домой. К тому времени Империя отстроила Перимадею, и Морозин поселился там. Хотя отдыхать ему, бедняге, оставалось недолго. Через какое-то время у границы появились вдруг племена, ведомые сильным, молодым вождем, который был еще совсем ребенком в тот день, когда Бардас сжег лагерь и убил его семью. Он знал, что мира не будет, пока стоит город. Этот вождь оказался военным гением. Теудас Морозин, спешно вызванный и поставленный во главе защитников, проявил себя выдающимся организатором на фоне апатии и беспомощности, необычайных даже по имперским стандартам, но Город пал, а Теудас уцелел в числе немногих…

Геннадий лениво поаплодировал.

– Очень хорошо. Чудесная работа. Так точно и убедительно. Только я не верю ни одному твоему слову.

– Не веришь?— удивленно переспросил Алексий. – Перестань, с каких это пор ты стал таким пессимистом? Посмотри.

Он снова протянул руку, и Геннадий опять оказался посреди улицы в горящей Перимадее, только на этот раз он видел еще и самого себя, глубокого старца с недоуменно-сонным выражением лица, которого тащил по дороге…

– Теудас Морозин, – произнес Геннадий тоном фокусника, только что извлекшего из уха букет роз. – Да, должен признать, в этом облачении он действительно похож на Бардаса.

– Даже меч тот же самый, – сказал Алексий. – Гюэлэн, палаш, отданный Горгасом Бардасу за день до опустошения. Бардас передал его на хранение Эйтли Зевкис, а та вручила его Теудасу, когда Бардас умер. Вот так… умели делать вещи в старину. Знаешь, самое большое впечатление на людей производят обычно такие вот детали.

Геннадий закрыл глаза, что было ошибкой, потому что он сразу же оказался под Ап-Эскатоем. Из всех галлюцинаций эта нравилась ему меньше всего…

– Не галлюцинация, — поправил Алексий. – И не оптическая иллюзия, не трюк, устроенный с помощью зеркал, ничего подобного, и тебе это прекрасно известно. Все, что ты видишь, реально. Нереален только ты сам.

Геннадий открыл глаза, собираясь возразить, но заколебался.

То разграбление Сконы… Это ведь в будущем, правда?

– Ага!— просиял Алексий. – Наконец-то! Много же тебе понадобилось времени, чтобы догадаться. Но я знал, что ты сообразишь. Вот именно, этого еще не случилось. Но если ты просто не прочитал последнюю страницу книги, это же не означает, что история не написана.

– Вообще-то, – признался Геннадий, – я всегда читаю сначала конец. Мне потом легче оценивать нюансы. Ты утверждаешь, что из-за того, что ничего этого не произошло здесь… – Он нахмурился. – Оно произошло где-то еще?

Алексий прислонился к стене галереи. От него шел запах кориандра.

– Теперь ты идешь в правильном направлении. Наконец-то начинаешь понимать, насколько в действительности прост Закон. Впрочем, винить тебя в том, что ты не понимал этого прежде, я не могу. Мне и самому понадобилось немало времени, ты не поверишь, через какие трудности я прошел… Помнишь, как мы, бывало, рассуждали о том, возможно ли использовать Закон, чтобы заглянуть в будущее? Мы должны были понять. Но оказались преступно глупы, чтобы осознать очевидное: будущее можно увидеть, потому что оно уже произошло.

– Ты снова меня запутал, – грустно сказал Геннадий.

– Ох, – простонал Алексий, и Геннадий ощутил, как задрожала вдруг вся галерея, а воздух сгустился от посыпавшейся пыли.

– Мы можем видеть, как Теудас истребляет равнинные племена, потому что видели, как то же самое делал Бардас. Мы видим падение имперской Перимадеи, потому что уже видели, как пала Перимадея. И так можно видеть всё, потому что всё– суть одно и то же. Можно даже увидеть собственную смерть, если есть склонность к таким вещам. Конечно, обычно сначала умирают…

Потолок осел, заполняя галерею пылью. Геннадий как будто оказался внутри перевернувшихся песочных часов. Он поперхнулся, почувствовал, как что-то ударило его в затылок, и открыл глаза.

– Дядя?

– Теудас… что происходит? Где мы?

– У вас опять кошмар, – сказал Теудас, пододвигая лампу. – Все в порядке. Мы у кочевников, помните? С нами разговаривал Темрай, он собирается отправить нас домой.

Геннадий сел, потряс головой.

– Он ошибался. Ты можешь все изменить, если найдешь нужное место и как бы подтолкнешь события. Мы делали это сами, с Бардасом и той девушкой. – Он заглянул в лицо Теудаса, словно хотел убедиться в его подлинности. – Кориандр. Разве это не запах врага?

Теудас убрал лампу.

– Лежите спокойно. Я пойду и поищу кого-нибудь. Все будет хорошо, вот увидите.

Геннадий вздохнул. У него невыносимо болела голова.

– Не спеши. Я просто не отошел от сна. Не бойся, я не сумасшедший. Извини, ты испугался?

Осторожно, словно опасаясь подвоха, Теудас вернулся к кровати дяди.

– Так это был один из тех снов, да? Я думал… вы же пили тот чай?

– Вообще-то нет, – ответил Геннадий, – но у него был такой отвратительный вкус, что я перестал его пить. И ты, пожалуйста, больше не заставляй меня глотать эту гадость. – Он выдохнул и откинулся на подушку. – Знаешь, я только сейчас кое-что вспомнил. Этот самый чай на самом деле медленный яд. По крайней мере тебе он вреден. Плохо действует на почки.

Теудас нахмурился:

– Вам надо поспать. Завтра у нас трудный день, нужно отдохнуть, набраться сил. Вообще-то я собираюсь поговорить с гуртовщиком, нельзя же в вашем возрасте весь день трястись в телеге.

– О, насчет этого я бы не волновался. – Геннадий невесело улыбнулся. – Думаю, я доживу до глубокой старости, потеряю половину волос и столько же зубов. Ты тоже. Я хочу сказать, что ты тоже выживешь. Возможно, умрешь от пневмонии. Но не обращай внимания – похоже, я путаю тебя с кем-то другим.

– Дядя…

– Знаю, опять несу чушь. Все, молчу. – Геннадий широко зевнул и повернулся на бок, но глаза не закрыл. – Погаси лампу. Я попробую уснуть.

Теудас вздохнул.

– Я очень беспокоюсь.

– Я тоже, – сонно произнес Геннадий. – Я тоже.


– Вы выздоровели, правда?

Бардас улыбнулся.

– Очевидно, – ответил он. – Во всяком случае, я не более безумен, чем был. Это уже кое-что. Кроме того, из-за меня лазарет выглядел каким-то неубранным, и вот…

Анакс, Сын Неба, человек, управляющий Пробирной палатой, торжественно кивнул.

– В таком месте не стоит задерживаться. Лучше всего они умеют отпиливать конечности. Возможно, все дело в том, что хирург был когда-то бригадиром столяров, потом его повысили и… направили сюда. Вам бы посмотреть, какие он делает руки и ноги. Их вырезают из китовой кости. Некоторые – настоящие произведения искусства.

– Нисколько не сомневаюсь, – сказал Бардас.

Пока он складывал вещи в мешок, Анакс сидел на кровати, похожий на эльфа из детской сказки. Насколько Бардас помнил – сказку он слышал в далеком детстве, – большую часть времени эльф забавлялся тем, что делал механические куклы, исключительно точно повторяющие все детали человеческого тела и совершенно неотличимые от настоящих мальчиков и девочек, а потом заменял ими детей, которых под покровом ночи похищал из семей бедняков. Рассказ об этом эльфе так напугал Бардаса, что еще несколько недель он не мог уснуть и даже взял за привычку время от времени ощупывать собственные руки и ноги, чтобы убедиться, что они не металлические.

– Итак, вы уезжаете, – произнес после некоторого молчания Анакс.

– Да, наверное, – ответил Бардас. – Жаль, конечно, я только начал осваиваться здесь.

Анакс улыбнулся:

– Осваивайтесь. Вы далеко зашли. Чуть ли не дальше многих. Хотя, впрочем, иногда случается, что кому-то начинает нравиться колотить молотком по стали. Да-да, не смейтесь. Вот Болло, например. Тебе ведь нравится это занятие, а, Болло?

Юноша скорчил физиономию. Бардас рассмеялся.

– Это он притворяется, – продолжал Анакс. – А в душе Болло жить не может без своей работы. Когда он был ребенком, на него постоянно кричали, ругали за то, что он бьет посуду, – представляю себе такого великана в крошечном домике, неизбежно на что-нибудь да наткнется. Здесь Болло может бить, крушить целый день, да к тому же еще и получать за это деньги. – Анакс посмотрел на свои пальцы и снова перевел взгляд на Бардаса. – Вы собираетесь на войну, а что берете с собой? По-моему, у вас и сумки-то дорожной нет.

Лордан пожал плечами:

– Полагаю, что-то мне выдадут. По крайней мере…

– Я бы на это не рассчитывал, – перебил его Анакс. – В конце концов, мы же производим здесь все, что нужно. Зачем полагаться на кого-то, если можно выбрать все необходимое на месте, где ассортимент побогаче. А еще лучше, – добавил он, спрыгивая с кровати, – изготовить доспехи на заказ, по вашим размерам. По крайней мере будете знать, что ваши латы прошли испытания.

– Вообще-то я об этом не думал, – ответил Бардас, складывая рубашку. – Из того, что мне сказали, я понял, что моя главная задача – стоять где-нибудь на высоком холме, где меня увидит Темрай, и устрашать его одним своим видом. Меня бы это вполне устроило. – Он вздохнул. – Боги свидетели, я вовсе не рвусь в гущу сражения.

Анакс покачал головой.

– Он об этом, видите ли, не думал, – повторил Сын Неба. – Заместитель инспектора Пробирной палаты, или как он там себя называет, даже не позаботился о собственной шкуре и готов удовольствоваться тем барахлом, которое подсунет ему какой-нибудь кладовщик. Мы этого допустить не можем, правда, Болло? Представь только, как отразится на нас, если он потеряет руку, ногу или вообще погибнет. У некоторых все проблемы возникают из-за того, что они просто не думают.

– Ладно, ладно, – ответил Бардас. – Подберите для меня что-нибудь, по крайней мере я буду знать, кого винить.

– Мы сделаем кое-что получше, – сказал Анакс. – Мы изготовим все сами.

Бардас удивленно посмотрел на него:

– Мне казалось, здесь только проверяют качество. Я и не знал, что вы что-то делаете.

Анакс изобразил крайнее возмущение и обиду:

– Вы что-то имеете против? Да я двадцать лет работал лудильщиком и…

– Пока не пришло время продвинуть вас по службе? Анакс хлопнул его по спине.

– Жаль, жаль. Человек только начинает осваиваться, привыкать, понимать что к чему, а его берут и отправляют неизвестно куда. Неразумное расточительство.

Прежде чем Бардас успел что-либо сказать, старик вышел из комнаты. Он шел так быстро, что Бардас едва поспевал за ним, петляя по лабиринту коридоров и галерей, ведущих к главной мастерской. За спиной Лордан слышал тяжелое сопение Болло, неприспособленного природой ни к быстроте, ни к проворству.

– Хорошо, – сказал Анакс, заглядывая в помещение. – Значит, ее еще никто не обнаружил. Боюсь, однажды я приду сюда и увижу толпу работников, прощай моя личная мастерская. Где Болло с лампой? Нам надо кое-что отыскать.

Вскоре появился свет, и Бардас смог оглядеться. Посреди мастерской стояла наковальня, весившая никак не меньше трех центнеров и привинченная к массивной дубовой опоре, которая должна была поглощать силу ударов. Здесь же, рядом с наковальней, лежала металлическая плита с просверленными в ней отверстиями, с выемками различной формы, круглыми, квадратными, треугольными, для получения нужных стальных профилей. В конце дубовой опоры Бардас увидел аккуратно проделанное отверстие в форме чаши, глубиной в половину большого пальца. С гладкими, ровными краями.

– Это чтобы придавать вогнутую форму, – объяснил Анакс. – А вот это вальцы. – Он кивком указал на некое приспособление, укрепленное на большом верстаке. – Здесь же можно резать, ровнять, сверлить. Все необходимое. А теперь посмотрим, что у нас тут. – Старик опустился на колени и пошарил под верстаком. – Есть, на месте. – Он вытащил стальной лист, побуревший от ржавчины. – Отложил специально лет пятнадцать назад на тот случай, если понадобится изготовить нечто по-настоящему хорошее. Я сам видел, как эту сталь отливали из первоклассного коллеонского железа, чудесного, чистого материала без малейшего изъяна, не то что тот мусор, которым мы пользуемся здесь. Здесь вполне достаточно для доспехов, если работать аккуратно.

Он прикусил губу, потом продолжил:

– Знаете, вам это может показаться глупым, но когда я ее увидел, то понял, что придет день, и ей найдется применение.

Бардасу стало немного не по себе.

– Вы уверены, что… – Он сбился. – То есть… может, не стоит пускать ее…

– Все в порядке, – усмехнулся Анакс. – Главное, что она пойдет тому, кто сумеет ею воспользоваться.

– Не знаю, смогу ли я…

Из ящика в углу Анакс достал несколько образцов, вырезанных из тонкого дерева.

– Нагрудники, наспинники, воротники, наколенники, рукавицы, забрала… так, а где кираса? Ага, вот и она. Что ж, не хватает разве что только сабатонов. Куда я их сунул? Нет, это, пожалуй, уж слишком. Трудно будет двигаться. Сабатоны…

– А что это такое? – полюбопытствовал Бардас.

Ладно, обойдемся без них. Хватит. Болло, клади лист на верстак, я сделаю разметку. Вам повезло, что вы нормального роста. Вообще-то эти образцы рассчитаны на нас, Сынов Неба. Большинство из вас такие коротышки.

– Как вы, – указал Бардас.

– Вот именно, – согласился Анакс. – Но я все равно другой. К счастью для вас. От остальных представителей моего народа бесплатно можно получить разве что три дневных пайка. Болло, держи этот чертов лист крепче, он у тебя ерзает.

Потребовалось немало времени, чтобы сделать всю нужную разметку, и еще больше, чтобы вырезать заготовки. Болло резал по прямой, не прилагая видимых усилий и думая, похоже, о чем-то своем. Анакс брал на себя изгибы, вытворяя то, что казалось Бардасу невозможным, учитывая несопоставимость тонкой, почти ювелирной работы и грубую неуклюжесть инструмента.

– Вас беспокоит, – пропыхтел Анакс, – что я так легко режу сталь? Как бумагу, да? Вам кажется, что она слишком тонкая, чтобы быть хорошей. Скажу одно: верьте.

– Вообще-то я и не беспокоюсь, – пробормотал Бардас, но старик, похоже, не слышал, потому что продолжал говорить сам.

– Дело в том, что сталь – удивительная вещь. Я могу резать ее, гнуть, придать ей любую форму, словно это пергамент или глина, но когда я все закончу, то даже Болло со своим самым большим молотом не сумеет оставить в ней ни единой выщербины. А знаете, в чем секрет? В напряжении, – сам себе ответил он, не дожидаясь, пока Бардас придумает что-то умное. – Немножко напряжения, немножко давления, помучить ее чуть-чуть, и вот вам отличная броня, настоящая вещь. Ух! – Он покачал головой, порезав палец об острый край пластины. – Так мне и надо, нельзя не думать о том, что делаешь.

Капля крови упала на сталь, подобно одной-единственной дождинке, и застыла, похожая на головку заклепки.

– Напряжение, – повторил старик, закладывая вырезанную заготовку в вальцы.

То, что он делал дальше, стало для Бардаса настоящим откровением. Наблюдая за манипуляциями Анакса, за его точными, рассчитанными движениями, за стадиями превращения плоского куска стали в нечто совершенно другое, он одновременно слушал комментарии Сына Неба.

– Напряжение… Вот здесь напряжение направлено наружу, оно подобно арке. Попробуйте ударить, и поймете, что преодолеть его не так-то просто. Это ваша первая линия обороны, она проходит по вашей ноге… отсюда досюда. Как бы сильно вас ни ударили, сила не пройдет дальше и не размозжит кость. Вы еще скажете мне спасибо, когда кто-нибудь рубанет вам по голени.

Бардас вежливо улыбнулся:

– Это ведь для защиты ноги, да?

– Это наголенник, – поправил Анакс, – не демонстрируйте всем свое невежество. Он защищает ногу от голени до лодыжки. – Старик поднял деталь, провел пальцем по краям. Легко сжал их двумя руками. – Надо, чтобы латы облегали защищаемую часть тела плотно, не жали, но и не болтались. Сейчас все приладим.

– Не сомневаюсь.

Когда наконец качество работы удовлетворило требованиям Анакса – Бардас не заметил никакой разницы между тем, что было вначале, и тем, что получилось в итоге, – старик перешел к наковальне и взял мягкий молоток, удары у него получались быстрые, ритмичные, размеренные.

– Еще немного напряжения, – отдуваясь, объяснил он. – Как только края будут загнуты, их уже не разожмешь руками. Никакой эластичности, как и требуется правилами. А рихтовка пока подождет. Сейчас нам надо сделать углубление. – Он взял заготовки для наколенников и налокотников, вырезанные в форме чаш. – Именно на этой стадии мы придаем латам настоящее напряжение. – Сын Неба наложил пластину на выдолбленное в дереве углубление таким образом, чтобы ее середина находилась непосредственно над самым глубоким местом. – Важно понимать, в чем суть напряжения, чтобы сделать все правильно, а не испортить. Ударишь в середину слишком сильно, и она станет тонкой. Работать надо аккуратно, нежно, начиная с краев и продвигаясь к центру… вот так, как бы отжимая плотность к верхушке купола, где ей самое место.

Анакс остановился, вытер лоб тыльной стороной ладони и усмехнулся.

– Сложно? Медленно? Хм, никто и не говорил, что это легко и просто. – Молоток падал и отскакивал, быстро и четко, рука работала с минимальными усилиями. Эффект достигался за счет аккуратности и упорства. – Кроме напряжения, есть еще и давление. Внутренняя часть обрабатывается сильнее и тщательнее, чем наружная. Изнутри напряжение больше, а напряжение есть сила… во всех отношениях. Запомните, мой друг, напряжение изнутри – это сила снаружи, а твердость зависит от того, сколько труда вы вложите в работу. Поймете это – поймете все.

Оранжевый отсвет пламени перекатывался по стальной пластине словно остатки вина по дну серебряной чаши.

– Кажется, я понимаю, что вы хотите сказать, – ответил Бардас. – Но разве металл не может ослабеть, если бить по нему слишком долго?

Анакс кивнул:

– Это кое-что другое. Называется усталостью. Металл достигает состояния, когда дальнейшее напряжение уже невозможно. Появляется усталость. Иногда, когда кажется, что надо нанести еще парочку ударов, проклятая железяка раскалывается как стекло. Это хрупкость. Но вам беспокоиться не о чем, мы взяли самое лучшее. А потом еще и испытание устроим.

Когда он закончил, плоская пластинка превратилась в куполообразную, идеально гладкую, без малейших морщин.

– Она и должна быть гладкая. Там, где нет полной гладкости, есть слабые места. – Анакс поднял изделие на свет, проверить, нет ли каких изъянов. – Хорошая ковка дает форму. Форма – это сила. Посмотрите, вот форма, которая и требуется в данном случае. Можно надеть самые тяжелые сапоги и прыгать на ней целый день, с утра до вечера, не оставив ни единой отметины.

Болло занимался какой-то большой пластиной, придавая ей необходимый изгиб.

– Память, – продолжал Анакс, – через нее достигается напряжение. Дайте металлу память, форму, к которой он должен вернуться, когда что-то попытается ее нарушить. Тогда при любом воздействии он будет стремиться к этой форме, что и дает металлу силу сопротивления. Память – это напряжение, напряжение – это сила. Все очень просто, когда доходишь до сути.

– Сыны Неба… Я буду откровенен с вами… – Бардас замялся. – Мне трудно понять. Вы не против, что я спрашиваю?

Анакс взглянул на него и улыбнулся. Улыбка получилась страшноватая – сдержанный оскал.

– Вы меня спрашиваете… Полагаю, это что-то вроде комплимента. Вы говорите себе, что Сыны Неба – мерзавцы, но этот не такой, как остальные, он почти нормальный. Это показывает, – Анакс сдавил пластину, и она подчинилась ему, выгнувшись в нужную сторону, – что вы ни черта не знаете о Сынах Неба. О нас никто ничего не знает, кроме нас самих. А мы никому не рассказываем.

– Понятно. Извините, я не хотел вас обидеть.

– Невежество не обижает, – любезно ответил Анакс. – То есть я хочу сказать, что оно не обижает человека просвещенного ума. Я скажу вам вот что: я дам вам несколько намеков. Броня для души, вот что такое сведения для ограниченного пользования.

– Спасибо.

– Сыновья Неба, – продолжал Анакс, обрабатывая края нагрудника: он слегка повысил голос, чтобы стук молотка, ясный и чистый, не заглушал его слов. – Сыновья Неба – это вот что. – Он остановил молоток на полпути к цели. – И еще вот это. – Он завершил удар по пластине. – Мы – Сыновья Неба, а этот нагрудник – это вы. Вам никогда не приходило в голову, что все в мире, возможно, имеет какое-то значение? Нет, я говорю не об этом. Слишком глупое обобщение. Но если оно верно, полностью или частично, то Сыновья Неба – это значение. Мы – ось, а все остальное – колеса. Весь мир существует ради нас. Ради облегчения нашей работы.

– Понятно. И что же это за работа?

Анакс улыбнулся:

– Совершенство. Мы совершенны. Все, к чему мы прикасаемся, становится совершенным. Ну, – он слегка сместил палец на рукоятке молотка, – по крайней мере в теории. На практике мы тоже многое разбиваем. Многое портим. Вы понимаете, к чему я клоню, или хотите, чтобы я объяснил подробнее?

– Я понял идею, – сказал Бардас. – Вы – проба.

Анакс остановился и широко усмехнулся.

– Ну наконец-то нашелся человек, который меня слушал. Да, верно, мы – проба. Мы все доводим до совершенства, подвергая испытанию. Предельному напряжению. Вплоть до уничтожения. То, что выдерживает, идет в нашу коллекцию, что ломается, мы отбрасываем как мусор. Подобно всему остальному, это абсолютно просто, когда начинаешь думать в верном направлении.

После того как доспехи прошли рихтовку, Анакс пробил дыры для заклепок, нарезал ремни. Прикрепил замки и сложил все на стол.

– Ну вот. Примерьте, если хотите.

Разумеется, все подошло идеально. Латы облепили Бардаса словно вторая кожа. Сила снаружи, напряжение внутри.

– А испытание? – с улыбкой спросил Бардас. – Как будем проверять?

– Как проверять? – Анакс ухмыльнулся. – Ха, сейчас и проверим. Прямо на вас.

Глава 10

Война между кочевниками и Империей началась в один прекрасный день ближе к вечеру, на берегу озера, в болотной местности между Ап-Эскатоем и устьем Зеленой Реки. Начала войну, весьма кстати, обычная утка.

У рабочих, строивших требушеты, закончился лес, небольшая группа, во главе которой был поставлен старый знакомый Темрая, Леускай, отправилась на поиски подходящих деревьев, из которых можно было бы изготовить необходимые детали. Всем требованиям соответствовали, пожалуй, лишь прямые сосны, но за неимением их подходили и ели, и пихты. Выйдя на указанное место, Леускай обнаружил великое множество доказательств присутствия пихты, ели и сосны, но только в виде пней – аккуратных, невысоких, оставленных поколениями перимадейских корабелов. Время поджимало: имеющегося леса не хватило бы и для уже строящихся орудий, не говоря уже о пятидесяти дополнительных, только что заказанных Темраем.

Леускай знал, что все необходимое можно найти на другом берегу Зеленой Реки. Он даже видел их, сидя на поросшем плющом пеньке. С формальной точки зрения южный берег реки тоже принадлежал Империи, по крайней мере до недавнего времени он был частью длинной, узкой полоски земли, претензии на которую заявлял Ап-Эскатой. Претензии, однако, так и оказались неподкрепленными активными силовыми действиями ввиду общего ослабления города в последние сорок лет.

Леускай взвесил возможный риск, связанный с вторжением на территорию Империи: такого разрешения ему никто не давал и нарушать пусть официально не установленную, но все же границу, он не хотел. С другой стороны, возвращаться без леса, не выполнив поручения… Леускай глубоко вздохнул и начал думать, как перебраться через широкую, быструю и глубокую реку.

Проведя в долгих размышлениях беспокойный день, Леускай отказался от всех вариантов, кроме одного, и повел свою группу вниз по течению в надежде обнаружить какую-нибудь естественную переправу. Удача сопутствовала ему: не пройдя и нескольких миль, они наткнулись на вроде бы мелкое, но таящее немало скрытых опасностей место чуть выше порогов. Переправа оказалась нелегкой и малоприятной, но им удалось выбраться на противоположный берег, не потеряв ни людей, ни ценного инструмента. Однако без утрат все же не обошлось – течение унесло с полдюжины мулов, тащивших на себе запас пропитания.

Это печальное обстоятельство повлияло на смену приоритетов Леуская, воспитанного на принципе, что голодание в лесу или на берегу реки является преднамеренным и целенаправленным волевым актом. Он разделил отряд на охотничьи группы, назвал место и время сбора и отправил на поиски пищи.

Не потребовалось много времени, чтобы разочароваться. Лес оказался болотом, деревья встречались редко. А немногочисленная дичь, услышав или увидев человека, попряталась.

Леускай вернулся с пустыми руками, другие охотники преуспели не больше, но одна группа сообщила, что набрела на озеро примерно в миле к югу, где водились утки.

Новость не вызвала у Леуская всплеска энтузиазма. Несколько лет назад, перед нападением на Перимадею, когда в лагере Темрая иссякли запасы пропитания и перьев, вождь отправил несколько человек, в числе которых был и Леускай, охотиться на уток. В общем, эти проклятые твари надоели ему по горло. В каком-то смысле Леускай оказался жертвой собственного успеха, запас уток казался неиссякаемым, на них охотились всеми известными способами: ставили силки, бросали сети, стреляли из луков, убивали из пращи, а некоторых, особенно глупых или чересчур доверчивых, ловили голыми руками.

На протяжении трех или четырех недель Леускай не делал ничего другого, а только сворачивал шеи противным птицам и ощипывал тушки, ел их пропахшее рыбой жесткое мясо и нюхал их гнусный запах. Леускай ненавидел ощущение, которое охватывало его, когда он убивал уток, сжимая шею под клювом и поворачивая туловище еще и еще, по кругу, – пока они не задыхались. Иногда попадались экземпляры, казавшиеся почти бессмертными, продолжавшие жить даже после того, как им ломали шеи и разбивали головы и камни. Нет на свете существа, которое так же трудно убить, как раненую утку – в этом отношении с ней не сравнится ни бык-бизон, ни человек в полном защитном облачении. И вот теперь Леускай снова стоял перед необходимостью убивать и есть чертовых птиц, чтобы остаться в живых. Может быть, размышлял он, ему отведена роль ангела смерти по отношению к уткам, и именно затем он послан в мир. Тут Леускай провел аналогию между полковником Лорданом и племенами равнин. Если так, то бессмысленно пытаться уклониться от неизбежного.

Да, сказал Леускай, конечно, пойдемте и свернем шеи этим уткам. И они ринулись на болото.

Разумеется, они заблудились: озеро куда-то ушло, потому что на том месте, где его обнаружили разведчики, ничего не оказалось. Почти весь день пришлось потратить на поиски сбежавшего водоема, таскаясь по сырому, опасному болоту, теряя в трясине сапоги, падая в вонючую жижу, вытаскивая друг друга из цепких объятий бурого чудовища. Когда они все же набрели на озеро, Леускай сразу понял, что это другое – разведчики упоминали о холме у южной оконечности. А здесь никакого холма не было. Но озера мало чем отличаются одно от другого, и гладь этого покрывали утки. Тысячи уток, плавающих большими черными и коричневыми кучами, словно мусор, принесенный сюда мутным потоком первой летней грозы.

Когда Леускай и его люди вышли на берег, птицы не проявили ни малейшей склонности убраться подальше от опасности: они закрякали и немного подались от берега. Глупые, безмозглые утки.

Леускай провел короткое совещание. У них не было ни сетей, ни пращей, ни палок, ни собак, ни лодок, а следовательно, все привычные способы птицеубийства отпадали. Кто-то предложил стрелять в уток из луков. Но ему тут же возразили: стрел мало, а достать из озера те, что не попадут в цель, без лодок невозможно.

– Забросаем их камнями, – сказал кто-то еще, и так как ничего лучшего придумать не удалось, то единственный вариант был тут же проведен в жизнь.

Конечно, в искусстве бросать камни в уток Леускай не знал себе равных. Поблизости протекала река, впадавшая в озеро, так что о камнях беспокоиться не пришлось. Вооружившись метательными снарядами, охотники согласовали стратегию. У западного берега образовалась небольшая бухточка в форме лошадиной подковы, густо усеянная водоплавающими птицами. Утки будут обстреляны с трех сторон, в распоряжении стрелков около двадцати секунд, после чего темная стая поднимется в воздух, оглашая окрестности тревожными криками, хлопая крыльями, теряя перья, оставляя раненых и убитых. Если первая попытка не принесет желаемого успеха, у охотников, несомненно, будет возможность повторить ее на следующее утро. Весьма похоже на бомбардировку Перимадеи, причем Леускай и его люди играли бы роль требушетов – тех самых, ради которых их сюда и послали.

У самого Леуская не было абсолютно никакого желания устраивать спектакль еще раз. А потому он с особой тщательностью разместил свою артиллерию на берегах бухты, ведь стоит спугнуть одну утку, как все остальные взлетят еще до начала атаки. Вот почему охотники подбирались к озеру с величайшей осторожностью, делая все возможное, чтобы не шуметь и не совершать резких движений. Несомненно, разработанный план имел все шансы на успех, так как отличался тактической грамотностью и осуществлялся людьми, имеющими некоторый опыт в подобного рода делах.

Наверное, все завершилось бы успехом охотников, если бы один из них не поскользнулся на кочке и не провалился в болото, прихватив с собой за компанию соседа. Так уж случилось, что в кустах, неподалеку от места происшествия, разгуливал селезень. Приглушенного крика сорвавшегося в топь бедолаги вполне хватило, чтобы перепуганная птица стрелой взмыла в небо. Несколькими мгновениями позже вся стая поднялась с озера, заслонив собой солнце, будто град стрел, посланных на город из-за крепостной стены. Леускай взревел от злости и огорчения, совершенно безобидно для уток описал широкую дугу и плюхнулся в воду недалеко от берега. Что касается уток, то они пролетели над деревьями, развернулись и устремились к середине озера, поднимая другие стаи, так что вскоре все озеро напоминало встающего с постели человека.

Имперский патруль, находившийся на другой стороне озера и отправившийся в лес, чтобы пополнить запасы дичи, пришел в ярость. Солдаты всю неделю предвкушали необременительную прогулку, дающую возможность совместить приятное с полезным, готовили тайком сети, прятали под доспехами пращи и уже вышли на намеченные для начала охоты позиции, когда что-то спугнуло птиц и безнадежно испортило обещавший быть таким чудесным вечер. Сначала сержант решил, что в случившемся виновата какая-нибудь лиса, но время для нее еще не пришло. Что же еще могло обратить в панику пять тысяч уток? Самым опасным, после лисы, разумеется, врагом для птиц является человек. А что делать человеку в запретной зоне? Оценив варианты, сержант приказал своим подчиненным заткнуться и не шуметь.

Вскоре выяснилось, что опасения оправданны. По другому берегу передвигались какие-то люди. Сержант не мог различить их лиц и не слышал, о чем они говорят, но это ему было и не нужно: само присутствие такого количества незнакомцев на приграничной территории указывало на противозаконность их целей. Его группа уступала чужакам в численности примерно в соотношении два к одному, если, конечно, подсчеты были верны, но зато обладала преимуществом внезапности, и, разумеется, в распоряжении сержанта имелись имперские тяжелые пехотинцы, что решающим образом влияло на соотношение сил. В Империи считалось, что один ее солдат стоит как минимум двух противников. Все это очень хорошо и полезно для поддержания высокого боевого духа. Но ведь в этом еще надо убедить и своих, и чужих. На практике же задача сержанта состояла в том, чтобы проповедовать одну доктрину, а полагаться на другую. Единственная альтернатива заключалась в возвращении в лагерь – полтора дня пути по болотам – и передаче права принятия решения капитану Суриа, что влекло за собой трех– или четырехдневную задержку и резко понижало шансы обнаружить нарушителей границы на том же месте.

Решающим фактором стала мысль о необходимости объяснения капитану Суриа, как и почему отряд вообще оказался у озера, лежащего в стороне от намеченного маршрута. Отвечать на неприятные вопросы было бы легче, если удастся изгнать врага с территории Империи и предстать перед начальством в роли героя. Конечно, такой вариант тоже не свободен от недостатков – в Империи одобряли и поощряли героизм, но не любили самих героев, – но за более чем тысячелетнюю историю ни один герой не предстал перед судом военного трибунала по обвинению в охоте на уток.

Приняв наконец решение, сержант отдал приказ о наступлении. Подбираясь к неприятелю по предательски топкой трясине, он тем не менее никак не мог отделаться от тревожных мыслей. Во-первых, как оказалось, нарушителей было больше, чем предполагалось вначале. Во-вторых, чужаки имели при себе луки, а значит, они кочевники. В-третьих, приходилось учитывать то, что собравшиеся у озера – лишь передовой отряд огромной армии вторжения, остановить которую силами одного взвода тяжелой пехоты не представляется возможным. Единственный выход избежать судьбы подстреленных уток – это подойти незаметно и как можно ближе, а потом наброситься на чужаков, не дав им времени вытащить луки.

К счастью – сержант так и не понял почему, – противник словно нарочно делал все, чтобы облегчить ему задачу: не было ни сторожевых пикетов, ни часовых: кочевники горячо спорили о чем-то, повернувшись спинами к возможному вектору атаки. Впервые за все время с начала этого идиотского предприятия сержант почувствовал надежду на благополучный исход. Согласно официальной военной доктрине – а в ней содержались и вполне разумные положения, – кочевники были скорее воинами, чем солдатами, а следовательно, отличались недисциплинированностью и неорганизованностью.

Сержант знал, что их не обнаружат до тех пор, пока они не выйдут из-под деревьев. Он остановил свой выбор на западном береге озера и не ошибся: деревья здесь росли близко друг к другу, так что можно было перепрыгивать от одного к другому, избегая опасных мест. Когда они достигли южного берега, где деревья были старше, а открытого пространства больше, противников разделяло всего лишь около двух сотен ярдов. Тем не менее опасность отнюдь не уменьшилась. И расстояние не имело такого уж большого значения – преодолеть его, бредя по колено в густой жиже, и остаться при этом незамеченным не сумел бы даже капитан Суриа.

Сержант подал знак своим солдатам остановиться и замереть, а сам принялся обдумывать возможность применения какого-то иного подхода. Получалось плохо – сержант не обладал способностями стратега и не получил тактической подготовки.

Так и не найдя гениального решения стоящей перед ним проблемы, сержант приказал своим людям отойти. Им это не понравилось, – если судить по недовольным физиономиям, – но приказ есть приказ, и его можно только исполнять. Отступили ярдов на пятьдесят, а потом сержант отвел их еще на полторы сотни ярдов в сторону, в глубь леса. План был прост: отдалиться от врага как можно больше, поднять шум, а потом попытаться нанести удар с тыла. Сержант не знал, получится из этого что-нибудь или нет, но, промокший, перепачканный с ног до головы, уставший и почти перепуганный, не мог придумать ничего лучшего.

Оглядываясь назад, можно признать, что, с учетом обстоятельств, стратегия была не так уж и плоха. Если бы только они не заблудились. Ориентироваться в лесу трудно, направления и расстояния совсем не те, что на открытой местности. И нужно быть следопытом, чтобы не ошибиться в расчетах и выйти туда, куда планируешь.

В общем, когда, проплутав с четверть часа, они, запыхавшиеся и растрепанные, вывалились из густого кустарника, то обнаружили, что зашли слишком далеко и оказались не в тылу врага, а на одной линии с ним, ярдах в сорока к востоку.

Ошибка, однако, не стала в данном случае решающей. Когда Леускай увидел словно материализовавшийся из воздуха имперский патруль, его первым инстинктивным порывом было спрятать оружие вместо того, чтобы приготовить его к бою. Ситуация виделась ему в таком свете: он и его люди залезли на чужую территорию, но еще не совершили ничего страшного: надо придумать какое-то правдоподобное объяснение (мы заблудились, простите – позвольте, но вот ведь рядом Зеленая Река?) и не доводить дело до открытого конфликта. Так Леускай рассуждал до того момента, пока двое его товарищей, попытавшихся спрятать луки за спину, не были нанизаны на копья легионеров, как рыба на острогу.

Дальнейшее уже не зависело от сознательных решений командиров обеих сторон – путь к кровопролитию был открыт. Кочевники едва успели сорвать с плеч луки, положить стрелы и натянуть тетиву, а солдаты – сблизиться с врагом. Бой получился коротким и совершенно нехарактерным: и тем, и другим было практически невозможно не убить врага и не погибнуть самим. Лучники Леуская стреляли в упор, их острые стрелы легко пробивали доспехи и вонзались в мышцы и кости. Патрульные сражались фактически против безоружных, у которых не было ни мечей, ни лат, ни щитов. С теоретической точки зрения бой развивался в полном соответствии с принципами имперской доктрины и, если бы был доведен до логического завершения, в живых при данном соотношении потерь (один к четырем в пользу Империи) остались бы четыре солдата. Кочевники полегли бы все. К несчастью для военной науки, эксперимент не был закончен, обе стороны довольно быстро опустили оружие и, словно по взаимному молчаливому согласию, отступили.

Леускай погиб в начале короткой третьей фазы стычки, когда солдаты, нанеся ошеломляющий удар, сомкнули ряды и приготовились ко второй атаке. Выпустив одну стрелу, Леускай поспешно вытащил вторую, но уронил ее в грязь и нагнулся, чтобы поднять, когда кто-то, кого он даже не увидел, вонзил копье ему между ребер. Лезвие оказалось слишком широким, чтобы войти глубже, но засело так, что и выдернуть его сразу не удалось. Осознав это, солдат принял мудрое решение отказаться от копья и довершить начатое мечом. Но в спешке все всегда выходит не так. Вместо того чтобы расколоть череп надвое, меч соскользнул по кости, срезая кожу и ухо. Леускай отшатнулся и упал в затянутое ряской болото. Лежа на спине, погруженный в грязь, он впервые увидел своего врага, который, наступив ему на грудь обутой в тяжелый сапог ногой, тщетно пытался освободить копье. После трех попыток он сплюнул и исчез, оставив Леуская спокойно умирать от потери крови.

Все оказалось не так тяжело, как можно было подумать. Последним, что еще услышал умирающий, стало далекое кряканье уток, осторожно возвращающихся на середину озера.


– Чудесно, – сказала Исъют Месатгес. – Теперь, когда началась война, мы дождемся, пока она закончится, получим денежки и корабли.

Эйтли Зевкис встретила ее на улице, у входа в швейную мастерскую, одну из лучших и самых дорогих на Острове. Тратить деньги было почти не на что, разве что на одежду, и как раз в этот момент общество переживало бурный подъем прямо-таки сейсмической активности в женской моде: никто не хотел больше походить на принцессу-воительницу – этот стиль умер буквально в одночасье. Ему на смену пришел другой, превративший всех женщин в красавиц-кочевниц, закутанных в полупрозрачные шелка, манящих обнаженными животами. Такой поворот как нельзя лучше устраивал Исъют – прежний стиль заставлял делать упор на глубоком вырезе на груди, а в коже она всегда потела.

– Подробностей придется подождать еще пару дней, – сообщила Эйтли, – пока не придет официальное сообщение из Шастела. Но предварительные донесения звучат весьма оптимистично.

Исъют задумчиво кивнула:

– Какое-то время будет паника, как и тогда, когда все только началось, но только еще хуже. Слишком много денег и слишком мало возможностей. Все будут лихорадочно скупать, пока цены не подскочили, но товаров-то почти и нет.

– Я бы сделала ставку на будущее, – заявила Эйтли. – Хотя это не та область, в которой можно давать советы: я никогда не была хорошей предсказательницей. И все-таки на твоем месте я бы придержала деньги до той поры, пока все не начнет входить в привычную колею. Вскоре те, кто в спешке скупал все подряд, начнут продавать, и вот тогда-то придет время покупать. К сожалению, – продолжала она, – я не могу воспользоваться собственным советом: каждый торопится получить свои деньги, чтобы тут же их растратить. А значит, пока я не получу из банка надежное покрытие, придется потерпеть. Думаю, такое положение сохранится еще неделю или около того.

Исъют выставила на свет ногу, любуясь игрой блесток на туфельке.

– А ты давай им бумажные деньги. Поворчат, но возьмут. В конце концов, все знают, что Шастел всегда платит по своим обязательствам. – Она усмехнулась. – Ведь Нисса Лордан именно так и говорила.

– Верно, – кивнула Эйтли, окидывая взглядом предлагаемые посетителям серебряные браслеты, носить которые следовало на лодыжке. – Стоит мне начать наводнять остров бумажками, как то же самое станут говорить и обо мне. Нет уж, спасибо. Если я с кем-то так и рассчитаюсь, то только с Гидо и Венартом. Зато точно буду знать, что и в следующем году буду здесь же, на своем месте.

Из глубины комнаты к ним подошла одна из закройщиц с измерительной лентой и вопросительно взглянула на Исъют. Последняя не обратила на нее никакого внимания.

– А вот я бы не возражала, если есть куда потратить. Так что, имей в виду.

Эйтли улыбнулась:

– Нет.

– Ну что ж, попытаться всегда стоит, – пожав плечами, сказала Исъют. – А вообще – без шуток, – именно сейчас мне очень нужны деньги. – Она нахмурилась. – Я не люблю быть кому-то должной. Чувствую себя как-то… неуверенно. Когда кому-то должен, всегда словно упускаешь выгодный шанс.

– Может быть, – согласилась Эйтли. – Только ведь ты упускаешь эти шансы слишком часто. Это вошло у тебя в привычку. То акцизы слишком высокие, то пираты захватывают груз, то урожай пострадал от долгоносика, то прежний владелец…

– Ладно, перестань. Да, мне нравится делать инвестиции в рискованные проекты. Но ты же знаешь, что не все так плохо.

– По крайней мере те проекты, в которые ты вкладывала деньги, закончились весьма плачевно.

– Нет, не все. Вспомни хотя бы семнадцать бочек куркумы. Эйтли наморщила лоб.

– Ах да, я как-то забыла. Хорошо, признаю, в конце концов все получилось не так уж плохо, но лишь после того, как я рассчиталась с твоим партнером, о котором ты не упомянула, и заплатила таможенную пошлину, о которой ты забыла. С той прибылью мне пришлось еще неделю экономить на лампадном масле. – Она едва заметно вздрогнула, когда девушка с лентой направилась к ней. – Не обижайся. Но я лучше рискну профинансировать Гидо и Венарта. Так что большое тебе спасибо. Послушай, что ты думаешь об этом? – Она покрутила в руках серебряный кулон с аметистом. – По-моему, неплохо подойдет к лиловому шелку, а?

Исъют покачала головой:

– Нет. Тебе надо что-то маленькое, насыщенное, например, бриллианты. Скажи, как ты думаешь, долго еще продлится война? Ты же знаешь о кочевниках больше, чем все остальные.

– Как сложатся обстоятельства. – Эйтли осторожно положила кулон на место. – Если все решится в одном крупном сражении, то недолго. А если Империя позволит себе углубиться на их территорию, то растянется на месяцы.

– А этот… Лордан, – продолжала Исъют. – Что он собой представляет? Ты же хорошо с ним знакома, не так ли?

Эйтли кивнула:

– Да, я работала на него… когда-то. О боги, иногда мне кажется, что это было в другой жизни. Где-то дома у меня до сих пор хранится его меч. Даже не знаю… может быть, его уже давно следовало отослать хозяину.

Исъют внимательно посмотрела на нее, как будто обдумывала очередное рискованное капиталовложение.

– По-моему, ты совершенно запуталась. Впрочем, это не мое дело…

– Вообще-то ты ошибаешься, но дело и впрямь не твое. Мне казалось, тебя интересует мнение о Лордане как о военном руководителе.

– М-м. И что?

Эйтли еще раз кивнула:

– Он проделал огромную работу и добился поразительных результатов, учитывая, как к нему относились власти Города. Но не думаю, что Лордан мог бы спасти Город, даже если бы ему предоставили полную свободу действий. Чтобы стать первоклассным военачальником, нужна целеустремленность, а у него ее нет.

Исъют помолчала, но недолго.

– А что у него там вышло с этим… как его… ну, вождем. Слухи ходят всякие, но есть ли в них правда?

Эйтли пожала плечами:

– Что-то между ними было, я в этом не сомневаюсь. Но Бардас никогда мне не рассказывал, а я, конечно, не расспрашивала. Кроме того, как я понимаю, в нынешней войне он лишь подставная фигура: командуют офицеры армии провинции, а о них мне ничего не известно. Могу сказать только одно, это люди вполне компетентные. По меньшей мере. Так или иначе, они свою работу знают и сделают все как надо.

По пути домой Эйтли невольно вспомнила о войне и своей крохотной роли в ней.

Было ли когда-то такое, спрашивала она себя, чтобы я не делала деньги на смерти других людей?

Этим она занималась, когда работала у Бардаса Лордана, этим же собиралась заняться теперь. И тем не менее она никогда не считала себя стервятником, кружащим высоко в небе над могильниками и полями сражений. Все, чего она добивалась, к чему стремилась, это, по существу, заработать приличную сумму и жить независимой жизнью. И тут ей удалось немало преуспеть, переходя от одного покровителя к другому. Жаль лишь, что так много людей погибло ради того, чтобы она могла продолжать жить так, как привыкла. Фактор Лордана – несмотря на все усилия и старания, она всего достигала в той или иной степени благодаря ему. Так было в Перимадее, где ее карьера началась с помощью Венарта и Ветриз, с которыми она познакомилась из-за Бардаса. И вот теперь война… Что же такое есть в этих проклятых Лорданах, что именно они все начинают и все заканчивают? Эйтли подумала об Алексии и его Законе; ей не хватало Патриарха.

И, словно в тон размышлениям, Эйтли обнаружила дожидавшуюся ее Ветриз Аузелл, которой не терпелось узнать последние новости о войне.

– Ты имеешь в виду, есть ли новости о Бардасе? – спросила она, чувствуя, что устала и сыта всем по горло. – Нет, извини. Если из Шастела будут какие-нибудь известия, я дам тебе знать.

– О! – Ветриз улыбнулась. – Это настолько очевидно?

– Вполне, – ответила Эйтли. – Если ты так волнуешься, то почему не написать бы ему письмо? Уверена, курьер передал бы его по назначению: между Шастелом и провинцией налажено дипломатическое сообщение, а в самой Империи почта, как всем известно, работает отлично.

– Спасибо, – сказала Ветриз, – но мне в общем-то не о чем писать. Просто любопытно. Когда кто-то, кого ты знаешь, вовлечен в нечто важное, то, естественно, интересно узнать…

Сидеть у кого-то на крыльце, ждать, когда кто-то придет, надеяться на какие-то новости… нет, это нечто большее, чем просто интерес. Впрочем, какая разница?

– Зайдешь?

– Почему бы и нет.

Эйтли открыла дверь.

– Вообще-то я действительно слышала кое-что, что может тебя заинтересовать, раз уж ты провела столько времени в гостях у других Лорданов. У Горгаса снова проблемы.

Ветриз затаила дыхание.

– Вот как? И почему это я не удивляюсь?

– Лично я собираюсь выпить. Не хочешь? Судя по всему, Горгас обратился к префекту с предложением союза против Темрая. Префект ответил отказом.

Эйтли улыбнулась:

– Но ситуация-то изменилась к лучшему. Примерно через день или два после того, как Горгас получил письмо с отказом из Ап-Эскатоя, ему в руки попался человек по имени Партек…

– Мне это имя кажется знакомым.

– Так и должно быть. Власти Империи разыскивают его уже несколько лет. Он вроде как вождь каких-то повстанцев.

Эйтли подала гостье чашку сладкого сидра, сдобренного на перимадейский лад медом и гвоздикой. Попробовав, Ветриз даже не поморщилась.

– Неужели? Вот уж не думала, что в Империи были какие-то повстанцы.

– Есть, – сказала Эйтли, опускаясь на диван и сбрасывая туфли. – Они, конечно, не хотят это признавать, а потому называют Партека то пиратом, то грабителем с большой дороги. Но всем известно – Империя готова сделать многое, чтобы поймать этого человека. – Она закрыла глаза. – Должна признаться, мне не очень нравится, когда людям вроде Горгаса так везет. Я имею в виду, что пользы от этого ему все равно не будет. Ни ему, ни кому-либо другому.

Ветриз как-то странно затихла, глядя на стену над головой Эйтли, словно там было что-то написано. Заметив это, Эйтли решила переменить тему разговора.

Но Ветриз уже не слушала.

О черт! Я-то думала, что все это уже закончилось.

Очевидно, нет – она стояла в помещении какой-то мастерской, и первое, что обращало на себя внимание, это шум. Люди били молотками по кускам металла. Свет, проникавший в помещение через высокие окна, ложился на пол серебристыми квадратами, отчего остальная часть мастерской казалась более темной и мрачной. В центре комнаты, в темной ее части, высилась груда чего-то, похожего на части человеческого тела: руки, ноги, куски туловища, все вперемешку. Люди, стоявшие у верстаков, били молотками по таким же рукам, ногам, торсам, а потом бросали их в кучу.

Что они делают?— подумала Ветриз. Какой смысл колотить по уже оторванной руке или отрубленной ноге? А может быть, в этой мастерской делают механических кукол, вроде тех, о которых я читала в детских сказках?

Угол падения света немного изменился, и Ветриз вдруг поняла, что люди всего лишь изготовляют доспехи…

А вообще-то на что похожи доспехи? Совершенные стальные «люди», которых нельзя разбить, которые устойчивы к любому внешнему воздействию. Только вот будь эти «люди» чуточку умнее, может быть, они нашли бы способ обходиться без мягких, таких уязвимых и склонных к ошибкам сердцевин.

…И еще там был некто, кого она знала. Его как будто строили, складывая из кусочков, начиная с ног и продвигаясь выше, и когда на плечи поставили голову, у нее было его лицо – но внутри не было ничего. Когда-то там было что-то, ведь должно же быть что-то внутри. Может быть, в этом случае они сделали исключение…

– Вет?

– Извини… я немного отвлеклась. Что ты говорила?


Сражение шло не так хорошо, как хотелось бы.

Темрай отклонился назад, перенеся тяжесть тела на каблуки сапог, и, держа меч горизонтально, посмотрел на врага поверх клинка. Он чувствовал себя совершенно не в своей тарелке, стараясь вспомнить позицию номер один, которой его учили лет пятнадцать назад на уроках фехтования. Темраю даже почти удалось вспомнить ее, когда лагерь подвергся нападению, и ему стало не до образования, по крайней мере не до научных основ фехтования.

«Не смотри на меч, смотри на меня», – говорили ему. Говорили ободряюще, терпеливо, сердито, громко, до тех пор, пока он не заставил себя делать так, как требовалось. Сейчас полузабытый урок помогал ему держать меч, почти не чувствуя напряжения в запястье, и Темрай понимал, к чему его когда-то вели, но было слишком поздно спрашивать, что делать дальше.

В глазах того, кто смотрел на него, Темрай видел напряженную целеустремленность, абсолютную сосредоточенность, нечто более тревожащее, чем просто ненависть. В какой-то момент ему показалось, что он видит за бесстрастным, стальным лицом линии, углы, геометрические проекции, словно там нет ничего, кроме сухих математических расчетов.

Темрай даже вполне серьезно подумал о том, не бросить ли меч и не убежать куда глаза глядят, но в этот миг его противник пришел в движение. Это был замечательно скоординированный маневр, сочетавший в себе длинный шаг вперед правой ногой, мощный разворот туловища и быстрый, почти без замаха, режущий удар с поворотом кисти для придания ускорения. В ответ Темрай отпрыгнул назад, оттолкнувшись обеими ногами, и выставил меч под прямым углом к лицу противника, как бы понуждая его забрать оружие. Когда клинки столкнулись, он ощутил силу контакта, прошедшую через запястья к локтям. Боль, тупая, ломающая кости, была сродни той, которая возникает, когда бьешь себя молотком по пальцу.

Все случилось так быстро: сначала на них обрушился град стрел, упавших прямо с неба: это напомнило Темраю один случай, когда он рубил папоротник для конюшни и по неосторожности задел серпом осиное гнездо – он испытал тогда такое же ошеломляющее ощущение внезапности. Туча стрел еще падала, когда из ближайшей рощицы, совсем недавно проверенной разведчиками, появилась тяжелая пехота. Первый контакт случился как раз в тот момент, когда стрелы застучали по телам и земле, будто голуби или грачи, набросившиеся на рассыпанный горох. Многие из кочевников еще только поднимались, затягивали ремни и на ощупь искали оружие, другие уже прыгали на коней. Темрай едва успел сообразить, что произошло, и откуда появился враг, когда в тыл наспех построившейся колонне ударили пикейщики. В следующий момент его сдернули с лошади, и он свалился на землю, как плохо закрепленный мешок с мукой. На какое-то время сражение утратило для Темрая всякий смысл, превратившись в калейдоскоп мелькающих копыт.

Очевидно, ему удалось каким-то чудом парировать первый удар, но сделал он это неудачно, только усугубив и без того опасную ситуацию. Его противник одним точным движением убрал меч, легко повернулся и сделал выпад, слишком быстрый для Темрая. Острие меча, направленного в основание шеи, наткнулось на край нагрудника и, скользнув по стали, ушло в сторону, царапнуло плечо и проткнуло пустоту под мышкой. Не вполне представляя, что делает, Темрай обрушил свой меч на шлем противника. Его враг отступил, наткнулся на голову убитого, подвернул ногу и неуклюже упал на спину, раскинув руки. Ноги в тяжелых сапогах взлетели в воздух и наверняка раздробили бы челюсти вождю, если бы он не исхитрился отклонить голову.

К несчастью, во всей этой суете Темрай каким-то образом выронил меч, а когда неуклюже выпрямился, подняв оружие из грязи, его противник уже сидел – и не просто сидел, а тянулся к валявшемуся рядом мечу. Вождь успел опередить его, махнув наугад рукой. Клинок ударился о боковую пластину шлема и отскочил, рукоятка повернулась в скользких от грязи пальцах, и меч выскользнул из них, как первая в его жизни черепаха, которую он, тужась, вытащил из реки, но не осмелился прижать к груди или выбросить на берег. Солдат успел подняться на колени и размахивал мечом, стараясь хотя бы удержать Темрая на безопасном для себя расстоянии. Вождь попятился, что было ошибкой, потому что его собственное оружие валялось ярдах в пяти за спиной противника.

Черт с ним, подумал Темрай и, перепрыгнув через описываемую клинком дугу, упал на грудь солдата и инстинктивно стиснул коленями его шею. Отталкиваясь от земли, он, вероятно, вывернул ногу, потому что острая боль пронзила колено. Руководствуясь уже не столько рассудком, сколько инстинктом, Темрай просунул руку под нижний край забрала и вцепился в теплую, потную плоть. Он чувствовал под собой извивающееся, напряженное тело старающегося вывернуться врага, слышал его хрип и сам кричал и стонал от разрастающейся боли. Вероятно, в какой-то момент сознание покинуло его, потому что когда вождь пришел в себя, солдат уже не двигался, задушенный ремешком подшлемника.

Темрай вдруг понял, что не может не только подняться, но и убрать руку с лица мертвеца – вес тела перешел бы на поврежденное колено.

– Помогите! – крикнул он, но, разумеется, его никто не услышал – половина из тех, кто лежал поблизости, были враги и при этом мертвецы.

Много от них пользы человеку с вывихнутым коленом.

Удивительная это штука, доспехи, подумал Темрай – часть его мозга еще не была затоплена болью. Спасли меня, убили его. Жаль, что их нельзя научить сражаться друг с другом без посторонней помощи, тогда мы могли бы оставаться дома.

Потом боль накатила и на остававшийся свободным уголок сознания, и Темрай закрыл глаза, стараясь удержать на месте соскальзывающие пальцы. Острое ребро шлема впилось в сустав и принялось неспешно, но методично резать кожу.

Интересно, отстраненно подумал Темрай, если продержать так руку, например, неделю, разрежется ли кость?

Темрай? Ты?

Он открыл глаза. Лица видно не было, и хотя голос казался знакомым, вспомнить имя заговорившего с ним человека не удавалось.

– Да, конечно, я. Помоги, не могу подняться.

– Похоже, у тебя… Да, вижу. Держись. Будет больно.

– Не обращай…

Он вскрикнул – раскаленный железный штырь проткнул ногу – и потерял сознание. Очнувшись, Темрай понял, что лежит на спине, на какой-то плоской поверхности. Боль не исчезла, но стала немного другой, менее пронзительной и острой.

– Спасибо, – пробормотал он и открыл глаза.

– Все в порядке, – сказал Дассаскай, шпион. – А теперь скажи, как, черт возьми, прикажешь вытаскивать тебя отсюда?

Темрай сделал глубокий вдох, настолько глубокий, что легкие, как ему показалось, прилипли к ребрам.

– Что случилось? Как дела?

– Мы перешли в контратаку, – ответил Дассаскай. – Может быть, и не самый хитрый маневр, но у нас был численный перевес, так что мы просто смяли их. Остальное узнаешь потом, а пока с тебя хватит.

– Почему это? А, ладно. Ты можешь оттащить меня куда-нибудь в сторону, а потом позвать Куррая или кого-нибудь еще?

– Только не Куррая, – ответил Дассаскай. – От него сейчас никакого толку.

– Хм. Черт возьми, не могу вспомнить, кто там следующий по старшинству. В общем, найди кого-нибудь. Мне необходимо знать, что происходит.

– Всему свое время, – сказал шпион. – Я попробую оттащить тебя вон к тому дереву… ах да, ты же его не видишь. Придется потерпеть, будет больно.

– Потерплю, – пообещал вождь и закрыл глаза, удерживая боль.

Через какое-то время Дассаскай опустился на колени и спросил:

– Мне пойти поискать кого-то или остаться с тобой? Насколько я понял, мы их отбросили, но они могут вернуться в любую минуту. Не хотелось бы, чтобы тебя нашли здесь.

Темрай покачал головой:

– Тебе надо пойти туда. А когда представится возможность, пришлешь кого-нибудь. И вот что еще… спасибо.

Дассаскай кивнул:

– Все в порядке.

– Извини, хочу тебя спросить… ты действительно шпион?

Дассаскай посмотрел на него, улыбнулся и покачал головой:

– Нет. А теперь всё, лежи здесь. Я постараюсь вернуться поскорее.

Темрай снова закрыл глаза, на него вдруг навалилась усталость. Хорошо бы сейчас просто уснуть и ни о чем не думать. Но вождю не положено спать в разгар сражения. Ему вспомнились слова Дассаская, «не самый хитрый маневр», «численный перевес». А вот теперь я и не сомневаюсь, что ты шпион, подумал он и опять потерял сознание.

Когда он в очередной раз пришел в себя, над ним звучали голоса.

– Никакая это не решающая битва, они просто испытывали наши силы, вот и все. Им лишь хотелось посмотреть, что мы собой представляем, и немного нас задержать. Да помогут нам боги, когда они возьмутся за нас по-настоящему.

– Тихо. Он очнулся.

Темрай открыл глаза. Поначалу вокруг было темно, словно в подземелье. Потом загорелась лампа: кто-то перенес ее через его голову и поставил рядом.

– Темрай?

Он узнал голос и лицо. Но имя потерялось, что показалось странным, потому что человек был хорошо ему знаком.

– Темрай, все в порядке. Ты в лагере.

Вождь попытался пошевелить губами, но во рту пересохло и онемело.

– Мы победили?

– Вроде того. По крайней мере заставили их отступить. Сейчас отходим к Перимадее.

– Другими словами, – произнес второй голос, тоже знакомый и тоже безымянный, – нас отрезали от равнин и стараются запереть в дельте, прижав к морю. Судя по последним донесениям, у них сейчас три отдельные армии. Если мы попытаемся пойти на прорыв, нас зажмут с обеих сторон.

– Понятно. – Темрай вспомнил о Тилден, своей жене, оставшейся в главном лагере. – Что с Курраем? Убит? Ранен?

Говоривший вторым нахмурился:

– Видно, тебе совсем плохо. Да? Или я уже кажусь тебе мертвецом?

– А! – Темрай закрыл и сразу же открыл глаза. – Да, конечно. Извини, у меня все плывет в голове. Кто-то сказал, что ты погиб.

– Так думали многие, – ответил Куррай. – Надеюсь, они не слишком разочарованы.

– Какие потери? – спросил вождь.

Раньше он не употреблял это слово, спрашивал: «сколько моих людей убито?» или «много ли у нас раненых?».

– Немалые, – ответил тот, что стоял рядом с Курраем.

Темраю пришлось напрячься, чтобы нахмуриться. Но из этого, похоже, все равно ничего не получилось.

– Точнее. Что значит «немалые»? Сколько человек мы потеряли?

Стоявшие над ним мужчины переглянулись.

– Больше двух сотен, – признал Куррай. – На мой взгляд, примерно двести тридцать. Что-то около этого. Прибавь еще семьдесят с лишним раненых.

Темрай кивнул:

– Понятно, более половины колонны. И что нам теперь делать?

Человек, которого вождь никак не мог узнать, пожал плечами.

– Не знаю, как насчет остальных, но тебе нужно обязательно поспать. Считай это приказом врачей.

– А ты врач?

– Что ты хочешь этим сказать? Черт побери, Темрай, я был твоим врачом еще до того, как ты родился.

Темрай слабо улыбнулся:

– Просто шучу.

– Да уж, шутишь, – ответил врач. – Или тебя огрели по голове чем-то тяжелым?

– Не помню.

– Что ж, возможно, ты и не помнишь. Моя вина, надо было осмотреть тебя более тщательно. Тошнит? Голова болит? Круги перед глазами?

– Думаешь, я потерял память?

– Немного. Так иногда бывает.

Темрай улыбнулся, и улыбка растянулась в усмешку.

– Хорошо бы, если так.


Полиорцис поежился и вытер глаза тыльной стороной ладони.

– Ну что, почти на месте? – спросил он.

Возничий, не оглядываясь, хмыкнул. Дождь стекал с его широкополой кожаной шляпы мягкими, крупными каплями, но он, похоже, не замечал этого. Вполне возможно, по его меркам, день мог считаться солнечным.

Обычно Полиорцис доверял своему чувству направления, ценному качеству для любого, кто проводит много времени, путешествуя по незнакомым местам. Однако в данном конкретном случае он совершенно потерял ориентацию. Маршрут, выбранный возничим, абсолютно отличался от того, которым вел его Горгас Лордан: возможно, Горгас просто хотел показать ему окрестности, хотя не исключено, что он не знал короткого пути. К тому же дипломат не знал, который час, что тоже было необычно. Для себя он объяснял этот эффект тем впечатлением, которое производил на него окружающий пейзаж. Полиорцису почему-то вспомнилось, как он купался в лагуне у Ап-Эскатоя, лежал на спине в почти неподвижной воде, постепенно теряя ощущение собственного тела, всего окружающего, пока не оставалось ничего, кроме сознания, вне всякого контекста. Чувство было странно непривычное, но приятное. Месога, на взгляд Полиорциса, не отличалась ничем приятным, ничем интересным и, конечно, ничем непривычным. Но вызывала похожее ощущение дезориентации.

Полиорцис настолько увлекся своими ощущениями, что даже не стал репетировать предстоящую роль, те аргументы, которые собирался предъявить. Это было весьма некстати – им овладевало все большее беспокойство по поводу приближающейся встречи, беспокойство, не свойственное ему, человеку, проведшему десятки куда более важных переговоров, но чем сильнее он старался собраться и взять себя в руки, тем больше его мозг сопротивлялся этому. Если бы не дождь, Полиорцис закрыл бы глаза и попытался уснуть. Но ничто так не отгоняет сон и не способствует бодрствованию, как стекающие под воротник и ползущие по позвоночнику капли холодной дождевой воды. В конце концов дипломат просто перестал о чем-либо думать. Натянул поглубже то, что еще совсем недавно называлось шляпой, и угрюмо огляделся. Его окружала буйная, дикая зелень, кусты с блестящими от дождя листьями, с которых неспешно стекали струйки, наполненные мутной коричневой бурдой колеи, оставленные колесами телег, съежившиеся папоротники.

– Человек в моем возрасте должен зарабатывать на жизнь чем-то полегче, – пробормотал он себе под нос.

Смешно и унизительно для одного из самых опытных переговорщиков провинции тащиться по проселочной дороге в жалкой повозке. Да еще под дождем, рискуя схватить воспаление легких и плеврит – это в лучшем случае – только ради того, чтобы урезонить какого-то безумца, не имеющего никакого официального статуса, не признанного властями Империи. И все из-за чего? Из-за кого? Просто высокие чиновники хотят заполучить какого-то мелкого негодяя, поднявшего смуту и превратившегося в героя для кучки недовольных, возможно, и не взглянувших бы на него при других обстоятельствах.

Повозка дернулась и остановилась. Полиорцис поднял голову, но увидел лишь то, что и раньше, – дождь.

Возничий сидел неподвижно и молчал.

– Оставайтесь здесь, – сказал Полиорцис. – Потом отвезете меня в Торнойс.

Он начал слезать с повозки, но возничий, проявив совершенно немыслимую и неожиданную ловкость и цепкость, повернулся и схватил своего пассажира за руку.

– Два четвертака.

Дипломат сдержанно вздохнул и опустил руку в глубокий карман.

– Оставайтесь здесь и дождитесь меня, – повторил он, спуская ноги с повозки.

Пусть и не Сын Неба, он был довольно-таки высок, но сейчас край одежды зацепился за что-то, и попытка нащупать землю закончилась неудачным и неуклюжим падением, в результате которого он упал на колени в раскисшую грязь.

– Оставайтесь здесь, – приказал Полиорцис еще раз и, кое-как поднявшись – и испачкав при этом руки, – зашагал в сторону едва различимых за пеленой дождя ворот. Пока он возился с тяжелым ржавым засовом – возможно, братья Лорданы просто перелезали через забор; это объясняло, почему калитка, когда он попытался ее открыть, обреченно провисла на петлях и скособочилась, – за его спиной щелкнули поводья.

Видимо, возничий все же предпочел не дожидаться клиента под дождем, заполучив деньги.

Дверь в дом была открыта, но навстречу никто не вышел. Изнутри вообще не доносилось ни звука.

– Есть тут кто-нибудь? – крикнул Полиорцис.

Никто не ответил. Он еще немного постоял, глядя на стекающие с одежды струйки воды, и решил, что так не пойдет. В конце концов, не будучи Сыном Неба, он является представителем могущественной Империи, который не должен робко стоять у порога, дожидаясь приглашения. Сейчас он войдет, сядет и положит ноги на стол…

В доме было по крайней мере сухо, а догорающий камин еще излучал тепло. Стул в углу оказался удобнее, чем можно было предположить, и Полиорцис, не снимая плаща, состоявшего теперь из трех четвертей воды и одной части ткани, устало опустился на него и закрыл глаза.

Очнувшись, он увидел склонившегося к нему Горгаса Лордана, на лице которого застыло слегка презрительно-надменное выражение.

– Вам следовало поставить нас в известность о своем приезде. Я бы послал за вами карету.

– Теперь это уже не имеет ровным счетом никакого значения, – сказал Полиорцис, только теперь почувствовавший, что проснулся с жуткой головной болью. – Я здесь.

– Вот и хорошо. – Горгас Лордан придвинул другой стул и сел так близко к гостю, что тому пришлось податься в сторону, дабы избежать физического контакта. – В таком случае давайте не будем отвлекаться на мелочи, а перейдем к сути дела. Насколько я могу понять, вы приехали, чтобы сделать мне какое-то предложение.

– В общем-то да, – промямлил Полиорцис. – И в то же время – нет.

В голове у него шумело и плыло, все аргументы, которые он заготавливал в последние дни, куда-то исчезли, а без них надеяться на успешный торг не приходилось.

– Скорее, я сказал бы так: мы хотим знать, что вам нужно. Я готов рассмотреть любые разумные предложения.

Горгас вздохнул и покачал головой:

– Извините, но, должно быть, мы неверно поняли друг друга. У меня сложилось впечатление, что обе стороны желают урегулировать интересующую нас проблему конструктивно и к взаимной выгоде, а не собираются играть в игры. Что ж, прощайте.

– Понятно. – Полиорцис не сдвинулся с места. – Я приехал издалека, а вы просто-напросто меня выгоняете.

– Ну что вы! Я и не собирался оскорблять вас такой грубостью. Но ведь вам, похоже, нечего сказать, и, откровенно говоря, я не вижу смысла в вашем нахождении здесь. Кроме того, все наши достопримечательности вы уже видели, а здешний климат действует на вас далеко не благотворно…

– Ладно. – У Полиорциса появилось неприятное чувство, что он утратил инициативу в переговорах еще до того, как они начались, и у него нет сил бороться за то, чтобы перехватить ее. – Я могу сделать вам совершенно конкретное предложение. Деньги. Сколько вы хотите получить за пленника?

Горгас рассмеялся:

– Давайте хотя бы сделаем вид, что уважаем друг друга. Вы же видели Месогу; зачем мне деньги в такой глуши? Их не на что употребить.

За задней дверью залился лаем пес, и боль в голове Полиорциса ожила, словно кто-то принялся дергать струны, пронизывающие его мозг.

– Хорошо, пусть вас не интересуют деньги, тогда что? Что еще? Возможно, у нас найдется то, что вам нужно. Какие-то инструменты? Оружие? Сырье?

Его собеседник покачал головой:

– Не надо со мной так шутить. И вообще вы действуете не слишком дипломатично. Скажите, вот вы лично и впрямь настолько сильно нас презираете? Неужели мы для вас не более чем кучка воров и разбойников, промышляющих на больших дорогах и крадущих вещи у добропорядочных жителей? Я думал, вы поняли нас лучше, когда посмотрели, как мы живем. Мы простые крестьяне, мирные люди, которым хочется дружить с соседями. Выкажите к нам всего лишь элементарное уважение, и я отдам вам этого злосчастного повстанца без всяких денег.

– Вы говорите о союзе. – Полиорцис вздохнул. – Могу лишь сказать, что мне очень жаль, но власти провинции придерживаются мнения о невозможности союза между нами на данном этапе. Это признано нецелесообразным.

– Вот как… нецелесообразным.

У Полиорциса почему-то возникло ощущение, что он погружается в трясину.

– Хочу лишь указать на следующее обстоятельство: то, о чем вы просите, совершенно беспрецедентно. Мы ни с кем не заключаем союзов. По крайней мере официальных: ни с Шастелом, ни с Островом, ни с Коллеоном. Пожалуйста, постарайтесь понять нашу обеспокоенность. Допустим, мы достигнем с вами некоей формальной договоренности, как они отнесутся к этому факту после того, как мы отвергли все их настойчивые предложения о подобном союзе? Короче говоря, так мы дела не ведем.

– Хорошо. – Горгас зевнул. – Если я могу чем-то гордиться, так это собственной гибкостью, если это на пользу обеим сторонам. Итак, вы утверждаете, что ни с кем не вступаете ни в какие союзы. Уверен, вы не стали бы обманывать меня в таких вещах. Ну что ж, тогда давайте забудем всю эту чушь, а я скажу вам совершенно определенно, что у меня на уме. Независимо от того, союзники мы или нет, я хочу только одного: дайте мне возможность сделать то, что мне нужно.

Подумайте об этом и скажите, как это можно осуществить. В конце концов, вы же дипломат. Я всего лишь солдат и крестьянин и ничего не понимаю в некоторых вещах. Мне нужно рассчитаться по одному старому долгу… Нет, не так. Мне необходимо поправить кое-что… видите ли, когда-то я совершил нечто по-настоящему плохое… позволил Темраю разграбить Перимадею. Вас это не удивляет?

Полиорцис пожал плечами:

– Я знаю.

– О! – Горгас посмотрел на гостя. – И что вы об этом думаете?

– Ничего, – ответил Полиорцис. – То есть мне известно, почему вы поступили так, как поступили; известны причины, побудившие вас. Ваша сестра наделала много долгов в Перимадее и знала, что не сможет расплатиться по ним. Вы приняли чисто деловое решение. Я могу лишь высказать собственное мнение относительно того, поступили вы правильно или нет с коммерческой точки зрения, но, боюсь, не смогу дать моральную оценку вашему поступку. Я не рассуждаю в таких категориях; спрашивать меня относительно добра и зла – то же самое, что интересоваться у слепого об оттенках зеленого. Итак, – продолжал он, – какое отношение это имеет к нам?

Горгас вздохнул и потер подбородок.

– Что ж, я сделал то, чего и сам не могу объяснить. Я не слепой и прекрасно вижу, что поступил плохо. Совершил великое зло. Я знал, что мой брат защищает Город Я сломал ему жизнь и едва не погубил его самого. Именно это я и хочу исправить. Я должен убить вождя Темрая и уничтожить его племена, сражаясь бок о бок с Бардасом. Мне необходимо вернуть долг. Вы понимаете это? Полагаю, здесь все ясно. Даже вам. Мне плевать на то, каким будет мое официальное положение, но я должен быть там и внести свою лепту. В противном случае я не смогу жить. Из-за меня погиб мой сын. И я в долгу перед ним, так что, как видите, все просто.

Полиорцис задумчиво кивнул:

– В чем я теперь уверен, так это в том, что вы интересный человек. А Сыновья Неба, если чем-то и интересуются, так это необычными людьми. Но давайте не будем отвлекаться и рассмотрим ваше предложение. При всем уважении к вам, должен сказать, что мы уже располагаем всеми необходимыми военными ресурсами. Во время нашей последней встречи вы упоминали о лучниках, которых, на ваш взгляд, у нас не хватает. Так вот, они у нас есть. И пешие, и конные, все, что нужно для успеха любой кампании. Наши мастерские в состоянии производить двадцать тысяч луков и двести тысяч стрел в неделю. Причем, хотя эти предприятия и находятся в сотнях миль друг от друга, их продукция абсолютно идентична, поэтому лучники нам больше не нужны. Далее. Вы объяснили, почему для вас так необходимо участие в этой войне. Позвольте рассказать, почему война нужна нам – солдат у нас больше, чем мужчин, женщин и детей во всех известных и неизвестных вам странах, вместе взятых. Мы создали такую армию, чтобы никто – подчеркиваю, никто – не смог угрожать нам. Между Сыновьями Неба и даже малейшим намеком на опасность возведена такая стена стали и мускулов, преодолеть которую не способен никто. Если земля вдруг разверзнется и поглотит нашу родину, мы заполним бездну человеческими телами, а на них построим новые дома. Война нужна нам, чтобы чем-то занять армию, чтобы она не утратила боевую форму, не разленилась, не загнила. Поэтому нам нет необходимости привлекать кого-то еще на нашу сторону. Сражения – это закалка и упражнения. Посторонняя помощь только помешала бы достижению этой цели. Мне очень жаль, но это так. Я не могу вам помочь.

Горгас задумчиво посмотрел на своего собеседника и сдержанно кивнул, как будто ему только объяснили некое сложное уравнение.

– Понимаю. Рано или поздно вы придете сюда, чтобы, так сказать, прогулять собачку, и, конечно, не очень-то приятно драться с теми, с кем вы обращались как с друзьями и союзниками. Вполне здравое рассуждение, и я могу его принять. Но оно не решает мою проблему. Вы дипломат, Полиорцис, и я обращаюсь к вам как к специалисту: как сделать, чтобы вы получили своего мятежника, а я то, что нужно мне? Какой-то способ должен быть. Нам только надо подумать и отыскать его.

Полиорцис нахмурился:

– Должен сказать, вы как-то странно восприняли мое предупреждение о неизбежном покорении. Уверен, многие из моих соотечественников либо испугались бы, либо разозлились.

– Не вижу смысла, – ответил Горгас. – Вы не сказали ничего такого, чего бы я не знал. Все было очевидно, тем не менее я не вижу причины, почему бы нам сейчас не поразмыслить вместе и не найти возможность сделать будущее чуть менее болезненным, чем оно может и обещает быть. Гибкость. Реализм. Вот и все, не больше и не меньше. – Он прикусил губу и вдруг хлопнул ладонями, да так сильно, что Полиорцис вздрогнул. – Я знаю, что именно мы можем сделать. Я сдам Месогу Империи и сам, вместе со всеми моими людьми, отдамся на вашу милость. – По его губам скользнула улыбка. – А вы в качестве жеста доброй воли могли бы предоставить нам роль вспомогательных частей при ваших экспедиционных силах. Разве такой вариант невозможен?

Полиорцис уже не помнил, когда испытывал подобный шок. И теперь просто не знал, как поступить.

– Вы шутите, – только и сказал он.

Горгас покачал головой:

– Нет, нисколько. Просто у меня слова совпадают с делами. Таким образом я спасу свой народ от неизбежных ужасов войны и одновременно расплачусь по долгам. Если хотите, я сделаю все по правилам, официальным образом, так что решайте сами. Роль военного диктатора не по мне. Все, что я хочу, это заплатить по счетам, а потом отойти от дел и жить и работать здесь, в деревне. А теперь подумайте о тех преимуществах, которые вы получите, имея Месогу и Торнойс в качестве плацдарма для дальнейших завоеваний. Вам же будет гораздо легче продвигаться дальше, захватывать остальных поодиночке. Поразмыслите и о том, что это будет означать лично для вас. Вы приехали за бунтовщиком. Вы его привезете, да еще и предложите Империи новую провинцию. Что может быть лучше? Прекрасный результат. Итак?

В этом человеке был какой-то невероятный энтузиазм, нечто задорно-мальчишеское, нечто такое, противостоять чему Полиорцис почти не мог. И все же…

– Нет, – сказал он. – Я не могу ничего вам пообещать. Но вы дали мне материал, над которым нужно подумать. Могу ли я у вас переночевать и отправиться домой утром?

Горгас улыбнулся – широко, весело, беззаботно.

– Как скажете. В конце концов, вы же хозяин.

Глава 11

Чтобы сообщить Темраю эту новость, его разбудили среди ночи. Посыльный проскакал с поля битвы до лагеря возле Перимадеи. Он едва держался на ногах, а в сапогах хлюпала кровь от раны в паху. Надежды на то, что герой доживет до утра, почти не оставалось.

Не сразу поняв, в чем дело, Темрай запаниковал, попытался вскочить и ушиб поврежденное колено. Его успокоили, сказали, что все в порядке, что волноваться нет причин, и ввели посыльного. Окровавленный, с белым лицом, он висел на плечах двух воинов. Еще не отойдя от шока и боли, не очнувшись полностью от сна, вождь слушал, что говорит умирающий. Но понимал лишь отдельные слова: засада, большие потери… отступили в беспорядке… ударили снова, не дав перегруппироваться… И только когда вскочивший с табуретки Куррай возбужденно заговорил о том, что шансом надо воспользоваться, необходимо преследовать и контратаковать, вождь осознал наконец, что речь идет о крупной победе, а не о катастрофическом поражении.

– Мы победили, – пробормотал он. – Будь я проклят. Так как все произошло?

К этому моменту посыльный уже потерял сознание, его унесли, завернули в одеяло, и он умер сразу после рассвета. Темрай же довольствовался пересказом событий в изложении Куррая, дополнившего повествование стратегическими оценками и тактическими предложениями.

Оказалось, что имперская армия, взяв верх в той битве, во время которой был ранен Темрай, наткнулась на группу предателей, бежавших от вождя после поражения в гражданской войне. Для Империи все кочевники были на одно лицо. Кавалерия загнала изменников в горное ущелье. После чего имперские силы стали ждать подкрепления.

Жара и песчаный ветер сделали свое дело. Вода в ущелье имелась. Но ее не было выше, где расположились преследователи. В полевой штаб отправили гонца, который обрисовал картину и попросил о срочной помощи. В тот же день к ущелью выступила колонна из двух тысяч воинов под командованием Сына Неба.

Их подвела собственная выносливость. Наверное, если бы колонна двигалась медленнее или не придерживалась оптимального маршрута, она никогда бы не наткнулась на ту часть войска Темрая, которая в результате первого сражения была отрезана от основных сил и лишь теперь обнаружила путь к своим. Обе группировки сошлись в ущелье между рекой и лесом, причем в положении, дающем им громадное тактическое преимущество. С одной стороны их фланг прикрывала излучина реки, полноводная и непреодолимая, а с другой стороны небольшой лесок. Командиру имперской колонны пришлось выбирать между двумя вариантами: либо оставаться на месте, отбиваясь от наскоков противника и неся потери от вражеских стрел, либо предпринять решительное фронтальное наступление под огнем лучников. Приняв во внимание превосходное качество доспехов своих людей, он сделал выбор в пользу штурма.

Вероятно, первый вариант не сулил ничего хорошего и обернулся бы немалыми бедами, но вряд ли это могло послужить утешением для командира, наблюдавшего за тем, как передние шеренги одна за другой падают на землю, словно сокрушенный молотом металл. После того как четыре отделения, так и не приблизившись к противнику на расстояние менее семидесяти пяти ярдов, превратились в неподвижные кучки железа и плоти, командир приказал отступить к реке в отчаянной надежде на то, что враг не устоит перед искушением нападения на дезорганизованные фланги имперской колонны. В конце концов, несмотря на всю свою обученность и дисциплинированность, солдаты стали сбиваться к центру, полагаясь на его относительную удаленность от опасности и открывая таким образом брешь между собой и берегом реки, что, в свою очередь, позволило врагу осуществить быстрый обходной маневр с целью окружения. Когда это произошло, и лучники взяли солдат в кольцо, несчастным уже ничего не оставалось, как только сбиться в кучу, укрыться щитами и смотреть на падающие сверху стрелы. Несколько предпринятых окруженными вялых попыток осуществить прорыв закончились полным крахом, лишь увеличив число погибших.

Бой продолжался шесть часов, в том числе пять в окружении. Продержись имперские солдаты еще полчаса, у кочевников кончились бы стрелы, и им пришлось бы отступить, но, конечно, они этого не знали. Командир объявил о капитуляции, и его люди ушли, оставив на поле боя двенадцать сотен погибших.

Через пару дней на поле битвы случайно забрела группа любителей поживиться чужим добром. Опомнившись от изумления, они набросились на мертвецов и на протяжении двух дней сдирали с тел стальные доспехи и загружали трофеи на повозки. Весь этот груз был продан одному дельцу в Ап-Идрасе за невероятные – для продавцов – деньги. В свою очередь смышленый старьевщик столкнул доспехи в ближайший имперский арсенал в Ап-Оуле, заработав в полтора раза больше и наглядно продемонстрировав, что даже трагедию можно превратить в коммерческий успех.

– Мы победили, – повторил Темрай, когда Куррай закончил свой рассказ. – Удивительно.

– Не так уж и удивительно, – возразил Куррай. – И, пожалуйста, не думай, что все наши проблемы закончились, потому что это не так. Не хотелось бы тревожить тебя без особой надобности, но, надеюсь, ты понимаешь, что все, кому за последние полторы сотни лет удавалось нанести поражение Империи, были уничтожены. Речь идет о целых народах. Они очень огорчаются, когда проигрывают. По-моему, у ипакриан была такая поговорка: лучше быть разбитым Империей, чем победить ее.

Темрай кивнул.

– Спасибо большое, – сказал он. – Ты хочешь сказать, что еще одна победа, и мы можем считать себя покойниками, так?

Куррай неуверенно пожал плечами:

– Я лишь хочу, чтобы победа не вскружила нам голову, Вот и все. И нам необходимо помнить, что более могущественного противника, чем Империя, быть не может.

– Хорошо, мне все понятно, – сказал Темрай.

К этому времени сон уже улетучился, и возвращаться в постель было бесполезно. В других обстоятельствах, более нормальных, он бы, конечно, стряхнул остатки депрессии: поднялся, походил туда-сюда, занялся чем-нибудь, но сейчас ему было не до этого. Тилден рядом не оказалось, – жена осталась с женщинами и детьми на другой стороне пролива, среди руин Города. Чем более овладевало Темраем беспокойство, тем сильнее болело колено. В конце концов ему надоело притворяться перед самим собой, и он окликнул часового.

– Иди и разбуди кого-нибудь. Мне скучно.

Часовой ухмыльнулся и ушел, а вернувшись через какое-то время, привел с собой двух заспанных членов совета, выбранных, по-видимому, наугад, – Джодукая, отвечавшего за транспортное подразделение, и Терская, заместителя главного инженера. Часовой отсалютовал вождю и возвратился на свой пост.

– Темрай, сейчас же середина ночи, – укоризненно заметил Джодукай.

Вождь хмуро посмотрел на него:

– Ничего не могу с собой поделать. А что те двое с Острова – старик-колдун и мальчишка…

– Островитяне? – Джодукай озадаченно почесал затылок. – Извини, я что-то не понимаю.

– Мы захватили пару островитян, блуждавших где-то у южной границы, – объяснил Темрай. – Они сказали, что их корабль разбился о скалы, что им хочется вернуться домой, но я заподозрил в них шпионов и приказал доставить сюда.

– Почему я? – спросил Джодукай.

– Потому что ты уже встал и оказался под рукой. Все остальные спят.

Джодукай вздохнул:

– Сразу видно, что тебе лучше. Как было хорошо, когда ты умирал, и все могли спокойно выспаться.

Чуть позже он возвратился с двумя островитянами, Геннадием и Теудасом Морозином.

– Морозин, – повторил вождь. – Это ведь перимадейское имя, если я не ошибаюсь?

Юноша промолчал.

– Да, – ответил старик. – Мы оба родились там, в Перимадее. Он мой племянник.

Темрай задумался.

– А Геннадий? Это имя откуда?

– Я взял его, когда вступил в Перимадейский Орден, у них такая традиция: принимать заимствованные имена, чаще всего берут кого-то из великих мыслителей прошлого. При рождении меня назвали Теудас Морозин.

Темрай удивленно поднял бровь.

– Так же, как и его?

– Да, видите ли, Морозин – это фамилия, а имя Теудас часто встречается в нашей семье. Переходит из поколения в поколение, если вы понимаете, о чем я говорю.

– Не вполне, – признал вождь, потирая подбородок. – Мне видится в этом недостаток воображения.

– Как и в том, чтобы добавлять ко всем именам окончание «ай», – возразил Геннадий. – Просто мы делаем это так, как делаем, а вы – по-своему.

Темрай медленно кивнул:

– Раньше вы были перимадейцами, теперь – островитяне. Понимаю. Наверное, здесь вам не очень-то… удобно.

Геннадий улыбнулся:

– Ему – да. Что касается меня, то я философ, поэтому меня такие вещи не беспокоят.

Темрай подавил зевок – вполне настоящий, хотя и рассчитанный.

– Наверное, вы правы. И чем же занимался философ, блуждая по нашей территории?

– Мы потерпели кораблекрушение.

– Понятно. По пути… куда?

– Мы шли в Шастел.

Геннадий вдруг осознал, что не может вспомнить, какие отношения у кочевников с Орденом; на ум ничего не приходило. Если плохие, то из-за чего? Если нет никаких, то почему? Впрочем, как ни рассуждай, но рассуждения не заменят знаний. Впрочем, Темрай, похоже, не заметил его замешательства.

– Могу ли я полюбопытствовать, зачем вы направлялись в Шастел?

– Я живу там.

– Неужели? Мне показалось, что вы островитяне.

– Да. Я гражданин Острова.

– Вы гражданин Острова. Родились в Городе, живете в Шастеле и у вас два имени. Должно быть, иногда это создает проблемы.

– Да, конечно, – ответил Геннадий. – Но ведь я, кажется, упомянул, что у меня философское отношение к жизни.

Темрай улыбнулся, немного снисходительно.

– А как он? Я обращаюсь к вам, потому что ваш племянник, похоже, не склонен разговаривать со мной.

– Он застенчив.

Неужели? И что, он тоже живет в Шастеле?

Геннадий покачал головой:

– Нет, на Острове. Работает на один банк.

– Вот как? Очень интересно. А раньше? Он приехал на Остров сразу после падения Города?

Геннадий сумел сохранить прежнее выражение лица.

– Нет, не сразу. До этого он провел несколько лет за границей. Вы ведь тоже об этом знаете, да?

Темрай кивнул:

– Он был учеником у Бардаса Лордана. Полковник Лордан спас его… спас лично от меня. – Вождь повернулся и устремил на юношу долгий, изучающий взгляд. – Ты подрос, – медленно произнес он.

Геннадий едва заметно поежился.

– Что вы собираетесь с нами сделать?

– Отправить домой, что же еще? – Темрай лучезарно улыбнулся. – Вот только в вашем случае, господин философ, мне бы хотелось уточнить, что именно вы считаете домом?

– Нас вполне устроит Остров, – торопливо ответил Геннадий. – Или Шастел. В общем, куда вам удобнее.

– Если я правильно понял, куда угодно, лишь бы подальше отсюда, верно?

– Да, – признался Геннадий.

– Что ж, я вас понимаю. – Темрай моргнул – колено напомнило о себе. – Прошу меня извинить, на днях повредил колено.

Геннадий кивнул:

– Насколько мне известно, вы голыми руками задушили имперского солдата. Уверен, это было не просто.

– Ну, вообще-то не совсем так, – ответил Темрай. – Что ж, полагаю, это все. По-моему, через несколько дней на Остров пойдет корабль. Не могу вспомнить название. Боюсь, у меня что-то с памятью. Настойчиво советую вам воспользоваться им. Дело в том, что Империя зафрахтовала почти все суда, и сообщение сейчас плохое.

Геннадий явно удивился, услышав эту новость.

– Вот оно что. Позвольте спросить, для чего они это сделали? Если, конечно, вам что-то известно.

– Собираются напасть на нас с моря, а островитяне предоставили им свои корабли, потому что собственных у Империи нет. Впрочем, не хочу говорить об этом. Как бы не обидеть ваши чувства.

– Все в порядке, – успокоил его Геннадий, – я ведь вообще-то из Перимадеи, так что против ничего не имею.

Темрай взглянул на юношу. Теудас… Как странно, что после многолетних кошмаров у лица появилось имя. Юноша был бел как простыня и стоял неподвижно, сжав кулаки.

–  – Если тебе случайно доведется встретиться с Бардасом Лорданом, передай ему привет и скажи, пусть держится от меня как можно дальше.

Теудас уже открыл рот, чтобы ответить, но его опередил Геннадий.

– Разумеется, мы передадим ему ваше послание, если только увидим, хотя я не думаю, что это случится. В конце концов, мы оказались здесь лишь потому, что имперские солдаты пытались нас убить. И еще нам хочется поблагодарить вас за необычайное гостеприимство.

Вождь улыбнулся:

– Наверное, вас приняли за шастельцев. По ошибке.

– О, но это же действительно так, – серьезно сказал Геннадий. – По крайней мере часть времени я бываю шастельцем.

– Как это, должно быть, восхитительно, быть не одним человеком, а несколькими, – заметил Темрай. – А вот я всегда только я. Завидую.

– Правда?

– Абсолютная правда. Если бы я мог выбирать для себя личность по вкусу, то никогда не сделал бы того, что вынужден был сделать, и не стоял бы сейчас перед лицом проблем, которые высятся непреодолимой стеной. Все, что со мной случилось, все, через что мне пришлось пройти, все страдания и испытания выпали на мою долю лишь из-за того, что я тот, кто есть. А вы… вам повезло.

Он сделал знак часовому выпустить пленников.

– Что ж, благодарю. Интересно было поговорить.

– Нам тоже, – ответил Геннадий. – Приятная встреча через столько-то лет.


– Ап-Калик? – переспросил Сын Неба. – Тогда вы, наверное, знакомы с моим двоюродным братом.

Колонна остановилась на ночь, и повара уже начали готовить ужин. Фуражиры раздобыли где-то овцу, и двое мужчин, зарезав животное, искали, на что бы ее подвесить. Полковник Эстар, будучи Сыном Неба, заинтересовался своим собеседником, когда тот упомянул о том, что работал в арсенале.

– С вашим двоюродным братом, – повторил Бардас Лордан.

– Его имя Анакс, – сказал полковник. – Он старший в Пробирной палате. Невысокого роста, лысый, лет восьмидесяти. Если вы его видели, то вряд ли могли забыть.

Хотя Бардас и находился в рядах имперской армии сравнительно недолго – по крайней мере по стандартам Империи, – ему показалось несколько странным, что командир колонны так вот запросто сидит у костра и вполне по-дружески разговаривает с чужестранцем, пусть даже этот чужестранец и является номинально вторым командиром. То ли ему стало скучно, то ли Лордан показался ему необычайно увлекательным собеседником, а может, полковник всего лишь воспользовался очередной возможностью проверить секретное оружие своей армии, прежде чем применять его в борьбе с противником. Судя по тому, что Бардасу удалось узнать о Сыновьях Неба, не исключено, что верны были все три варианта.

– Да, конечно, – сказал он. – Разумеется, я встречал вашего двоюродного брата. Анакс и изготовил для меня вот эти доспехи.

– Вот как? – Повара поставили что-то наподобие козлов и возились с веревкой, протягивая ее через задние ноги овцы. – А я не видел его несколько лет. Вообще-то надо постараться и заехать в Ап-Калик в следующий раз, когда буду поблизости. Как у него дела?

– Очень даже неплохо, – ответил Бардас. – Можно сказать, замечательно для человека его возраста.

– Хорошо. – Эстар внимательно наблюдал за работой поваров, словно видел ее впервые. – Он, видите ли, сын старшей сестры матери моего отца. Вас, наверное, удивило, что один из нас зарабатывает на жизнь собственными руками.

Бардас кивнул. Повара продели веревку и теперь освежевывали овцу, осторожно стягивая с нее шкуру и стараясь обойтись минимумом надрезов.

– Как я понял, ему нравится то, что он делает. Другой причины я и представить не могу.

Эстар улыбнулся:

– Не совсем так. Дело в том, что Анакс прожил, можно сказать, интересную жизнь, как это ни понимай. Одно время он занимал, например, должность заместителя префекта в центральной области Империи. Тогда-то Анакс и допустил ошибку.

Повара уже дотащили шкуру до брюха овцы и, сделав широкие надрезы, потрошили животное.

– Допустил ошибку, – повторил Бардас. – Тогда я и спрашивать не буду.

– Почему? – Эстар усмехнулся. – Я не настолько жесток, чтобы разбрасывать намеки. А потом загадочно молчать, оставляя человека наедине с муками неудовлетворенного любопытства, в подвешенном состоянии. В округе, за который он отвечал, вспыхнуло восстание. Собственно, то, что случилось, и восстанием-то трудно назвать. Был там один довольно-таки придирчивый сборщик налогов, зашедший в своих методах работы слишком далеко и кончивший весьма плачевно. В общем-то разобраться было не так уж и трудно. Но Анакс по какой-то необходимой причине выбрал неверную тактику: сначала проявил удивительную мягкость к виновным, а потом выслал взвод солдат для уничтожения всей деревни. Вот тогда-то и начался настоящий бунт.

Повара продолжали свое дело: один из них взялся за хвост и резко повернул. Бардас услышал, как хрустнули кости.

– Ясно, – сказал он. – И что же дальше?

– Дальше? Все растянулось на годы. Анакс выслал еще солдат, а бунтовщики спалили собственную деревню и удрали в лес. Солдаты сжигали другие деревни, надеясь выманить беглецов, но это приводило только к тому, что число недовольных росло, а силы мятежников укреплялись. В последнее время их количество достигло нескольких тысяч; такая масса людей вполне способна доставить серьезные неприятности и даже нанести поражение войскам. С другой стороны, не предпринимать никаких действий и делать вид, что ничего не происходит, Анакс тоже не мог. В общем, с самого начала и до конца дело пошло не так.

Повара снимали шкуру со спины, придерживая руками мясо, чтобы оно не оторвалось с кожей. Звук при этом получался очень своеобразный и ни на что не похожий.

– Полагаю, он все-таки победил, – заметил Бардас, неотрывно наблюдая за поварами. – Я имею в виду, в конце.

– Да, конечно. Империя всегда побеждает; все дело в том, каким путем достигается победа. В его случае победа далась нелегко. Я уже не помню, скольких он потерял, гоняясь по лесам за этими бунтовщиками, прежде чем настиг и поубивал почти всех: речь идет о паре сотен человек. Потери немалые даже на войне, а тут ведь тихая, спокойная провинция, в самом сердце Империи… – Эстар покачал головой. – В итоге он окружил их в небольшой роще, замкнул кольцо и поджег лес. Никто даже не попытался выбраться. Вонь, должно быть, была отвратительная.

Чтобы снять шкуру с ребер, не порвав ее при этом, повара осторожно подрезали плеву между костями и кожей, стараясь не допустить ни одного лишнего движения.

– Могу себе представить. – Бардас скривился и шмыгнул носом. – А что сталось с Анаксом?

Эстар налил себе в кружку из вишневой фляжки, которую всегда носил за поясом.

– Его хотели отдать под суд, но в дело вмешалась семья, потянули за нужные ниточки, и Анакс отделался официальным порицанием и ссылкой к западной границе… то есть это тогда, сорок лет назад, там проходила граница. С тех пор она ушла дальше на запад, а мой двоюродный брат так и остался на прежнем месте. Формально его назначили заместителем начальника, по сути, просто замкнули куда подальше и посоветовали не высовываться. Так он сидит там безвылазно, развлекаясь, чем придется. Конечно, Анакс сам виноват в случившемся, но мне представляется, что его наказали чересчур строго за то, что является, в конце концов, всего лишь ошибочным суждением.

Повара уже дошли до передних ног и сейчас резали шкуру вдоль кости длинными, острыми ножами.

– Не мое это дело, комментировать, – сказал Бардас, – но когда приходится брать ответственность за жизнь других людей, риск всегда велик. Всегда существует возможность чего-то в этом роде.

– О да. Это настоящий кошмар, – согласился полковник, делая грустное лицо. – Ты отвечаешь за всё, когда это всё начинает идти не так, как надо, отвечаешь за всё, когда вступаешь в сражение, которое нельзя выиграть, штурмуешь неприступный город и сдерживаешь неудержимую орду. Можно сказать, ему просто повезло. Будь на его месте вы или я, сделали бы мы лучше?

И вот наконец повара сняли шкуру, стянув ее с плеч животного, не повредив ни кожу, ни мясо. Плоть слегка поблескивала в пламени костра, похожая на тельце новорожденного или на человека, снявшего доспехи после долгого, жаркого дня. Мужчины приступили к разделке туши, а мальчишка-поваренок взялся за голову.

– Лично я собираюсь по праву старшинства потребовать мозги, – с улыбкой сказал Эстар. – Очистите их от костей, потушите полчаса в рассоле, добавьте пару яиц и немного лимонного сока, и нет ничего вкуснее. Некоторые считают, что мозги следует поджаривать на масле, но, на мой взгляд, это святотатство.

Бардас пожал плечами:

– Моя мать, бывало, готовила их, когда мы были детьми, но как она это делала, и что у нее получалось, я уже не помню. Все выходило на один вкус. С тех пор я вообще равнодушен к еде.

Полковник рассмеялся:

– Мне вас жаль. Вы упустили одно из величайших удовольствий жизни, а теперь, как мне кажется, учить вас ценить вкус пищи уже поздно. Это просто позор. – Он внимательно следил за успехами поваренка. – А я-то думал, что перимадейцы славятся разнообразием и качеством своей кухни.

– Когда-то так и было, – сказал Бардас. – По крайней мере люди рассказывали, что так было. Я верил им на слово.

– А как насчет вина? – полюбопытствовал Эстар. – Или вы не пьете?

– Мы пили в основном сидр. Дешевый, но крепкий. Действует сильнее, чем вино; по крайней мере сильнее, чем то вино, которое мне доводилось пить там, где я бывал. Не думаю, что он пришелся бы вам по вкусу.

– Что касается меня, то я свою долю пойла выпил еще когда был школяром без гроша в кармане. Замечательно, как быстро к нему привыкаешь в отсутствие чего-либо другого. – Бардас заметил, что его собеседник прямо-таки не спускает глаз с поваров. В этом пристальном наблюдении было что-то большее, чем простое внимание гурмана к деталям процесса приготовления блюда. Вероятно, заметив его удивление, Эстар улыбнулся. – У нас дома все это – часть образования мальчика. Нас одновременно учат писать, знакомят с основами алгебры и геометрии и прививают навыки кулинарии. Суть в том, чтобы к десяти годам мальчишка взял в руки баранью голову и острый нож, удалился на пару часов, а потом вернулся с великолепно приготовленным жарким из баранины, приправленным розмарином, и подал его так, как это записано в Книге. Будь я сейчас дома, занимался бы тем же самым: у нас приготовить угощение для гостя считается привилегией хозяина, и мы относимся к подобного рода вещам очень серьезно. Хорошая пища, хорошее вино, хорошая музыка и хороший разговор. Все остальное – не более чем необходимое зло.

– Интересная точка зрения, – дипломатично заметил Бардас. – Конечно, многое зависит от того, есть ли в доме вообще какая-то еда.

Эстар нахмурился и тут же рассмеялся.

– Вы упустили самое главное. Суть роскоши, – объяснил он, – в простоте. Роскошь не имеет никакого отношения к богатству и могуществу; просто они часто находят друг друга, как мухи и навоз. Предположим, у вас нет ничего, кроме пращи и нескольких камней. Вы идете в горы и убиваете куропатку, или в лес за кроликом, по пути собираете нужные травы, а придя домой, готовите пищу, приложив чуть больше старания и внимания, чем это абсолютно необходимо. Хорошее вино делается из того же сырья, что и плохое, а уж хорошая музыка и хорошая беседа вообще ничего не стоят. – Он вздохнул и заложил руки за голову. – Вам надо бы почитать старых поэтов. Далшин, Силат. «Стрела, пахнущая розой». Они о простоте жизни, об идеальном существовании, очищенном от всего наносного и злого, излишнего и чуждого. В этом корень нашей культуры, в этом ее источник. «Никто не сложит шелк, как роза…»

– Понятно, – поспешил вставить Бардас, пока его собеседник делал вдох, чтобы продолжить декламацию. – Но тогда что вы делаете здесь?

Полковник закрыл глаза.

– Необходимое зло, – ответил он. – Для того чтобы вести идеальную жизнь, нужно сначала обеспечить жизнь стабильную и безопасную. Можно ли сосредоточиться на постижении сути жизни, когда вам угрожает опасность извне? Армия и провинции – это стена, которой мы отгородились от мира, доспехи, необходимые для защиты, сила остается снаружи, сохраняя милую простоту внутри. К сожалению, это означает, что кому-то из нас приходится поворачиваться спиной к самым важным вещам. Что ж, оно того стоит, ведь мы знаем, что простота совершенства всегда там, ждет нашего возвращения. – Он открыл глаза и сел поудобнее. – Вы улыбаетесь, очевидно, не согласны.

Бардас покачал головой:

– Вообще-то я думал о доме, том месте, где я вырос, в Месоге. Вот уж где все так просто, что дальше некуда.

– Да?

– Определенно.

Полковник вскинул брови.

– Вы давно там не бывали?

– Около четырех лет, – ответил Бардас. – И не могу сказать, что мне уж очень понравилось то, что я увидел в последний раз.

– Месога… Месога… – задумчиво повторил Эстар, словно припоминая что-то. – Это не там ваш брат?

Бардас кивнул:

– Вот Горгас наверняка бы согласился с вами. Насчет того, что дом и все такое – это и есть самое важное. Для него на первом месте всегда стояли семья и дом. По крайней мере так он предпочитал думать. Я в общем-то придерживался того же мнения, пока однажды не вернулся и не увидел свою семейку. – Он улыбнулся. – После того я, собственно, и вступил в армию Империи.

– Извините, не понял.

– Империя большая, – пояснил Бардас. – А я хотел быть как можно дальше и от дома, и от семьи.

– О! – Судя по выражению лица полковника, такая концепция оказалась для него не вполне понятной. – Ну что ж, ваша беда обернулась выгодой для вас. Вы рады тому, что делаете?

Бардас нахмурился:

– Не знаю. Не уверен. По-моему, рад или не рад, это не слишком надежный критерий. Все равно, что спрашивать человека, вцепившегося после кораблекрушения в мачту, о том, нравится ли ему ее цвет.

Эстар насмешливо улыбнулся:

– О, перестаньте. Уверен, вы перебираете по части мелодраматичности. Вы сильный, здоровый мужчина в цвете лет. Конечно, вам приходится работать, чтобы добыть средства к существованию, но не лучше ли добывать их, занимаясь тем, что вам приятно, или по крайней мере тем, что не противно? Я упоминал о вымышленном охотнике с пращой и камнями. Пусть у него нет ничего другого, но он имеет возможность уйти в горы. Если вам не по душе быть солдатом, уходите и найдите другое занятие: плетите корзины, лепите горшки или пугайте ворон. А то сделайте себе пращу. Наберите пригоршню камней и ступайте, куда глаза глядят.

Бардас ответил улыбкой. Мальчику удалось-таки наконец разбить голову овцы, и теперь он вычерпывал оловянной ложкой белые, растекающиеся мозги. Рядом с ним стояла чашка.

– Да, но прежде чем идти, мне бы понадобились те самые доспехи, о которых вы упомянули. Надо же как-то обезопасить себя от врагов.

Эстар пожал плечами:

– Вы могли бы жить в глубине Империи. Там, в глубине, вдали от границ, вам ничто не грозит. Там вы будете вдалеке от всех ваших врагов, а если они даже и доберутся до вас, то вряд ли посмеют тронуть.

– Соблазнительное предложение, – ответил Бардас, вспомнив мужчину с детьми, пытавшихся ограбить почтовую карету. – Но на вашем месте я бы как следует подумал, прежде чем принимать такое решение. Видите ли, куда бы я ни направился, этот зловредный, кровожадный негодяй следует за мной, а иметь его у себя за спиной не очень-то приятно.

Полковник озадаченно посмотрел на него:

– Вы ведь говорите о своем брате, да?

Мальчишка вытряхнул в чашку последние остатки желеобразного мозга и отложил ложку.

– Да, о нем, о моей плоти и крови.


– Что ты об этом думаешь? – спросила Исъют.

– Ты выглядишь нелепо, – ответила ей мать, не поднимая глаз от счетов. – К счастью, тебя никто не увидит, а потому не важно, как ты выглядишь…

Исъют нахмурилась:

– А по-моему, мне идет.

В углу комнаты кот с жадностью, хрустя косточками, пожирал птичку, не особенно беспокоясь из-за того, что птичка была еще живая. Исъют вспомнила, что видела такую же в доме соседей.

– Пожалуй, стоило бы подобрать немного здесь, тебе не кажется? – Она приподняла подол юбки левой рукой. – Сама не знаю. Эта штука должна быть на колене или немного выше?

Нисса Лордан хмуро взглянула на дочь, оторвавшись от расчетов.

– Кому какая разница?

– Мне. И большая.

– С каких это пор? – Нисса рассмеялась сухим, неприятным смехом. – А кроме того, если бы ты хоть чуточку разбиралась в моде, то знала бы, что этот стиль ушел. Рядишься в старомодную гадость только для того, чтобы позлить меня. У тебя всегда одна цель.

Не обратив на ее реплику никакого внимания, Исъют села на подоконник, спиной к синему морю, и стала рассматривать обрубки пальцев на правой руке.

– Если меня никто в нем не увидит, – почти весело сказала она, – то не важно, что оно вышло из моды, так ведь?

– Это из-за того, что я запретила тебе писать дяде Горгасу, да? – Нисса грустно покачала головой. – Это из-за него ты так вырядилась?

Это ты так думаешь.

– Ничего подобного, – ответила она. – Ты считаешь, что все, что я делаю, должно быть как-то связано с тобой.

Нисса сложила руки на груди.

– Если бы тебя действительно интересовало, как ты выглядишь, если бы тебя интересовало хоть что-то нормальное, все было бы иначе. Но ведь тебя ничто не интересует. Посмотри на себя – ты же уродец.

– Спасибо, – серьезно ответила Исъют.

– А теперь еще и одеваешься, как уродина. Это уже слишком. В этом доме я ничего такого не допущу. Все, конец.

Исъют оглянулась на море у себя за спиной:

– И никакая я не уродина. Я – Лордан. Разница небольшая, но значительная.

Нисса покачала головой:

– А тебе не кажется, что оно не очень-то удобное? Я уверена в этом.

Разумеется, так оно и было, и в этом заключалась одна из причин того, что в других краях, где люди более склонны к рациональному мышлению, мода на принцесс-воительниц давно умерла. Здесь, в Ап-Бермидане, она задержалась. Носить этот наряд было все равно что добровольно обрекать себя на муки: кожа от пота деревенела и становилась липкой, верх в виде кольчуги давил на плечи и шею.

– Куда удобнее, чем все эти отвратительные длинные юбки.

– Тогда почему ты постоянно трешь шею, когда думаешь, что я не вижу? – спросила Нисса. – Я же отсюда различаю покраснение. Так тебе и надо.

Исъют постучала каблуком по стене.

– А мне нравится, – заявила она. – Оно – это я.

Нисса усмехнулась:

– Вот в этом я с тобой спорить не стану. Но ведь весь смысл одежды в том и заключается, что с ее помощью человек пытается замаскироваться. – Она щелкнула языком, зная, как это действует на дочь. – А ты еще говоришь, что не можешь понять, почему я тебя никуда не пускаю.

Маскировать себя – это то же самое, что продавать порченое мясо, перебивая вонь травами.

– Ты так и не сказала, что мне делать с юбкой. Вообще-то я, наверное, оставлю все, как есть. В конце концов, с иголкой у меня ничего хорошего не выходит.

– Без нее тоже, – вздохнула Нисса. – А теперь помолчи или иди в свою комнату. У меня много работы.

Исъют улыбнулась и немного переменила позу, чтобы смотреть на море, не выворачивая шею. Голубое небо и синее море, а между ними полоска белого песка. Унылый вид, но ничего другого просто нет.

– Что это? – Нисса резко вскинула голову. Внизу кто-то стучал в дверь. – Напугал.

Исъют притворилась, что ничего не слышит. Она надеялась, что это курьер из An-Мурена, торговец чесноком, заезжавший иногда в Месогу за сушеными грибами и рыбьим клеем. Но ее мать уже давным-давно не имела никаких дел с Ап-Муреном, а потому появление торговца было маловероятно.

Дверь отворилась, но человек, вошедший в комнату, не походил ни на торговца, ни на курьера. Скорее он напоминал солдата. В пользу этого говорили и доспехи.

– Нисса Лордан.

Это была констатация факта.

– Что вам нужно?

– Вы пойдете с нами, – сообщил вошедший, и в комнату вторглись еще двое, полностью идентичные первому.

В доспехах они выглядели неуклюжими и громоздкими.

– Черта с два, – ответила Нисса, но солдат схватил ее за шею, как щенка, и швырнул к двери. – Это еще что такое? – пискнула Нисса. – Куда вы меня уводите?

Солдат словно и не слышал ее. Исъют соскользнула с подоконника.

– Можно мне тоже пойти с вами? – спросила она. Солдат посмотрел на нее:

– Исъют Лордан. Вы тоже.

– С удовольствием. У нас есть время собрать кое-что или?..

Судя по всему, времени не было. Солдат схватил ее за руку и потащил за собой к лестнице, а потом подтолкнул в спину так, что она едва не упала, поскользнувшись на скользкой ступеньке. У подножия лестницы грозный воитель остановился, вытащил из-за пояса Исъют игрушечный меч и бросил его на пол.

– Сюда!

– Куда? По дорожке? Спасибо, что сказали, а то сама бы не догадалась.

Никакого чувства юмора у этих истуканов, а за шутку Исъют получила очередной тычок, после которого едва устояла на ногах. Но ей удалось сохранить равновесие ровно настолько, чтобы схватить грубияна левой рукой за запястье и перебросить через плечо. Судя по произведенному грохоту, приземление прошло не очень удачно.

– Исъют! – вскрикнула Нисса, и в ее голосе слились злость, страх и смущение.

Один из двух оставшихся солдат уже вытаскивал меч – наверное, инстинктивно, – но Исъют и сама плохо соображала, что делает. Скакнув вперед, она ударила лежащего ногой в лицо, не дав ему подняться – под ногой что-то хрустнуло, – быстро наклонилась и, выхватив из ножен меч, бросилась в наступление. Оба ее противника уже обнажили оружие, но пребывали в растерянности, не зная, что делать. Сражаться с девчонкой-калекой, которую приказано доставить живой в распоряжение префекта и которая при этом с удивительной легкостью расправилась с капралом, швырнув его на землю, словно лепесток? В общем, не имея команды от старшего, они не знали правил боя, а потому медлили.

– Исъют! – завопила Нисса вне себя от ярости. – Что, черт возьми, ты делаешь? Положи эту штуку, пока нас обеих не…

Возможно, если бы мать не вмешалась, Исъют так бы и сделала: в конце концов, положение было явно проигрышное. Но привыкнув поступать наперекор Ниссе, она лишь тверже сжала рукоять меча, надеясь на то, что, как говорится, «дуракам везет» и что солдаты не догадаются о ее неопытности. Исъют шла вперед – ее противники отступали: она двинулась в обход – они попятились. Описывая дугу, девушка оказалась спиной к дороге и, улучив подходящий момент, повернулась и рванула что есть сил.

Солдаты бросились за ней, позади тащился капрал. Скоро беглянка поняла, что от погони не уйти: слишком мало сил, слишком мало упражнений, слишком долго она сидела в четырех стенах. Чувствуя, что начинает задыхаться, Исъют остановилась и подождала преследователей, а когда те приблизились, развернулась и, держа меч на высоте плеча, описала им полукруг. Солдаты резко притормозили. Один споткнулся и упал лицом на камни, второй встал в оборонительную позицию и посмотрел ей в глаза с таким испуганным выражением, словно хотел спросить «ну почему я?».

Исъют усмехнулась и сделала выпад. Получилось не очень хорошо – дядя Бардас не похвалил бы, – но и солдат не был мастером фехтования; вместо того чтобы парировать удар, он отскочил назад, едва не наступив на руку своего растянувшегося товарища.

Сдайся, сказала она себе. Они ничего тебе не сделают.

Но вместо того чтобы опустить оружие, Исъют сделала еще один выпад, на этот раз совсем неудачный, несбалансированный, острие опущено. Ее противник, впрочем, отреагировал еще хуже – типичная неуклюжая отмашка человека, не привыкшего иметь дело с левшой. Исъют вовремя выпрямилась и ударила сбоку. Лезвие ее меча стукнулось о клинок солдата почти у самого эфеса, рукоятка выскользнула из потных пальцев, и оружие упало на землю. Солдат застыл на месте, очумело глядя на девушку; у него за спиной, пыхтя и ругаясь, поднимался его напарник. Исъют повернулась и побежала.

Теперь ситуация изменилась к лучшему. Один солдат еще поднимал меч, второй, по-видимому, подвернул при падении ногу и прихрамывал, а капрал по-прежнему маячил где-то позади. Тем не менее Исъют понимала, что ее поимка – это вопрос времени. Ну и черт с ним! По крайней мере интересно посмотреть, далеко ли ей удастся уйти. Откуда-то издалека доносились истошные вопли Ниссы. Наверное, ничто другое не придало бы ей столько сил – потерев коленку, Исъют взбежала по крутому откосу и скатилась по насыпи с другой стороны…

…где – нет бога, кроме удачи, и я ее избранница!— и оказалась в объятиях крайне удивленного мужчины, стоявшего возле доброго коня и подтягивавшего подпругу. Исъют взвизгнула от изумления. Опомнилась, рискнула и замахнулась мечом – мужчина подался назад, поскользнулся и отступил. Но я же ненавижу лошадей, подумала Исъют, уже поднимая ногу к стремени. В следующий момент она уже сидела в седле, стараясь ухватить поводья обрубками пальцев, что закончилось полной неудачей. Ей ничего не оставалось, как сунуть меч под правое бедро, прижать его к седлу и пришпорить вороного.

Конечно, она не имела ни малейшего представления о том, куда скачет, после переезда в это богом забытое место Исъют лишь однажды выходила из дома. Но сейчас это уже не имело значения. Рано или поздно ее все равно поймают, а потому заниматься планированием бессмысленно. А вот у коня, похоже, имелось на этот счет собственное мнение, и как ни старалась наездница управлять им, он все равно упрямо возвращался к выбранному курсу. Исъют показалось, что они несутся на запад. Но, с другой стороны, чувство направления никогда не было ее сильной чертой. Кроме того, хватало и других проблем: меч и шов подвернувшегося подола дурацкой кожаной юбки беспощадно натирали кожу не в самых подходящих местах. Вообще Исъют, пожалуй, не очень бы огорчилась, если бы все наконец закончилось.

Необдуманные поступки, быстрая реакция, неожиданные решения: потом хватаешь чужую лошадь и вперед, скачи во весь опор. Вот это по-лордановски. Дядя Горгас расцветет от гордости, когда узнает…

Все закончилось совершенно внезапно: дорога исчезла, уперевшись в море. Дальше некуда.

Конь потянулся налево, вдоль берега, к Ап-Бермидону. Исъют по большому счету было все равно. Через некоторое время они оказались на окраине городка, среди деревянных рам, на которых рыбаки растягивали сети для просушки. Ей бросились в глаза разбросанные по земле рыбины. Скрюченные смертью, высохшие, они превратились в какие-то жалкие, одеревеневшие кусочки, твердые как доска, с безжизненной серой чешуей. Поджаренные на оливковом масле или запеченные с чесночным соусом, они напоминали вкусом щепу для растопки и не пользовались у местных жителей ни малейшим спросом. Рыбу отправляли во внутренние области, где она считалась деликатесом.

Подъехав к краю бухты, неглубокому заливчику в форме полумесяца, окруженному длинной насыпной косой, отходящей от выдающегося в море уступа скалы, Исъют увидела всего лишь два корабля. Одним из них оказалась короткая, похожая на огрызок галера, жалкое подобие судна, вершина корабельного искусства Империи. Другой отличался по всем параметрам: изогнутый, с приподнятыми носом и кормой, что придавало ему сходство с арбузной коркой.

Исъют недолго была купеческой дочкой, но и она без труда узнала коллеонский грузовой корабль. Девушка натянула поводья, нахмурилась, потом улыбнулась. Бесполезно, конечно, моряки на это не купятся, да и время не то – они, наверное, только что бросили якорь и не станут спешить с отплытием. Тем не менее почему бы и не попытаться. В крайнем случае, терять ей все равно нечего.

Какие-то мужчины грузили бочки, закатывали их по трапу на палубу.

– Привет, – сказала она.

Они остановились и уставились на нее.

– Куда вы направляетесь? – спрыгивая с лошади, спросила Исъют.

Последовала довольно долгая пауза, потом один из мужчин сказал:

– Остров.

– Вот так повезло! – весело воскликнула она. – А мне как раз туда и надо.

Тот же мужчина оглядел ее с головы до ног.

– Торговые дела? – спросил он.

Исъют только теперь поняла – ее смехотворный наряд и есть то, что могла бы надеть деловая островитянка.

– Курьерские. Несколько писем для банка Шастела, – ответила она с улыбкой. – Наличных денег нет, так что сбрасывать меня за борт бессмысленно. Я опоздала на свой корабль, поэтому очень спешу и буду очень благодарна, если вы мне поможете. Думаю, банк тоже.

– Это не я решаю.

Исъют кивнула:

– Тогда, может быть, вы подскажете, к кому мне обратиться, чтобы получить разрешение…

Мужчина мотнул головой куда-то в сторону:

– К капитану Йелету. У вас багаж большой? Мы скоро отходим, вот закончим погрузку, и все.

Она улыбнулась, отстегнула седельную сумку и перебросила ее через плечо. Сумка оказалась неожиданно тяжелой, а прижав ее к щеке, Исъют услышала глухой звон монет.

– Капитан Йелет? Большое спасибо. Надеюсь, мы еще увидимся.

Отыскать капитана было нетрудно, но к тому времени, когда Исъют наткнулась на него внизу, где он проверял крепление груза в трюме, она успела заглянуть в седельную сумку.

Дуракам действительно везет: в ее распоряжении оказалось небольшое состояние.

– Будьте осторожнее, – серьезно предупредил ее капитан, когда на его большую ладонь легли две золотые монеты. – Путешествовать в одиночку с такими деньгами…

Исъют пожала плечами:

– Справлюсь.


Дорогой дядя…

Прежде она ни разу не пробовала писать левой рукой. Получилось плохо, но при этом намного лучше, чем тогда, когда она пыталась держать перо обрубками пальцев правой.

Солнце село, ветер стих, качка прекратилась, и чернильница-рожок, поставленная рядом на столе, не проявляла склонности опрокинуться. Седельная сумка и впрямь обратилась в сказочный сундучок, помимо денег, в ней обнаружился превосходный дорожный письменный набор: перья, чернильный порошок, точильный ножичек, чернильница-рожок, подставка. Но и на этом удача не закончилась. Капитан Йелет сообщил, что, завершив дела на Острове, собирается направиться в Барзеа, где его должен ждать торговец джутом, который с удовольствием доставит ее письмо в Торнойс. День заканчивался на оптимистической ноте.

Впрочем, он еще не закончился. Солнце еще должно было выжать из себя пару капель крови, прежде чем окончательно уйти за горизонт, и солдаты с галеры все еще могли заявиться на корабль и арестовать Исъют, если, конечно, у них хватит ума сообразить, где она может находиться. С другой стороны, если удача Лорданов на ее стороне…

В конце концов, дяде Горгасу это удалось. Интересно, как… В тот день, когда я была зачата, что он сделал? Ускакал верхом в Торнойс и успел на какое-то судно, отправляющееся в Перимадею? Нашлись ли в седельных сумках лошади ее отца деньги, купившие ему путешествие через море? О чем он думал тогда?

Исъют задумалась, стараясь подобрать нужные слова. Нелегкое это дело, когда вся твоя жизнь зависит от тончайшего нюанса, когда неверно истолкованный намек способен уничтожить хрупкие ростки надежды.

Дорогой дядя, смогу ли я остановиться у вас ненадолго? В последнее время у нас тут дела немного вкривь и вкось…

Без всяких уточнений.

…и я надеюсь, что смена обстановки пойдет мне на пользу. Разумеется, я обещаю вести себя…

Или об этом не стоит? Многое будет зависеть от того, дойдет ли письмо до него раньше официального сообщения о том, что она беглянка, подлежащая аресту, а это в свою очередь будет зависеть от множества других обстоятельств: пойдет ли капитан Йелет напрямик в Барзеа после остановки на Острове или двинется вдоль берега, выполняя поручения и подбирая попутные грузы; от цены на джут, которая может оказаться достаточно высокой, чтобы склонить барзейских дельцов к закупкам сырья непосредственно в Месоге. В общем, лучше обойтись без конкретизации: в любом случае он либо не поверит ей, либо постарается куда-нибудь спрятать.

Смена обстановки пойдет мне на пользу. У меня такое чувство, будто я просидела в этом отвратительном доме целый век, а кроме того, я уже несколько лет не виделась с вами. Кстати, как там дядя Клефас и дядя Зонарас? Вы же понимаете, что я ни разу не встречалась с ними и с нетерпением жду знакомства. Поэтому, если вы сможете войти в мое положение…

Нет. Никаких чувств.

И еще одно. По словам капитана корабля, на борту которого я сейчас нахожусь, сообщение с Островом сейчас не очень хорошее – вроде бы власти провинции зафрахтовали все, что может плавать, – поэтому если вы случайно знаете кого-то, кто пойдет из Месоги на Остров и обратно, то, может быть, попросите его найти меня и взять с собой? Я еще не знаю, где остановлюсь, на Острове у меня знакомых нет, так что, наверное, найду какой-нибудь постоялый двор…

Вполне достаточная степень пафоса… или все же немного усилить? Нет, если пережать, то результат может получиться обратный.

Закончив письмо, Исъют запечатала его каплей прекрасного голубого сургуча, также оказавшегося в письменном наборе, и уже собиралась прижать маленькой печатью, когда ей пришло в голову, что дядя Горгас, вполне возможно, знает ее владельца, и это породит дополнительные проблемы, поэтому вместо печати начертила ногтем большого пальца заглавную «Л» и отнесла письмо капитану Йелету, который с величайшей осторожностью убрал его в свою собственную сумку с документами, предварительно сунув свернутый лист в красивую латунную трубочку. Очевидно, капитан принял ее за дочь какого-нибудь богатого семейства, отправленную за границу с первым деловым поручением, запутавшуюся со временем и опоздавшую на свой корабль. Помощь ей могла обернуться будущими дивидендами. Сама Исъют ничего ему не сказала, так что, вероятно, причиной ошибки капитана стала ее блуза-кольчуга и украшенная роскошным рисунком кожаная кираса. Оказывается, иногда отставать от моды совсем не вредно.

Глава 12

– Это лишь доказывает то, что я всегда говорила, – заявила Исъют Месатгес, наблюдая за погрузкой тендеров в бухте. – Мы не бизнесмены, а романтики, мы только играем в коммерцию, потому что это интересно. Точно так же другие страны играют в войну. Мы ведем дела не ради денег, бизнес для нас лишь повод хорошо провести время и получить острые ощущения.

– Но…

– Не обращай внимания, Вен, с ней такое бывает, – вмешалась Эйтли, прежде чем Венарт Аузелл успел ответить. – Не так ли, дорогая?

– Конечно, нет. – Исъют взгромоздилась на огромный тюк шерсти и положила руки на колени. – Я говорю совершенно серьезно. Если бы нас действительно интересовали только деньги, мы бы сейчас грустили, потому что это означало бы, что чудесная сделка близится к завершению, но я ощущаю волны эмоций. Они исходят от вас, словно запахи свежеприготовленного кушанья в жаркий полдень. Вам надоело сидеть на месте, получая ни за что денежки префекта. Теперь что-то происходит, вы с нетерпением ждете, чем все закончится, вам хочется заполучить свои корабли и поскорее убраться с этого вонючего острова, вернуться в большой мир. Признайтесь, – добавила она с усмешкой, – ведь я права. Возможно, в силу привычки.

– Да, Исъют, – недовольно бросила Эйтли, – как скажешь.

– Но, несмотря на недовольство, она не могла не согласиться с тем, что в словах Исъют есть доля правды. Ей, не островитянке, многое виделось яснее, чем местным. Что вполне естественно.

Городская гавань, названная так, потому что была построена для обслуживания интересов Города и регулярного обмена товарами между Островом и Перимадеей. Когда ее построили, никакой необходимости в уточнении названия города не было, никто ведь не нуждается в уточняющих деталях, говорят, например, о небе – всем ясно, о каком небе идет речь. После Падения (на острове слово «Падение» тоже понималось совершенно однозначно) деловая активность в Гавани сократилась на треть. Теперь сюда заходили только грузовые корабли из Коллеона: суда Острова, направляющиеся в Шастел, Империю и на запад, отплывали от Морского Дока или из Друца. Все, как в старые времена, говорили люди, видя заполненную судами Гавань. Добрый знак, с надеждой добавляли они, когда власти провинции отстроили Перимадею и вновь открыли ее бесчисленные мастерские и фабрики.

– Самое время заняться Каналом, – сказал Венарт, видимо, размышлявший о том же. – После Падения его ни разу не расчищали от ила. Если в Гавань пойдут корабли…

Эйтли улыбнулась:

– Не слишком ли много «если», тебе не кажется? Флот еще даже не отплыл, а ты уже мечтаешь о новых горизонтах.

– Это не я говорю, а ты, – проворчал Венарт. – А я лишь хочу сказать, что Канал нужно привести в порядок, и чем дольше этим никто не занимается, тем хуже ситуация.

В свое время Канал был настоящим чудом и соединял Гавань с Друцем, проходя по прямой линии через весь остров, пересекая холмы над городом, прорезая Белую Гору – честь и слава перимадейским инженерам, сумевшим прорубить в скале тоннель длиной в целую милю. По сравнению с ним искусственная бухточка, сооруженная на другой стороне, представлялась довольно заурядным достижением, но тем не менее именно она носила имя Ренваута Друца, главного инженера, чьим величайшим успехом стал, несомненно, именно Канал, поражавший воображение как своей грандиозностью, так и практической значимостью.

– Что ж, – заметила Ветриз Аузелл, тихонько сидевшая в тени под небольшим, ярко раскрашенным зонтиком, – я согласна с Исъют. По крайней мере я тоже так думала. Чем скорее они завершат эту проклятую войну и мы получим обратно свои корабли, тем быстрее Вен сможет вернуться к работе, а у меня дома воцарится наконец покой. В последние недели он был невыносим: просто не знал, чем заняться. Позавчера целых три часа составлял опись содержимого платяного шкафа…

– Только потому, что ты сама никогда…

Ветриз проигнорировала этот протест.

– Вы бы посмотрели! Смех, да и только. «Пункт первый: одна простыня, обтрепанная по краям, с заплатой в правом верхнем углу, белая. Пункт второй…»

Исъют хихикнула. Эйтли улыбнулась:

– Какой ты практичный, Вен. Зато теперь, если случится пожар, у тебя есть полный перечень имущества для предъявления страховой компании.

– Ничего у него не будет, – возразила Ветриз. – Он положил список вместе с документами в письменный стол. Так что, если пожар произойдет, сгорят не только вещи, но и перечень.

– Моя мать, бывало, так и делала, – сказала Исъют. – Я имею в виду, штопала простыни. Когда она умерла, в доме не оставалось уже ни одной незаплатанной тряпки. В результате всё отправили на бумажную фабрику. И ведь мы не были настолько бедны, чтобы не позволить себе купить что-то новое: просто она так привыкла…

– А вот у тебя все наоборот, – заметила Эйтли. – Каждый раз, когда я прихожу к тебе домой, вижу новые обои на стенах. Клянусь!

– Бизнес, – ответила Исъют. – Если у меня нет места на складе для обоев, я тащу их домой. Люди приходят ко мне, видят их и говорят: «О, дорогая, где вы раздобыли такие чудесные обои?» Так ведутся дела.

Грузовые суда, стоявшие в Гавани, отличались от всех других своей оригинальной конструкцией: обшитые внахлест, они имели характерный, непрактично высокий киль, служивший неизвестно каким целям и лишь увеличивавший сроки постройки. Спереди корабли более всего напоминали опустившихся на воду черных лебедей.

Сейчас вода подступала к самой ватерлинии. Трюмы полнились грузами, которые будто по мановению волшебной палочки появились из недр складов, протянувшихся вдоль всей Гавани. Склады являлись, пожалуй, самыми красивыми зданиями на Острове: построенные как имитация сотни различных архитектурных стилей, представляющих сотню самых разных мест, они почти ни в чем не повторяли друг друга. Торговцы и купцы, жившие в ничем не примечательных домах, ютившиеся в крохотных комнатушках и тесных чердаках, за однообразно унылыми дверями, тратили целые состояния на украшение фасадов своих складов, доказывая обоснованность затрат тем, что здесь они проводят большую часть жизни и принимают клиентов.

Дом семьи Семпланов имел семь этажей, обшитые медными полосами тяжелые двери высотой 12 футов и толщиной 3 дюйма, и был отделан коллеонским мрамором с барельефами, изображавшими великие морские сражения древности. Когда-то, лет одиннадцать назад, все скульптуры были самым тщательным образом выкрашены синей, красной и золотой краской, которую уже через несколько месяцев «съел» сырой и соленый морской воздух. Никто не знал, кому принадлежат вырезанные из камня корабли или какую битву иллюстрирует та или иная сцена: Мехаут Семплан согласилась принять панели в счет безнадежного долга от одного клиента из Города, а потом потратила еще примерно столько, сколько потеряла вначале, на доставку их домой и установку. Что касается жилища Семпланов в городе, то их домик не отличался ничем от своих скромных, обветшалых соседей.

– Откуда все эти грузы? – спросил Венарт. – Я бы предположил, что когда-то все было куплено у нас же, но не вижу ничего знакомого.

– А ты присмотрись повнимательнее, – посоветовала Исъют. – Видишь номера на тюках, ярлычки на мешках? Все это из-за границы. Их доставили сюда, как было указано в накладных документах, здесь это все пролежало – заметь, бесполезно, – а теперь груз отправляется домой на наших же кораблях. Мы просто больше не нужны им.

Эйтли усмехнулась:

– Что ж, они бесплатно попользовались вашими складами, но ведь виноваты вы сами, надо быть внимательнее, а вместо этого вы сидели и мечтали о том, как развернетесь, когда заполучите назад свои корабли.

Исъют нахмурилась, но, подумав, снова расслабилась.

– Ну и ладно. Я лишь хочу сказать, надо быть большими наглецами, чтобы проворачивать свои делишки, покупать и продавать, пользоваться чужими складами, как своими собственными, прямо у нас под носом, зная, что мы все это время сидим без дела. Чувствуешь себя каким-то никчемным, лишним. Я буду только рада, когда война закончится, и они уберутся домой. А деньги… да к черту деньги!

– Полностью с тобой согласен, – сказал Венарт. – Скажу честно, у меня от них мороз по коже. Люди, настолько хладнокровно начинающие войну…

– Самый верный способ, – бесстрастно заметила Эйтли. – По крайней мере самый эффективный. Заранее начинаешь подготовку, собираешь все необходимое, проверяешь, не забыл ли чего в спешке, обдумываешь план будущей кампании. Посмотри, как все сработало в случае с Темраем. Ничуть не удивлюсь, если он появится у ворот города и постучится, прося убежища.

После этих слов наступила вполне понятная, неловкая тишина. Когда пауза затянулась, становясь неприличной, Исъют улыбнулась и сказала:

– Хочу спросить тебя кое о чем, Эйтли. Ты уже твердо решила заняться новым делом? Я слышала что-то насчет изготовления доспехов. Или речь идет об оружии?

Эйтли вздохнула:

– Сама я ничем заниматься не буду, а вот капиталовложения вполне возможны. Конечно, я все тщательно проверила. Сами знаете, какой сейчас спрос на эти вещи.

Венарт нахмурился.

– На твоем месте я не стал бы ими заниматься, – сказал он. – Как только война закончится, рынок заполнится трофеями и излишками, так всегда бывает. Помню, несколько лет назад, после войны со Сконой, – а ведь та война, имейте в виду, была совсем маленькая, – доспехов хлынуло столько, что от них не могли избавиться. Алебарды использовались в качестве секачей, их даже продавали на вес, как лом. А стрелы…

– Нет, – прервала его Эйтли и вдруг покраснела, – тогда все было по-другому. Империя победит в этой войне, а они никогда не распродают свое снаряжение, только отправляют на хранение. Когда они возьмут верх над Темраем и установят контроль над Городом – извините, над тем местом, где был Город, – все, живущие к западу от пролива, начнут задаваться вопросом, кто следующий? Спрос на оружие резко подскочит. Конечно, ни оружие, ни доспехи никому уже не помогут, но это не мое дело. На мой взгляд, военное снаряжение сейчас самый выгодный бизнес наряду с кораблестроением. Другой области для капиталовложений я не вижу.

Венарт поднял голову:

– Кораблестроение?

Эйтли кивнула.

– Вот именно, – сказала она, оглядывая Гавань. – Потому что когда они поймут, что оружие не помогает, то начнут разбегаться.


Дассаскай-шпион – его называли так, чтобы отличать от другого человека с таким же именем, занимавшегося починкой палаток, – сидел возле костра рядом с загоном для птицы и правил нож. Лезвие было длинное, тонкое, со срезанной ручкой, вроде тех, которыми режут мясо. Он уже поработал маслом с оселком для правки и теперь неспешно возил клинком по кожаному ремню.

Во всем лагере, наверное, только один Дассаскай никуда не торопился. Темрай решил перевести кланы на юго-восток, навстречу имперской армии, приближающейся со стороны Ап-Эскатоя. После четырехлетнего пребывания на одном месте кочевники двигались медленно, неуклюже, как поднявшийся после недолгого сна человек.

Многие встали еще с первыми лучами солнца, чтобы собрать скот. За последние годы животные успели если не съесть, то вытоптать все вокруг до травинки. Оставив голую землю и камень, вместо того чтобы пастись поблизости от лагеря, стада разбредались на далекие расстояния, на сотни акров, и собрать их было делом далеко не легким, больше половины мальчишек, отправившихся с пастухами, никогда в жизни не видели целого стада и не совсем понимали, что нужно делать: для них это было еще одно приключение. И их безграничный энтузиазм отвлекал мужчин от тяжких раздумий о том, что кроется за решением Темрая.

У каждого наездника был с собой мешок из козьей шкуры с провизией за спиной, лук и колчан со стрелами по обе стороны седла, накидка и одеяло в скатке за седлом. Лишь немногие надели шлемы и кольчуги или взяли их с собой, завернув в вощеную ткань и уложив в плетеные корзины: никто не знал, где враг, откуда он может возникнуть – в глазах кочевников противник уже обрел сходство со сказочными эльфами и демонами, прячущимися в гуще леса и нападающими внезапно, из тени высоких скал.

Оставшиеся сворачивали лагерь, вытаскивая колья и шесты, снимая палатки, скатывая ковры и стараясь упрятать в корзины и сундуки все то, что накопилось за семь лет оседлой жизни, и огорчаясь тому, сколь многое придется оставить. Многие с большим или меньшим сожалением выбрасывали чудесные, но бесполезные сокровища, хранившиеся со времен разграбления города – на улицах исчезающего лагеря валялись бронзовые треноги, изящные столики из кости, громадные бронзовые горшки, всевозможные бронзовые и мраморные статуэтки (голова там, нога здесь, туловище неизвестно где); все было разбито, погнуто, искорежено, так что в целом поле выглядело так, словно тут совсем недавно сражались два племени гигантов.

Примерно так же поступали и с громоздким инструментом, оборудованием и орудиями: по возможности их разбирали на части, но чаще просто ломали из-за нехватки транспортных средств, места или из-за тяжести и размеров. Водяные колеса и прессы, лебедки и токарные станки, баллисты и катапульты походили на расчлененные великаном туши, приготовленные для пиршества и забытые в спешке. Огромная маслобойня, в проектировании и сооружении которой участвовал сам Темрай, так и осталась стоять на каменном фундаменте. Уже сняли навесы, под которыми раньше хранили инструменты, и голый остов выпирал из земли, как кости поспешно похороненного мертвеца, для которого выкопали слишком мелкую могилу.

Женщины с присущей им практичностью складывали широкие ковры, на плетение которых ушли годы. Кто-то попытался спасти и прихватить с собой бревна для запруд, но дерево прогнило и никуда уже не годилось. На холме остались набитые соломой фигуры-мишени, в стрельбе по которым практиковались лучники. В общем, лагерь выглядел так, словно по нему уже прошло вражеское войско: все перевернуто, разбито. Повсюду кучки мусора, отходов и не нашедшего места хлама. По периметру горели костры, на которых сжигали запасы сена и фуража. И едкий дым стелился над землей, дополняя картину разорения и несчастья.

– Так ты, значит, не уходишь, – сказал кто-то, проходя мимо.

Продолжая править лезвие, Дассаскай поднял голову и взглянул на человека, тащившего тяжелый тюк.

– Конечно, ухожу, – ответил он. – Но у меня почти ничего нет. Что толку спешить и суетиться, а потом еще сидеть пару дней, дожидаясь остальных.

– У нас нет пары дней, Темрай ждать не станет, – ответил мужчина, опуская тюк на землю и отдуваясь. – Уходим на рассвете. Кто не готов – остается.

Дассаскай улыбнулся:

– Посмотрим. Думаю, вождь забыл, что такое передвинуть лагерь. Мы ведь стояли здесь не одну неделю: нельзя забросить в мешок то, что накопилось за семь лет.

– Я только повторяю то, что сказал Темрай, – ответил мужчина. – А если хочешь объяснить что-то ему, иди и скажи.

– В этом нет необходимости. – Дассаскай пожал плечами. – Все, что мне нужно, это лишь свернуть палатку, захватить уток, и я готов. Когда у человека нет корней, он может сняться в любую минуту.

Мужчина усмехнулся:

– Да уж, конечно. Послушай, это правда, что о тебе говорят? Ну, насчет того, что ты шпион?

Дассаскай наклонил голову:

– Разумеется. А дергать перья из уток – это только ради удовольствия.

Его собеседник нахмурился, потом пожал плечами:

– А, ладно. Если бы ты был шпионом, то не стал бы в этом признаваться.

– Так ты не считаешь, что я шпион? – спросил Дассаскай.

– Я? – Мужчина задумался. – Ну, не знаю. Люди говорят, что ты шпион.

– Понятно. И как, по-твоему, на кого я работаю? На власти провинции? На Бардаса Лордана?

– Откуда мне знать? – раздраженно ответил мужчина. – На кого бы ты ни работал, толку от этого мало. Темрай кого хочешь перехитрит, вот увидишь.

Надеюсь, что так случится и на этот раз.

Когда мужчина, взвалив тюк, ушел, Дассаскай аккуратно завернул нож в промасленную тряпку и убрал в сумку. Потом вытащил латунную трубочку, вытряхнул из нее листок бумаги и, развернув, положил на колено. Листок был чистым. Оглянувшись и убедившись, что никто не обращает на него никакого внимания, Дассаскай наклонился и выхватил из догоревшего костра обугленную деревяшку. Затем отломил кусочек и провел им по краю листка. На бумаге остался черный след.

Дассаскай не написал имени человека, которому адресовалось письмо, в этом не было необходимости. Письмо увидит только один, и этого одного не надо называть. Послание было короткое и состояло из вопроса: «Во имя богов, скажите, что мне делать?»

Он скатал листок в трубочку и засунул его в латунный цилиндр. Потом Дассаскай выхватил из загона большого жирного гуся и свернул ему шею. Сделано это было просто и быстро: он сжал гуся пониже головы и резко повернул телодвижением человека, бросающего камень из пращи. Дассаскай вынул из-за пояса складной нож, раскрыл его и сделал длинный разрез, от ребер до низа живота птицы. Еще один резкий, почти грациозный поворот кисти – такая легкость достигается лишь долгой практикой, – и внутренности гуся вывалились на землю. Их место заняла латунная трубка. Затем Дассаскай вынул из воротника стальную иголку, продел в ушко конский волос и ловко зашил разрез. Покончив с этим, он покинул лагерь и направился к устью реки, где у разрушенной пристани стоял один-единственный корабль. Дассаскай едва успел перехватить двух человек, уже готовившихся перейти на судно.

– Извините, – окликнул он. Геннадий повернулся:

– Да?

– Извините за беспокойство, но мне нужно переслать гуся одному человеку. Не будете ли вы так добры доставить его на Остров?

Геннадий удивленно посмотрел на него:

– Вы собираетесь передать кому-то гуся?

– Верно.

– Живого или мертвого?

– О, конечно, мертвого.

Геннадий нахмурился:

– Но это же глупо. Гуся можно купить и на Острове, у любого торговца.

– Нет, такого гуся нигде больше не купишь. Это образец. Специальный заказ. – Он улыбнулся. – Если моему клиенту понравится этот гусь, он возьмет их целую тысячу. Вы окажете мне большую услугу. – Дассаскай опять улыбнулся и вынул гуся из-за пазухи. – Видите? А теперь признайтесь, это же прекрасный гусь.

– Думаю, вы правы, – с сомнением сказал Геннадий. – Но разве за время пути он не… ну, вы понимаете, он же испортится.

Дассаскай покачал головой:

– Ну, поверьте, четыре дня – именно то, что нужно птице, чтобы дойти до нужного состояния. Мой клиент отблагодарит вас за все неудобства.

– О нет, вы неправильно меня поняли, – поспешно возразил Геннадий.

Островитяне всегда считали делом чести выполнить любое мелкое поручение вроде доставки письма: такова этика нации, посвятившей себя коммерции. Ожидать вознаграждения за услугу считается плохим вкусом, как требовать у спасенного деньги за то, что его вытащили из воды.

– Просто… ну, хорошо.

– Спасибо, – поблагодарил Дассаскай. – Вы прямо-таки сняли камень с моей души. Я всю жизнь ожидал возможности заключить такую сделку, но сообщение сейчас очень плохое, кораблей мало, и я боялся, что мой клиент потеряет всякий интерес к предложению, и все сорвется.

Он передал Геннадию гуся, держа птицу за шею. Геннадий постарался скрыть отвращение.

– Не обижайтесь, – сказал он, – но, на мой взгляд, гусь самый обычный.

Дассаскай кивнул:

– Совершенно верно. Но он очень дешевый. Такие встречаются крайне редко и пользуются огромным спросом.

– Наверное, – с сомнением ответил Геннадий. – Но не лучше было бы послать ему живого? Тогда ваш покупатель мог бы оценить его качества, и не пришлось бы беспокоиться из-за того, что птица испортится.

Дассаскай слегка нахмурился и усмехнулся.

– Предположим, кто-то посторонний завладел бы этим гусем и начал их разводить. Все, конец моему предприятию. Если бы вы разбирались в птице, то, конечно, поняли бы мои опасения.

– Ну, раз вы так уверены, – сказал Геннадий, жалея о том, что ввязался во все это дело. – Ладно, кому мне отдать его?

– Я написал имя вот здесь. – Дассаскай сунул в руки Геннадию клочок пергамента. – Вы, наверное, удивлены, но некоторые из нас действительно умеют читать и писать.

– О, конечно, я вовсе не…

– Тогда все в порядке. – Дассаскай улыбнулся. – Еще раз благодарю за помощь. Надеюсь, скоро обе наши страны порадуются хорошим новостям.

Один народ посылает гусей другому народу, подумал Геннадий.

– Замечательно, – сказал он. – Что ж, мне пора подниматься на борт. Не хотелось бы опаздывать.

– Это еще что такое? – спросил Теудас, когда его дядя взошел на палубу. Юноша уже успел найти для них обоих свободные места на корме, возле якорного каната. – Зачем вам понадобился мертвый гусь?

– Не спрашивай, – ответил Геннадий. – Меня попросили доставить его на Остров. Очевидно, он знаменует начало новой эры.

– Вот как? К тому времени, когда мы попадем на Остров, запах будет не из приятных.

Геннадий опустил гуся на свернутый канат и прикрыл собственным дорожным мешком.

– Чепуха. Для мертвого гуся четыре дня – это расцвет жизни, или смерти. Считай как хочешь. И, пожалуйста, перестань так на меня смотреть. Хорошо? Это коммерческий образец, вот и все. Ты ведь не стал бы возражать против мешочка гвоздей или коврика?

Теудас вздохнул и опустился на моток веревки.

– Ладно, – сказал он. – Будь по-вашему. Только мне представляется, что сейчас не самое подходящее время для посылки каких-либо образцов отсюда на остров. В конце концов, идет война, лагерь переносится на новое место… На их месте мне было бы не до торговли.

– Очевидно, они считают по-другому. – Геннадий прислонился к борту. Он знал, что рано или поздно его станет укачивать, а потому необходимо принять меры предосторожности, пока еще не поздно. – И, знаешь, в оптимизме нет ничего плохого. По крайней мере до тех пор, пока никто не просит меня вкладывать деньги в будущее своего народа.

Теудас покачал головой:

– Либо ваш знакомый просто сумасшедший, либо все это какой-то дурацкий розыгрыш. В любом случае на вашем месте я бы выбросил дохлую птицу за борт, прежде чем провоняет весь корабль, и тогда за борт отправят уже нас.

– Не смотри на мир так мрачно, – сказал ему Геннадий. – Мы наконец-то убрались отсюда, верно? Если бы за возвращение к цивилизации от меня потребовали обвешаться тухлыми утками с головы до ног, я сделал бы это с огромным удовольствием. Хотя, должен признать, здесь было не так плохо, как я ожидал. Во-первых, мы остались живы, на что, откровенно говоря, я уже не рассчитывал, когда брел по мерзкому топкому болоту, боясь наткнуться на имперских солдат. Во-вторых, нас приняли довольно любезно, даже необычайно любезно, учитывая, к кому мы попали. Так что доставка к месту назначения какой-то водоплавающей птицы – небольшая цена за сохранение жизни. На меньшее нельзя было и рассчитывать.

– Вот как? Вы действительно считаете, что нас приняли любезно? – Теудас с неприязнью посмотрел на дядю. – Больше вам ни до чего нет дела, да?

Некоторое время Геннадий молчал, обдумывая ответ.

– Знаешь, я и сам не уверен в своих чувствах. Возможно, дело в том, что меня не было там – я имею в виду при Падении. Я не видел того, что видел ты. Конечно, я знаю, как все было, мне рассказывали, и я этому верю. Но со мной лично произошло другое: я перебрался из Города на Остров, потом с Острова в Шастел, где получил приличную работу, где люди относились ко мне с уважением, где я – черт возьми! – был счастлив. Мне казалось, что когда я увижу все это снова, – он махнул рукой в направлении руин Города, но не обернулся, – то что-то изменится, и я опять возненавижу их. Но ничего подобного почему-то не случилось. И когда я смотрю на них сейчас, то вижу лишь людей, одолеваемых страхом перед нависшей над ними угрозой, людей, старающихся запихнуть свою жизнь в бочки и мешки и убежать подальше от опасности. То есть сделать то, что сделал когда-то я сам. Не знаю… Мне трудно ненавидеть тех, кто так похож на меня.

Теудас угрюмо усмехнулся:

– А я могу.

– Да, конечно, но ведь ты молод, в тебе бурлит энергия. – Геннадий передвинулся – борт больно врезался в позвоночник. – Когда доживешь до моих лет, поймешь, как легко отказаться от ненависти к врагам. Невозможно все время ненавидеть их всех. Начинаешь рассуждать по-другому, примерно так: да, они простые люди, ничем не отличаются от нас, во всех злодеяниях виноваты их вожди. А потом встречаешь одного из этих вождей и понимаешь, что он тоже человек, по крайней мере почти человек, и осознание этого становится для тебя жестоким ударом, как сломанный палец для музыканта, зарабатывающего на жизнь игрой на арфе. – Он потерся спиной о борт, пытаясь найти более удобное положение. – Когда я увидел Темрая, мной овладело какое-то странное чувство. Нечто подобное я ощутил однажды в детстве, когда увидел акулу, попавшую в сеть к рыбакам. Они подвесили ее за хвост, и акула висела, неподвижная, мертвая, похожая на деревяшку, а мужчины уже начали ее потрошить. Знаешь, акула оказалась куда меньше, чем я представлял, и оттого совсем не такая уж страшная.

Теудас закрыл глаза.

– Интересно, что вы так об этом говорите. Я, когда увидел его сейчас, подумал почти о том же. Конечно, мальчишка и взрослый смотрят на одно и то же разными глазами. И все-таки я был бы не против увидеть Темрая повешенным. И мне бы понравилось, если бы его повесили за ноги.

– Твое право, – ответил Геннадий, подавляя зевок. – Я и не говорил, что ты должен перестать испытывать к нему ненависть: в конце концов, ты имеешь для этого все основания. Я лишь веду к тому, что у меня, кажется, такого основания уже нет.

– Вы могли бы ненавидеть его ради меня. Разве не этому нас учат: любите друзей своих друзей и ненавидьте их врагов?

– Разумеется, ты прав, – согласился Геннадий. – Ради тебя я готов его ненавидеть и надеюсь, что его любимая домашняя ящерица сдохнет.

Проклятие, понял вдруг Геннадий, я возлагаю проклятие на человека, к которому не питаю никакой ненависти, и делаю это ради мальчишки, пропитанного жаждой мщения. О боги, надеюсь, эта головная боль всего лишь головная боль, а не…

Перед его глазами возникла акула. Мясо и жир были уже срезаны с костей. Ее скелет напоминал остов корабля, который еще не начали обшивать. Повара готовили настоящее пиршество; Геннадий видывал бифштексы из акулы и медведя, насаженных на вертел орлов, похожих на огромных цыплят, вращающихся медленно перед пламенем костра, жареных волков, нашпигованных яблоками и каштанами громадных змей, выпотрошенных и превращенных в кровяные колбасы, копченый бок льва, свисавший с крюка в потолке – в общем, изобилие мяса хищников. На блюда раскладывали филейные куски леопарда и гигантских коллеонских пауков, напоминающих крупные, спелые сливы…

– О чем это вы? – спросил Теудас. – У Темрая нет никакой ручной ящерицы.

– Вот видишь? – ответил Геннадий. – Уже начинает действовать.


Бардас Лордан видел стрелу, он наблюдал за ней с того самого момента, когда она только появилась в небе в виде крохотного пятнышка, и вплоть до удара. Время тянулось невыносимо долго. Но все же не настолько долго, чтобы он успел сделать шаг в сторону, избежав встречи со стрелой. Странно, подумал Бардас в миг удара, что время может так растягиваться и так сжиматься.

После этого нетрудно поверить во что угодно, даже в Закон.

Когда стрела ударила в пластину шлема, защищающую щеку, и голова мотнулась в сторону – словно его со всей силой ударили по лицу, – Бардас решил, что, должно быть, умер (обычно сначала умирают), но, очевидно, ошибся (в вашем случае мы сделаем исключение). Он ощутил резкую боль в висках и осознал, что мертвым в качестве утешения даруется освобождение от боли. Таково правило. Бардас покрутил головой – стрела пробила сталь у него над губой, и теперь со щеки стекала струйка крови, довольно теплой и немного солоноватой Ощущение было примерно такое, как испытываешь в детстве, когда обмочишься. Шок пришел с опозданием – Бардас пошатнулся, но устоял на ногах и снова выпрямился.

Враг атаковал без предупреждения. Внезапно издалека донеслось шипение, какое бывает, если вылить масло на раскаленную сковородку, потом солнце закрыло облако стрел, словно огромная стая голубей, поднявшихся с убранного поля. Бардасу понадобилась доля мгновения, чтобы определить, откуда вылетели стрелы – из-за холма между колонной и противоположным краем долины. Лучники стреляли с большого расстояния, не видя цели, что говорило об их искусстве и опыте. Стрелки Империи никогда не отважились бы ни на что подобное, им не хватало ни мастерства, ни уверенности в своих силах. На колонну залп произвел ужасное впечатление, страшно погибнуть от руки противника, которого даже не видишь. Что касается Бардаса, то он не поддался ужасу, а лишь с грустью вспомнил о шахтах.

Он поискал глазами Эстара, но полковника не было видно.

Никто не отдавал никаких приказов, и ряды имперской пехоты, демонстрируя выдержку и терпение, просто застыли на месте, как застигнутые ливнем повозки Проклятие — подумал Бардас. Он вышел вперед и начал выкрикивать привычные воинские команды, вроде: «левое плечо вперед!», «равнение на фланг!» и прочую чушь, которой выучился в армии Максена и которую, как ему казалось, уже давно забыл Но солдаты имперской армии не чета людям Максена: обученные и вымуштрованные, они исполняли приказы ловко и точно, не просто подчиняясь командам, но и свято веря в них, как в слова молитвы. Такое абсолютное и бездумное подчинение действовало на нервы, за ним стояла ответственность и доверие. Неужели я снова участвую во всем этом?— с отвращением подумал Бардас, в то же время понимая, что если кто-нибудь не выведет всю эту массу людей из-под огня, смертей и ранений не избежать.

Эстара по-прежнему не было видно, а остальные офицеры стояли как вкопанные, ничем не отличаясь от солдат. Кровь уже добралась до ключицы, ворот кольчуги впитывал ее как губка, а острый край все сильнее врезался в кожу, словно нарезая ее тонкими полосками, как это делают повара, снимая шкуру с овцы Что ж, шлем спас его, хотя и не уберег полностью.

Бардас перестроил армию из колонны в шеренгу и отдал приказ наступать. На случай возникновения подобной ситуации у имперских военных стратегов имелся совет: применить маневр под названием «молот и наковальня». Суть его заключалась в том, чтобы заставить противника сосредоточить огонь на наступающей пехоте (при этом главная часть войска идет прямиком на стрелы – для этого и нужна броня), двинув конницу с флангов в обход, а уже затем погнать врага навстречу пикейщикам. Вполне разумная тактика при условии, что командир, отдающий приказ о таком маневре, может положиться на своих офицеров. Бардас видел, как они в самом начале перестроения колонны умчались в стороны, чтобы затем, описав широкую дугу, возникнуть в тылу лучников. Чтобы подойти к противнику незамеченными, следовало добраться до самого хребта, образующего край долины, и все это время пехоте ничего не оставалось, как держаться под градом стрел. Рискованная игра, на кону в которой стояли жизни тысяч солдат и все зависело от исхода противостояния между лучниками и тяжелой пехотой.

Добро пожаловать на новое испытание, Бардас Лордан. Мы знали, что ты не сможешь остаться в стороне.

Что, черт возьми, случилось с полковником Эстаром? Здравый смысл подсказывал, что тот пал при первом залпе, но Бардас этого не видел. Убежать он просто не мог. В конце концов, Эстар Сын Неба, и даже Лордану нужно во что-то верить. Если полковник погиб… конечно, такого не может быть, командующие армиями не погибают в первые мгновения битвы. Но если он все же умер – а ведь Максен, не забывай, умер, — то вся полнота власти переходит к сержанту Лордану, по крайней мере до тех пор, пока из Ап-Эскатоя не прибудет другой Сын Неба. При мысли об этом Бардаса передернуло.

Перед ним стояла и еще одна интересная проблема, требующая проявления полководческого таланта. Чтобы приблизиться к противнику, нужно было спуститься по крутому склону, держа при этом строй, но доспехи, защищавшие пехотинцев, тянули их вниз, заставляли почти бежать. Чтобы удержаться на ногах, приходилось тормозить, упираться каблуками в сухой, крошащийся дерн. Со стороны все, наверное, выглядело довольно смешно: целая армия катится с горы, люди падают, кувыркаются, налетают друг на друга, скользят на задницах, и все смешивается в один огромный ком из плоти и железа – такое случается на войне не так уж редко, из-за подобного рода вещей происходят катастрофы и проигрываются кампании.

В этот краткий миг, когда вся картина предстала перед Бардасом с полной ясностью и как бы со стороны, он будто заглянул в будущее: вот груда забракованного хлама, а вот стоящие наверху кочевники, они стреляют не целясь, почти наугад, и хохочут так, что едва не роняют луки. Образ-фантом был настолько ярким, живым и четким, что ничем не отличался от действительности.

Бардас крикнул офицерам, чтобы держали строй, замедлили наступление. Услышать его мог кто угодно, но превратить слова в действие умели лишь офицеры, настоящие командиры, знающие свое дело, и ему не оставалось ничего другого, как только надеяться, что таковые найдутся. А между тем с неба падала очередная туча стрел, они отскакивали от брони, скользили по ней, втыкались в лица и тела тех, кто спускался позади, и с этим ничего нельзя было поделать, на них нельзя было даже обращать внимание, как на оводов в жаркий летний день. У армии оставался только один путь – вниз. Попробуй она сейчас повернуть и отступить, все покатились бы назад.

Последние ярды пришлось пробежать. До низины добрались немногие, большинство не удержалось на ногах, и каждый, кто упал, свалил еще двоих или троих. На них не обращали внимания, разберутся сами, если смогут. Бардас знал, что там, под убитыми, есть и живые, придавленные телами погибших, как в подкопе при обвале. Им придется подождать, а дождутся ли… это зависит от того, сможет ли генерал, он же сержант Лордан, выиграть сражение. В противном случае они так и останутся лежать, пока не умрут, или пока не появятся стервятники, чтобы собрать трофеи и освежевать тела.

Никогда не передавай бразды командования в руки чужестранцу. Отличный рецепт для желающих проиграть.

Солдатам удалось спуститься по склону, но самое сложное ждало впереди. Подъем был не очень высоким, но крутым, а на вершине стоял враг. Почему он не остался на чертовой ферме? Куда легче таскать на спине мешки с зерном, поднимаясь по лестнице на чердак. Каждый шаг отдавался напряжением всех мышц. Казалось, они сейчас вырвутся из-под кожи на коленях и бедрах. Он чувствовал их предел – не очень-то умно, Бардас, ты сам себе вредишь, – а при мысли о том, что, поднявшись на гребень, придется еще и драться, едва не расхохотался вслух. Если кто-то желает с ним сразиться, пусть сначала поможет вползти наверх, как помогают старику, потерявшему костыли и едва держащемуся на ногах.

Стрелы, ударяясь о броню, отлетали в сторону с огорченным визгом. Но, конечно, хотя угол был не совсем подходящий для ведения огня, не всем везло так, как ему. Каждый подстреленный падал вниз, увлекая за собой двоих или троих, и они катились к подножию холма. Будь противник посмышленее, сверху швыряли бы камни и сбрасывали бревна. Скорость подъема упала, как будто время остановилось, и все равно ничего не оставалось, как заставить себя сделать очередной шаг, потом еще один. Теперь даже дышать стало невозможно. Вот так проигрываются сражения, так случаются катастрофы: из-за груды хлама, кучи частей, не выдержавших испытания.

Бардас смотрел прямо на пару сапог. Это были старые сапоги, поношенные, со сбитыми мысками. Когда-то у меня были такие же, подумал он, и только успел вспомнить, что снял их с мертвеца после сражения на равнине, как владелец сапог пнул его в лоб. Вопреки всему Бардас не удержался от ухмылки – смеяться он не мог, потому что не хватало воздуха – и тут же услышал взвизг боли. В следующий момент – он по-прежнему не видел ничего, кроме ног стоящего выше мужчины – Бардас, подавив боль, рванулся вперед вместе со своей пикой, тяжеленной сумкой, взятой неизвестно для чего и пока еще не пригодившейся.

Бой. Ну что ж, это нам знакомо. По крайней мере здесь я знаю, что и как делать.

Не теряя инерции рывка, Бардас выбрался на гребень, переступил через мертвеца с торчащей из живота пикой и шагнул вперед. Кто-то, кого он не видел, ударил по его плечу – напрасные старания. Бардас не остановился, не повернул головы, словно стал объектом приставания уличного пьянчуги – а кому охота тратить силы на пьяницу? – и прошел мимо. Он попытался вздохнуть, втянуть в себя весь воздух мира. Но горло перехватило, будто в нем застряло целое яблоко. Какой-то идиот попытался ткнуть в него пикой, но Бардас лишь поднял и опустил руку. Ее веса вполне хватило, чтобы придать мечу достаточную силу – лезвие разрубило кость и плоть, броня сделала все необходимое, человек внутри нее не имел к происходящему почти никакого отношения.

Вот оно и случилось, подумал Бардас, вытаскивая меч из рассеченной ключицы. Я оброс броней, и только она, стальная часть меня, жива.

Его испытывали, чем только могли: мечами, копьями, алебардами, в него швыряли камни, били дубинками. Но броня не поддавалась. Им было далеко до Болло с его кувалдой. В свою очередь их плоть и кости оказались полным браком, проверку не прошел никто. Когда рубка закончилась и Бардас огляделся, вокруг валялись руки и ноги, головы и туловища. Ничего удивительного, подумалось ему, ведь они все сделаны из совсем другого материала, а вступать в сражение, не будучи самому стальным, полное безумие.

Когда конница прибыла наконец к месту действия, все было уже решено. Никто этому не обрадовался, как и тому, что армия перешла под командование чужеземца, да еще и сержанта пехоты. Капитаном конницы оказался перимадеец по имени Алетриас Саравин. Бардас попытался передать командование ему, но из этого ничего не вышло.

– Черта с два, – сказал Саравин. – Прошлый раз вы все напутали, теперь у вас есть возможность исправиться.

Бардасу показалось, что спорить с ним бесполезно, так что он отказался от всяких попыток и приказал капитану взять три роты и провести разведку, обращая особое внимание на возможное присутствие поблизости значительных групп лучников. Саравин ускакал, а Бардас распорядился разбить лагерь на ночь.

Через некоторое время нашли и принесли тело Эстара. На полковнике не было никаких отметин, если не считать следов ног. Судя по всему, он упал с лошади и умер от сердечного приступа, пытаясь подняться без посторонней помощи и во всем боевом облачении.


– Можно попробовать зайти в «Честь и славу», – предложила Исъют Месатгес. – Сейчас там не должно быть слишком тесно, а суп у них вполне сносный.

Ветриз кивнула. Ее не очень интересовало, где сесть. Главное – сделать это побыстрее. Она уже совершила серьезную ошибку, надев новые сандалии – жесткий кожаный ремешок и двухдюймовые каблуки, как требовалось новой модой, – и только теперь поняла, что их следовало бы хорошенько разносить.

Рыбный суп оказался в итоге довольно-таки средним, не помогло и то, что повара оставили мидии и устриц в раковинах.

– Вероятно, это означает свежесть и простоту, – заметила Исъют, пытаясь утопить упорно всплывающую мидию, – но, по-моему, все дело в том, что повара просто не хотят возиться с раковинами. Должна сказать, что я с ними полностью согласна. Грязная и неприятная работа. Но, с другой стороны, когда на тарелке лежит целая груда вскрытых раковин, аппетита это тоже не добавляет.

Ветриз рассеянно улыбнулась; у нее болела голова, и не было настроения выслушивать рассуждения Исъют Месатгес.

– Тогда оставь их в покое и просто ешь суп.

– Что? А как быть со всем остальным, за что уже уплачено?

– Ну уж нет! – Исъют скорчила гримасу и разломила раковину мидии. – Хуже всего эти маленькие розовые штучки, свернувшиеся в комочки. Мне они напоминают личинок, а чтобы вскрыть панцирь, требуются лом и молот.

В комнату кто-то вошел, лысый затылок и разворот широких плеч показался Ветриз знакомым.

– Знаешь, – сказала она, – я вообще-то не голодна. Пожалуй, пойду домой.

– Ох, не глупи. Послушай, если тебе не нравится рыбный суп, давай закажем что-нибудь другое. Как насчет баранины с соусом карри?

– Нет, я действительно не хочу есть.

Ветриз поймала себя на том, что говорит громче, чем обычно.

Несколько человек, включая широкоплечего мужчину, посмотрели на нее. Его взгляд задержался на лице Ветриз. Он усмехнулся и направился к столику у окна. Ветриз откинулась на спинку стула, чувствуя себя так, словно уже съела что-то несвежее.

– Дело ведь не в супе, верно? – спросила Исъют.

– Нет, не в супе.

Исъют проводила взглядом удаляющуюся спину.

– Это не мое дело?

– Ты права. Это не твое дело.

– Ну что ж, по крайней мере откровенно. Если ты не будешь есть, то, надеюсь, я могу отщипнуть у тебя хлеба?

Горгас Лордан остановился и огляделся, отыскивая в полупустом зале того, кто был ему нужен. Не заметить эти худые, всегда приподнятые плечи было невозможно. Он подошел ближе и протянул руку.

Исъют Лордан вздрогнула и едва не подскочила, но, увидев, кто дотронулся до ее плеча, заметно расслабилась, хотя взгляд остался настороженным.

– Дядя Горгас, – сказала она.

– Я получил твое письмо. – Он подтянул скамейку и уселся рядом с ней. В этом обычном, ничем не примечательном местечке его крупная фигура казалась немного неуместной. – Оно пришло как раз в тот момент, когда я собирался сюда на встречу с одним человеком. Вот я и подумал, что заодно и тебя подвезу.

Исъют улыбнулась:

– Как замечательно! Спасибо.

– Не за что. Вообще-то мне уже давно следовало пригласить тебя, но я не был уверен, как это воспримет твоя мать. Суп, похоже, неплохой.

– Вот вы его и съешьте, – сказала Исъют. – Мне он совсем не понравился.

Горгас пожал плечами:

– Кстати, это правда, что ты едва не убила солдата? Левой рукой, ну и ну. Так у тебя и впрямь талант к фехтованию?

– Должно быть, фамильная черта, – безо всякого выражения ответила она. – Так вы уже обо всем знаете?

– М-м. – Горгас уже принялся за суп. На стол легли первые две раковины. – По-моему, это все грязные штучки. Понимаешь, у меня есть кое-что, что им нужно, но платить мою цену они не хотят. Я считаю, что это глупо, ведь цена совсем невелика, а товар может и испортиться. И все-таки они решили сделать мне контрпредложение, захватив тебя и твою мать. Печально, что с властями провинции нельзя вести дела без того, чтобы твоих родственников не превратили в заложников. Если бы не твоя мать, которая сейчас у них в руках, я бы плюнул на все и послал их к черту.

Он поднес тарелку ко рту и выпил остатки супа.

– Я знаю, что им нужно от вас, – сказала Исъют, – но не была уверена, что мы можем так вас подводить.

Горгас нахмурился. Некоторое время он молча жевал, похрустывая чем-то, потом проглотил и вздохнул.

– Не надо так говорить. Мы – семья. Важнее семьи нет ничего на свете. Но я все же обманул их… точнее, я так думал. Отдал им Месогу.

Исъют удивленно