Book: Особо опасная особь



Особо опасная особь

Андрей Плеханов

Особо Опасная Особь

Автор выражает сердечную благодарность:

Ивану Александровичу Павлову – за мозговую деятельность.

Александру Шалганову – за идею.

Валерию Барабанову – за специнформацию.

Нилу Андерсону – за умноколеса и гогглы.

ЧАСТЬ 1

Трое в лодке, не считая глиста

День 1

– Отсчет тридцать два ноль восемь, код кейкуок-омега, – равнодушно сообщил механический голос. – Скипер идентифицирован, пилот идентифицирован, пассажир идентифицирован, даю разрешение на вход, начинайте вход в автоматическом режиме в третий шлюз. Инициализация через пять секунд.

– Третий шлюз, – повторила Лина. – Передаю управление. Пеленг фиксирован.

Виктор напрягся, откинулся на спинку кресла, сжал подлокотники так, что побелели пальцы. На экран надвинулся космический булыжник размером десять на четырнадцать километров, загородил серой неровной поверхностью весь мир. Астероид был похож на слона, упавшего на колени, с отрубленным хоботом. Слон перед смертью. Шкуру его покрывали оспины и щербины.

Астероид, как и положено, имел стандартный регистрационный номер, но Виктор так и называл его: Слон. Мой Слон.

Он в первый раз видел свой астероид так близко.

Виктор не любил полеты. Время от времени дела вынуждали его передвигаться в земной атмосфере, и каждый раз это провоцировало приступ депрессии, от которой приходилось лечиться день, а то и пару дней. Депрессия – плохой спутник, если работаешь на износ.

Виктор находился в космосе в первый раз за всю свою жизнь. Пока он держался неплохо. Инъекции амитрициклина каждые шесть часов способствовали этому.

Ничего особенного. Он вовсе не невропат, психика его стабильна. Просто четверть людей плохо переносит скип-транспортировку. Он как раз из таких.

Ему повезло с пилотом. Хороший пилот способен скрасить самое гадкое путешествие. Лина – пилот экстра-класса. Столь высокий класс в таком юном возрасте – редкость. Двадцать три года, и метка «Экстра-П» на левой кисти. А еще вдобавок: изумительно правильное лицо, точеная фигурка, грация кошки. Интеллект выше среднего, отличный комплект доминантных генов. Пожалуй, последнее уже не вдобавок. Это главное. Большая ценность в мире людей, маскирующих кукольной внешностью вырождающийся набор генов.

Все правильно, все логично. У Виктора может быть только такой пилот. И только такая девочка. Без вариантов. Он всегда берет самое лучшее.

Ему нельзя делать просчетов. Потому что на карту поставлено самое главное. Поставлен он, Виктор Дельгадо.

Виктор означает «победитель». Правда, побеждать ему некого – он больше не играет по стандартным условиям. Победить себя. Доломать себя, разрушить напрочь и выстроить из обломков нечто новое.

Виктор снова ощутил дурноту и головокружение. Скипер спикировал вниз, завис, тонко вибрируя, на несколько секунд, а потом скользнул в отверстие, открывшееся в скале.

Шлюз. Никаких знаков, ориентиров на поверхности астероида – никто не должен знать, что астероид обжит. Пусть внутри он просверлен, источен шахтами во всех направлениях и нашпигован всем, что необходимо для комфортного существования, но снаружи должен выглядеть обычным серым камнем, ничем не отличающихся от прочих гор, скал и булыжников разного калибра, бессмысленно болтающихся в космосе. Именно так он и выглядит.

Мягкий толчок снизу. Скипер выпустил опоры, опустился на пол.

– Кажется, мы на месте, – улыбаясь, сказала Лина. – Мы не перепутали каменюку, Вик? Они все такие одинаковые.

Шутит. Она все время шутит. Иногда это раздражает.

Время шуток скоро кончится.

* * *

– Рад вас видеть, сэр, – сказал Тутмес. – Смею надеяться, что вам у нас понравится.

– Хозяин. Просто хозяин. Ты забыл, Тутмес?

– Да… Хозяин. Извините. Добро пожаловать на нашего Слона. Так вы, кажется, его называете?

– Так, – Виктор сухо кивнул. – Только это не твой Слон. Он мой. Запомни.

– Прошу прощения. Конечно, он ваш, хозяин.

Слон был собственностью Виктора Дельгадо. И Тутмес тоже. И Лина принадлежала Виктору, хотя еще и не осознала сего факта. Не забыла глупой штуки, которая называется свободой. Здесь, на астероиде, не было свободы – примитивной, ненужной. Здесь был Виктор. Все остальное не имело значения.

Тутмес сложил руки передо лбом, склонился с показным, карикатурным подобострастием. Виктор смотрел на него с легкой брезгливостью. Похоже, за два года, проведенных на Слоне, парень успел почувствовать себя не слугой, а кем-то большим. Придется заняться его воспитанием.

Лина стояла чуть поодаль, изумленно озиралась. Коридор квадратного сечения, серые матовые стены, светящийся потолок, рубчатый резинопластик на полу. Поодаль – ряд массивных дверей из тусклого металла. Для Земли – ничего необычного. Разве что чуть ослабленная гравитация.

– Ничего себе, – сказала Лина. – А почему пластик? И двери эти тяжеленные… Ты что, с Земли все это дело сюда кидал? И свет везде горит. И воздух нормальный. Это во сколько же тебе встало?

Ну да, конечно. Внутри астероидов так не делают. Виктор представил себе стандартный интерьер тоннеля, идущего от шлюзовой камеры: стены из астероидного субстрата, оплавленные до стекловидного состояния, тонкие титановые перегородки, переносные источники освещения. Каждая тонна полезного груза, доставленная в астероидный пояс с Земли, обходится в целое состояние. Да и кому придет в голову обживаться на астероиде с комфортными условиями? Разве что миллиардеру, не знающему, куда девать деньги.

– Не важно, сколько я заплатил, – холодно сказал Виктор. – Здесь нет ничего лишнего. Ни одного лишнего килограмма. Если я считаю нужным сидеть здесь, на Слоне, в кресле ручной работы от Тициано, значит, я буду сидеть именно в нем. Это необходимо для адекватной работы. Так, Тутмес?

– Так, хозяин.

Тутмес поднял голову. Кожа цвета орехового дерева, полные, четко очерченные губы, короткий нос с широкой переносицей. Черные глаза – слишком блестящие, чересчур лукавые для безупречного слуги. Скорее негроид, нубиец, чем истинный араб. Впрочем, имя «Тутмес» не претендует на арабское происхождение. Это нечто древнеегипетское, в греческой транскрипции. Виктор уточнял, что именно, но уже забыл, выкинул из памяти за ненадобностью. Какое это имеет значение, если любой человек может взять любое имя, выкрасить кожу в любой цвет и переделать лицо в соответствии со своими прихотями.

С одним условием – у этого любого человека должно быть много денег.

Можно ли доверять Тутмесу?

Доверять нельзя никому, но будем надеяться, что Тутмес более или менее надежен. Виктор лично проверил его. Людям нельзя верить, но приборам – можно. Тутмес прошел тесты – единственный среди пяти сотен претендентов на это место. Он подошел Виктору. И он получил присадку «serve». Теперь у Тутмеса много денег на счету, весьма много. Правда, они не нужны ему здесь, на астероиде. Вряд ли они вообще ему когда-нибудь понадобятся. Тутмес добровольно отказался от личной свободы, от воли совершать собственные поступки. Отказался надолго. В контракте записано: десять лет. Тутмес еще не знает, что навсегда. Если он окажется хорошим слугой, то будет жить здесь долго, всю свою жизнь. Если плохим – будет выкинут в космос в виде субстанции, распыленной на молекулы дезинтегратором.

Тутмес уже выполнил большую часть задачи, возложенной на него. Купил астероид на свое имя, предоставил заявку на добычу редкоземельных металлов, получил лицензию, начал разработки. Официально для всех, для всего мира. И, само собой, совершил то, о чем не знал никто – пробуравил астероид десятками туннелей, создал залы и лаборатории, отделал их так, чтобы радовали глаз, начинил биотехнической аппаратурой, смонтировал гравитатор. Все это сделали пять десятков роботов, ни один человек кроме Тутмеса не приложил руку. Сколько это стоило?.. Виктор покачал головой. Дорого, очень дорого. Но секретность стоила того.

Большая часть активов корпорации «HGC» ушла на приведение Слона в рабочее состояние. Теперь, после официальной смерти Виктора Дельгадо, после гибели его в автокатастрофе, на Земле шел громкий скандал. Крупная компания, занимающаяся генными присадками, созданная лично Виктором, оказалась полностью обескровленной. Огромные долги, опустошенные счета, фиктивные технологические разработки. Вряд ли «HGC» оправится. Скорее всего, вольется после банкротства в одну из компаний-конкурентов. Пусть так и будет. Теперь это уже не важно.

В течение трех последних лет Виктор имитировал процветание корпорации, интенсивно выедая ее тело изнутри и оставляя благополучную внешнюю оболочку. Адски трудная рутинная работа… Виктор справился. Конечно, он подставил сотни приличных людей – тех, кто с ним работал, кто служил ему преданно и ни о чем не подозревал. Их благополучие рухнуло в один день как карточный домик. Что ж поделать – у Виктора не было другого выхода. Он просто взял свое. Когда-то он создал фирму, вырастил ее, развил до высокого уровня. Теперь, когда она стала ему не нужна, свернул ее.

Деньги нужны ему для другого – гораздо большего. И это не подлежит обсуждению.

Этические дискуссии способны загнать в гроб любое, самое лучшее начинание.

* * *

Бассейн располагался в центре большой искусственной пещеры. Сталактиты, свисающие с потолка, подсвеченные изящно и мягко. Известковые натеки на стенах, сверкающие вкраплениями драгоценных камней. Чистая вода, с тихим журчанием стекающая в центральный резервуар. Конечно, профессиональный дизайнер скривился бы при виде такого, сказал бы свое «фи», но здесь, на астероиде, не было места эстетскому снобизму архитекторов. Все сделано так, как захотел хозяин.

Виктор вспомнил, как сам рисовал проект этого зала, как связывался с Тутмесом, объяснял, что и где нужно установить. Удивленные, недоумевающие глаза слуги: «Хозяин, простите… Это будет стоить слишком дорого. Зачем двадцатиметровая высота? К чему эти сосульки с подсветкой? Это нефункционально, бессмысленно…»

Смешно. Глупо. Вот он, Виктор Дельгадо, сидит в шезлонге у своего бассейна, в самом центре своего астероида, смотрит, как переливается перламутром вода, как идет к нему девушка – улыбающаяся, тонкая, изумительная в своей наготе, капли блестят на ее коже. Тихо играет скрипка. Кто может сказать, что в этом не заключен глубочайший смысл?

Виктор привстал с шезлонга, наклонился над столиком, налил в бокал свежий, ярко-оранжевый сок. Снова откинулся на спинку, пригубил напиток, любуясь тем, как Лина втирает в кожу крем.

– Здесь на самом деле можно загореть? – спросила она. – Тутмес сказал, что можно.

– Не сегодня, – сказал Виктор. – Я отключил источники ультрафиолета.

– Почему? Я хочу сейчас.

– Адаптационный период. Сейчас загар вреден. Нужно подождать несколько дней.

Ультрафиолетовое излучение может повредить нежные клетки девочки, а это нежелательно. Ее клетки важнее всего. Важнее милого личика, важней острых грудок и упругой попки. Девочка представления не имеет, какие сокровища таит ее тело.

Лина накинула халат, провела пальчиком по краю хрустального кувшина с соком. Ее тонкие брови недовольно сдвинулись.

– Только сок? А можно вина?

– Нет, милая. Нет.

– Ну хоть чуть-чуть, пожалуйста! – Лина сверкнула глазами, лукаво прикусила нижнюю губку белыми зубами. – Вот столечко. Я же не прошу у тебя чего-нибудь крепкого, виски или бренди. Всего лишь легкого вина. И тогда будет совсем хорошо.

– Нет, Лина. Потерпи.

– Когда будет можно?

– Через три дня.

– Ужас! – Лина плюхнулась в соседнее кресло, подобрав полы халата, по-ребячьи взбрыкнула длинными ногами. – Не доживу. Мне скучно, Вик.

– Уже скучно? – Виктор улыбнулся, покачал головой. – Скучно без вина и загара? Можно подумать, что на Земле ты только и делала, что лежала в солярии и пила вино.

– Ну… Там хотя бы другие люди были. Компания. Было с кем пообщаться.

– А со мной общаться не хочешь?

– Пообщаться? – Лина быстрым движением скинула халат, скачком преодолела расстояние до Виктора и оседлала его сверху. Шезлонг под Виктором жалобно заскрипел. – Давай пообщаемся, Вик. Давай, прямо сейчас…

– Три дня, – просипел Виктор. Голова его кружилась. – Пойми, я не хочу, чтобы ты заболела. Не будь глупой девочкой, ты сама знаешь, что пока нельзя…

Лина впилась в его губы поцелуем, перекрыв дыхание. Оторвалась через полминуты, откинула голову, тряхнула чистыми белыми волосами и произнесла, отчетливо выговаривая каждое слово:

– Мерзкий. Скучный. Старикашка.

– Лина, тебя никто не заставлял. Ты сама рвалась сюда.

– Враки, враки. Ты обманул меня. Сказал, что здесь будет все, чего я захочу. А теперь говоришь, что все запрещено. Может, мне поговорить с Тутмесом? Думаю, он не откажется удовлетворить мое маленькое желание.

– Хочешь убить Тутмеса? – холодно спросил Виктор. – Не думал, что ты настолько жестока.

– Как – убить?

– Если Тутмес прикоснется к тебе хоть пальцем, я пристрелю его на месте.

– Пристрелишь? Глупости! Ты не можешь такого сделать. Это же убийство!

Лина зло фыркнула, вскочила на ноги. Виктор сел, с облегчением опустил на пол затекшие ступни. Сосуды шалят. Все-таки шестьдесят с гаком лет – не шутка, как ни маскируй их моложавым телом и гладким лицом.

– Тутмес – не человек, – сказал он. – Это вещь. Моя вещь. Я могу сделать с ним что угодно.

– Тутмес не может быть вещью. Он человек.

– Он слуга.

– А что, слуга – не человек?

– Тутмес не просто слуга. Он серв. Он носит в генах присадку.

– Присадка серва? Да ты с ума сошел!

Схватила стакан, отхлебнула сока, синие глаза метнули стрелы гнева. Чертовски красивая юная фурия.

– Да. Именно та присадка, название которой ты произнесла.

– Это же преступление второй степени! Ты охренел, Вик! А мне? Мне ничего не впрыснул?

Конечно, нет, девочка. Твои гены девственно чисты, не испорчены плебейскими модификациями. Иначе бы тебя здесь не было.

– Успокойся, – Виктор примирительно помахал ладонью. – Тутмес согласился стать сервом добровольно. Он получил за это большие деньги. Очень большие.

– Зачем ему деньги, если теперь он твой раб?

– Не передергивай. Когда контракт Тутмеса закончится, он вернется на Землю и будет жить как ему заблагорассудится. Он принял решение, что стоит побыть рабом несколько лет, чтобы заработать на безбедную жизнь до конца дней. Согласись, в этом есть определенная логика…

– Логика? Но ведь он останется твоим рабом навсегда! Ты можешь найти его там, на Земле, в любой момент. Можешь приказать ему что угодно – отдать все эти деньги обратно, лизать твои ботинки, или убить кого-нибудь… И он выполнит твои желания, не сможет им сопротивляться.

– Я не буду делать этого, – улыбнулся Виктор. – Просто не буду. У меня есть понятия о приличиях.

– Ты преступник, – заявила Лина. – Если бы я знала, что ты сделал человека сервом, ни за что бы сюда не приехала. Вообще бы с тобой не связалась. Получается, что я теперь соучастница преступления. На кой черт мне это нужно? Во что ты меня втянул?

– Я ученый, – заявил Виктор. – Прежде всего я ученый, и для меня безразлична вся внешняя шелуха – деньги, социальное положение, соблюдение или несоблюдение законов. Я нарушаю законы по мере необходимости. Смею заметить, стараюсь нарушать так, чтобы ни одна полицейская крыса об этом не узнала. Когда-то было запрещено клонирование, потом смена внешности, еще позже – лечебные геноприсадки, использование инопланетного биоматериала. Все это давно разрешено – пожалуйста, люди, пользуйтесь. То же, вероятно, скоро и будет с генными психомодуляторами, такими, как «serve», «bird» и «leader» – почему бы и нет? Время покажет. У меня нет времени ждать. Я не тот, кто ждет. Я из тех, кто делает все это собственными руками. Из тех, кто двигает человечество вперед.

– Ты удрал сюда именно для этого? Сбежал от человечества, чтобы двигать его вперед?

– Именно так. Пойдем. Я покажу тебе чудо. Увидишь его и поймешь многое.

* * *

Тутмес выступал в качестве радушного гида. Шел впереди, набирал коды на цифровых панелях, двери открывались одна за другой. Виктор видел все это в первый раз собственными глазами, хотя давно уже изучил каждый метр внутреннего пространства астероида по схемам. Душа Виктора ликовала. Боже, как давно он мечтал именно о таких лабораториях, такой аппаратуре, таких объектах исследования. На Земле нечего было и думать о подобном. Узнай чиновники из НГИ[1] о том, что в пределах одной лаборатории собрано больше трех биообразцов первой категории доступа… Что бы сделали эти зануды? Полопались бы от злости, вот что. Учредили бы пять, нет, десять комиссий для ежесуточного наблюдения над экспериментами, стояли бы над плечом денно и нощно, дышали бы в ухо, следя с маниакальной бдительностью, не производится ли новое трансгенное оружие, запрещенный модулятор или еще что-нибудь в этом роде. Идиоты. Виктор облапошил их всех. Здесь, на Слоне, живут двадцат ь три организма первой категории допуска, и… держитесь, чинуши… пятнадцать образцов нулевой категории. Да-да, тех самых, которые не положены никому. Никому, кроме секретных ученых в подземном городе штата Юта.



– Это и есть инопланетяне? – спросила Лина, склонившись к инкубатору. За толстым стеклом, в сизоватом тумане, шевелился живой веер, раскрашенный алыми и фиолетовыми полосами.

– Насколько я понимаю, термин «инопланетянин» означает разумное существо, – ответил Виктор. – Ты знаешь, что разумных на Стансе пока не обнаружили. Думаю, что и не обнаружат. Все, что здесь собрано – образцы флоры и фауны. С планеты Станс, само собой.

– Я вроде слышала, что обнаружили еще одну планету, на которой есть жизнь.

– Ложь, – презрительно сказал Виктор. – Беспардонное бульварное вранье. Жизнь найдена только на Стансе. Но и этого вполне достаточно, уверяю тебя, милая. Жизнь там такая живучая, что наша, земная, в подметки ей не годится. Только третьей экспедиции удалось привезти на Землю биообразцы. Два предыдущих экипажа были сожраны этими самыми образцами.

– Вот как… – Лина обвела взглядом ряды инкубаторов. – А с виду все такие симпатичные, красивенькие. А кто самый опасный? Этот вот? – Она показала на паукообразную тварь сантиметров тридцати длиной. Паук сидел между камнями и мрачно посверкивал красными глазками, толстое брюхо его вздувалось и опадало. – Он что, человека загрызть может?

– Речь не о том, может или не может загрызть. Они опасны по-своему. Все формы жизни со Станса биоинвазивны.

– Био… чего? – переспросила Лина. – Я такого слова не знаю. Проще как-нибудь можешь объяснить?

– Стансовские живые существа удивительно схожи с земными. Они построены из белков, дышат кислородом, нуклеиновые кислоты служат у них носителями генетической информации. Но когда любой организм со Станса вступает во взаимодействие с земным, он инвазирует его и превращает в себе подобное.

– Ну ты и зануда! – Лина сердито топнула ногой. – Я же попросила тебя изъясняться на нормальном языке. Трудно тебе, что ли?

– Я сдаюсь, – Виктор страдальчески воздел руки к потолку. – Попробуй ты, Тутмес. У тебя должно получиться.

– С удовольствием, хозяин, – Тутмес сверкнул улыбкой. – Лина, вы представляете, как действует вирус?

– Приблизительно. Значит, так: он летает в воздухе, им заражаешься, начинаешь чихать, кашлять, и все такое. Валяешься в кровати, температуришь и кучами лопаешь лекарства.

– Замечательно! – Тутмес хлопнул в ладоши. – Браво, Лина, вы умница. Инвазия – это и есть заражение. Вирус – этакая микроскопическая штуковина, набор простеньких генов плюс несколько молекул белка. Сам по себе он размножаться не может. Он проникает в ваши клетки, пристраивается к вашей ДНК и заставляет ее штамповать подобных себе – миллионы, миллиарды вирусов. Естественно, такая нагрузка не проходит даром для вашего организма – вы заболеваете. Но ваш организм сопротивляется – распознает в вирусе врага, производит антитела – специальные белки, чтобы обезвредить вирус, и пускает их в дело. Через некоторое время вы выздоравливаете.

– И что, – Лина обвела вокруг рукой, – все эти зверушки тоже вроде как вирусы? Только большие?

– Нет, вовсе не так. Когда они живут на своей планете, ничего необычного не происходит – трава растет и радуется местному солнышку, растительноядные зверушки мирно кушают травку, плотоядные лопают растительноядных и всех прочих, кого удастся поймать. Никакой инвазии. Но стоит земному существу хоть на миг прикоснуться к любому из организмов Станса, тут же происходит нечто ужасное. Клетки стансовских тварей распадаются, их хромосомы превращаются в некое подобие вируса и проникают в ядра клеток земного организма. И начинают лепить из этого строительного материала свои собственные клетки.

– Бр-р, – Лина передернула плечами. – Значит, из человека быстро получается такой же паук, только огромный?

– Нет, госпожа, – Тутмес развел руками. – Ничего из этого не получается. Человек превращается в большую кучу переделанной ткани, аморфную и не имеющую внутренних органов. Человек умирает в течение нескольких минут и спасти его нельзя.

– Так какой смысл инопланетным тварям это… ну, захватывать нас?

– Никакого. Это не биологическая агрессия, даже не процесс питания. Всего лишь случайная реакция. Организмы с Станса и Земли не предназначены для совместного существования. Для нас жизнь со Станса – разновидность невероятно заразной и смертельной болезни.

– Ага-ага! – Лина уперла руки в боки, покачала головой. – Все понятно! Жуткая зараза! Два заживо сожранных экипажа. Опасность для всего человечества. И все равно всякую дрянь везут со Станса тоннами, выкидывают на это бешеные деньжищи, вместо того, чтобы потратить их на что-то путное…

Виктор устало вздохнул. Господи, сколько это будет продолжаться? Почему она упорно корчит из себя дурочку? Приличное образование, хорошая наследственность, высокий IQ. И вот объясняй ей то, что знает первокурсник любого университета. Может быть, она шпионка? Заслана сюда специально, чтоб выведать его, Виктора, секреты?

Пусть даже шпионка. Все равно с астероида не удерет. Будем считать, что все в порядке вещей: красивым женщинам нравится выглядеть глупыми. Они инстинктивно понимают, что красота и ум в одном флаконе – опасное, пугающее сочетание. Маскируются они, видите ли, таким примитивным образом.

– При помощи этой дряни за последние двадцать лет на Земле излечили большую часть болезней, – сказал Виктор. – Открытие и выделение в чистом виде всего лишь двух стансовских плазмид и пяти ДНК-лигаз и полимераз позволило создать все используемые ныне лечебные геноприсадки.

– Опять ты дурацкие слова говоришь!

– Хорошо, объясню, – терпеливо сказал Виктор. – Плазмиды – кольцевые молекулы, которые разносят чужие гены по захваченному организму. Лигазы – ферменты, зашивающие разрывы в цепях двутяжевой ДНК. И то и другое можно эффективно использовать. Берем полезный человеческий ген – к примеру, отвечающий за рост волос на голове. Конструируем вирусоподобный конгломерат: этот самый ген в виде плазмиды плюс набор нужных белков. Изготавливаем нужное количество присадки. Вводим ее в человеческий организм. Пять дней человек чувствует себя отвратительно – температура под сорок, озноб, бред, мышечные боли. Все как при вирусных инфекциях. Так как пациент платит немалые деньги за удовольствие перестать быть лысым, мы не можем себе позволить, чтобы он сильно мучился. Все пять дней мы держим его в состоянии искусственного сна. Потом он просыпается – вполне здоровый, только с зудом на лысине. С этим уже ничего не поделаешь – начинают интенсивно регенерироваться волосяные луковицы. Пока наш пациент спал, в каждую клетку его тела встроился ген, отменяющий лысину. Отменяющий навсегда. Через неделю лысина покрыта жесткой, мужественной щетиной. Через год пациент похож на Робинзона Крузо – если у него, конечно, нет желания регулярно подстригать свое новоприобретение. Через два года, как правило, комплекс исчезает, и человек забывает, что когда-то был лысым как коленка…

– Я все поняла, – перебила его Лина. – Я раскусила твои эпохальные планы, Вик. Ты изготовишь здесь, на астероиде, сто тысяч тонн геноприсадки, зарядишь ее в ракеты и бомбардируешь нашу несчастную планетку, издыхающую от полысения. Плазмиды и лигазы прольются благодатным дождем на головы стражущих, и взрастут на бесплодных черепах локоны, и благословят тебя миллионы осчастливленных, и назовут избавителем своим, посланным от Бога. Ты ведь это хочешь сделать для человечества, Виктор Дельгадо, великий и славный в веках?

– Кончай дурачиться, – скривился Виктор. – От твоих шуток у меня уже изжога.

– Тогда что же ты собираешься делать со всем этим стансовским зоопарком?

Ага. Прорезался-таки шпионский интерес.

– Завтра расскажу, – сказал Виктор.

– А почему не сейчас? Я сгораю от любопытства.

– Хочу посмотреть трансляцию пражского симфонического оркестра, – Виктор нетерпеливо глянул на часы. – «Прощальная симфония» Гайдна. Она начнется через семь минут.

– Запиши ее, посмотришь позже. Какая разница?

– Я предпочитаю музыку в прямой трансляции, – Виктор улыбнулся, постарался вложить в мимику максимум тепла, но получилось как всегда холодно. – Не хочешь составить мне компанию, Лина?

– Нет. Терпеть не могу визгливые альты и виолончели. Совсем без электроники, без вокала, без драйва – это не музыка. Вгоняет в тоску.

– А ты, Тутмес? Послушаешь со мной?

– Конечно, хозяин. Как прикажете. Всегда счастлив…

Вежливый поклон, сжатые ладони, пальцы дотрагиваются до гладкого, выпуклого лба.

Нет уж, не надо нам вынужденного согласия. В шестьдесят с лишним лет одиночество – не худшая форма времяпрепровождения, особенно если оно обставлено неброским комфортом и сопровождается хорошей музыкой.

Виктор вспомнил свой недавний ужин с Матвеем Микулашем, дирижером пражского симфонического. И улыбнулся – на этот раз тепло, искренне.

Микулаш – один из тех людей, которых он с удовольствием взял бы с собой в будущее. Увы, Микулаш не подходит по целым четырем параметрам (если говорить честно – по шести). В семьдесят-семьдесят пять он умрет от инфаркта, и никакие присадки его не спасут. Неисправимый мультигенный дефект метаболизма, холестерин осаждается на стенках сосудов не то что бляшками – хлопьями, как сырой снег. Что ж, найдутся другие Микулаши, не хуже. Стоит обратить внимание на Слободана Човича – дирижера из Загреба… Славяне умеют делать качественную музыку. Музыку, радующую душу.

– Пойду я, пожалуй, – сказал Виктор. – Посмотрю концерт в одиночестве, по-стариковски. А ты, Тутмес, покажи Лине экспонаты. Есть тут что показать. И расскажи ей все, что она попросит. А потом проводишь юную госпожу в ее комнату.

– Спасибо, Вик, – сказала Лина. – Иди, милый. Привет пражскому сифоническому.

Искреннее облегчение прорвалось в ее голосе.

Виктор скрипнул зубами и вышел.

Завтра. Завтра все встанет на свои места..

* * *

– Тут, – тихо произнесла девушка. – Можно, я буду звать тебя просто Тут? Тутмес – это слишком длинно.

– Ни в коем случае, – сказал Тутмес, упрямо качая головой. – Простите, госпожа, «Тут» – не моё имя. Когда-то меня звали Асэб. Потом, когда я вынужден был пробавляться заработком федаина, меня обратили в ислам и прозвали Мохаммедом. Это все в прошлом… Далеком прошлом. Не хочу вспоминать об этом. Я взял себе старое имя, госпожа Лина. Очень старое. Тутмес – имя скульптора, жившего три с половиной тысячи лет назад. Я верю, что оно спасет меня. Должен верить, что меня хоть что-то спасет.

– Ты родом из Египта?

– Я родился в Эфиопии, госпожа.

– Эфиопия – не самая богатая страна. Однако по твоей речи чувствуется хорошее образование. Ты биотехник?

– Биотехник. И экзогеолог. И программист. Всё, что вам угодно, юная госпожа. В меня втиснули столько программ, что хватило бы целому курсу выпускников университета. Я выдержал всё, госпожа. Мой мозг выдержал, не сгорел. Ни малейших признаков паранойи. Проверено, сертифицировано. Иначе бы я не был здесь.

Лина протянула руку, дотронулась пальцами до молочно-шоколадной щеки Тутмеса. Ощутила пробивающуюся щетину – волоски, сбритые утром и начинающие отрастать к вечеру.

– Это твое истинное лицо, Тутмес?

– Моё. Я много раз менял лица, но когда всё плохое кончилось, восстановил свой истинный облик. Надеюсь, что проживу с ним до самой смерти.

– У тебя есть принципы, Тутмес?

– Есть. Я живу только принципами, только ради них, милая госпожа Лина.

– Тогда почему ты позволил сделать себя рабом, сервом? Ради денег? Куда ты засунул свои принципы? Глубоко в задницу?

– Я не раб, юная госпожа. Не раб.

– Ты – серв! Ты позволил, чтобы тебе вкатили в кровь гнусную присадку. Ты не можешь сопротивляться желаниям человека, на которого ты запрограммирован…

Тутмес поднял лицо, опущенное доселе к полу, блеснул глазами яростно, чересчур ярко для серва, приложил к полным губам коричневый палец.

– Не говорите таких слов, госпожа. Если хотите жить – не говорите. Будьте умнее. Выглядеть глупой не так сложно. Быть умнее чем кажешься – лишь вторая ступень из двух десятков возможных. Быть действительно умным – неплохо, проживешь на пару дней больше. Если чувство опережает разум – у вас в запасе неделя. Если действие опережает и чувство, и разум – будете жить долго, до самой своей смерти.

– Думаешь, у меня так мало шансов? – криво усмехнувшись, спросила Лина.

– У вас нет шансов, юная госпожа. Вы умрете. Завтра, или через несколько суток. Вас привезли сюда для этого.

– Веселый прогноз… – девушка вдруг успокоилась, лицо ее разгладилось. – Увидим, странный раб Тутмес. Скоро увидим все своими глазами. А сейчас расскажи об этих забавных зверушках. Мне они нравятся…

* * *

Виктор сидел в кресле, откинув голову, полуприкрыв глаза. Голографическая проекция пражского оркестра располагалась в центре зала, творила волшебство. Виктор водил пальцем в воздухе, повторяя движения палочки бесподобного Микулаша. Он купался в волнах звука, он тонул и растворялся в них, он блаженствовал.

Комп на столе противно запищал, внося диссонанс в симфонию. Виктор нервно дернул щекой, схватил пластину-монитор.

– Ну что, что еще такое? – крикнул он. – Что стряслось?

На экране появилась Лина. Она стояла на кровати в своей комнате и простукивала стену под самым потолком – там, где шел ряд декоративных панелей, скрывающих вентиляционные ходы. Потом удовлетворенно кивнула головой, тряхнула кистью, из указательного пальца высунулась длинная никелированная отвертка. Девушка вставила ее в отверстие панели и начала отвинчивать шуруп.

– Шустрая девочка, – Виктор покачал головой. – Шустрее даже, чем я думал.

– Что делать, хозяин? – вежливо осведомился голос Тутмеса.

– Ничего. Не мешай ей. Хорошо, что она нашла себе хоть какое-то занятие. Пусть побалуется.

Виктор бросил комп на стол, откинулся на спину и снова взмахнул воображаемой палочкой.

День 2

Виктор шел по лаборатории энергичным шагом, заложив руки за спину, бормотал что-то под нос. Потом резко остановился и семенивший сзади Тутмес едва не налетел на него.

– Лина еще спит? – спросил Виктор.

– Да, хозяин.

– Во сколько легла?

– В два после полуночи, хозяин.

– И все это время ковырялась в стенах?

– Да, хозяин. Сняла все панели, потом повесила их обратно.

– Нашла что-нибудь?

– Две камеры из пяти.

– И что?

– Раздавила их ногой. Очень сильно ругалась при этом. Неприлично ругалась.

– Это нормально. Я бы тоже ругался.

– Похоже, она неплохой техник. В ее правую руку вживлен полный набор инструментов.

– Видел… Как раз в этом ничего необычного – не забывай, что она пилот. Надеюсь, оружия с собой не притащила?..

– Такое невозможно, хозяин. Сканер засек бы это еще на входе.

– Паутинку не нашла?

– Нет, хозяин, нет. Паутинка хорошо спрятана.

– Ладно, пусть спит. Пусть выспится – сегодня она нужна мне свежей. Показал ей наш зоопарк?

– Да, хозяин. Госпоже очень понравилось.

– Теперь покажи мне.

– Хозяин, вы знаете здесь все гораздо лучше меня… Может быть, не стоит тратить время на осмотр?..

– Это что, попытка невыполнения приказа? – Виктор удивленно поднял брови. – Когда меня заинтересует твое мнение, я дам тебе знать.

– Да, конечно. Простите, хозяин, – Тутмес суетливо отвесил поясной поклон. – Пойдемте, хозяин.

– Начнем со зверюг первой категории допуска. Где они у нас?

– В третьем и восьмом блоках.

– В каком состоянии?

– О, они в полном порядке! – Тутмес расцвел в улыбке. – Настоящие красавцы, да! На них можно смотреть часами, глаз не оторвать! Пойдемте, хозяин.

* * *

– Пальцеглаз равнинный… – Виктор стоял, сложив руки на груди и любовался тварью, приникшей к стеклу с другой стороны. – Красавец, ничего не скажешь. Обошелся мне в тридцать восемь миллионов. Думаю, он того стоит.

Красавец был похож телом на помесь кенгуру и динозавра-теропода, в два метра ростом, с блестящей пятнистой шкурой, мощными нижними конечностями и маленькими верхними – трехпалыми, с жуткими крючковатыми когтями. Морда его напоминала крабью – фасеточные глаза на тонких стебельках, два ряда непрерывно движущихся жвал. Пальцеглаз жевал, из челюстей его свешивались кровавые ошметки.

Виктор подошел вплотную к террариуму и хищник тут же среагировал – разинул пасть, бросился вперед и влепился в толстое стекло. Глухой удар отозвался вибрацией пола. Виктор инстинктивно отпрыгнул, оглянулся на Тутмеса, устыдившись собственного страха.

– Да, попадешь такому на зубок, и никакой инвазии не понадобится, – смущенно сказал он. – Сожрет, зверюга.

– Не волнуйтесь, хозяин. Это стекло даже граната не прошибет.

– Знаешь, зачем мне нужен пальцеглаз? – спросил Виктор.

– Для того же, что и остальные ксенобионты. Источник полезных генных утилит.

– А конкретнее?

– Извините, хозяин, откуда я могу это знать?

– Врешь. Ты много лет крутишься среди биотехников. Наверняка слышал о проекте «Форслайф».

– Извините, хозяин. В первый раз слышу о таком. Что это?

– Это военные разработки, базирующиеся на ксенобиологии. Уже двадцать лет специалисты, собранные со всех Соединенных Штатов, корпят в подземном городе в штате Юта – разбирают на составные части хромосомы стансовских зверюг, вырезают из них нужные участки и имплантируют в хромосомы людей. Конечная цель банальна – создать солдат, прыгающих на два десятка метров, дышащих под водой, бегающих со скоростью сто километров в час. Любой ученый, попавший в этот чертов город, может забыть о большом мире – он будет иметь все, что пожелает, но выход за пределы города запрещен ему до самой смерти.



– Почему вы говорите об этом, хозяин? Почему выдаете столь великие секреты?

– Ты должен знать. С завтрашнего дня мы начнем свою собственную работу и скрывать что-либо от тебя больше нет смысла. Ребята из «Форслайфа» трудились годы, а теперь их результаты лежат в моем кармане. – В голосе Виктора прозвучала нескрываемое тщеславие. – Не буду говорить, сколько я за это заплатил. Такая информация дороже любых денег.

– Зачем они это делают, хозяин? – спросил Тутмес. – Какой смысл создавать идеальных солдат? С кем они будут воевать? С арабами? С русскими? Арабы слишком слабы, чтобы направлять против них сверхубийц, а в борьбе с русскими никакие мутанты не помогут.

– Это инерция человеческой тупости. Желание использовать любую технологию прежде всего для создания нового оружия, и только уже потом, если не пригодилось, разрешить ее мирное применение. Проблема в том, что наши военные засиделись. Их генные разработки уже давно должны быть доступны человечеству, а они и не думают делиться. И вряд ли в ближайшие тридцать лет поделятся с кем-то. Им и так хорошо в своем сверхкомфортном подполье. Это не устраивает меня, Тутмес. Боюсь, что через тридцать лет я буду уже полной развалиной. Есть у меня такое подозрение.

– Они действительно создали идеальных убийц?

– Создали. Разработана технология. И я получил ее в чистом виде. Если бы не получил, не стоило б затевать все это. Ты знаешь, Тутмес, что я не профан в прикладной генетике. Но чтобы осуществить то, что мне нужно, понадобилась бы многолетняя работа сотен специалистов. Теперь я смогу сделать это в короткие сроки. Потому что у меня есть методика. Я пущу ее в ход не для того, чтобы создать выродка-убийцу. Я направлю ее на благое дело. Ты знаешь, какое.

– Знаю, хозяин.

– Я создам идеального человека. Переделаю человека, вылеплю из него то, чего не смогли вылепить ни Господь Бог, ни миллионы лет эволюции. Дам человеку то, о чем он мечтал. Этот человек положит начало новой популяции. Популяции людей, живущих сотни лет, не болеющих ничем, не склонных к порокам и ипохондрии, сильных, красивых и здоровых. Людей будущего, отличающихся от обычных людей настолько же, насколько человек разумный отличается от питекантропа.

– И этим человеком будет Лина? – спросил Тутмес, вежливо склонив голову.

– Этим человеком буду я, – сказал Виктор. – Я заслужил этого больше, чем кто-либо другой. А Лина… Она послужит материалом для отработки методики. Ее шансы выжить при этом не слишком велики. Ничего не поделаешь. Ничто не дается просто.

– А если она умрет, а вы все еще не достигнете цели?

– Тогда я слетаю на Землю и привезу другую девочку. Или мальчика. В моей памяти лежит список из сотни кандидатур – все они подходят по основным параметрам, все готовы пойти за мной хоть к черту на рога, лишь бы я заплатил. Хай-стэнды и мормоны, американцы и дети Европы. Я привезу сюда столько людей, сколько мне понадобится.

– Хозяин… – Тутмес поднял лицо, в глазах его застыли слезы. – Не убивайте девочку Лину. Она умрет, да. Нельзя так делать. Возьмите меня вместо нее. Возьмите. Мне даже не нужны деньги. Сделайте с моим телом все, что хотите. Но пусть девочка Лина живет.

– Твой геном напрочь испорчен, – надменно произнес Виктор. – Ты три раза менял лицо, в каждую из твоих хромосом вшит кластер иммунотолерантности – дешевый, марджевского производства. Когда ты был федаином и охотился на неверных, ты присадил туда же кластер скорости, не думая о том, что это навеки сделало тебя бесплодным – такое вот побочное действие. У тебя не будет детей – на черта ты нужен после этого? И, самое главное – ты серв, Тутмес. Твои гены грязны, как помойка – чего там только нет. К тому же мне нужен толковый помощник. А ты весьма толков, Тутмес.

– Девочка Лина, – снова сказал Тутмес. – Она такая юная, красивая, славная. Она ни в чем не виновата, хозяин. Она не должна умереть. Отпустите ее, хозяин, пожалуйста…

– Ты говоришь глупости, серв, – бросил Виктор. – Я начинаю сомневаться в твоих умственных способностях.

* * *

Лина ждала чего-то подобного. Ждала любой хорошо просчитанной подлости, поэтому всю ночь не смыкала глаз. И все же под утро провалилась в мертвый, бесчувственный сон.

– Спит, – констатировал Виктор, глядя в монитор. – На боку лежит, не очень удачно, лучше б на спине… Впрочем, пойдет. Начали.

Он щелкнул по клавише ввода, из потолка над Линой выпросталась тонкая сеть и намертво приклеила девушку к койке.

– Пошли, Тутмес.

– Она не вырвется, хозяин? – спросил серв.

Лина корчилась на экране, рот ее безмолвно открывался – звук был предусмотрительно отключен.

– Нет. – Виктор осклабился. – Паутинка – весьма прочная штука. Пойдем, успокоим ее.

Два десятка шагов по коридору – комната Лины – кубатура, плотно заполненная визгом, воплями, проклятиями. Виктор пожалел, что не взял скотч, дабы заклеить девчонке рот.

– Замолчи, Лина, – сказал он, пытаясь сохранять спокойствие. – Мы не сделаем тебе ничего плохого. Заткнись, ради Бога.

– Ничего плохого?! – взвизгнула Лина. – Скотина, урод! «Серва» мне сейчас вкатишь, да? Сволочь!

– Нет, нет, – Виктор покачал никелированным инъектором перед ее носом. Нельзя тебе «Серв». Никаких психомодуляторов. Ничего генного. Только чуть-чуть успокоительного. Нервы нужно беречь, милая.

Он приставил инъектор к шее девушки и нажал кнопку. Лина дернулась и затихла.

– Срежь паутинку, Тутмес, – сказал Виктор. – И доставь Лину в третью лабораторию. Через час начнем работу.

* * *

Лина лежала на хирургическом столе – обнаженная, до пояса укрытая простыней. Лицо ее скрывалось под серой пластиковой маской, к вене шла прозрачная трубка от капельницы. Гармошка искусственной вентиляции легких ритмично совершала движения вверх-вниз и грудь Лины двигалась в такт ей. Конечно, легче было воспользоваться безыгольным инъектором, но иногда лучше вот так, по старинке, внутривенно и с полным наркозом. Сейчас – особый случай. Нужно сделать все особенно тщательно.

– Хорошее тело, – сказал Виктор. – Завидую девочке от всей души, белой завистью. Двадцать три года – и никакой дряни, чистые гены, гладкие клапаны сердца, здоровая печень, сбалансированная работа ферментов. К тому же она никогда не употребляла стимуляторов, не говоря уж о наркотиках. Это невероятная редкость.

– А вы их употребляли? – спросил Тутмес.

– А ты как думаешь?

– Думаю, да.

– Само собой… Все мы подсели на химию, разрушающую мозги. Человечество отравлено. Думаю, что современный вид человека уже не вылечится от этой болезни. Более того – вымрет от нее в ближайшее время, в течение сотни лет. Создание нового биологического вида – не прихоть, это уже необходимость, единственное лекарство, избавляющее от смерти если не вида, то хотя бы рода.

– Это нарушение естественного течения эволюции.

– За время существования жизни на Земле вымерли миллионы видов животных – сгинули в небытие, не оставив после себя ничего, кроме окаменелостей. Сейчас пришла наша очередь. Это очевидно для всякого, кто умеет работать мозгами, но никто не хочет осознавать серьезность факта – каждому понятно, что свою жизнь он дотянет в комфорте, а дальше – хоть потоп. Хомо сапиенс остановил свою эволюцию, когда усовершенствовал до предела медицину, позволив выжить и благоденствовать любому заведомо нежизнеспособному уродцу. Мы выкинули естественный отбор в мусорную корзину – легко, непринужденно, и каждый, кто пробует заикаться о последствиях, автоматически обвиняется во всех смертных грехах. Но генетический груз – не шутка. Он накапливается, если его не разгребать.

– Что значит «разгребать», хозяин?

– Ты прекрасно знаешь, Тутмес.

– Убивать.

– Да, да. Убивать всех, кто не соответствует генетическим стандартам. Спартанцы выкидывали своих ублюдков в море безо всякой жалости, никто не заикался о правах и свободах – и ничего, жили хорошо, были красивыми и здоровыми. Мы плюнули на законы природы, и в ответ она плюнула в нас. Мутации возникают непрерывно, спонтанно, это элементарный биологический закон. В первой половине двадцать первого века с этим еще справлялись – даже добились успехов, когда было введено обязательное кариотипирование[2] всех беременных. Ты помнишь, к чему это привело.

– Помню, хозяин.

– Вначале пришлось принудительно прерывать каждую четвертую беременность. Потом – каждую третью. Бабы цивилизованной части планеты завопили и зарыдали, побежали по судам. Два года юридических войн… Цивилизованность победила. Кариотипирование было объявлено преступлением второй степени. Острословы-юристы порезвились в свое удовольствие, разжирели на миллиардах, вложенных в дело о генетическом контроле. Но, поверь мне Тутмес, именно они поставили большой черный крест на человеке разумном как на биологическом виде. Там, где исчезает хотя бы малейший отбор, начинается деградация. Генетический груз уже добрался до критической массы. Сейчас две трети приличных людей – носители ублюдочных генов, причем доминантных. Процесс развивается, Тутмес. Всего три поколения спустя здоровый человек станет реликтом. Для того, чтобы найти Лину и сотню ей подобных, я потратил два года.

– Почему вы не искали в Азии и в Африке, хозяин? Процент чистых генов там гораздо выше…

– А ты не знаешь почему? – рявкнул Виктор.

– Извините, хозяин! – Тутмес скукожился, посерел от страха, сложился в поклоне. – Простите, ради Бога!

– Потому что чертовы ниггеры и азиаты вымрут позже приличных людей! Только не говори, что я расист!

– Нет-нет, что вы, такое мне и в голову придти не может…

– Белая раса сделала больше всех для этой долбаной планеты, а вымрет первой из-за своего сибаритства и чистоплюйства. Это что, нормально по-твоему?

– Нет, нет.

– Это ты – расист, – Виктор ткнул пальцем в согбенного Тутмеса. – Все вы, цветные, ждете, пока мы окочуримся, лелеете надежду поплясать на наших косточках, получить в наследство то, что мы создали сотнями лет труда. Только ничего у вас не выйдет. Знаешь почему? Потому что ниггеры и китаёзы тоже вымрут, только, может быть, лет на пятьдесят попозже. Пружина заведена, процесс запущен. Понял, да?

– Понял…

– Ладно… – Виктор махнул рукой, остывая как чайник, выпустивший пар. – Довольно болтать. Начнем работу. Сегодня я введу Лине присадку генотолерантности. Присадку высшего качества – в пару тысяч раз дороже того дерьма, что торчит в твоих хромосомах. Присадку, изготовленную на материале Амеадоры красной со Станса. Три дня уйдет на адаптацию. И это будет нашим первым, малейшим шажком. Надеюсь, он не закончится пшиком. Шагать нам еще ох как долго…

День 5

Лина сидела в кресле и глядела на Тутмеса. Тень уходящей боли замутняла ее взгляд, тянула вниз уголки губ. Лина гладила длинными пальцами кожу подлокотников, пытаясь убедиться в их реальности.

– Почему я здесь? – шепнула она тихо, едва слышно. – Я вернулась на Землю. Я гуляла по парку, летала в небе, плавала в океане. Пила вино с друзьями. Легкое белое вино… Выкинула из головы мысли о Викторе и его мертвом Слоне. Почему я снова здесь?

– Вы все время были здесь, госпожа, – сказал Тутмес. – Все три дня. Это был сон, юная госпожа. Сон, не более того.

– Сны не бывают такими… настоящими.

– Бывают. Искусственный сон. Он сродни наркотическим грезам, он ярче, чем сама жизнь.

– Значит, Вик все-таки вкатил мне какую-то присадку?

– Да, госпожа.

– Я убью его, – голос девушки стал г ромче, обрел яростный оттенок. – Убью!

– Вы когда-нибудь убивали, госпожа?

– Нет…

– Тогда не убьете и сейчас. Это страшный грех – убивать. Он оставляет огромные дыры в душе, их не залатать ничем.

– А ты убивал?

– Да, госпожа. – Лицо Тутмеса исказилось, постарело вдруг на десяток лет. – Не будем об этом…

– Что будет дальше?

– Дальше? – Тутмес покачал головой. – Никто не знает, что будет дальше. Многие думают, что знают свое будущее, но это лишь обман. Иллюзии людей – сильных и слабых.

– А ты какой – сильный или слабый?

– Я слаб, госпожа. Я ничтожен. И хозяин слаб, как бы высоко не ставил себя. А вот вы, госпожа, можете стать сильной. Очень сильной. Если выживете.

– Ты говорил, что у меня нет шансов.

– Есть. Теперь, может быть, есть. Вы сильнее, чем мне показалось сначала.

– И что же мне делать?

– Ничего. Закройте глаза и слушайте шум леса. Рокот ветвей в вышине, песни лягушек, разговоры птиц, крики обезьян, шорох листвы под ногами… Песня леса скажет вам о многом.

– Здесь нет леса. Нет ничего, кроме уродливого камня.

– Закройте глаза, госпожа.

Веки Лины медленно опустились, голова откинулась на спинку кресла.

– Вы слышите, госпожа?

– Да… Откуда это, Тутмес?

– Это лес, госпожа. Лес, из которого мы вышли. Лес всегда в нас. Он живет там, внутри.

– Что мне делать, Тутмес?

– Слушайте лес, госпожа. Может быть, он спасет вас.

* * *

– Поговорил с ней, Тутмес? – спросил Виктор.

– Да. Она снова спит. Юная госпожа спит и ей снится лес.

– Какое впечатление она производит?

– Хорошее. Очень хорошее. Вы нашли прекрасный материал, хозяин.

– Как ты думаешь, сегодня вечером удастся приступить ко второму этапу?

– Нет, хозяин, простите. Сегодня – нет. Пусть отдохнет до завтра.

– Лжешь, – Виктор помрачнел. – Ты пытаешься затянуть дело. Я ждал так долго, а теперь опять сплошные задержки…

– Это действительно хороший материал, хозяин. Лина – редкостно чистая особь. Если вы поспешите, то убьете ее. И тогда вам придется снова лететь на Землю, все затянется еще дольше…

– Ладно. Черт… – Виктор стукнул кулаком по колену. – Завтра, завтра. Пойдем, – он порывисто поднялся на ноги. – Покажи, кто живет в восьмом блоке. Мы так и не добрались до них.

* * *

Десять биообразцов, обитающих в контейнерах восьмого блока, ввели Виктора в состояние эйфории. Он причмокивал, щелкал пальцами и улыбался. Одиннадцатый образец вогнал его в состояние недоуменного ступора.

– Это что за дрянь? – спросил Виктор.

В небольшом герметичном аквариуме, скромно притулившемся в углу, в зеленоватой жидкой среде извивался бледный плоский глист, сантиметров тридцати длиной.

– Platella turionana, – тихо сказал Тутмес. – Ленточный червь. Уникальный экземпляр.

– Эта тварь со Станса?

– Да, хозяин.

– Откуда она взялась? Я не заказывал такого. Меня не интересуют плоские черви.

– Вы не заказывали его, хозяин. Червь был внутри пальцеглаза.

– Так-так, – произнес Виктор, медленно мрачнея лицом. – И что ты хочешь сказать? Что притащил сюда, на мой астероид, пальцеглаза, зараженного вонючими глистами? Кажется, я дал тебе достаточно денег, чтобы ты отобрал лучшие биообразцы. Лучшие. Самые лучшие!!! Я ведь так говорил, да?! Или у меня, старого маразматика, отшибло память?!

– Простите, хозяин… – Тутмес молниеносно согнулся в поклоне – низком, почти до пола. – Так получилось. Внутри пальцеглаза была эта штука…

– Только и слышу от тебя: «Простите, хозяин!» – завопил Виктор. – На каждом шагу! Ты вытворяешь черт знает что, а я должен все тебе прощать, да?

– Простите, простите великодушно…

Виктор схватил Тутмеса за плечи, дернул вверх, выпрямил, яростно уставился в полузажмуренные, дрожащие черные глаза. Потом с наслаждением въехал коленом в солнечное сплетение чертового африканца. Тутмес захрипел, сложился пополам. Виктор не дал ему упасть. Выпрямил снова, подтащил к стене, прислонил и отпустил тормоза. Его сухие, немолодые, но еще крепкие кулаки начали лупить в шоколадное лицо как в боксерскую грушу – раз за разом, с глухим стуком. После пятого или шестого удара Тутмес рухнул на пол и закрыл голову руками. Виктор добавил пару пинков по ребрам и неожиданно успокоился. Стоял, тяжело дышал, смотрел на разбитые костяшки своих пальцев. Давно ему не было так хорошо.

– Эй, ты, вставай.

Тутмес уперся ладонями в пол, медленно приподнялся, кровь текла из его носа двумя яркими ручейками.

– Давай, давай, шевелись. Хватит притворяться.

– Простите, хозяин…

– Вставай, дрянь. Прощаю. Но учти – в следующий раз наказание будет более справедливым.

– Спасибо, хозяин. Спасибо…

Господи, ну и компания подобралась… Виктор с трудом удержался, чтоб не плюнуть под ноги. Гонористая девчонка с отвертками в пальцах и черный бесхребетный слизняк, бывший убийца, ныне биотехник. Какие люди окружали его там, на Земле… Настоящие люди. Он бросил их, перечеркнул все, что было – плохое и хорошее.

Неужели вся его жизнь прошла только для того, чтобы очутиться на обломке камня в двухстах миллионах километров от земли?

Виктор глубоко вдохнул, тряхнул головой, губы его растянулись в тонкой усмешке.

Жизнь не прошла. Это только начало его жизни, его истории. Все начнется здесь. Уже началось.

– Ну давай, рассказывай, что за глиста плавает там в аквариуме, – сказал он. – Я понял – она была в кишках пальцеглаза. Как она очутилась в этой чертовой емкости?

Тутмес уже сидел на корточках, прислонившись спиной к стене, размазывал красную юшку по лицу.

– Пальцеглаз отрыгнул ее, хозяин. Просто отрыгнул. Уже год назад. Я пришел утром – а она лежит на полу, рядом с ним. Я посмотрел в определителе стансовских животных. Это Platella turionana – паразит пальцеглазов и многих других хищных, уникальный экземпляр…

– Я уже усвоил, что это плателла. Почему ты не выкинул ее сразу к чертовой матери?

– Не догадался… Подумал, что она может пригодится…

– Выкинь ее немедленно. Нечего ей тут делать. Понял?

– Да, хозяин.

Виктор подошел к аквариуму, наклонился над ним. Плоское, молочно-белое тело червя медленно колыхалось в густой жидкости. Головной конец червя с крючьями-челюстями намертво вцепился в патрубок, идущий от стенки инкубатора. На самом деле паразит, что-то вроде бычьего цепня.

Почему не вода, почему гель? Ах да, – червь не свободноживущий, кишечный паразит, положена специфическая среда для содержания. Не дешевая среда, само собой.

– Ты заказал среду и инкубатор, Тутмес? – спросил Виктор.

– Да, хозяин.

– Почему этот заказ прошел мимо меня?

– Так получилось. Было очень много дел, я не успел вас известить. Простите, хозяин…

Итак, что мы имеем? Тутмес заказал соответствующую среду, перенес червя в отдельный инкубатор, создал червю идеальные условия. Тутмес знает свое дело, что и говорить. По морде парень получил справедливо, но еще один, бесплатно доставшийся стансовский ксенобионт – не то, чем стоит разбрасываться.

– Знаешь что, – сказал Виктор Тутмесу, – оставь его пока здесь. Пусть поживет. Будет время – покопаемся в его хромосомах. Может, на самом деле пригодится…

День 6

Лина была готова. Пусть не убить – хотя бы изувечить его.

Едва Виктор вошел в лабораторию, она вскочила с кушетки. Кошачьи инстинкты кинули ее в бой, когти-отвертки выскочили из пальцев. Вонзить отвертку в глаз, почувствовать этот хруст, поймать кайф хоть на долю секунды…

Она на успела.

– Стой, – спокойно произнес Виктор, вытянув руку ладонью вперед.

Лина замерла как вкопанная.

– Сядь на место, – приказал Виктор.

Лина побрела обратно к кушетке, приволакивая непослушные ноги. Не верилось, что такое случилось именно с ней. Это могло произойти с какой-то другой девчонкой, второсортной старлеткой из третьесортного фильма. Сюжет: трое людей заперты в клетке-камне-астероиде, все роли расписаны бесталанным режиссером, ни шагу не ступишь в сторону от дебильного сценария, выхода нет. Выход появится в конце – минут за десять до хэппи энда. Пришлепает некий стареющий Супермен. Прилетит, размахивая синим плащом. Вздрючит тех, кого следует вздрючить, спасет всех, кого должно спасти. Скажет последние слова, коряво простирая руку в направлении Альфы Скорпиона. Тетки в кинозале пустят слезу…

Супермена не будет. Не будет. Не будет. Может, и к лучшему. От Супермена ее точно стошнило бы.

Лина доплюхала до кушетки и медленно опустилась на нее.

– Что со мной? – спросила она. – Почему я слушаюсь тебя, Вик? Это и есть «serve»? Он уже там, у меня внутри?

– Нет. Я ведь говорил, что тебе нельзя вводить психомодуляторы. Мы использовали средство, временно снижающее способность к сопротивлению. Нейролептик.

– Временно? А что будет, когда его действие кончится? Не боишься, что я нападу на тебя?

– Не нападешь.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что к тому времени ты будешь знать все. Поймешь, что все, что сделано – на благо тебе. И не только тебе. На благо людям.

– Я – кролик? Всего лишь подопытный кролик, да?

– Когда ты ходила в колледж и училась математике и физике, ты не думала, что ты подопытный кролик. Ты училась.

– Глупость, Вик. Придумай более умные аргументы.

– Именно так. Я не издеваюсь над тобой, даже не провожу над тобой опыты. Всего лишь учу тебя новому. Такому, чего ты никогда не знала. Такому, чего не умеет никто из людей. Бесценный набор умений, Лина.

– И чему же я научусь, Вик?

– Ты научишься жить две сотни лет, не старея. Научишься дышать атмосферой, бедной кислородом. Сможешь есть любую ядовитую пищу, усваивать ее и выводить токсины из организма безо всякого для себя вреда. Будешь бегать быстрее гепарда, плавать быстрее акулы. Сможешь лазить по стенам подобно насекомому.

– Сказки… – Лина покачала головой. – Чистейший бред, Вик. Пусть даже твои волшебные ксенобионты способны на такое, понадобится тысяча лет, чтобы научиться передавать их качества человеку.

– Все уже сделано. Есть методика. Она в моих руках.

– Ты настолько гениален, Вик? Позволь не поверить.

– Я тут не при чем. Это разработки военных. В них вложены триллионы долларов. Двадцать лет я ждал, пока технологию доведут до совершенства. Они сделали это, Лина. Хорошая технология – простая технология. Раньше на подобную переделку человека уходили годы, к тому же с девяностопроцентной вероятностью смертельного исхода. Сейчас это занимает чуть больше месяца. И результат гарантирован, Лина. Ребята поработали на славу, ждать дольше нет резона.

– Ты украл эту технологию?

– Купил, – усмехнулся Виктор. – Я ее купил. Но не в магазине, разумеется.

– Стало быть, на Земле уже есть такие супер-пупер-совершенные переделанные люди?

– Есть.

– А теперь ты собираешься настрогать собственных красавчиков и начать войну с теми, земными?

– Война не заслуживает того, чтобы тратить на нее время, – надменно сказал Виктор. – Это они работают ради войны, – он показал пальцем в пол, – а я – только ради мира. Ради совершенства, ради здоровья людей. В новом мире война не будет иметь ни малейшего смысла.

– Новый мир? Что ты имеешь в виду?

– Другая планета. Другие люди. Чистые душой и здоровые телом. Ты будешь первой из новых, милая девочка. Можешь считать себя Евой.

– Подожди, подожди… – Лина прижала пальцы к вискам. – Ты что, хочешь сказать, что есть планеты, на которых можно жить? Ты сам говорил, что жизнь есть только на Стансе…

– Открыто более двух сотен планет. Как минимум три пригодны для создания биосферы. Одна из них – Мирта – очень похожа на Землю. Там много чистой, качественной воды. Мирта стерильна, благодатные споры жизни не осеменили ее, но стоит лишь засеять… Земля покажется загаженной помойкой по сравнению с новоявленным раем.

– Почему Мирту не пытаются колонизировать?

Виктор засмеялся. Лина с удивлением обнаружила, что за полгода знакомства с Виктором впервые слышит его смех – сухой, похожий на кашель, без малейшего оттенка радости.

– Кому это нужно? – сказал Виктор, отсмеявшись и откашлявшись. – Эпоха романтики прошла давным-давно, большие космические корабли не запускает никто, кроме китайцев, хотя стоит это с каждым годом все дешевле. Скиперы прыгают куда угодно, но что они могут перевезти? Они слишком малы для колонизации. Люди в Штатах и Европе зажрались, Лина. Они благоденствуют, но при этом не забывают считать деньги. Колонизация никогда не окупит себя, даже на сотую долю процента. На такое, в принципе, способны русские и китайцы, но их это не интересует тоже.

– Почему? Почему бы им не колонизировать ту же Мирту?

– На Мирте хорошая азотная атмосфера, но мало кислорода. На Земле двадцать один процент кислорода, на Мирте лишь пять процентов. Обычные люди смогут жить там только в герметичных помещениях, передвигаться по планете только в скафандрах. Даже при самом быстром варианте создания биосферы насыщение воздуха достаточным количеством кислорода займет тысячу лет. Какую выгоду может принести такая колонизация? Возить с Мирты на Землю минеральные ископаемые нерентабельно, просто бессмысленно…

– Я поняла, – тихо произнесла Лина. – Ты создашь здесь, на астероиде, колонию из переделанных людей. Они смогут дышать в атмосфере, бедной кислородом. Потом перевезешь их на Мирту. И там мы, переделанные, начнем с нуля. Наше согласие тебя, само собой, не волнует…

– Человечество всегда стремилось к экспансии. Люди шли по суше и обживали новые территории. А когда суша кончалась, садились в лодки и корабли, чтобы открыть новые земли и жить там. Это естественный порядок вещей, Лина. Теперь процесс прерван. Человечество готово заселить новые планеты, но никто не шевельнет и пальцем, чтобы начать это. Я первый, кто зашевелился. Я всего лишь хочу восстановить естественный порядок, Лина.

– Почему ты делаешь это в такой извращенной форме? Почему не объявишь о своих намерениях открыто? Я уверена, у тебя найдутся тысячи добровольных последователей.

– Открытость убьет дело сразу же, – твердо сказал Виктор. – Не буду приводить аргументы в доказательство моей правоты. Скажу коротко: стоит лишь заикнуться о подобном, и меня не будет. Меня устранят через несколько часов, за какими бы надежными дверями я ни прятался. Человечество зашло в тупик. Его устраивает сладкое, комфортное самовырождение. Те, кто правит миром, сделают все, чтобы сохранить статус-кво. А я революционер. Революционеры всегда вынуждены начинать работу в условиях конспирации.

– Как ты сможешь организовать в тайне такое мероприятие, как переправку целой колонии на другую планету?

– Здесь нет ничего сложного, – заявил Виктор. – Когда придет время, решим и эту проблему. Это всего лишь технический вопрос. Не забивай голову лишним.

– Нет, на самом деле, как?

– Ого, ты уже заинтересовалась! – Виктор улыбнулся. – Это хорошо, девочка. Хорошо. С каждым днем в твоей жизни теперь будет все больше интересного. Такого, по сравнению с чем прежняя жизнь покажется всего лишь пресным, скучным суррогатом существования…

День 12

Лина задыхалась. Обескислороженный воздух, поступающий в бокс с тихим шипением, казался ей вязким и вонючим. Белые мошки хаотично метались в глазах, прозрачные стены стеклянного ящика становились матовыми и оплывали, пол качался как корабельная палуба в шторм, навевая тошноту. Садисты… Они убьют ее без малейшей жалости, с любопытством студентов-первокурсников, препарирующих лягушку… Лина попыталась поднять руку, дотянуться до датчиков, присосавшихся к груди. Бесполезно. Привязали ее надежно, и сил уже нет совсем…

Лина, судорожно хватая воздух сухими губами, попыталась произнести хоть слово проклятия. Не получилось и это.

– Хозяин, – тревожно произнес Тутмес, – пульс сто восемьдесят. Экстрасистолы идут уже через раз. На сегодня достаточно. Пожалуйста, хозяин! Ее сердце не выдержит…

– Заткнись, – холодно бросил Виктор. – Я же тебе сказал: сердце – ерунда. Сердце всегда запустим. Главное – эритроциты. Давай анализ активности мембран. Быстрее!

Тутмес застучал трясущимися пальцами по клавиатуре. Выглядел он отвратительно – серо-бурый африканец, покрытый крупными каплями пота.

Парень сильно переживает. Влюбился в девочку Лину? Да, само собой, и это естественно. Попробуй в такую не влюбиться. Может ли это помешать делу? Может, уже мешает, вон как руки дрожат. Чертов серв. Ну что тут поделаешь, что?

Вытравить бы атавизмы из людей. Убить все лишние эмоции. Увы, не получится. Эмоции, вероятно, трансформируются, станут несколько иными, трудно спрогнозировать, какими именно, дай Бог, чтоб не еще более сопливыми, чем ныне. Физически сильные люди часто склонны к сентиментальности. Ладно, все это в будущем. Займемся настоящим.

– Сколько? – спросил Виктор.

– Сто восемьдесят, хозяин. Невероятно. Наверное, здесь ошибка. Она потеряла сознание, начались судороги. Мы убиваем ее…

– Отлично! – Виктор удовлетворенно щелкнул языком. – Девочка начинает адаптироваться. Сто восемьдесят, конечно, мало, нужно как минимум двести пятьдесят. Давай новый анализ! Делай анализ каждые тридцать секунд!

– Двести двадцать.

– Не ври, – усмехнулся Виктор, глянув на монитор, – почти двести тридцать.

– Но она же в коме! Что толку от этих цифр?

– Она не в коме. Она только потеряла сознание… слегка отрубилась. Может, и к лучшему. Она дышит, понял, дурень? Ты бы там давно уже окочурился, а она дышит.

– Но мозг… Что с ее мозгом?

– Скоро узнаем. Смотри, Тутмес, уже двести восемьдесят! Обалдеть! – Виктор стукнул кулаком по коленке.

Не просто цифры. Сто процентов – нормальное насыщение эритроцитов кислородом. Теперь уже – под триста процентов. Красные клетки Лины вобрали в себя в три раза больше живительного элемента, чем им было положено природой. Шанс. У девочки появился шанс. У ее тела. Тело, вероятно, выживет. Дай Бог, чтоб не вышибло мозги… Впрочем, для первого эксперимента это вторично.

– Триста шестьдесят процентов, хозяин!

Лина открыла глаза.

– Хозяин, пульс падает. Боже, Боже…

– Лина, ты слышишь меня? – сказал Виктор, наклонившись к микрофону. – Как дела, малыш?

– Скотина, – слабый шепот, усиленный аппаратурой. – Какая же ты скотина, Вик.

– Так-то вот, – Виктор повернулся к Тутмесу. – Как видишь, мозги на месте. Девочка ругается. Зря ты потел, дружок.

– Тутмес, Тутмес, – хриплое клокотание в динамиках. – Забери меня отсюда. Скажи Вику… Здесь нечем дышать…

– Не ври, – сказал Виктор. – Тебе есть чем. Пять с половиной процентов кислорода. Как на Мирте. Ты научилась дышать таким воздухом. Я не сомневался, что научишься.

– Вик, пожалуйста… Выпусти…

– Не спеши, – сказал Виктор. Встал с кресла, сладко потянулся всем телом, с удовольствием подумал о том, что через два часа – концерт Большого Мадридского, с самим Хорхе Линаресом во главе. Сегодня Виктор заслужил право на незамутненное удовольствие. – Не спеши, Лина. Ты же не хочешь, чтобы земной воздух спалил твои нежные легкие? Все должно идти в соответствии с планом.

И уже выходя из лаборатории, поймал обжигающий, ненавидящий взгляд Тутмеса.

День 15

– Как тебе эта зверюга? – спросил Виктор Дельгадо.

– Отвратная бестия, – сказала Лина. – Морда – страшнее не бывает. Чем она питается? Человеческими младенцами?

– Как ты знаешь, человечина на Стансе встречается крайне редко, – ответил Виктор. – Впрочем, для нас это не важно. Важно другое – то, как она двигается.

– И как же она двигается?

– Быстро двигается.

– Подумаешь, – Лина пожала плечами. – Мало ли кто быстро двигается…

– Зверюга называется пальцеглаз, – пояснил Виктор. – В ее мышцах, как и у нас, имеются белые и красные мышечные волокна – соответственно, медленные и быстрые. Особенность состоит в том, что у пальцеглаза есть своеобразный переключатель режимов движения. В момент охоты резко мобилизуются все резервы красных волокон, и пальцеглаз способен мчаться со скоростью двести километров в час и прыгать на пятнадцать метров.

– Круто, – Лина покачала головой. – Это будет следующая присадка, которую ты мне вкатишь?

– Да. Она уже готова. Через час начнем.

– Вик, Вик, что ты делаешь? – отчаянный страх исказил голос Лины. – Хочешь меня угробить? Думаешь я не понимаю, да? Если человека заставить бежать с такой скоростью, он умрет через несколько минут. Разрывы мышц и трещины костей, и это еще мелочь. Перегрев организма, обескровленный мозг, отек легких…

– Ты разбираешься в медицине? – Виктор иронично хмыкнул.

– Мне инсталлировали средний медицинский курс, – Лина постучала пальцем по лбу. – Инсталлировали, как и всем пилотам.

– Обычный человек такого бега не выдержит, – согласился Виктор. – Но ты будешь не просто человеком, Лина. Будешь отчасти пальцеглазом В каждой клетке твоего тела будет хромосома с вшитым кластером. И после переключения в ускоренный режим все это заработает. Ты сама удивишься, с какой легкостью побежишь со скоростью быстрее сотни.

– Откуда ты знаешь, что сработает?

– Все уже проверено, отлажено. Биотехники из Юты угробили не одну сотню людей, пока отладили технологию. Но это в прошлом. Тебе, милая, не грозит ничего. Ты получаешь товар высшего класса.

– Зачем ты притащил стансовских тварей сюда? Не проще было привезти с Земли все нужные присадки?

– Присадки высшего класса живут всего несколько часов и готовятся ex tempore[3], – наставительно произнес Виктор. – Все то, что законсервировано, заморожено в жидком азоте – дешевая дрянь. Доставить сюда живого пальцеглаза стоило мне огромных денег, содержать его здесь – не менее дорого. Но если ты, девочка, пробежишься через неделю со скоростью автомобиля, все расходы окупятся. Потому что вслед за тобой побежит еще сотня красивых, здоровых девочек и мальчиков. Побегу даже я, старая развалина. Мы должны обрести новую степень физического совершенства. И мы обретем ее.

– Я боюсь, Вик. Я умру, да?

– Это Тутмес тебя запугал? – Виктор внимательно посмотрел в глаза девушки. – Поганец Тутмес… Я уже жалею, что взял его. Но пока без него не обойтись, – Виктор хмуро покачал головой. – Ты пройдешь полный курс, Лина, и станешь моей полноценной помощницей. Я научу тебя хитрой науке биотехнике. И тогда Тутмес станет не нужен.

– Отправишь его на Землю?

– Да.

– Не ври. Ты убьешь его.

– Не убью.

– Враки, враки. Не убивай Тутмеса, Вик. Пожалуйста! Он хороший.

– Дерьмо он хитрозадое, вот оно что, – сказал Виктор Дельгадо – Не уповай на него как на защитника, Лина. В этом мире есть только один твой настоящий защитник. И это – я.

День 32

– Восемьдесят километров! – крикнул Тутмес. – Восемьдесят пять! Девяносто!

– Хватит! – гаркнул Виктор в микрофон. – Тормози, Лина. Тормози аккуратно!

Лина сбавила темп слишком резко. Беговая дорожка не успела среагировать, замедлить ход – черная лента протащила девушку назад со скоростью несущегося автомобиля, выкинула в воздух, ударила спиной о приборный щиток. Лина перелетела через станину, взмахнула руками – неловко, как сломанный манекен, – врезалась в стену и рухнула на пол.

– Черт! – завопил Тутмес и галопом бросился к Лине.

Виктор медленно поднялся из кресла, не спеша пошел к Лине и Тутмесу. Что за бестолочь девчонка – третий забег, и каждый раз летает кувырком. Никак не поймет, что на скорости девяносто в час нельзя тормозить так резко. Снова будет отлеживаться целый день. Сутки, считай, потеряны. Нарочно, что ли, она это делает? Знает, маленькая поганка, что ничего ей за это не будет, что все ушибы за несколько часов исчезнут, порезы затянутся. Виктор рассчитал все правильно – сперва присадил ей кластер регенерации от Мельничника дивного – редкостно уродливой жабообразной стансовской твари, и только потом начал эксперименты с переключением скоростей.

Уже очухалась, открыла глаза. Тутмес усадил ее на полу, поддерживает нежно за плечи, шепчет что-то на ухо. Наверное, о том, какой негодяй хозяин Виктор, какой он злой и бесчеловечный. Все влюбленные – идиоты, а влюбленный серв – в особенности.

– Лина, как ты? – сухой, бесчувственный вопрос.

– Больно. Я сломала палец.

Показывает указательный палец. Палец действительно сломан – кость всмятку, без рентгена видно. Ну что за дрянь! Это уже не сутки, это дня три задержки.

Виктор сжал кулаки, закрыл глаза, глубоко вдохнул, давя в себе желание наброситься на обоих, избить их до полусмерти. Нет, так нельзя. Спокойнее, Виктор, спокойнее. Береги нервы.

Как хорошо было на Земле. Два раза в неделю – спарринг на ринге. Время от времени Виктор получал оглушительные оплеухи, крюки в дыхалку, пару раз даже доходило до сотрясения мозга, но обычно он подбирал правильных спарринг-партнеров – тех, кого мог избить без труда. И делал из них отбивную. Стресс это снимало отменно.

Виктор вспомнил свой последний бой – длинного тощего пуэрториканца, отправленного в нокаут на шестнадцатой минуте. Виктор сломал ему нос. Латинос валялся на ринге, обливался кровью, сучил ногами и не мог встать. А Виктор не спешил ему помочь…

Виктор открыл глаза, тряхнул головой. Ему стало намного легче.

– Займись ей, Тутмес, – сказал он. – Приведи ее в порядок. И учти – даю один день, не больше. Чтоб через сутки она была здорова. И никаких обезболивающих. Понял?

– Да, хозяин, конечно.

* * *

Тутмес глядел на дисплей и удрученно качал головой. Многооскольчатый винтовой перелом третьей фаланги. За день такое, конечно, не срастется. Трое суток как минимум. Плюс трещина на малоберцовой, две трещины в ребрах и ушиб правой почки. И значит, завтра он, Тутмес, будет просить хозяина не мучить девочку, подождать еще хоть денек, и неминуемо получит взбучку – можно не сомневаться, что хозяин поставит ему пару свежих синяков. Тутмес дотронулся до разбитой, незаживающей губы. Боксер проклятый… В честном кулачном бою Тутмес уложил бы Виктора за пару минут, но статус раба не давал ему возможности сопротивляться.

Что ж, Тутмес знал на что шел, когда подписывал контракт. А вот девочка Лина влипла ни за что ни про что. И другие, те что последуют за ней, тоже влипнут – как мухи, приклеившиеся к листьям хищного растения. Возможно, все это не впустую, и проект Виктора Дельгадо когда-нибудь увенчается успехом. Возможно… У Тутмеса были веские основания сомневаться в этом.

Он подошел к Лине. Она усидела на кушетке, прижав больную руку к груди, нянчила ее как куклу.

– Ручка, ручка, не боли, – услышал он ее шепот. – Ручка, ручка, проходи. Ручка, ручка, не боли…

Тутмес тяжело вздохнул. Бедная, бедная девочка.

– Госпожа Лина, зачем вы это делаете? Зачем ломаете свои косточки? Нет смысла, госпожа. Это не принесет вам ничего, кроме вреда.

Она повернулась и голова Тутмеса снова, как всегда, закружилась от ее пронзительно синего взгляда.

– Тутмес, Тутмес, я же говорила тебе, что я не специально. Что я, дура, мазохистка? Это очень больно, Тутмес. Но я ничего не могу поделать. Не умею с этим справляться.

– Вам нужно всего лишь постепенно сбавлять темп. И тогда дорожка успеет затормозить. Она не может снизить скорость от девяноста до десяти за пять секунд, как это делаете вы. Это не предусмотрено конструкцией, там слишком большая инерция…

– А я не могу плавно затормозить. Понимаешь? Это переключатель, и у него только две позиции – либо нормально, либо очень быстро. Я пытаюсь, но у меня не получается. Пальцеглаз внутри меня делает все по-своему. Плевать ему на меня. Если бы я бежала по открытому месту, а не по гадской дорожке, все было бы нормально. Я бы затормозила.

– Я попытаюсь объяснить хозяину.

– Не надо. Он опять отлупит тебя. Сама ему скажу.

– Он не хочет слушать. Он хочет как можно быстрее. Вы для него лишь расходный материал, госпожа.

– Все он поймет, – Лина бросила косой взгляд на видеокамеру, шпионски глядящую из-под потолка, записывающую каждое движение, каждое слово. – Не психуй, Тутмес, не ругай Вика. Мы договоримся с ним.

– С ним не договоришься. Он холодная, бесчувственная рептилия, он убьет вас, госпожа…

– Прекрати! – крикнула Лина. – Заткнись!

Глупый Тутмес нарывается на очередную порцию тумаков. Можно считать, что уже нарвался. Надо же, как все коряво устроено – оказывается, серв может ненавидеть хозяина, хотя и подчиняется ему беспрекословно.

Ее ситуация лучше. Намного лучше. Конечно, переломы костей не подарок, но это, как выясняется, лишь временная неприятность. Главное, что она становится сильнее с каждым днем – Виктор не соврал, он хорошо знает свое дело. Интересно, он задумывается над тем, что будет дальше? Что может произойти, как только нейролептики, не дающие Лине поднять на него руку, перестанут действовать?

У Лины все впереди. Ей нужно лишь терпеть и ждать. Она едва выжила, но теперь ее шансы растут с каждым днем. А вот Тутмес ходит по грани. Он что, нарочно провоцирует Вика на жестокость, или просто не может сдержать своих эмоций?

Тутмес очень чувствительный. Очень живой человек в отличие от Виктора, чья душа высушена до состояния мумификации.

– Ты хороший, Тутмес, – Лина протянула здоровую руку, дотронулась до пальцев серва. – Ты добрый. Не зли Вика, пожалуйста. Побереги себя. Ты думаешь, что настолько нужен Вику, что он не может убить тебя? Это не так. Будь осторожнее, Тутмес, пожалуйста. Ради меня.

– Ради вас, – эхом отозвался Тутмес. – Хорошо, юная госпожа. Буду осторожнее. Я делаю здесь всё ради вас. Я живу только для вас. И умру тоже ради вас.

– Э, нет, – Лина покачала головой, – так не пойдет. Мы так не договаривались – умирать. Мы будем жить вечно.

– Хорошо, госпожа. Если вы так велите…

День 50

Виктор Дельгадо откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и помассировал веки. Боже, как хорошо! Он чувствовал себя на вершине блаженства.

Получилось, получилось.

В последнее время всё шло наперекосяк, Виктор уже было решил, что придется начинать снова, с нуля. Что все пошло насмарку.

Конечно, он сам виноват. Не смог сдержаться. Когда прослушал разговор Тутмеса с Линой, – взорвался и съехал с колеи. Отколошматил чертового серва в месиво, избил его до смерти. Почти до смерти. Пришлось срочно изготовить порцию регенерирующей присадки и вкатить ее Тутмесу, иначе бы тот откинул копыта через несколько часов. Два дня серв провалялся в коме, еще пять дней – в установке искусственного сна. Неделя вылетела коту под хвост. Зато теперь ходит как шелковый, пикнуть боится, взгляд полон смирения и готовности подчиняться.

Если слугу бьют, а он по-прежнему ведет себя плохо, значит, бьют его мало. На этот раз слуга получил адекватную порцию лекарства от строптивости.

Виктор не мог ждать, пока Тутмес придет в рабочее состояние. Нетерпение грызло душу Виктора, подхлестывало его огненным кнутом. Он начал работать в одиночку – изготовил новую присадку, самостоятельно ввел ее Лине, сам выходил девчонку. Это оказалось намного труднее, чем он предполагал. Период адаптации протекал ужасно – в первые дни Виктор был уверен, что Лина не выживет. Температура подскочила до сорока, кровь шла изо всех отверстий, сочилась даже через поры кожи, сердце останавливалось через каждые несколько часов, пришлось подключить дефибриллятор в автоматическом режиме. Почему так случилось? Виктор знал. Конечно, знал. Всё из-за спешки. Он запихнул в гены девчонки слишком много присадок – четыре штуки меньше чем за сорок дней. При качественной работе на усвоение каждой присадки потребовалось бы не меньше двух месяцев… Ладно, ладно. Победителей не судят. А он победил и на этот раз. Ошибки для того и существуют, чтобы на них учиться. Пусть девочка пока отдохнет. Она получила все, что ей положено. Пусть тренируется есть всякую дрянь, тренирует печень и почки.

Присадка детоксикации увеличивала способность выводить яды из организма. Она была изготовлена из хромосом Байкальника синичного – двухголовой стансовской образины, по виду напоминающей свинью-бородавочника, но с гребнем на спине – неожиданно красивым, раскрашенным во все цвета спектра. Обитал Байкальник синичный в местности, напичканной токсинами под завязку – и ничего, лопал все подряд, щелкал цианиды как семечки, ничто его не брало. Полезная генная утилита, что и говорить. Особенно при освоении новых планет.

Виктор провел первую пробу только на пятнадцатый день после введения присадки. Дал Лине время оклематься. И предупреждать ее не стал – зачем зря волновать девчонку. Просто подсыпал ей в суп хлористого лития, посолил собственноручно. На вкус та же поваренная соль, но вот по токсичности… Не самый сильный, но проверенный яд. Смертельная доза для человека – восемь граммов. Виктор дал Лине шесть – с учетом массы тела вполне достаточно.

Все прошло гладко. Лина скушала супчик с аппетитом, бровью не повела. Виктор лично следил за этим через видеокамеру. После обеда девочка смотрела видео, немножко подремала. Проснулась, сходила в туалет…

Теперь перед Виктором лежала распечатка спектрального анализа мочи. Концентрация лития в ней превышала все мыслимые пределы. И это означало лишь одно – организм Лины вывел всю отраву за два часа.

Девочка готова. Полностью готова. Отличная работа.

Виктор заслужил праздничный ужин под музыку Брамса, под прелестную оркестровую серенаду, сочинение номер 16. Ужин в одиночестве, само собой. Лине теперь положена особая, правильно посоленная и приперченная диета. А Тутмес… Что ж, и он заслужил кое-что. Скоро он об этом узнает.

* * *

– Что-то меня подташнивает, – сказала Лина. – И изжога, как будто соленой рыбы переела. У тебя таблеточки не найдется какой-нибудь подходящей?

– Нет, что вы, госпожа! – Тутмес испуганно затряс головой. – Нельзя вам никаких таблеток! Нельзя! Можно только то, что разрешил хозяин!

– Как ты, Тутмес, милый? Как себя чувствуешь?

– Не называйте меня милым, госпожа! Я просто Тутмес. Глупый слуга Тутмес. Чувствую себя очень хорошо.

Лина закусила губу, грустно покачала головой. Надо же, как человека изуродовали. Левый глаз Тутмеса был закрыт черной повязкой, но Лина знала, что глаза там уже нет – вытек. Свернутая набок переносица, грубо заживший хирургический шов вдоль щеки. Половина зубов выбита, поэтому Тутмес забыл об улыбке и стеснительно прикрывает рот рукой при разговоре.

– Тутмес, милый, не расстраивайся. Ты вернешься на Землю и закажешь себе новое лицо – какое захочешь. Ты же знаешь, это так просто.

Враки, враки. Глаз не будет видеть уже никогда.

– Не зовите меня милым, Госпожа, – умоляющим тоном сказал Тутмес, – А то хозяин снова рассердится и побьет меня. Вы же этого не хотите, да? Пожалуйста!

– Где Вик?

– Хозяин ужинает. Сейчас он кушает кролика в белом соусе и слушает красивую музыку. У хозяина хорошее настроение.

– Вот же дерьмо этот Вик! Он так и не сказал мне, что за гадость впихнул в меня в последний раз. Я чуть не умерла.

– Не ругайте хозяина, госпожа!

– Еще скажи, что он хороший.

– Хозяин хороший.

Тутмес стоял перед Линой – ссутулившийся, потный, трясущийся. Тоскливый, затравленный взгляд, ни капли былой самоуверенности. Раб с хлопковой плантации.

– Что-то не пойму я тебя, Тутмес, – сказала Лина. – Тебе что, нравится так унижаться?

– Нравится, госпожа.

– Но раньше, кажется, не нравилось? Раньше ты был похож на нормального человека.

– Мы меняемся, госпожа. Все мы меняемся.

– Теперь ты не слушаешь лес?

– У меня больше нет леса, госпожа. Нет. Я отдал его вам.

– Ты врешь, Тутмес. Чего-то не договариваешь. Мне кажется, что ты…

– Не надо, госпожа. Пожалуйста.

Тутмес приложил палец к губам. Показал Лине открытую ладонь левой руки.

«Пойдемте со мной и ничего не спрашивайте», – было написано на ладони.

* * *

– Вот здесь, – сказал Тутмес. – Здесь правильное место. Здесь можно говорить. Здесь никогда не было ни камер, ни микрофонов, и хозяин об этом не знает.

Тутмес дышал тяжело, словно пробежал пару километров. Впрочем, Лина запыхалась не меньше – путь оказался неблизким, и почти весь он состоял из длинных вертикальных туннелей, внутри которых пришлось карабкаться по скобам, торчащим из стены.

– Что это за чердак? – спросила Лина, озираясь по сторонам. Помещение представляло собой кубической формы грот, наполовину заваленный картонными коробами и пластиковой пленкой.

– Не важно, – Тутмес махнул рукой. – Совсем не важно, что это за комната. Просто комната, да.

– Зачем ты меня сюда привел?

– Вы должны убить хозяина, – выпалил Тутмес. – Убить хозяина как можно скорее!

– Убить? – Лина усмехнулась. – Ты же сам говорил, что нельзя убивать. Вспомни.

– Тогда было нельзя, было еще рано. Теперь можно. Нужно.

– Кому нужно? Тебе? Ты говоришь так, словно осуществляешь план – разработанный давно, еще до моего прилета сюда. Знаешь, на что это похоже? На приглашение вляпаться в очередную кучу навоза. Виктор играет мной как куклой, ты тоже решил поиграться?

– Хозяин – чудовище. Он убьет вас, Лина, убьет!

– Я уже слышала это от тебя сто раз. Вначале ты предрекал, что я не протяну и нескольких дней, потом у меня неожиданно появились шансы, теперь же, когда Вик собирается от меня отвязаться, вдруг назрела острая необходимость в его убиении. Ты непостоянен, Тутмес. Я хорошо к тебе отношусь, но не заставляй меня менять свое отношение.

– Почему вы думаете, что он оставит вас в покое?

– Он сказал, что ввел мне все присадки, какие положено. Что теперь я буду отдыхать. Даже тренировок у меня не будет…

– Он проводит тренировки. Постоянно проводит, а вы об этом не знаете…

* * *

– Вот ведь дрянь! – Виктор ударил кулаком по столу. – Никогда больше не свяжусь с сервами. Говорили же мне, что модулятор недоработан…

«Он травит вас ядами, госпожа, – бубнил голос Тутмеса из динамика. – Он ввел вам присадку детоксикации, это очень плохая штука, госпожа, очень вредная штука, а теперь подсыпает вам в еду хлорид лития – очень, очень ядовитый. Поэтому вы так плохо себя чувствуете, госпожа. А дальше пойдут в ход более тяжелые токсины. И он ничего вам об этом не сказал, потому что вы бы не согласились. Он затравит вас до смерти».

Поганец Тутмес испортил вечер, опять не дал дослушать концерт. Запищал зуммер тревоги, оторвал Виктора от ужина. Что ж, информация стоила того, чтобы отвлечься – нет худа без добра.

Тутмес разговаривал с Линой в каком-то помещении, лишенном прослушки. Не имело значения, каком. Виктор вживил микрофон в тело Тутмеса, в правую надключичную ямку, и серв не подозревал об этом. Виктор мог слышать каждое слово серва.

Как всегда, не вовремя. Виктор рассчитывал еще на месяц спокойной жизни – не спешить, поработать над отработкой детоксикации, прогнать еще раз весь алгоритм, подготовить астероид для нового жильца… Ладно, ладно. Неприятные обстоятельства на то и существуют, чтобы портить жизнь, чтобы выпрыгивать подобно чертику из табакерки. Главное – быть готовым к их появлению.

Он готов.

Виктор подключился к приват-связи, набрал код. На экране появилось лицо – веснушчатое, свежее, молодое, лоб прикрыт косой рыжей челкой.

– Привет, Шон, – сказал Виктор. – Как делишки?

– Нормально, – сказал парень. – Что-то изменилось, Виктор? Ты же сказал: не раньше, чем через месяц.

– Все изменилось. Через четыре дня.

– Но… У меня тут еще дела.

– Никаких но. Вспомни контракт. Хочешь, чтобы я его разорвал?

– Нет, нет, извини, Виктор. Во вторник прилечу

– Координаты астероида не потерял?

– Шутишь? Что брать с собой?

– Зубную щетку и тапочки, – Виктор улыбнулся. – Здесь есть всё, Шон. Всё, что душа пожелает. Тебе понравится, Шон. Ты получишь большое удовольствие. Гарантирую.

* * *

– Вот значит как, – Лина задумчиво поскребла в затылке. – То-то мне все время пить хочется, глотаю воду литрами и остановиться не могу. Ладно, я поговорю с Виком…

– Ни в коем случае! – крикнул Тутмес. – Тогда он все поймет, он сразу убьет нас!

– Хватит! – зло сказала Лина. – Не повторяйся, Тутмес. Ты прав, все изменилось, только изменилось не так, как ты думаешь. Я уже не против Виктора. Он, конечно, не самый лучший человек, характер у него дрянной, но мне нравятся его идеи. Я хочу жить на другой планете, осваивать ее с такими же, как я, здоровыми людьми, свободными от земной грязи. Я вижу во снах Мирту – оживающую, становящуюся чудесным садом. Это стало и моей мечтой, понимаешь?

– Нельзя делать это так, как делает он. Нельзя. Неужели вы этого не понимаете?

– У него нет другого выхода. Я думала над этим. Он действует правильно. Так сложилась ситуация, и по-другому поступить нельзя.

– Вы не будете свободными колонистами – станете его рабами. Жалкими рабами. Будете работать на него, а он будет бить вас и унижать.

– Бить? – Лина рассмеялась. – Не притворяйся дураком, Тутмес. Я стала сильной, никто не сможет ударить меня безнаказанно. И зачем ему бить нас? Чтобы мы лучше работали? Боже, что за глупости!

– Он унизил вас, госпожа. Он обманул вас, надругался над вашим телом, превратил вас в монстра.

– Я простила ему это, – заявила Лина. – Мне нравится быть монстром. Ты представить не можешь, насколько это здорово.

Тутмес зажмурил единственный глаз, закрыл лицо руками и застонал.

День 51

– Вик, я хочу с тобой поговорить, – сказала Лина, наклонившись к коммутатору.

– Отлично. Я тоже хочу. Жду тебя через десять минут в пятом блоке.

– Подожди. Нужно, чтобы Тутмес тоже присутствовал.

– Тутмес? Зачем?

– Так нужно. Мы должны поговорить все месте. Поговорить честно. Потому что новую жизнь нельзя начинать со лжи.

– Вот как? – Виктор нахмурился. – Ладно, будь по-твоему. Через полчаса встречаемся втроем.

* * *

Виктор сидел за столом – замерзшая полуулыбка на устах, холодное лицо ледяной статуи. Стол его, обычно педантично прибранный, был завален ворохом бумажных лент. Пара размонтированных приборов стояла в углу на большой тележке, напоминающей больничную каталку, в воздухе витал запах расплавленной пайки. Похоже, Лина и Тутмес застали Виктора в самый разгар работы.

– Садитесь, – Виктор кивнул. – С чем пожаловали?

Лина и Тутмес опустились в два низких кожаных кресла, стоявших вдоль стены, метрах в трех от стола. Тутмеса колотило не на шутку – ему не помешала бы основательная порция успокоительного. Лину же охватило удивительное спокойствие. Этой ночью ей снова снилась Мирта – планета, похожая на сказку. Лина сделала свой выбор – сомнения, мучавшие ее в последние недели, развеялись, она чувствовала даже нечто вроде симпатии к Виктору.

– Виктор, – сказала она, – я знаю, что ты ввел мне в последний раз. Это присадка детоксикации. А еще я знаю, что ты добавляешь мне в еду хлорид лития. Напрасно ты не сказал мне, Виктор. Я бы согласилась добровольно. Я понимаю, насколько это важно для колониста – умение сопротивляться токсинам.

– Значит, все ты знаешь? – Виктор покачал головой. – Славно, Лина. Теперь я избавлен от нудных объяснений. И откуда же ты узнала сей страшный секрет, милая? Птички напели?

Изувеченная физиономия Тутмеса задергалась в тике. Достаточно было взгляда на серва, чтобы понять, кто виноват. Виноват во всём. Во всём и всегда.

– Тутмес сказал, – бесхитростно произнесла Лина. – Он сказал мне это, Вик, и ты не накажешь его за это.

– Почему ты думаешь, что не накажу?

– Потому что с сегодняшнего дня всё будет по-другому. Ты больше не будешь наказывать его. А я не буду сопротивляться тому, что ты делаешь. Мы станем союзниками – все трое. Не будем лгать. Не будем тихо ненавидеть друг друга.

– Ты думаешь, такое возможно?

– Да, Вик. – Лина мечтательно улыбнулась. – Я понимаю причину твоих страхов. Ты боишься, что дело, которое ты затеял, может быть погублено людьми, нелояльными к тебе. Ты не веришь людям. Поэтому ты держал меня в неведении, пичкал своими нейролептиками – чтобы я, не дай Бог, на тебя не набросилась. Поэтому заковал Тутмеса в наручники серва и избивал его по поводу и без повода. Но на страхе нельзя построить общество сильных людей, Виктор. Представь, что будет, когда таких как я будет здесь сотня, несколько сотен? Ты окажешься беспомощным перед нами. Как ты намереваешься справиться с этим? Ты думал, как с этим вообще можно справиться?

– И как же? – полюбопытствовал Виктор. – У тебя есть рецепт, девочка?

– Нужно любить людей, Вик. Просто любить их. И они ответят тебе доверием.

– Я что-то слышал о такой теории, – произнес Виктор. – Теоретически такое возможно. Только знаешь ли, милая наивная Лина, я прагматик. Я черт знает сколько лет управлял огромной фирмой, в которой работали сотни людей, а еще изо дня в день боролся с конкурентами, готовыми разорить меня и моих людей, оставить без работы. И, само собой, разбирался с чинушами, которым нет дела вообще ни до чего, кроме собственного кармана, и с ворюгами-политиками, и со жлобами-полицейскими. Мы делали то, что другим и не снилось, двигали чертово человечество, толкали его по лестнице вверх, хотя человечеству было на это наплевать. Моя фирма процветала, она была лучшей. Лучшей! Не думай, что это стало результатом моего благодушия и честности. Вовсе нет. Хорошему результату всегда предшествуют жестокость, искажение информации и подавление воли людей. Это методы, Лина. Это естественный отбор, в ходе которого выживают сильнейшие, все же остальные отправляются если не в могилу, то на свалку. Всё остальное – сопли, не более того. Амурчики на потолке и цветочки в вазах.

– Значит, я тебя не убедила?

– Нет, Лина.

– И все останется по-старому? И ты накажешь Тутмеса?

– Ну, что ты, милая, – Виктор картинно воздел руки к потолку. – Как можно наказывать такого замечательного человека? Такого верного слугу, хорошего помощника? Как можно бить его по морде, вышибать ему зубы, хлестать его кабелем и ломать ему пальцы? Такого больше не будет, Лина…

Тутмес скукожился, забился в угол кресла. Пот тек по его лицу ручьями.

– Я думаю, наш Тутмес заслужил свободу, – Виктор говорил громко и четко, вколачивал каждое слово как гвоздь в стену. – Заслужил за всё. За то, что ненавидел меня, хозяина. За то, что саботировал все, что я ему поручал. За то, что вчера просил тебя убить меня – переваливал эту ношу на тебя, Лина, поскольку сам слишком слаб для такого.

Тутмес свалился с кресла, шлепнулся на колени, сложил ладони перед собой в молитвенном жесте. Его трясло с головы до ног.

– Простите меня, простите, хозяин! Я не хотел, не хотел. Не знаю, что на меня нашло…

– Я решил, что Тутмес больше не годится мне в помощники, – объявил Виктор. – Слышишь, серв? Ты мне больше не нужен. Убирайся с астероида. Ты ведь давно об этом мечтаешь?

– Но как же я могу это сделать, хозяин? Ведь здесь не Земля, я не могу просто уйти…

– Это очень просто – уйти, – сказал Виктор. – Смотри, Лина, как это делается.

Виктор извлек из вороха бумаг пистолет с длинным стволом и выстрелил.

Голова Тутмеса взорвалась как арбуз – красные ошметки брызнули во все стороны. Мертвое тело глухо шлепнулось на пол.

Лина закрыла лицо руками и заплакала.

– Вот так уходят те, кто ведет себя по-свински, – сказал Виктор. – И это тоже метод, девочка. Очень действенный метод.

– Скотина! – крикнула Лина. – Ненавижу тебя!

– Спокойнее, спокойнее, детка. Из-за кого ты переживаешь? Из-за сбрендившего черномазого калеки? Цена таким обезьянам – полдоллара за стадо. Ему еще повезло, легко отделался, и лишь потому, что ты замолвила за него словечко. Подумаешь – выстрел в башку. Если б не ты, я медленно раздавил бы его в прессе – очень забавный вид смерти.

– Садист! Как ты хочешь управлять колонией? Так же? Убивать всех, кто тебе не угоден? Упиваться своей неограниченной властью? Ты сумасшедший, Виктор!

– Какая колония? – Виктор недоуменно поднял брови. – О чем ты говоришь, дорогая? Я тебя не понимаю.

– Мирта! Мирта! Наша планета. Наш мир, в котором мы создадим новую жизнь…

Лина осеклась. Запоздалое понимание исказило ее лицо.

– Мирта? – переспросил Виктор. – Это что такое? Сорт лавандового мыла?

– Подожди, – Лина выставила перед собой руку, защищаясь. – Только не вздумай сказать…

– Вздумаю. Да-да, детка, именно так. Ты хотела знать, как контролировать толпу суперменов, запертых внутри астероида? Никак. Не будет никакой толпы. Совершенный человек – штучный товар, и тиражировать его нельзя. Все то, о чем я тебе говорил – беспросветная чушь. Поверить в это могла только такая глупая приличная девочка как ты. Тебя романтично воспитали, Лина. Ты, случайно, не ходила в воскресную школу? Невозможно наплодить на астероиде популяцию сверхлюдей и избежать при этом грандиозных склок, приводящих к банальным смертоубийствам. Еще более невероятно построить большой корабль и отправить его в дальний космос втайне от человечества. И, наконец, даже если бы такое удалось, если бы мы колонизировали какую-либо планету, нас не оставили бы в покое ни на день, ни даже на минуту. Люди истосковались по войнам за десятилетия противоестественного мира. Земля напоминает кучу сухого хвороста – только дай внешнего врага, только поднеси спичку, и всё вспыхнет разом. Именно это и является причиной противодействия колонизации. Лидеры всех блоков давно заключили тайный договор о моратории на колонизацию на тридцать лет. Ты хочешь поспорить с сильными мира сего? Я – нет. Я не настолько безумен.

– И зачем же было все это? – спросила Лина. – Зачем ты мучил меня? Ради чего убил бедного Тутмеса?

– Технология, Лина. Я купил ее для того, чтобы применить на себе. Но любая технология требует отработки. Согласись, я не мог рисковать. Разумнее было ввести тебе все присадки в состоянии сна, не приводя в сознание – тогда бы ты не брыкалась и не мешала экспериментам. Но я не мог пойти на такое – нужно было посмотреть на живую реакцию. Переделку следующего подопытного я совершу полностью в автоматическом режиме. Он не проснется, пока не получит и не усвоит весь комплект новых утилит. И такой подопытный будет не один – алгоритм должен быть отработан идеально. Когда же все будет работать безукоризненно, я лягу в камеру сам. Отдам себя автоматам. Они зарядят меня на полную катушку. Я проснусь уже новым человеком.

– Зачем тебе это нужно, Вик? Зачем?

– Почему ты полетела со мной? – ответил вопросом на вопрос Виктор. – Ты, красивая и умная девушка из богатой хай-стэндовской семьи? Почему бросила все и потащилась на астероид? Чего тебе не хватало на Земле?

– Мне было скучно там. Я думала найти здесь что-то интересное…

– Мне тоже скучно. Я уже получил в этом мире все, что можно. Я прошел свой жизненный пик, и знаю, что дальше буду только медленно угасать. Легальная жизнь успешного приличного человека противна – жены, дети, налоги, каждый чих на виду. Ты не знаешь, что это за дрянь, потому что молода и свободна. Я тоже хочу стать свободным и молодым. Есть только одна возможность для этого – умереть и родиться заново. Я уже умер, осталось родиться. Я возрожусь как Феникс из пепла. Впереди у меня столетия здоровой, высококачественной жизни.

– Ты будешь столетия торчать на этом гнусном астероиде?

– Шутишь? – Виктор широко улыбнулся. – Я вернусь на Землю, детка. Слегка подправлю лицо, чтобы никто не узнал во мне скандально известного Виктора Дельгадо. Буду путешествовать по всему миру – в одиночестве лазить по скалам, бродить в джунглях, добывать пищу голыми руками и жарить мясо на костре. Когда мне это надоест, вернусь к людям, буду сорить деньгами в самых дорогих казино и спать с самыми красивыми женщинами. И никакая крыса не заглянет мне через плечо, не потребует финансового отчета. Я буду по-настоящему свободен. Я заслужил это.

– Что ж, грандиозные планы. Только где ты возьмешь денег на такую жизнь? Ты накопил средств на столетия вперед?

– У меня есть деньги. И заработаю еще – много, намного больше, чем уже заработал. Я лично знаю не меньше двух десятков людей, каждый из которых без проблем отвалит мне по полмиллиарда за то, чтобы избавиться от всех болячек и прожить еще один жизненный срок. Естественно, я сделаю это нелегально. Не хочу светиться, Лина.

– Ясно. – Лина подобрала ноги, чуть наклонилась вперед. – С тобой все ясно, Виктор. А что будет со мной?

– Ты умрешь, девочка. Умрешь.

Ледяная игла пронзила сердце Лины. Она сжала зубы, сделала глубокий вдох. Только не сорваться в панику. Держать себя в руках. Она может успеть. У нее еще есть шанс.

– Все мы умрем, – сказала она хрипло, – кто-то раньше, кто-то позже. Не хочешь прихватить меня на Землю, Вик? Из нас получится славная парочка. Я буду бродить по джунглям вместе с тобой. А когда надоем, уйду беспрекословно. Не буду мешать тебе любить красивых женщин.

– Ты уже надоела мне, – Виктор криво усмехнулся. – Ты моя головная боль. Я ни на секунду не чувствую себя в безопасности. Ты ведь и сейчас готовишься наброситься на меня, да?

– Нет, нет. Что ты, Вик?

Да, да. Конечно, да. Лина напрягала и расслабляла мышцы ног, стараясь, чтобы движения ее не были заметны. Ей нужно разогреться, чтобы разбудить пальцеглаза. Всего один большой прыжок. Всего один. И одна пуля. Пуля была ей гарантирована. Может быть не одна. Но если он не попадет ей в голову, она должна успеть.

– Ты отработала свое, – Вик поднял пистолет, направил его на Лину. – И совершила много глупостей. Опоздала, девочка. Ты могла бы убить меня уже давно: как только начала действовать утилита детоксикации, нейролептик в твоей крови разрушился, и ничто тебя больше не сдерживало. Ты об этом не догадалась – даже тогда, когда чертов серв предложил тебе пришить меня.

– Я знала об этом, – сказала Лина. – Просто не хотела тебя убивать. Не хотела, понимаешь? Это же так просто.

– А сейчас хочешь?

– И сейчас не хочу.

– Врешь. Жаль, что ты не видишь себя со стороны. Ты как пантера перед прыжком – красивая тварь, ничего не скажешь.

– Господи, какая же ты дрянь, – сказала Лина, уже не скрывая отвращения. – Будь ты проклят во веки вечные. Давай, стреляй. Давай, чего ждешь?

– Так не интересно, – Виктор опустил пистолет. – Хочешь честную дуэль? Я считаю до трех: ты прыгаешь, я стреляю. Кто быстрее?

– Что ж тут честного? Пистолет против голых рук.

– Ты сама по себе оружие, девочка. Не забывай об этом. Можешь свернуть мне шею как цыпленку.

– Иди к черту, – Лина плюнула под ноги. – Играешь со мной до последнего. Противно всё это. Стреляй так, не буду я прыгать.

– Как хочешь, – Виктор поднялся на ноги, снова поднял пистолет, демонстративно щелкнул затвором. – Считаю. Раз, два…

Лина сорвалась с места и понеслась вперед.

Время застыло, растянулось в бесконечные секунды – как в киношном «сло-мо» [4] . Она преодолела пространство до стола в два прыжка, уже вытянула руки… Пистолет выстрелил с оглушительным грохотом – раз, второй, третий. Лина не почувствовала пуль, что прошили ее тело. Она увидела, как Виктор скользит в сторону, уходя с линии атаки. Ударилась о стол, перелетела через него и рухнула на пол.

Виктор наклонился над ней.

– Ты так и не научилась тормозить, девочка, – сказал он.

Лина попыталась ответить, но ледяные губы не слушались. Волна запоздалой боли прокатилась по всему телу. Свет померк. Лина в последний дернула ногами и затихла.

– Конец первого этапа, – Виктор Дельгадо улыбнулся. – Можно пить шампанское.

* * *

Виктор смахнул аппаратуру с каталки на пол, поднял Лину, положил ее на каталку, отодрал застежки-липучки, стянул с девушки куртку. Три дырки, чёрт! Одна в плече, две в грудной клетке справа. Проникающее ранение, гемоторакс, само собой. Слава Богу, в сердце не попал. Он все еще неплохой стрелок. Пока жива, но если не принять мер, умрет минут через десять, никакая регенерация не поможет.

Быстрее, быстрее! Виктор мчался по коридору, толкая перед собой каталку. Все, кажется, предусмотрел, и вот на тебе – девчонка изувечена больше, чем того бы хотелось. А она еще нужна – всего лишь на два дня, дальше, понятно, в распыл ее, в дезинтегратор, но два дня очень важны. Все это дешевый выпендреж – пистолет, разговорчики. Можно было обойтись обычной инъекцией. Но ведь скучно – просто так. А какой шикарный спектакль получился, какие страсти, какой адреналинчик, разве забудешь такое?

Он ворвался в операционную, схватил Лину, грубо, не церемонясь, кинул на стол ее бесчувственное тело, зажег лампы, сдернул с девушки остатки одежды. Хороша девочка. Была хороша… Ладно, найдет он себе еще сотни самок, самочек – любых, каких пожелает. Так, так. Первым делом, конечно, интубация, трубка в трахею, чтоб не задохнулась. Отлично! Герметично заклеим дыры свистящего пробитого легкого. Готово. Пули достанем потом, если понадобится… понадобится вряд ли, дезинтегратору все равно что перерабатывать. Инъекции кардиостимуляторов, реллаксантов, бронхолитиков, гепарина и всего остального, что положено. Сделано. Теперь, само собой, – большую, удвоенную дозу нейролептика. Пусть девочка поспит как следует – не дай Бог такой монстрице очухаться – все на Слоне разнесет…

Виктор обвел глазами мониторы. Жизненные функции Лины улучшались на глазах. До нормы, понятно, еще далеко, но уже ясно, что жить будет. Вот они, стансовские гены-генчики. Чудо в каждой клетке организма, сокровище, которому нет цены.

– Я тоже буду таким, – вслух сказал Виктор Дельгадо – Я буду еще лучше, чем она!

Эйфория захлестнула его сердце горячей волной. Давно он не испытывал столь истинной, столь чистой, столь заслуженной радости.

Он подошел к клавиатуре и ввел программу. Массивные захваты из зеленого пластика нависли над операционным столом, опустились вниз и прижали девушку к столу, повторив очертания ее тела.

Вот так. Только так. Даже если девочка придет в сознание, если утилита детоксикации разрушит нейролептик в крови раньше запланированного срока, никуда она не уйдет. Полежит здесь, подождет его, Виктора, потому что для того, чтобы сдвинуть эти фиксаторы, нужно усилие в несколько тонн.

А он, Виктор, пойдет. Потому что ему пора обедать. Он пообедает, послушает хорошую музыку, выпьет шампанского, отпразднует очередную победу в компании лучшего из друзей – самого себя. Потом отдохнет, поспит пару часиков. И лишь потом вернется к прерванным делам.

Теперь он может позволить себе не нервничать и не спешить. Потому что никто не стоит с ножом у него за спиной. Ему наконец-то спокойно и уютно.

Виктор потянулся, зевнул и отправился на кухню – давать автомату заказ.

* * *

Форель, запеченная с французским сыром – длинные розовые полоски в обрамлении шпината, сельдерея и кусочков лимона, на краешке блюда – аккуратная горка дижонской горчицы. Салат Nicoise – печёные сладкие перцы, зеленый салат, яйца, скумбрия со специями, оливковое масло. Бутылка брюта Gosset Grand Reserve в ведерке со льдом. Неплохой обед… Пражский симфонический в полном составе застыл на сцене – замороженная голограмма, ждущая призыва к действию. Виктор не спеша достал бутылку, обтер ее салфеткой, негромко хлопнул пробкой. Налил шампанское в фужер, пригубил. Прекрасно, прекрасно, маэстро Микулаш! Ваше здоровье, маэстро! Виктор сел на стул, расправил на коленях салфетку. Взял в правую руку нож, в левую вилку. И взмахнул ножом, как дирижерской палочкой.

Тихо вздохнули скрипки. Проснулся альт, повел свою нежную линию. Басы вздрогнули и эхом отразились от стен. Виктор отрезал кусочек форели, отправил в рот и зажмурился от удовольствия.

Большой триумф у него еще впереди. Но и малый, негромкий триумф, осознание качественно выполненной работы, стоит многого.

Виктор вдруг подумал о том, что не помнит, когда ему было так радостно, так хорошо, как сейчас. Может быть потому, что всегда его окружали люди, с которыми приходилось говорить, общаться, врать и выслушивать их вранье, которые зависели от него и от которых – что уж там скрывать – зависел он, Виктор. Он мучался, ощущая чужие враждебные ауры, никогда не мог по-настоящему расслабиться, предаться отдыху и спокойствию.

Теперь он был один. По-настоящему один – впервые за многие годы.

Странная горечь… Дурное тухлое послевкусие на корне языка. Чёрт, что такое? Испорченная рыба? Этого просто не может быть, не может, кухонный агрегат на такое не способен. Агрегат Виктора стоит дороже, чем два итальянских ресторана, вместе взятых.

Виктор открыл глаза и подавился. На тарелке вместо форели корчились белые плоские черви, каждый длиной в ладонь.

Виктор вскочил на ноги, с грохотом уронив стул. Проморгался. Черви исчезли, снова появилась обычная рыба.

Виктор зло швырнул на стол вилку и нож, глянул на валяющийся стул, схватил его за ножки и со звоном снес со стола всю посуду. Бешено сдернул скатерть, попытался разорвать ее единым движением, не получилось. Прочная ткань, крепкий лен.

Есть ему больше не хотелось.

Дьявол! Испортили весь обед! Они у него еще попляшут!

Кто «они»? Какая разница? Если наличествует вина, найдется и виноватый.

Он снова резко осознал свое одиночество – на этот раз без удовольствия, с неприятным перебоем в сердце. Чертов ниггер мертв, лежит с развороченной головой. Виктор и девчонка в коме – вся компания на астероиде. Некому даже треснуть по загривку, чтоб успокоиться.

Оркестр вошел в фортиссимо – слишком громкое, режущее уши, бьющее по натянутым как струны нервам. Виктор цапнул пульт, нажал кнопку, сцена опустела. Виктор вздохнул с облегчением.

Спокойно, спокойно. Глисты в тарелке – вульгарная галлюцинация. Сам виноват. Довел себя работой до нервного истощения, удивительно еще, что не чудятся фиолетовые черти и красные слоны.

Виктор побрел к бассейну, на ходу сдирая одежду. Охладиться немножко, поплавать всласть. Взбодрить затекшие мышцы. Это всегда помогало.

Он прыгнул, оттолкнувшись от борта, торпедой вошел в прозрачную воду. Работая ногами, двинулся вниз, ко дну. И едва не захлебнулся от отвращения.

Все дно бассейна было усеяно извивающимися длинными тельцами бледных глистов.

Виктор вылетел из бассейна как ошпаренный, помчался прочь – голый, мокрый. Споткнулся, упал, проехал по полу животом, ободрал локти, поднялся снова… Добежал до двери и остановился, сжимая кулаки. Он чувствовал себя униженным; единственное, что смягчало кипящую злость – то, что никто не видел его позора.

– Отлично! – сказал голос у правого уха. – Здорово, правда? Молодец, старикан. Умеешь, если захочешь.

Виктор обернулся, автоматически занял боксерскую стойку. Пусто. Никого.

Вот оно, приплыли. Глюки во всей своей красе. Похоже, без лекарств не обойтись.

– Чего таращишься? – снова прозвучал голос, на этот раз с оттенком ехидной иронии. – Хочешь увидеть меня?

– Я уже насмотрелся на тебя, серв, – холодно сказал Виктор. – Насмотрелся досыта. Пару часов назад я продырявил тебе башку, и не пытайся убедить меня, что ты не мертв. Что за фокусы? Ты оставил свой виртуальный образ в центральном сервере? Устаревшая, кретинская шутка.

Голос несомненно принадлежал Тутмесу. Вычистить образ из сервера – плевое дело. Дай Бог, чтобы строптивый поганец не оставил ему более неприятных сюрпризов. Он мог.

– Я не Тутмес.

– Кто же ты? Почему говоришь его голосом?

– Потому что у меня нет своего. Кроме того, за последний год я привык к голосу Тутмеса.

– Кто ты?

– Ты меня видел. Здесь, на астероиде.

– Здесь нет никого живого, кроме меня и Лины.

– Есть. Ты забыл о том, что на Слоне обитает тридцать девять биообразцов.

– Тридцать восемь.

– Тридцать девять, – настойчиво повторил голос.

– Ах да… – Виктор махнул рукой. – Еще эта дрянь, как там ее… Плателла. Глиста в аквариуме. Ты хочешь сказать, что это она говорит со мной?

– Не она, а он. Я гермафродит, так что правильнее было бы называть меня «оно». Но я привык, что меня зовут «Хозяин», в мужском роде.

– Это я – хозяин!

– Был. Теперь ты принадлежишь мне. Будешь моим рабом.

– Чушь…

Виктор опустил руки, пошел к одежде, брошенной у бассейна. Надо же, чего придурок-серв напридумывал… Фантазия у него работала неплохо, изобретательно, ничего не скажешь… Но быть рабом глисты – это чересчур. Бредово, неэстетично.

Натянул штаны, прыгая на одной ноге, накинул рубашку, сразу же прилипшую к мокрой коже. Не одевая носков, сунул ноги в туфли. Быстрее уйти отсюда, из зала. Поганец Тутмес изгадил лучшее место на астероиде. Принять успокоительное. Поспать часиков десять в установке искусственного сна – сам Виктор сейчас вряд ли заснет. И все придет в норму. Да, вот что еще – запустить тестирование всех компьютеров. Пусть найдут то, что оставил после себя мятежный серв, вычистят все до последнего бита.

– Спать будешь потом, – флегматично сообщил голос. – У нас с тобой неотложные дела.

– Пошел вон, фантом.

– Иди в восьмой блок, раб. Хочу, чтобы ты меня навестил. Прямо сейчас.

– Пошел вон.

– Я же сказал – иди в восьмой блок! – голос стал резче, расстался с мягкими интонациями Тутмеса. – Бегом! Мне надоело ждать.

– Пошел… – буркнул Виктор и заткнулся, шершавый ком застрял в его глотке. Ноги пришли в действие – понесли его к выходу из зала, сначала неуверенным, спотыкающимся шагом, затем перешли на бег. Виктор пронесся черед дверной проем и побежал по коридору.

Он старался изо всех сил – затормозить, остановить непослушные нижние конечности, но они и не думали слушаться его – отмахивали по полу шаг за шагом.

Виктор ворвался в восьмой блок едва переводя дыхание. Давно он не бегал так быстро. Пот заливал его лицо.

– Неплохо, неплохо, раб. Ты спешил изо всех сил. Но все же вел себя строптиво, и потому заслуживаешь наказания.

Виктор не успел ответить – его правая рука сжалась в кулак, поднялась и въехала в его же скулу – раз, еще раз… Виктор не удержал равновесия, рухнул на пол. Скорчился в позе зародыша и заскулил как побитая собака.

– Эй, ты, вставай, – сказал голос. На этот раз голос самого Виктора. – Давай, давай, шевелись, хватит притворяться!

Виктор отжался от пола, приподнялся. В голове шумело, скула отчаянно болела, во рту застыл железистый вкус крови.

– Вставай, дрянь, – презрительно сказал голос. – Прощаю. Но учти – в следующий раз наказание будет более справедливым.

Боже! Его же, Виктора, слова, совсем недавно сказанные им справедливо побитому Тутмесу.

– Встань и иди к аквариуму. Погляди на меня.

Виктор встал и пошел. На этот раз без принуждения, даже торопясь. Неужели глиста в самом деле командует им? Очень даже вероятно, почему бы и нет, чего только в этом безумном мире не случается. Схватить что-нибудь тяжелое – вон тот диск от центрифуги, ударить им по аквариуму. Следующий удар – по глисте. Глисту – всмятку. Короткое решение дурацкой проблемы. Потом уже разберемся, что это было на самом деле.

Пальцы Виктора метнулись к диску и застыли, наткнулись на невидимую твердую преграду.

– Э, нет, – насмешливо сказал голос. – Не так резво, глупый человечишка. Убить хиту сложнее, чем ты думаешь. Впрочем, разрешаю попробовать.

Преграда исчезла. Виктор вцепился в массивную, килограммов на пять, круглую железяку, поднял ее, начал размах. И уронил диск себе на ногу. Упал на колени, воя от боли и бессилия.

– Хорошо! – простонал голос, изнывая от наслаждения. – О, как хорошо!

– Чего тебе нужно? – прохрипел Виктор. – Если тебе нужен раб, зачем ты калечишь его?

– А зачем ты калечил беднягу Тутмеса? Чтобы получить удовольствие. Истинное удовольствие.

– Как ты это делаешь?

– Очень просто. Вспомни, как ты делал это сам. Хороший удар – и человечек в нокауте.

– Я о другом. Как ты заставляешь меня выполнять свои приказы?

– Я – хиту. Мы умеем делать это, человечек. Для нас это просто.

– Плоские черви не могут быть разумными, – сказал Виктор, упорно пытаясь удержаться на сужающемся пятачке рассудка. – У них нет мозгов. Это технический фокус. Чертов Тутмес имел достаточно времени, чтобы подготовить мне гадость. Похоже, он ее подготовил. Но я не настолько туп, чтобы не справиться с ней.

– Я не земной червь. Я – хиту, древнее создание. И не заблуждайся насчет мозгов. Можешь считать, что весь я – сплошной мозг. Мне не нужны органы пищеварения, конечности для передвижения, глаза, нос и прочие примитивные органы чувств. Тот, в ком я живу, отдаёт мне всё – жизненные соки, энергию и силу.

Виктор, кряхтя от боли, поднялся на ноги, доплелся до кресла. Осторожно стащил носок со ступни, ощупал ее пальцами. Здоровенный синяк, но переломов, кажется, нет. Повезло хотя бы в этом.

Повезло… О каком везении вообще можно говорить?

Думать как можно меньше. Вообще не думать. Эта тварь читает его мысли, а потому отключить вербальный уровень, пусть работает подкорка, подсознание подскажет, что делать.

– Ты жил внутри пальцеглаза? – спросил Виктор, стараясь изобразить спокойную заинтересованность. – Как же получилось, что он отрыгнул тебя?

– Я просто вышел из него. Решил сменить дом. Твари, которых вы называете пальцеглазами, – хорошее обиталище, они дают много радости. Но я заглянул внутрь Тутмеса и увидел то, чего не видел никогда. Вы, люди, даете радости много больше. Вы поистине идеальные рабы.

– Раб, – сказал Виктор. – Ты все время произносишь слово «раб». Хочешь сказать, что пальцеглаз был твоим рабом?

– Да, да, человечек. Сильный, быстрый пальцеглаз был моим рабом. Он делал то, что я хотел. Он кормил меня. Радовал меня каждый день.

– Значит, ты паразит, живущий внутри хищника?

– Я хозяин хищника, – сказал хиту. – Я мог бы обидеться на слово «паразит», но это не имеет смысла. Всё равно что считать паразитом шофёра, управляющего машиной и получающего удовольствие от большой скорости. Считать его паразитом машины. Может быть, машина имеет на этот счет собственное мнение. Вполне вероятно, что она вовсе не хочет мчаться со скоростью сто двадцать миль в час, она предпочитает отдыхать в гараже и размышлять о сущем. Но кто ее спрашивает? Она лишь вместилище для хозяина, снабженное теми удобствами, что положены хорошему автомобилю.

– Ты говоришь как человек, – сказал Виктор, упрямо мотнув головой. – Раб, шофер, машина, сто двадцать миль… На Стансе нет ничего подобного. Я думаю, что ты, болтливый червяк, – наведенная галлюцинация. Или, может быть, мой собственный бред. Если я сбрендил окончательно, то стоит признать именно это, и не сваливать вину на разумных червей с планеты Станс.

– Ты дурак, человечек, – сказал голос. – Ты брыкаешься, сопротивляешься, упираешься четырьмя копытами, как земной осел. Выстраиваешь вокруг себя непрочный, готовый упасть от малейшего дуновения забор. Отгораживаешься от того, что является очевидным. От того, что на обнаруженной вами планете все-таки есть разумная жизнь. От того, что вы не смогли найти разумную расу Станса. От того, что эта разумная раса совсем не похожа на вас – прямоходящих, бесполезно-огромных, бездумно плодящихся и привязанных к своим техническим устройствам. Хочешь, я скажу, что пугает тебя больше всего? То, что ты, крутой Виктор Дельгадо, продумывающий все и вся, считающий себя застрахованным от случайностей, вляпался в дурацкую историю, не положенную тебе по статусу. Ты давно привык считать себя великим, но вот вляпался в кучку дерьма и неожиданно утонул в ней с маковкой. Ты еще надеешься, что выплывешь, но надежды твои беспочвенны. Ты еще не представляешь, во что вляпался.

– Ты уже год сидишь в этом аквариуме? – спросил Виктор, махом отметая выспренние слова фантома. Виктор собирал информацию, и информации для того, чтобы отчаяться, пока было недостаточно.

– Нет. Сюда я попал только перед твоим прилетом. Весь год я жил внутри Тутмеса. Это было весьма интересно. Я узнал многое о вас, человечках.

– Если ты тварь со Станса, почему Тутмес не погиб сразу? – продолжил допрос Виктор. – Соприкосновение со стансовской жизнью смертельно для землян.

– Я знаю. Но к хиту это не относится. Хиту держат под контролем все, что считают нужным.

– Там, на Стансе, подобные тебе живут только в пальцеглазах?

– Не только. Хиту живут в любых больших хищниках. Мы живем, радуемся жизни и меняем обиталище каждый раз, когда радость, которую оно дает, становится слишком малой.

– Ты говоришь о радости. Что ты называешь этим словом?

– Ощущения. Азарт погони за жертвой, удовольствие от вкусной еды, экстаз обладания самкой… Эмоции хищников несложны, но чисты. Они очень важны для нас. Это изысканная приправа к пище, коей являются соки животных, в которых мы обитаем.

– Ты так хорошо говоришь на человеческом языке. Можно подумать, что ты говорил на нем всю жизнь.

– Я говорил на нем целый год, пока жил в Тутмесе. Для хиту это более чем достаточно. Знания Тутмеса стали моими, а он знал много, очень много. Каждый из хиту живет сотни лет, меняя при этом сотни обиталищ, и помнит любой миг своей жизни. У нас хорошая память – вы, человечки и мечтать о такой не можете.

– Как случилось, что твоим обиталищем стал Тутмес?

– Я был испуган, когда пальцеглаза, в котором я обитал, поймали люди. Я не мог сбежать, я затаился. И был потрясен, когда услышал мысли и чувства людей – еще там, на корабле, который вез меня на Землю. Разумные существа – и не черви! Я представить себе такого не мог! Десятки разумных существ, тесно собравшихся на малой площади – примитивных, подчиненных необходимости таскать с собой свое огромное тело, не умеющих читать мысли, и все же мыслящих! Я услышал чувства, которых не слышал никогда доселе. Это было для меня новым блюдом – невиданным яством, рядом с которым все, что я испытал в своей долгой жизни, казалось пресным и скучным. Я возрадовался. И понял, что следующим моим обиталищем станет человек.

– Им стал Тутмес.

– Стал. Наверное, мне стоило сменить обиталище раньше, но я не спешил. Впрочем, это не имело значения. Я слышал мысли и чувства человека Тутмеса, находясь в пальцеглазе, я управлял действиями Тутмеса, хотя он и не подозревал об этом. Когда я решил, что пора, я вышел из пальцеглаза и занял место в человеке.

– Чем же Тутмес перестал тебя устраивать?

– Он доставлял немало радости. Но ты дашь больше, много больше.

– Не понимаю… – Виктор помотал головой. – Что именно тебе нужно, червь? Чего ты хотел от Тутмеса? Чего хочешь от меня? В чем состоит твоя радость?

– В твоем унижении.

– Унижении? – Виктор скептически хмыкнул. – Все-таки ты галлюцинация, и я выведу тебя на чистую воду. При чем тут унижение? Не хочешь ли ты сказать, что в прежней своей жизни унижал неразумных стансовских хищников?

– Нет, конечно. Увы, их нельзя унизить, нет у них такого чувства. Но войдя в человека, я познал новые изысканные блюда. Гнев, злость, стыд, разочарование – сокровища для настоящего гурмана.

– Тебе нравится страдать?

– Причем тут я? Страдать – это твой удел. А я буду внимать твоим мукам, наслаждаться их силой и чистотой. Меня приведут в восторг твой страх, твоя боль, твое ощущение полной беспомощности. Твое понимание, что рухнули все планы, что ты упал с вершины мира в выгребную яму, стал нижайшим из отбросов и нет больше надежды. Это моя еда, человечек.

Виктор закрыл глаза, нажал на веки пальцами, радужные круги поплыли в кромешной темноте.

Наваждение. Дурацкое наваждение.

Нет, не стоит обманывать себя. Это все же реальность. И его, Виктора, задача – справиться с этой реальностью. Устранить ее, как устранял он все, что мешало ему в жизни.

– Значит, во всем виноват ты, хиту? – спросил Виктор. – Это ты управлял событиями на Слоне?

– Да. Я спланировал все, что произошло. Здесь, на астероиде, два месяца шел спектакль с участием трех актеров, и ты полагал, что являешься его постановщиком. Ты ошибался. Режиссером был я. Я давно приметил тебя – еще тогда, когда ты общался с Тутмесом по видеофону. Я положил на тебя глаз. Ты алмаз в моей коллекции, надменный хай-стэнд, мизантроп и блестящий ученый Виктор Дельгадо. Адекватно унизить особь, ценящую себя столь высоко – высшее искусство. Два года, пока Тутмес жил на Слоне в одиночестве, я вынужден был ждать. Но пятьдесят один день, проведенный в твоей компании, с лихвой компенсировал мой голод.

– Почему ты оказался в аквариуме? – перебил его Виктор. – Ты, кажется, должен был жить внутри Тутмеса?

– Я знал, что оставаться в Тутмесе опасно. Предчувствовал, что ты будешь избивать его при любом удобном случае, и не хотел пострадать при этом. Я весьма живуч, могу пролежать на открытом воздухе почти сутки, такое бывало в моей жизни не раз. Но подстраховаться не мешает, согласись, особенно если имеешь дело со столь злобной бестией, как Виктор Дельгадо. Ваша цивилизация развилась до такой степени, что червей-лентецов можно содержать в комфортных условиях. И я позволил себе отдельный, хорошо обустроенный аквариум.

– И что? Теперь мне предстоит возить этот аквариум с собой?

– Не надейся, – Хиту сухо рассмеялся, кашляющий его смешок точь-в-точь напоминал сардонический смех Виктора. – Я буду в тебе, раб. Буду до тех пор, пока не решу сменить раба. Только не думай, что я когда-нибудь оставлю тебя и уйду. Я уйду не раньше, чем прежний раб умрет тяжелой, отвратительной смертью. Ты убил Тутмеса, и я познал смерть раба. Это оказалось пиком наслаждения, человечек. Тем, ради чего стоит жить.

– Ублюдок, – просипел Виктор, содрогаясь в желудочных спазмах. – Сгинь, наваждение. Сгинь к чертовой матери.

– Ты уже унижен, – прокомментировал червь. – Ты напрудил в штаны, от тебя воняет. Неплохо для начала. Пожалуй, прелюдию пора заканчивать. Иди сюда, человечек, приступим к первому акту.

– Не пойду, – шепнул Виктор, наблюдая, как ноги вздергивают его вертикально вверх и делают первый шаг, как руки вытягиваются вперед, тупо скрючив пальцы. – Нет. Нет…

– Иди, человечек. Иди.

– Почему ты не взял Лину? – спросил Виктор, шагая вперед тяжело, неуверенно, подобно киношному зомби. – Она красивая, здоровая. Ее можно унизить сильно, изящно, затейливо. И жить в ее теле много лет, много больше, чем в моем …

– Она не подходит мне. Не хочу брать в рабы тех особей, что не познали удовольствия от унижения других. Девушка слишком молода, слишком чиста. Она не переступала через трупы врагов. Слишком пресная пища. Она в подметки тебе не годится. Ты в состоянии оценить мой комплимент, человечек Виктор? На твоем месте я бы гордился.

– Возьми Лину. Пожалуйста…

– Хватит болтать! – рявкнул голос. – Подними крышку аквариума.

Виктор не мог вымолвить ни слова – язык отказался слушаться. Слезы лились по его щекам, оставляли на них горячие дорожки. Дрожащие пальцы отщелкивали фиксаторы, прижимающие крышку – один за другим. Нажатие на кнопку, и крышка плавно поднялась вверх. Червь уже отцепился от питающей его трубки, плавал в густой зеленой жидкости. Затхлая вонь ударила в ноздри Виктора.

– Возьми меня, человечек. Возьми. Только аккуратнее.

Аккуратнее… Будет тебе аккуратнее. Раздавить проклятую глисту. Сломать барьер, вырваться хоть на миг из тисков чужой воли. Всего лишь секунда – ему хватит…

– Давай быстрее, мне надоело плавать в этом прокисшем супе. Хочу в тебя, человечек.

Виктор опустил руку в противно теплый гель, медленно обхватил червя пальцами. Раздавить тварь, использовать последний шанс. Тело хиту оказалось неожиданно жестким. Виктор стиснул зубы, резко вдохнул и бросил всю силу, всю волю и ненависть в пальцы. Бесполезно. Мышцы не отреагировали – даже, кажется, расслабились еще больше.

– Теперь это мои мышцы, – сказал червь. – Ты будешь делать ими то, что я захочу. Вытаскивай меня.

Виктор поднял руку. Червь свисал с его ладони с двух сторон, пульсирующие волны пробегали по плоскому членистому телу, струйки зеленой слизи стекали обратно в аквариум.

– Хозяин, – произнес глист. – Скажи: «Хозяин».

– Хозяин, – как эхо, отозвался Виктор.

– В каждом доме должен быть хозяин. В твоем доме хозяин – я. Отныне и до самой твоей смерти.

– Ты – Хозяин.

– Отлично, человечек. Ты становишься понятливым. А теперь открой рот.

Виктор, цепенея от ужаса, открыл рот.

– Шире! Так я не пролезу!

Челюсти Виктора раздвинулись, словно их растащили домкратом. Хрустнуло в ушах, боль пронзила распяленное лицо сверху донизу. Как можно проглотить такое – огромное, жесткое?! Эта тварь распорет его глотку, разорвет в ошметки пищевод, пробуравит желудок…

Лентец поднял головку, оснащенную тремя крючковатыми челюстями.

– Пора, человечек. Я иду домой.

Рука Виктора поднялась и запихнула червя в рот.

И настал ад.

День 52

Лина не сразу поняла, где находится. Сознание наплывало волнами, прорезалось мучительной болью и уходило, возвращая Лину в благодатное бесчувствие. Ферменты в крови трудились, перемалывая молекулы нейролептика, паузы забытья становились все короче, и наконец Лина осталась наедине с безысходной реальностью.

Она лежала голая, распятая, намертво пригвожденная к столу тяжелым фиксатором. Пластмассовая трубка торчала в ее горле, шла в трахею, аппарат искусственного дыхания мерно нагнетал воздух в легкие, раздувал их, как меха. Каждый вздох отдавался сотней раскаленных игл, пронзал грудь насквозь.

Лина попробовала пошевелить пальцами – получилось, но не дало ничего. Предплечья и голени были прижаты к столу теплым, нагревшимся от кожи пластиком. Лина почти не чувствовала своего затекшего тела.

Она вспомнила все – как Виктор обманул ее, как убил Тутмеса, как приговорил к смерти ее, Лину и как привел приговор в исполнение. Она осталась жива. Сколько времени прошло? Черт знает… во всяком случае, достаточно, чтоб организм начал восстанавливаться.

Он оставил ее в живых – надо думать, не нечаянно. Это означало, что скоро он придет сюда. Чтобы добить? Не сразу, Лина, не сразу. Сверхрациональный Вик не делает впустую ни единого движения. Он оставил Лину для очередных опытов, и нетрудно догадаться, что на сей раз не будет никакого снисхождения – вивисекция, расчлененка вживую, вот что ее ждет.

Первым делом – убрать проклятую трубку. Она мешает думать, сводит с ума мерным возвратно-поступательным движением воздуха. Лина сжала трубку губами, вытянула их вперед. Внутри горла что-то противно сдвинулось, отлепилось от стенок трахеи, Лина дернулась от боли. Втянула губы назад, снова сжала трубку, вытянула ее изо рта еще на сантиметр. Больно, больно…

Ни выругаться, ни помолиться – голосовые связки растянуты трубкой, бесполезны. Только терпеть – минуту за минутой, сантиметр за сантиметром.

* * *

Виктор лежал на полу с широко раскрытыми глазами, с открытым ртом, лужица запекшейся крови окружала его голову бурым ореолом. Он глядел прямо в потолок, но не видел его. Виктор находился в чужом сознании, в чужом теле. Был вне себя – настолько, насколько это вообще может быть.

Он – Тутмес, он стоит на коленях. Ненавистный Виктор Дельгадо нависает над ним, орет в истерической ярости, брызгает слюной, размахивает кулаками. Тутмес знает, что способен вскочить на ноги, ударить Виктора, даже убить его, несмотря на присадку «serve». Потому что присадка давно уже не работает – Хозяин намного сильнее ее. Истинный Хозяин. Старый белый червь.

– Склонись ниже, человечек Тутмес, – голос истинного Хозяина. – Подставь свою бритую черепушку – пусть пнёт по ней как следует. Ты это заслужил…

Удар, раскалывающий мозг подобно молнии. Грохот, страх, боль, бессильная обида, не имеющая выхода ненависть. Черная воронка затягивает его, раскручивает как волчок, выкидывает в другое место, в другое время.

Он снова стоит на коленях, острые камни впиваются в кожу, теперь запястья его связаны грубой толстой веревкой. Конец веревки держит в коричневой руке Тутмес. В другой руке Тутмеса – древний, видавший виды автомат. Тутмес одет в балахон до пят – некогда светло-голубой, теперь невероятно грязный. На голове Тутмеса – клетчатая арабская накидка с двойным черным обручем. Почему-то Виктор знает, что Тутмеса сейчас зовут Мохаммедом, а еще раньше звали Асэбом. А он, Виктор, находится в теле Джона Чейни, американца, лейтенанта из батальона Международного Сдерживания.

– Ты грязная американская свинья, – говорит Мохаммед-Тутмес. – Мне платят за то, чтобы я убивал таких неверных свиней как ты. Но это неинтересно – просто убивать, понимаешь? Я никогда не убиваю просто. Когда ты загнал в сарай две сотни жителей из Эмбео, запер и сжег их, ты ведь не думал о Сдерживании, правда? Ты думал о своем удовольствии, грязный кафир. Тебе нравится запах жареного человеческого мяса. Сейчас ты нанюхаешься его вдоволь, только мясо будет твоим. Ты сам разожжешь костер…

– Это воспоминания, – снова голос Хозяина. – Но и в проигрывании старых записей можно найти немалую радость. Доставь мне удовольствие. Разжигай огонь для себя, гори подольше, кричи погромче, мучайся. За это я отпущу тебя. Отпущу на тот свет. Но не сейчас, конечно – ты еще должен мне послужить.

* * *

Лина кашляла долго, сухо, лаяла подобно собаке, никак не могла остановиться. И все же это было лучше, чем ощущать чужеродность жесткой трубки в горле. Теперь она дышала сама. Сама.

Она перевела дух только минут через десять. Благодатная слюна медленно наполнила рот слюной, смочила высохший до скрипа язык. Кластер регенерации продолжал свою работу.

Что в том толку? Выздороветь здесь, зажатой в тисках, распятой как лягушка для препарирования? Ей нужна сила.

Лина подергала руками и ногами – бесполезно, движение ограничено миллиметрами. Единственное свободное пространство – вокруг головы. Головой можно крутить как угодно. Лина подняла голову вверх, уперлась лбом в нависающую часть фиксатора. Она знала эту конструкцию – не раз уже лежала под колпаком, приходя в себя после очередной присадки. И всегда приходил Тутмес, милый старина Тут-как-тут, освобождал ее от оков и вел под ручку в свою комнату, что-то добро шепча на ухо.

Больше он не придет.

Пусть придет пальцеглаз. Здесь ему негде разогнаться, добраться до скорости, запускающей переключатель. Но пусть он все же придет, поможет ей. Потому что он там, внутри нее, спит как зимний сурок. И потому что больше помочь некому.

Разбудить пальцеглаза.

* * *

Виктор встал, медленно добрел до зеркала в стене. Смертельно бледная физиономия, остекленевшие глаза, потеки крови из уголков рта. Сгорбленная, лишенная силы фигура, руки, висящие как сухие плети. За несколько часов он постарел на двадцать лет.

– Что дальше, Хозяин?

– Ты приведешь себя в порядок. Ты неважно выглядишь, человечек – не хочу, чтобы Шон испугался, увидев тебя. Он прилетит через три дня, если я не ошибаюсь?

– Да, Хозяин.

– Он доставит тебя на Землю. И там начнутся наши увлекательные приключения.

– Но мои исследования, их нужно закончить…

– Забудь о них. У меня есть план собственных исследований. Ты вхож в высшее общество. Вероятно, там найдется немало особей, подходящих мне в рабы. Впрочем, возможен и другой вариант – посадить тебя в тюрьму. Думаю, власти сделают это с большим удовольствием. Как насчет явки с повинной?

– Только не это! – умоляюще выкрикнул Виктор. – Прошу вас, Хозяин, прошу нижайше…

– Заткнись. Мы весело проведем время.

* * *

Пальцеглаза завалило камнями – накрыло обвалом, сошедшим со склона. Не убило, не покалечило, всего лишь обездвижило. Так вот удачно.

– Тебе повезло, пальцеглазик, – прошептала Лина. – Выбирайся, милый уродец. Выбирайся.

Пальцеглаз лежал и собирался с силами. Лина обнаружила, что он вовсе не обескуражен. Конечно, не было на самом деле никакого пальцеглаза, была лишь девушка Лина, вообразившая стансовскую тварюгу внутри себя. Но для Лины пальцеглаз был реальнее всего на свете – она отдала ему инициативу и ждала, когда он начнет действовать.

Пальцеглаз дернулся. Вибрация сотрясла ноги и руки Лины. Мышцы ее начали сокращаться и расслабляться – все быстрее и быстрее – до судорог.

Волна жара прошла по телу Лины. Она закусила губу, стараясь сдержаться от крика. Но через полминуты сдалась – завопила во всю глотку.

Она не представляла, что это будет так больно.

* * *

Крик отвлек внимание Виктора, заставил его повернуть голову к монитору. Экран показывал медицинский отсек, где находилась Лина – операционный стол, покрытый зеленым колпаком. Колпак дрожал, ходил ходуном.

– Хозяин, простите… Там, в медотсеке, Лина. Она проснулась!

– Я вижу, человек. Она проснулась, да. И что с того?

– Мне нужно пойти туда. Можно, Хозяин?

– Зачем?

– Ее нужно устранить. Убить.

– Убить? Кому это нужно?

– Мне. И вам, Хозяин. Мы с вами в опасности.

– Опасности? – хиту иронично хмыкнул. – Не думаю, не думаю.

– Она переделанная. В ее генах стансовские утилиты, она убьет меня, если вырвется…

– Не говори лишних слов. Я все про нее знаю. Ты не пойдешь никуда.

– Почему?! Хозяин! Она вырвется, она способна на такое!

– А я хочу, чтобы она вырвалась. Пусть идет себе с миром.

– Но почему же?

– Потому что этого не хочешь ты.

* * *

Пальцеглаз бился в конвульсиях, мощные его ноги сотрясали камни вокруг, маленькие верхние конечности дергались, пытаясь высвободиться, голова моталась вперед-назад, шевеля жвалами.

Он разгонялся, не сходя с места. Разгонялся. Мчался по взлетной полосе.

* * *

– Хозяин, – Виктор сбился на захлебывающийся шепот, – ее нужно остановить! Она придет сюда, придет за мной, чтобы убить меня.

– Ты боишься смерти, раб? Не бойся. Считай, что ты уже умер.

– Вы пострадаете при этом! Я забочусь только о вас…

– Она не придет. Она умная девочка. Она сделает все, чтобы быстрее удрать отсюда и добраться до Земли.

– Но тогда она разболтает о моем астероиде! Разболтает всему миру!

– Она? С чего бы это? Ты думаешь, Лина мечтает о том, чтобы снова угодить в клетку? Она будет молчать как рыба. Как маленькая умная рыбка.

– О черт, черт! – Виктор обрушился кулаками на стол. – За что мне такое? Почему мне, не ей?!

– Ты вел бессовестный образ жизни, – сказал хиту. – Предавал всех, кто верил тебе, платил злом за добро, получал наслаждение, втаптывая близких своих в грязь. Ты никогда не думал о воздаянии, человечишка? О возмездии не в мифическом аду, не в преисподней, а при жизни? Возмездие настало. Разве это не справедливо?

– Ты дерьмо, – прорычал Виктор. – Не тебе, презренной глисте, судить о моих поступках. Тоже мне, высшее существо нашлось…

– Ай-яй-яй, – сказал хиту. – Говоришь плохие слова, скверный человечек. За такие слова следует наказывать. А ну-ка врежь себе по физиономии, да посильнее! Бей по своей наглой роже, пока я не скажу, что хватит.

И Виктор приступил к экзекуции.

* * *

Пальцеглаз перешел некий барьер, переключился на высшую скорость, и понесся гигантскими прыжками.

Пластик с треском лопнул, разлетелся на куски. Лина, не в силах остановиться, слетела со стола, помчалась по комнате и влепилась в стену. Шкаф слетел со стены, зазвенело разбитое стекло.

Голая Лина сидела на полу, на корточках, среди осколков стекла, размазывала кровь по руке, по татуировке «Экстра-П», и по-дурацки улыбалась.

– Лес, – шептала она. – Тутмес, ты слышишь наш лес?

Она слышала лес, только вот странный неземной свист примешивался к его шуму, добавляя жуткий диссонанс.

– Иди, – шептал незнакомый голос в ее ушах. – Улетай домой, девочка. Я тебя отпускаю. Отпускаю на время…

День 54

Шон спал тревожно, ворочался с боку на бок, чесался и шумно вздыхал. Снилась ему всякая гадость – метеорит, набитый живыми мертвецами, длинные коридоры, кишащие червями. В полчетвертого он вскочил с кровати, швырнул на пол одеяло, влажное от пота, и отправился на кухню пить. Долго глотал холодную колу, никак не мог успокоиться.

Отчего его так колошматит? Из-за того, что завтра, вернее, уже сегодня утром лететь в астероидный пояс, к Виктору Дельгадо, официально почившему в бозе, а на деле живее всех живых? Ерунда, не может быть, чтоб он так дергался из-за этого. Дел-то – неделя работы по наладке компьютерной сети, и обратно домой, на Землю. Конечно, Дельгадо тип неприятный, преступник, но двести тысяч баксов – сумма, из-за которой стоит плюнуть на условности. Шон вовсе не собирается совать нос в делишки Виктора, его работа – привести в чувство компьютеры, сделать это профессионально, неважно где, хоть на астероиде, хоть в преисподней, лишь бы платили…

Шум в комнате заставил Шона вздрогнуть. Гулкий звук – словно лопнула гигантская струна. Кто-то выдавил окно и влез в квартиру? Чушь, не может быть такого – квартира на сто восемнадцатом этаже, снаружи по гладкой стене не влезешь, будь ты хоть стократ альпинистом, и стекло просто так не разобьешь – разве что из гранатомета его шарахнуть… Что там случилось? Шон цапнул со стола кухонный нож и крадучись подобно индейцу на боевой тропе двинулся в комнату.

В комнате гулял сквозняк. Шон сразу же покрылся гусиной кожей – и от холода, и от страха. Неумело выставил перед собой ножик, потянулся к выключателю, зажег свет. Так и есть – окно. Вдавленное внутрь вместе с рамой, оно скрипело и качалось на ветру.

– Эй, кто там? – крикнул Шон. – Вы что там, с ума сошли? Я вызвал полицию, она уже едет сюда!

Рама взвизгнула в последний раз и обрушилась на пол. Шон оцепенел, застыл, тупо наблюдая, как в просвете окна появляется черная фигура, прыгает внутрь комнаты.

Вот как это бывает. Шон слышал о грабителях, читал о них, но никогда не думал, что такое может произойти с ним самим.

Девчонка. Перед ним стояла девчонка – высокая, тонкая, блондинистая, затянутая в черную кожу. И в руках ее не было никакого оружия.

Пожалуй, с такой грабительницей он справится. Он не зря брал уроки джиу-джитсу. Вырубит ее, свяжет, сдаст ее полиции. Сама виновата – не подозревает даже, с каким крутым парнем связалась. Задержание преступника третьей степени… что ж, тысяч на десять потянет. Пустяк, конечно, по сравнению с теми двумястами тысяч, что, считай, уже у него в кармане, но все же приварок приятный. К тому же полторы штуки уйдет на новое окно.

– Эй, ты, – сказал Шон, – не двигайся, не вздумай даже шевельнуться. Подними лапы и встань мордой к стене, понятно? Я служил в спецназе. Если будешь себя хорошо вести – так и быть, не покалечу…

– Ты – в спецназе? – девчонка фыркнула. – В зеркало на себя когда-нибудь смотрел, рыжий? О твои ребра можно уколоться. Ты что, совсем ничего не жрешь? Или на наркотиках сидишь? Хотя нет, наркошки Вику не годятся, ему чистеньких подавай. Ты уже собрал чемоданы?

– В каком смысле? – оторопело спросил Шон.

– Утром ты должен лететь в астероидный пояс к Виктору Дельгадо. Он предложил тебе некую работенку и обещал отвалить кучу денег, якобы за конфиденциальность. Тебе не кажется, что чрезмерно щедрые посулы чреваты большими неприятностями?

– Ты… Откуда ты знаешь? Откуда ты вообще взялась?

– Неважно откуда. И я не грабитель, как ты, несомненно, подумал. Меня не интересуют твои маленькие денежки – можешь оставить их себе.

– Что же тебе нужно?

– Твой компьютер.

– Чушь какая-то… – Шон покачал головой. – Ты залезла на черт знает какой этаж, изуродовала окно, и все из-за обычного компа, который можно купить в любом магазине. Почему ты не пришла ко мне просто так, не позвонила, не договорилась?

– Ты бы испугался. Смылся бы сразу же, и в конце концов улетел бы к Вику. У меня было слишком мало времени. Я должна была взять тебя тепленьким, прямо здесь, в постельке.

– Ну, взяла. Что дальше?

– А вот что, – девушка шагнула к столу, схватила компьютер Шона – стандартный ноутбук Вэ-Вижн-III. Хряснула ноутбук о колено и разломила его пополам.

Вэ-Вижн мог свалиться с того же сто восемнадцатого этажа и остаться невредимым – корпус из углепластика, чипы, выращенные внутри, никаких механических частей, единый прочный монолит. Какую силищу нужно иметь, чтобы так вот разломить комп на две части?

– Что ты делаешь? – заорал Шон и бросился на девушку.

Комп, его любимый комп, за который он выложил пятнадцать тысяч, в чьей памяти хранились все разработки за два года – уникальные, бесценные сокровища. Эта тварь убила его комп.

Девушка лишь выставила руку навстречу, и Шон отлетел к стене, шлепнулся на пол и застыл раскорякой.

– Код был там? – холодно поинтересовалась она.

– К-какой код? – просипел Шон, корчась от боли.

– Координаты астероида.

– Какого астероида?

– Не валяй дурака. Астероид, на котором тебя ждет Вик. Код – зашифрованная программа для автонавигатора скипера. Ты не держишь ее в скипере – я уже посетила твой самолетик и проверила его. Ты не можешь держать код на переносном диске – потому что программа не запишется на него, так предусмотрено. Значит, код был в твоем компе. Был…

– Дрянь! Какая же ты дрянь! – выкрикнул Шон. – Через шесть часов мне лететь, как я теперь это сделаю?

– Никак. Не полетишь никуда, и всё. Очень просто.

– Виктор сотрет меня в порошок!

– Не сотрет. Он попросту не доберется до тебя.

– Он найдет способ. Подумаешь, я не прилечу. Другой прилетит. У него таких как я – воз и маленькая тележка!

– Не думай об этом. Думай о себе.

– О себе и думаю! Я просел на кучу бабок…

– Хочешь просесть на жизнь? – Девушка подошла к Шону, наклонилась, посмотрела ему в глаза и Шон вздрогнул от ее измученного, на грани безумия, взгляда. – Смотри, парень. Я покажу тебе.

Она расстегнула молнию, распахнула куртку. Шон увидел обнаженное тело – четко очерченные мышцы, бледная, матово-молочная кожа, испещренная грубыми багровыми рубцами.

– Хороши отметины? – спросила она. – Когда я прилетела на этот астероид, была гладкой, как пластиковая куколка. Меня было приятно погладить, Шон. Теперь я вся в пробоинах. Мне повезло, я выжила… не хочу сейчас объяснять, каким образом. Не хочу, чтобы ты повторял мои ошибки. Хочу чтобы ты жил, Шон. Жил, дурачок, и наслаждался жизнью до самой смерти. Делаю тебе большой подарок. Когда-нибудь ты оценишь его, рыжий.

– Что там, на этом астероиде? – спросил Шон, не в силах оторвать взгляд от красивой упругой груди девушки. – Что там за дрянь?

– Ничего хорошего. Один выживший из ума старикан с манией величия, десятки тонн дорогущей аппаратуры, и… И что-то еще. Не знаю, что именно. И не хочу знать. Я только почувствовала, что это «что-то» отпустило меня, разрешило вернуться на Землю. И за это я благодарна ему.

– Что там? Чужая форма жизни? Инопланетяне?

– Возмездие, – сказала девушка. – Думаю, это нечто вроде возмездия. Кара Виктору за все, что он натворил в своей подлой жизни. Дьявол – это зло, правда, Шон? Но у дьявола есть своя работа – он наказывает плохих. Если мы поверим в то, что будем наказаны за плохие поступки, мы подумаем, стоит ли их совершать. Так ведь?

– Ты угробила мой комп. Разве это не плохой поступок?

– Дьявол, – сказала девушка. – Дьявол иногда может быть хорошим, как ты думаешь? Если он окунает твоего врага мордой в грязь, а к тебе проявляет сочувствие, то, может быть, он не так уж плох?

– Нет никаких дьяволов, – убежденно заявил Шон. – Чушь все это. То, что называют дьяволом, есть суть человека, биологическое его начало, стремящееся к экспансии и убийству. Для медведей не считается ненормальным убивать и пожирать себе подобных – что с медведей взять, звери есть звери. Мы постоянно забываем о том, что мы тоже звери. Звери из зверей. Мы придумываем сказки про дьявола и пытаемся свалить всю ответственность на него.

– Я слышала его, – шепнула девушка, наклонившись к уху Шона. – Он сказал: «Иди». Он пожалел меня. Мы всегда создавали своих бесов сами, не думали, что дьявол может придти откуда-то извне. Например, с другой планеты. Придти и принести возмездие. Он пришел, Шон. Он будет идти дальше.

– Ты ненормальная, – заявил Шон. – Ты вправду была там, на астероиде у Виктора? Не сбежала откуда-нибудь из психушки?

– Я была там, – сказала девушка. – Была. Дай руку, рыжий.

Шон протянул руку, девушка схватила его за запястье и подняла на ноги – легко, как пушинку. Оглядела с головы до ног, улыбнулась.

– Я спасла тебя, Шон. Спасла твою жизнь. Ты представить себе не можешь, до чего это здорово.

– Представляю… – проворчал Шон.

– Теперь ты передо мной в долгу.

– И сколько же я тебе должен?

– Кофе. Чашечку кофе. У тебя есть кофе?

– Есть.

– Какой?

– Арабика.

– Отлично. Одна чашка, и мы квиты. Тебе жизнь, мне – кофе. Классно?

– Все-таки ты шизанутая, – буркнул Шон. – Как тебя зовут, кстати?

– Лина, – сказала Лина.

ЧАСТЬ 2

Беги, Лина, беги

День 1

Лина подрулила к бензозаправке, – не самой дорогой, но все же приличной. Открыла окно, сунула карту в руку парню-заправщику. Парень заученным движением отвинтил крышку люка, вставил в него заправочный пистолет, чиркнул картой по считывающему устройству.

Лина ждала, тихо насвистывала мелодию из «Крысоловов», барабанила пальцами по приборной панели. Издавала звуки, имитирующие нормальную музыку. Проигрыватель в ее машине сдох два дня назад. Три месяца назад она, не задумываясь, отдала бы его в починку. Теперь у нее не было на это денег. Конечно, можно отнести это барахло Шону – пусть починит бесплатно, для него это сущий пустяк, но вот разладилось у Лины с Шоном, разладилось напрочь. Так же, как разладилось со всеми друзьями. Старые друзья поотсыхали, отлетели, как осенние листья с дерева, а новые друзья как-то не появлялись.

– Извините, миз, – сказал парень. – У вас есть другая карта?

– А что с этой?

– Она пуста.

– Не может быть! – Лина распахнула дверь машины, едва не сшибив парня с ног, выскочила наружу. – Ну-ка, покажи!

– Вот смотрите сами, – заправщик снова провел картой по щели сканера. На дисплее высветились цифры. Несколько жалких десятков баксов.

– На сколько этого хватит?

– Меньше, чем на два литра, миз.

– Черт, почему у вас такой дорогущий бензин? Вы охренели, что ли?

– У нас недорогой бензин, миз, – сказал заправщик, невежливо ухмыляясь. – Относительно недорогой, конечно. Насколько бензин вообще может недорогим. Вы знаете выход, миз. Если хотите ездить на действительно дешевом топливе, перейдите на водород. Будете тратить на топливо в двадцать пять раз меньше, к тому же получите экологическую скидку с налогов. Бензин – удовольствие для тех, кто хорошо зарабатывает.

Прямой намек на то, что Лина зарабатывает плохо. Что, в сущности, было чистейшей правдой.

Лина презрительно фыркнула. Водород, сказал тоже… Это как минимум значит сменить машину. Пересесть с родной, изученной до последнего винтика немки BMW на тихоходного водородного американца – руля нет, в пузе нелепый реактор, скорость не больше сотни, запас хода триста километров… Мерзость.

И все равно, судя по всему, придется это сделать. Потому что денег осталось только на два литра бензина. И потому что ее «Бээмвэшка» стоит как три «водородника», и если ее продать, снова появятся деньги. А кушать, между прочим, тоже хочется.

И побыстрее найти работу, конечно. Только где ее найдешь – такую, какую хочется. Тем более что Лина сама представления не имеет, что именно ей нужно. Все не то, все не так…

– Ладно, – сказала Лина со вздохом, – наливай на всё, что там осталось. Кутить так кутить.

* * *

Лина сидела в машине на подземной стоянке, тупо смотрела в окно, никак не могла заставить себя выйти, расстаться с любимой тачкой – надолго, может быть, навсегда.

Все ведь так просто на самом деле. Позвонить в компанию «Скайкросс» – прямо сейчас. Позвонить, сказать, что возвращается. Она ушла спокойно, без скандала, репутация ее не подмочена, они возьмут ее назад без неистовой радости, но и без особых проблем – пилоты ее класса нужны всегда. В космос, само собой, допустят не раньше чем через полгода, да и в атмосферу – после противной двухнедельной рестажировки, но уже завтра она гарантированно получит аванс и сможет хотя бы поесть в приличном ресторане – нормальную еду, а не пропитанный жиром мусор из фаст-фуда…

Нет, нет. С нее хватит. Последний полет едва не угробил ее. Хватит.

Проблема в том, что она не может никому сказать о своих способностях. Объявление в борде: «Пробегаю милю за полторы минуты, питаюсь вкусными ядами, дышу любой дрянью». Для выступлений в цирке – в самый раз. Только кто ей даст выступать – с таким-то набором утилит? Дяденьки из ЦРУ вычислят ее за две секунды. Поймут, что она переделанная. И упекут в какую-нибудь секретную лабораторию – на всю жизнь.

Запиликал видеофон, Лина глянула на определитель. Отец. Она не разговаривала с ним уже две недели – делала вид, что связь отключена. Пожалуй, на этот раз поговорить все-таки придется.

– Привет, пап, – сказала Лина.

– Лина, нам нужно встретиться, – на экране появилось лицо отца. – Я очень беспокоюсь…

– Хорошо, пап. Хорошо.

– Через два часа. В моем офисе. Ты можешь подъехать?

– Нет, пап. – Лина тряхнула головой. – То есть да, только… Мне не на что ехать, извини. Придется тебе прислать за мной машину.

– Куда? – лицо на экране помрачнело. – Где ты находишься?

– Я буду дома.

– Ты голодная? Лина, ты ела сегодня?

– Ела. Ладно, до встречи, пап.

Лина выключила телефон.

* * *

Стопятнадцатиэтажный билдинг на Челленджер-стрит – сверкающий стеклом параллелепипед, устремленный в блеклое летнее небо, увенчанный двадцатиметровым шпилем. Три этажа в самой серединке занимает компания «Маунтин скиллз». Крупная фирма, торгующая оборудованием для альпинизма. Генеральный директор компании – Джозеф Горны.

Фамилия Лины – Gorny. Такая вот смешная фамилия. Лина Горны. А директор «Маунтин скиллз» – ее папа.

Альпинистское снаряжение доставалось Лине бесплатно – всегда, с самого детства. В последний раз она воспользовалась им в тот день, когда влезла в окно Шона. Она основательно занималась скалолазанием в детстве. Потом это надоело ей – любовь к полетам перевесила все. Теперь надоели и полеты.

«Буду путешествовать по всему миру, – вспомнила Лина слова Виктора Дельгадо, – буду в одиночестве лазить по скалам, бродить в джунглях, добывать пищу голыми руками и жарить мясо на костре».

Она могла бы делать сейчас то же самое – в этот самый момент. Висеть на веревке где-нибудь в горах Вайоминга. Медленно карабкаться вверх, подобно человеку-пауку, цепляться пальцами за малейшие трещинки в старом базальте, – бесконечно одинокая, безгранично свободная.

Только Лина вовсе не жаждала одиночества.

Она украла у Виктора Дельгадо тот дар, что предназначался только ему. И не знала, что с ним делать. Она надеялась, что время сотрет боль, выветрит кошмары из памяти, снова сделает ее нормальным человеком. Но это не произошло до сих пор, и не было надежды, что произойдет в дальнейшем. Стансовские гены, пиявками присосавшиеся к хромосомам, изменили ее личность – грустный, но уже очевидный факт. К счастью, не сделали ее злее, грубее, бесчеловечнее – чего можно было ожидать, но обострили все эмоции, превратили, в сущности, в неврастеничку. То, что раньше воспринималось спокойно, например, криминальные новости, теперь неожиданно вгоняло Лину в слезы. Ей стало трудно находиться среди людей – чувствовать их неестественность, делать вид, что не замечает обычной для людей лжи.

С ускоренной мышечной реакцией дело тоже обстояло не самым лучшим образом. В последнем своем полете на скипере Лина вдруг почувствовала неудержимое желание разогнаться до невероятной, убийственной скорости – пальцеглаз проснулся помимо ее воли. Перегрузка угробила бы всех пассажиров – примитивно, неотвратимо. Слава Богу, это был лайнер среднего класса – наличествовал второй пилот, Лина передала ему управление, сослалась на страшную боль в животе и немедленно сбежала из кабины. Нарушая все инструкции, засела в туалете до конца полета и с ужасом смотрела на свои пальцы – дрожащие от возбуждения, от желания добраться до рычагов управления и врубить скорость на самый максимум. Естественно, после приземления ей предложили немедленно пройти медкомиссию. Само собой, она отказалась. Она предпочла уволиться в тот же день.

Теоретически Лине нужно было записаться на прием к врачу, начать принимать что-то успокаивающее. Но как она могла пойти к врачу, как? Первый же анализ крови выявил бы вопиющую нестандартность в биохимических процессах, следующий – нестандарт в хромосомном наборе. Нет, нет, нет. Она дико боялась засветиться.

Ее тело стало совершенным. Но в душе царил ужасный беспорядок.

Лина хотела ступить на далекую планету – дикую, безлюдную, бесплодную. Мечтала стать одним из первых колонистов. Она проверила все – Мирта действительно существовала, и была именно такой, какой ее описал Виктор. Фотографии Мирты висели теперь над кроватью Лины, она долго смотрела на них перед сном, стараясь сдержаться от слез. Виктор подарил ей прекрасную мечту, он же цинично разрушил ее, втоптал в грязь. Виктор подарил ей новое тело и оставил наедине с ним – нечеловечески сильным, чуждым и непослушным – чтобы маяться и не находить себе места в обычной земной жизни.

Что сейчас, в настоящую минуту происходит с Виктором Дельгадо? Находится ли он все еще на астероиде? Шон не забрал Виктора оттуда, но Виктор давно мог найти способ удрать. В самом деле – что сложного, с его-то деньжищами и хорошо налаженной космической приват-связью.

Почему Виктор до сих пор не вышел на Лину, не попытался ее убить? В его интересах – не оставлять в живых такого опасного свидетеля, как Лина.

Черт его знает… Виктор – хитрая и опытная бестия. Логику его действий нельзя просчитать и предугадать. Будем надеяться, что он сдох внутри своего астероида, что тварь, которая там появилась, убила его, потому что иного Виктор не заслуживает.

Будем надеяться.

Лина подошла ко входу и стеклянные двери автоматически распахнулись. Охранник попался знакомый, но все же пришлось приложиться пальчиками к сканеру отпечатков, вытаращиться на пару секунд в идентификатор сетчатки глаз. «Добро пожаловать, мисс Горны, рад вас видеть. Мистер Горны ждет вас у себя. Вас проводят до его кабинета». «Спасибо, не нужно, я дойду сама». «Нет, нет, мисс Горны, таково распоряжение самого мистера Горны. Дэйв проводит вас». «Ну ладно, ладно, пошли».

Всегда так. Безопасность для отца – превыше всего. Он, видите ли, опасается налета террористов и грабителей. Знал бы, в какую историю вляпалась его непутевая доченька…

Лина невесело вздохнула и поплелась вслед за охранником.

* * *

Кабинет Джозефа Горны. Никаких новомодных скульптур-голограмм и проецируемых предметов декорации – вся обстановка натуральная, олд-фэшн, то ли выполнена в стиле второй половины двадцатого века, то ли действительно является ею, то есть антиквариатом. Шкафы темного дерева вдоль стен, в них – не меньше десятка настоящих книг. Несколько массивных кожаных кресел. Вращающиеся лопасти золоченого вентилятора под потолком. Ковровая дорожка на паркетном полу ведет к тяжелому дубовому столу. За столом сидит хозяин кабинета. Аккуратно уложенные волосы – некогда светлые, а теперь просто седые, гладко выбритое подтянутое лицо, тонкие губы, близорукие голубые глаза, увеличенные толстыми линзами очков. Словом, само приличие и порядочность, воплощение моральных устоев хай-стэнда. Папа.

– Привет, доченька.

– Привет, папа.

Лина пошла к столу – знала, что отец не встанет, не поднимется ей навстречу – воспитанные дети должны знать, как вести себя со старшими. Наклонилась над столом для положенного поцелуя в щечку, села в кресло, сложила руки на коленях и уставилась в пол.

– Лина, что с тобой творится?

– Ничего, пап. Ничего особенного.

– Ты бросила работу и ничего не делаешь уже два месяца. Это что, нормально?

– Я не могу больше работать пилотом. Не могу.

– Хорошо, – Горны хлопнул ладонью по столу. – Не работай пилотом. Я всегда был против этой работы, недостойной члена нашей семьи. Слава Богу, что ты ушла оттуда. Но дальше-то что? Так и будешь бездельничать? Почему ты скрываешься от нас, почему не отвечаешь на звонки, почему, в конце концов, не придешь и не расскажешь, что случилось? Ты прекрасно понимаешь, что все мы очень переживаем за тебя, постоянно думаем, что с тобой. А ты так вот поступаешь с нами. Извини, но мне кажется, что это бессовестно с твоей стороны.

Ну вот, понеслось. Всегда одно и тоже.

– Мне нужно было время, пап. Время подумать.

– Ну и как, надумала что-нибудь?

– Пока ничего.

– Ты плохо выглядишь, Лина. Бледная, худая, нестриженая. Что у тебя на голове? Что это за копна?

– Это прическа, пап. Такая прическа.

– Прическа – это вот что, – Горны провел ладонью по своим волосам. – Прическа хай-стэнда, приличного человека. А то, что у тебя там торчит в разные стороны, подходит только разве марджу.

– А я и есть мардж, – ляпнула Лина.

Джозеф Горны все-таки соизволил встать – медленно поднялся во весь свой немалый рост, наливаясь гневной пунцовостью. Уперся обоими кулаками в столешницу, наклонился на дней и вперил взгляд в дочь.

– Значит, ты мардж? – спросил он тихо. – Еще скажи, что тебе нравится быть марджем.

Молчание в ответ.

– Ты – не мардж, – сказал Джозеф Горны, едва не лопаясь от сдерживаемой ярости. – Тебе повезло, Лина, что ты родилась в семье хай-стэндов, приличных людей, которые зарабатывают на жизнь своими руками и умом, не просят подачек и не сидят на шее у государства. И ты никогда не будешь марджем, потому что я никогда не позволю тебе обратиться в отдел пособий и стать на учет. Только через мой труп…

– Ладно, ладно, пап, извини. Я пошутила.

– Ты всю жизнь шутишь. Все делаешь несерьезно. Вместо того, чтобы получить хорошее образование…

– У меня есть образование.

– Что ты называешь образованием? – вскипел Горны. – Этот твой Скипер-колледж? Десять дешевых программ, списанных с диска в мозг, и год тренировок на прыгающих самолетиках? Это, по-твоему, образование? Я еще раз говорю: тебе нужно поступить в хороший университет и закончить его. Вашингтон, Пристон, Мичиган, Пенсильвания – любое заведение, какое ты захочешь. По любой специальности, какую ты выберешь. Я оплачу обучение.

– Пап, перестань, – упрямо сказала Лина. – В любом университете сейчас все то же самое – инсталляция информации в память и больше ничего. Я могу пойти в любой мнемоцентр, заплатить шесть тысяч за лицензионный продукт и через шесть часов буду знать не меньше любого выпускника Оксфорда.

– Университет – это не просто получение информации. Университет – это методология. Там учат работать головой, понимаешь? После окончания университета ты станешь другим человеком.

– Я уже стала другим человеком, – вяло произнесла Лина.

– Когда? Когда ты им успела стать? На своих танцульках в кеми-диско? Когда гоняла на машине со своими нестрижеными дружками? Или когда ездила в Париж и в Вену с этим своим… как его… Борисом Долинго?

– Виктором Дельгадо. Он погиб. Разбился.

– Я в курсе. Весь мир в курсе, что он разбился, сидя пьяным за рулем, и оставил после себя долгов на пару триллионов. И что он оказался преступником первой степени. Это что, подходящая для тебя компания?

– Его уже нет, пап. Нет. Он умер.

– Слава Богу, что умер. Извини. Вас связывало что-то серьезное?

– Ничего. Он был редкостным скотом.

– У тебя есть деньги?

– Пока есть, – сказала Лина. – Немного. Хватит на пару месяцев.

Почти не соврала. Теперь она точно решила, что продаст машину. Это все же лучше, чем…

– Мое предложение остается в силе. Давай завтра же я устрою тебя на работу. В нашу компанию. Для начала – должность младшего менеджера. Но быстрый карьерный рост я тебе обещаю.

…лучше, чем это.

– Нет, папа. – Лина решительно мотнула головой. – У меня есть одно дело. Мне нужно разобраться с ним. Когда закончу, может быть, подумаю над твоим предложением.

Дело у Лины действительно было. Вот только с какого бока подступиться к нему, она пока не знала.

Начать с информации. Закачать в мозги программу по генетике. И постараться не свихнуться при этом. В любом случае неделя уйдет на то, чтоб перестать мучиться от головной боли. Потому что на лицензионку и качественное обслуживание денег точно не хватит. Придется покупать левак.

Джозеф Горны сел на место, снял очки, протер их салфеткой, снова водрузил на нос, горько посмотрел на дочь.

– Ты авантюристка, Лина, – сказал он. Авантюристка по внутреннему складу, как и твоя покойная мать. Она развелась со мной, когда тебе было три года и погибла, когда тебе едва стукнуло четыре. Разбилась на машине, врезалась в дерево. Она всегда любила ездить с бешеной скоростью. Ты никогда не думала, что неприятности подстерегают нас на каждом шагу? Что жизнь – это смертельно опасная штука?

– Я знаю об этом, пап, – сказала Лина. – Знаю не хуже тебя.

День 3

Лина сидела в небольшом уютном французском ресторанчике на Джейсон-стрит. Сидела одна за столиком. Ловила на себе взгляды посетителей – холодные женские, заинтересованные мужские. Ресторан был не из дешевых, с хорошей кухней, с элитным вином, публика здесь преобладала далеко не бедная. Лина в своих кожаных джинсах и безразмерной футболке навыпуск смотрелась на общем фоне белой вороной. Пожалуй, она и вправду была похожа на марджа. Ну и пусть, и плевать. Просто у нее появилось достаточно денег, чтобы пообедать в приличном месте, и именно это она делает, потому что именно этого ей хочется.

Лина вспомнила, как пару лет назад она пыталась объяснить одному европейцу, туристу из Италии, что такое мардж. «Ну, понимаешь, Стефано, мардж – это маргинал. Он не хочет подчиняться обычному для большинства американцев порядку. Не хочет работать легально, не хочет платить налоги. В сущности, он уже добился всего в этой жизни – потому что у нашего крутого государства до фига денег, потому что оно имеет возможность платить марджам приличное пособие всю их жизнь». «У нас тоже есть безработные, тоже есть пособия» – отвечал итальянец. «Нет, Стефано. Мардж – не просто безработный. На самом деле у него есть работа, только она нелегальная. Марджи – это как бы отдельный класс, они презирают приличных людей, хай-стэндов – тех, кто живет по высокому стандарту. Марджи говорят, что Америка зашла в тупик. Что в нашей стране все слишком хорошо организовано. Что всеобщий электронный контроль убивает свободу. Поэтому марджи не пользуются кредитными картами, не работают в государственных компаниях, у них вообще все своё – свои фирмы, нигде не зарегистрированные, свой бизнес, свои кварталы, свой образ жизни». «Однако пособие они все-таки получают». «Получают. Попробовали бы не получать. Пособие – единственный способ государства получать о марджах хоть какую-то информацию. Если б марджи отказались от пособия, был бы прямой повод обвинить их в нелегальном бизнесе, а это уже преступление четвертой степени». «Разве вашему правительству не очевидно, что марджи – нелегалы?» «Предположим, очевидно. И что из того? Заводить уголовные дела на десятки миллионов американских граждан? Это разрушило бы стабильность страны. Поэтому все сохраняется так как есть – марджи маскируются под безработных, боссы из сената делают вид, что они этому верят».

Почему Лина так много думала о марджах в последнее время? Почему отрастила марджевские патлы? Потому что в том, что она затеяла сделать, ей могли помочь только марджи.

Деньги Тутмеса, вот о чем речь. На его счету осталась куча баксов. Тутмес сам сказал Лине об этом, дал ей свою карту с идентификационным номером – чувствовал, бедняга, что жить ему осталось недолго. Увы – то, что у Лины была карта, не значило ничего. Минимальное стандартное требование при снятии с банковского счета – отпечатки пальцев и рисунок сетчатки. Где их взять?

Лина знала, что такие проблемы решаемы. Решаемы нелегально, само собой. И, значит, ей предстояла веселенькая прогулочка на марджевскую Биржу. Лина передернула плечами, представив себе Синий Квартал – до сих пор она видела его только на фотографиях. Манера поведения марджей вгоняла хай-стэндов, к коим принадлежала Лина, в брезгливое оцепенение. Многие ее друзья (бывшие) время от времени использовали хитрые приемчики, чтобы спрятать часть заработанных денег от налогов. Использовали успешно. Но никто при этом и помыслить не мог, чтобы обратиться за помощью к марджу – маргиналу, отморозку со сдвинутыми набекрень мозгами.

Безупречно вышколенный гарсон принес заказ – салат "Beaucaire", фасолевый суп с сыром, бокал недорогого Совиньона. И всё. Лина могла бы заказать в три раза больше, как в старые добрые времена – флан из телячьих мозгов, и картофель в горшочке, и, конечно, нежно любимых бургундских улиток, и сожрать всё это (полнота ее фигуре не грозила), и выпить бутылку элитного Шато Шеваль Блан, и сидеть, откинувшись на спинку, и сыто отрыгиваться, и думать о том, что жизнь по-прежнему прекрасна. Могла бы. Но не сейчас. Теперь такой заказ был ей не по карману.

Можно было сделать проще – пойти в Макдональдс и тупо слопать пару пару чизбургеров, запив их ядовито-оранжевой Фантой. Это сэкономило бы ее деньги. Тем более что в последний месяц и Макдональдс был для Лины роскошью, чаще она питалась дешевейшей полуфабрикатной дрянью, даже не удосужившись ее как следует разогреть – во-первых, разогревшись, дрянь начинала вонять еще противнее, во-вторых, желудку Лины было абсолютно безразлично, что в него пихали – детоксикация выводила из организма любые шлаки. Лина сидела в этом ресторанчике единственно из любви к хорошей кухне, из-за ностальгии о прошлой славной жизни.

Ей хотелось верить, что хорошая, беззаботная жизнь еще вернется. Но верилось с трудом.

БМВ удалось продать быстро и относительно удачно. Семнадцать процентов стоимости все-таки ухнули в карман скотине-посреднику. Но тратить несколько недель на то, чтобы пытаться продать тачку самой… Немыслимо. Лина нуждалась в деньгах – множестве наличных денег, чтобы было с чем отправиться на Биржу в Синий Квартал. Она получила их. И, значит, потеряла возможность тянуть дальше, убеждать себя, что сделает это позже, на следующий день, на следующей неделе. Деньги имеют свойство разлетаться. Откладывать больше нельзя – она сделает это сегодня.

Сегодня вечером. Биржа в Синем Квартале начинает работу в семь вечера. Марджи – существа ночные. Наверное, ночью лучше обтяпывать темные делишки.

Лина пощупала толстую пачку долларов в кармане джинсов, грустно вздохнула и принялась за салат.

* * *

Девять вечера. Лина вышла из полупустого вагона метро, изумленно оглянулась. Н-да, зрелище впечатляющее. Стены станций сабвея во всем городе были покрыты скользким пластиком, делающим бесполезной любую попытку рисовать на них – краска не держалась, стекала вниз, или, высыхая, облетала порошком. На станции «Марис парк 278» присутствовал все тот же пластик, однако изрисованный от пола до потолка. Неугомонные марджи и здесь нашли способ поглумиться над общественным порядком. Наверное, придумали специальную краску, разъедающую пластик и делающую его шероховатым. Неудивительно. Лина знала, что основу бизнеса марджей составляли новые технологии. Марджи лидировали во всех областях производства, не поощряемых официальной властью – синтетические психоделики, запрещенные генные присадки, биоклонирование, хакерские программы, новые виды личного оружия и средства защиты от нового оружия… Всё, что угодно. А еще Лина слышала, что крупным рынком сбыта этих технологий являлись многие крупные корпорации – законопослушные, платящие налоги и процветающие. Таким образом изобретения марджей выходили на свет божий. Лина не удивилась бы, узнав, что многое из современного альпинистского оборудования – того, чем торговал ее отец, – придумано именно марджами. Так уж повелось в последние двадцать лет – сообщество марджей генерировало идеи, которыми подкармливалась вся страна, а за это марджам прощалась их маргинальность и неприличный образ жизни.

Граффити всех цветов радуги – какого цвета была стена изначально, теперь уже трудно понять. Причудливые рисунки, совсем не похожие на обычную заборную роспись бедных кварталов города. Густые джунгли в фиолетовых тонах, розовые листья, черные цветы. На ветвях деревьев, на лианах – птицы, покрытые кошачьим мехом, обезьяны с головами собак – морды повернуты в зал, смотрят на посетителей – немигающе, пристально, напряженно. И везде одна лишь надпись, повторяющаяся сотню раз, разными шрифтами, буквами от мелких до гигантских: «Слушай свой лес». «Слушай свой лес». «Слушай свой лес».

Лина обнаружила, что не дышит уже минуту – задохнувшись от неожиданности, не в силах оторвать глаз от стен. Лес. «Закройте глаза и слушайте шум леса, – снова услышала она голос мертвого Тутмеса. – Рокот крон в высоте, песни лягушек, разговоры птиц, крики обезьян, шорох листвы под ногами… Это скажет вам о многом».

О Боже, почему лес покрывает эти подземные стены, почему здесь цветут безумные сюрреалистические джунгли? Что у марджей, детей технического века, обитателей бетонных коробок, общего с лесом? И причем тут Тутмес?

Про Тутмеса догадаться нетрудно – он наверняка немало времени провел в этих кварталах, недаром так хорошо разбирался в нестандартной, криминальной по сути генетике. Именно он привел сюда Лину – и странной жизнью своей, и ужасной смертью. Лина должна довести дело до конца. Должна – хотя бы в память Тутмеса, во исполнение последнего его желания.

Тутмес чувствовал бы себя здесь, в Южном Бронксе, как дома. Лина же не испытывала ничего, кроме неуверенности, дискомфорта и страха. Она, дитя американского порядка, никогда не оказывалась в столь чуждом порядку месте.

– Спокойно, спокойно, – тихо сказала она себе.

– Что, цыпа, вставляет живопись? – голос раздался сзади и Лина обернулась. Обладателем голоса оказался мардж лет сорока, ямайской внешности – густые косички-дреды до плеч, белая татуировка – концентрические круги на блестящей коричневой физиономии. Балахон до колен, расшитый бисером. И черные очки-гогглы, – матовые, кажущиеся непрозрачными, закрывающие треть лица.

– Да, клёво, – пробормотала Лина. – Кто это нарисовал?

– Старикан Рюбб. Веселый старикашка с железной ногой.

– Он сделал все это один?

– Ну как тебе сказать, цыпа… Во втором заходе мы ему помогли, конечно. Потому что Рюбб знал, что третьего захода не будет, торопился. Я тоже тут приложился, слегка поработал баллончиком. Схлопотал за это три месяца тюряги, ну да это мелочь.

– Тюряга? За что?

– А вот за это самое. – Человек махнул рукой. – Порча имущества и всякой там хрени, преступление четвертой степени. А вот Рюбб, сталбыть, приложился к стене во второй раз, сталбыть, рецидив, уже на третью степень потянуло. В первый раз он один пробовал все это дело расписать, шесть часов проработал, потом какой-то сволочной брейнвош стуканул в полицию, старика загребли и отправили париться за решетку. Рюбб знал, что во второй раз ему впаяют гораздо больше. Но в том, что разрисует всю станцию, не сомневался. Бзик у него такой был – хоть тресни, но чтоб был здесь вот лес, и было всем от этого счастье. Когда он вышел, то на рожон лезть не стал, подготовил все как следует. Старикан туго знал свое дело. Наварил триста фунтов краски, разлил ее по баллонам, нанял сорок пять сликов – тех, кто рисовать умеет. Каждый знал свой фрагмент, эскиз у него был, чего там рисовать и все такое. И в два ночи, когда станция закрылась и копы ушли в постельку, мы срезали замки, вошли сюда и рисовали до самого утра. А утром нас всех повязали. Сорок пять людей, и ни одним меньше. Было это два года назад. Мы все вышли очень скоро, а Рюббу выписали трояк. Только он перехитрил всех уродов – откинулся раньше времени.

– Как – откинулся?

– А так. Отбросил копыта прямо в бостонской тюряге. Две недели назад это случилось. Сталбыть, ушел старик в свой лес из этой земной хрени. Давай помянем его, цыпа.

Человек полез в складки своего пестрого балахона и выудил помятую армейскую фляжку. Отвинтил пробку, присосался к горловине толстыми губами, с трудом оторвался, занюхал рукавом. И протянул фляжку Лине.

– На, хлебни, цыпа, за упокой Рюбба. Славный был придурок.

– Нет, спасибо, – вежливо сказала Лина.

– Что значит спасибо? – набычился ямаец. – Ты не думай, тут нормальное пойло, крепкое, градусов семьдесят, спирт с канабисом. Сам делал. Вставляет по полной программе.

– Не хочу. Я пойду, у меня дела.

– Куда пойдешь?

– Не твое дело, мардж, – надменно сказала Лина.

И тут же схлопотала оглушительную пощечину. И полетела на пол.

– Сука! – Ямаец навис над ней, брызгая слюной. – Кто здесь «маргарин»? [5] Кого ты марджем назвала? Сука, брэйнвошка поганая! Оделась как слик, думала, не узнают тебя, да? Зачем сюда приплелась? Шпионить, да? Я те пошпионю щас!

Лина отползала по полу назад, а мардж шел за ней, размахивал кулаками. Немногочисленный марджевский народ на станции уже обратил на них внимание, но никто не спешил на помощь – стояли поодаль, жлобы, ухмылялись – видать, обычное дело, честный чувак дубасит чужую бабу, что тут такого…

Вот попала… Лина готовилась тщательно, нарядилась в полноценный марджевский прикид. И вот тебе на – схлопотала от первого же попавшегося марджа по морде. Что теперь делать? В драку ввязаться? Затопчут на месте. Попытаться удрать? Вряд ли получится – пространство закрытое, кто-нибудь непременно подставит подножку.

Мардж наклонился, схватил Лину за плечи, рывком поставил на ноги, размахнулся для очередной оплеухи… Лина ударила первой – рефлексы сработали молниеносно, сделали свой выбор, решили всё за нее. Кошачий удар лапой по морде – отвертки выскочили из кончиков пальцев, прочертили на бело-коричневой щеке марджа четыре кровавых линии.

Мардж завопил так, что заложило уши, бросился в атаку разъяренным носорогом. Лина повернулась и побежала. Все-таки побежала. Что еще ей оставалось делать?

Будь станция пустой, она успела бы. Домчаться до неработающего эскалатора, пронестись по нему, Трудно, неудобно перебирать по ступенькам со пальцеглазовской скоростью, но все же возможно. А дальше улица, хрен ее там догонишь.

Как же, дали ей убежать… От стайки бездельников, стоящих на левом фланге, отделился странно одетый типчик (Лина еще не осознала, что странного в его прикиде, не было у нее на то времени), бросился наперерез. Лина вильнула в сторону, но человек, проявив прыть, успел схватить ее за руку, вцепился как клещ. Лину развернуло по инерции, она увидела, как набегает ямаец – потный, окровавленный, пыхтящий. Лина рванулась, закричала, ямаец радостно осклабился, в лапе его появился нож. И тут тип, поймавший Лину, совершил сложный акробатический трюк. Не отпуская девушку, он прыгнул и в полупируэте въехал ямайцу обеими ногами в грудь, сшиб его на полном скаку. Мардж отлетел на два метра, рухнул на пол, сложился пополам в кашле. Пленитель же Лины приземлился – аккуратно, словно тренировался в выполнении исполненной комбинации всю жизнь, полы его расстегнутого черного пиджака вернулись на положенное место. Он отпустил руку Лины, поправил галстук-бабочку, слегка скособочившуюся после умопомрачительного прыжка, и сказал:

– Стой тут, детка, не беги. Не надо бежать. Это не соответствует этическим принципам сликов.

– Что? – хрипло переспросила Лина. Удары сердца молотками бухали в ее ушах. Она не понимала ни черта.

– Ты совершила необдуманный поступок – раскровянила морду Дирсу. Слики не любят, когда брэйнвоши распускают руки на их территории, сие позволительно только копам. Поэтому у тебя, сладкая леди, есть хороший шанс поломаться и попасть в больницу. Или даже не доехать до больницы, умереть по дороге от множественных травм, несовместимых с жизнью. Слушай меня, сладкая леди: я благородно предлагаю тебе свою помощь. Не рекомендую отказываться.

Толпа уже подходила с двух сторон – не спеша, в полном понимании, что Лина и ее неожиданный защитник никуда не денутся, не удерут. Иные из марджей пощелкивали пальцами, разминая кисти, крутили головами, массировали на ходу шеи. Очень походило на подготовку к большой драке.

Лина никак не могла перевести дыхание. Мозг ее судорожно просчитывал варианты спасения: короткий разбег – большой прыжок через головы сволочной толпы – вниз, в поездную яму – не попасть на контактный рельс – мощный забег в тоннель – до следующей станции, до приличной станции – за ней не погонятся, зачем им лезть под колеса метро – дай Бог ей самой выжить, успеть прижаться к стене, когда ревущие составы будут проноситься мимо…

– Умник, – сказал человек. – Меня зовут Умник. А тебя бы я с удовольствием назвал мудилкой, потому что ты того заслуживаешь. Как тебя зовут, детка?

– Лина. Лина. И я не дура.

– Я не сказал, что ты дура. Сказал – мудилка. Это нечто иное. Это не говорит о твоих слабых интеллектуальных способностях. Мудак – означает то, что ты оказалась в чуждом тебе сообществе. Для тебя мудаки – все они, долбанутые маргарины, не умеющие себя вести прилично. Для них мудилка – ты, красивая тупая брейнвошка. Вы всегда будете мудаками друг для друга, пока научитесь слышать друг друга.

– Что мне делать?

– Заткнуться, сладкая леди. Не говори не слова. Я все скажу сам.

– Эй, Умник, – крикнул один из марджей, остановившихся полукругом на дистанции в три метра. – Что дальше? Ты ведь не дурак, Умник? Ты понимаешь, что бабок у тебя не хватит, чтоб раскрыситься? Ты отдашь нам цыпу, да?

– Не, не отдам, – лениво, спокойно сказал Умник. – Цыпа хорошая. Возьму ее себе.

– Поллимона, – крикнул мардж из толпы. – Поллимона наличкой, не меньше, ей-бо! Тебе год горбатиться за эти бабки! Подумай!

– Не хрен думать, – Умник осклабился во весь рот, блеснул зубами. – Считай, деньги уже в сундуке.

– А если я перешибу?

– Не перешибешь, Бантах, – Умник качнул головой. – Не форси, братишка. Я думаю, тебе все уже ясно. Деньги будут в сундуке. Хорошие деньги.

– Тут кое-кому неясно, что с Дирсом. Как ты с ним разберешься? Сколько он с тебя запросит? Возмет немало, я думаю. Ты вмазал ему без предупреждения…

Ямаец Дирс между тем медленно, тяжело придавал своему телу полугоризонтальное положение. Очки слетели с его физиономии и разбились, дреды пришли в окончательную путаницу, кровь перестала течь – запеклась, покрыв левую щеку блестящей бурой коркой. Тем не менее Дирс находил в себе силы махать рукой корешам, находящимся в толпе, и складывать бублик из большого и указательного пальцев, что со всей очевидностью означало: «Щас очухаюсь и разнесу малохольного Умника и его плохую цыпу на гамбургеры».

– Остынь, Дирс, – сказал Умник. – Куплю тебе новые гогглы – лучше, чем то дерьмо, что у тебя было, но не самые продвинутые, не надейся. Плюс десять тысяч. На большее не рассчитывай. Просто не рассчитывай, понял? Если есть возражения – объявляй вендетту второй степени. Второй, не больше. Если больше – разбираемся здесь и сейчас. И ты – труп через тридцать секунд. Ты меня знаешь, Дирс.

Бублик Дирса увял и распался на отдельные фаланги. Дирс полез за фляжкой, умудрившейся не потеряться во время сокрушительного полета на пол, присосался к ней надолго – булькал, пока не опустошил до дна. После чего просипел:

– Ладно. Заметано. Ты, Умник, сталбыть, попал на вендетту второй степени. Честные слики в свидетелях. Два месяца, как положено. Ты в курсе. И гогглы за тобой, Умник. Сегодня же. Ты знаешь, я без них как без глаз.

– Заметано, – бросил Умник. – Время пошло. Очки тебе доставят через два часа, жди. Все, я пошел.

Он цапнул Лину за руку и двинулся вперед. Толпа расступалась перед ним.

– Куда? – шепнула Лина. – Куда мы идем?

– Заткнись, – прошипел Умник. – Просто заткнись, понятно?

– Сундук! – крикнул кто-то из наблюдателей. – Поллимона в сундук, мы проверим!

Умник не ответил, только саркастически хмыкнул.

* * *

Лина и Умник сидели в ста метрах от выхода из станции, на скамейке – полуразвалившейся, чудом держащейся на ржавых чугунных ногах. Лина озиралась с опаской и брезгливостью – давно она не видела столь грязного места. Унылые стены домов – когда-то действительно выкрашенные в разные оттенки синего, ныне же облупленные, покрытые лишайными пятнами старых надписей и язвами облупившейся штукатурки. Окна – иные с уцелевшими стеклами, но большей частью разбитые либо закрытые фанерными щитами. Ряд древних бензиновых машин вдоль улицы – покоробленные бесколёсые остовы, трупы автомобилей. Ветер гнал по асфальту бумажные пакеты и пластиковые пакеты. И окурки, сплошной слой окурков под ногами. Похоже, здесь не убирались последние лет двадцать.

– Мрачно тут у вас, – сказала Лина. – Да что там мрачно – страшно. В голове просто не укладывается, как вы тут живете.

– Нормально живем, – Умник дотянул сигарету в две затяжки и щелчком отправил бычок в кучу мусора. – Понимаешь, если разрешить брейнвошам убраться на наших улицах, то они потом и внутрь домов захотят заглянуть. А нам это нужно – чтоб в наши дела нос совали? Нам это не нужно.

– Почему со мной так случилось? Почему этот урод на меня напал? Я же ему ничего не сделала. Что, всех людей из приличных кварталов сразу начинают метелить, так вот, как меня?

– Ты неправильно пришла. Так нельзя. Чужие люди не приходят сюда в одиночку, особенно в первый раз. Нужен провожатый. Здесь бывает много чужих людей. Они ходят на нашу Биржу, делают с нами бизнес. Но они не знают правил – во всяком случае, всех наших правил. Поэтому если какой-нибудь чувак из хай-стэндовской братии хочет придти в Синий Квартал, он заходит на один из сликовских сайтов, находит себе гида, платит ему бабки, встречается с ним на нейтральной территории, там гид берет чувака за ручку и ведет сюда. Лично. И тогда все проходит без эксцессов, детка. Гид отвечает за приличного чувака – и головой и деньгами. Это бизнес, детка.

– А у вас есть сайты? – удивилась Лина. – Я слышала, что марджи… ой, извини, слики вообще не пользуются интернетом.

– Ты слышала чушь, детка. При сликов говорят много всякой дури. Слики пользуются сетью. Только у сликов – свои выходы в сеть, платить за это дело мы не любим. Тот же Дирс, например, из сети не вылезает – весь день шляется в своих гогглах, в экран пялится, на стены сослепу натыкается. Он, видите ли, изображает, что зарабатывает таким образом деньги. На самом же деле торчит на халявных порноресурсах и ловит тупой кайф дрочильщика.

– Вендетта. Он сказал – вендетта.

– Это я сказал. Разрешил ему объявить. Пусть Дирс потешит свое потрепанное самолюбие.

– И что, теперь он будет пытаться тебя убить?

– Теоретически такое возможно… – Умник усмехнулся, снова полез за сигаретой. – Если бедолага Дирс вдруг спьяну решит, что он достаточно крут и может поднять на меня руку, то на свете станет одним бедолагой меньше. По отношению к Дирсу – своего рода гуманный акт, санитарная миссия, одноразовая акция по уборке говна. Только он не осмелится, увы. Такие доходяги цепляются за свою вшивую жизнь до последнего. А поэтому поговорит недельку о вендетте со своими корешами, помашет кулаками, выпустит пар да и забудет. Мне в этом году вендетту уже три раза объявляли. Один раз третьей степени – то есть чувак мог охотиться на меня аж четыре месяца подряд и стрелять из укрытия. Чувак был очень зол, настроен был серьезно. Я подпортил ему бизнес, он разорился. Тупо, конечно, с его стороны было объявлять мне серьезную вендетту. Но он так решил – ему было виднее. Решил угробить меня насмерть. Думал, наверное, что после этого его бизнес наладится. Забавно люди устроены…

– Ну и что? – Лина смотрела на Умника округлившимися глазами.

– Он умер. На следующий день после объявления вендетты он сидел у окна на шестом этаже на Сто шестьдесят третьей улице с винтовкой в лапах и ждал, пока я пройду мимо. Потом он выпал из этого самого окна вместе со своей винтовкой – очень удачно, сразу сломал себе шею и совсем не мучился. Я положил на его могилку четыре синих незабудки. Даже дал немного денежек на похороны.

– Почему он упал?

– Я ему помог, – незатейливо объяснил Умник. – Он действовал как истый японец – сидел у реки и ждал, пока мимо проплывет труп его врага. Собственно говоря, япошкой он и был, звали его Мияваки. А я – не японец, некогда мне ждать, дело страдает. Пришлось решать проблему быстро и без сантиментов.

– И что, полиция тебя не забрала? Как она вообще относится к этой вашей вендетте?

– Я думаю, копы были бы счастливы, если бы все слики объявили друг дружке вендетту и перешлепали друг друга из пушек. Нет сликов – нет проблемы, да? Только так не получится, детка. Лет двадцать пять назад, говорят, здесь шла настоящая война – чуваки палили из стволов на каждом шагу. Говорят… Меня здесь тогда не было. Когда я пришел сюда, все давно устаканилось. Теперь все здесь решают деньги, леди Лина. Денежки, бумажки хрустящие и нехрустящие. В сущности – то же самое, что и у вас, хай-стэндов, приличных человечков. Мани-мани. Пусть мы не платим налогов, но зато помогаем делать большие бабки тем, кто налоги платит. За это нас терпят, леди Лина. За это нам дают жить.

– Ты говоришь, что пришел сюда. Разве ты не родился здесь?

– Здесь? – Умник осклабился. – В этих кварталах дети почти не рождаются. Здесь мало бабенок, преобладают особи мужеского пола, но и те телки, что есть, непригодны для деторождения. Все накачаны дрянью – как минимум стимуляторами, большая часть народа – геноприсадками, про наркотики вообще молчу, они здесь вместо чая на завтрак. Кого могут родить такие телки? Только разве что слоников, мутантов. – Умник помахал пальцем у носа, изображая, очевидно, хобот. – Поэтому народец в основном пришлый. Сумел выжить год – считай себя сликом. Или марджем, как принято говорить у вас, промытых. Или маргиналом. Или Альбертом Эйнштейном, скрещенным с Рафаэлем Санти – это уж насколько шизы хватит. Настоящих сликов немного, и живут они недолго, быстро загибаются, не оставив после себя потомства. Так-то вот, сладкая леди.

– А ты откуда пришел? – спросила Лина, не в силах справиться с любопытством.

– Оттуда, – Умник показал большим пальцем за спину. – Из другой страны, не Америки. Более точной информации дать не могу, извини. Еще спроси, как меня зовут на самом деле…

– Понятно. И ты тоже это… Сидишь на наркотиках?

– Ну уж нет, – Умник сморщился, словно его угостили незрелым лимоном. – Я не больной, понятно, детка? – Умник постучал себя по черепу, издав гулкий звук с металлическим оттенком. – Времени на дурь у меня нету. Я пришел, чтобы делать здесь бизнес – такой, какой в других частях вашей долбаной приличной Америки не сделаешь. И делаю свой бизнес. А когда заработаю денег достаточно, то вернусь в свою страну, куплю домик, заведу большую клумбу хризантем, жену и кучу сопливых белобрысых деток. Вот такая у меня мечта, не смейся. А чтобы родить нормальных деток, нельзя употреблять всякую дурь. Ты не смеешься, детка? Не вздумай смеяться, а то и в рожу схлопотать можно…

– Не смеюсь я, – сказала Лина. – Я – нормальная детка.

Пожалуй, Умник скорее нравился ей, чем не нравился. То, что он говорил, звучало неправдоподобно процентов на пятьдесят. Но с остальной полусотней процентов вполне можно было примириться – если обладать должным чувством здорового шизофренического юмора.

– Не вздумай смеяться, – повторил Умник. – Тут брались некоторые надо мной смеяться…

– Слушай, – спросила Лина, – сликам вообще можно верить? Вот тебе – можно?

– Мне – можно, – уверенно сказал Умник. – Кому ж еще верить, если не мне?

– Почему я должна тебе верить?

– Потому что я чувак высшей категории, – заявил Умник, – слик элитного разлива, типа французского вина Шато Шеваль Блан, понятно?

– Понятно.

Лина вздрогнула. Умник назвал именно то вино, о котором она думала сегодня днем, которое хотела заказать, но не могла себе позволить. Совпадение почему-то не показалось ей забавным – скорее жутковатым.

– Слики все разные, – продолжил Умник. – Хотя все здесь называют себя братьями и сестрами, считаются равными, но реально существуют люди высшего сорта, вовсю работающие мозгами и делающие дело, слики средней руки на подхвате – торгаши, дилеры, механики, биотехники и так далее, и, наконец, низший класс – всякая обдолбаная шваль, типа этих придурков Дирса и Бантаха, коя пасется по подворотням, лопает дешевый спирт с коноплей и живет только за счет сундука.

– Сундук – это что? – спросила Лина.

– Общественная касса. Кварталы сликов – большая коммуна. Многие здесь когда-то неплохо мыслили, производили качественный продукт, но со временем скурвились, сели на наркотики, пропили-прожрали все, что имели. Мы не можем выгнать их – наши правила не позволяют бросать братьев. Поэтому слики обложены внутренними налогами. Приходится платить за многое. В сущности, ничего оригинального. Всё так же, как и в большой Америке – те, кто может работать, кормят оглоедов и раздолбаев. К счастью, раздолбаи живут недолго. Однажды приходит овердоз, и их высохшие душонки отправляются в наркоманский рай.

– А чего Дирс так психанул, когда я назвала его марджем?

– Никогда не называй марджа марджем. Назовешь – снова огребешь неприятности. Мы – слики, только так. Мы – самые хитрожопые на этой планетке[6] . Самые умные. Вам, брэйнвошам, с нами не тягаться.

– Значит, я – брэйнвош?

– Все в этой чертовой стране – брэйнвоши. Промытые[7] . Все, кроме сликов.

– Я нормальная, – твердо сказала Лина. – Никто не промывал мне мозги, не было такого. Я делаю то, что хочу, и черта с два кто заставит сделать меня другое.

– Значит, ты явный кандидат в слики.

– Сомнительный комплимент.

– Ты кандидат в слики, леди Лина, точно тебе говорю. Ты уже пришла сюда, в Синий Квартал – полагаю, именно для того, чтобы сделать то, что тебе нужно, чтобы обойти законы, написанные высокомерными ослами – рабами, полагающими себя свободными людьми. Рабами своих электронных счетов. У тебя есть электронный счет, леди Лина?

– Есть. Но он пуст.

– У тебя есть работа, леди Лина?

– Нет.

– Ты уволилась, – уверенно заявил Умник. – Тебя не выгнали, ты уволилась сама, потому что тебе до смерти надоело вариться в общем супе, в компании, где про тебя известно всем и вся, где ты шагу не можешь сделать, не приложившись пальчиками к детектору и не поморгав голубыми глазками в сраный сканер для чтения сетчатки. И это значит, что ты вылетаешь из обоймы, из родного для тебя социума – по собственному желанию. Вылезаешь из душащих тебя плодных оболочек, чтобы родиться снова – более свободной. А также это означает, что ты становишься маргиналом, бродишь по краю своей социальной группы и размышляешь, куда прилепиться, чтоб не прогадить при том всю свою жизнь. Потому что маргиналы, несмотря на всю свою неприкаянность, тоже хотят жить. И жить, при возможности, хорошо.

– Ничего я не размышляю, – буркнула Лина.

– Размышляешь. Или не размышляешь, что в сущности, одно и то же. Я говорю о твоих подсознательных мотивациях. Это не оформлено в словесные формулы, не написано большими буквами на дорожных указателях твоего жизненного пути, но в действительности именно это правит тобой, ведет тебя туда, куда бредут твои ноги, и ничего ты с этим не поделаешь.

– Странный ты, – заметила Лина. – Слова всякие умные употребляешь – вперемешку с жутким сленгом…

– Я – Умник, – осклабился Умник. – Это много круче, чем просто особь, отягощенная интеллектом. Не думай о марджах, как о тупых отморозках. Среди нас попадаются весьма приличные экземпляры.

– Да уж, вижу, – сказала Лина.

Умник в самом деле мог бы потянуть на приличного, даже на хай-стэнда, если б не эклектика в одежде и не помятая обезьянья физиономия, давно уже требующая замены или хотя бы косметической подтяжки. Дорогущий костюм – черная двойка и белоснежная сорочка с галстуком-бабочкой – дополнялся грязно-зелеными кроссовками с носами из нержавеющей стали. На спине Умника притулился красный рюкзачок, от рюкзачка шли кабели – ныряли сквозь дыры, грубо прорезанные в пиджаке, а дальше, само собой, шли коже, присасывались к ней, пронзали ее и тянули свои отростки к межреберным нервам, к спинному мозгу. Хакерская снаряга – в приличных кварталах с такой лучше не появляться, загребут в два счета за использование запрещенной нейро– и мнемотехники, выдернут технику с корнями, с мясом, и припаяют лет пять-восемь лишения гражданских свобод. А еще у Умника были: пятнистая, цвета хаки бандана на голове, маленький блондинистый локон, падающий из-под платка на лоб, желтый хвост до середины спины сзади. И ни одной чешуйки перхоти. И бритвенно-острый гребень от затылка до лба, натягивающий ткань банданы.

– Волосы фальшивые, – уверенно сказала Лина. – Это не твой хайр. Ты лысый, да?

– Более чем лысый.

Умник сдернул бандану с головы и Лина узрела череп, сияющий хромом – металлическую сферу с гребнем вдоль срединного шва. Гребень, которым можно забодать любого с гарантированным летальным исходом. Череп, недоступный для мнемосканирования. Череп, от которого отскакивают пули.

Дорогая штука.

– Ты не просто лысый, – сказала Лина. – Ты крутой лысый.

– Я крутой, – сказал Умник. – А ты сомневалась?

* * *

Лина видела Биржу на фотографии. Единственное, наверное, здание в Синем Квартале, построенное за последние десять лет. И все равно обшарпанное, мрачное, вызывающее активное нежелание входить в него. Приземистый четырехэтажный дредноут с оконными проемами, заложенными кирпичом. У входа толпа курящих марджей – впрочем, со вкраплениями приличных людей, радующих взгляд своим цивилизованным видом.

– Подожди, покурить надо, – сказал Умник, остановившись в трехстах метрах от Биржи.

– Что, в Бирже покурить не можешь? – возмутилась Лина. – И вообще, сколько можно курить? Подумай о своих будущих детях…

– Поговорить надо, – уточнил Умник. – Здесь, а не там. Там слишком много ушей. К тому же ушей, усиленных электроникой.

– О чем поговорить?

– О деле, само собой. Ты в курсе, что я влетел из-за тебя сегодня на поллимона? Сегодня же я положу эти бабки в сундук, и у меня их больше не будет. И я тебе скажу, что буду сильно скучать по этим бабкам. Так что за тобой должок.

– Да, да, – Лина смутилась, опустила взгляд. – Извини, пока я не могу отдать тебе деньги. Поллимона – это очень много.

– Ерунда, – Умник махнул рукой. – Мелочь. Бантах продешевил. Отработаешь всю сумму за месяц. Ты того стоишь, сладкая леди.

– Что значит отработаешь? – Лина побледнела, невольно сжала кулаки.

– Как что? Сама не догадываешься?

– На панель меня пустить хочешь? – выпалила Лина. – Черта с два! Не надейся!

– На панель? – Умник глянул на Лину с недоумением. – Не говори такой херни, леди Лина, никогда больше не говори. Ты – хорошая детка, как я могу с тобой так поступить? Я тут напрягаю свои мозги, думаю, как лучше нам с тобой устроить бизнес, а ты несешь всякую херню!

– Ладно, извини…

– Я говорю о твоем деле, и больше ни о чем. О деле, с которым ты пришла сюда, на Биржу. Надо ж, какие ныне детки пошли… На панель, сказала она… Слова какие знают… Давай, выкладывай, леди Лина, и не серди Умника. Умник хороший, только не надо его сердить.

– Мне нужен хороший специалист по… – Лина замялась. – Ну, как это сказать…

– Говори как есть.

– Спец по снятию денег с банковского счета.

– У тебя чужая карточка? – Умник уловил суть с полуслова. – И ты хочешь обналичить чужие бабки?

– Да. Только это не чужие деньги. Мои. Один человек мне их подарил.

– Так в чем проблема? Пусть он их и снимет. И подарит окончательно.

– Он умер.

– Может, остались документы о наследстве?

– Какие, к черту, документы? Его убили.

– А карта – у тебя?

– Да.

– Покажи.

– Ее здесь нет, – торопливо сказала Лина. – Я, что, дурочка – тащить карту в Синий Квартал?

– Значит, дурочка, – заявил Умник. – Потому что карта у тебя с собой. И лежит она здесь, во внутреннем кармане комбеза. – Умник ткнул пальцем в грудь девушки. – Я это вижу. И даже вижу, чья это карта. На ней написано – Тутмес Афати. Так что давай карту, не бойся. Если бы я захотел отнять ее у тебя, сделал бы это давно. Только это не мой стиль – отнимать чужие карты у сладких приличных девочек. Совсем не мой.

– Как ты ее увидел? – глаза Лины полезли на лоб.

– Очень просто, – Умник не спеша развязал узел банданы, стащил ее с головы. – Любуйся, детка. Все поняла?

В блестящем черепе Умника, еще недавно цельном, появились два отверстия, в них светились любопытные красные глазки лазера.

– Сканер, – сказала Лина. – И что это значит? Ты меня сквозь одежду видишь? Я для тебя как голая? И как я тебе?

– Ты красотулька, – сказал Умник. – Просто супердевочка. Только вот грудная клетка вся в рубцах – похоже, тебя подстрелили из пистолета, а потом не заштопали как следует. Кто это тебя так?

– Так… Одна сволочь.

– Та же, что шлепнула Тутмеса?

– Она самая.

– Значит, старина Тутмес все-таки отбросил копыта… – Умник задумчиво покачал головой. – Три раза отбрасывал их, но не до конца, а теперь все же помер насмерть. Жаль. Забавный был чувак. Один из лучших биотехников. Свалил отсюда больше двух лет назад. Где его пришили?

– Извини, этого не скажу. Ты хорошо знал Тутмеса?

– Было у меня с ним несколько делишек… Было. Ладно, хватит пока об этом. Давай карту.

– Ты обещаешь, что не случится ничего плохого?

– Такого и господь Бог не пообещает, – ухмыльнулся Умник. – А что касается меня – не бойся, свинью не подложу. Никогда. Даю слово самого честного слика во вселенной.

– Тогда держи.

Лина расстегнула молнию комбинезона, достала твердый прямоугольник карты и протянула Умнику – почему-то сощурив глаза, едва не зажмурившись.

Как в омут прыгнула – бездонный, заполненный ледяной водой.

Похоже, она в самом деле начала путь в маргиналы. Сорвалась с горнего уступа, на котором так уютно обитала всю свою жизнь, отправилась в свободное падение в пропасть. И ни один мудрец на свете не мог предсказать, чем это закончится.

– Молодец, детка, – сказал Умник. – Молодец, леди Лина. Слушайся меня, и будет тебе за то счастье.

* * *

– Быстрее, быстрее, – бормотал Умник на бегу. – Ушастый, кажется, линяет – решил, что набрал работы достаточно. Мы должны перехватить его. Иначе не найдем потом две недели. Он такой, этот Ушастый, любит слинять надолго…

Умник несся по коридорам Биржи, бесцеремонно расталкивая людей. Лина ныряла в пустое пространство, образовавшееся за ним, и толпа тут же смыкалась за ее спиной. Сколько их здесь было – марджей и приличных? Не сосчитать. Море людей, разговаривающих одновременно – гул голосов, закладывающий уши, пестрые пятна вычурных одежд, физиономии, мелькающие мимо – чуднее не придумаешь. Спертый воздух закрытого безоконного пространства, табачно-марихуановый дым, висящий плотной удушливой завесой. Бетонные лестницы с общарпанными ступенями, балконы и антресоли, сваренные из ржавой железной арматуры, толстые трубы с огромными вентилями под высоким потолком, тонущим во мраке. Похоже, когда-то здесь был завод. Типичный антураж фантастического боевика.

Лина попала в фантастический боевик – с потрохами. И все, что оставалось ей делать сейчас – бежать за железноголовым сликом.

– Эй, – крикнула Лина, пытаясь не отстать от Умника. – Откуда ты знаешь, где сейчас этот твой Ушастый?

– Слышу его, – не поворачиваясь, крикнул Умник. – Сейчас идет по третьему этажу, в пятом блоке, базарит с каким-то чуваком. Уходят с Биржи. Я пытался связаться с ним – не получается, отключил связь, гад. Сейчас выйдем на него, еще немножко. Держись, детка, не отставай!

Ага-ага. Понятно. Лина уже обратила внимание, что ни у кого здесь не имелось ни видеоконнекторов, ни даже простых мобильных телефонов. Тем не менее марджи уверенно двигались в человеческой мешанине, находя нужных людей. И причина тому была проста – они слышали друг друга. Большая часть марджей была оснащена мнемоснарягой, официально запрещенной в Соединенных Штатах – блоки-рюкзачки за спиной, биокабели, идущие к нейроразъемам в коже, очки-гогглы и ушастые шлемы с антеннами. Лина подумала, что если бы вдруг сюда нагрянула полиция, то ей пришлось бы арестовать не меньше тысячи людей. Отправить их за решетку.

Почему-то Лина не сомневалась, что полиция здесь не появится.

Умник нырнул в узкий боковой туннель, свободный от людей, развил наконец-то приличную скорость и понесся вперед, пыхтя как паровоз. Лина бежала за ним – без малейших усилий, само собой. Чего-чего, а бегать она умела. А также умела дышать воздухом, бедным кислородом и насыщенным вонючими токсинами. Пожалуй, марджевскую Биржу можно было использовать как тренировочный полигон перед высадкой на другую планету.

– Ушастый! – рявкнул Умник, вырываясь на очередной лестничный пролет. – Стой, брат! Дело есть.

Лина разогналась не на шутку. С торможением дело по-прежнему обстояло не лучшим образом, в результате она налетела на спину резко остановившегося Умника, Умник толкнул Ушастого, миниатюрный Ушастый спикировал на своего собеседника – марджа, оставшегося в данной истории безымянным, – огромнейшего чувака бегемотоподобной комплекции. Ушастый врезался в живот большого чувака, амортизировал свой полет его толстым пузом, отскочил как резиновый мяч и приземлился на пол, приняв более или менее вертикальное положение.

– Эй, эй, – крикнул Ушастый, – что за спешка, люди? Я не понял!

– Прости, брат, – тяжело отдыхиваясь, проговорил Умник. – Мы тут гонимся за тобой по всей долбаной Бирже, а ты отключил связь и активно линяешь. Я ж тебе говорю – дело есть.

– Леди Лина, это Ушастый – сказал Умник. – Лучший биотехник в Синем Квартале. Или один из лучших. Или, во всяком случае, не самый плохой.

Ушастый вежливо кивнул головой и лопухастые его уши мотнулись вверх-вниз, как у маленького слоника.

Лина не выдержала, прыснула коротким смешком. Сапожник без сапог – вспомнила она чью-то, кажется русскую поговорку. Ушастый был биотехником, и стало быть, мог изготовить себе приличную физиономию или хотя бы заработать на косметическую операцию. Однако он предпочитал обходиться собственным, данным природой обличьем. А природа при создании Ушастого не поскупилась на выдумку, проявила богатство воображения и даже чувство юмора. Ушастый демонстрировал собой вырождающийся человеческий генофонд, о котором говорил Лине Виктор. Рост Ушастого не дотягивал до полутора метров. Редкие белые волосики покрывали розовый череп, формой напоминающий средних размеров дыню. Крючковатый нос, огромный рот, прорезающий лицо поперек тонкой, почти безгубой щелью. И, конечно, уши, выдающееся украшение, каждое размером в ладонь, морщинистое, с бахромой по нижнему краю.

– Никаких дел, – нервно сказал Ушастый. – Я занят на всю неделю. На весь месяц. Навсегда занят. У меня работы на сто лет вперед, а потом я сразу возьму отпуск. Я уже в отпуске, люди. Имею я право отдохнуть, а?

– Поехали к тебе, там все обсудим, – заявил Умник, игнорируя длинную, полную внутренних противоречий тираду Ушастого. – Поехали быстренько, время не ждет.

– Я же сказал – занят!

– Ты занят? – Умник вытаращился на Ушастого, как бы не веря своим глазам. – Ах ты занят… А я-то думаю – в чем дело? Что ж ты сразу не сказал, что занят? Если б я знал, что ты занят, тогда, конечно, не стал отвлекать тебя, великого, своими ничтожными проблемами. Пойдем, леди Лина, – Умник повернулся, собираясь уходить. – Пойдем, обратимся к Мидянусу. Он, конечно, не такой выдающийся биотехнарь, как маэстро Ушастый, но зато никогда не говорит старине Умнику, что занят. Для Умника у него всегда найдется время.

– Эй, подожди, – буркнул Ушастый, – ты что, к Мидянусу идешь?

– Как это ты догадался? Подслушивал, да? Пойдем, леди Лина. Мы идем к Мидянусу.

– Не ходи к Мидянусу, – сказал Ушастый. – Он мутант и придурок.

– В отличие от тебя? – осклабился Умник. – Пойдем, леди Лина. Здесь нас не любят. Бизнес нужно делать с людьми, которые нас любят. Мидянус меня любит, да. Любит как брата. Он сделает нам работу и получит кучу бабок. А маэстро Ушастый пусть идет в отпуск и отдыхает там, в этом своем отпуске.

– Ладно, сделаю я твою работу, – недовольно произнес Ушастый. – Сделаю. Только не ходи к Мидянусу.

– А ты нас любишь?

– Обожаю! – буркнул Ушастый. – Жить без вас не могу.

– Эй, как же так? – в разговор встрял толстый безымянный мардж. – Ты же обещал мне начать прямо сегодня, Ушастый…

– Сегодня не получится, – сказал Ушастый.

– А когда получится?

– Откуда я знаю когда? – взвизгнул Ушастый. – Ты видишь вообще, что творится? Глаза разуй! У меня запарка и все такое! Меня вообще нет, умер я. Иди к Мидянусу, он тебе все сделает. Все, что попросишь!

– А Мидянус сейчас, случаем, не в запое? – осторожно поинтересовался толстый.

– Мидянус-то? Да он всегда в запое! Какая разница? Иди еще к кому-нибудь. Только свали побыстрее, добром прошу, пока я совсем не разозлился.

Толстый грустно вздохнул и ретировался быстрым шагом, вихляя на ходу объемистым задом. Из чего Лина сделала вывод, что Ушастый тоже крут.

Везло ей сегодня на крутых марджей.

* * *

Дом, в котором обитал Ушастый, внешне не отличался от прочих полуразвалин Синего Квартала. Однако внутри оказался неожиданно чистым и даже, пожалуй, ухоженным. Лифт, правда, не работал, поэтому на второй этаж пришлось идти пешком. Вход на этаж был забронирован массивной металлической дверью. У звонка висела латунная табличка с выгравированной надписью: «Не звонить. Звонок не работает. Дома никого нет. Все спят, не будить». Ушастый оправдывал свое реноме противоречивого, но поистине занятого человека.

За дверью обнаружился длинный коридор – его зеленые стены несли на себе множество кабелей толщиной в человеческую руку, а также разноцветных проводов, проводков и проводищ. Ушастый угрюмо прошествовал к одной из дальних комнат, пинком открыл дверь и сказал:

– Проходите, дорогие гости. Располагайтесь с удобствами.

Располагаться было совершенно не на чем. Вся лаборатория площадью не менее тридцати квадратов была заставлена биотехническим оборудованием. Инкубаторы, заполненные полупрозрачным гелем – в них плавало нечто неопределенных форм, беззвучно бултыхалось, дышало, жило. Лина вздрогнула, на миг ей показалось, что она снова на астероиде Виктора Дельгадо, в одном из экспериментальных блоков. Посреди зала находился стол, облепленный порослью плоских мониторов. Ушастый немедленно занял кресло за столом – единственное в лаборатории, скинул туфли, положил ноги на стол, отчего мониторы, сидящие на толстых упругих стеблях, разом покачнулись.

– Уф-ф, это надо ж, как я сегодня устал, – сказал Ушастый. – Все ноги себе оттоптал.

Носков Ушастый не носил. Поэтому невооруженным глазом было заметно, что на правой ноге у него четыре пальца, а на левой – шесть.

– Не один ты ухайдакался, – заметил Умник. – Куда сесть-то можно?

– А, это… Сейчас сделаю. – Ушастый ткнул пальцем в клавиатуру и из коридора донеслось приближающееся гудение. Через несколько секунд в комнату резво вкатились два кресла на колесиках – гуськом, друг за другом. Одно из них тюкнуло Лину под колени и она свалилась в мягкие мебельные объятия, пахнущие свежедубленой кожей.

– Клево, – сказала Лина. – Сколько такие самокаты стоят?

– Нисколько. Все по бартеру, – сказал Ушастый. – Если наше дело выгорит, подарю тебе одно – то, в котором ты сидишь. Кстати, ты охренительно красива, детка. Никто тебе такого еще говорил?

– Пару раз говорили, – Лина вежливо улыбнулась.

– У тебя что-то странное с лицом. Нестандартная модель. Новый каталог, да? Кто делал тебе эту мордочку, киса?

– Никто. Сама такая выросла.

– Быть того не может. Иди-ка сюда, – Ушастый поманил рукой и кресло Лины шустро покатилось к нему. Лина не успела моргнуть глазом, как ушлый мардж протянул короткие кривые пальцы и начал ощупывать ее лицо.

– Невероятно, – бормотал он. – Натуральное личико, в самом деле. В Америке таких почти не осталось. Все – выродки, в генах сплошной мусор. Ты не русская, случаем, девочка?

– Почему русская?

– У русских запрещены геноприсадки. Напрочь запрещены. Такой вот у них недемократический тоталитарный режим. Зато они вырождаются не с такой ужасной скоростью как мы в чертовой стране Америке.

– Я полька, – сказала Лина. – Мой отец родился в Польше. И мама, кстати, тоже.

– Тогда понятно. У славян хорошая кровь. А как у тебя фамилия?

– Так я тебе и сказала, – Лина отпрянула от неприятно-холодных пальцев Ушастого. – Чего ты вообще привязался к моему лицу?

– У тебя, должно быть, неиспорченный набор генов. Интересные генчики… Слушай, детка Лина, можно я возьму у тебя капельку крови? Всего одну капельку.

– Нет! – Лина едва сдержалась от крика. Призрак Виктора снова замаячил перед ней во всей своей красе. Чертовы биотехники начинают сходить с ума, едва увидят ее. Всем нужны ее гены. Уже изрядно подпорченные, кстати.

– Я заплачу тебе, – азартно сказал Ушастый. – Заплачу бабки. Две штуки баксов – и всего за одну каплю крови. Можно даже без крови обойтись. Можно слюну. Просто плюнешь мне в пробирку, детка, и две штуки твои. Наличкой, само собой.

– Я же сказала – нет! – Лина оттолкнулась ногой от пола, и кресло ее покатилось назад. – Скажи ему, Умник, чего он пристал?

– Отстань от девушки, Ушастый, – сказал Умник. – Девушка у нас – благородная леди, чистых хай-стэндовских кровей, к тому же европейских, меньше чем за поллимона не плюется. Клади пятьсот штук на стол, и она все тебе здесь обхаркает. Понял?

– Жмоты вы, – заявил Ушастый. – За поллимона я тут отымею любую самую шикарную телку, хоть польку, хоть итальянку, хоть марсианку. Отымею прямо на полу. Подавитесь своей слюной.

– Слушай, Ушастый, – спросила Лина, – а почему ты такой… э… как это сказать…

– Почему я такой урод? – Ушастый ухмыльнулся, продемонстрировав кривые желтые зубы.

– Ага. Почему ты себе нормальное лицо не сделаешь? Ты же можешь.

– Да потому что я слик, сладкая леди. У нас особый стиль. У нас мутанты не правят себе морды. Ты прекрасно знаешь, что у вас, хай-стэндов, рождается полным-полно выродков – считай, каждый второй. Просто вам проводят биокоррекцию с раннего детства, и потому все вы выглядите как Барби и Стэны – загорелые, гладкие, с идеальными фигурами. Только все это ложь, милая леди. Ты берешь за руку двадцатипятилетнего красавчика с Беверли-Хиллз, и затеваешь с ним амуры, и не подозреваешь, что на самом деле ему давно за семьдесят, и рука у него искусственная, и держится старикан только за счет стероидов и геноприсадок. А потом он трахает тебя, и ты беременеешь, и рожаешь очередного выродка, и вкладываешь кучу бабок в то, чтобы он выжил, а потом еще кучу бабок в то, чтобы он выглядел как человек, а не как утконос. Это что, нормально, по твоему? Мы, слики, живем по правде, не штукатурим действительность, и потому видим ее такой, какая она есть. И потому – мы нормальные люди, а вы – промытые, брейнвоши…

– Все, хватит! – Лина махнула рукой. Надо же, задала обычный вопрос, а нарвалась на пламенную речь. – Ты не забыл, что у нас дело?

– Ну давай про дело, – нехотя произнес Ушастый. – Давай, чего у вас там?

– Карту обналичить, – сказал Умник, достал карту и кинул Ушастому. Ушастый поймал карту на лету, близоруко уставился на нее.

– Ух ты, – проскрипел он, – а ведь карта-то Тутмесова! Откуда она у вас?

– Леди Лина принесла. Говорит, что умер Тутмес, убили его. А карту он ей подарил.

– Что, правда убили? – Ушастый уставился на Лину.

– Правда.

– Смотри, чтоб без фуфла было, а то мы карту отмоем, а потом сам Тутмес появится – где, мол, мое бабло, где мои любимые баксики? А он чувак неслабый был, этот Тутмес, до того, как стать биотехником, знаешь кем он был?

– Федаином.

– Во-во. Именно.

– Тутмеса убили, – сказала Лина, на глаза ее навернулись слезы, она невольно всхлипнула, вытерла глаза рукавом. – Очень жаль, что убили, потому что Тут был очень хороший, очень. Очень добрый. Если б не он, я бы тоже не выжила.

– Ладно, не плачь, детка, – сказал Ушастый, – а то я тоже сейчас разрыдаюсь, такой вот я сентиментальный, чувствительный. Верим мы тебе, верим. Или делаем вид, что верим. Давай прогоним твою карту через тестер и узнаем, что она из себя представляет.

Он колдовал над компом минут пятнадцать. Лина извелась от ожидания, Умник же застыл, откинувшись на спинку кресла – ну да, чего ему скучать, с таким-то комплектом аппаратуры, встроенным в голову – хочешь, музыку слушай, хочешь, кино смотри – проекция видео прямо на сетчатку, никаких гогглов не надо. И рюкзак этот за спиной – считай, переносной бизнес-центр со всеми… Стоит такая снаряга миллиона три, не меньше. Интересно, а это больно, когда нейроразъемы устанавливают?

– Есть, – наконец-то сказал Ушастый. – Схвачено. Карта эта из банковской сети NBNY, стало быть наша, американская. Это вроде бы хорошо – ни в какие там Цюрихи и Амстердамы обращаться не надо. Именной счет на Тутмеса Афати действительно существует, и снять бабки можно именно по этой карте. Это тоже вроде бы хорошая новость, сами понимаете. Но вот, ребятки, новость совсем охренительная: сколько бабок на этом счету, точно сказать я не могу, но судя по ступени допуска, не меньше двухсот миллионов. Во всяком случае, начиная с этой суммы.

– Вау! – крикнула Лина.

– Чего вау? – расстроенно просипел Умник. – Лучше бы там лежала пара лимонов – и достаточно, и проблем бы не было. А так мы в полном пролете. Твоя карта годится только для того, чтоб раскладывать на ней дорожки из кокса.

– Какие еще проблемы?

– Ты что, не поняла про степень допуска? Объясни ей, Ушастик.

– Обычный счет, на котором лежит до пятидесяти миллионов, имеет первую ступень допуска и обслуживается достаточно просто, – сказал Ушастый. – Да что тебе говорить – сама знаешь, как это делается. Приходишь в банк, предъявляешь охраннику карту, он кивает тебе башкой – ага, мол, леди, снимай свои бабки. Вставляешь в банкомат карту, прикладываешься пальчиками к дигитосенсору, потом смотришь прекрасными глазками в сканер сетчатки. Охранник наблюдает, все ли нормально. Поскольку все нормально, получаешь свои денежки и сваливаешь. Вариант другой: карта чужая, но с такой же первой ступенью допуска. Ты приходишь к Ушастому, приносишь ему какой-нибудь биоматериал владельца этой карты. Например, его носовой платок с высохшими соплями, или грязные носки, или вообще что угодно, на чем есть клетки его организма. Кстати, биоматериал Тутмеса можно и не приносить – он есть в моей генотеке, хобби у меня такое – коллекционировать чужие генчики. Дальше происходит вот что: Ушастый берет клетки, и начинает клонирование. Со сто пятидесятой, предположим, попытки у него это получается. Занимает это, предположим, две недели. И теперь у Ушастого есть маленький эмбриончик – точная копия Тутмеса. Эмбрион растет в инкубаторе, причем растет очень быстро, потому что Ушастый – хороший биотехник, он знает, как заставить ткани расти с хорошей скоростью, к тому же он не любит ждать долго. И через месяц у нас есть такой вот плод, – Ушастый раздвинул ладони сантиметров на двадцать, – а больше нам и не нужно. Мы берем этого уродца, снимаем у него отпечатки пальцев и сканируем рисунок сетчатки. Конечно, они не совсем такие, как у взрослого Тутмеса, но это не проблема. Потому что мы закладываем эти рисуночки в комп, и несложная программа тут же выдает их нам такими, какими они будут у взрослого – в любом указанном нами биологическом возрасте. И вся эта процедура называется «подготовка к геновзлому». Слышала когда-нибудь такое словечко?

– Нет, – сказала Лина.

– И вряд ли могла услышать. Геновзлом – преступление второй степени, приличные люди такими делами не балуются.

– А что будет с этим… с ребеночком? – спросила Лина.

– Это не ребеночек, – сурово заявил Ушастый. – Это всего лишь биообразец. Его, естественно, утилизируют после использования. Чтоб не оставалось улик.

– А если его не убивать, а продолжать выращивать? Можно получить настоящего Тутмеса?

– Да легко, – усмехнулся Ушастый. – Если будем инкубировать клон в течение целого года, то получим копию Тутмеса – подростка с биологическим возрастом лет пятнадцать, абсолютного идиота, с кучей генетических дефектов и внутренними органами, неспособными к функционированию. Если вынуть его из инкубатора, он откинет копыта через пять минут. И обойдется такое удовольствие миллионов в шесть. Тебе это надо?

– Бр-р… – Лина зябко повела плечами. – Ты лучше про взлом расскажи – чего там дальше-то?

– Дальше просто. Мы изготавливаем, детка, виниловые отпечатки и приклеиваем их на твои красивые пальчики. А также делаем специальные контактные линзы, и ты вставляешь их в глазки. И можешь считать себя Тутмесом. Идешь к подходящему банкомату, мило улыбаешься охраннику, инициируешь карту, прикладываешься пальцами, смотришь в сканер. Когда луч сканера дотрагивается до линз, они проецируют в ответ рисунок сетчатки Тутмеса – так вот они правильно устроены. И в карман твой сыпется большая куча баксов. Только на этот раз так не получится.

– Почему?

– Потому что на счету Тутмеса валяется не меньше двухсот лимонов. И это значит – вторая ступень допуска. Ежели не третья, хотя в нашем случае это уже не имеет значения. Потому что отпечатки пальцев вместе с сетчаткой при таком допуске – детский лепет на лужайке. При второй ступени тебе действительно нужно быть Тутмесом – биологически. Ты думаешь, в банках дураки сидят? Вот, смотри, – Ушастый поднял вверх карту Тутмеса. – Что это такое? Просто кусок пластика с магнитной дорожкой. Если каждая хитрая белая девочка будет приходить с такой, и пытаться снять со счета больше двухсот лимонов, и выдавать себя при этом за сорокалетнего чернокожего, то банки быстро останутся с голой задницей, не так ли? Поэтому с тобой там даже разговаривать не будут – загребут в каталажку и вызывай адвоката.

– А если найти кого-нибудь, похожего на Тутмеса? Переделать ему лицо. Это ведь не так сложно. Ну я, конечно, теоретически говорю…

– Теоретически… – хмыкнул Ушастый. – Видали мы таких теоретиков. Я тебе еще раз говорю – клиент проходит биологическую идентификацию. Когда Тутмес открывал счет, то ему вежливо предложили сдать десять кубиков кровушки и пройти простенькую, неглубокую мнемозапись. И он выполнил все это, конечно, иначе хрен бы ему открыли счет. И даже если наш фальшивый африканец будет иметь стопроцентную рожу Тутмеса, то биотест ему не пройти. Так что забудь все это, детка. Может, у тебя есть другая карта старины Тутмеса, попроще, не такая навороченная?

– Другой нет, – сказала Лина убитым тоном.

– А бабки, небось, нужны?

– Нужны…

– Тогда повторяю свое предложение. Плюнь мне в пробирку. Четыре тысячи дам. Ладно, пять тысяч – так и быть. Пойдет?

– Нет, – сказала Лина, – Нет.

Ушастый поднялся и вразвалку поковылял к девушке. Лине показалось, что она услышала, как заскрежетали его подагрические суставы.

– А ведь ты что-то темнишь, детка, – проскрипел Ушастый. – Почему не хочешь оставить мне свои клеточки? Ты не из копов, случаем? Это, знаешь ли, как-то подозрительно. Очень подозрительно…

– Она не коп, – бросил Умник, тоже поднимаясь из кресла. – Я прозвонил ее. Если б не прозвонил – не привел бы сюда, сам знаешь. Поэтому не говори чушь и не обижай мою клиентку.

– Кто она на самом деле? Ты знаешь?

– Знаю. Но тебе не скажу.

Лина недоуменно хлопала глазами – что ей еще оставалось делать? Прозвонил? Это еще что такое?

– Пойдем, Лина, – сказал Умник, в первый раз назвав ее просто по имени, безо всяких «леди» и «детка». – Пойдем. Не бойся Ушастого, он хороший чувак, но нам здесь нечего делать.

– Забавные дела происходят, – сказал Ушастый. – Забавные, брат.

– Извини, что зря побеспокоили, брат. Сколько с меня?

– Двести.

– Ладно, что там две сотни? Возьми пятьсот.

– Ну давай…

Умник отсчитал Ушастому пять бумажек. Потом молча пошел к выходу. Лина поплелась за ним.

Голова ее гудела от переизбытка информации. И очень хотелось есть.

* * *

– Лина, уже поздно, – сказал Умник. – Три часа ночи. Останься у меня, а завтра поедешь домой.

– У тебя в постели? – усмехнулась Лина.

– Нет. У тебя будет своя комната. Приличная комната. Не хуже, чем у вас, хай-стэндов. Даже лучше.

– Я поеду, – сказала Лина. – Я дико устала. Но еще дичее хочу домой.

– Как ты доберешься? Сабвей уже не работает.

– Поймаю такси.

– Такси? – Мардж покачал головой. – Забавная ты, Лина. Я никак не пойму – тебе надоело жить или ты вправду ничего не боишься?

– Очень хочу жить и боюсь всего на свете.

– Я отвезу тебя.

– На чем?

– На мотоцикле. У меня хороший байк.

– Не надо. Не хочу, чтобы ты знал, где я живу.

– Боишься меня?

– Боюсь. Наверное, ты хороший, Умник. Но все равно все вы, слики, ненормальные.

– Я и так уже знаю, где ты живешь.

– Знаешь?

– Вудсайд, Тридцатая улица, строение сто восемнадцать, – сказал Умник. – Приличное местечко, ничего не скажешь. А еще я знаю, что зовут тебя Хелена Горны, что твой отец – Джозеф Горны, польский эмигрант, в отрочестве звался Юзефом Горным, и что он генеральный директор «Маунтин скиллз». Знаю, что ты скип-пилот и работала в «Скайкроссе»…

– Ты сволочь, – бросила Лина, повернулась и пошла прочь.

– Подожди! – Умник бросился за ней, схватил за руку. – Зря обижаешься, Лина. Так положено. Ты пришла в Синий Квартал, я твой гид, ты мой клиент. Гиды – слики высшего сорта, Лина, у них свой кодекс. Гиды никогда не спрашивают сведений о клиента, это невежливо, непрофессионально. Гиды узнают все сами. Я отвечаю за тебя всем, Лина, – своими деньгами, своей репутацией. Отвечаю перед сликами за тебя, отвечаю за сликов перед тобой, гарантирую твою неприкосновенность. Как я мог не проверить тебя? Я что, псих, самоубийца?

– Откуда ты все узнал обо мне?

– Как откуда? Из сети. Знаешь, почему мы называем вас промытыми? Потому что вся ваша жизнь на виду, она прозрачна как вода. Все, что вы делаете, учитывается и записывается в архивы. Вам наплевать на это, вы знаете, что ничего плохого в этом нет, что это способствует предотвращению преступлений, что государство гарантирует конфиденциальность полученных сведений и так далее…

– Оно действительно гарантирует конфиденциальность, – зло сказала Лина. – И если ты узнал все это, значит, ты взломщик, хакер, преступник. Знаешь, как я себя чувствую? Как будто ты в белье моем покопался. Понравились тебе мои трусы, да?

– Извини, Лина. – Умник смотрел на Лину грустно, просяще – так, словно ему действительно нужно было ее прощение. – Извини, солнышко. По-другому здесь нельзя. Можно было сделать проще – после того, как я выкупил тебя у сабвеевских уродцев, объяснить, что нечего тебе здесь делать, выставить счет на полмиллиона баксов и отправить домой. Но я пытался сделать для тебя хоть что-то. Я сделал все, что мог.

– Ладно, – со вздохом сказала Лина, – прощаю. Где твой байк?

* * *

Мотоцикл несся по шоссе, с ревом объезжая тихоходные водородники. Настоящий русский «Урал», последняя модель – крутейший в мире байк, переплюнувший «Сузуки» и «Хонду», затмивший в последние годы даже «Харлей-Дэвидсон». Лина сидела сзади, встречный ветер бил в стекло ее шлема, со свистом растекался в стороны. Она могла бы держаться за ручку, но бросила ее, обняла Умника, обхватила его сзади руками, прижалась к его черно-кожаной спине.

Умник сменил костюм на проклепанную куртку и джинсы. Хакерскую снарягу, естественно, оставил дома. Нацепил на голову длиннопатлый парик, прикрыл им металлический череп, не поленился даже приклеить к физиономии байкерские усы и бороду. Лина не задавала вопросов – прекрасно понимала, что в обычном марджевском виде Умник становился в приличной части города персоной нон-грата.

В наушниках звучал древний, развеселый, никогда не увядающий ритм-энд-блюз. Лина не слышала такой музыки лет сто. «You gonna tinny mama», – пел Джулиан Сас, годящийся Лине в прапрапрадедушки – давно уже покойный, и все равно живой, бессмертный в своей клевой музыке. Лина прижималась щекой к спине Умника, думала о том, что все славно, что давно ей не было так хорошо, что Умник, конечно, сволочь, как и все марджи-слики, но все равно хороший, думала о том, что Умник не такой как все… Настоящий мужик, по сравнению с которым большая часть знакомых Лине мужиков казались фальшивыми неженками.

Ни черта сегодня не получилось. Обидно, конечно. И все равно стоило появиться в Синем Квартале, и даже получить по морде от урода Дирса. Стоило только затем, чтоб познакомиться с Умником и узнать, что существует другая жизнь. Странная жизнь.

«Ты – прямой кандидат в слики», – вспомнила Лина.

– Черта с два, – пробормотала она. – Не так быстро, Умник.

* * *

Умник и Лина стояли на двадцать третьей авеню, у дома номер восемнадцать. Лина моргала глазами, из последних сил борясь со сном. Умник молчал.

– Я пойду, – сказала Лина. – Спасибо, что довез. И вообще, спасибо за все.

– Спасибо – это мало, – сказал Умник. – Мне нужно еще кое-что.

– Деньги? Знаешь, я только что продала тачку, так что у меня есть пятьсот тысяч. Правда, это все, что у меня есть, но… Неважно. Я отдам тебе их. Завтра. Сегодня уже поздно. Хорошо?

– Деньги – муть, – тихо сказал Умник. – Деньги меня не интересуют. Я хочу, чтобы ты меня поцеловала.

– Что?

– Вот три тысячи, – в руке марджа появились три банкноты, он засунул их в нагрудный карман Лины так быстро, что она и моргнуть не успела. – Это тебе на мелкие расходы, сладкая леди. Надо будет, еще дам. И те пятьсот штук я тебе простил, фигня это, пятьсот штук, мелочь. И не расстраивайся, что сегодня мы в пролете – через пару дней что-нибудь придумаем, я с тобой свяжусь. Но вот сейчас ты должна меня поцеловать. По-хорошему поцеловать, не по-детски. Иначе мне будет не по себе. Иначе день прошел совсем зря.

– Ты думаешь, нужно? – спросила Лина.

– Очень нужно. Ты же не хочешь меня расстроить?

– Ну ладно, – Лина пожала плечами. – Если ты так настаиваешь…

Она обвила руками шею Умника, дотронулась губами до его губ и приоткрыла рот.

Они целовались минут пять – взасос, самозабвенно, как удравшие с уроков старшеклассники. От Умника пахло сигарным табаком, апельсиновой жевательной резинкой, сыромятной кожей. Лина чувствовала, как уходит сон, как горячая волна бежит по телу снизу вверх, кружит голову. Она облизывала губы Умника, ощущала его язык в своем рту, и никак не могла оторваться.

– Все, все! – Лина оттолкнула Умника, провела рукой по вспотевшему лбу. – Хватит. Спокойной ночи.

Умник молча кивнул. Вид у него был весьма обалдевший.

– Я иду спать, – сказала Лина. – Ничего мне не хочешь сказать?

– Ы-ы, – промычал мардж.

– Ты что, язык проглотил?

– Угум.

– Ладно, я пошла.

Лина повернулась, вошла в подъезд и побрела по ступенькам вверх.

* * *

Дверь за Линой закрылась. Умник расстегнул куртку, достал из кармана пустую стеклянную пробирку, выдернул резиновую пробку. Открыл рот, наклонил голову, слюна потекла в пробирку тонкой струйкой. Потом достал из другого кармана бутылку минеральной воды, прополоскал рот и сплюнул на мостовую. Закрыл пробирку, убрал ее, пробежался пальцами по кнопкам часов-телефона, поднес запястье к губам и сказал:

– Эй, Ушастик, я все сделал. Сейчас привезу. Не дрыхни, откроешь мне дверь.

После чего оседлал байк, газанул, выпустив в воздух сизое облако выхлопов, и исчез в ночи.

День 4

– Охренеть! – крикнул Ушастый. Причем крикнул, наверное, в десятый раз за последние полчаса, чем окончательно разбудил Умника. Умник понял, что выспаться не удастся, открыл глаза, потянулся в кресле и зевнул.

Солнце пробивалось сквозь жалюзи на окнах, бросало сияющие блики на пол. Умник посмотрел на часы. Два часа дня. Что ж, самое время для раннего завтрака.

– Чего орешь? – поинтересовался он. – От чего охреневаешь, ушастый братишка?

– Поздравляю!

– С чем?

– Ты влетел по полной программе. Допрыгался, Умник. Хана тебе. И мне тоже.

– Чего там? – лениво спросил Умник. – Вирусы гепатита и СПИДа с сифилисом впридачу?

– Бери круче! СПИД этой девочке – как тебе насморк. Там стансовские кластеры – причем в безумном количестве, в каждой хромосоме!

– Соврала, значит, насчет того, что она чистенькая? Проходила биокоррекцию?

– Да если бы обычные геноприсадки… Я не об этом говорю! Там у нее дикий нестандарт. Сам я еще на такое не натыкался, но очень похоже на кластеры пальцеглаза и байкальника. Сейчас закончу идентификацию…

– Не понял. – Умник поднялся из кресла, подошел к столу. – Что еще за байкальники такие? Нет такого слова – байкальник.

Ушастый следил за показаниями сразу четырех мониторов, глаза его безумно метались из стороны в сторону, видок был – хоть смирительную рубашку надевай.

– Точно! Так и есть! – Ушастый в последний раз ударил пальцем по клавише и в изнеможении откинулся на спинку стула. – Вот, можешь полюбоваться. Девочке присажены секретные боевые утилиты.

– Я в этом ни хрена не понимаю, – заявил Умник, подслеповато вглядываясь в экран. – Можешь сказать ясно – что и как?

– Она – переделанная по пентагоновской программе. Боец высшего класса. Может обогнать твой байк, может ходить в газовую атаку без скафандра. А захочет – оторвет наши с тобой глупые головенки и не поморщится.

– Ну, мою-то не оторвет, – произнес Умник, без особой, впрочем, уверенности. – Да и зачем ей это надо?

– Еще раз говорю тебе – она форсфайтер. Никто не знает о существовании таких монстров, а я знаю.

– Что еще за хрень такая – форсфайтер?

– Значит, так, – сказал Ушастый, нервно озираясь вокруг. – То, что я тебе сейчас поведаю – секрет из секретов. И никто его не знает, только я. И не спрашивай, откуда я все это узнал, потому что если скажу, тогда я сразу труп. И вообще оба мы с тобой уже трупы, можешь писать завещание. И тебе все это говорю только потому, что влетели мы оба с тобой, и думаю, жить нам осталось с воробьиный чих…

– Спокойно, спокойно, – Умник положил руку на плечо Ушастого. – Остынь, братец, не мандражируй. Говори, кто такие форсфайтеры.

– В общем, в штате Юта есть целый подземный город, – сказал Ушастый громким конспиративным шепотом. – Стансовские ферменты применяются давно во всем мире для лечебных геноприсадок. Это все официально, это ты и сам знаешь. А там, в Юте, под землей сидит целая куча самых умных людей, в том числе и из нашей братвы, из сликов. Их еще двадцать лет назад повязали, когда здесь, в Синем Квартале, разборки были. Так вот, они там работают с боевыми присадками. Берут генные кластеры у стансовских хищников и вшивают их в человеческие хромосомы. Получается черт знает что. Совершенные солдаты. Форсфайтеры. Один такой переделанный стоит роты обычных спецназовцев. Только есть проблема – мозги у переделанных очень сильно страдают. Они как зомби становятся, понимаешь? Боевую миссию выполняют идеально, а так – идиоты идиотами. Поэтому их используют редко – для спецзаданий. И почти всегда – как камикадзе. Такой форсфайтер мочит, к примеру, целую банду террористов, или, там, повстанцев, а потом хана ему – либо сам перегорает, либо шлепают его, чтоб не мучился, потому что он уже ни на что не пригоден.

– Почему я никогда об этом не слышал?

– Потому что те, кто об этом слышал, долго не живут. ЦРУ держит все это дело жутком секрете. Чуть кто что услышал – пуля в башку без церемоний. Топ-секрет, вот так-то. И нам с тобой, похоже, смертушка пришла.

– Ты уверен?

– Сто пудов! Думаешь, зачем эта телка сюда приплелась? Так просто, что ли? Она же, считай, спецагент! Значит, кто-то там, наверху, решил что мы, слики, слишком обнаглели, что пора нас под полный контроль брать. И с картой этой ее – лажовая история, а ты сразу на нее клюнул, и притащил телку прямо сюда, ко мне, и теперь они все про геновзлом знают…

– Кто – они?

– Как кто? ЦРУ!

– Брось чушь пороть, – Умник махнул рукой. – ЦРУ про геновзлом и так давно знает, и ты знаешь, что они все про нас знают, там не дураки сидят. Дело совсем не в этом. В твоих рассуждениях большая неувязка образовалась, брат. Ты ее не замечаешь?

– Что еще за неувязка?

– То, что наша девочка Лина – совсем не тупая. Мозги у нее на всю катушку работают. И на зомби она совершенно не тянет. И позывов к агрессии я у нее тоже не заметил – поверь моему опыту.

– Ну, я не знаю, – протянул Ушастый. – Может, они там в Юте справились с проблемой, улучшили свои геноприсадки. Может, у них форсфайтеры теперь не становятся тупыми. Тем хуже для нас.

– Ты уверен, что ей присажены боевые утилиты?

– Клянусь, брат! – Ушастый приложил руку к сердцу. – Так оно и есть. Ну сам подумай, какой смысл мне тебе врать, городить весь этот огород? Ради чего? Чтоб повеселиться, что ли?

– Да уж, веселье… Знаешь, что я думаю? Она не из этого твоего ютовского подземелья. Она откуда-то удрала – у нее несколько пулевых ранений. И там, в том же месте, был Тутмес, и Тутмеса пришили. Наверное, кто-то переделывал Лину, непонятно зачем, а Тутмес работал у него биотехником. А присадки, которые он использовал, не совсем такие, как у пентагоновской братии – потому что Лина никак не похожа на форсфайтера, она вполне нормальный человек, отлично себя контролирует. Такое впечатление, что тот, кто ее переделал, не хотел сделать девочку убийцей, он просто ее улучшил.

– Улучшил?

– Ну да, улучшил.

– А потом пытался пристрелить? И вся работа насмарку…

– Мы не знаем, что там было на самом деле, – веско заявил Умник. – У нас есть только приблизительные выкладки, рабочая гипотеза. Единственный, кто может нам все рассказать, это сама Лина, но почему-то мне кажется, что просто так рассказать она не захочет.

– Надо притащить ее сюда, связать, сделать ей небольшое мнемосканирование.

– Ага. И побудить девочку к обороне. Кто-то только что до смерти ее боялся.

– Точно, – Ушастый поскреб пальцами в темечке. – Как-то я забылся. Валить отсюда нужно, вот что. Это самое умное, что мы можем сделать.

– Нет, нет. Нам нужно прикинуть, как все это можно использовать.

– Использовать? Да ты что? Говорю тебе, с этим не шутят. Мы сунули нос не в свое дело – настолько не свое, что хуже не бывает.

– Подожди, – судя по лицу Умника, в мозгах его шел энергичный мыслительный процесс. –Значит, сейчас у нас есть живые клетки Лины. Есть?

– Есть.

– И в каждой из них – набор хромосом с вшитыми кластерами. Да?

– Ну да, – неохотно согласился Ушастый.

– Ты можешь воспроизвести все это дело? Эти боевые геноприсадки? Вырастить их из клеток?

– Ты шутишь?! – Ушастый хлопнул ладонью по столу. – Для этого двадцать таких лабораторий нужно, как у меня, и человек двадцать спецов, и лет пять времени, и десять миллиардов баксов. И то вряд ли получится. Переделанный хромосомный набор – это только конечный продукт. Если даже удастся его реплицировать, толку будет мало. Для того, чтоб сделать работающую присадку, нужны свежие стансовские генчики. Свежачок! То есть их надо брать от живых инопланетных тварей, понял? А сколько стоит самая маленькая стансовская зверушка, знаешь? У, брат, кучищу денег она стоит – нам такие бабки и не снились. А еще, чтоб потом с этой зверушкой работать, нужна специальная аппаратура, потому что организмы со Станса превращают все земное в кучу бесформенной блевотины – сразу, стоит только к ним притронуться. Вот так-то, брат.

– Итак, что же у нас здесь есть? – Умник ткнул пальцем в экран.

– Да ничего путного. Клетки секрета слюнных желез и слущенный эпителий ротовой полости переделанной девочки. При желании я могу культивировать их в питательной среде месяца два. Если ты подкинешь мне миллиончик, могу попытаться вырастить эмбрион этой девочки. Только лучше уничтожить все это на хрен.

– Информация, – сказал Умник. – Здесь есть информация о ее геноме?

– Есть.

– Это для нас самое главное. Самый ценный продукт. Добери всю информацию, какую возможно, и побыстрее – начинай прямо сейчас. Потом спиши информацию на диск, спрячь его в надежное место и убей все сведения на компьютере. Уничтожь биоматериал. А я, пожалуй, пока скатаюсь в приличный город и узнаю кое-что, что может нам пригодиться.

– Ладно, как скажешь…

Ушастый тяжело вздохнул и принялся за работу. А Умник пошел седлать байк.

* * *

Лина проснулась от трелей мобильника. Телефон валялся под кроватью – там ему самое место. Лина сонно потянулась рукой, нашаривая истошно голосящее устройство, не дотянулась, откинула покрывало, с недоумением обнаружила, что лежит в постели в полном одеянии, болезненно вспомнила подробности вчерашнего дня, скатилась с кровати, очутившись на полу на четвереньках, полезла рукой в пыльное подкроватное пространство, цапнула телефон.

Что за черт? Кто звонит в такую ранищу? Кто вообще может знать номер ее мобильного, который она купила после возвращения с астероида неизвестно зачем, которым ни разу не пользовалась, номер которого не дала никому.

Вчера она отключила компьютер и видеофон – главные каналы связи с внешним миром. Упала в постель не раздеваясь и отрубилась насмерть. И все же ее достали. Умник? Это он? Умник – крутой хакер, для него узнать номер ее сотового – раз плюнуть.

Сейчас она ему выдаст по полной программе…

Лина активировала телефон, глянула на номер, высвеченный автоопределителем и сморщилась как от горькой пилюли.

Отец.

Он точно не знал номера ее сотового. И вот выкопал откуда-то. Значит, сильно его припекло. И значит, ей опять предстоит выслушивать очередную занудную гадость.

– Да, пап, – хриплым спросонок голосом сказала Лина.

– Хелена! Как у тебя дела?

Лина скривилась. Терпеть не могла, когда ее называли дурацким польским именем. На такое способен только отец. Знает, как ее достать…

– Все нормально, пап. Откуда ты знаешь этот номер?

– Хелена! Пожалуйста…

– Лина! – заорала она. – Сколько раз я просила тебя – не зови меня Хеленой!

– Хорошо, хорошо, Лина. Извини. Слушай, Лина, дорогая, приезжай в мой офис, пожалуйста.

– Что, прямо сейчас?

– Да! Немедленно! Я тебя жду! Очень тебя прошу!!!

Отец словно с катушек съехал. Очень все это на него непохоже – и утренний звонок, и громкие просительные интонации, и даже порядок слов. Похоже, случилось что-то действительно из ряда вон выходящее.

– Что такое, пап? Что стряслось?

– Извини, не могу по телефону…

– Я сейчас перезвоню тебе по видео.

– Не надо! Не теряй времени, Лина! Приезжай быстрее, я жду!

– Пришлешь за мной машину?

– Нет, извини, не получится. Приезжай сама.

Странно, странно. Так странно, что даже любопытно. И тем более значит – нужно ехать.

– Ладно, – сказала Лина. – Через час буду. Раньше не получится.

* * *

Через час. Легко сказать. О сабвее даже думать противно после вчерашнего, на такси – только время терять, такси ныне сплошь черепахи-водородники. Впрочем, и на своей проданной БМВшке она вряд ли сумела бы проехать по городу достаточно быстро – десять утра, самые пробки на дорогах…

Существовало одно средство передвижения, способное помочь.

Байк. Как славно они прокатились вчера с Умником. Та поездка – лучшее впечатление дня, хотя и поцелуйчик тоже оказался неплох… Хм… Увидел бы папа, как она целуется взасос с марджем. Поцелуй мог кончиться чем-то большим, непременно дорос бы до постельной сцены, если б мардж не начал отчаянно тормозить. Может, он импотент? У них, марджей, вся физиология порушена химией и геноприсадками. Да нет, вряд ли. Умник, и импотент – не сочетается как-то. Просто он устал. Очень устал.

Лина врубила комп, вошла на сайт компании «Все, что хотите, за двадцать минут». Название длинное, неудобное, но, заметим, вполне соответствующее сути. Влезла в каталог мотоциклов, потратила пять минут на его изучение и выбрала «Сузуки». Не «Урал», конечно, и не «Харлей», но нечто вполне приличное, к тому же вполне укладывающееся в сумму на ее карте – пятьсот тысяч вместе с доставкой. Умник, считай, подарил ей вчера эти поллимона (вместе с жизнью) и стоило потратить их на что-то действительно путное. Путное и нужное. Нужное и красивое. Лина сделала заказ, перевела деньги со счета и в первый раз за несколько месяцев почувствовала кайф от хорошей покупки. Магазинная эйфория – лучшее лекарство от депрессии. Для женщин, во всяком случае. Когда-то она лечилась этим средством регулярно – особенно во времена поездок в Европу с Виктором Дельгадо, богатейшим бонвиваном, не жалевшим денег для красивой девочки. Тогда она могла позволить себе многое. Знала б – купила бы себе пару байков про запас. Впрочем, черт с ним, тем бездумно-счастливым прошлым, лучше бы не было его совсем – глядишь, обошлось бы без того дерьма, что вылилось на Лину следом.

Отлично. У нее есть двадцать минут. Позавтракать, само собой, не успеваем, ну и ладно, папа покормит, сэндвичи у него отменные. Привести себя в порядок хоть немножко. Лина отправилась в ванную, стянула одежду – мм, запашок, словно ее прокурили десять тысяч мужиков. Прокурили и провоняли. Одежду в корзину, Лину – под душ. Омываемая горячими струями воды, фыркая от удовольствия, Лина почему-то сразу вспомнила Умника, представила его стоящим рядом, в одной с ней ванной, в одной с ней воде…

Черт, да что он все время лезет к ней в мысли, этот перестарок Умник?! Ему, наверное, лет сорок, не меньше.

Очень молодой по сравнению с Виком. Хотя выглядит старше. Зато натуральная физиономия, безо всяких подтяжек – не такая уж и обезьянья, если разобраться. Интересно, а какой он без одежды? Всяко, не толстый. И еще почему-то кажется – жилистый, даже мускулистый. Небритый, конечно, – думала Лина, брея себе подмышки, – все нормальные мужчинки выбривают все тело – как Вик или Шон, но Умник же ненормальный, он мардж. Но он – чистюля, это заметно, и вообще он, как выясняется – мардж не навсегда, бережет себя, не хочет свихнуться, испортить сперматозоиды и загнуться в Синем Квартале. Интересно, откуда он родом? Наверное, из Европы, откуда-нибудь из Бельгии или, скажем, Словакии. Вернется, женится, станет приличным человеком… Лина хрюкнула от смеха, представив Умника семьянином-фермером. Выводок деток на коленях: «Папа, папа, а почему у тебя железный лоб? Можно мы по нему постучим? А можно нам такую же железную голову, если мы будем хорошо учиться?»…

Стоп, стоп, хватит. Она торчит в душе уже минут пятнадцать, едва не мастурбирует от мыслей об Умнике, а время идет. Чтоб закончить процесс возбуждения разом – представить себя в постели с Ушастым. Представить…

– Фу!!! – громко, с отвращением крикнула Лина. – Уберите с меня этого гнома!

Она вылезла из ванной, прошлепала мокрыми ногами по комнате, по пути вытираясь полотенцем. На экране компа мигало сообщение: «Мисс Горны, заказ доставлен, курьер ожидает вас на улице».

Байк! У нее есть байк. Жизнь, кажется, налаживается.

Еще семь минут – одеться бегом, слегка высушить голову. Времени на укладку волос нет, ну и ладно, и плевать – все равно у нее марджевский путаный хайр.

По лестнице вниз – быстрее, чем на лифте, не разогнаться только до второй космической скорости, а то затопчет беднягу-курьера. Вот он, байк, и приличный парнишка рядом, курьер в белой рубашке с галстуком.

– Миз, – начал заготовленную речь парень, – сейчас я расскажу вам о новых возможностях…

– Ключи, – сказала Лина.

– Миз, но…

– Ключи! Быстрее.

Бензиновые средства передвижения – они такие, оригинальные. У них, в отличие от водородников, есть ключи. Анахронично, но классно – взять ключ с болтающемся на цепочке брелоком-черепом, вставить его в замок зажигания, повернуть и услышать радостный рев проснувшегося мотора.

Лина схватила с сиденья шлем, одела его, оседлала коня.

– Пока, – сказала она курьеру. – Удачного бизнеса тебе, братишка.

Вдавила газ и понеслась.

* * *

Байк оказался что надо. Само собой, с возможностью автовождения, с гироскопом, делающим падение набок почти невозможным, с радаром, с определением дистанции, с мощным компом, подключенным к сети и сигнализирующим о ситуации на дорогах во всем городе. На таком мотоцикле можно кататься хоть десятилетнему ребенку – с пожизненной гарантией безопасности.

Первое, что сделала Лина – поотключала все автопримочки. Байк должен быть байком – не водородником, в котором водитель может на ходу читать газету, смотреть видеосериалы и даже спать, а настоящим зверем – хищным, яростным, полудиким, и все же послушным – не в силу принуждения, а просто из-за дружбы с хозяином.

Единственное, что оставила Лина, – режим «умных» колес. Конечно, это делало езду слишком плавной, можно было мчаться даже по лестнице, не чувствуя ступенек – подвеска и меняющаяся форма протекторов компенсировали любые и сколь угодно часто встречающиеся неровности пути. Но ничего не поделаешь – о здоровье зверя нужно заботиться. Иначе загонишь его слишком быстро.

Лина добралась до билдинга на Амстердам-авеню на восемь минут быстрее, чем планировала. Правда, для этого ей пришлось три раза проехаться по тротуарам, объезжая пробки, один раз за ней даже погнался коп на «Хонде». Не догнал, но само собой, считал всю информацию о владелице транспортного средства. И теперь, без сомнения, на счетах Лины лежит как минимум три штрафа из дорожной полиции. Пустяк. Она отошлет штрафы отцу – пусть платит за немедленное желание видеть дочурку.

Шлем Лина взяла с собой – стоянка хорошо охраняется, байк точно не угонят, а вот шлем могут исхитриться стянуть. Кивок охраннику, идентификация, путь на пятнадцатый этаж – на этот раз отец не прислал провожатого. Опять странно. Странно все это. Что там может быть? Финансовые неприятности в компании? Вряд ли, для решения подобных проблем существуют другие члены семьи, в частности, два двоюродных братца Йон и Адам, члены совета директоров «Маунтин скиллз». Что-то личное, скорее всего. В отношениях между отцом и Линой – всегда личное, перерастающее, увы, в длинные разборки и нравоучения.

Секретарши в приемной нет. Ух ты! Это уже совсем из ряда вон. Лина в предвкушении бо-ольшого сюрприза взялась за позолоченную ручку и открыла дверь в кабинет отца.

Пока ничего. Ничего особенного. Джозеф Горны сидит за своим столом окаменело, как статуя, изучает блудную дочь пристальным взглядом сквозь очки. Взгляд не слишком довольный – это понятно, какому хай-стэнду понравится дочурка в черном кожаном комбезе, в высоких шнурованных говнотопах, с рюкзаком за спиной, с белобрысым вороньим гнездом на голове и мотоциклетным шлемом в руках?

– Привет, пап.

– Доброе утро, Лина. Иди сюда.

Минимум доброты и тепла в голосе. Ну ладно хоть Хеленой не обозвал – уже за счастье.

Лина пошла вперед, дверь за ее спиной автоматически закрылась – Джозеф Горны не терпел сквозняков. Однако на этот раз в его кабинете основательно сифонило – комбинезон Лины был непродуваемым, со внутренней регуляцией температуры, однако она чувствовала, как ветерок шевелит волосы.

– Что-то случилось, пап?

– Случилось, – сипло сказал Горны. – Ко мне пришел гость. Он захотел тебя увидеть.

Гость? Черт! Лина уже все поняла, увидела этого гостя в отражении очков отца, оцепенела от ужаса, не в силах повернуться. Пристрелит сразу? Или даст сказать несколько слов?

– Привет, девочка Лина, – произнес Виктор Дельгадо. – Не соскучилась по мне?

– Нет, – почти беззвучно сказала Лина.

– А я соскучился. Сто лет тебя не видел. Поверни сюда свою мордашку.

Лина медленно повернулась. Виктор стоял у двери, направив на нее сразу два пистолета – длинноствольных, никелированных, с глушителями. Из одного такого он уже застрелил Лину на астероиде.

Именно застрелил. Было дело.

– Ты плохая девочка, Лина, – сказал Виктор. – Ты поступила нехорошо. Удрала с астероида, бросив меня в одиночестве. Я очень расстроился, можешь поверить. Больше того – ты пришла к Шону и убедила его не лететь за мной. Это уже совсем свинский поступок. Ты что же, думала, что я не найду способа вернуться на Землю? Крайний инфантилизм, Лина, крайний. Вот и папа Джозеф говорит, что ведешь ты себя как ребенок, не слушаешь его мудрых советов.

– Я спасала Шона, – сказала Лина.

– Спасала? – Виктор покачал головой. – Ты не спасла его. Ты его убила. Сегодня ранним утречком я наведался к Шону и спросил, почему он не выполнил контракт. Он не смог честно мне ответить. Представляешь, он прикрывал тебя, детка, лепетал что-то насчет того, что заболел и не смог. Пришлось сделать с ним то же, что с Тутмесом. Терпеть не могу нечестных людей.

– Если б на свете существовал конкурс лжецов, ты занял бы там первое место, – ответила Лина. – Ты самая лживая сволочь в мире, Вик.

И повернулась к отцу. Пусть Вик стреляет ей в спину. Впрочем, сразу не будет стрелять – ему, скотине, видите ли, поболтать хочется.

– Эй, эй, Лина! – крикнул Виктор. – Ты куда? Мы, кажется, еще не все обсудили…

– Заткнись.

Лина смотрела на отца – теперь она увидела, что лицо его не просто окаменело – застыло в мучительной гримасе. Пот тек со лба, заливал глаза Джозефа Горны, но он не поднимал руку, чтоб вытереть его. Блеклые остекленевшие глаза, перекошенный бледный рот, свежий фингал на скуле, наливающийся фиолетовым. Сердце Лины защемило от жалости и нежности – она вдруг поняла, как любит отца.

Вдруг. Что мешало ей раньше?

И еще: она явственно услышала свист – тихий, прерывистый, похожий на примитивную повторяющуюся музыкальную фразу. Свист не в ушах – внутри головы. Она уже слышала такое на астероиде, когда удирала, когда одевала скафандр и залезала в скипер. А еще там был чей-то голос.

– Этот урод ударил тебя, папа? – спросила Лина.

– Да, – прошептал Горны. – Он бил меня ногами. Извини, что я так подвел тебя, Лина, доченька. Я не должен был тебе звонить…

– Это я виновата. Я тебя подставила. Если б я знала, что эта дрянь до тебя доберется… Извини, пап. Пожалуйста.

– Лина, милая дочка, я так многого тебе не сказал… Я очень хочу, чтобы ты спаслась, чтобы жила, но что я могу сделать? Я так слаб. Я ничтожен…

– Эй, вы, польские выродки, хватит шептаться, – встрял Виктор. – Я хочу чтобы вы оба встали и повернули ко мне свои морды.

– А еще он стрелял в меня, – сказал вдруг отец торопливо, словно боялся, что ему не дадут договорить. – Я пытался побежать, он выстрелил, в меня не попал, разбил окно. А потом свалил меня на пол и бил ногами.

Подсказка.

Лина перевела взгляд на окно и наконец-то поняла, откуда дует ветерок, шевелящий тяжелые матерчатые шторы. Окно, значит, разбил. Понятно… Неясно только, почему здесь до сих пор нет полиции. Впрочем, для Виктора это не проблема – разобраться с сигнализацией и охраной. Он и не такое умеет.

– Мне нужна веревка, – сказала Лина беззвучно, одними губами. – Она на месте?

– Нет веревки, убрал, – шепнул отец и опустил взгляд, лицо его при этом снова болезненно скривилось.

– Да вы что, не слышите? – взревел Виктор. – Вы, сладкая парочка, вы что там, трахаться собираетесь, родственнички? Ну-ка, быстро встали и подняли лапы! Считаю до трех, потом стреляю!

Лина медленно повернулась, положила мотоциклетный шлем на пол и подняла руки. Отец вскочил на ноги – сзади, за ее спиной.

Веревка. Точнее – альпинистский фал, прочный и тонкий, сто метров на катушке, с крюком на конце. Любимая игрушка Джозефа Горны. Самый веский его аргумент в разговорах с клиентами. Когда какой-либо из крутых покупателей начинал артачиться – мол, в других компаниях цены ниже, и нет особого смысла переплачивать за швейцарское качество, Джозеф Горны извлекал из-под стола бобину – небольшую, весом меньше килограмма, выпускал два метра шнура, молча вязал из него сложную конструкцию, состоящую из десятка разнообразных узлов и петель. Потом кидал фал вверх, крюк на конце фала точно цеплялся за основание люстры (антикварной, хрустальной, килограммов на сто). После этого Горны вставал и предлагал клиенту дернуть за трос. Клиент дергал – вначале осторожно, будучи уверенным, что люстра со страшным грохотом обрушится на пол, затем все сильнее и сильнее. При определенном усилии узлы вдруг развязывались все одновременно и трос повисал свободно. Дешевый, в общем-то, фокус – не совсем понятно, какое из качеств троса он демонстрировал, но большая часть клиентов приходила в детский восторг. Далее опытный Горны брал их с потрохами.

Отец соврал. Веревка была там, на месте, она всегда была там, и сейчас тоже. Лина наклонилась, чтобы положить шлем и увидела ярко-оранжевую катушку под столом.

Почему он соврал? Какой в том был смысл?

Выглядело так, словно кто-то заставил его соврать.

И свист в голове Лины – он изменил свою тональность, усилился.

– Я смотрю, Вик, ты выбалтываешь секреты – про астероид, Шона и про все такое прочее, – сказала Лина. – Не страшно? Ты точно уверен, что мы с отцом не выживем?

– Вы умрете сейчас. А я буду жить долго и наслаждаться жизнью так, как это недоступно никому в этом мире. Потому что я – Хозяин.

– Трепло ты, – усмехнулась Лина. – Жалкое и напыщенное трепло. Скажи-ка лучше, раз уж стал таким разговорчивым, что с тобой случилось на астероиде?

– Ничего не случилось, – буркнул Виктор. – Ты бросила меня и удрала, вот и все.

– Там был кто-то еще, – заявила Лина. – Я слышала его голос.

– Галлюцинации. Ты была накачана транком под завязку, девочка. Тебе могло почудиться все что угодно.

– Там был еще кто-то. Разумный, но не человек. Я слышала его. Думала, что это дьявол – он пришел, чтобы наказать тебя, забрать в преисподнюю. Ты заслужил это.

– Да ты свихнулась, детка, – осклабился Виктор. – Вот я, перед тобой, веселый и здоровый. А в преисподнюю отправишься ты. Сегодня твоя очередь.

– Он здесь, – задумчиво произнесла Лина, не обращая внимания на слова Виктора. – Ты притащил его с астероида с собой и я слышу его свист. Но я его не вижу. Где он? Может быть, он внутри тебя?

– Ну хватит! – рявкнул Виктор. – Достали меня твои шуточки. Все, пока! Скажи папе до свидания!

Он поднял пистолеты и выстрелил.

За долю секунды до выстрела Лина запустила в него шлемом.

Она заранее поддела шлем носком ботинка, подцепила его как футбольный мяч, приготовилась. Времени на разогрев пальцеглазовских утилит, увы, не было, да и ни к чему это. Только попасть. Запулить черным мячом шлема точно в Вика, не промазать.

Пули сшибли шлем на лету, отбросили его в сторону. Виктор выстрелил снова, но Лины на месте уже не было. Она не побежала прямо на Виктора, как в тот злополучный раз, – прыгнула вбок, оттолкнулась ногой от стены, снова оказалась в воздухе и всем телом, как в профессиональном рестлинге, обрушилась на Вика. Пальцеглаз, похоже, все-таки встрял в драку, потому что нормальному человеку выполнить два таких прыжка было не по силам. Вик полетел на пол, Лина приземлилась на него, схватила за запястья, развела руки с пистолетами в стороны и врезала лбом в переносицу.

Больно! Лине показалось, что ее угостили деревянным молотком по лбу. Почему у нее не железная башка, как у Умника?

Виктор обмяк, пушки вывалились из его рук. Лина лежала на поверженном враге и тяжело дышала, боясь разжать пальцы.

Если она выживет, то станет брать уроки карате. Или дзюдо, или еще чего-нибудь такого боевого. Потому что все-таки нужно научиться драться, нельзя все время рассчитывать на везение.

Ничего она не будет брать, никаких уроков. Потому что она убила Вика и стала преступницей, и ее место в тюрьме. А если не убила, то сейчас добьет, потому что такую тварь нельзя оставить в живых.

Лучше тюрьма.

Лина со стоном перекатилась на бок, встала на четвереньки, уперлась рукой и присела на корточки. Дышать трудно, ребра хрустят при каждом вдохе – опять, видно, сломала пару несчастных косточек. Ничего, срастутся, не впервой. Виктор лежал без сознания, с открытым ртом, из сломанного его носа двумя алыми ручейками вытекала кровь.

Лина взяла пистолеты, поднялась на ноги и поплелась к столу. Положила пистолеты на стол.

Свист в голове стал тише, монотоннее, но не исчез.

Сейчас, сейчас. Она соберется с духом, выстрелит в эту чертову голову и свиста не станет. И Виктора Дельгадо тоже. Давно пора.

Отец сидел в кресле, откинувшись на спинку, плетями опустив руки, закатив глаза. В обмороке?

– Пап, – Лина потрясла его за плечо. – Ты как, па?

– Хорошо… – свистящий шепот, наполненный искренним, горячим кайфом. – Хорошо… Ты молодец, ты крутая сучка. Иди, пристрели его. Прохреначь его гребаную башку.

Господи, и это слова Джозефа Горны, рафинированного хай-стэнда, образцового католика? Что такое сегодня с ее отцом? Крыша едет?

Почему бы и нет? От такого у кого угодно крышу снесет.

Лина наклонилась, достала катушку с фалом, поставила ее на стол.

– Почему ты соврал мне? Почему сказал, что веревки нет?

– Отвяжись. Иди добей красавчика. Продырявь его насмерть. Потом поговорим…

Лина пожала плечами, взяла один из пистолетов, взвела затвор и пошла к Виктору. Прицелилась в голову, попыталась заставить себя нажать на курок. Череп разлетится как арбуз, как у бедного Тутмеса…

Лину затошнило. Нет, так не получится, так нельзя. Лина встала на колени, приставила ствол к груди Виктора, зажмурила глаза. Боже, как трудно, оказывается, это сделать. Ничуть не легче, чем если бы ствол был направлен на нее, Лину. Не легче самоубийства.

Выстрел глухо тряхнул тело Виктора, заставил его передернуться в последний раз. Лина распахнула глаза, с воплем вскочила на ноги.

– Это не я, не я! – крикнула она.

– Конечно, не ты, – сказал отец. – Куда тебе, неженке. Наказание дрянных людишек – дело настоящих мужчин. Таких, как я.

Джозеф Горны стоял в двух шагах от Лины, с другой стороны от трупа. В руке он держал пистолет. Дуло пистолета смотрело в живот Виктора.

– Пап, но ты же…

– Заткнись. И дай мне пушку.

Лина безвольно протянула пистолет, Горны взял его и крутанул на пальце – лихо, как заправский ковбой.

– Хорошая игрушка, – сказал он. – Большое удовольствие – пристрелить человечка, к тому жалкого и совсем плохого. Пожалуй, удовольствие нужно повторить. Ты как, деточка, не желаешь схлопотать пульку? Не горишь желанием составить компанию бывшему своему трахальщику?

Джозеф Горны захохотал, широко раззявив рот, полный блестящих белых зубов.

Отец совсем сбрендил?

Не отец. Тот, кто стоял перед ней, уже не был ее отцом.

Свист в голове никуда не делся, остался, стал даже громче.

Тварь завладела ее папой. Дьявол вселился в него.

– Ладно, ладно, – Лина махнула рукой, быстро пошла к двери. – Кончай шутить, пап. – Она пыталась повернуть ручку, но та не подавалась. – Я пойду, позвоню. Мы скажем, что это была самооборона… У тебя ведь хороший адвокат, да?..

– Эй, детка, куда намылилась? – усмехнулся Горны. – Не ломай ручку, все равно не откроешь. Все заблокировано. Иди сюда. Знаешь, у меня появилась хорошая идея – перед тем, как прострелить твою прелестную марджевскую головенку, хорошенько тебя трахнуть. Ты ведь любишь трахаться, доченька? Не говори, что не любишь. Я тебя трахну.

– Это ты, свистун? – спросила Лина, медленно, по стенке, двигаясь к столу. – Ты у отца в голове? Ты свистишь, я тебя слышу. Что ты за тварь? Откуда ты взялся?

– Я тебя трахну, – повторил Горны и облизнулся. – Я хотел трахнуть Шона, но он оказался слишком нервным, пришлось убить его сразу. Ты ведь не будешь такой глупой, да, девочка? Если мне понравится, то я тебя не убью, отпущу. А мне обязательно понравится…

– Папа! – заорала Лина, – ты там еще? Или тебя уже нет, эта тварь всего тебя сожрала? Отзовись!

Джозеф Горны передернулся всем телом, резко осунулся лицом, снял очки и близоруко уставился на дочь. Слезы потекли по его щекам, изошедшим вдруг морщинами.

– Д-дщерь, – клекот вырвался из глотки, – п-прости меня, гы-грешного, дщерь, ибо то не я реку, ч-человечек н-ничтожный, но демон, чи-червь д-диавольский.

– Чи-червь? – переспросила Лина. – Пап, что с тобой? Говори нормально!

– Червь. Д-демон адов. Беги, Л-лина, спасайся.

– Червь? Где он был? В Викторе? Как ты его подцепил?

– Все, свидание закончено, – сказал Горны, улыбнулся, бросил очки на пол и раздавил их каблуком. – Какая тебе разница, детка, кто я такой на самом деле? Будешь себя хорошо вести – расскажу много интересного. Все тебе расскажу. А сейчас приступим к телесным удовольствиям. Вы, людишки, не умеете ценить удовольствия. Вы слишком привыкли к ним, для вас это обыденно.

– Хрен тебе, а не удовольствие, – буркнула Лина. Вынула из карманов перчатки, натянула их, уперлась в стол, придвинула его к окну единым движением. – Я думала, что ты хороший, что ты правильно наказал гадину Вика и отпустил меня. А ты вон какой… Демон адов. Хрен тебе.

Она вскочила на стол, вцепилась в штору обеими руками и дернула изо всех сил. Гардина со скрежетом оторвалась от стены, в комнату ворвалось беспощадное солнце, заставив Лину зажмуриться.

– Эй, эй! – завопила тварь сзади. – Ну-ка слезь со стола, быстро! Стреляю!

– Иди к черту, свистун, – сказала Лина. – У меня свои дела.

В стекле зияла дыра – увы, не слишком большая, сантиметров двадцать, от нее во все стороны шли трещины. Прыгать прямо так? Не получится – такое стекло с маху не пробьешь. Лина ударила ногой по окну. Еще удар, еще… Наконец стекло лопнуло сверху донизу и осыпалось со звоном.

Почему она еще жива? Почему свистун до сих пор не нашпиговал ее пулями?

Лина оглянулась. Джозеф Горны стоял на одном колене, пытаясь поднять пистолет обеими руками, морщины волнами ходили по его лицу, искаженному жуткой, нечеловеческой мукой.

Отец. Он еще может что-то сделать, сопротивляется свистуну до последнего.

– Спасибо тебе, па, – прошептала Лина. – Прости меня…

Она наклонилась, зацепила крюк троса за нижний край рамы и прыгнула в окно.

Пятнадцатый этаж – не сотый… Однако персонам, считающим, что это невысоко, можно порекомендовать прыгнуть с пятнадцатого этажа лично. Мало не покажется.

Лине мало не показалось. Ее шмякнуло о стену так, что потемнело в глазах. Потом потащило вниз, ударяя о выступы и карнизы, кидая из стороны в сторону. Кевларовые перчатки не дали тросу взрезать руки, но нагрелись за несколько секунд до сотни градусов. Лина сжала зубы, перевела дыхание и вдавила стопорный рычаг катушки до предела. Катушка заскрежетала, падение остановилось, Лина снова полетела на стену, но на этот раз не влепилась всем телом, уперлась ногами.

Так-то лучше. Уже отдаленно напоминает нормальный альпинистский спуск. Отдаленно – потому что катушка не прикреплена к поясу, нечем ее прикрепить, и Лина просто висит на руках. Одна рука сжимает раскаленный трос, другая вцепилась в катушку и контролирует стопор.

Лина поглядела вниз. Ага-ага, половина пути проделана, со второй половиной откладывать тоже не стоит, потому что народец внизу уже заинтересовался, собрался в группы, орет и показывает на сумасшедшую альпинистку пальцами. Пора сваливать. На внимание прессы Лина сегодня не настроена.

Лина повернула стопор на три деления и понеслась вниз двухметровыми прыжками, отталкиваясь ногами от стены. Она смотрела вверх и видела, что из окна, против ожидания, никто не высовывается, никто не пытается ее пристрелить.

Отец победил?

Вряд ли? Победишь такую тварь… Просто свистун сейчас драпает. Спасается, зная, что через несколько минут в здании будет полным-полно копов. А он совсем не хочет в каталажку, этот свистун, кем бы он на самом деле ни был. Удовольствий он хочет, вот чего. И это означает, что он использует тело отца, выжмет его до последнего. А потом?

Поменяет тело. Непонятно, как он это делает, но поменяет. А после пристрелит свое прежнее тело вместе с его хозяином. Так, как пристрелил сперва Тутмеса, а потом Виктора. Стиль у него такой, видите ли.

И ведь не скажешь никому о таком, не посоветуешься. Хотя… Теперь у Лины есть Умник. Она расскажет ему все. Или почти все. О стансовских утилитах, естественно, лучше не заикаться.

Приземлилась Лина удачно – опередила на десяток секунд троих набегающих охранников. Отлично. Стрелять в нее не будут, не имеют права, довольно с нее стрельбы на сегодня. А бегать она и сама немножко умеет. Поиграем в догонялки, мужички.

Лина стартовала, промчалась вдоль стены, завернула за угол билдинга, пулей подлетела к стоянке, перемахнула через низкую – в метр – металлическую ограду. Охранник в будке что-то прокричал, ну и Бог с ним. Прыжок на байк – ключ в замок – завелась машинка. Правый говнотоп в землю, резкий поворот в сторону выезда. Черт, ворота стремительно закрываются, не выехать. Придется прыгать через ограду. Теперь метр уже не кажется низким. Ага, ну да вот оно, сейчас скакнем.

Лина проехала десять метров вдоль центральной дорожки. Не тормозя, поставила байк на дыбы, на заднее колесо, въехала на капот водородника, оттуда – на крышу (лобовое стекло продавилось внутрь, кто-то получит страховку), пропилила по крыше, давя на газ, взлетела в воздух как с трамплина и гладко, без сильного толчка приземлилась уже за периметром ограды. Вот они, умноколеса. Даже прыгать особо не пришлось. На машине такого не сделаешь, даже на бензиновой. Хотя у машины свои преимущества – в дождь не заливает, опять же спать в ней можно… Спать с кем-нибудь хорошим, ха-ха. Ладно, шутки в сторону, вперед, мой верный зверь, здравствуй, ветер. Жаль, шлема нет. Ну да ладно, уши не отвалятся, а отвалятся – новые пришьем. Такие, как у Ушастого. Снова ха-ха.

Лина вырулила на развилку шоссе и оглянулась. Слева шпарила колонна полицейских машин с воем, с мигалками. Вероятно, по ее, Лины, душу. Значит, направо – там вроде свободно.

Чао, ребятки. Аста ла виста.

Беги, Лина, беги.

* * *

Шесть вечера. Для Дирса – считай, раннее утро. Час назад Дирс восстал от длинного тяжелого сна, пошарил по заначкам, нашел полдозы кокаина не лучшей выделки, закинулся им за неимением лучшего, кое-как пришел в себя, ополоснул физиономию и вышел подышать свежим воздухом. В смысле – покурить. Потрепаться с корешами.

Корешей на улице не оказалось – спали еще, наверное, в такую ранищу. Дирс стоял, подперев стену, курил сигарету «Винстон» – противную, пересушенную, из старых запасов, думал о своей тяжелой жизни – унизительно маленьком госпособии, которого не хватало даже на двадцать доз, о чертовой печени, которая болела с каждым днем все сильнее, о сволочи Умнике и других сволочных хакерах – зарабатывают до черта, а делиться толком не хотят, с утра раскумариться не на что… Нарядились в пиджаки, как брейнвоши, на честных сликов смотрят свысока, цып сладких отнимают. Гогглы подсунули туфтовые – только день поработали, а потом упали на пол, нечаянно попали под ногу и треснули. Говорят, сам виноват. Только вот что я вам скажу, кореша, нормальные гогглы так не делают, они не падают с головы, держатся на ней, хоть сальто делай. Умник подсунул туфтовые гогглы, кореша, специально подсунул. И вообще, если б у Дирса была такая снаряга, как у Умника, он бы такие бабки делал, все бы под ним не то что ходили – ползали…

В мутном поле зрения Дирса появилось нечто, заставившее его открыть пасть и выронить остатки сигареты на землю. Мимо медленно проплыл автомобильный монстр – длинный темно-синий кит идеально обтекаемой формы, с черными стеклами, сияющий каждым квадратным сантиметром полированной поверхности. Бензиновый «Крайслер», чудо последней модели, охренительно помпезная и дорогая машинища. Узреть такую в марджевском квартале – все равно что присутствовать при посадке инопланетного корабля.

Дирс проводил взглядом машину, будучи уверен, что на него нашел несвоевременный глюк, последняя отрыжка вчерашней изрядной дозы. Авто остановилось, дверь его открылась и наружу появился тип в синем костюме с блестящими металлическими пуговицами.

Коп? Дирс мотнул башкой, во рту его мгновенно пересохло. Да нет, откуда у копов такая крутая тачка? И вообще, копы в сликовскую зону просто так не суются – договоренность такая. Но этот длиннющий – метра под два – негритос в синем пиджаке определенно напоминал служителя закона. Он шел к Дирсу четким шагом, ботинки его были начищены, брюки отутюжены до острых стрелочек, в темных очках отражался Синий квартал в общем и перепуганный Дирс – в частности. А в руке у шикарного негра был пистолет, здоровенная длинноносая пушка. Наверное, это неспроста…

Дирсу стоило немедленно сорваться с места и драпануть со всех ног, но извилины его работали слишком медленно. Тип в пиджаке подошел к нему, вытянул руку (на черных пальцах – два тонких перстня с бриллиантами) и приставил пистолет к груди. Прямо к сердцу.

– И чего? – тупо спросил Дирс. – Типа, ты – моя смерть?

– Шутить изволишь? – губы негра разъехались в белозубой улыбке. – Я при исполнении. Я государственный человек. Давай документы, мардж.

– Кто мардж? – вскипел Дирс. – Сам ты маргарин! Катись отсюда, промытый…

Последним словом Дирс подавился, потому что негр коротко, без замаха, ударил его левой рукой в солнечное сплетение. Дирс скрючился и упал на заплеванный асфальт.

Ожидая, пока Дирс придет в себя, отдышится и перестанет сучить ногами, государственный человек достал золотой портсигар, извлек тонкую сигариллу и закурил, выпустив в воздух облачко ароматного дыма.

– Эй, мардж, – сказал он, уполовинив сигариллу и посмотрев на часы, – у меня проблемы со временем. Некогда мне, понимаешь, придурок? Поэтому хватит валяться, вставай и предъяви документы.

– Не могу, – прохрипел Дирс, старательно симулируя агонию. – Ты мне все печенки-селезенки отбил… Мне врач нужен…

– Врач? – брови негра удивленно поднялись. – Какой же ты слабый, мардж. С одного удара помирать собрался? Дай-ка я помогу тебе встать, дружок.

Негр отвел ногу назад, слово собрался выполнять пенальти, потом носок его лакированной туфли с хрустом въехал в ребра Дирса. Дирс завопил во всю глотку. Негр страдальчески сморщился и повторил удар. Дирс сообразил, что его будут бить и дальше, резво вскочил на ноги и уставился на негра.

– Ну чего, чего тебе? – прохрипел он. – Нет у меня документов. Откуда у слика документы? Свинтить меня хочешь? Давай, вези меня в каталажку! Вези!

– Ты видишь мою машину? – негр показал пальцем на «Крайслер». – Это приличная машина, дорогая и чистая, смею заметить. Неужели ты думаешь, что я посажу в нее такого грязного засранца как ты? У тебя, наверное, полно вшей, мардж. У тебя точно вши, ты загадишь мне весь салон. Поэтому я вынужден пристрелить тебя, тупой парень. Поеду искать кого-нибудь более сговорчивого. Все, что мне нужно – толика информации…

Негр поднял пистолет и нацелил его в лоб Дирса.

– Стой, стой! – заорал Дирс. – Я все тебе скажу! Что тебе нужно? Все скажу, только не стреляй!

– Как тебя зовут?

– Дирс! Дирс!

– Не ори, – негр снова сморщился. – Тише, Дирс, распугаешь всех ворон в этом городе. Я ищу одну девчонку – приличную, из хай-стэндов. Вчера вечером она изволила посетить вашу гнусную клоаку. Вот ее фото.

Негр извлек из внутреннего кармана пиджака карточку и показал Дирсу.

– Была такая, – уверенно сказал Дирс. – Мы с ней в сабвее того-этого… перехлестнулись, сталбыть. А потом ее Умник увел. Так что я тут не причем, начальник. Это все Умник, а я в этом деле совсем не замазан, чесслово, так можешь меня сразу отпустить…

– Кто такой Умник?

– Ну, это слик такой, он гид, весь такой крутой из себя, со снарягой.

– Куда они пошли с девчонкой?

– На Биржу они пошли, – торопливо сообщил Дирс. – Это я точно знаю, мне сказали. Куда им еще идти?

– А что тебе еще сказали? Что они делали на Бирже?

– Не знаю. Там море народу на Бирже. Поди разбери, кто там чего делает…

– Нехорошо врать, – негр покачал головой. – Я люблю правду, мардж, очень люблю. Мы с тобой так не договаривались – врать. Знаешь, пожалуй я пойду, а тебя оставлю валяться здесь.

Он выразительно посмотрел на пистолет.

У Дирса перехватило дыхание. Выдавать братков-сликов… Не просто западло – крах всего мира. Ну ладно, Умник – у Дирса с ним вендетта, кровная вражда, и вообще сволочь он редкая, самый сволочной из сликов, можно считать, что Дирс имеет право ему нагадить. Но вот Ушастый… Клевый чувак, что ни говори. Не раз подкидывал деньжат в трудную минуту, никогда не жмотился.

– Считаю до трех, – раздраженно сказал негр. – Раз, два…

– Они договорились с Ушастым, – зашептал Дирс. – Они пошли к Ушастому, да, все вместе. Ушастый – это, сталбыть, биотехник. Они к нему пошли.

Дирс оглянулся – не видит ли кто, как он разговаривает с брейнвошем и закладывает брата-слика. Улица словно вымерла – ни души. Это понятно – народ попрятался по норам, едва увидел навороченную тачку и ее жуткого владельца. Также понятно, что то, как раскололся Дирс, не останется тайной – не меньше десятка чуваков наблюдает сейчас за происходящим. Горе, горе Дирсу, честному, несчастному, обдолбанному слику!

– Где живет Ушастый?

– Не знаю, – пробормотал Дирс, пытаясь удержаться на последней ступени непредательства. – Чесслово, не знаю. Я это, больной, из дому почти не выхожу, откуда мне знать, кто там где живет. Синий Квартал большой…

– Заткнись, – прервал его негр. – Сам прозвоню.

В руке его появился комп. Негр поднес его к губам, прошептал что-то, потом уставился в экран и застыл в ожидании. Дирс в это время пятился назад – осторожно, по стенке, шаг за шагом, не отрывая глаз от опущенного пистолета.

– Ага, – сказал негр. – Вот он, твой Ушастый. Стив Береник, сорок три года, американский гражданин, католик. Две судимости, первый раз условное, второй раз три года тюрьмы. Красавец, ничего не скажешь. И адресок его есть. А вот Умник у нас почему-то не фигурирует. Нет никакого Умника, странно, а ведь должен быть…

Дирс повернулся и побежал. Почесал во все лопатки, подальше от жуткого государственного человека. Он несся вдоль по улице – быстрее, быстрее, добраться до угла, повернуть, хрен его кто потом найдет. Конечно, стрелять этот громила не будет, нет у него такого права, он даже не коп, да если и коп, не выстрелит, потому что это полный беспредел…

Тип в синем пиджаке стоял и смотрел на удирающего марджа с легкой улыбкой. Когда мардж уже почти добрался до угла, тип быстро вздернул руку и выстрелил. Дирс пробежал еще несколько шагов по инерции, потом рухнул на землю, дернулся в последний раз и застыл.

– Так-то лучше, – сказал негр и пошел к машине.

* * *

«Крайслер» катил по Синему кварталу, давя шинами мусор и подпрыгивая на бесчисленных выбоинах и ухабах.

– Ну и дороги у них, – произнес негр, вертя в пальцах очередную сигариллу. – Похоже, со времени последней бомбежки их не разу не латали. А ведь денег у марджей полно. Но предпочитают жить в дерьме. Свиньи!

– Ты все-таки шлепнул его, – отозвался водитель, коротко стриженный широкоплечий блондин в синем пиджаке. – Зачем, Руди? Опять нажил на наши головы неприятности.

– Не будет никаких неприятностей. Кому нужен этот вшивый маргинал? Жене, детям? Нет у него ни жены, ни детей. Не дергайся, Фил. Всего лишь санитарная миссия. Одной вонючкой на свете стало меньше.

– Не надо было так вот – прямо на улице. И так уж про нас говорят черт знает что. Говорят, что джинны убивают без предупреждения.

– Вранье, – негр Руди блеснул улыбкой. – Я предупреждал его, что убью, честно предупреждал. И еще он врал. Нечего было врать. Ненавижу лжецов. Все неприятности в этом мире – от лжи.

– И что теперь? – подал голос с заднего сиденья третий обитатель салона – брюнет латиноамериканской внешности, с набриолиненными, зачесанными назад волосами.

– Едем к биотехнику, Беренику. Поболтаем с ним. Думаю, он расскажет нам много интересного.

* * *

Ушастый слишком поздно получил сигнал о том, что к нему едут. Он лихорадочно заметался между компьютерами, запуская программы уничтожения софта, но что можно было успеть за три минуты? Вот оно – то, чего он так боялся. Предупреждал же он Умника – за ними придут, и очень скоро. Впрочем, Умник оказался умнее – свалил куда-то, спрятался, а вот он, Ушастый, замешкался, дурак такой, гореть ему теперь синим пламенем.

Жуткий грохот раздался из коридора – незваные гости не удосужились даже позвонить, просто взорвали дверь. Ушастый свалился в кресло и завыл от тоски.

– Эй, мардж, – сказал здоровенный негритос, входя в лабораторию, – мне кажется, ты в депрессии. По всему видно, что у тебя плохое настроение, мардж по кличке Ушастый. Тебе надо выпить чего-нибудь, расслабиться. Валерьянки, например. И, кстати, кончай стирать информацию, она нам понадобится.

Он вытянул вперед руку с пультом, нажал на кнопку и все компы в лаборатории дружно выключились, экраны налились чернотой.

– Мы пришли с вами поговорить, господин Береник, – добавил второй гость, квадратный блонд лет сорока пяти. – Мы рассчитываем на сотрудничество. Очень, знаете ли, рассчитываем. И в наших, и в ваших интересах попытаться сделать так, чтобы не причинить вам никакого вреда. Мы, знаете ли, представляем государство и искренне желаем осуществлять нашу деятельность в рамках закона. Хотя имеем специальное разрешение через оный закон переступать.

– Кто вы? – просипел Ушастый.

– Агент Филипп Брем, – сказал блондин, поднося к носу Ушастого удостоверение. – Служба Генетической Безопасности Соединенных Штатов Америки. А этот господин, – Фил кивнул на негра, – Рудольф Картер, – тоже агент, той же службы.

– Так вы из НГИ? – спросил Ушастый, надежда на спасение затеплилась в его глазах. – Знаете, господа, у меня есть лицензия от НГИ, получал я ее когда-то, сейчас я ее поищу…

– Сядь! – Картер поднял руку и Ушастый, приготовившийся к суетливой беготне, снова вжался в кресло. – СГБ – это не НГИ, это круче. Много круче. Мы – джинны, спецслужба. Мы гончие псы, мы выслеживаем и берем за шкирку таких вот, как ты, преступных уродцев, плюющих на законы, написанные умными приличными людьми.

– Что я нарушил, что? – заныл Ушастый. – Вы мне сперва предъявите, а потом пугайте. Ничего я не нарушил!

– Ты нарушил все что можно, – заявил Картер. – Вы, марджи, каждый день совершаете столько преступлений всех степеней, что пожизненные заключения вам можно выписывать подобно штрафам за парковку. Но речь сейчас не об этом. Нам нужно поговорить о девчонке.

– Какой девчонке?

– Ее зовут Лина. Вчера она была здесь, в твоей лаборатории.

– Не было у меня никакой девчонки! – заявил Ушастый, стараясь не отводить взгляд. – Ни вчера, ни позавчера, ни в последний месяц…

– Еще один лгун, – мрачно констатировал Картер. – Похоже, у марджей это в крови – беспардонная ложь.

Картер откинул полу пиджака, достал из кобуры пистолет, отвел руку в сторону и, не глядя, выстрелил. Пуля прошила высокий цилиндрический инкубатор, тот обрушился со стеклянным грохотом, сто литров жидкого геля хлынули на пол, куски бесформенной биоплоти покатились по линолеуму, удушливо завоняло болотом.

– Фу, тухлятина! – Рудольф Картер отдвинулся от зеленой лужи, брезгливо поджал губы. – Отвратительный запах! Что за дрянь ты выращиваешь в своих банках – жопы для пересадки? А представляешь, какая вонь будет, когда я выстрелю тебе в кишки, маленький засранец? Следующая пуля – твоя, обещаю. И учти – я никогда не вру.

– Была девчонка, – убитым тоном сознался Ушастый. – Была и ушла. Я не стал с ней работать. Это чистая правда, господин агент.

– Что там было за дело?

– Геновзлом. Ужасно, господин агент, она предлагала мне взломать электронный счет. Я отказался. Я никогда не участвую в таких преступлениях.

– Опять ложь, – задумчиво произнес Картер. – Слушай, Фил, поговори с ним ты, а? Я боюсь не выдержать. У меня очень чувствительные пальцы – сами нажимают на курок, когда слышат вранье.

– Умник, – сказал Брем. – Кто такой Умник? Нас он очень интересует.

– Ну, кто такой Умник? – промямлил Ушастый. – Никто. Обычный слик. Гид, программист, в генетике немножко шарит. Пришел в Синий Квартал года три назад. Откуда – не знаю, говорит, откуда-то из Европы. Как зовут его – тоже не знаю, думаю, это вас не удивит. Привел мне вчера эту телку – говорит, счет сломать надо. А я говорю: не буду, не занимаюсь я такими делами. А они: ну ладно, все, пока. И ушли.

– Что вы знаете о программе создания форсфайтеров? – спросил Брем.

Вот так вот, в лоб прямой наводкой. Ушастый судорожно глотнул воздух, едва сдержался, чтоб не взвыть от ужаса. Если спрашивают о таком – значит, догадываются, что он что-то знает, и значит, точно не оставят в живых.

– Чего-чего? – переспросил он. – Форс… чего там? В первый раз слышу.

– А что интересного вы нашли в геноме Лины Горны?

– Какой геном? – Ушастый запаниковал окончательно, покрылся розовыми пятнами. – Откуда у меня ее геном? Я же говорил вам – они пришли на полчасика, потом ушли…

– Ни за что не поверю, чтоб вы не взяли хотя бы несколько клеток у такой красивой девочки. Это же ваша страсть, Стив, идея фикс. Вы уже два раза осуждены за взятие биообразцов незаконным методом.

– Нет, нет, ничего я не брал. Как у нее возьмешь? Я просил, она отказалась. Потом они ушли…

– Вот это – портативный мнемосканер, – Брем положил на стол синий чемоданчик. – Я вижу, что разговаривать с вами трудно, господин Береник, вы не склонны к откровенности. Давайте облегчим нашу общую задачу – сделаем вам небольшое сканирование. Мы узнаем все, что нам нужно, а вы будете избавлены от задачи мучительно и неумело говорить неправду. Пойдет?

– Попробовал бы я не согласиться, – проворчал Ушастый.

* * *

Ушастый очухался. Первое, что он почувствовал – резь в глазах, пронзительную головную боль. Ну да ладно, это не страшно, так всегда бывает после мнемосканирования, это пройдет, если дадут для того возможность. Ушастый обвел взглядом помещение. Длинный негритос, похоже, не терял времени зря – укладывал в здоровенный баул последний из системных блоков Ушастого. С большей части инкубаторов были сняты крышки, перерезанные соединительные шланги валялись на полу, из них лениво вытекал гель. Вся годовая работа Ушастого пошла насмарку.

Черт со всем этим. Главное – оставят ли его в живых?

– Ну как? – спросил Ушастый слабым голосом.

– Очень, знаете ли, интересную информацию обнаружили мы в вашей голове, господин Береник, – добродушно улыбаясь, сказал Филипп Брем. – И о форсфайтерах, оказывается, вы осведомлены, и биообразцы Лины Горны получили, причем довольно нетривиальным, прямо-таки скажем, образом. Вы нашли в ее генах немало своеобразных кластеров, и сделали совершенно правильные выводы о том, что девушке присажены боевые утилиты, разработанные по спецпрограмме министерства обороны. Только в одном вы ошиблись: девушка – не форсфайтер. Она не наша, Стив. И утилиты были присажены ей не в штате Юта, а неким человеком, хорошо владеющим самыми передовыми методиками прикладной генетики.

– Что это за человек? – спросил Ушастый, щурясь от яркого света. – Тутмес?

– Тутмес Афати – всего лишь биотехник, помощник. Главного исполнителя зовут Виктор Дельгадо. Знакомо вам такое имя?

– Спрашиваете… Кто ж его не знает? Но ведь он умер. Разбился в какой-то там аварии.

– Виктор Дельгадо умер только сегодня утром. Причем на наших руках. И убила его – вы будете удивлены – именно Лина Горны. К счастью, мы успели застать его живым, хотя и в агонии. Спасти его мы не смогли, но успели сделать мнемосканирование. Конечно, сканирование получилось неполным, искаженным, малоинформативным. Мы так и не получили координат места, где находится лаборатория Виктора Дельгадо, не смогли выяснить, каким образом произошла утечка секретных оборонных генотехнологий. Но про Лину мы узнали точно. Господин Дельгадо использовал ее как образец для отладки технологии. И использовал весьма успешно. Вы ведь знаете, господин Береник, что форсфайтеры имеют большие проблемы, связанные с резким снижением интеллекта…

– Ничего я такого не знаю…

– Знаете, знаете. Так вот, Дельгадо сумел справиться с этой проблемой, и Лина – яркий пример тому. Далее Виктор Дельгадо собирался пересадить полный комплект утилит себе самому, с целью, увы, нам неизвестной. Но кое-что ему помешало. И вот это «кое что» – самое интересное. Хотите знать, что это?

– Ничего я не хочу, – просипел Ушастый. – Зачем вы мне это рассказываете? Не хочу ничего знать!

– Виктору Дельгадо помешало разумное существо! – заявил Фил Брем, торжество прозвучало в его голосе. – Оказывается, на Стансе существует-таки разумный вид! И один представитель этого вида проник в лабораторию Дельгадо, и захватил Виктора, а потом покинул его и теперь разгуливает по Нью-Йорку! Вы представляете, Стив, какое это событие?! На Земле находится живой инопланетянин!

– Захватил… Покинул… – Ушастый недоуменно помотал уродливой головой. – Это как?

– Раса разумных червей. Кишечные паразиты крупных стансовских хищников, наподобие наших лентецов. Они могут контролировать поведение животных – а теперь, как выясняется, и человека. Понимаете, какое сокровище попало на нашу планету? Сейчас мы активно ищем его. Уверен – не пройдет нескольких дней, и инопланетянин будет в наших руках.

– И что вы с ним сделаете? В контакт вступите? Экспедицию на Станс организуете с целью культурного обмена?

– Культурный обмен? С глистами? – Брем рассмеялся. – Да что вы, Стив? Для нас этот червь – источник ценнейших утилит, россыпь генных сапфиров и алмазов, набор золотых хромосом. Мы разберем его на части, разложим на молекулы, соберем снова и вытянем все полезное, что только можно вытянуть на нынешнем этапе развития технологий.

– Небось, опять все пойдет для секретных нужд обороны? – ляпнул Ушастый.

Ну кто тянул его за язык? Брем моментально посуровел, подобрался, улыбка исчезла с его лица.

– Именно так, господин Береник. А вы чего хотели? Думаете, европейцы, китайцы, или, скажем, те же русские сделали бы по-другому? Государственные интересы всегда начинаются с обороны. С эффективной обороны. Все остальное – потом.

– Все готово, – сказал Картер, подходя к ним. – Можно идти. Наш маленький уродливый друг успел убить большую часть информации и сжег кислотой биоматериал девчонки. Может, удастся что-то восстановить. Впрочем, нет смысла восстанавливать – скоро мы всех их выловим, и девчонку, и червя, и Умника этого.

– Вот и все, господин Береник, – сказал агент Брем, – наши дела с вами закончены.

Он встал со стула, взял чемоданчик-мнемосканер, и, не оборачиваясь, вышел из комнаты.

Остался негр Рудольф Картер. Ушастый таращился на него, потел, трясся и не мог сказать ни слова.

– Знаю, знаю, какой вопрос вертится у тебя на языке, мардж, – сказал Картер. – «А что вы со мной сделаете?» Так ведь?

Ушастый молча кивнул.

– Ты, конечно, понимаешь, что мы не можем оставить тебя с твоими лишними знаниями просто так на свободе. От многих знаний – многие печали. Понимаешь?

Ушастый кивнул снова, мотнул слоновьими ушами.

– Так вот, Стив Береник, у тебя есть два варианта. Вариант первый – мы забираем тебя с собой, ты попадаешь на всю жизнь в Юту, в ту самую секретную зону, о которой ты почему-то знаешь, и живешь там, и работаешь, приносишь пользу американскому обществу. Вариант второй – я стреляю в твою мутантскую башку, она лопается, как гнилая тыква, душа твоя освобождается и стремительно несется вверх, в рай, коего ты, несомненно, заслужил, на встречу с апостолом Петром. Какой вариант ты выбираешь?

– Первый, – пропищал Ушастый, ликуя, не веря собственному счастью. – То есть, господин агент Картер, я имею в виду, конечно, что поеду с вами в Юту, я давно мечтал там работать…

– Не угадал. – Картер лениво вынул пистолет и всадил три пули в голову Ушастого. Ушастый свалился на пол вниз лицом. Картер перевернул тело носком ботинка, глаза Береника уставились на него в мертвом изумлении. – Не угадал вариант, дурень, – повторил Картер. – Кому ты там нужен, в Юте? Был бы нужен – сидел бы там уже лет десять как. А так – лежи здесь, воняй, разлагайся. Пока.

Он взял баул и вышел в дверь.

День 5

Лина провела ночь в пригородном мотеле – самом дешевом, который только могла найти. Не выспалась, спать мешало все – дрянной матрас, скрипящий ржавыми пружинами, рев мотоциклов за окном, топот и пьяные разборки в коридоре, оргиастические вопли за тонкими перегородками стен. Мотель, как и водится у заведений такого пошиба, служил пристанищем для парочек, желающих перепихнуться, но не имеющих должного количества денег, чтобы сделать это в приличных условиях.

Деньги у Лины были – она успела обналичить половину своего счета в уличном банкомате. Увы, только половину – больше наличности в банкомате не оказалось. Когда же минут через пять она подъехала к следующему банкомату, счет ее уже был заблокирован, о чем вежливо сообщила надпись на экране. Кроме того ей предлагалось подождать на месте десять минут для уточнения банковской информации. Нечего и говорить, что Лина ждать не стала, прыгнула на своего коня и спешно ретировалась. Уточнение информации… Моргнуть не успеешь – к банкомату примчится ближайшая полицейская машина и повяжут Лину как миленькую. Она теперь в розыске и любое ее обращение к любому электронному устройству означает, что она засветилась, обозначила свои координаты.

Лина на собственной шкуре почувствовала, что значит быть «промытой». То, что было столь привычным в повседневной жизни, оборачивалось теперь против нее. На самом деле, как удобно – не таскать с собой пачки купюр, расплачиваться электронной картой за все – от еды до телефонных счетов, знать, что в какое бы место ты не пришла, пропуск обеспечен, потому что служба охраны узнает о твоей безупречной репутации через несколько секунд, тебе улыбнутся, и скажут: «Добро пожаловать, мисс Горны, счастливы видеть вас в нашем заведении». Теперь же доступ в большинство зданий приличной части города был для Лины закрыт – плакала ее репутация, теперь она преступница черт знает какой степени, а идентификация личности осуществляется в каждом офисе, каждом супермаркете, каждом ресторане. Лина никогда не обращала внимания на постоянный контроль – ну что в нем такого, так положено, способствует безопасности, неприкосновенности личности, снижению преступности и все такое… Теперь, став изгоем, она оказалась вычеркнута из жизни приличных людей.

Потому Лина и выбрала этот мотель с дурацким названием «Сияющие сердца». Здесь не проверяли документы и расплатиться можно было наличкой. Утром Лина приняла душ, перекусила парой сэндвичей, оседлала байк и двинулась в марджевские кварталы.

Куда ей еще было податься? Только туда. Найти Умника.

Он не оставил ей своих координат. Обещал позвонить через пару дней, то есть не раньше чем завтра. Слишком долго. Лина не могла ждать. Да и некуда было ей звонить – Лина ни за что не ответила бы на вызов ни по сотовому, ни по видеоконнекту, она прекрасно знала, что ответить – дать себя запеленговать тем, кто ее ищет.

Существовала еще одна опасность – номера ее байка. Байк, без сомнения, тоже в розыске, вместе со своей преступной хозяйкой. И номера его будут зафиксированы видеокамерами, едва она выедет на любую автостраду.

Добираться сабвеем? Еще хуже – хотя на станциях метро толпы народа, при помощи камер нетрудно выловить нужную физиономию, движущуюся по эскалатору. Пару раз Лине лично приходилось видеть, как копы хватают преступников, надевают на них наручники сразу после схода с лестницы. Нет, метро не пойдет – на мотоцикле шлем закрывает ее лицо, так лучше.

Лина проехала несколько километров по боковой пустынной дороге, зашла в магазинчик при автозаправке, купила ножницы, полметра самоклеящейся пленки и пару мотоциклетных светоотражателей. Потом, остановившись за кустами поодаль от шоссе, достала из сумки свой комп (со встроенным принтером, само собой), напечатала новые номера, наклеила их поверх старых. Если остановить байк, присмотреться, поковырять номер ногтем, то нетрудно обнаружить, что перед тобой фальшивка. Но ведь ее никто не будет останавливать, да? Она поедет чинно, аккуратно, у копов не будет причин тормозить ее. Затем Лина привинтила светоотражатели поверх идентификационных меток мотоцикла – спереди и сзади. Все-таки она пилот, соображает кое что в технике. Опасно это – ездить на транспорте без меток, засветиться можно, но все же маловероятно засветиться – обычно метки читают только у явных нарушителей. Допилить до Синего Квартала всяко должно получиться.

Вперед. К Умнику. А если Умника найти не удастся – хотя бы к Ушастому.

* * *

Лина въехала в Синий Квартал, остановилась, слезла с мотоцикла, сняла шлем и пошла к группке марджей, оживленно обсуждающих что-то на перекрестке.

– Добрый день, – сказала она. – Мне нужно найти Умника. Я – его клиент. Помогите мне, пожалуйста.

Все марджи дружно вытаращились на Лину. Один из них, пожилой бородатый хиппарь с длинными седыми волосами, удивленно присвистнул.

– Да это никак ты, цыпа, – сказал он. – Собственной персоной. Ну ты даешь!

– Что я даю?

– Видишь кровищу? – мардж показал на бурое пятно, расползшееся по асфальту. – Это кровища Дирса. Его пристрелили вчера вечером, прямо на этом самом месте. Ты рада?

– Я-то тут причем? – буркнула Лина. – Кто его убил? Умник? У них, вроде, вендетта была…

– Если бы Умник! – мардж патетически воздел руки к небу. – Сюда приезжали очень крутые люди, цыпа. Крутые люди в синих пиджаках, с большими пушками. На длинном крутом «Крайслере». Если увидишь таких, цыпа, считай, что ты уже на том свете. Потому что они искали тебя. И Дирса прихреначили тоже из-за тебя. И Ушастого тоже.

– Ушастого тоже убили? – спросила Лина, пытаясь справиться с нервной дрожью.

– Убили. Насмерть. И всю хату его разгромили, все компы с собой забрали.

– Где Умник?

– Эй, Умник!!! – заорал хиппарь, приставив ладони рупором ко рту. – Ты где, Умник?!! – Хиппарь повернулся к Лине. – Как видишь, нет Умника, – пояснил он. – Хрен знает, где он бродит. Думаю, что прячется. Я бы на его месте прятался изо всех сил.

– И что же мне делать? – растерянно произнесла Лина. – Мне нужен гид. Вы можете найти мне гида? Я хорошо заплачу.

– Не найдешь ты здесь гида, цыпа, – сказал мардж. – Ни за какие бабки не найдешь. Ни один слик не станет с тобой работать, потому что слики хотят жить, а не лежать в сырой землице. Ты влезла в какое-то гнусное дело, на тебя охотятся очень крутые брейнвоши, кому это нужно? Катись-ка ты подобру-поздорову в свой приличный город и решай свои проблемы там.

– Меня сразу поймают, я в розыске.

– Сочувствую, барышня, – мардж приложил руку к сердцу. – Но мы ничего сделать не можем. Адью.

Он повернулся и спешным шагом пошел прочь. Вся компания ретировалась вслед за ним.

– Н-да, – сказала Лина. – Чем дальше, тем хуже. Хотя хуже, кажется, уже и быть не может.

«Может, может», – заверил ее внутренний голос.

* * *

Лина стояла около дома Ушастого – положила на багажник комп, вошла в сеть и начала бродить по марджевским сайтам, приглашающим посетить Биржу в Синем Квартале. Пыталась найти хоть какие-то следы Умника.

Никаких следов Умника не обнаруживалось. Не было его в списке гидов, в списке сетевых мастеров, и вообще ни в одном из списков.

Лина отчаянно рисковала, входя в сеть. Но что ей оставалось делать? Она ведь ненадолго, на пять минуток, а потом сразу свернется и сбежит отсюда. Куда? Черт знает. Куда-нибудь…

Раздался звук приближающегося мотора. Лина встрепенулась, кинула комп в сумку, защелкнула на сумке фиксатор багажника, прыгнула в седло.

Поздно. Черный байк, «Хонда», почти такая же навороченная модель, как и у нее, вынеслась из-за угла, с ревом преодолела двести метров и затормозила рядом с Линой. В бок Лине уткнулся длинный ствол пистолета.

– Привет, Лина, – сказал долговязый негр – без шлема, в синем костюме и идеально белой водолазке. – Рад тебя видеть, девочка. Ты на самом деле красивая. Это хорошо. Мы проведем с тобой вдвоем немало времени. У нас с тобой все впереди.

– Кто вы? – выдохнула Лина.

– Меня зовут Руди. И я – джинн.

– Джинн – это фамилия?

– Это должность, детка. Очень специальная должность. СГБ – не слышала про такую службу?

– Нет.

– Теперь услышала. Служба Генетической Безопасности. Ты арестована, Лина Горны, и сейчас поедешь со мной.

– За что? Вы должны предъявить ордер…

– Я могу написать тебе десять ордеров – собственной рукой. Всякие сопли насчет адвоката и прав личности можешь сразу выкинуть из головы, поняла?

– Ничего я не поняла, – Лина резко оттолкнула негра, он покачнулся, едва не слетев с мотоцикла. Лина врубила движок, нажала на газ, байк ее рванул с места, как застоявшийся жеребец…

Рванул без Лины. Руди успел схватить ее за руку. Байк вырвался из-под Лины, промчался десяток метров, зарулил направо и врезался в стену. Девушка со всего размаху шлепнулась на землю, потянув за собой джинна, джинн не удержался и свалился набок вместе с мотоциклом, придавив Лину. Отвертки выщелкнулись из пальцев девушки, Лина попыталась полоснуть по негритянской физиономии, но Руди перехватил ее руку.

– Резвая девочка, – прошипел он ей в лицо, обдавая запахом дорогого сигарного табака. – Думаешь, не могу пристрелить тебя? Правильно думаешь. Но вот покалечить в интересах дела – могу. Тем более, это временно, на тебе все зарастет, ты ж у нас форсфайтер…

– Отпусти! – Лина боролась изо всех сил, пыталась вырваться, но чертов джинн бросил пистолет, держал ее запястья словно клещами. – Я не форсфайтер. Чего вам всем от меня надо?

– Ты знаешь – чего. Твои генчики, Лина, прекрасно переделанные генчики. Они украдены у нас. Это нехорошо, детка. Мы хотим вернуть свою собственность.

– Вместе со мной?

– Само собой, детка. Ты для нас величайшая ценность. И это значит, что мы не причиним тебе вреда. Мы будем любить тебя, Лина, на руках тебя будем носить. Тебе очень у нас понравится.

– Ну ладно, – сказала Лина. – Я согласна, еду с тобой. Только убери клешни, ты мне все руки раздавил.

И улыбнулась – в знак примирения. И тут же, едва пальцы Руди начали разжиматься, въехала негру лбом в переносицу – прием старый, можно сказать, уже отработанный. Отработанный на Викторе Дельгадо. Джинн охнул, голова его мотнулась, откинулась назад, Лина рывком освободила руки, вскочила и побежала.

Бежала недолго. Сзади грохнул выстрел, резкая боль обожгла правое бедро, Лина кубарем покатилась по земле. Ощупала ногу – кровь хлещет вовсю. Сжала зубы, преодолевая головокружение, медленно, цепляясь за стену, поднялась. Оглянулась.

Джинн Руди шел к ней нетвердой, шатающейся походкой, левой рукой держался за нос, в правой держал пистолет. Пиджак его был испачкан серой дорожной пылью.

– Стой, сучка! – крикнул он гнусавым голосом. – Ну-ка, стой!

Лина повернулась и похромала прочь – настолько спешно, насколько могла, чуть быстрее раненой черепахи.

Руди догнал ее через десять секунд, остановил, рывком повернул лицом к стене, воткнул ствол пистолета между лопаток.

– Убить меня хотела, да, сучка? – просипел он. – Как этого любовника своего, Дельгадо? Ты ведь убила его – одним ударом, как молотом по черепу приложила. Крепкий у тебя лоб, детка, можно только позавидовать. У вас, переделанных, двойной запас прочности, только вот мозги плохо работают.

– Сам дурак.

– Слушай, что я тебе скажу. Мы могли неплохо прокатиться на мотоцикле, если бы ты была чуть поумнее. Но, чувствую, добром мы с тобой не поладим – я вызываю машину, минут через двадцать мои ребятки будут тут.

– Сволочь! Я же кровью истеку!

– Не истечешь! Одна пуля для тебя – комариный укус. И еще: сейчас ты спокойно повернешься, протянешь мне руки и я надену на них наручники. И никаких фокусов! Иначе мне придется прострелить тебе вторую ногу – для гарантии. Ты этого не хочешь?

– Ладно, поворачиваюсь.

– Без выпендрежа?

– Без выпендрежа.

Джинн отступил на шаг назад, убрал от спины чертову пушку, Лина начала медленно поворачиваться и тут же услышала рев двигателя – справа, в конце улицы.

– Черт! – заорал Руди. И тут же открыл стрельбу.

– Умник! – взвизгнула Лина.

На них летел огромный «Урал», виляя по дороге на манер слалома. Руди, расставив ноги в классической агентской позе, лупил из пистолета прямо по наезднику. Пули вжикали по лобовому стеклу – стекло покрылось сетью трещин, но непостижимым образом оставалось целым. Умник в бандане, в полной хакерской снаряге, восседал на механическом звере, щурился, пригибался низко к рулю.

Он не сшиб Руди, в последний момент джинн успел прыгнуть в сторону. Умник промчался мимо Лины, на лету загреб ее правой рукой, прижал к себе, поддал газу и полетел дальше. Лина моталась на каждой выбоине как притороченный бурдюк, ноги ее волочились по земле. Выстрелы сзади раздались только тогда, когда мотоцикл добрался до перекрестка. Умник свернул за угол, тормознул, разжал руку и Лина обессиленно свалилась на землю.

Везло ей сегодня с падениями.

– Садись сзади, – сказал Умник, болезненно морщась и разминая правый бицепс. – Вот ведь дьявол, руку свело. Не думал, что ты такая тяжелая, детка. С виду – кожа да кости.

– Я ранена, – пробормотала Лина, – у меня нога прострелена.

– Ничего, заживет. Ты ведь у нас переделанная, да?

Лина усмехнулась, качнула головой. Похоже, весь мир уже знал, что она – переделанная. Скрипя зубами от боли, залезла на заднее сиденье.

Из-за угла уже слышался рев мотоцикла – Руди пустился в погоню. Умник газанул, сорвался с места в карьер. Лина оглянулась – черный джинн на черном байке вылетел на дорогу. В тот же момент Умник свернул направо, через двадцать метров еще направо, потом налево. И оказался в загаженном тупике, кончающимся рядом ржавых гаражей. Не тормозя, полетел в одни из закрытых ворот…

Лина не успела даже зажмуриться. Ворота вздернулись вверх как полог из циновки, Умник влетел в проем, железная створка упала вниз с глухим стуком. Умник заглушил мотор, спрыгнул на землю, вцепился в руль и побежал, толкая мотоцикл. Вены на его руках вздулись от напряжения.

– Умник, – прошептала Лина, – может, мне слезть?

– Сиди, детка, набирайся сил. Драпать нам еще долго.

– Как ты меня нашел?

– Поймал твой сигнал. Запеленговал тебя. Надо было вылезти в сеть раньше, из приличного района, и я давно бы тебя подхватил. А так… Джинны засекли тебя раньше. Они вовсю на тебя охотятся.

– А на тебя?

– И на меня. Только меня хрен так просто возьмешь. Я плохой объект для охоты, детка. Слишком быстрый, слишком кусачий.

– Ты спасешь меня?

– Попробую… Не гарантирую, сама понимаешь.

Они двигались во мраке, при свете мотоциклетной фары. Сырой кирпичный коридор уходил все глубже и глубже. Пахло плесенью, гнилью, нечистотами. Лина тряслась в ознобе, держалась за ручку из последних сил, норовила свалиться с сиденья при каждом повороте.

Умник остановился, рукавом вытер пот с лица, наклонился над раненой ногой Лины, осторожно дотронулся до нее пальцами.

– Две дырки, – сказал он. – Навылет, значит. Будем считать, что тебе повезло, солнышко – пулю не придется вытаскивать, и кость вряд ли разбита.

– Да уж, везучая я, – прошептала Лина, с трудом двигая пересохшими губами. – Дай чего-нибудь попить.

– Держи, – Умник ткнул ей в руку фляжку. – И как ты быстро… это… регенерируешься?

– Не знаю. Это всегда во сне. Мне надо поспать. Может, прямо здесь полежать?

– Здесь нельзя. Простудишься.

– Я не простужаюсь…

– Не зарекайся. – Умник покрутил головой, прислушиваясь, присматриваясь, принюхиваясь. – Похоже, джинн потерял нас, – сообщил он. – Дальше можно ехать на колесах. Через час будем на месте.

– Я не доеду. Сидеть не могу…

– Доедешь, – уверенно сказал Умник.

Он легко, как пушинку, поднял девушку, пересадил ее на переднее сиденье – достаточно длинное, чтобы уместились впритирку два человека, пристроился туда же сам – в тесноте, не в обиде, – взялся за руль. Поехал – медленно, тщательно выбирая дорогу, лавируя между обломками бетона, щедро раскиданными по полу. После первой же выбоины Лина свалилась назад, на плечо Умника, да так и осталась там, повернувшись набок, чтоб было удобнее. Она закрыла глаза, лежала щекой на плече Умника, обняла Умника руками, подпрыгивала вместе с Умником на ухабах и думала о том, что вот ведь, «Урал», а прыгает на камнях как козел, все потому что нет у него умноколес, а были бы умноколеса, вообще бы цены ему не было, а так при каждом толчке вонзается в ногу раскаленный прут, очень, очень больно, и никак не пройдет бедная ножка, болит все сильнее, ножка ножка не боли, ножка ножка проходи… Все плохое пройдет, потому что у нее снова есть Умник, а он все знает, на то он и Умник, он знает, как о ней заботиться. Все будет хорошо…

Лина зевнула в последний раз и провалилась в спасительный сон.

День 8

Лина открыла глаза, села в постели и сладко потянулась. Оглянулась. Чистая комнатка – белые обои, неброская черная мебель, окно наглухо зашторено, зеленоватый мягкий свет исходит из настенного бра. Похоже на гостиницу – недорогую, но приличную, не чета дрянному мотелю «Сияющие сердца». Приятное местечко.

Лина откинула одеяло. Так-так, тонкие голые ножки. Пожалуй, слишком тонкие – похудела она в последний месяц сверх всякой меры. Зато ножки здоровые. Уродливый красный рубец на бедре – через неделю побелеет, как это случилось со всеми ее пулевыми дырками, но, увы, не исчезнет совсем. Что еще? Большая мужская рубашка в клеточку – надо полагать, принадлежащая Умнику. Что там, под рубашкой? Лина вздернула сорочку вверх и обнаружила трусики – женские, слава богу, не мужские, но совсем не ее, линины. Красненькие такие. Лина никогда не носила красного белья. Будем надеяться, что трусики новые, специально купленные для Лины, не ношенные другими девочками – подружками Умника.

Вот значит, как. Носил ее Умник на руках, раздевал, мыл, одевал, а она ничего об этом не знала – находилась в глубоком отрубе. Жаль, жаль. Пропустила самое интересное. Впрочем, есть еще возможность наверстать.

Лина спустила ноги с кровати, босиком пошлепала к шкафу, открыла створку, увидела ряд вешалок. Ага-ага, куча новых белых сорочек, пара приличных мужских костюмов – целеньких, без дыр в спине. Похоже, Умник не стеснен в средствах – часто покупает новые пиджаки и прорезает в них отверстия для своих шлангов по мере надобности. А вот и линина одежка – черный байкерский комбез. Где тут у нас входные-выходные прорехи на ноге? Нету. И быть не может, потому что комбезец, оказывается, новый, более того, новейший. Лина оттянула воротник, посмотрела на внутреннюю метку. Вот оно – «DС, IAtr» – двойной кевлар, улучшенная авторегуляция температуры – чтобы в оной двойной бронезащите не свариться. Такой костюмчик, пожалуй, пуля джинна Руди не взяла бы. Спасибо за подарок, милый Умник. Очень дорогой подарок, смеем заметить.

Умник взял ее на содержание? Новый папик взамен злодейски убиенного Виктора Дельгадо? Посмотрим, посмотрим… Умник, конечно, весьма привлекательный представитель племени мужчин, но и Вик был хоть куда, а оказался распоследней сволочью. И вот что еще несомненно – Лина нужна Умнику не просто как девочка в постель, а для чего-то большего.

Умник уже знает, что она – переделанная. Откуда, интересно?

Девушка Лина нужна всем. Всем нужно ее тело. Но думает ли хоть кто-то о ее душе?

Щелкнула ручка, открылась дверь и в комнату ввалился Умник собственной персоной – небритый, пованивающий потом и весьма раздраженный. Он прошлепал к столу, шваркнул на него тяжелую грязную сумку, повернулся к Лине.

– Привет, детка. Как ты?

Вот и все. Вот вам нежная встреча. Прочь сантименты.

– Я в порядке, – сказала Лина. – Что-то не так? Ты весь встрепанный.

– Все не так. Одевайся. Быстренько.

– Мне надо в душ.

– Некогда. – Умник протопал к шкафу, не слишком вежливо отодвинул Лину плечом, открыл вторую створку, достал с полки красную футболку, протянул девушке.

– Где ты взял это? Купил?

– Нет, украл, – бросил Умник.

– Я не ношу красного белья.

– Извини, не знал. В следующий раз украду что-нибудь белое.

– Умник, подожди…

– Значит, так, – сказал Умник, – через пять минут сюда придет куча громил, вырожденцев и отморозков, местных хозяев жизни. Это очень невоздержанные люди, уверяю тебя. И я не хочу, чтобы они пялились на твои голые ноги и пускали слюни. Поэтому одевайся побыстрее, Лина. Возьми тот комбинезон, – он ткнул пальцем в шкаф.

– Его ты тоже украл? – спросила Лина, сбрасывая рубашку.

– Купил, – буркнул Умник, и не думая отворачиваться, весьма непринужденно разглядывая линину грудь. – Все я тебе купил, детка. Извини, что не позаботился о кружевном лифчике. Мне он почему-то показался лишним.

– Не злись, – сказала Лина, прыгая на одной ноге и пытаясь попасть другой в штанину комбеза. – Не будь злюкой, тебе это не идет. Я знаю, что ты хороший.

– Я очень хороший, – без лишней скромности согласился слик. – Только меня все достали. Очень достали.

– И я достала?

– Ты – нет. Пока не достала.

– А если достану?

– Ты? – Умник усмехнулся. – Ты невинный воробышек, детка. Ангел с крылышками. Ты представления не имеешь, до какой степени ты чиста и хороша. В этом поганом месте толпа настоящих доставал – не чета тебе.

– Где мы? В гостинице?

– В гостинице? – Умник покачал головой. – Ближайшая гостиница отсюда километрах в пятнадцати… впрочем, не советую подходить к ней даже близко. Мы в Гнилом Гарлеме, милая. Сто восемнадцатая улица, Лексингтон. Не слышала о таком веселом местечке?

Лина слышала. Восточный Гарлем – гадюшник намного хуже Синего Квартала. Бывшее негритянское гетто, а ныне просто трущобы, пристанище для опустившихся типов, алкоголиков, наркоманов, нелегальных эмигрантов, грабителей, автоугонщиков и прочего преступного сброда. Слики, несмотря на свою вызывающую маргинальность, работали, производили продукцию и весьма удачно ей торговали. Те же, кто обитал в Гнилом Гарлеме, давно перешли в категорию отбросов общества – неистребимую, неизбежную в любом государстве вонючую разновидность социума.

– Почему Гарлем? – спросила Лина. – Почему мы не спрятались в Синем Квартале?

– Там уже не спрячешься. Джинны, копы и прочая брейнвошевская братия торчат на каждом углу. Устраивают обыски во всех домах – по списку, без исключения. Ищут нас с тобой.

– А здесь не ищут?

– И здесь начали. Я дал тебе три дня, чтобы отлежаться. Три дня – нам повезло, мы получили отсрочку, пока джинны шерстили сликовскую зону. Но теперь они шарят по всем трущобам. Сегодня они пришли сюда.

– И что? Опять бежать?

– Мы пересидели бы здесь, – уверенно сказал Умник. – Никто бы нас здесь не нашел, я вбухал в это убежище кучу бабок и уверен в его надежности на триста процентов. Но тут нам не дадут отсидеться. Я всегда хорошо платил местным царькам – они прикрывали меня по всем статьям. Увы, сегодня они решили, что я слишком опасен. Им почему-то резко захотелось тишины и спокойствия. Сейчас придут нас выпроваживать.

– Они нас не пристрелят?

– Неправильный вопрос, Лина. Правильный вопрос звучит так: «Ты, Умник, их не пристрелишь»? Отвечаю – не пристрелю. Во всяком случае, постараюсь не пристрелить. Хотя очень хочется. Меня не оставляет мысль, что эти ублюдки еще могут мне пригодиться – когда-нибудь, при гипотетической, микроскопически малой вероятности, что я сюда вернусь. И вообще – не люблю палить без необходимости.

– А что, часто приходится?

– Всякое бывает, – Умник пожал плечами.

– Кто ты такой? Ты ведь не простой слик, да?

– Чушь собачья. Я просто слик. Во всяком случае, был им до последнего времени. А теперь, как видишь, вокруг сплошной форс-мажор, – Умник удрученно махнул рукой. – При таком раскладе любой станет непростым – если хочет выжить, конечно.

В коридоре послышался топот, громкие голоса, в дверь замолотили кулаком.

– Пришли, – недовольно констатировал Умник. – Сядь на кровать, солнышко, и молчи. Ради Бога – ни слова. Прикинься немой.

Он щелкнул замком и в дверь ввалились пятеро – три чернокожих, два латиноса, все в черных костюмах, в черных рубашках со стоячими воротниками, с толстыми золотыми цепями на бычьих шеях. Словом, милая публика. Четверо встали у стен, подперли их могучими плечами, пятый – толстый, бритый наголо негритос в козлиной бородке – плюхнулся в кресло, картинно закинул ногу на ногу и положил на колено руку, в коей содержался неправдоподобно огромный пистолет.

– Умник, – сказал он, – мы тебя уважаем, но у нас из-за тебя охренительные проблемы. Сегодня опять была облава, и загребли больше сотни людей. Из них – восемь наших людей, в том числе Ривейроса и Мака. Это, понимаешь, совсем грустно. Это наводит на всякие мысли.

– Здесь меня не найдут, ты это знаешь, – сказал Умник. – И я заплатил вам на десять лет вперед, чтоб меня не трогали, много заплатил. Это не считается?

– Ты уйдешь отсюда прямо сейчас, вместе со своей телкой. Ты выйдешь из этого гребаного подвала, и сядешь на свой байк, и свалишь из Гарлема. И мы ничего тебе не сделаем. Считай, что ты заплатил именно за это, парень. И вот что я еще скажу – тебе сильно повезло. Потому что кому другому за Ривейроса и Мака я прострелил бы башку прямо сразу, без базара. Тебе повезло.

– Ладно, мы уйдем, – кивнул Умник. – Только не на байке. Байк я оставлю в подарок лично тебе, Хью. Это хорошая машина, Хью, езди на ней, тебе понравится. А мы уйдем так, как нам нужно.

– А я сказал – ты сядешь на байк! – негр Хью поднял пистолет и направил его на Лину. – Ты знаешь, как мы любим марджей, – Хью провел пальцем по горлу. – Марджам здесь хана – сразу, насмерть. Ты единственный мардж, которому мы разрешили жить в нашем городе, жить здесь, жрать здесь, срать здесь, спасаться от легавых, трахать красивых девочек, которых ты привозишь с собой. Потому что ты был клевым парнем, Умник. Был. Теперь из-за тебя взяли Ривейроса и Мака, и ты стал персоной нон грата. Ты знаешь, что это такое?

– Знаю, – спокойно сказал Умник. – Хорошо, Хью, я сделаю так, как ты говоришь. Не психуй. Опусти пушку.

– Не опущу. Пока ты не сядешь на свой гребаный байк, я буду держать пушку на твоей девочке. Ты сядешь на колеса, и телка сядет сзади тебя, и мы вывезем тебя из нашего города – с почетным сопровождением, с эскортом, чтоб ни одна сука тебя не тронула. А потом ты выедешь из нашего города, и я хочу, чтобы твоя железная рожа никогда больше здесь не появлялась. Потому что Ривейрос и Мак сюда уже больше не вернутся – им нарисуют по пожизненному, и я это знаю, как свои пальцы. И сегодня вечером я буду плакать по ним, и кидаться на стены, и думать о том, какое же я дерьмо, что не шлепнул тебя. Но вот такой я человек – у меня свои понятия о совести, и я позволяю тебе ехать. Езжай, Умник, пока тебе дают ехать, спасай свою жопу, спасай маленькую жопку своей девочки и радуйся жизни.

– Понятно, – коротко сказал Умник. – Извини, что так получилось, Хью. Ключи от мотоцикла можно взять?

– Бери. Только быстро.

Умник повернулся, добрел до сумки, валяющейся на столе, с треском расстегнул молнию.

Следующая секунда: Лина видит, как на физиономии Умника появляется свинячье рыло противогаза. Еще секунда: Умник, не глядя, бросает назад через плечо зеленый кругляш размером с теннисный мяч. А дальше мяч лопается в воздухе с негромким хлопком, в комнате появляется облачко сизого дыма. Гремит выстрел, это Хью стреляет в Лину. Лина, задыхаясь, падает на кровать, но можно было и не падать, потому что Хью промазал, послал пулю в потолок, вырубился до того, как нажал на курок, обмяк в своем кресле. И остальные обмякли, расплавились, сползли амебами по стенам – аморфно, беззвучно, безвольно. А Лина умирает, хватает ртом отравленный воздух, и все равно до сих пор жива, даже не потеряла сознания, даже все понимает, только вот никак не может сделать вдох.

Вот идет Умник. Двигается медленно, плывет в сгустившейся атмосфере. Несет в руке никелированную пушку – не пистолет, но что-то очень похожее. Оттягивает пальцами бронированный воротник Лины, приставляет к ее шее ствол и нажимает на спусковой крючок.

Пух!

И Лина начинает оживать – клетка за клеткой, нейрон за нейроном.

Умник не тратит времени – деловито сдвигает в сторону кровать вместе с Линой, взрезает ножом линолеум на полу, сдирает его, обнажает металлический люк, набирает на пульте комбинацию цифр. Люк поднимается. Умник вскидывает Лину на правое плечо – в левой руке сумка, – и прыгает в люк. Мягко приземляется, пружиня ногами. Крышка люка бесшумно закрывается над головой. Наступает темнота.

– Адью, уроды, – говорит Умник.

* * *

– Ты как, Лина? – спросил Умник, стоя на коленях рядом с Линой.

Опять – «Ты как?» Мог бы придумать что-то более свежее, для разнообразия.

Лина попыталась ответить, но из глотки исторгся только мучительный лающий кашель.

– Потерпи немного, – сказал Умник, – через пару минут пройдет. Я ввел тебе антидот.

Он поднялся, воткнул фонарик в землю, на потолке высветился люк с воротом-штурвалом. Протянул руки вверх и закрутил штурвал до отказа.

– Вот так, детка. Минут десять форы у нас есть. По-другому никак не получается, извини.

– Что это было? – просипела Лина.

– Граната с паралитическим газом.

– Решил меня отравить, да?

– Не тебя – их. Тебя так просто не отравишь, с твоей-то утилитой детоксикации.

– Все равно… Почему меня не предупредил?

– Я же сказал – извини.

– Зачем надо было их травить? Они бы вывели нас из своей зоны, безопасность нам гарантировали…

– Они собирались подставить нас. Отдали бы нас прямо в лапы джиннам. Потому что если мы свалим отсюда незаметно, то какая в том польза для этих бандюганов? Джинны не узнают, что мы ушли из района и будут продолжать облавы.

– А байк? Мы доберемся до твоего «Урала»?

– Нет, конечно. Байк придется бросить.

Такая вот история получается – грустная, способная вогнать в слезы любого байкера. Сперва линин мотоцикл бросили, теперь – мотоцикл Умника.

Лина поднялась на ноги, отряхнула землю с комбеза. Умник подошел к ней, положил ладонь на ее щеку. Погладил – настолько нежно, насколько позволяла его рука, мозолистая и шершавая как напильник.

– Не печалься, солнышко, – сказал он. – Когда будем дома, куплю тебе велосипед. Даже два велика – будем гонять с тобой наперегонки. Это полезно для здоровья – ездить на велосипеде. К тому же экономия бензина. Бензин нынче дорог.

– А где это – дома?

– Дома – это дома, – грустно вздохнул Умник. – Дома хорошо. Похоже, пришла пора туда вернуться. Я слишком засветился здесь.

– Поедем с тобой в Европу, да?

– Приблизительно.

– И что там? Ты ведь собирался найти там жену из местных. А как же я?

– Тебя удочерю, – улыбнулся Умник.

– Железно?

– Заметано!

– И наследство мне оставишь?

– Рано пока о наследстве говорить.

– Почему?

– Потому что откидывать копыта в мои ближайшие планы не входит. – Умник наклонился, поднял с земли фонарь. – Уходим отсюда. Не отставай.

Сверху, из-за люка уже слышалась возня, удары по металлу. Умник повернулся к Лине спиной и побежал размеренной спортивной трусцой. Лину совсем отпустило – она поспешала за сликом, дышала легко, не думала ни о чем – только о том разве что, что приятно бежать в прохладной подземной темноте, автоматически двигать ногами, отталкиваться ногами от мягкой, доброй земли и ни о чем не думать.

Через десять минут туннель закончился, уперся в бетонную стену с ржавой дверцей. Умник размотал проволоку, стягивающую замочные ушки, со скрипом открыл дверь.

– Это колодец. Лезем наверх. Не сорвешься? Голова у тебя от высоты не кружится?

– От такой – нет. – Лина усмехнулась, вспомнив, как несколько дней назад летела вниз с пятнадцатого этажа. – Лезь, Умник, не волнуйся. Со мной все в порядке.

Умник сунул фонарь за брючный ремень и нырнул в шахту. Уцепился за скобу, протянул руку Лине, убедился, что она стоит обеими ногами на ступеньке, и ловко, по-обезьяньи, понесся вверх.

Лина старалась изо всех сил, но так и не догнала шустрого марджа. Когда она, порядком запыхавшись, ткнулась ему в ноги, он уже сдвинул крышку канализационного люка и высунул голову наружу, в открытое пространство улицы.

– Ну что? – прошептала она.

– Порядок! – Умник подтянулся, и выпрыгнул наверх, едва не съездив ботинками Лине по носу.

Лина осторожно высунула голову из люка. Вечерело. Серые сумерки ползли по захламленной, заброшенной улице. Развалины домов, тлен и запустение – обстановочка еще хуже, чем в Синем Квартале.

– Вылезай, – сказал Умник, – хватит таращиться. Дай руку.

Он рывком выдернул Лину на поверхность. Потом поставил сумку на землю, убрал фонарь, достал фляжку и сделал большой глоток.

– Что там? – спросила Лина. – Что-нибудь крепкое?

– Вода. Алкоголь замедляет рефлексы, сейчас не до него.

– А выберемся отсюда – напьемся?

– Угу, – Умник кивнул без особого энтузиазма.

– Как свинюшки напьемся, да?

– Сперва выбраться надо, – сказал Умник. – А это не так легко, детка. Впрочем, сейчас уточним. Я сканирую улицу.

– Ага, знаю. В твоей железной нахлобучке на голове – куча всяких приборов.

– Есть, нашел! – Умник поднял указательный палец. – Нашел. Ближайший джинн – в трех улицах от нас. Засечь его нетрудно, поскольку он то и дело связывается со своими коллегами. У агентов СГБ – свой вид связи, особая волна, они полагают, что услышать их невозможно, но не догадываются, на что способна продвинутая сликовская снаряга.

– А нас не засекут?

– Пока – нет. У меня пассивный сканер – он не издает сигналов, которые можно уловить.

– И что дальше?

– Идем туда. – Умник показал рукой вдоль улицы. – Ты впереди, я метрах в двадцати за тобой. И не удивляйся, если оглянешься и не увидишь меня. Я буду это… слегка прятаться.

– То есть ты меня как приманку используешь? – не веря своим ушам, спросила Лина.

– Типа да.

– Ну не фига ж себе! – возмутилась Лина. – Нет, я так не согласна! А вдруг ты меня бросишь?

– Делай, как я тебе сказал, – сказал мардж. – Делай, как говорит тебе умный Умник, и все будет в порядке. А будешь рыпаться – брошу тебя прямо сейчас.

– Умник, мне страшно!

– Очень хорошо, что страшно. Нормальная реакция. Если б тебе не было страшно, я бы подумал, что ты дурочка. Ты ведь не хочешь, чтобы я так подумал?

– Нет.

– Тогда вперед. Держись ближе к левой стене. И все время прямо – никуда не сворачивай.

– Дай мне тогда хоть какое-нибудь оружие. Пушка у тебя есть?

– И что ты будешь с ней делать? Стрелять? Приманишь джиннов со всей округи.

– Ну ладно, ладно. Иду.

Лина пошла по тротуару – медленно, осторожно, ступая словно по минному полю, ругая себя за то, что согласилась. Вот же чертов Умник, умеет заговаривать зубы. Через сотню шагов остановилась, оглянулась. Марджа не было нигде.

Точно бросил.

Пошла дальше. Пробрела двести шагов… еще пятьсот… ускорила шаг. А ничего, вроде. Лина перевела дыхание, сердце перестало трепыхаться, как воробей в лапах у кошки. Похоже, нечего здесь бояться – никого нет, пустынно, словно в Сахаре. Кто может обитать в таких гнусных развалинах?

Человек появился на ее пути так внезапно, что Лина не удержалась от крика. Оборванец, бродяга. Всклоченная седая борода, старая шляпа, надвинутая до бровей, кожаное пальто – древнее, бесформенное, протертое до дыр. Вязаные перчатки на руках.

– Эй, леди, – прошепелявил оборванец, – помоги, чем можешь, штарому больному человеку.

– У меня нет денег, – пролепетала Лина.

Это было чистой правдой. В карманах Лины царила девственная пустота.

– Не надо денег, – бродяга ухмыльнулся, обнажив в улыбке три с половиной гнилых зуба. – Дай мне швою одежку. У тебя хорошая одежка, чиштая леди, ее можно задорого продать. Я продам ее и куплю шебе еды. Много вкусной еды.

– А я что, дальше голая пойду? – тупо спросила Лина.

– Я дам тебе швой плащ. У меня отличный плащ, я нашел его на шамой лучшей помойке. Он понравитша тебе, леди.

– Иди к черту, – сказала Лина.

– О, да ты, я шмотрю, резвая! – Бродяга осклабился, пошел на Лину, широко расставив руки. – Знаешь, я помогу тебе. Шниму ш тебя эту твою крашивую одежку. И вшё, что под ней ешть, тоже…

– Не трогай меня! – завизжала Лина.

Она попятилась назад и уткнулась во что-то мягкое. Обернулась в ужасе и обнаружила, что стоит вплотную к огромному толстопузому чернокожему – не менее оборванному, чем бородач, но значительно превосходящему того по габаритам – весом центнера в полтора, не меньше.

– Джим, – представился негр. – Меня зовут Джим. Лучший трахальщик Соединенных Штатов. Член у меня длиной в фут, и я трахну тебя первым. А потом уже тебя трахнут все остальные.

Остальные, числом четыре, немедленно материализовались со всех сторон – выплыли из сумеречного мрака. Вовсе не доходяги, нет. Напротив, накачанные, едва не лопающиеся от мышц, голые по пояс, разрисованные цветными татуировками. Похабные улыбки блестят золотыми зубами. Уличная банда. Телевидение втолковывает изо дня в день, что преступность в Соединенных Штатах практически ликвидировано, что американские граждане могут свободно ходить по улицам – в любое время, в любом месте, а тут на тебе – толпа бесцеремонных, неконтролируемых, смертельно опасных бандитов.

– Умник! – заорала Лина.

– Не ори, – сказал Умник, появляясь за спиной жирного Джима. – Иди ко мне, детка. И не волнуйся, все будет нормально.

– Как я пойду? Он же мне мешает!

– Кто мешает? Этот? – Он ткнул пальцем в спину негра. – Эй, ты, жирный, подвинься. Дай пройти приличной девушке.

Негр медленно повернулся к Умнику, навис над ним, глянул на него сверху вниз – брезгливо, как на таракана, копошащегося в грязи.

– Что еще за марджевская срань тут воняет? – осведомился он, выпятив нижнюю губу. – Никак, сам Умник пришкандыбал? А люди говорили, что тебя уже пришили, говнюк. Что намотали твои кишки на столб. А ты, выходит, живой пока. Но это ненадолго, марджевская жопа. Щас мы это исправим.

– Быстро валите отсюда, – заявил Умник. – Сегодня плохой день для вас, придурки, зря вы попались мне на глаза. Но я не злой по жизни, я добрый, даже сегодня. Я даю вам шанс. Считаю до трех…

– Не, вы видели? – Негр воздел руки к небу. – Это вонючая кучка дерьма говорит нам, что делать! Вы видели такое, братки?

– Давай я его пришью, – деловито сказал один из четверки татуированных, самый мясистый. – Сегодня моя очередь рубить фарш. Порежу марджа, да?

В руке его появился тесак – широкий, длиной чуть ли не в полметра.

– Да, – негр Джим кивнул головой. – Давай.

– Давай, – осклабился Умник.

Лина вдруг ясно представила, что произойдет сейчас. В голове ее нарисовалась четкая картина – мясистый громила делает первый выпад, сталь блестит холодной, бритвенно-острой дугой; громила промахивается, Умник ускользает, но тут же оказывается в окружении радостно гогочущего отребья; негр толкает Умника в спину, Умник летает как мячик в кольце – его перебрасывают из рук в руки, он получает удар за ударом, и в конце концов останавливается – выпучив глаза, раззявив рот в беззвучной муке, насадившись на нож по самую рукоятку; тесак разрезает его сверху донизу, вспарывает живот, вываливаются ярко-красные колбасы кишок…

Все произошло не так. Мясистый бросился в атаку, рубанув тесаком на манер меча, но Умник не отступил – скользнул вперед и влево, ладони его упали на руку бандита, присосались к ней, вывернули ее, дернули на себя. Мясистый совершил пируэт, перевернулся через голову и грохнулся спиной о землю. Нож вылетел из его руки и, звеня, полетел по асфальту. Бегемотский негр немедленно нагнулся, потянулся за ножом, и тут же получил ногой в бок – вся ступня Умника, казалось, погрузилась в упругое черное сало, увязла в нем, растратила силу на инерцию. Следующая доля секунды – Умник, используя негра как ступеньку, прыгнул, приземлился на его поясницу обеими ногами и снова взмыл в воздух. Спустя еще миг – встал рядом с Линой в боксерской стойке. Согбенная туша негра со стоном обрушилась вниз, примяла собой валяющегося в легкой отключке мясистого.

– Отойди назад, детка, – тихо сказал Умник. – Стой там и не высовывайся.

Лина застыла в ступоре, уронив челюсть и обалдело моргая.

– Слышь, отойди, – повторил Умник. – Не мешай работать.

Лина мотнула головой, очухалась, переступила ногами, заслонилась жилистой спиной Умника. Вовремя – трое оставшихся татуированных налетели с криками, выхватывая на бегу клинки.

Умник не дрался – он именно работал. Сосредоточенно, экономя движения, поставил блоки двум первым нападающим, одновременно выписал шикарный удар в челюсть третьему – ногой с полуразворота. Третий улетел, вмазался в стену и стек по ней, выпал из списка действующих лиц, но первые двое проявили упорство. Один из них подступил к самому Умнику, размахивая двумя ножами со скоростью мельницы. Второй ловко нырнул сбоку от Умника и оказался нос к носу с Линой – молчаливо пыхтя, сжав губы в куриную гузку, вытянул руку и вжикнул лезвием поперек лининого живота. Девушка не почувствовала боли – кевлар бронекомбеза справился, оттолкнул жесткую сталь. Разрисованный уродец, впрочем, не собирался останавливаться – выхватил из-за пояса здоровенный нож-мачете и нацелил следующий удар Лине в голову. Снес бы голову начисто, тут бы и сказке конец, но Умник бросился на землю, крутанул ногами как вертолетными лопастями и сшиб Лину подсечкой – мачете просвистел над самой ее макушкой. Лина отползала назад на спине – извиваясь, в панической спешке работая локтями. Она видела, как Умник выходит из лежачего вращения снова в стойку – в полуприсед; как не успевает среагировать и получает мачете по плечу; как окрашивается алым его рукав; как железная голова Умника врезается в татуированную грудную клетку и с хрустом ломает ребра; как Умник сидит верхом на последнем из оставшихся врагов, схватив в кулак его длинные волосы, намотав их на пальцы, и молотит, молотит, молотит затылком врага о бордюрный камень, и кровь течет по асфальту темным блестящим ручейком…

Лина свернулась клубком, подтянула колени к животу, с трудом преодолевая рвоту, и закрыла глаза руками.

Только не видеть такого…

– Лина, солнышко, – рука Умника затормошила ее. – Вставай, детка, пойдем.

– Нет, нет, я больше не могу…

– Пойдем, я сказал!

Умник цапнул ее за воротник и без особых церемоний поставил на ноги. Перед глазами Лины все плыло и качалось.

– Умник, мне плохо.

– Это мне плохо! – Умник прислонил девушку к стене, с треском разорвал правый рукав рубашки и глазам Лины явилась рана – глубокая, сочащаяся кровью. – По твоей милости схлопотал, – заявил мардж. – Да и сам виноват, конечно – надо было одеть такой же броник, как у тебя. Только не люблю я работать в комбезе – тесный он, движения в нем не те.

Умник извлек из кармана баллончик и начал поливать рану остро пахнущей белой пеной, шипя сквозь зубы и кривясь от боли.

– Умник… – Лина отжалась от стены, заняла более или менее вертикальное положение. – Прости… Я испугалась. Очень испугалась.

– Оно понятно. Кто бы не испугался?

– Их было так много, и все с ножами. Я боюсь ножей.

– Шесть – это немного, – сообщил Умник, заклеивая плечо розовой медицинской пленкой. – Шесть – не критическое число. Вот девять – это гораздо хуже, плохое начинается с девяти. А тут всего шесть. Даже, если говорить честно, четыре. Было.

– Ты их убил? – спросила Лина, кося глазами, стараясь не смотреть на тела, раскиданные в переломанных, неживых позах. – Убил всех?

– Одного, кажется, точно, – буркнул Умник. – Так получилось… Остальные просто в отрубе. Не нужно это – убивать без необходимости. Плохо это…

– Странно ты говоришь, – Лина качнула головой. – Оправдываешься без нужды. Можно подумать, что ты не гид и не хакер, а профессиональный киллер, которого ни с того ни с сего замучили угрызения совести.

– Я слик, – сказал Умник. – А у сликов своеобразная жизнь, детка. Своеобразная и разнообразная. Чем только не приходится заниматься.

– Ты не простой слик. Дерешься слишком здорово. Профессионально дерешься. Ты учился этому – сразу видно. Ты воевал, да? Или работал на ринге?

– Не придумывай лишнего, – осклабился Умник. – В своей стране мне часто приходилось драться – вот и все. Набил руку.

– Причем на тебя то и дело нападали четверо размалеванных цветных качков и один жирный черномазый?

– Ага, – без зазрения совести согласился Умник. – Стандартный вариант, все отработано до мелочей.

Объяснения Умника звучали совершенно неправдоподобно. Впрочем, Лина и не рассчитывала на большее.

– Ты знал, что эти уроды пасутся здесь, – уверенно сказала она. – Ты вычислил их… нет, даже более того, наверняка увидел их при помощи своих приборов. И все равно подставил меня.

– Я хочу, чтобы ты осталась в живых, Лина. Очень этого хочу, поверь мне. – Умник приложил руку к сердцу. – В одиночку я просочусь в какую угодно дыру, удеру от любого, кто сядет ко мне на хвост, потому что я умею делать это. Но – в одиночку. Вдвоем с тобой это труднее встократ. Поэтому тебе придется делать то, что я говорю, хочешь ты того или нет. Это единственный шанс выжить – во всяком случае, для тебя.

– Ладно, буду слушаться, – сказала Лина. – Что дальше?

– Дальше – то же самое. Иди вперед. Я – за тобой.

И Лина пошла вперед.

* * *

Лина прошлепала около километра и уткнулась в забор. Точнее, в металлическую сетку, натянутую между столбами, высотой метра в три.

– Граница гетто, – сообщил Умник, немедленно явившийся из нощи.

– Что, дальше мы попадем на приличную территорию?

– Размечталась. – Умник извлек из сумки кусачки и начал вырезать в сетке дыру. – Какой дурак поселится рядом с пристанищем ублюдков? Дальше безлюдье, пустыри и свалка. Замусоренная пустошь шириной в несколько километров окружает Гнилой Гарлем с запада и переходит в не менее загаженный южный Бронкс. Домов на этой территории нет – снесли бульдозерами, выставили землю на продажу. Только кто ее купит?

– И мы будем плюхать по этому срачу? – с ужасом спросила Лина.

– Нет уж, – сказал Умник. – Там болото, кучи песка и бетона, крысы, вонища. Увольте меня от такой прогулки. Чуть южнее идет приличный хайвэй, до него десять минут ходу. Дойдем дотуда, проголосуем. Поймаем машинку. И поедем в город как белые люди.

– А кто-нибудь остановится? – усомнилась Лина.

– Остановится, – уверенно заявил Умник. – Ты, милочка, можешь затормозить весь транспорт на шоссе, перекрыть движение и создать на дороге пробку, стоит тебе только выйти на обочину и поднять руку. Любой человек мужеска пола, будь он даже геем, будет счастлив подвезти такую цыпочку. Никогда раньше автостопом не ездила?

– Нет. Зачем? – Лина пожала плечами. – Это опасно – садиться в чужую машину. Всегда можно вызвать такси. И вот что еще: меня-то, скажем, возьмут без проблем, а с тобой как? Видок у тебя не самый приличный…

– Эх, «промытые», дети малые, – проворчал Умник, – всему вас учить надо. Ладно, увидишь сама, как это делается. Двигаем дальше.

И кряхтя полез в прорезанную дыру.

* * *

Все произошло по сценарию, расписанному Умником – Лина тормознула «водородник» гастрономически-салатного цвета, перебросилась парой слов с водителем – гладко прилизанным хай-стэндом лет сорока, объяснила, что у нее сломался мотоцикл, что ей срочно ей нужно на вечеринку, на Бушвик-авеню, что она понимает, что это страшно далеко, но она заплатит, впрочем, если господину некогда, то не может ли он хотя бы подбросить ее до Мэдисон, а там она вызовет такси… Все объяснения оказались излишними. Господин блеснул идеальными керамическими зубами, протянул руку, пожал пальчики Лины, сказал, что его зовут Билл, что отвезет милую леди куда угодно, хоть на край света, что он вообще-то страшно одинок – и это несмотря на хороший бизнес, да-да, очень успешный бизнес, но вот где сейчас найдешь хорошую пару для крепкой семьи – такую вот, например, как очаровательная, прекрасная леди. Леди Лина скользнула в салон – двери со щелчком заблокировались. Лина дотронулась до кнопки блокировки, и замки отыграли обратно. Билл бросил на нее недоуменный взгляд, потянулся к панели… Не успел.

Умник открыл заднюю дверь, шлепнулся на заднее сиденье, взмахнул рукой и сказал:

– Поехали.

– Эй, что такое?! – возмущенно крикнул Билл, обернулся и обнаружил, что в его драгоценный хай-стэндовский висок направлен ствол пистолета.

– Поехали, поехали, – повторил Умник. – Ты теряешь время, парень Билл. А время не терпит.

– Это что, ограбление? – сипло спросил Билл, слепо шаря пальцами в поисках кнопки вызова полиции.

– Нет, изнасилование, – сказал Умник. – Изнасилование противоестественным образом, путем полного недеяния. Ты знаешь, что такое недеяние, Билл? По-китайски недеяние называется «У-вэй». Ты когда-нибудь прибегал к недеянию?

– Не знаю…

– Убери лапу с кнопки.

– Но… Это ведь моя личная машина…

– Я в курсе. Убери лапу с кнопки.

– Нет, подождите…

– А, ладно, жми. – Умник кивнул. – Связь все равно не работает. Я отключил ее. Не люблю копов, они такие нудные.

– Можно, я выйду? – быстро проговорил Билл, обливаясь потом. – Я выйду, а вы возьмете мою машину. Если хотите, я отдам вам все деньги…

– Ты уйдешь? – брови Умника поднялись в неподдельном изумлении. – Бросишь нас в этом гребаном водороднике, оставишь одних в этой наводящей ужас ночи? Уйдешь, так и не узнав, что такое недеяние?

– Извините, извините… Я не хотел…

– Так ты хочешь узнать, что такое недеяние, недостойный неуч?! – проорал Умник, брызнув слюной в лицо хай-стэнда. – Только не говори, что не хочешь!!!

– Хочу, конечно хочу, – пролепетал бедняга Билл. – Что это такое – ваше это… как его там?

– Недеяние!!!

– Да, да, недеяние. Извините.

– Так вот, слушай! Мы ничего не сделаем тебе ничего плохого, а за это ты отвезешь нас в Бушвик! А дальше мы пойдем своим путем, а ты пойдешь своим! Отвезешь нас, и ку-ку, езжай домой. Это и есть недеяние! Мог бы и сам догадаться!

– Но вы же говорили про изнасилование…

– Что, все еще надеешься на изнасилование? Можем организовать.

– Нет, нет, что вы!

– Тогда поехали.

– Может быть, вы сами поведете машину?

– Я? Поведу водородник? – Умник скорчил брезгливую мину. – Да ни в жисть! Работай, парень. Управляй чудом техники. А я пока покурю.

Умник сунул пистолет в карман, откинулся на спинку сиденья и достал сигарку.

Билл опасливо, кося глазами на Лину, повернулся вперед, положил руку на панель управления. Машина беззвучно тронулась с места.

– У меня тоже есть пушка, – на всякий случай соврала Лина. – Так что не вздумай дергаться.

– Все будет хорошо, – пообещал Билл.

* * *

Хорошо могло и не получиться. Автомобиль, как и все технические устройства «промытых», был напичкан аппаратурой, позволяющей полиции засечь его местоположение. Это объяснил Лине Умник по пути к автостраде. В машине имелись бортовой компьютер, никогда не выходящий из сети, сигнал бедствия, включающийся вручную, а вдобавок еще и противоугонная система, состоящая из трех маячков, расположенных в труднодоступных местах автомобиля и действующих независимо друг от друга. Умник продемонстрировал Лине небольшой пульт дистанционного управления, похожий на телевизионный. «Это пульт отключки, – сказал Умник, – он отключает до хрена всяких брейнвошевских приборов, но, увы, требует сложной настройки, не может отключить всё, и тем более, не может отключить человека, что было бы желательнее всего. Например, бессилен против шести из восемнадцати систем сотовой связи, и если вдруг у нашего водилы в кармане окажется вульгарный мобильный телефон системы GSM, и он приведет его в действие голосовым паролем, каким-нибудь обычным, ничем не выделяющимся словосочетанием, скажем, «Ё, пацаны, мне пора сменить правый носок», то мобильник начнет испускать сигнал шухера и нас запеленгуют в два счета». «Что же делать?» – спросила Лина. «Надеяться, – ответил Умник. – Надеяться на то, что водитель окажется достаточно умным, чтобы понять, что мы – хорошие ребятки и не собираемся его убивать. И понять, что если он начнет вести себя совсем неправильно, нам все-таки придется нанести ему телесные повреждения различной степени тяжести. Будем надеяться, Лина».

По законам жанра, водитель должен был оказаться именно неумным. Он должен был исхитриться подать сигнал тем или иным способом, а дальше неминуемо воспоследовали бы погоня, перестрелка и все прочие прелести не прекращающегося ни на секунду экшна. Однако обошлось. Безжалостная фортуна решила смилостивиться над Линой хоть ненадолго, и водородник просто пилил по дороге вперед – ровно, монотонно, со скоростью от шестидесяти до девяноста км в час, притормаживал у развязок, послушно поворачивал в нужную сторону и нырял в туннели. С Пятой авеню началась приличная часть Нью-Йорка и Лина вздохнула с облегчением. А когда закончился мост Квинсборо и въехали в восточный Квинс, она едва не взвыла от восторга. Лина понятия не имела, куда на самом деле направлялся Умник – вряд ли в Бушвик, какой дурак стал бы впрямую называть место назначения, но начались районы, где она обитала всю жизнь, где чувствовала себя спокойно и уверенно, – место, куда ей до одури хотелось вернуться. Хотя, увы, ничего хорошего ни ее, ни Умника в приличном городе не ждало.

– Теперь налево, Билл, – хрипло сказал Умник. – Налево, на Стейнвей-авеню.

– Вы же сказали, что вам в Бушвик. Это южнее…

– Знаю. Я передумал. Давай налево. Не пропусти поворот.

– Хорошо, – пробормотал Билл.

Машинка повернула – резче, чем того требовала аккуратная манера езды. Настолько резко, насколько это мог сделать безопасный до тошноты водородник. Билл, успокоившийся на время, снова занервничал. Развязка приблизилась – и Билл, и Лина почувствовали это. Воздух в салоне сгустился, едко запахло паническим адреналиновым потом.

– Останови машину, – сказал Умник.

– Но мы еще не доехали до Стейнвея…

– Я что-то непонятно сказал? – ледяным тоном осведомился Умник. – Или ты перестал понимать человеческий язык? Считаю до трех…

Автомобиль затормозил, неуклюже въехал колесом на тротуар и остановился, едва не врезавшись фарой в дерево. Билл полез за носовым платком, вытер пот со лба. Лило с него ручьем.

– Не волнуйся, Билл, – мягко сказала Лина. – Ничего тебе не сделаем. Мы же обещали.

Честно говоря, она совсем не была в этом уверена. В железную голову Умника могло придти все что угодно. Хотя… Он же сам сказал, что убивать без необходимости плохо.

– Ты воняешь как бездомный бродяга, Билл, – сказал Умник. – Кондиционер не справляется с твоими испарениями, а открыть окно, сам понимаешь, сейчас я не могу. По-моему, тебе нужно сменить дезодорант.

– Да, да, конечно, – Билл задыхался. – Я сменю дезодорант, обязательно. Сменю прямо сейчас. Сделаю все, что вы скажете. Только отпустите меня.

– Слушай, мне это не нравится, – Умник покачал головой. – Мы не делаем тебе ничего плохого, не лупим тебя по башке и не душим гитарной струной, не требуем у тебя денег. Мы дьявольски вежливы и обходительны. И несмотря на это, ты едва в штаны не гадишь от страха, всю атмосферу нам здесь провонял. Знаешь, что ты делаешь? Ты пресмыкаешься. Если я сейчас прикажу вылизать мне ботинки – вылижешь.

– Прекрати издеваться над человеком! – крикнула Лина.

– Я? Издеваюсь? Он сам над собой издевается. Слушай, Билл, у тебя есть хоть капля человеческого достоинства, а?

– Есть, – едва слышный шепот.

– Ты мужик или нет?

– Мужик…

– Тогда чего ты тут пердишь? Мы просто катаемся по ночному городу и радуемся тому, что живы. Ты умеешь этому радоваться?

– Умею.

– Ни черта ты не умеешь. Вы, брейнвоши, не живете – всего лишь существуете, переходите, как сомнамбулы, от одного удовольствия к другому и не насыщаетесь, потому что то, что достается легко, не может радовать. Сколько тебе лет, Билл?

– Тридцать два.

– Врешь. Сколько на самом деле?

– Сорок пять.

– Опять врешь. Думаю, не меньше пятидесяти. У тебя есть дети?

– Нет.

– Почему? Ты что, педераст?

– Нет. Я женат.

– А девушке моей зачем впаривал, что холостой? В постель ее хотел затащить?

– Нет, что вы?! Я просто так… шутил. Извините ради Бога!

– Значит, ты у нас шутник-озорник, старина Билл? – Умник хмыкнул. – Ладно, вернемся к нашим баранам. Если у тебя есть жена, почему нет детей?

У нас не получилось, правда. Мы очень хотели детей. Но это так трудно сейчас – чтобы дети получились. Вы же знаете…

– Знаю, знаю. Во сколько лет ты женился?

– В тридцать пять.

– А в каком возрасте в первый раз заплатил кучу бабок, чтобы тебе вкатили геноприсадки?

– В двадцать шесть.

– И что тебе присадили?

– «Смут скин».

– Сволочь ты, – горько сказал Умник. – Ты убил своих неродившихся детей, понимаешь? В двадцать шесть ты, дурак, вкатил себе уродское средство, чтобы кожа твоя была гладкой, как у поросенка. До сих пор ты похож на красавчика с обложки гламурного журнала, но сперматозоиды твои загнулись и потеряли подвижность. Ты убил своих детей, и большая часть белых людей в долбаной, спящей сладким глючным сном Америке, делает то же самое. И не думают о том, что через шестьдесят лет белая раса здесь исчезнет, останутся только цветные, у которых нет денег на всякое биотехнологическое дерьмо.

– Но это же была качественная, патентованная присадка. Ее вводили в госпитале Кью-Гарденс, в лучшей клинике, с полной гарантией.

– Все присадки – дерьмо, – заявил Умник. – Все чуждое, что прилипает к твоим генам, делает тебя мутантом. Природа не терпит таких экспериментов. Лишь один из сорока мутантов может дать полноценное потомство. Все остальные – выродки, и участь их – вырождение. Может быть, это и правильно – Homo Sapiens достаточно помучил Землю, нагадил на ней, и теперь ему пора вымереть, сойти со сцены, освободить место для других видов. Только, знаешь ли, я и сам – Homo Sapiens, человек разумный, прямоходящий, одноголовый, одноротый, двуглазый. И очень мне обидно, что человек вымирает из-за собственной дурости.

– Вы – мардж? – озарение появилось в глазах Билла. – Чувствуется, что у вас хорошее образование.

– Мардж.

– Уфф… – Билл облегченно вздохнул, снова полез за носовым платком. – Что же вы сразу не сказали? Я, честно говоря, сперва решил, что вы просто бандит, грабитель.

– Все мы тебе сказали. Сказали, что не тронем тебя. Ты все еще не веришь?

– Теперь верю! – с энтузиазмом воскликнул Билл. – Скажите точный адрес, и я отвезу вас. Честно признаться, я имел небольшой бизнес с марджами, я даже был в Синем Квартале. Марджи – хорошие люди!

– Ври, да не завирайся, – заявил Умник. – Чтоб приличный отозвался хорошо о слике… Не бывает такого.

– Правда! Чистая правда!

– Дай мне свои водительские права.

– Зачем?

– Дай.

Хай-стэнд полез во внутренний карман пиджака, выудил твердый пластиковый прямоугольник, протянул Умнику. Выглядел он теперь намного бодрее, даже потел как-то по-другому, более оптимистично.

– Ага, – пробормотал Умник. – И вправду Билл. Билл Райдвуд… красиво звучит. И что ты сделаешь, мистер Райдвуд, когда мы отпустим тебя? Немедленно стуканешь в полицию? И через пять минут бравые копы свинтят меня и юную леди и потащат в каталажку? А ты будешь мстительно потирать ручки?

– Ну что вы! – Билл посмотрел с искренним укором. – Как можно? Даю вам слово джентльмена.

– Бормотуну ты тоже давал слово джентльмена?

– Какому Бормотуну? – опешил Билл.

– Как какому? Тому, который угодил из-за тебя на пять лет в государственную тюрьму Орегона.

В руке Умника снова появился пистолет.

– Не знаю никакого Бормотуна, – заявил Билл, губы его задрожали. – Вы скажите, куда вас везти, и отвезу…

– Вот тебе, плохой парень, – сказал Умник, приставил пушку к шее Билла и выстрелил.

Билл выкатил глаза, судорожно схватил ртом воздух, обмяк и медленно осел, привалившись к плечу Лины.

– За что ты его? – спросила Лина.

– За Бормотуна, которого он сдал копам. За то, что он брейнвош и стукач. И вообще за все хорошее.

Старый трюк. Пушка в руке Умника – вовсе не огнестрельная. Тот самый инъектор, при помощи которого он оживил Лину.

– Откуда ты узнал про этого Бормотуна?

– Отсюда, – Умник постучал по металлической черепушке. – Я прозвонил этого Билла, получил информацию. Бормотун продал ему партию реактивов для производства аттрактивной парфюмерии – ну, знаешь, таких духов, от которых все становятся трахучими как кролики. Незаконные реактивы, само собой. Билл Райдвуд сплавил партию в Аргентину, получил навар, а потом заявил на Бормотуна в полицию. Райдвуду участие в преступной сделке списали, учитывая добровольное раскаяние, то, что он хай-стэнд, ну и так далее. А Бормотуну впаяли срок. Но суть даже не в этом. Суть в том, что как только мы вышли бы из машины, сей приличный субъект немедленно позвонил бы копам и нас с тобой замели бы в два счета. Нам это надо?

– Ты его усыпил, да?

– Усыпил. Теперь мы спокойно доберемся до дома в его машинке. А потом я поставлю водородник на автомат и он отвезет Билла домой – я узнал его адрес, это на Колониал-стрит. Видишь, какой я? Сама гуманность!

– Да уж, – сказала Лина.

* * *

До дома добрались без проблем. Умник ввел адрес, запустил автопилот и отправил спящего Билла в путь, напутственно хлопнув машину по полированной заднице. Лина стояла и озиралась, оглядывала улицу.

Ага-ага. Вполне приличный район, чистая дорога, тротуары из серой плитки, клумбы и цветочки, ряды четырехэтажных домов в спокойном конструктивистском стиле. Аренда жилья – недорого, но вполне пристойно.

– Ты снимаешь здесь квартиру?

– Именно так.

Умник пробежался пальцами по кнопкам кодового замка, открыл дверь и быстро пошел к лестнице. Лина поспешила за ним.

Квартира Умника находилпась на втором этаже. Лина скинула ботинки, с наслаждением пошевелила затекшими пальцами, включила кондиционер. Ознакомительное путешествие по апартаментам оказалось недолгим – одна большая комната-студия, прихожая, санузел, и больше ничего. Кухонька с плитой, вытяжкой и небольшим столом – прямо в комнате, отделена лишь тонкой перегородкой. Что ж, вполне обычная квартиренка холостяка. И кровать, естественно, одна – слава Богу, не односпальная, достаточно широкая. Понятно… Надеюсь, мы не будем спать валетом.

Умник, не снимая обуви, прошлепал в комнату, рухнул в кресло, вытянул ноги, откинулся на спинку и закурил.

– Жрать хочу, – сообщил он, – но сил готовить нет. Может, ты чего состряпаешь?

– Нет уж, – отбрыкнулась Лина. – Ночью есть вредно. А вот выпить… Кое-кто обещал напиться вместе со мной.

– Я тебя обманул, – сказал Умник, пытаясь придать себе виноватый вид. – У меня нечего выпить. Хотел купить по дороге, но как-то вот не получилось.

– Нечего выпить? – Лина не поверила своим ушам. – В доме нечего выпить, хотя бы пива – быть такого не может!

Она решительно отправилась к холодильнику и открыла дверцу. В белом нутре агрегата обнаружился непочатый пакет апельсинового сока, три бутылки минеральной воды без газа и банка с мягким сыром. И все!

– Это что? – спросила Лина, наливаясь тихой яростью. – Что за ботва такая? Ты все выпил, да, алкаш? Не оставил честной девушке ни капли?

– Лина, – сказал Умник, – я должен признаться тебе в ужасном, постыдном недостатке. Я не пью спиртного. Совсем не пью.

– Как это? Ты же такой… весь крутой, мужественный, настоящий мачо. И не пьешь?

– А что, мачо в обязательном порядке должны пить?

– Должны. Обязаны! В их обязанности входит бутылками поглощать вкусный скотч, коньяк, мескаль, или хотя бы просто мартини, и угощать всем этим хорошеньких девочек.

– Тогда я не мачо, – коротко сообщил Умник. – Извини, такой вот грустный факт.

– И что же нам теперь делать?

– Спать, – Умник сплющил окурок в пепельнице, устало потер глаза. – Кто первый пойдет в душ?

– Я. Дай мне какую-нибудь рубашку.

– Возьми сама в шкафу.

Лина недовольно фыркнула, добралась до шкафа, распахнула его и увидела ассортимент, мало чем отличающийся от того, что, очевидно, находилось в гардеробах всех квартир Умника – ряд плечиков с одинаковыми классическими костюмами, с одинаковыми белыми рубашками.

– А домашнего у тебя ничего нет?

– Здесь – нет.

– Ладно… – Лина небрежно сдернула одну из рубашек. – Иду мыться. Не хочешь составить мне компанию?

– Попозже… – сонно, безо всякого энтузиазма пробормотал Умник.

– Мыло-то хоть у тебя там есть?

– Есть. Полотенце на крючке. Чистое, не бойся.

– А шампунь есть?

– Нет. Зачем?

Действительно, зачем Умнику шампунь? Драить им никелированный кумпол?

Сплошной облом.

Лина вошла в ванную, закрыла дверь, запираться не стала – вдруг все-таки передумает недоделанный непьющий мачо и придет потереть ей спинку. С трудом, ругаясь вполголоса, содрала прилипший к коже костюм, кинула его на пол. Завтра снова лезть в него, в вонючий и противный, но куда ж деваться – стиральной машины нет, не вручную же стирать? Стянула футболку, сняла трусики, оглядела себя в зеркало. Н-да, совсем не та топ-модель, которой она была всего лишь пять месяцев назад. Вся в красных полосах и вмятинах от обтягивающего кевлара, уродские рубцы на груди, да и побриться бы не помешало – подмышками и еще кое где. Есть у Умника что-нибудь подходящее, хотя бы эпиляционный крем? Зубная паста, спрей для рта, пена для бритья, допотопный жиллетовский станок. Вот и весь джентльменский наборчик.

Впрочем, станок подойдет. Будем надеяться, что Умник – не носитель вирусов гепатита, СПИДа или еще какой гадости.

– Эй, Лина! – зычный голос из-за стенки. – Там моя бритва лежит, не вздумай ее трогать! Голову оторву!

Вот же гад! Мысли читает, что ли? Подавись ты!

– Да не нужна мне твоя кривая, тупая бритва! – крикнула Лина.

Крик получился неубедительным, срывающимся на визг.

Нет, хорошенькое дело! Она, голенькая, миленькая, стоит здесь, в ванной Умника, а он торчит там в своем дурацком кресле, курит свои вонючие сигары и разговаривает с ней через стенку. Дурдом.

Он не просто не мачо. Не мужик он, вот что. Как и все марджи. Технические приспособления – всякие цереброшлемы, нейроразъемы, мнемоснаряга – убивают потенцию в корне. Лина слышала об этом. Так что нечего предаваться напрасным иллюзиям, нужно просто залезать под душ и мыться.

Что Лина и сделала.

Голову пришлось мыть мылом – в первый раз в жизни. А ничего, вполне нормально… Нужно будет взять на заметку. Заметка: «Как сэкономить штуку баксов на шампуне».

Потом Лина вытерлась полотенцем, накинула рубашку, застегнула ее на все пуговицы – нечего ходить расхристанной, да и не для кого, никто этого не оценит, – и вышла в комнату.

Умник спал в кресле, раскинув ноги и сложив руки на животе. На лице его застыло детское выражение – полуоткрытый рот, невинная полулыбка, вздрагивающие светлые ресницы. Бандана сползла набок, обнажив металлический череп. В черепе в перевернутом виде отражалась комната, и Лина вверх ногами – внутри комнаты.

Лина наклонилась над головой Умника, присмотрелась. Ага, это все же не заменитель черепной коробки, как она вначале думала. Именно шлем, туго надетый на голову. Слава Богу. Неприятно было представлять, как Умнику спиливают темя, чтобы приживить на его место никелированный купол. А эту штуку можно снять. Хотя, наверняка, снять не так просто.

Лина наклонилась еще ниже, дотронулась губами до блестящей поверхности металла. Надо ж, какой теплый, почти горячий – а она-то думала, будет прохладным. Положила руки Умнику на плечи и поцеловала его – тихо, нежно. Сухие губы марджа шевельнулись, отвечая на поцелуй, Умник завозился в кресле и открыл глаза.

– Лина… Что такое?

– Обними меня.

Умник положил здоровую правую руку на спину девушки, потянул рубашку вверх, обнажив ягодицы. Пальцы его поползли вниз, удивленно замерли на голой попе, затем осторожно погладили гладкую кожу.

– Ты помылась, солнышко?

– Да, милый. Я чистенькая. Вся чистенькая. И я не трогала твою бритву.

– Ложись спать.

– А ты?

– Посплю здесь, в кресле.

Лина приподняла полы рубашки, плюхнулась на колени Умника, обхватила его колючие щеки ладонями и повернула его лицо вверх – глаза в глаза.

– Ты с ума сошел, Умник? – спросила она. – Ну, признайся честно – сошел ведь, да? Я хочу лежать с тобой в одной постели, хочу прижиматься к тебе, целовать тебя, хочу, чтобы ты меня любил, а ты вцепился в свое кресло и дрожишь как лист на ветру. Ты совсем не хочешь меня?

– Хочу. Очень хочу.

Умник часто дышал, рука его гладила тело Лины. Он хотел, конечно хотел. Какого же черта он мандражировал?

– Лина, подожди…

– Тебе нужно помыться, – сказала Лина. – Ты должен быть таким же чистеньким, как я.

– Не знаю, как это получится, – Умник болезненно сморщился. – Понимаешь… Рука. Там, где меня сегодня саданули. У меня там повязка присохла, все болит. Я даже рубашку-то не сниму.

– Отговорки, – сказала Лина. – Я помогу тебе. Я раздену тебя и вымою. Я все сделаю.

– Но… Ладно, Лина, я сам. Справлюсь.

– Никаких «сам». Ты уже раздевал и мыл меня, ты видел меня – всю. Теперь моя очередь.

– Хочешь увидеть меня?

– Хочу.

– Не боишься разочароваться?

– Не боюсь. Пойдем.

Умник оперся на подлокотник, издал стон, пытаясь приподняться. Лина обвила его руками, потянула на себя, поставила на ноги. Повела в ванную. Умника изрядно пошатывало.

– Что с тобой, милый?

– Устал я. Денечек выдался нелегкий.

– А я почему не устала?

– Ты? – Умник остановился, уставился на девушку. – Что, не догадываешься?

– Нет…

– Ты уже восстановилась. Ты мутант, детка.

– Сам ты мутант!

– Ты переделанная. У тебя феноменальные возможности к восстановлению. А я человек, всего лишь человек – полудохлый после того, что сегодня случилось.

– Сейчас примешь душ и восстановишься не хуже меня.

– Увидим…

Лина посадила Умника на край ванной, расстегнула пуговицы на его рубашке, аккуратно сняла ее, стараясь не задевать рану. Под рубашкой обнаружилась рыжая футболка. Лина потащила ее вверх, попыталась приподнять больную левую руку, Умник замычал от боли и замотал головой.

– Разрежь майку.

– Чем?

– Нож в кармане.

Лина выудила из брючного кармана Умника здоровенную финку, нажала на кнопку, со щелчком выскочило острое лезвие.

– Я боюсь ножей, – сказала Лина, распарывая футболку сверху донизу. – Пистолетов вот не очень боюсь, а ножей боюсь. Тебя часто резали ножиком?

– Сейчас увидишь.

Лина увидела. Пять длинных белых шрамов пересекали кожу Умника на груди и животе во всех направлениях, перекрещиваясь друг с другом. Да… Это не маленькие дырки от пуль, как у Лины. Мощно смотрелось.

– Кто это тебя? – спросила Лина.

– Так… Всякие плохие люди.

– В твоей стране?

– В разных странах.

– Штаны тоже резать?

– Не вздумай. Оттяпаешь мне что-нибудь нужное. Сам сниму.

Умник поднялся на ноги и начал дергать ремень одной рукой, пытаясь расстегнуть. Ничего у него не получалось.

Лина отстранилась, прикусила нижнюю губу, стояла и смотрела на Умника. Он и вправду, как она когда-то предполагала, оказался достаточно волосатым – светлая поросль курчавилась на груди. Только вот тощим он не был. Мышцы будь здоров, как у тех парней, что бьют друг друга на ринге. Жилистые, тренированные мускулы бойца.

– Давай помогу, – сказала Лина.

– Нет, я сам.

Расстегнуть правой рукой ремень – дело плевое, но Умник, хоть убей, не мог справиться с этой задачей. И вообще, видок у него был – словно камнем по затылку шарахнули. Что с ним такое творилось?

Лина сделала шаг вперед, прильнула к Умнику, закрыла глаза, нашла губами его губы. Умник попытался было отстраниться, и вдруг обмяк, расслабился, полностью отдался Лине. Разрешил ей. Лина неловко, шаря пальцами в тесном пространстве между двумя телами, расстегнула ремень и ширинку. Извиваясь, не в силах разорвать поцелуй, стащила с марджа брюки вместе с трусами. Твердый горячий стержень уткнулся ей в живот.

– Умник, – прошептала Лина в самое его ухо, – видишь, как все славно? Ты совсем не устал.

– Лина… Солнышко… Наверное, нам нужно что-нибудь для предохранения. Презерватив…

– Ничего не нужно.

– Но…

– Расслабься. Просто расслабься. Думай только о том, как ты меня любишь. Ты любишь меня?

– Люблю. Люблю, солнышко. Очень люблю.

– Пойдем под душ.

– Пойдем.

Они одновременно шагнули через край ванной. Лина задернула занавеску, открыла кран. Теплая вода полилась сверху, тонкая ткань ее рубашки мгновенно промокла, облепила тело. Умник стоял в шаге от нее – в полной боевой готовности, смотрел на нее безумным взглядом, пожирал ее глазами. Струйки душа с легким звоном били по его блестящему шлему. По левой руке из-под пластыря текла розовая струйка – похоже, рана снова открылась.

– У тебя кровь течет, – сказала Лина.

– К черту кровь, – промычал Умник.

– У тебя какая-нибудь губка есть? – спросила Лина.

– К черту губку. Иди сюда.

– Нет, подожди. Давай помоемся и пойдем в постель.

– Сейчас.

– Прямо здесь? Стоя?

– Ты никогда не делала этого стоя?

– Нет…

– Я научу тебя, – сказал Умник.

И научил.

День 9

Джозеф Горны брел вдоль берега горной речки с удочкой в руке.

– Рыбка, рыбка, рыбка, – бормотал он. – Я поймаю тебя, рыбка, рыбка. Поймаю и зажарю, вкусная рыбка, рыбка. И съем тебя, рыбка, рыбка, рыбка.

Выглядел Горны как глубокий старик. Не осталось и следа от моложавости и аристократизма, что отмечали его облик всего лишь пять дней назад. Сгорбленные плечи, тусклый, затравленный взгляд, седая поросль на подбородке. Старые джинсы, выцветшая футболка с прорехой на груди, соломенная шляпа, похожая на разворошенное птичье гнездо. Старикан Джо Горны продирался сквозь высокую траву, не выбирая дороги. Сандалия с его правой ноги свалилась и потерялась, комары облепили кожу, но он не обращал внимания ни на что.

– Рыбка, рыбка, я тебя поймаю…

– Я устал от тебя, – сказал хиту. – Тут, в дурацкой глуши, я не получаю никакого удовольствия. Я теряю время. Тебе нужно вернуться в город. Немедленно.

– Рыбка, рыбка, рыбка…

– Заткнись! – рявкнул хиту. – Хватит притворяться сумасшедшим!

– Рыбка, рыбка, она такая вкусная…

Ноги старика зацепились одна за другую, он полетел носом в землю, нелепо раскинув руки. Попытался встать на четвереньки и снова растянулся на траве, словно невидимая рука ткнула его в загривок.

– Так и будешь валяться здесь, пока не одумаешься, – заявил хиту. – А здесь, между прочим, полно змей. Цапнет тебя гадюка – и все, смерть придет тупому старикашке Джо.

– Мне и так уже смерть, – произнес Джозеф неожиданно осмысленно. – А ты, червь демонов, да помрешь вместе со мной, издохнешь смертию лютою, пойдешь в свой ад – гореть в геенне огненной.

– Я голоден, – сказал хиту. – Ты ничего не ешь уже четыре дня, весь высох и скукожился. Так нельзя. Ты должен помнить, кто твой Хозяин, должен заботиться о нем.

– Рыбка, рыбка. Поймаю вкусную рыбку и съем.

– Ни черта ты не поймаешь! На твоей удочке нет ни крючка, ни лески. Иди в дом – там полно консервов. Открой банку и поешь. Это приказ.

– Рыбка. Консервы – плохо. От них болит живот. Ем только рыбку.

– Похоже, ты в самом деле свихнулся, – задумчиво произнес червь. – Чтобы нормальный человек меня не слушался – быть такого не может. Ты унижен, но я не получаю от того ни малейшей радости. Мне попался подпорченный раб. Раб со сломанными мозгами.

– Я есть раб Божиий, но не твой, Сатана. Изыди.

– Гнусный человечишка! – зашипел хиту в ярости. – Вставай, дрянь, и иди в дом!

Джозеф оперся руками о землю, тяжело поднялся на ноги. Поднял удочку. И снова побрел вдоль берега.

– Эй, человечек, куда ты опять поперся? Я же сказал – в дом!

– Рыбка, рыбка, рыбка…

* * *

Лина и Умник завтракали. Пили апельсиновый сок (кофе и чая в квартире тоже не оказалось), ели бутерброды с сыром. Лина жевала молча, мрачно глядела в стол, упорно избегая встречного взгляда.

– Лина, ну ты чего? – прервал молчание Умник.

– Ничего.

– Ты обиделась? На что?

– Ни на что.

– Так не пойдет, – сказал Умник. – Ты сидишь надутая, несчастная, мне очень хочется тебя пожалеть, но я даже не знаю, как к тебе подступиться. Этой ночью было что-то не так?

– Ты мной брезгуешь.

– Брезгую? – светлые бровки Умника удивленно поднялись. – Что за глупости?

– Брезгуешь. Я тебе противна. И дальше будет так, да?

– Солнышко… – Умник накрыл руку Лины здоровенной своей лапой. – Как ты можешь так говорить? Я тебя люблю.

– Любишь? – Лина выдернула руку. – Да я вчера тебя еле уговорила! Плясала вокруг битый час как дикарка под водопадом, пока ваша светлость изволила согласиться. И физиономия у тебя была такая… Как будто я заразная, да!

– Неправда, – сказал Умник.

– Чистейшая правда! Ты хотел меня, но боялся. Боялся! Почему? Из-за того, что я переделанная?

– Да, – смущенно произнес Умник. – Извини, солнышко. Я знаю, что с тобой все в порядке, но… Комплекс у меня такой, с ним очень трудно бороться. Я против генных переделок. Я стараюсь даже не дотрагиваться до людей, которым ввели присадки.

– Вот именно! – глаза Лины полыхнули гневом. – А говоришь – не брезгуешь! Всё, попался ты, Умник, вляпался. Переспал с переделанной девчонкой, даже без презерватива. Теперь вовек не отмоешься.

– Перестань, пожалуйста.

– Одного не понимаю – как ты ко мне тогда целоваться полез по собственной воле? Ах да, тогда ты еще не знал, что я переделанная. А откуда узнал, кстати?

– Я взял анализ слюны.

– Так вот для чего ты целовался! – Лина вскочила на ноги, с грохотом уронив табуретку. – Ну и сволочь! Господи, что за жизнь у меня такая – все меня используют! Сначала Виктор, теперь ты!

– Я спасаю тебя, Лина. Спасаю.

– Ну спасибо! И что ты будешь делать со мной дальше? Продашь на биообразцы?

– Мы уедем отсюда. В место, где будем в безопасности. Там ты отойдешь, отогреешься душой. И узнаешь, что такое настоящая жизнь, настоящее счастье.

– Куда мы уедем? В твою страну?

– Да.

– Как она хоть называется?

– Пока не могу сказать.

– Это вообще на Земле находится? Или где-нибудь на астероиде? Может, ты инопланетянин, Умник? Спиртного не пьешь, кофе не переносишь, до людей дотрагиваться тебе противно…

– На Земле.

– Умник, что все это значит? – спросила Лина. – Кто ты такой на самом деле?

– Человек. Просто человек. Слик. Гид.

– Почему ты возишься со мной?

– Потому что люблю тебя.

– Ага-ага. Гид-мардж влюбился в клиентку. И превозмог во имя любви свое отвращение к половым актам с переделанными. Трогательная романтическая история.

– А что, по-твоему, такого быть не может? – Умник улыбнулся.

– Как-то не верится.

– Ты умная девочка, – сказал Умник. – Пожалуй, даже слишком умная – это осложняет твою жизнь, потому что каждый факт ты подвергаешь скептическому анализу. Но это не страшно. Потому что в конце концов ты поверишь мне, и привыкнешь ко мне, и будешь жить со мной, и радоваться каждому дню.

– Размечтался…

– Все будет так, как я сказал. Спорим? – Умник протянул руку.

– На что? Давай на бутылку коньяка! Хорошего, французского.

– Коньяка? – слик передернул плечами. – А ладно, пойдет. Давай лапу.

– Зачем?

– В моей стране так положено, – пояснил Умник. – Когда спорят, пожимают друг другу руки и разбивают ребром ладони. Вот так.

Он показал – как.

– А, я поняла, откуда ты, – сказала Лина. – Я видела такое по телевизору. По-моему, это в Норвегии так спорят. Значит, ты скандинав, да?

– Приблизительно, – сказал Умник.

* * *

Агент Руди Картер сидел в кабинете, положив на стол ноги в лакированных черных туфлях, курил тонкую сигару и пускал дым в потолок.

Давно у него не было такого скверного настроения.

– Пароль: «Жизнь – дерьмо», – сказал он. – Отзыв: «Люди – лжецы».

Монитор на столе ожил, на нем появилась квадратная физиономия агента Фила Брема.

– Отдыхаешь, Руди? – спросил Брем.

– Размышляю о жизни. Что нового?

– Кое-что интересное. Поймал наконец-то этого Адама, племянника нашего Джозефа Горны, допросил его. Оказывается, у Джозефа есть ранчо где-то в лесу, в Мичигане. Он периодически ездит туда ловить рыбу. Есть большая вероятность, что он скрывается именно там.

– Отлично, – Картер кивнул. – Едем на ранчо, стало быть? Искупаемся в речке, посмотрим, какой улов у старины Джо?

– Не получится. Племянник не знает, где это место точно находится.

– Врет, – уверенно заявил Руди. – Вези этого Адама сюда. Я из него Еву сделаю, но информацию вытащу.

– Бесполезно. Он на самом деле не знает. Я просканировал его мозги – пусто. Джозеф всегда ездит туда один, Адам никогда там не был, да и не больно-то интересовался этим самым ранчо.

– Ясно. – Руди убрал ноги со стола, придвинул к себе клавиатуру. – Сейчас прозвоню по базе. Где ты говоришь, у него фазенда? В Мичигане? Меж сосен и берез, на ягодной полянке?

– Я уже прозвонил. По нулям. Ранчо записано на какого-то другого человека. Да, похоже, и не ранчо это вовсе – так, одно название, рыбачий домишка на берегу речки и четверть акра земли, заросшей кустами. В Мичигане таких частных владений – несколько тысяч.

– Да хоть миллион! – Руди придвинулся к экрану вплотную – так, что брызги слюны полетели на стекло. – Мне нужен этот хренов глист, инопланетный червяк, и ради него я не то что Мичиган, все Штаты на уши поставлю! Заказывай скипер, я хватаю Карлоса, и через полчаса прыгаем к озерам. Я не я, если сегодня же не найду чертово ранчо, и Джо на нем. Все понятно?

– Понятно… – хмуро пробурчал Фил. – Ты хоть спал ночью, Руди?

– Спал.

– А я – нет.

– Ерунда. На месте отоспишься, дам тебе на это пару часов.

– Ну спасибо, благодетель, – сказал Фил Брем. – Вовек не забуду.

* * *

Хиту смотрел на мир глазами пожилого, изможденного, нездорового человечка. Человечек стоял по колено в воде уже два часа подряд – ноги его замерзли и потеряли чувствительность, мошонка сжалась, тощий живот, казалось, прилип к позвоночнику, лицо и руки покрылись волдырями от укусов мошкары. Человечек Джо застыл как изваяние, опустив в воду бесполезную удочку без лески. Между ног его плавали черные окуни. Джо не обращал на них внимания. Голову его заполнял равномерный, механический рокот – фразы на архаичном английском, латинском, польском языках сменяли друг друга с монотонностью заевшей пластинки:

«Because thou sayest: I am rich, and made wealthy, and have need of nothing: and knowest not, that thou art wretched, and miserable, and poor, and blind, and naked… Nie czuje, sie, dzis dobrze. Deus, cuius verbo sanctificantur omnia, benedicteonem Tuam effunde super creaturas istas… Jest mi niedobrze»…

Фразы из священных книг, жалобы на здоровье, слова о семье. Бессмысленный набор, белиберда.

Человечек дошел до крайней стадии истощения, жизнь едва теплилась в нем. Однако червь не чувствовал ни малейшего удовлетворения. Ему еще не приходилось вкушать столь безвкусной, отвратительной пищи.

Потому что человечек не был унижен.

Почему он не чувствовал унижения? Из-за того, что сошел с ума?

Нет, вовсе не из-за этого. Вряд ли он сбрендил по-настоящему – просто выставил защиту, отгородился от хиту забором из своих дурацких фраз.

Червь понимал причину своего провала: сей человечек не был хищником. Две людские особи, которыми хиту уже насладился, были настоящими бестиями – физически развитыми, жестокими, уверенными в своей силе, привыкшими нападать и побеждать. Превращение в жертву стало для них истинной трагедией. Этот же хлюпик сразу ушел в себя. Он не поддавался контролю.

Хиту сделал ошибку. Он рассчитывал, что задержится в теле старика ненадолго, что быстро перескочит в Лину – ту девицу, которой он позволил сбежать с астероида. Девица была в его вкусе – юная тигрица, особь сильная и живучая, да еще и снабженная рефлексами пальцеглаза. Бесценный, можно сказать, экземпляр. И вот на тебе – отбилась от Виктора, не подчинилась мысленным посылам хиту и снова удрала – на этот раз против воли червя. Странно это, странно.

За три месяца, проведенных на Земле в теле Виктора, хиту убедился, что люди не могут сопротивляться его приказам – мысленные волны, посылаемые им, действовали на всех. Причем люди не осознавали, что действуют по чужой воле – они тупо подчинялись, не задавая себе лишних вопросов. Червь блаженствовал, он заставлял Виктора попадать во все новые приключения, подвергающие его смертельной опасности, и он же, мудрый хиту, вытаскивал Виктора каждый раз – на волосок от гибели, вдоволь насладившись страхом и униженностью дрянного человечишки. Виктор был хорош, что и говорить… И все же он отработал свое. Лина должна была стать следующим долгим пристанищем. План был разработан детально, искусно, изящно. И сорвался.

Лина не подчинилась ему. Более того – она раскусила хиту, услышала его волны, назвала его свистуном. Почему?

Нетрудно догадаться о причине. Ее гены нашпигованы чужеродными кластерами как булка изюмом. Они сделали ее гибридом – не только человеком, но и стансовской тварью. Гибридом с новыми свойствами. Она может сопротивляться хиту – в отличие и от людей, и от стансовских зверюг.

Нет худа без добра. Если бы хиту попал в эту девицу, она наверняка нашла бы способ справиться с ним. Она опасна для него, очень опасна. Держаться от нее подальше. А ошибки… Для того они и существуют, чтобы их исправлять.

Старик упрям, но долго он так не простоит. Вчера торчал в воде три часа, гаденыш, но все же сдался и пошел домой спать. А дальше… Хоть здесь и лес, но Мичиган – это вам не Аляска. Местность достаточно населенная – местными жителями, туристами, такими вот, как Джо, рыболовами. Кто-нибудь непременно приблудится, пройдет мимо дома в зоне захвата, и хиту услышит его, и возьмет под контроль, и закончится его неприятное заточение внутри негодного раба.

– Эй, Джо, – позвал червь. – Ты слышишь? Пойдем домой, дружочек. Хватит мерзнуть. Растопим камин, высушим наши старые ноженьки, поедим вкусных консервов, запьем их вином…

– Рыбка, рыбка, – сказал Джозеф. – Поймаю рыбку и сразу пойду.

Хиту в очередной раз пожалел, что у него нет рук. Он с удовольствием отвесил бы старику хорошую оплеуху.

* * *

– Умник, мы сможем когда-нибудь выйти из этого дома? – спросила Лина. – Или будем сидеть здесь до самой смерти?

Умник развешивал выстиранную одежду на веревке, которую собственноручно протянул через всю комнату. Стирал, естественно, тоже он сам – в ванной, руками, и достаточно умело.

– Когда-нибудь выйдем, – сказал он, не оборачиваясь. – Вот одежонка высохнет, и двинемся в путь.

– Куда?

– Сложно сказать…

– Ты никогда не отвечаешь на мои вопросы, – капризно заявила Лина. – Ты скрытный, недоверчивый и угрюмый. И как я смогу жить с таким человеком?

– Ты тоже многое от меня скрываешь.

– Ничего я не скрываю.

– Скрываешь, скрываешь.

– Что именно?

– Не рассказала мне про инопланетянина.

– Какого инопланетянина? – опешила Лина.

– Разумную тварь со Станса.

– Не знаю ни про какую разумную тварь.

– Не знаешь? – Умник усмехнулся, пошел к своей сумке, выудил из нее комп, раскрыл его на столе. – Думаешь, джинны охотятся только за тобой, уникумом? Есть еще одна зверушка – похлеще тебя будет. Вот, послушай.

Он запустил файл, и мужской голос произнес:

– Виктору Дельгадо помешало разумное существо! Оказывается, на Стансе существует-таки разумный вид! И один представитель этого вида проник в лабораторию Дельгадо, и захватил Виктора, а потом покинул его и теперь разгуливает по Нью-Йорку. Вы представляете, Стив, какое это событие?! На Земле находится живой инопланетянин!

– Вот оно как, оказывается, – Умник покачал головой. – На астероиде, с которого ты сбежала, обитал разумный стансоид. Ты его не видела, случаем? Не играла с ним в шахматы?

– Это свистун, – сипло произнесла Лина. – Извини, я и вправду тебе не все рассказала. Я думала, что он ушел, что я уеду с тобой в твою страну, что забуду про него навсегда, и вспоминать не буду. Свистун – он такой страшный, что хуже не бывает.

– Свистун?

– Ну да. Когда он рядом, все время жуткий свист в ушах стоит. Что у тебя за запись?

– Последний час жизни Ушастого. Его убили джинны. Застрелили, но перед этим допросили по полной программе, даже мнемосканирование сделали.

– Откуда ты ее взял?

– Жучок в стене. Микрофон. Сама понимаешь, после того, как мы с Ушастым напоролись на тебя, я не мог оставить его без присмотра.

– И ты не пришел ему на помощь? Только не говори, что не справился бы с этими агентами.

– Не успел, – виновато произнес Умник. – Когда они пришли к Ушастому, я был в Атланте. Сама понимаешь, за два часа до Синего Квартала оттуда не допилишь, хоть тресни.

– Что ты делал в Атланте?

– Дела…

– Ты что-нибудь еще знаешь про свистуна?

– Есть еще кое-что, слушай. – Умник снова включил запись.

– Раса разумных червей, – продолжил голос агента. – Кишечные паразиты стансовских крупных хищников, наподобие наших лентецов. Они могут контролировать сознание животных – а теперь, как выясняется, и человека. Понимаете, какое сокровище попало на нашу планету? Сейчас мы активно ищем его. Уверен – не пройдет нескольких дней, и инопланетянин будет в наших руках!

– И что вы с ним сделаете? – спросил Ушастый, могильным холодом повеяло от его голоса. – В контакт вступите? Экспедицию на Станс организуете с целью культурного обмена?

– Культурный обмен? С глистами? – агент рассмеялся. – Да что вы, Стив? Для нас этот червь – источник ценнейших утилит, россыпь генных сапфиров и алмазов, набор золотых хромосом. Мы разберем его на части, разложим на молекулы, соберем снова и вытянем все полезное, что только можно вытянуть на нынешнем этапе развития технологий.

Умник вырубил запись, достал сигарку, закурил. Выглядел он вполне спокойно, только вот руки дрожали, выдавали напряжение.

– А теперь давай начистоту, Лина. – сказал он. – Что ты еще знаешь о черве?

– Да, папа так и сказал – червь, – шмыгая носом, произнесла Лина. – Червь диавольский, демон адов. Виктор его притащил сюда, на Землю, но ведь он потом в папу перелез, да. Он в папе был, когда я пришла, и он всеми командовал. Всеми, кроме меня. Поэтому меня Вик пытался убить, а потом – отец. – Лина вытерла глаза рукавом. – Только отец ему не позволил… Я успела выпрыгнуть в окно, спустилась на веревке. А он… Он остался в папе, этот сукин глист. Я знаю.

– Стало быть, теперь он в твоем отце?

– Может быть. А может, уже перешел в кого-то другого. У него, похоже, манера такая – переходить из человека в человека, а тех, из кого вышел – убивать. Как в дурном кино…

– Надо убить эту глисту, – решительно сказал Умник. – Уничтожить к чертовой матери. Если она попадет в руки СГБ, совсем плохо будет. Я должен успеть первым.

– Что за чушь ты несешь? – встрепенулась Лина. – За нами самими охотятся, мы должны удирать! Соваться под нос СГБ – самоубийство. А джинны идут по следу этого червяка…

– Я уничтожу червя, а потом мы убежим.

– Ты с ума сошел! С такими вещами не играют.

– Это не игрушки. Если червь достанется «Форслайфу», все перевернется.

– Что – все?

– Весь мир полетит вверх тормашками. Они и так вконец обнаглели со своими зомби. А теперь настрогают этих червей… Новое оружие. Идиоты, они же не смогут их контролировать! Они не понимают, что творят.

– Это я ничего не понимаю! Кто – они?

– СГБ. Пентагон. Секретный проект «Форслайф». Человечество стоит одной ногой в могиле, а эти уроды делают все, чтобы добить его.

– Все-таки ты шпион, – уверенно заявила Лина. – И упорно втягиваешь меня в свои шпионские дела.

– На этот раз не втягиваю. Я поеду один. Сделаю все что надо, и вернусь сюда. А потом мы покинем страну.

– Нет, так не получится. Поедем вместе.

– Тебе нечего там делать. Здесь ты в безопасности.

– В безопасности? – крикнула Лина, вскочив на ноги. – Да я с ума тут сойду, если останусь одна! Ты втравил меня в эту историю, Умник, так вот будь добр, таскай теперь меня с собой всюду, пока не спасешь окончательно. Или не угробишь насмерть.

– Ладно, едем вместе, – Умник согласился неожиданно легко. – Где может быть сейчас твой отец?

– На ранчо. Я уверена.

– У него есть ранчо?

– Ну, не совсем ранчо. Небольшой одноэтажный домишко на берегу речки. Там он ловит рыбу.

– Его, наверное, уже зацапали, – удрученно покачал головой Умник. – Прятаться в частном владении бессмысленно. Скрываться лучше в большом городе, только знать нужно, как это делается. Найти по базе данных этот домик – нечего делать.

– По базе его не найдешь. Официально дом принадлежит другому человеку. Имя отца в документах не фигурирует.

– Так, значит… – слик забарабанил пальцами по столу. – Что ж, это лучше. У нас есть шанс успеть. И где же это, с позволения сказать, ранчо?

– На севере Мичигана.

– На самом озере?

– Нет, что ты. На озере толпы людей. А отец искал уединенное место. Это на двадцать пять миль западнее Альпины, в лесу. Там около сотни таких владений, вдоль речки, и от одного домика до другого не ближе километра. И все – рыболовы.

– Ты там была?

– Да, несколько раз. Папа брал меня рыбачить. Так здорово было… – по лицу Лины пробежал отсвет детского счастья. – Представляешь, блесна идет по воде, бурунчики вокруг нее такие… а прямо в воде плавают здоровенные рыбины, видно их. Только комаров много. Они так кусаются…

– Представляю, – пробурчал Умник. – Как долго дотуда добираться?

– Быстро. Сперва самолетом в Бей-сити, потом арендуешь машину…

– Мы не можем на самолете, – заявил Умник. – Нас застукают в аэропорту. Заметут моментально.

– Вот бы на скипере туда прыгнуть, – мечтательно вздохнула Лина. – Раз – и на месте. Может, у тебя есть скипер в заначке, шпион Умник?

– Нет.

– Значит, остается только машина. На бензиновом движке можно допилить часов за десять-двенадцать. На водороднике часов восемнадцать, не меньше.

– Поедем на бензиновом. «Форд» тебя устроит?

– А где ты его возьмешь?

– Это уже мои проблемы. Шпион я, в конце концов, или нет? – Умник ухмыльнулся.

– А на автостраде нас не засекут?

– Маскироваться будем, – сообщил Умник. – Довольно тебе быть девочкой, Лина. Теперь станешь мальчиком.

* * *

Глаза агента Картера покраснели после пятичасового вглядывания в монитор. Пять часов рыскания по всем возможным и невозможным базам данных, пять часов ругани по видеофону с твердолобыми мичиганскими чиновниками и тупыми клерками, пять чашек крепчайшего кофе (последние две – с коньяком). И никакого результата.

– Это называется порядок? – Руди в сердцах стукнул кулаком по столу. – На кой черт страна содержит миллионы чинуш, если любой преступный старикашка может купить себе развалюху в лесу на чужое имя и прятаться там хоть до самой смерти? Где тут контроль, я спрашиваю? Где гарантия безопасности американского народа?

– Не кипятись, Руди, – сказал Карлос, брюнет мексиканской внешности в синем с золотыми пуговицами пиджаке. – Все-таки у нас демократия, не забывай. Мы не какие-нибудь русские тоталитаристы. К тому же, никаких денег не хватит, чтобы установить датчики в каждой лесной хижине. Не психуй. Кое-что мы с тобой нарыли, зона поисков обозначена. Думаю, пора начинать сами поиски.

– И откуда же ты их начнешь? – черный палец Руди ткнул в допотопную бумажную карту штата, сплошь исчерканную красным маркером. – Отсюда? Или отсюда? Здесь двадцать речек, в которых удят рыбу пять тысяч сумасшедших рыболовов, у полутора тысяч из них имеются во владении одноэтажные домики. Хочешь обойти их все? Собственными ножками?

– Полторы тысячи домов? – Карлос пожал плечами. – Двадцать малых рек. Ерунда. Мы вызываем двадцать бригад, даем каждой из них по глиссеру, они спускаются по воде вниз по течению и проверяют каждый дом, стоящий на берегу. За сутки можно управиться.

– Очень хочется назвать тебя дураком, – медленно выговорил Руди, – но служебный этикет не позволяет. Ты хоть раз был на одной из таких речонок, дружок Карлос?

– Ну, не был…

– Там не проедешь на глиссере. В большей части русла там вообще ни на чем не проползешь, кроме катера на воздушной подушке, которому все равно по чему чесать – что по мелководью, что по камням, что по траве.

– Значит, возьмем такие катера, – без тени сомнения заявил Карлос.

– Нет, ты все-таки дурак! – выкрикнул Руди.

– Да не дергайся ты, – флегматично сказал мексиканец. – Чем тебя катера не устраивают?

– Да тем, чучело ты соломенное, что катер на подушке утюжит все под собой к чертовой матери! После такого рейса рыба три месяца ловиться не будет!

– Ну и что? Это не наша проблема – рыба.

– Нет, это наша проблема! – Руди потряс пальцем перед носом Карлоса. – Наша! Если ты шлепаешь вонючего марджа или дырявишь башку бандиту из восточного Гарлема, то до этого действительно никому нет дела. Но здесь все в частной собственности у приличных людей, каждая квадратная миля принадлежит какому-нибудь небедному человеку из Детройта, Чикаго, и даже из Нью-Йорка или Вашингтона. Ты можешь обидеть двух-трех хай-стэндов, а потом выкрутиться, списать все на обстоятельства, получить разрешение на форсмажорные действия задним числом. Но обидеть несколько тысяч приличных американских обывателей, обгадить их окружающую среду, проехаться на вонючем грохочущем катере по спинкам нежно любимых ими рыбок? Это все равно что сунуть голую жопу в пчелиный улей, понял? Это то же самое!

– И что же нам делать?

– Пока не знаю.

– Может, разбудить Фила? Подключить его?

– Пусть дрыхнет дальше. Толку от него никакого – как и от тебя. Коллеги, помощнички… Дал Бог таких…

– Ладно, ладно! – заносчиво сказал Карлос. – Один ты у нас гений! Только толку от твоей гениальности пока никакого.

– Вот что пока сделаем, – сказал Картер. – Пошлем пять групп по три человека на те реки, где выявлены владельцы домов из Нью-Йорка. Только никаких катеров, само собой. Пешочком пусть ходят, со всей вежливостью, пусть предъявляют документы и ведут поиски. А ты запроси все данные по связям «Маунтин скиллз». Имена всех их деловых партнеров. Сличим с этими списками, может, и выявим какие совпадения.

– Так точно, сэр – Карлос щелкнул каблуками и отдал честь, не переставая при этом глумливо улыбаться.

* * *

Старик все-таки поддался – достоялся в холодной воде до полуобморока, начал отключаться, тут-то хиту его и зацепил. С трудом передвигая окоченевшими конечностями, вывел Джозефа на берег и направил в сторону дома – сначала еле живым шагом, а потом, по мере согрева, и легкой трусцой. Удочку выкинул по пути в кусты – все, довольно с хиту рыбалки, глупейшей из человеческих забав. Хватит. Уже завтра он переселится в новое тело, а Джо убьет. Не пристрелит даже – повесит в собственном домишке, такова будет плата за строптивость и испорченное настроение. Пусть старина висит в одиночестве, разлагается, пусть ползают по нему мухи – сие есть его жалкий удел.

Нужно отдать должное Джо – сопротивлялся он долго и достаточно изощренно. Только куда ему… Он обречен с самого начала.

Люди слабы. Они слишком верят в собственное совершенство. Верят в то, что враг может придти только извне, и уж с ним-то, с наружным врагом, они справятся в любом случае, с помощи своего разнообразного оружия.

Такого, как хиту, они еще не видели. Хиту – враг внутренний. Нечто вроде болезни. Разумной болезни, не уничтожаемой лекарствами.

Хиту – Хозяин. Пока он только один, но скоро их станет много. И тогда они станут настоящими хозяевами Земли, как стали хозяевами Станса. Земля – отличное место для обитания, пожалуй, даже получше, чем Станс.

Джозеф Горны лежал на диване, завернувшись в теплый плед, похрапывал во сне. Хиту позаботился о рабе-вместилище – покормил его, уложил в постельку. О рабах нужно заботиться, если сами они не в состоянии это сделать. Потому что это забота о самом себе.

Червь пошевелил кончиком брюшка, раздувшимся от личинок. Вот они, будущие маленькие хиту, еще не родившиеся, числом две дюжины. Когда он размножался в последний раз? Трудно сказать… по земным меркам с тех пор прошло не меньше века. На Стансе ни к чему было размножаться – непросто найти место для новых деток. Здесь, среди людишек – раздолье. Не стоит тянуть дольше. Личинки вызрели, забавно копошатся в животе, просятся на волю. Будет вам воля, будет. Завтра же…

Пусть старик поспит. Для того, что ему предстоит сделать, нужны силы.

* * *

Умник вел машину на удивление спокойно – не форсил, не лихачил, спокойно катил по хайвею, ни разу не превысив разрешенную скорость. Лина понимала его – хотелось бы побыстрее, конечно, но не дай Бог засветиться, обратить на себя внимание полиции.

У них уже проверяли документы – три раза, в положенных стационарных пункта контроля. Документы были в полном порядке – с паспорта Лины смотрел симпатичный юный парень с пшеничными усиками и курчавой бородкой; само собой, внешность Лины точно соответствовала фотографии. Умник тоже оброс бородой – только черной, кумпол его прикрыла темная с проседью шевелюра, нос украсился заметной горбинкой, контактные линзы придали светлым глазкам карюю еврейскую грусть. Да-да, Умник, шпион неизвестной страны, превратился в иудейского ребе, влез в черный лапсердак, одел черную шляпу, не поленился даже приклеить пейсы – для достоверности. Выглядел он теперь лет на шестьдесят, и Лина не узнала бы его ни за что, встретив на улице.

– Ты не из Израиля, случаем? – спросила она, отхохотавшись после того, как Умник в первый раз предстал в новом обличье.

– А что?

– Уезжать туда в мои планы не входит.

– Ты не антисемитка, кстати? – поинтересовался Умник. – Все поляки – жуткие антисемиты.

– Да мне по фигу это – еврей, не еврей, – сказала Лина. – Но в Израиль не поеду. Там дико жарко.

– В моей стране тебе жарко не будет, – заявил Умник. – У нас прохладный климат. Лучше, чем тут у вас, в Америке.

– Исландия? – сразу предположила Лина, продолжив цепь догадок.

– Чуть южнее, – ответил Умник. – Но севернее Корсики, это точно.

Они уже проехали через Пенсильванию и Огайо, пересекли границу штата Мичиган и приближались к Детройту. Лина извелась от ниченеделания – и видео-то она посмотрела, и музыку послушала, и в компьютерную стрелялку поиграла, и кроссворды отгадывала, и просто спала часа два, откинув сиденье почти до горизонтали. Противный Умник не пускал ее за руль, а это было единственным, чего она действительно сейчас хотела.

Быстрее, быстрее.

– Не ерзай, – сказал Умник. – Все сиденье своей вертячей попой протерла.

– Это не твое сиденье. И не твоя машина. Тебе какая разница?

– Не елозь. Отвлекаешь мое внимание.

– А там, в твоей стране, у тебя какая машина? Бензиновая?

– Нет у меня там машины.

– А на чем же ты ездишь?

– На упряжке из ездовых собак, – сообщил Умник.

– Собаки? – недоуменно переспросила Лина. – Это, типа, как эскимосы ездят? Что, там настолько холодно?

– Ага. Сопли замерзают прямо в носу. Лед и полярное сияние. Холодильник не нужен. Мороженых тюленей – основную нашу еду – храним прямо под кроватью. А еще у меня есть ручной белый медведь.

– Кончай запугивать, – отмахнулась Лина. – И пусти меня за руль, в конце концов!

– Не пущу. Сколько еще осталось ехать?

– Отсюда – часа три.

– Тем более не пущу. Недолго осталось.

– Ну вот приедем мы, найдем отца, – сказала Лина. – А дальше что будем делать?

– Извлечем червя и убьем его. Сожжем, чтоб и следов не осталось.

– Как ты его извлечешь? Живот отцу разрежешь?

– У меня с собой фиброскоп. Зацеплю червя и вытяну. Ничего твоему папе не будет.

– Ты умеешь управляться с фиброскопом?

– Я все умею.

– То есть вообще все?

– Ну, почти все. Во всяком случае, все что нужно.

– Так не получится, – заявила Лина. – Этот свистун воздействует на людей, заставляет их делать то, что он хочет. Только я ему не подчиняюсь.

– Почему не подчиняешься?

– Откуда я знаю? Наверное потому, что я переделанная. А с тобой он справится в два счета.

– Не справится. В цереброшлеме сработает защита.

– Защита от инопланетных разумных червей?

– Универсальная защита.

– А если отец будет сопротивляться? Им ведь свистун командует.

– Тогда я прочту ему иудейскую проповедь, – Умник потеребил правый пейс. – Скажу, что мы – посланцы пророка Исайи.

– Не пойдет. Отец – упертый католик.

– Значит, сослужу католическую мессу. И изгоню демона.

– Ты с ним поосторожнее, пожалуйста, – сказала Лина. – Все-таки это мой папа. Хотя у меня с ним в последнее время были плохие отношения …

– Мы едем спасать твоего отца, – сказал Умник. – И никто, кроме нас, его не спасет. Поверь, я сделаю все, что в моих силах.

– А из твоей страны в Штаты писать письма можно?

– Все что угодно – письма, телефон, видео, интернет.

– Я буду скучать по Америке, – грустно произнесла Лина. – Когда-нибудь я смогу вернуться домой? Лет хотя бы через десять?

– Трудно сказать, детка. Дай Бог, чтобы через десять лет здесь, в Штатах, было место, в которое тебе захотелось бы вернуться.

– Что, так в Америке все плохо? – хмыкнула Лина.

– Пока ничего, терпимо. Но дальше будет намного хуже.

– Ты так не любишь США?

– Я люблю США, – сказал Умник с неожиданным теплом в голосе. – Я прожил в Нью-Йорке пять лет и понял ваш народ, полюбил его. Вы забавные. Такие самоуверенные… Считаете, что ваше общество идеально. Не хотите видеть дальше кончика своего носа. Люди с трубчатым зрением. Ухоженные лошадки в шорах. «Приличные» – надо ж придумать такое слово… Тридцать пять процентов приличных – а кто остальные? Гарантированные отбросы общества? Потому что не укладываются в стандарты? И где место прочим – в тюряге? Жаль мне вас, от всей души жаль.

– Почему?

– Потому что вы были действительно сильной нацией. Были. Теперь ваше время закончилось – настоящее издыхает, будущего не будет. А великое прошлое… Кому оно понадобится лет через двести? Разве что археологам. Они будут разгребать стометровые пласты ваших экскрементов, вашего изысканного, разнообразного мусора и не верить глазам – неужели такое существовало, возможно было в земной природе?

– Почему?! – Лина прикусила губу, мучительно сморщила лоб, пытаясь понять, о чем говорит странный тип Умник, каждое слово которого значимо, имеет смысл. – Почему, Умник?

– Когда-нибудь поймешь.

* * *

– Ну и что? – спросил Брем. – Накопали чего?

– Так, есть немного, – вяло сказал Картер. – Два десятка мест, которые нужно будет проверить в первую очередь. Завтра проверим.

– Завтра? Ты же рвался в бой, пеной брызгал.

– Так то утром было, – Картер зевнул, продемонстрировал пасть, полную отличных зубов. – А сейчас ночь. Знаешь, как-то не хочется людей будить по ночам, страх нагонять.

– А я вот выспался, – сообщил Брем.

– Еще бы ты не выспался. Шесть часов продрых, сурок. Заступай на дежурство. А я пойду давить подушку.

День 10

Ночь. Джозеф Горны проснулся от изжоги и тяжести в желудке. Сел на кровати и громко рыгнул тухлятиной. Проклятый червь все же накормил его – под завязку, не думая о том, что ослабленный организм не вынесет такого количества пищи. Выблевать бы паразита. Не получится, это было бы слишком просто…

Джо приложил руку к боку и застонал.

Червь ворочался в животе, распирал кишки изнутри жесткими боками. Кажется, он стал больше. Определенно больше. Растет он там, что ли, демон из преисподней?

А вот убить его. Убить прямо в себе, вместе с собой, проткнуть его ножом. Избавить мир от ехидны адовой.

Джо попытался встать (пойти на кухню, взять нож, рыбка, рыбка, вкусная рыбка), но ноги не послушались, отказались подчиниться.

– И не думай, – сказал хиту. – Даже если раскромсаешь себе все кишки, мне не повредишь. Ножом меня не возьмешь, шкура у меня крепкая. Сам подохнешь в муках, а я поползу сам по себе, до ближайшей подходящей человеческой особи. За те сотни лет, что я живу, мне приходилось ползать не раз – и не по благодатной сырой траве, а по противным сухим камням.

– Замолчи, – прохрипел старик.

– У меня к тебе деловое предложение. Я уйду из тебя и оставлю тебя в живых. Ты мне не подходишь, старый человечек. Уйду из тебя – живи себе дальше. Только позвони по телефону. Позвони кому-нибудь – вызови, например, медицинскую помощь. Пусть сюда придут люди. И я оставлю тебя.

– Нет. Ты захватишь других…

– Захвачу. Тебя это не устраивает?

– Исчадие ты сатанинское…

– Я так живу, так питаюсь, – сказал хиту. – Вот ты, старик, ешь мясо убитых животных и не думаешь о том, в каких отвратительных условиях они жили в своих свинарниках и коровниках, в каких муках умерли. Они для тебя лишь пища, и ты не находишь ничего греховного в том, что пережевываешь зубами части их трупов. То же и со мной – я осуществляю свой жизненный цикл так, как мне это предписано природой.

«Рыбка рыбка рыбка, – подумал старик. – Может быть, позвонить в самом деле? Вкусная вкусная рыбка. Зачем я ушел сюда, в глушь, зачем сбежал, нужно было сдаться и меня бы спасли»…

– Рыбка, рыбка, – сказал он вслух. – Хочу вкусной рыбки. Зачем ты накормил меня плохими консервами, старый грязный червяк? От консервов плохо.

– Я уйду, и лови свою рыбку сколько влезет, – сказал хиту. – Меня не будет – можешь себе представить такое счастье?

«Вызову полицию, и сразу скажу им обо всем. И они будут знать. Мне сделают операцию, червя вынут и убьют, заспиртуют, отправят в какой-нибудь музей. И никто не пострадает».

– Рыбка, – произнес Горны. – Я поймал в своей жизни много рыбы. В детстве, когда я еще жил в Польше, я ходил на речку и ловил там рыбку…

– Позвони по телефону, Джо. Я хочу уйти из тебя. Ты тоже хочешь, чтоб я ушел – наши желания обоюдны. Позвони.

– Где телефон? – Горны слепо зашарил глазами во мраке. – Я ничего не вижу. Дай мне дойти до выключателя.

– Я не держу тебя. Ты сам себя загнал, довел до того, что встать не можешь. А телефон лежит на тумбочке – только протяни руку.

Джозеф нашарил пальцами телефон, взял его, включил. Осветился экран. Батареи живы, не сели за шесть дней. Лучше бы они разрядились… Боже, что он делает?

Он нажал на кнопку вызова полиции – автоматически, полубессознательно, снова соскальзывая в бред. Лицо дежурного тут же появилось на экране.

– Полицейское управление штата Мичиган, – произнес офицер. – Ваш вызов получен. Что случилось? Постарайтесь говорить четко…

– Ничего, ничего, – пробормотал Горны. – Извините, ошибся, не ту кнопку нажал…

Он выключил телефон и с размаху, насколько хватило сил, запустил им в стену. Ничего, конечно, с проклятой машинкой не случится, но пусть хотя бы лежит подальше – там, в темноте, где не найти, куда не дотянуться. Дабы не было соблазна.

– Не буду я никого звать, – пробормотал Джо, снова укладываясь на диван. – Так и умру здесь, и ты умрешь вместе со мной.

– Спи, старик, – милостиво разрешил червь. – И я буду спать. Похоже, завтра мне предстоит изрядно поползать…

* * *

В Детройт заезжать не стали, обогнули город по объездной. Еще через час свернули с автострады влево – на лесное шоссе, со обеих сторон обступленное высокими хвойными деревьями.

Шел второй час ночи. Отражатели по бокам сверкали белыми глазами, машин было мало, «Форд» плавно шел по дороге, шурша колесами – музыку Лина выключила, сил уже не было слушать.

– Еще немного, – шептала она, – еще совсем немножко.

Чем ближе подъезжали к месту, тем сильнее становилась ее тревога.

* * *

– Руди, вставай! – Карлос затеребил Картера за плечо.

– А, что? – Руди приподнялся, сонно захлопал глазами. – Уже утро?

– Полвторого ночи.

– Так какого черта ты меня будишь?

– Горны нашелся.

– Где? Как? – гаркнул Руди, вскакивая на ноги. – Говори быстрее!

– Он звонил в полицию.

– Когда?

– Пять минут назад. Телефон бросил, но пеленг засекли, само собой.

– Где это?

– Меньше ста миль отсюда. Блинк-ривер, владение Эндрю Козловски. Он, кстати, кузен нашего Джозефа – можно было и раньше догадаться.

– Можно… если б мозги были. Поехали.

– Фил уже в машине, ждет.

– Какая машина? – Руди взревел как бык. – Буду я плюхать сто миль ночью по лесу, как же! До утра не доедем. Прыгнем на скипере.

– Скипер? – Карлос с сомнением покачал головой. – Ты уверен, что там есть куда приземлиться? Вокруг сплошные деревья…

– Найдем куда, – Картер уже несся к компьютеру. – Есть тут приличная карта? Ага, есть… Блинк-ривер, говоришь? Вот оно, пожалуйста. Здоровенная площадка – не то что малый скипер, вертолет грузовой можно посадить. И четверть мили до нужного дома.

– И кто будет пилотом?

– Я. Кто еще?

– Уверен, что попадем точно? Если чуть промажем, в лепешку расшибемся.

– Отвяжись, – пробормотал Руди. – Не тебе меня учить. Сейчас пропишу наводку, будет все путем. И не на такие пятачки прыгали…

* * *

Джо проснулся от того, что зазвенели стекла во всех окнах.

Бум-м-м!!! Звук гулко встряхнул весь дом – словно из пушки рядом стрельнули. Джозеф хватанул ртом вонючий, сгустившийся воздух, передернулся всем телом.

Господи, ну и запах в комнате. Он что, обгадился во сне?

И что это за выстрел?

– Что это было, что? – просипел он, безуспешно пытаясь приподняться.

– К нам пожаловали гости, – отозвался червь.

* * *

– Пф-ф-ф… – Фил Брем тяжело отпыхнулся, полез в карман блейзера, выудил оттуда белоснежный платок и промокнул лоб, изошедший в мгновение крупными каплями пота. – Ты чуть не убил нас, Руди.

– С чего ты взял? – холодно отозвался Картер. – Все путем.

– Все путем? – визгливо крикнул с заднего сиденья Карлос. – Ни хрена себе! Puta madre, el hijo del perro! [8] Ты на это посмотри, скотина! Полметра влево – и нас бы размазало на хрен!

Картер глянул налево. Действительно, он слегка промазал мимо центра площадки. Слегка… метров на пять-восемь, не больше. Совсем рядом с бортом скипера, сантиметрах в сорока, высился ствол сосны – шершавый, черный в слабом свете салонного плафона. Черт бы побрал эти сосны – растут где ни попадя. Черт бы побрал сосунка Карлоса – верещит не по делу каждые пять минут. Да, конечно, Руди – скип-пилот не самого высшего класса… Но об этом Карлосу знать не нужно. Карлосу положено верить, что его шеф Рудольф Картер – лучший агент на свете, бог во плоти, а больше ничего Карлосу не положено. Одно дело – садиться по пеленгу, в авторежиме, совсем другой оборот – самому прописать наводку и точно попасть на площадку, которая больше самого скипера всего в два раза. И, кстати, посадка прошла успешно. Причин для паники и пердежа нет.

– Кто напердел? – спросил Картер. – Воняет как в сортире у марджа.

– Нет, ты что делаешь? – Карлос никак не мог угомониться. – Знаешь, Руди, хватит с меня! Ты псих, ты ненормальный! А у меня ребенок, дочка, кто ее растить будет, если ты меня угробишь? Все, хватит с меня, ухожу в другую группу! Ты представляешь, что было бы, если б скипер зацепил дерево хоть краешком?

– Знаю. Была бы воронка в двадцать метров шириной и четыре – глубиной. А еще знаю, кто здесь напрудил кишечных газов столько, что дышать нечем. Ты, Карлос. Срун ты, амиго. Разрешаю тебе написать рапорт и уйти в другую группу – хоть сегодня. Но не раньше, чем мы закончим это дело.

– Ostia puta! [9] – прошипел Карлос.

– Еще раз так выразишься – вобью тебе зубы в глотку, – сообщил Картер. – Все, пошли. Ты-то хоть в порядке, Фил?

– Нормально, босс.

– Вот, Карлос, бери пример со старшего коллеги, – Руди блеснул улыбкой. – Старина Фил спокоен как надгробный камень. Вперед, Фил, возьмем за яйца Джо Горны и его иностранного червяка. Покажем юным агентам, как дела делаются.

* * *

– Кажется, мы ехали не по той дороге, – сказал Умник.

Спокойно так сказал. А в душе Лины бушевали страсти – бурлили, накатывали адреналиновыми волнами, заставляли ее крупно дрожать и стучать зубами.

Что-то происходило – там, в лесном доме ее отца, Джозефа Горны – Южи, как звала она его в детстве, коряво повторяя шипящие польские слова. Что-то плохое, совсем плохое. Она не знала, что именно, но чувствовала это всеми нервами, натянутыми, как скрипичные струны, отзывающимися в унисон реверберациям, исходящим из недалекого места – опасного, губительного.

Они слышали пушечный гул, пришедший слева, заставивший сосны покачнуться. Лину не надо было спрашивать, что это такое. Внештатная, неумелая, плохо высчитанная посадка скипера. Звук ни с чем не спутаешь.

Кто-то успел раньше?

Джинны. Прыгнули на скипере. Обогнали их, пришли первыми. Лина изо всех сил сопротивлялась этой мысли, гнала ее, но мысль жила сама по себе и не думала уходить.

Дорога кончилась. Машина затормозила на берегу, фары осветили лесную речку. Большие валуны лежали дремали в ночной тишине, выставив замшелые спины, вода закручивалась в буруны, пробираясь меж ними.

– Блинк-ривер, – сказал Умник. – Приятная речушка. Похоже, приехали. Где наша хижина, пристанище усталых странников?

– Не здесь. Это неправильное место. Мы промазали, пропустили поворот.

– Понятно, – Умник вздохнул. – Значит, двигаем назад. Не ошибись снова. Ты вспомнишь этот поворот?

– Я сяду за руль.

– Не стоит. У тебя руки трясутся. Врежешься в дерево.

– Фигня. Пусти меня за руль. Только пусти. И я сразу все вспомню.

– Ладно, валяй, – сказал Умник.

Лина переб ралась на водительское место, положила руки на руль, закрыла глаза. Едва слышный свист раздавался слева. Червь был там – не так далеко, она могла его слышать. По прямой недалеко, но ночью не пройти, сквозь кусты не продраться. Стало быть, еще десять минут плюхать в объезд – теперь она вспомнила дорогу точно.

Лина врубила заднюю скорость и развернулась – резко, едва вписавшись задним бампером в просвет между деревьями.

– Э, детка, не так резво, – сказал Умник. – Тачку угробишь.

Лина не ответила. Она неслась вперед, выжимая все, что можно выжать из машины на отвратной лесной дороге. «Форд» прыгал на ухабах, временами взмывал в воздух, отрываясь колесами от земли, и приземлялся, с грохотом ударяясь днищем о выщербленный асфальт. Лина летела.

Она слышала червя – он был там, в ее отце. Пока еще в отце. Она спешила изо всех сил. И отчаянно не успевала.

* * *

Рация Руди ожила, завибрировала. Руди цапнул рацию с пояса, включил связь. На экране появилась разъяренная физиономия Джона Ледди.

Шеф, черт бы его побрал. Добрался таки до них, свинья ютская.

– Агент Картер, что вы себе позволяете? – проорал Ледди. – Что за самодеятельность? Вы ставите под угрозу срыва сложнейшую операцию!

– Прошу прощения, сэр, – сказал Руди, едва сдерживаясь от ответного рыка. – Так сложились обстоятельства.

– Почему вы транспортировались туда на скипере – втроем, без должного сопровождения? Вы отдаете себе отчет в том, что делаете? Понимаете, насколько опасен объект?

– Все под контролем, сэр. Мы захватим объект и доставим его в Детройт. Объект уже, считайте, в наших руках, сэр.

– Не вздумайте, ослы! – проревел Ледди. – Сидите в своем скипере и не высовывайтесь. Из Альпины к вам едет полицейская колонна, идет на всех парах, будут у вас через двадцать пять минут. С ними – Грант Фостер, он возьмет руководство операцией на себя. Вы отстранены, Картер. Ждите Фостера.

– Но, сэр…

– Вы поняли приказ, Картер? Сидите и ждите Фостера.

– Так точно, сэр.

Руди отключил рацию, повесил ее на ремень. Пальцы его тряслись от ярости.

– Все, значит? – с облегчением произнес Карлос. – Типа, отбой? Ну ладно, что поделаешь… Начальству, оно понятно, виднее. Сидим, курим.

Он полез за сигаретами, Руди ударил его по руке, пачка полетела в траву.

– Эй, ты чего?.. – обиженно вякнул было Карлос, не успел договорить – кулак Руди въехал в его физиономию. Карлос по-детски ойкнул, схватился за скулу.

– Сучонок мелкий, – прошипел Руди, растирая руку, – курить он собрался… Пойдем.

– Куда?

– Ты знаешь куда. Объект. Глист. Он ждет нас. Мы пойдем и возьмем его.

– Ты больной, Руди! – простонал Карлос. – Тебе же ясным языком сказали – сидеть и ждать. Это приказ. Ты знаешь…

– Ничего я не знаю. Знать не желаю придурка Ледди. Он сидит в своей Юте, жирный недоумок, крыса канцелярская, и командует оттуда. Копов он вызвал, видите ли. Идиот! С копами связываться – последнее дело, они все тут изгадят, провалят все дело. Ситуация очень простая, малыш Карлос – мы идем, берем червя, это займет минут десять. Через пятнадцать минут приезжает толпа дубоголовых копов, и с ними один умный человек – агент Грант Фостер, мой приятель. С ним мы всегда договоримся. Договориться с ним легче, чем с тобой, жопа сопливая. Потом мы приезжаем в Альпину, оттуда – в Детройт. Червячок мирно лежит в контейнере, не рыпается. Мы отдаем его бригаде возбужденных умников из Юты. Пусть дрочат на своего червяка – наше дело закончено.

– Ну ты ему скажи, Фил! – Карлос умоляюще глянул на Брема. – Он же нас под статью подведет. Невыполнение приказа…

– Руди прав, – сказал Брем. – Он прав, дружок. На нас только что наехали, Карлос. Очень серьезно наехали. Поставили под сомнение нашу квалификацию. И если мы сейчас позволим провести операцию деревенским полицейским из Альпины, дадим им снять все пенки-сливки, над нами будут смеяться все джинны от Флориды до Орегона. Так не делается. Поэтому мы сейчас пойдем и завершим дело. Наше дело. А уж потом будем разбираться с последствиями. И думаю, разберемся.

– Понятно… – Карлос замялся. – То есть, ты, Руди, как бы приказываешь мне, как главный в группе?

– Не как бы, а именно приказываю, – ледяным тоном произнес Картер. – С удовольствием оставил бы тебя здесь, у скипера – толку от тебя все равно никакого. Но вот страшно оставить – мало ли чего с тобой случиться может. О корень споткнешься, ушибешься, или, к примеру, грибов ядовитых налопаешься. Отвечай потом перед начальством – почему мальчонку не уберег…

– Сам ты мальчонка. Всего на восемь лет меня старше.

– Агент Карлос Коста, смирно! – рявкнул Картер.

Карлос рефлекторно щелкнул каблуками, подтянул намечающееся пузо, выпятил грудь, остекленел взглядом.

– Агенты, слушай задание, – провозгласил Рудольф Картер. – Идем к дому гражданина Горны, проводим рекогносцировку, открываем помещение. Обездвиживаем Джозефа Горны. Предположительная локализация объекта – в кишечнике Горны. Поэтому в случае непредвиденных обстоятельств ни в коем случае… Надеюсь, таких обстоятельств не возникнет, но кто знает… Поэтому повторяю для особо тупых – ни в коем случае не стрелять Джозефу Горны в живот. Разрешаю поражать носителя объекта в голову. Далее производим элиминацию объекта, помещаем его в контейнер. Отходим к скиперу, соблюдая меры предосторожности. Вы, агент Коста, несете контейнер и осуществляете внешнее прикрытие. Агент Брем и я проводим основные операционные действия. Приказ понятен, агент Коста?

– Так точно, сэр! – гавкнул Карлос.

Что ж тут непонятного? Читай: взламываем домишко, пулю в башку старикану – обездвиживание обеспечено – перчатки до локтей на руки, в чужой крови живет много всякой гадости – взрезаем живот бывшему Джо Горны, вовремя откинувшему копыта в силу естественных причин – сердечный приступ у него случился – вонища-то какая, как сто слонов насрали – извлекаем червя – извивается, сволочь, жесткий, как будто из покрышки вырезан – вот она, твоя малая работа, малыш Карлос: открой крышку, сосунок, да не тряси ты руками – плюх, плюх! – дай-ка я сам закрою, ничего толком сделать не можешь – кажется все, ребятки, надо ж, дрянь какая, глист глистом – сколько возни было – но инопланетянин, как ни суди, разумный сукин сын – когда-нибудь о нас напишут в учебниках истории – о нас троих – ты, малыш Карлос Коста, будешь славен в веках – а тупой бородавочник Ледди пусть умоется своими испражнениями – мы делаем свое дело, ребятки, и если кто скажет, что сие дело далось нам просто, я лично разобью его хлебало – у меня вся рубашка мокрая, хоть выжимай…

– Рад, что ты становишься понятливее, – сказал Картер. – А ты как, Фил?

– Без проблем, – отозвался Фил. – Пойдем. Время поджимает. Коппи наступают нам на пятки.

* * *

– Встань, Джо. К нам идут гости. Прояви гостеприимство. Открой им дверь, улыбнись им, приветствуй их.

– Оставь меня в покое, червь адов. Вставай сам, если хочешь. Я не сделаю ни шага.

– Что ж, ты сделал свой выбор. Тебе же хуже…

– Deus, cuius verbo sanctificantur omnia, benedicteonem Tuam effunde super creaturas istas…

* * *

Баммс!!! «Форд» взмыл вверх на полметра и ухнул на днище, проскрежетав железным брюхом по дороге, становящейся все меньше похожей на дорогу. Хана машине. Умник не успел взвыть, рявкнуть на сумасшедшую девчонку – она уже заложила очередной вираж, выворачивая баранку до предела, одновременно газуя и тормозя ручником. Дыхание перехватило – машина неслась юзом вбок, левым боком на толстенную сосну. Сейчас девочку Лину раздавит в кровавую лепешку, сомнет, переломает ребра так, что никакие утилиты не помогут…

– Газу, … твою мать!!! – завопил Умник, выходя уже из под разумного контроля, ныряя в подкорковые рефлексы, включаясь на автомат. – Газу!

Лина не успела среагировать. Он успел. Топнул левой ногой по правой ножке девочки, вмял педаль акселератора до пола, оттолкнул девочку плечом, уронил ее на сиденье, свалился на нее, вылетел из заноса, по-медвежьи ревя движком, в сизой гари выхлопа, в бензиновой вони. «Форд» станцевал вальс – сперва в лесу, потом на асфальте, потом снова меж деревьев – уже с другой стороны дороги, влепился задницей в старую березу – наискось, со всей инерции, со всей дури, смял багажник, сплющил бензобак, остановился и медленно завалился на бок. На этот раз Лина упала на Умника – сверху, да так и осталась безмолвно лежать на нем.

– Ни черта не умеешь, – проскрипел Умник. – Ни черта. Учить вас и учить…

Он крякнул, протянул руку, морщась от острой боли, открыл противоположную дверцу. Машина качнулась… потеряла равновесие, грянулась на крышу. Умник сжал зубы, со свистом втянул воздух. Нет, обошлось, кажется. Пока обошлось. Секунд пятнадцать у него еще есть. А может, и двадцать. Он должен успеть.

Он вытащил Лину из машины и пополз в сторону. Опять успел. Когда шарахнул бензобак, он уже лежал в недалеком овражке и прикрывал девочку своим телом.

* * *

Грянуло где-то поодаль – так мощно, гулко, что все трое агентов невольно присели на корточки. Лес зашумел паническими птичьими воплями, небо на севере озарилось багровым отсветом.

– Это что? – пролепетал Карлос.

– Взрыв – сказал Руди. – Точно взрыв. Причем не слабо шарахнуло.

– Откуда здесь взрыв? – удивленно пробасил Фил. – Может, рыбу кто глушит?

– Тише, – Руди приложил палец к губам. – Тише, ребятки. Мы занимаемся нашим делом. Плевать нам на все взрывы в этом мире. Карлос, встань слева у двери. Я гляну в окошко. Фил, прикроешь меня. Ты прозвонил Джо Горны насчет оружия?

– Ага. Оружия нет. Нет у него разрешения.

– Черт его знает… Под кроватью у старины Джо запросто может валяться старая двустволка. В этом лесном краю получить пулю ночью из ружья легче легкого.

– Очки одень.

– Само собой.

Руди Картер нацепил на переносицу прибор ночного видения, – с виду те же черные очки, – встал сбоку от окна, осторожно наклонился и заглянул внутрь.

– Здесь он, – прошептал он, – на кровати валяется. Шевелится… проснулся. Сел. Похоже, взрывом его разбудило.

– Может, в дверь постучим? – ответный шепот Брема. – Вдруг откроет?

– Ага. Так он тебе и откроет. С пушкой в руках. Нам быстрее надо. Обездвижить его, пока не просек, что к чему.

– Как пойдем? Через дверь или через окно?

– Протри глаза, Фил. Дверь Е-класса. Такую и кумулятивной гранатой не прошибешь.

– А окно чего? Триплекс?

– Бронированный триплекс. В общем, домушка защищена будь здоров, но сам понимаешь, это не проблема.

– Значит, все-таки через окно?

– Ага. Сейчас сделаю. Карлос, мать твою, чего таращишься, я же тебе сказал – встань у двери. Если вдруг выбежит – стреляй ему в башку. Только не в живот, всеми святыми заклинаю. Не дай бог стрельнуть ему в живот.

– Ладно, ладно, понял я, – проворчал Карлос. – Слушай, а что тут за зудение такое странное в воздухе стоит? Не слышите?

– Ничего не слышу. Комары, может?

– Какие комары? Комары по-другому звенят. Это что-то странное.

– Тут все странное, парень. Не надейся на что-то не странное – работа у тебя такая – ты джинн, а не сантехник. Главное, не хлопай ушами. Подгадишь нам сегодня – убью тебя, ей-ей, пристрелю, шлепну на месте, и церемониться не стану.

Руди Картер извлек из кармана катушку и ловко, в считанные мгновенья, налепил по периметру окна толстую белую нить.

– Готовность две минуты, – прошептал он, бегая пальцами по клавиатуре пульта. – Объясняю, Карлос: через две минуты окно вылетит к чертовой матери, мы с Филом полезем внутрь и сделаем все что надо, а ты карауль дверь – это твое дело, и больше никаких дел у тебя в этом мире нет. Понял?

– Понял.

Руди отступил на пять шагов от стены, выставил перед собой пистолет и замер в ожидании.

Окно не успело взорваться. Оно вдруг распахнулось, разрывая нити взрывчатки, воздух избушки вырвался наружу и обдал агентом густым облаком вони. Из окна высунулась стариковская физиономия – небритая и морщинистая, подслеповато оглянулась и просипела:

– Кто здесь? Убирайтесь! Уходите немедленно, если хотите жить.

Старый пердун Горны – собственной персоной! Даже без двустволки.

– Джозеф Горны, поднимите руки! – приказал Картер. – Служба генетической безопасности Соединенных Штатов Америки…

– Дурачки! – проскрипел Горны. – Говорю вам, убирайтесь! Вы пришли за червем, да? Бегите червя, истинно говорю вам! Спасайтесь! Сила его велика, никто не может сопротивляться ему. Он высосет ваши души, превратит их в тленный прах, погрузит тела ваши в геенну огненную…

– Червь! – радостно отозвался Руди. – Похоже, наш объект на месте. Пока, папаша.

И выстрелил.

* * *

– Лина, Лина. Просыпайся, детка. Очухивайся… – Умник гладил девочку по лицу, массировал мочки ушей – никак не мог заставить себя надавать ей ладонью по щекам – просто, незатейливо, дабы привести в чувство.

От горящей неподалеку машины волнами шел раскаленный воздух. Огнем занялись соседние деревья – начинался лесной пожар. Вот так-то: еще и экологическое преступление – навскидку четвертой степени. Впрочем, как говорится, семь бед – один обед. Главное – дело. Довести дело до конца. И свалить подальше. Хорошо бы еще и девочку с собой вытащить…

«Хорошо бы»… Лицемеришь даже в мыслях. Прекрасно осознаешь, что эта девочка для тебя сейчас самое главное, и ради нее стоит наплевать на червя, и на джиннов, и на генетические секреты всех держав мира, черт бы их драл во веки вечные. Взять девочку на руки и уйти в ночь, раствориться во мгле, потеряться вместе с ней в макрокосме обычных людей. Конечно, его найдут… Но найдут не сразу. Пять лет счастья… Или три – хотя бы три года. Могут же они, в конце концов, оставить его в покое? Он заслужил этот отдых.

Лина открыла глаза.

– Умник…

– Слава те господи, очухалась, – сварливо сказал Умник. – Как ты? Идти сможешь?

– Смогу, – Лина приподнялась и тут же закрылась рукой от палящего жара. – Что там горит?

– Наш «Форд».

– Почему?

– Потому что некая особо искусная гонщица въехала в дерево. Поздравляю. Допрыгалась, детка. Ведь предупреждал я…

– Надо идти, – Лина, ойкнув от боли, поднялась на ноги. – Пойдем, тут недалеко.

– А может, плюнем на все? Подумаем о спасении собственных шкур? Думаю, мы уже опоздали.

– Нет, не опоздали! – возмущенно крикнула Лина. – Ты же сам все это затеял, сам потащил меня сюда. А теперь, когда мы уже на месте…

– Ладно, ладно, – Умник махнул рукой. – Побежали. Только об одном прошу – держись у меня за спиной, не высовывайся.

– Так и сделаю.

* * *

Пуля попала точно в лоб Джозефа Горны. Старик свалился на пол, исчез из окна.

– Готов папаша, – сказал Руди. – Кстати, он сбрендил, так что еще и спасибо нам должен сказать – за облегчение мук и спасение души. А мы ему скажем ответное спасибо за то, что окошко взрывать не пришлось. Вот такие мы все вежливые. Фил, посмотри, что там.

Брем приподнялся на цыпочки, навис над подоконником, просунулся в комнату. По стенам дома пополз желтый круг от фонаря.

– Воняет сильно, – сообщил он. – А так все нормально. Не двигается.

– Еще бы он двигался, после такого-то… Прыгай туда, Фил. Только на живот ему не наступи.

Агент Брем перелез через подоконник, скрылся в комнате. Зажегся свет. Щелкнул замок, открылась дверь, в проеме ее появился Брем.

– Заходи, Руди, – сказал он, довольно улыбаясь. – Только противогаз не забудь.

– Ф-фу! – Руди, поднимаясь по ступеням, помахал ладонью около носа. – Странный запашок, однако. Будто кто-то срал асфальтом. Причем неделю, не меньше.

– Приступаем?

– Бегом. – Руди посмотрел на часы. – Осталось двадцать минут. Успеем, если распотрошишь его оперативно.

– Что, опять я резать буду? – Фил страдальчески сморщился.

– Ты. Кто еще? Не я же?

– Может, Карлосу поручим? Пусть учится.

– Ага. И наблюет тут. И червяка нашего пополам сдуру разрежет. Кончай разговоры, Фил. Работай.

Брем вздохнул, нацепил на лицо маску, натянул длинные, до локтей перчатки, открыл чемоданчик, достал оттуда клеенку, постелил на пол, встал на нее коленями.

– Забрызгает, как думаешь? – спросил он.

– Можешь не сомневаться, – оптимистически пообещал Руди. – Будешь в крови и дерьме по самую макушку. Отмываться потом будешь три дня и не отмоешься.

– Черт, ну что за работа такая?

– Нормальная работа. Давай быстрее, не копайся.

Брем вздохнул еще раз – еще грустнее, и извлек из чемоданчика скальпель с длинным лезвием.

* * *

Побежать не получилось. Умник, слава Богу, в аварии не пострадал, но вот Лина, отменная бегунья в недалеком прошлом, заметно охромела. Припадала на правую ногу при каждом шаге и с трудом сдерживалась от стона.

Ну да ничего. До свадьбы заживет. Главное, дожить до нее – до свадьбы.

Путь их кончался, Блинк-ривер уже мерцала лунными бликами впереди, в просветах меж деревьями. Умник оглянулся назад – торопится, ковыляет бедная девочка; приложил палец к кубам, достал пистолет, снял с предохранителя.

– Скипер, – прошептала Лина, показывая на черный ломаный силуэт, метрах в ста слева.

– Ага, – кивнул Умник. – Думаю, джинны уже в доме. Дом справа?

– Да.

– Хорошо. Значит, мимо нас не пройдут.

– Что ты с ними сделаешь?

– Постараюсь не убить, – туманно выразился Умник. – Давай так – дальше я один пойду. Без тебя справлюсь. Что-то ты у меня нынче хроменькая.

– Нет. Я все равно пойду. Не отвяжешься.

– Господи, ну где таких глупых девочек делают? – Умник досадливо развел руками. – Ну ладно, иди… Как там свистун твой? Жив? Свистит еще?

– Еще как! В десять раз сильнее чем раньше. Ты сам не слышишь его?

– Нет. Врубил защиту на всю катушку.

– Правильно. Будь осторожен с ним, Умник. Он очень, очень сильный.

* * *

– Ну что, что? – Руди едва не подпрыгивал от нетерпения. – Что там? Ты долго возишься, Фил. Пять минут уже. За это время можно корову распотрошить.

– Ничего…

– Ты внимательней, Фил. Внимательней ищи. Сейчас найдешь. Вон там еще прощупай, – он показал пальцем издалека, стараясь не приближаться к изрезанному вдоль и поперек трупу. – И покопайся еще вон там, в том углу, белеет там что-то …

– Да нет здесь ни черта! – взорвался наконец-то Брем. Пот тек по его лицу, заливал глаза, но он не мог вытереть лоб – руки были перепачканы полужидкой смердящей жижей до самых плеч. – Весь кишечник я вскрыл, и тонкий и толстый. И желудок. И пищевод пробужировал. Нет его здесь, говорю тебе!

– Может, в легкие как-то забрался?

– Да нет же? Сканировал я легкие!

– А в голове? В мозгу? Надо вскрыть ему черепушку.

– Сам вскрывай!

– Эй, агент Брем, давай-ка без вольностей, – зло сказал Картер. – Если я сказал – распилить объекту череп, значит так и делай. Мы этот трупешник на молекулы раскидаем, но то, что нам надо найдем. Понял?

– Понял, – буркнул Брем.

* * *

– Сейчас ты меня увидишь, – сказал голос. – Я понравлюсь тебе, человечек. Я такой симпатичный, я всем нравлюсь. Ты будешь выть от восторга.

Карлос был бы рад взвыть сейчас в полный голос, позвать на помощь, но горло его свело в спазме. Он снова попытался поднять пистолет, приложил все силы. Безрезультатно – руки и ноги парализовало, все тело застыло, словно на него наложили сплошной гипсовый корсет. Единственное, что еще мог делать Карлос – ворочать глазами, смотреть и видеть, как через приоткрытую дверь на крыльцо выползает червь.

Он был не больше фута длиной, но казался Карлосу длинным, как гремучая змея. Таким же длинным и страшным. Плоское членистое тело, перекатывающееся волнами. Редкие длинные щетинки – как рыжие волосы, торчащие из бородавки старухи-ведьмы. Раздувшееся бугристое брюхо – сквозь полупрозрачный хитин видно, как шевелятся внутри червячки-личинки.

Карлоса затошнило.

– Меня зовут хиту, – произнес голос. – Мы так называем себя – хиту. Имен у нас нет. Впрочем, скоро имя у меня скоро появится. Меня будут звать Карлос Коста, потому что я поселюсь в тебе. У тебя сильное тело, человечек, оно принесет мне много удовольствия.

– М-м-м… – прохрипел Карлос. На большее его не хватило.

– Ты не согласен? Странно… Впрочем, смешно это – спрашивать согласия у вас, глупых человечков. Не понимаете своего счастья. Сейчас ты наклонишься, возьмешь меня в руки и поднесешь ко рту. Все остальное я сделаю сам.

Лицо Карлоса вздулось, побагровело, из глаз потекли слезы. Он прилагал отчаянные усилия, чтобы сопротивляться червю. И ничего у него не получалось.

Он начал медленно наклоняться.

* * *

– Всё, всё! – заявил Брем и поднялся на ноги. – Хватит. Я из него уже бефстроганов сделал. Ничего здесь нет. Сам видишь.

– Вижу, – угрюмо согласился Картер.

– Не было в нем червя. Мы крепко влипли, Руди. Пошли по ложному следу…

– Не бухти. Все мы сделали правильно. Червь здесь.

– Где? Где он? – возопил Брем, показывая на раскиданную по полу груду ошметков и обрезков, еще недавно бывшую Джозефом Горны, приличным гражданином США.

– Червь вылез из старика, – сказал Картер, шаря глазами по комнате. – Он где-то здесь, в доме. Черт, почему дверь открыта?

– Ты сам ее не закрыл – последним входил.

– Черт… Ну ладно, мимо Карлоса наш глист все равно не проползет. Обыщем весь дом. Найдем глиста.

– Не успеем. Сейчас понаедут копы.

– Теперь уже без разницы. Главное – найти глиста. Найдем – точно отбрыкаемся, я тебя гарантирую. Фостер – наш человек. Иди в ванную, умойся. Заодно закрой там все отверстия – не дай Бог, глист уйдет через канализацию. А я начну с комнат…

– Эй, Фил, подожди!

Дверь распахнулась. Карлос Коста шагнул через порог. Руди, человек не робкого десятка, обомлел, когда увидел его лицо. Углы рта Карлоса были разорваны до середины щек, кровь стекала из них, впитывалась в воротник, ставший из белоснежного пятнисто-красным.

– Карлос, что случилось? – хрипло спросил Картер.

– Подожди, Фил, – повторил Карлос, не обращая внимания на Руди. – Ни к чему тебе в ванную. Да. Тебе больше не надо будет мыться. Останешься грязным навсегда, сука.

Он поднял руку и начал стрелять. Выпустил в агента Брема пять пуль – одну за другой. Агент Брем упал на пол и умер.

Руди Картер успел бы что-то сделать. Будь он в нормальном состоянии, успел бы прыгнуть на свихнувшегося Косту, скрутить его, не дать убить Брема. Но состояние его никак нельзя было назвать нормальным. Он вдруг почувствовал, что невидимая паутина оплела его от макушки до пят, напрочь лишила подвижности. Он попытался открыть рот – не получилось и это.

– Это не твоя игра, Руди, – сказал Карлос, шепелявя окровавленными губами. – Сегодняшняя игра – моя. И побеждаю в ней всегда только я, других вариантов нет. Ты догадался, кто я такой? Ты должен догадаться, ты же умный, Руди.

Картер моргнул глазами в знак согласия.

– Ну и славно. Ты хотел увидеть инопланетянина? Вот он, я. Стою перед тобой. Впечатляет?

Картер моргнул снова.

– Мы могли бы даже поболтать с тобой, Руди, и ты рассказал бы много интересного о тех несчастных, что за мной охотятся. Увы, старина Руди, нет времени. Увы. Я слышал краем уха, что сюда едет большая куча людей, которых вы называете коппи. У меня нет желания с ними встречаться. Поэтому мы быстро закончим наши дела и я побегу. Побегу настолько быстро, насколько позволит мое новое тело. У меня еще много дел. Ты проиграл сегодня, Руди. Знаешь, что в моей игре ждет проигравшего?

Картер едва заметно мотнул головой.

– Знаешь. Конечно, знаешь. Побежденных у нас пристреливают. Здорово, правда? Очень гуманно. Помнишь, что ты ощущал, когда шлепнул противного старикашку Джо? Помнишь свою радость? «Облегчение мук и спасение души», – так, кажется, ты охарактеризовал свое деяние? Не хочешь помочь себе сам? Облегчить свои муки?

По телу Картера пробежали судороги, лицо искривила безмолвная гримаса ужаса.

– Понятно, не хочешь. А ведь придется, Руди. Потому что ты этого заслужил. Ты был отменнейшей, законченной дрянью, агент Картер. За свою жизнь ты совершил столько гнусных поступков, что хватило бы на дивизию грешников. Ты заработал справедливое воздаяние. Так получи же его.

Правая рука Рудольфа Картера пришла в движение. Она рывками, как заржавевший механизм, опустилась в карман и извлекла пистолет. Медленно поднялась и поднесла его к виску.

– Отлично, – сказал хиту. – Ты просто герой, парень. Никаких слез, никаких соплей, железные нервы. На тебя приятно смотреть. Умрешь как солдат, на боевом посту. Тебя похоронят под американским флагом. Стреляем на счет три…

* * *

Лина плелась сзади, отстала уже на сотню метров.

– Я иду в дом! – крикнул на бегу Умник. – Лина, умоляю, не суйся туда! Стой на месте! Жди здесь!

Он ворвался в дверь, плечом снес Карлоса, в пять шагов пересек комнату, схватил Картера за руку и дернул вверх. Пистолет выстрелил с опозданием на долю секунды, пуля ушла в потолок. Умник без труда вырвал пистолет из окоченевших пальцев Руди, толкнул его обеими руками в грудь – Руди упал не разгибаясь, как деревянная статуя, прямо на развороченный труп старика Джо. Массивный Карлос с трудом удержался на ногах, повел пушкой в сторону Умника… Поздно. Умник прыгнул, совершил в воздухе пируэт, не лишенный изящности, и сшиб Карлоса ударом ноги в висок.

Руди почувствовал, что тиски, держащие его, ослабевают. Он завозился в чужой крови, в мертвецких фекалиях, попытался приподняться, но не смог – конечности предательски дрожали.

Умник наклонился над Карлосом. Парень был жив, дышал, но о сознательной деятельности говорить не приходилось. Качественный удар в черепушку – вероятно, с переломом височной кости и кровоизлиянием в мозг. Умник перестарался?

Все равно. Этому бедняге уже все равно.

– Эй, ты, джинн, – сказал Умник, поворачиваясь к Руди, – хватит там в дерьме барахтаться, лежи спокойно, иначе и тебя приложу. Ты в курсе, что происходит?

– П-приблизительно, – промямлил Руди. Язык его еще не обрел чувствительности, ворочался во рту как деревяшка.

– Где червь?

– Н-не з-знаю.

– Врешь. – Умник не спеша, вразвалочку пошел к Картеру. – Все ты знаешь. Да я и сам догадался. Судя по разорванной пасти этого вот латиноса, червь сидит в нем. Судя по твоему ступору, червь взял тебя под контроль и собирался пустить тебе пулю в башку – твоей же собственной рукой. Оригинально, согласись. Так что я спас твою жизнь, джинн.

– С-спасибо…

– Не за что. Не стоило этого делать. Ты бы меня не пожалел.

– П-пожалел б-бы.

– Ладно, не трави байки. Знаю я вас, джиннов. Догадываешься, зачем я сюда пришел?

– Н-нет.

– За червем.

– В-возьмешь его с-себе?

– Нужен он мне… Убью его к черту, и дело с концом.

– П-подожди! – Руди снова заворочался, лицо его перекосила взволнованная гримаса. – Н-нельзя! Он нужен…

– Кому нужен?

– С-стране. С-соединенным Штатам… Всем л-людям. Это разумный иноп-планетный организм.

– Брось заливать, – зло сказал Умник. – Уродам из штата Юта он нужен, вот оно что. Тем уродам, на которых ты работаешь. Чтобы повытаскивать из червя новые генные утилиты и настрогать нового оружия. Чтобы эффективнее убивать людей. А этого, знаешь ли, я допустить не могу. Потому что я антимилитарист, пацифист и вегетарианец.

– Т-ты… Откуда ты, м-мардж? Из какой с-службы?

– Ни из какой. Я сам по себе, понял? Честный благородный бандит. Как Робин Гуд – с луком и с яйцами, но не пирожок. Борюсь за справедливость всеми доступными методами.

– Ум-мник, подожди.

– Некогда ждать. Через десять минут здесь будет половина мичиганских полисменов – я слышу их вопли по рациям. И к этому времени здесь не будет меня…

– Умник, – крикнула с улицы Лина. – Я захожу, да? Можно?

– Не вздумай! – крикнул Умник.

В тот же миг дверь открылась и Лина вошла в комнату.

Беда с этой непослушной девчонкой. Все делает с точностью наоборот. Ладно, ей же хуже. Может быть, пойдет на пользу – научится хоть немного слушаться старших.

– Папа, – пролепетала Лина, – что с папой? Он жив?

– Вот твой папа, – Умник кивнул на бурое смрадное месиво, размазанное корчащимся Картером уже по половине комнаты. – Вот что джинны с ним сделали.

Глаза Лины расширились до предела, полезли из орбит. Она захлебнулась, исторгла из себя лужицу рвоты и опрометью выбежала из дома.

Бедная девочка. Утешить ее, обнять, погладить по милой головушке, выпить ее слезы – горькие, уже не детские. Ломает Лину судьба, корежит безо всякой жалости. Что за жизнь пошла беспросветно черная – и утешить-то сейчас некогда. Дай Бог сделать свое дело и успеть унести ноги.

Умник познакомит ее со своим отцом – это будет ей настоящим утешением. Его отец не так богат, но он хороший человек. А еще он жив и здоров в свои семьдесят, и никогда не кончит так плохо, как Джозеф Горны. Потому что живет не в USA. Живет в правильной нормальной стране.

– Не заходи в дом, Лина! – снова крикнул Умник. – Я быстро! Я через пять минут. Сейчас выйду!

Не дай Бог ей зайти еще раз. Потому что то, что она увидит, оттолкнет ее от Умника навсегда, превратит его – в ее глазах – в исчадие ада. Ни к чему такое видеть девушкам.

* * *

Руди слабо перебирал ногами, елозил по полу, старательно изображал немощность и паралич. На самом же деле его тело с каждой минутой обретало прежнюю силу.

Контроля над собой, увы, не было. Тот, что сидел в желудке бесчувственного Карлоса, по-прежнему командовал Картером. Он снял с Руди мышечное оцепенение, дал ему некоторую свободу – но лишь для того, чтобы добиться собственных целей.

Убить марджа. Прикончить Умника непросто, но вполне возможно. Цель общая – и для червя, и для Картера. Цель благая. А потому – нечего сопротивляться. Пусть червь делает свое дело так, как считает нужным; Руди сделает свое. А дальше… Дальше, кажется, все может повернуться неплохо. В считанные минуты приедет полиция. Приедет Фостер. Чертов глист просто не успеет залезть в Руди. Конечно, червь может взять под контроль толпу и без того безмозглых копов… Но вот Гранта Фостера не возьмет – можно поспорить.

Фишка, похоже, очень простая – жаль, что Руди не раскусил ее вовремя. Просек бы – не сунул бы голову в этот бак с испражнениями, остался бы целым и незапятнанным. Фишка – в цереброзащите. Почему Умник нагло разгуливает по комнате и не боится червя? У него на башке шлем, вот оно что. И Грант приедет с полным набором церебро– и нейрозащиты, они там в Юте похоже, все просчитали, иначе зачем эта суета с десантом из Альпины? Грант возьмет червя голыми руками, он ушлый парень. Возьмет, правда, только в том случае, если первым червя не возьмет Умник.

Ситуация ясна как божий день. Если Руди убьет Умника, все будет в порядке. Агент Картер автоматически становится спасителем, вытягивателем всей операции. Кстати, на Умника можно списать многое – и расчлененку старикашки Джо, и смерть Фила, и вынужденное, форсмажорное неподчинение приказу из Юты. Вряд ли они станут разбираться в деталях, если получат в лапы живого червя, живую девчонку Горны и мертвое тело оборзевшего марджа по кличке Умник – набор рождественских подарков в одном пакете.

Только правильно выбрать время. Правильно… На все про все у Руди будет не больше пяти секунд. Точнее, положа руку на сердце, не больше трех. Умник – чертовски быстрая тварь. Врет, прохвост, что он просто мардж. Спецагент как минимум, а скорее всего – агент элитного класса. Откуда? Из Германии? Морда вполне арийская. Швабы в последнее время совсем распоясались. Ладно, наступим мы им на хвост, наступим.

Подождать еще немножко. Главное – правильно выбрать время.

* * *

Все равно, сказал себе Умник, ему уже все равно. Он в глубокой отключке, он ничего не почувствует. Какая разница, от болезни умер пациент или от вскрытия. А ты избежишь очередного выстрела в чужую голову. Пусть у тебя такая грязнущая работа, что с этим поделаешь, но каждый раз, когда ты стреляешь в чей-то лоб, делаешь дырку в своей душе.

«Страшный грех – убивать. Это оставляет огромные дыры в душе, их не залатать ничем».

Такие слова вдруг вспомнились. Их говорил Тутмес Афати – бывший федаин, бывший профессиональный киллер, биотехник высшего класса. Первый, кто признал Умника в марджевском квартале за своего. Тот, кого Умник считал учителем. Вовсе не добрый, но чувствительнейший человек, способный заплакать над мертвым котенком. Кому, как не Тутмесу, было знать, какую боль приносит убийство другого – если осталось еще хоть что-то от души, если не превратилась она в истлевшую тряпку, в коей прорех больше чем ткани.

Тутмес был там, на астероиде – в том месте, где сукин сын Дельгадо надругался над девочкой Линой. Тутмес не допустил бы такого, он защитил бы девочку – несмотря на огромные деньги, которые были ему заплачены, несмотря даже на присадку серва. Тутмес нашел бы способ выкрутиться, в этом искусстве ему не было равных. Но… Большое, огромное НО.

Червь помешал ему в этом. Тутмес был первой его жертвой, червь играл им как хотел. И Лина, выходит, была жертвой червя, и несчастный ее отец, и этот умирающий парнишка-латинос, и даже редкостная сволочь Виктор Дельгадо – все они были жертвами инопланетного паразита. И, значит, нечего церемониться с ним, с паразитом. Достать его побыстрее. Только вот парнишка… Хоть он и джинн, но не виноват, в сущности, ни в чем, и значит, придется отнестись к нему по-человечески.

Не резать его живым.

– Извини, амиго, – прошептал Умник.

Он вздохнул, приставил пистолет ко лбу Карлоса, сжал зубы, болезненно прищурился и выстрелил.

* * *

Умник пристрелил беднягу дурачка Карлоса, и теперь возился с ним, присев на корточки, повернувшись к Руди спиной. Бандану он снял, кинул на пол, и Руди мог обозревать его сверкающий шлем во всей красе. Девчонка громко блевала на улице. Порядок, самое время. Не медлить – зазеваешься чуть-чуть, и червя уже не спасешь.

Руди бесшумно присел на корточки, потом поднялся в полный рост. Откинул полу чудовищно грязного пиджака и достал из ножен длинный узкий стилет.

Любимое оружие всегда должно быть при себе.

* * *

Умник извлекал червя.

Червь возился в чреве Карлоса – волны сокращений пробегали по мертвому животу. Неуютно там, в трупе, гад? Понятно… сидеть в живом человеке гораздо приятнее, можно представить. Ладно, поможем тебе родиться, сделаем кесарево сечение. Только вот на дальнейшую гуманность не рассчитывай. Какая, к черту, гуманность, если ты не гуманоид?

Интересно, конечно, было бы потолковать с глистом – как-никак инопланетная разумная раса. Поделиться соображениями межзвездного сотрудничества, обсудить проблемы человечьей и червячьей этики. Только не сейчас, не в этих условиях. Сейчас – кончать уродца быстрее, пока не набежала куча вооруженных людей. Нужно будет, найдем других уродцев – их там целая планета. Хотя, честно говоря, не очень-то и хочется.

Работенка не из легких. Под рубашкой мексиканца – кевларовый бронежилет, тонкий с виду, но хрен разрежешь. Полминуты задержки – повернуть тело на бок, с треском отодрать липучки, потом на другой бок… готово. Дергаем жилет вверх вместе с майкой. Ага, вот и наш животец. Ничего себе… Что это с ним?

Живот Карлоса не просто сокращался в судорогах – он булькал и распухал, словно внутри него варилось адское зелье. Кожа быстро приобретала зеленый оттенок, выпуклые фиолетовые прожилки ползли по ней, распространяясь от пупка.

Черт… Метаморфная инвазия. До сих пор Умник не видел такого собственными глазами, но теорию знал, и неплохо. Стансовский организм переделывает земные клетки по своему подобию. Умник бросил взгляд на перчатки, на фартук – все на месте, все целое, без дырок. Потянулся к сумке, достал пластиковую маску – черную, жесткую, с респиратором и прозрачными окошками-окулярами. Прилепил маску к лицу. Так-то лучше. Не дай Бог хоть малому кусочку метаморфирующей плоти попасть на кожу – заразишься, сгниешь заживо.

Червь был стансовским организмом, и по идее, метаморфоза должна была начаться сразу же, непроизвольно, сама по себе, стоило ему лишь прикоснуться к человеку. Однако до сих пор ничего подобного не происходило – жил себе червь спокойно внутри людей, развлекался в собственное удовольствие. А теперь вот, когда попал в ловушку, запустил-таки биологическую бомбу. Похоже, червь умеет управлять процессом метаморфоз. Интересно, интересно… Это умение весьма полезно – можно сделать присадку, делающую человека защищенным от стансовской инвазии.

Это теоретически. Практика же такова – червь чуть не попал в лапы СГБ. Знаем мы, что они из него сделают… Сжечь солитера к чертям собачьим.

Умник нажал на кнопку, из рукоятки ножа выскочило острое лезвие. Провел по животу Карлоса, оставив порез, сочащийся серой слизью. Вздутое брюхо опало, наружу вырвалось облако вонючего газа, проникло даже сквозь респиратор; Умник сморщился и кашлянул. Еще разрез – более глубокий. Ага, вот он, искомый глист. Глистище. Иди сюда, тварь…

Умник запустил руку в разверстые кишки, схватил извивающегося червя и вытащил его единым рывком. Гниющая плоть чавкнула, темные брызги полетели во все стороны.

* * *

С мертвым Карлосом происходила какая-то хрень – Руди видел это, стоя за спиной Умника. Лицо Карлоса, еще недавно трупно-бледное, позеленело, изошло фиолетовыми лишайными пятнами. Лицо теряло форму с жуткой быстротой – надулись щеки, веки набрякли мешками, провалился нос, рот приоткрылся, черный язык распух и вылез наружу. Метаморфозы, да. Руди знал, что это такое – видел в учебном видео. Червь проявил свою стансовскую натуру.

Неважно. Теперь уже неважно. Умник достал объект и держит его в руке. И значит, пора.

Один точный удар – жало стилета войдет в верхнюю часть шеи, чуть ниже никелированного шлема. Так убивают быков на корриде. Руди любит корриду. Из него получился бы хороший матадор.

Руди слегка согнул колени, навис над Умником и ударил.

* * *

Умник повалился на правый бок, прикрывая собой червя, рука джинна мелькнула слева – запоздало, безрезультатно. Удар Картера ушел в воздух. Умник не глядя лягнул Картера, оттолкнулся от пола, кувыркнулся через голову и вскочил на ноги. Поднял червя. Червь норовил обвиться вокруг руки. Умник встряхнул его – так встряхивают пойманных гадюк ловцы змей. Солитер безвольно обвис.

– Я видел тебя, джинн, – сообщил Умник. – В моем шлеме сзади стоит камера, которая времени от времени следит за тем, не собирается ли напасть кто-нибудь из-за спины. Какой-нибудь резвый агент вроде тебя.

Картер мычал и корчился на полу, держась за пах. Судя по всему, Умник приложил его удачно.

Умник пошел к тумбочке, стоявшей в углу. Выдернул металлический ящик – отлично, то что надо. Вывалил содержимое на пол, поставил ящик на тумбочку и шмякнул глиста на днище как снулого угря.

– Эй, эй, – глухо сказал Картер. – Подожди, человек. Мы с тобой договоримся…

– Кто там бормочет? – осведомился Умник. – Джинн или глист? Или оба говнюка сразу?

– Это я. Хиту.

– Хиту? Что еще за дрянь такая?

– Я называю себя хиту. Вы, люди, называете меня червем – это неправильно. Черви – безмозглые примитивные существа. А я разумный. Я – ваш собрат.

– Собрат? – Умник усмехнулся. – Что-то сомневаюсь я в этом. По-моему, ты просто паразит – кишечный солитёр, измазанный в чужом кале и страдающий манией величия.

– Это проявление ксенофобии. Тебе неприятно видеть меня, но ты должен осознать, что я – представитель разумного вида, такой же, как и ты. Ты ведь не убьешь меня, железноголовый? Это глупо – убивать меня. Я – огромная ценность, все знают это.

– А я не знаю, и знать не желаю.

– Ты можешь получить за меня огромные деньги…

– Деньги – дерьмо. Я пришел сюда не за ними.

– Это очень большие деньги…

– Пошел к дьяволу.

Агент Картер резко поднялся на ноги. Лицо его застыло каменной маской, пустые глаза уставились на Умника – тупо, не отражая мыслей. Картер двинулся вперед, сжав стилет в руке.

– Ты меня достал, глист, – заявил Умник. – И зомби твои достали, и вонь твоя, и вообще, достало все на свете. Все, пока.

Он переложил нож в правую руку и рассек червя на четыре части – четырьмя короткими движениями.

* * *

Свист в ушах Лины усилился, возрос до непереносимого панического визга и оборвался – словно лопнула струна.

Лина, задыхаясь, хватая воздух ртом, прислонилась к дереву, вцепилась в него руками, чтоб не упасть.

Червь умер.

Это должно было принести ей радость, но не принесло. Не было сил радоваться. Силы кончились.

Червь умер. Сдох – так точнее. Лина осознала вдруг с ужасающей, провидческой ясностью – это не было конечным пунктом путешествия. Только лишь коротким привалом, минутной передышкой перед новым забегом. Она в упала в чужую реку, попала в яростный чужой поток, ее несло, било боками о камни, о стены, об острые выступы, шкура сдиралась с нее клочьями и отрастала снова, подчиняясь законам нечеловеческой регенерации. Зачем это, зачем? Чего ради? Она не знала.

Умник, наверное, знал. Хотелось верить, что знал. Он не говорил ничего, шпион проклятый, но выгребал в потоке весьма успешно, и тащил Лину за собой – как единственную не брошенную в бурунах рыбину, полудохлую, потерявшую природную красоту, оборвавшую плавники, но все еще живую, самую ценную из улова.

Лина не могла бросить Умника – она прекрасно понимала, что ее жизнь зависит от него не на сто – на тысячу процентов. Исчезнет Умник – закончится ее жизнь. Само осознание этого факта было отвратительно Лине, привыкшей чувствовать себя человеком высшего сорта в лучшей, самой совершенной стране. Но что она могла сделать, что? Она отчаянно хотела выжить и понимала, что на свои силы в этой гонке рассчитывать не приходится.

Головокружение медленно уходило. Земля под ногами перестала раскачиваться. Оглушительная тишина, бьющая по ушам, постепенно заполнялась звуками окружающей жизни.

Отдаленный надсадный вой…

Лина тряхнула головой, прислушалась. Приближающийся рев десятков моторов; поверхностным слоем наложен истеричный обертон сирены.

Что это, откуда?

Не по их ли души катят? Этого только не хватало.

– Эй, Умник, Умник, – бормотала под нос Лина, направляясь к дому. – Ты долго там, Умник? Слишком долго возишься. Кажется, пора отсюда валить.

* * *

– И был он предан огню, – бормотал под нос Умник, – и пожрало его пламя, лизало плоть его, и кричал он, и не было ответа тому воплю, и пропал его глас во тщете, аки глас вопиющего в пустыне. И изошел он дымом, пердячим паром, был разложен на молекулы и растворился в воздусех, дабы никогда не возродиться в живом мире, потому что сказал Господь – не место тебе в сем мире, скотинка ты плоская, белая, членистая, подобная не человеку, но бычьему цепню, Taeniarhynchus saginatus, бездушная и противная высшему творению. Аминь.

Он закончил сервировку. Блюдо выглядело так: нашинкованный на узкие полоски бледный плоский глист, украшенный четырьмя красными таблетками танопирита и политый густым соусом напалма. В центре композиции взгромоздилась пирамидка взрывателя.

Они не получат ничего – ни кусочка червя, ни даже пепла его. Они не дозрели до такого сокровища. И их безмозглые, сверхагрессивные форсфайтеры – подтверждение сей незрелости.

– Эй, джинн, – сказал Умник, – вали отсюда. Сейчас все это дело громко бабахнет. Беги, спасайся.

– Почему ты не убил? – спросил Руди, раскачиваясь на цыпочках, ковыряя пальцем в ухе, глядя на Умника блестящими черными глазами. – Не убил меня хорошего, не зарезал-застрелил?

– Не мое это дело – убивать. Во всяком случае, убивать без нужды. Сегодня тебе повезло. Вали отсюда.

– Давай съедим этого червячка, а, мардж? Наверное, он вкусный… – Руди облизнулся, осклабился в идиотской улыбке. – А то он это… убежит, и ты уже его не съешь. Никогда.

Джинн сбрендил? Не выдержал перипетий, свалившихся на его не слишком крепкую голову?

Да ладно… Притворяется он – чтобы половчее вывернуться и снова совершить какую-нибудь пакость. Тянет время. А копы уже приближаются – Умник слышит их.

– Иди сюда, – сказал Умник.

– Зачем?

– Иди сюда, говорю.

– Стреляй в меня, мардж! – Агент поднял руки. – Стреляй в ниггера Руди. Мои кореша сейчас в раю – они накололи меня, веселятся там с ангелочками, трахают небесных дев, пьют бухло, пляшут под музыку арф, а я стою здесь, весь в дерьме. Я хочу к ним.

– Черт! Как ты мне надоел…

Умник мотнул головой, пытаясь справиться с подступающим к горлу бешенством, в пять шагов добрался до агента, въехал ему в солнечное сплетение – не слишком сильно, так, чтобы тот сам мог двигать ногами, заломил его руку за спину и потащил к двери.

Дверь распахнулась.

– Умник! – закричала Лина. – Сюда едут! Куча коппи! Сейчас они будут здесь!

– Знаю. В курсе. – Умник вылетел на улицу, толкая впереди себя слабо брыкающегося, подвывающего джинна. – К скиперу, Лина! Бегом!

– Мы не успеем!

– Должны успеть.

– Не успеем. Я еле ползу.

– Заткнись. И беги.

Нужно было бросить джинна – здесь, на дороге. Не убивать – просто оглушить и оставить валяться. Но Умник почему-то упрямо тащил долбанутого агента с собой.

Лина прыгала как раненая курица, приволакивала ногу и ругалась вполголоса – ну где же проклятый пальцеглаз, почему никак не проснется, не поможет ей?

Пальцеглаз не подавал признаков жизни – словно и не было его никогда.

Они проковыляли триста метров, пересекли дорогу, ведущую к реке, с треском вломились в кусты. Вовремя. Перед самым носом у колонны. С воем пронеслись три полицейских машины с мигалками, за ними – фургоны пятнистой окраски… Один, другой, третий… Шесть штук. Затем – бесконечно длинная серебристая цистерна, влекомая утробно грохочущим тягачом. Все они направлялись к дому.

– Может, не заметили нас? – задыхаясь, спросила Лина. – Они туда, к дому, а мы успеем к скиперу.

– Вряд ли, – мрачно отозвался Умник. – Так не делается. Они будут прочесывать все. Вот, смотри…

В подтверждение его слов на дороге тормознули два джипа, дверцы распахнулись, люди в черных комбинезонах, в круглых шлемах, с автоматами в руках повыскакивали оттуда как черти из табакерок.

– Рассредоточиться через пять метров! – проорал голос, искаженный динамиком. – Свет не включать, использовать ПНВ! Одна шеренга на север, вторая на юг! При обнаружении противника – стрельба на поражение!..

– Ну, чего не орешь? – спросил Умник Картера. – Почему не зовешь на помощь? Это же твои.

– Не мои… Не наши… Что я, трехнулся, что ли? Ты же слышал – на поражение. Они сейчас полную зачистку делают. Хана нам всем…

– Ключ давай.

– Какой ключ?

– От скипера.

– Нет у меня. Он у Фила остался.

– Давай быстрее! – Умник сделал молниеносное движение, у горла агента оказалось лезвие ножа.

– Возьмите меня с собой! Я с вами!

– Ключ давай!

– А с собой возьмете?

– Возьмем. Ключ, скорее!

– На! – Руди, извиваясь под ножом, полез в один из десятка внутренних карманов пиджака, вжикнул молнией, ткнул в пальцы Умника пластиковый прямоугольник.

– Они прямо на нас идут! – прошептала Лина.

Шеренга двигалась на них, маячила темными силуэтами в просветах кустов, до нее было метров пятнадцать.

– Я их отвлеку, – сказал Умник. И нажал кнопку.

Шарахнуло будь здоров. Заложило уши, со стороны дома до самого неба поднялся раскаленный огненный гриб. Автоматчики дружно попадали носом в землю. Взрывом дело не ограничилось – грохот начался такой, словно два батальона стреляли друг в друга из всех видов оружия.

– Пиротехника, – сказал Умник. – Червь сгорел сразу, но я там еще кое-что поставил. Две минуты шумового прикрытия нам обеспечены. Побежали, Лина. И пригибайся, пригибайся. Не дай Бог словить пулю.

– Они нас пристрелят, Умник?

– Возможно. Не переживай… тебе это не впервой. Вперед.

– А я с вами? – громко зашипел Руди. – Ты обещал…

– Валяй. Не отставай только.

И они двинулись к скиперу. В сущности, пустяки – четыреста метров через кусты. Пустяки, если тебе не стреляют в спину.

Автоматчики очухались слишком быстро. Увидели их через свои ночные окуляры. Заорали, повскакивали и понеслись вперед, стреляя на ходу.

До скипера было не больше двухсот метров, когда пуля догнала Руди Картера. Агент СГБ дернулся на бегу, кубарем покатился в траву и затих.

Еще сто метров… Совсем, совсем немного осталось… Горячая игла насквозь пронзила спину Умника, выбив из его живота кровавый фонтанчик. Умник захрипел и начал заваливаться на бок.

Лина не дала ему упасть. Подхватила под руки и не останавливаясь потащила к скиперу. Пятьдесят шагов, еще пятьдесят – с каждым шагом все легче, соня-пальцеглаз, видимо, почувствовал настоящий экстрим, наконец-то соизволил включиться в гонку на выживание…

– Лина… – шипел Умник, мотая головой и сплевывая розовую слюну, – Два действия… Всего два…

– Не разговаривай!

Пуля тюкнула в ногу Лины, ужалила, но не остановила ее – то ли не пробила кевлар, то ли боль растворилась в адреналине. Еще чуть… Скипер, Господи. Движения на автомате – ключом по прорези, дверь скользит в сторону, Умника броском внутрь, прыжок на сиденье.

Перед тем, как дверь успела закрыться, Лина словила-таки еще один гостинец – в левый бок. Эта пуля точно отскочила от комбеза – иначе смерть бы Лине сразу, но и точно сломала пару ребер, выбила дыхание.

Лина свалилась на Умника, из последних сил цепляясь за реальность, стараясь не потерять сознание.

– Лина, – сипло прошептал Умник, – два действия, два… Вставь ключ в гнездо. И второе – введи программу. С диска… Ты сумеешь?

– Спрашиваешь… – Лина ухватилась за приборную доску, медленно, сантиметр за сантиметром, привела себя в сидячее положение. – Где диск?

– Здесь.

Умник дотронулся пальцем до лба, из шлема выехал мини-дисковод. В нем лежал золотистый кружок, два сантиметра в диаметре. Лина подцепила диск пальцем – осторожно, насколько позволяли трясущиеся руки. Не дай Бог уронить.

– Авторежим? Там все прописано?

– Да, да. Быстрее, пожалуйста…

По скиперу стреляли снаружи со всех сторон – грохот стоял жуткий, как в металлической бочке, по которой бьют палками. Пока скипер держался. Он и должен был держаться, модель TRE-234-pp, военная машинка, пули такую не берут.

Сейчас притащат что-нибудь потяжелее, можно не сомневаться. Взлетим тогда до самых небес, точно. Секунды тикают в голове с пулеметной скоростью. Ключ в гнездо до упора – скипер сразу ожил, включил все системы, в том числе и внешнюю защиту. Сразу же – диск в монетоприемник. Ну, давай же, машинка, долго думаешь! Быстрее, быстрее!

Ага. Надпись на экране: «Путь распознан. Начать подготовку к стандартному скипу?»

Да нет же, нет! Пальцы Лины бегают по клавишам, оконца меню падают, раскрываются и меняют друга одно за другим. Какой, к черту, стандартный скип? Да к нему готовиться минут десять! Прыжок в сверхэкстренном режиме – только так! Да где же он, мать его, куда запропастился?

Ага, вот оно! Лина ударила по кнопке.

Скипер запаниковал.

«Предупреждение: скип в сверхэкстренном режиме может привести к механическому разрушению аппарата. Предупреждение: скип в сверхэкстренном режиме может привести к сбою программного обеспечения. Предупреждение: скип в сверхэкстренном режиме может привести к перегрузкам, несовместимым с жизнью экипажа. Предупреждение…»

Ладно, ладно, кто этого не знает? Не трясись, машина. Даст Бог – долетим, не развалимся.

Поехали.

* * *

Агент Грант Фостер спешил изо всех сил, несся на джипе прямиком через кусты – ветки били по стеклу, прыгали в свете фар. Прыгал и Фостер, взлетал на кочках, стукаясь бронированным цереброшлемом о потолок.

Идиоты, идиоты! Нашли кому поручить дело – черномазому ковбою Руди Картеру, амбициозному, малоквалифицированному пижону. Ну и что, что он, агент Фостер, был на задании в Малайзии? Надо было вызвать его – срочно, а не тогда, когда все начало рушиться. Допрыгались. Инопланетный объект, похоже, уже уничтожен. Не хватало только, чтобы эта сладкая парочка – шпион и девчонка-форсфайтер – успели удрать на армейском, новейшего образца скипере.

Еще можно успеть… Точно успеем. Фостер глянул на часы. Еще полторы минуты. Через девяносто секунд сработает МТ-гаситель и скипер вырубится – как и вся электроника на километр в округе.

Мы возьмем их.

Гулкий звук сотряс землю – словно лопнул воздушный шарик размером с небоскреб Эмпайр Стэйт Билдинг. Джип заглох прямо в воздухе, в очередном прыжке – приземлился уже в спячке, потеряв усиление руля и тормозов, утратив большую часть маневренности. Фостер вдавил педаль тормоза до пола, вырулил, развернувшись задом наперед и едва не завалив машину на бок, распахнул дверь и выбрался наружу.

Он не доехал до скипера полторы сотни метров. Вернее, до места, где скипер только что стоял.

Фостер смотрел на поляну, по которой только что прошелся шквал. Ужас застыл на его лице – гипертрофированно мужественном, свежем, пересаженном меньше года назад.

Экстренный скип-старт совершил то, что и положено было ему совершить – сшиб с ног всех людей на двести шагов вокруг, повыбивал половину стекол в машинах, раскидал по земле аппаратуру и вырубил всю электронику – в том числе МТ-гаситель.

Впрочем, теперь это уже не имело значения.

* * *

Лина совершила сверхэкстренный прыжок в первый раз в своей жизни. Сей опыт мог бы добавить немало ценного в ее пилотную практику. Мог бы. Если бы она помнила хоть что-нибудь…

Она потеряла сознание в первую же секунду скипа. И очнулась, когда скипер уже стоял в месте назначения, тонко вибрировал, остывал, отходя от напряжения.

Открыла глаза. Провела рукой по лицу – господи, откуда столько кровищи… Из носа течет ручьем. И за воротник тоже… из ушей. Из всех дырок хлещет. Что, скипер разгерметизировался? Да нет, вряд ли. Дышать есть чем. Это просто перегрузка. Жуткая перегрузка.

Лина покосилась вправо. Умник жив. В полной отключке, конечно, но дышит. Пока дышит…

Где они?

Лина дотронулась мокрыми пальцами до пульта, ввела запрос. Экран вспыхнул на мгновение и погас. Включить резервную систему… Тоже не работает. Ничего не работает. Прилетели, значит. Совсем прилетели. А куда?

Они уже Европе, в неизвестной стране Умника? Это было бы хорошо, но… Быть такого не может. Лина посмотрела на часы – скип продолжался 12 минут, а прыжок через Атлантику в земной атмосфере не может занять меньше часа, даже в экстренном режиме.

Свет вспыхнул, ударил в окна скипера так резко, что Лина не просто зажмурилась – вскрикнула, закрыла глаза рукой.

– ГАВ ГАВ ГАВ!!! – пролаял мегафон снаружи. – ГАВ ГАВ ГАВ ГАВ ГАВ!!!

Не собачий лай, конечно. Какой-то язык – увы, незнакомый Лине, к тому же искаженный хрипом динамика. Явно что-то приказывают… Но что?

Господи, хоть здесь-то в нее не будут стрелять? Сколько можно?

Лина еще раз попыталась оживить приборы. Бесполезно. Дверь придется открывать вручную. Задача не самая легкая – особенно после экстренного скипа. Обшивка снаружи наверняка оплавлена.

Она медленно, стараясь не делать глубоких вдохов, повернулась налево, потянулась рукой к вороту. Сломанные ребра тут же вогнали в грудь пушечный заряд боли. Лина охнула и свалилась обратно на спинку сиденья.

Нет уж, фигушки. Она, похоже, снова стала инвалидом – будем надеяться, не навсегда. Пусть эти, собакоязычные, сами достают ее. Пусть сами вскрывают скипер.

Прожекторы снаружи умерили сияние, и Лина наконец-то смогла увидеть то, что происходит снаружи. Скипер стоял на асфальтовой площадке, в окружении кубов-ангаров – обшарпанных, серых, с узкими бойницами окошек. Слева шел высокий бетонный забор, над ним – несколько рядов колючей проволоки. Впереди – пара бронетранспортеров, стволы их нацелены на скипер. Слева – армейский грузовичок. В кузове, как раз на уровне Лины, стоит какой-то хмырь – рыжий, бородатый, в пилотке, камуфляжном костюме, перетянутом ремнем и портупеями. На плечах – погоны. В правой лапе – автомат, в левой – мегафон.

И снова: «ГАВ ГАВ ГАВ!!!»

– Эй, ты, придурок, открой дверь, – тихо сказала Лина. – И побыстрее открой, а то парень умрет. – Она показала пальцем на Умника. – Он ведь ваш, да? Вы ведь не хотите, чтобы он умер?

Бородатый, как ни странно, увидел то, что показывала Лина. Наклонился к стеклу, всмотрелся в салон. Тоже показал пальцем на Умника. И гавкнул:

– УРИ?

Во всяком случае, так это звучало.

– Ури, – повторила Лина.

– УРИ, НА?

– Ага, урина, – кивнула головой Лина. – Сплошная урина. Открывай, мужик.

– ЛИНА? – На этот раз бородатый показал пальцем на Лину.

– Да, да, Лина. – Лина снова кивнула. – Это я. И Умник – Ури, или как там его по-вашему зовут. Мы прибыли. Вытаскивайте нас отсюда, рыжие собачки.

Бородатый неожиданно расцвел в широчайшей улыбке, несколько подпорченной отсутствием пары передних зубов. Оживился, замахал кому-то руками, снова завопил на своем странном языке – слава Богу, на этот раз без мегафона. Из-за ангара вырулила машина скорой помощи – самая обычная, без военных наворотов. Со всех сторон появились люди – тоже обычные, в рабочих оранжевых робах, не в камуфляже. Трое из них шустро кинули на борт грузовичка сварочный аппарат, вскочили следом, оттеснили плечами рыжего бородача – похоже, совершенно ошалевшего от счастья, и начали вскрывать скипер. Полетели синие искры… Лина закрыла глаза.

Дверь открылась, в салон ворвался свежий воздух.

– Лина? Здрявствуйти, вы Лина? – спросил голос на английском языке с незнакомым, но противным акцентом.

– Да.

– Лина Горны? Тот сямый?

– Да. Тот самый.

– А Ури? Как он есть? Он в живых?

– Пока в живых, – сказала Лина. Открыла глаза и увидела перед собой лицо пожилого человека. Впрочем, не пожилое… просто морщинистое – как у Умника. Физиономия, не испытавшая косметических подтяжек – сразу видно, что не американец. Человек из страны, где в моде морщины на лбу и в уголках глаз.

– Ури был ранен?

– Он ранен. Тяжело ранен, понимаете? Если вы будете так долго возиться, он не дотянет…

– О, не быспокойтесь, Лина, – человек улыбнулся. – Все уже в порядке дел. Думайте, что вы дома. Мы очень вас ждать, очень. Дальше все будет хорошо.

ЧАСТЬ 3

Невеста шпиона

День 1

Смешные нелатинские буквы остановили свой бесконечный бег, превратились в осмысленное предложение: «Конец сеанса 126», вспыхнули на прощание розовым светом и исчезли.

Осталась абсолютная, беспросветная чернота.

Лина попыталась пошевелить рукой – не получилось.

– Всё, – произнес голос снаружи, из-за пределов тьмы. – Инсталляция завершена.

– Можно отключать? – спросил второй голос. – Упакована под завязку.

– Отключай.

– Отмаялись, – первый голос вздохнул с облегчением. – Не верится даже, ей-богу. Пусть девушка поспит еще денечек, да и сам я залягу дрыхнуть на пару суток.

– Что, прямо-таки на пару суток? Позволь не поверить.

– Да ладно, Мефодьсвятополкыч, что ж вы не верите? – вальяжно спросил первый. – Я знаете как спать люблю! Особенно после таких припашек. Достали авралы хуже некуда. Вечно так – всё бегом, все орут: давай быстрее, Петя, шевели задницей, поднажми еще, родина в опасности. И что? Проходит месяц-другой, спрашиваешь: ну как там наш клиент, пущен в дело? А тебе отвечают: нет пока, еще не время, нужно подождать. Вопрос: а на кой суетиться-то было? Дурдом!

– Ладно, молод еще критику наводить. Смотри за энцефалограммой.

Лина не чувствовала ни рук, ни ног. Не могла понять положения, в котором находилась – похоже, ее подвесили в бассейне с теплой жидкостью, придали ее телу нулевую плавучесть, завязали глаза и лишили тем всякой пространственной ориентировки. Невесомость. «Сенсорная депривация» – выплыл откуда-то из глубин памяти непонятный смысла термин.

Она открыла рот и кашлянула. Челюсти слушались ее – это несло малую, но все же значимую надежду. И язык слушался. В горле что-то булькало… Бог с ним, с горлом, попробуем объяснить так как получится.

– Hey, hey, – сказала она сиплым голосом чудовища, вынырнувшим из лох-несских глубин. – What the hell is that? I don’t like to sleep at all, enough for me. Untie me, you, pair of chickenhеads! [10]

– Заговорила, – констатировал первый голос. – По-английски балакает. Вы чего-нибудь поняли, Мефодьсвятополкыч?

– Понял, – сказал человек, названный Мефодьсвятополкычем. – Почему ты не поставишь себе английский, Петр? Давно пора.

– Да ну, Мефодьсвятополкыч, некогда все как-то.

– Отлыниваешь? Или брезгуешь?

– Да нет, честно некогда. И некуда ставить – в голове все забито под завязку, надо что-то выгружать, а выгружать нечего, всё для дела, всё сплошь полезные программы. Английский, говорите?

– Ну да, английский. Так я и сказал.

– Чуть позже. Не хочу, чтоб крыша поехала… Что она там сказала, кстати?

– Говорит, что спать не хочет. И ругается. Отпустите меня, говорит, куриноголовые, умственно неполноценные.

– Кто куриноголовые, мы? – первый голос слегка взъярился. – Скажите ей, что сама она… Коза, да. Так и скажите, Мефодьсвятополкыч.

– Сам скажи. Я по части ругательств не мастер.

– Ладно, сам скажу. Слышь, Лина? Коза ты трехрогая, вот кто! Поняла?

– I am not a goat! – заявила Лина. – You are. I can’t make it out… Smart Guy. Where is Smart Guy? [11]

– Понимает, – удовлетворенно произнес второй голос. – Все понимает.

– Так чего же она по-нашему не говорит?

– Подожди немного, сейчас заговорит. Притуши свет. Оставь только ту лампу.

– Готово.

– Послушайте, Лина, – второй голос раздался совсем рядом, обдал ухо горячим шепотом. – Сейчас я сниму с вас гогглы. Закройте глаза, чтоб не повредить сетчатку. Вы две недели божьего света не видели.

– Don’t even hope, [12] – заявила Лина.

Вот так. Фиг им, мучителям. Она будет делать все по-своему.

– Напрасно, Лина. На вашем месте я бы слушался умных советов…

Чернота поползла вверх и сменилась мучительно ярким светом. Лина невольно зажмурилась. Досчитала до десяти и медленно, насколько это было возможно, размежила веки. Повернуть голову не получилось – мышцы не слушались ее. Опустила глаза вниз и посмотрела на собственные ноги – голые, бледные, облепленные присосками датчиков.

Она все-таки не плавала, всего лишь сидела в кресле. Но чувствительности телу эта информация не прибавила.

– Добрый день, Лина, – сказал обладатель второго голоса. – Мы рады вас видеть. Искренне рады. Приносим извинения за временные неудобства.

Перед Линой стоял мужчина лет пятидесяти – крепкий, пожалуй, даже слегка грузный, одетый в голубой хлопчатобумажный комбинезон. На шее его висел докторский фонендоскоп. Мужик был лысым, в очках. Был… э… как это сказать… не обритым наголо, по-настоящему лысым. В настоящих очках от близорукости.

В очках. Как папа.

В Штатах считалось старомодным носить стекла на носу, но Джозеф Горны делал именно это – неизменно, неуклонно, подчеркивая свою отличность от большинства. Таким вот он был, папа.

– Where is Smart Guy? – повторила Лина.

– Смарт Гай? – переспросил лысый. – Кого вы имеете в виду?

– Ум-мник! – досадуя на спазм гортани, просипела Лина. – Где Умник? Как он? Жив?

Она без малейшего труда заговорила на новом для себя языке. На том самом, на котором говорили эти двое.

– О, глядите, Мефодьсвятополкыч, пробило-таки затыку, – к креслу подошел парень лет двадцати пяти – русый, вихрастый, веснушчатый, тощий и носатый, одетый в такой же голубой костюмчик, что и лысый. – Привет, Лина. Я Петя, будем знакомы – наскоро, безо всяких предварительных церемоний. Кстати, кто это – Умник?

– Он привез меня сюда.

– А, Юрка. Точно, я вспомнил, у него в Америке такая кличка была – Смарт Гай.

– Гай? – переспросил лысый.

– Ну да, Гай. Не гей же, в конце концов. Кто у нас здесь инглиш знает, Мефодьсвятополкыч, вы или я?

– Где Умник? – перебила их Лина. – Умник. Где?

– Его здесь нет, – сказал Петя.

– Почему? Где он?

– Да ты не волнуйся, он недалеко отсюда, – сказал Петя. – В соседнем крыле. Три дня в реанимации пролежал. Быстро очухался, крепкий мужик. Потом черепушку ему размонтировали, на это еще один день ушел. Уже неделю в реабилитационном парится, воет от тоски и бездействия, в бой рвется, хотя рано ему пока. Тебе, кстати, привет передавал. Приветы и всякие поцелуйчики.

– П-почему я ничего не чувствую?

– Релаксант, – объяснил лысый. – У вас патологические мышечные реакции, Лина. Они проявляются постоянно, в том числе и в бессознательном состоянии. Пришлось ввести расслабляющее средство. Вы ведь не хотите проснуться и обнаружить, что пара костей сломана?

– У меня и так все сломано.

– Уже нет.

– А ребра?

– Вы как новенькая. Все срослось – даже без костных мозолей. Через шесть часов действие релаксанта закончится и вы сможете двигаться как захотите.

– Понятно… Так все-таки где я нахожусь? В какой стране?

– Вы все знаете.

– Вы закачали мне в мозг программу? Установили ваш язык? Это нарушение прав… Мне нужен адвокат. Вы там, наверное, что-нибудь повредили.

– Где – там?

– В голове.

– Успокойтесь, Лина. У вас хорошая голова, нарушений в интеллектуальной сфере нет, место еще для двух десятков таких же программ осталось. И продукт, который мы установили, самого лучшего качества, адаптированный индивидуально для вас. Чего бы вы хотели? Учить наш язык по учебнику? Русский язык очень труден. У вас бы ушло на это года три, не меньше, плюс неистребимый акцент.

– Значит, все-таки Россия? – спросила Лина.

– Да, Россия. Вас что-то не устраивает?

– Все меня не устраивает, – Лина отчаянно захотелось треснуть кулаком по подлокотнику кресла, завопить в полный голос, но все, что позволял ей проклятый релаксант – шипеть, подобно гусыне. – Умник обещал: Европа. Я думала – Франция, Германия, Голландия. Ну, на худой конец, какая-нибудь Чехия или Венгрия. Но Россия… Какая это, к черту, Европа? Тоталитаризм, сплошные запреты, колючая проволока. Попала я, дурочка, как кур в ощип.

– Ого, – тощий парень восторженно показал большой палец. – Уже поговорки наши употребляет. Молодца! А ненормативную лексику вы ей закачали, Мефодьсвятополкыч?

– Инсталляция в полном объеме, со всеми словарями. И сленг, и эта… обсценная, мягко выражаясь, лексика.

– А ну-ка, Лина, заверни пару матюков покруче! – пожелал Петя.

– Обойдешься, – огрызнулась Лина. – Я приличная девушка, хай-стэнд. Вы здесь, в дикой России, имеете хоть малейшее понятие о том, кто такие приличные люди?

– Имеем, – сказал Петя. – Hi-stand persone, «человек высокого стандарта» – фундаментальный термин американской концепции социальной стратификации, ориентирующейся на использование второстепенных, внеклассовых критериев общественной дифференциации. – Парень шпарил без запинки беззастенчиво скачивал информацию со внутреннего носителя, расположенного в голове, в левом (ежели он правша) полушарии. – Хай-стэнды – граждане Соединенных Штатов Америки, Канады и Мексики, принадлежащие к так называемым «decent people», «приличным людям», искусственно выделяемой совокупности среднего и высшего социальных классов. Характерные особенности – высокие доходы, стабилизированное потребление, высокий специальный и низкий общеобразовательный уровень, социально-групповой изоляционизм, интенсивное и практически бесконтрольное использование генных технологий, ведущее к вырождению популяции. Численность хай-стэндов в настоящее время – менее 35 процентов населения Северной Америки…

– Что за чушь? – возмутилась Лина. – Да у нас почти все приличные. Кроме сликов и этих, желтых. Китайцев. У нас даже черные почти сплошь приличные, ну, если не читать уродов из гетто – они сами жить прилично не хотят.

– Во-во, – кивнул головой парень. – Я же говорю – низкий образовательный уровень. Вы, хай-стэнды, сами про себя ничего толком не знаете и знать не хотите.

– Врешь ты все, – уверенно заявила Лина. – Думаешь, я про Россию не знаю? Все знаю! Границы у вас закрыты, хождение доллара запрещено, телевидение контролируется государством, полстраны сидит в лагерях. Свобода слова запрещена, эмиграция запрещена… все запрещено, даже лекарства.

– Не лекарства запрещены, а геноприсадки, – уточнил парень. – Это разные вещи, американская девушка Лина. А все остальное, что ты сказала, фуфло. Полное фуфло. Бред американской пропаганды.

– Нет у нас никакой пропаганды! Это у вас, русских – пропаганда. Вы отгородились от цивилизованного мира, начали вторую холодную войну…

– Все-таки надо было прочистить ей мозги, – сказал парень. – Стереть всю лажу.

– Как это стереть? – лысый покачал головой. – Нельзя так, Петр, ты же знаешь, это отражается на интеллекте. Мы ведь не BSOM, мы ценим свободу личности…

– Ну да, нельзя. А все равно стоило. Она сама бы нам потом спасибо сказала. Как она жить-то у нас дальше будет, с извилинами набекрень?

– Ничего, приспособится, – улыбнулся лысый. – Увидит все своими глазами. Думаю, сама поймет что к чему.

– Я? Жить в России? – Лина поперхнулась. – Да ни за что! Заманили меня сюда, в эту задницу… Да я лучше… не знаю, что сделаю. Отравлюсь!

– Вы? Отравитесь? – лысый удивленно поднял брови. – Сие вряд ли возможно, милая девушка. Яды на вас не действуют. С таким же успехом Буратино мог бы попробовать утопиться.

– Буратино? Это что такое?

– Пиноккио, – поправился лысый. – Буратино – это как Пиноккио, только русский по происхождению. Мальчик с плохим характером и длинным носом. Вода и пуля его не берут, как и вас. В общем, этакий супермен в полосатом колпаке и бумажной курточке, исполненный из ценных пород дерева.

– Кто вы такие? – спросила Лина. – Вы марджи, да?

– Марджи? – лысый недоуменно почесал блестящую маковку. – Нет, мы не марджи, это точно. В России марджей нет и быть не может.

– Шутки у вас стремные. И выглядите вы как марджи. Вы вот, к примеру, лысый и в очках. Это зачем? У вас что, денег на волосы и глаза не хватает? Вам денег не платят, да?

– Платят, – лысый усмехнулся. – Хорошо платят. Только знаете ли, мне больше нравятся стеклышки, вставленные в оправу, чем искусственные глаза, выращенные неизвестно из чего.

– Почему неизвестно? Из ваших же собственных клеток!

– Знаете, кто я такой? – лысый склонился над Линой. – Я Мефодий Святополкович Иконников, доктор медицинских наук, специалист по прикладной генетике. Поверьте мне, Лина, о пересадке органов я знаю много больше, чем вы. И о хороших аспектах сей сферы деятельности, и о плохих. И еще поверьте: минус три диоптрии – совсем не повод для того, чтоб отправлять собственные, данные вам природой глаза на помойку, и вживлять вместо них биоимплантаты, и подсаживаться из-за этого на ежемесячную инъекцию стансовских полимераз, препятствующих отторжению, и все равно менять старые глаза на новые каждые восемь лет, потому что искусственный хрусталик со временем мутнеет и дает микротрещины.

– Это у вас мутнеет, в России, – заявила Лина, стараясь не терять апломба. – А у нас не мутнеет! У меня куча знакомых, которая живет с имплантатами, и все у них отлично. Ничего они не меняют – такие штуки ставят один раз и на всю жизнь.

– Меняют, меняют, – сказал Иконников. – Только не говорят об этом. Не принято у вас об этом говорить.

– У нас обо всем говорят открыто!

– Вы знаете, кто такие джинны? – спросил Иконников. – Что такое СГБ, Служба Генетической Безопасности США?

– Знаю.

– Теперь знаете – после того, как они едва не отправили вас в могилу. А до этого знали?

– Нет, – буркнула Лина. Хотела сказать «да», но противно было лгать.

А о том, что в вашей стране в каждом электронном устройстве стоит жучок, который шпионит за вами везде, даже в туалете – знаете?

– Не знаю. И знать не хочу. Враки это все. Такое просто невозможно.

– Возможно. Кроме СГБ, в США есть еще три спецслужбы – все вместе они носят условное название BSOM, Back Side Of Mirror, «обратная сторона зеркала». Так вот, Лина, когда вы смотрите в зеркало, с той стороны на вас смотрят сразу четыре глаза.

– Неправда. Зачем им на меня смотреть?

– Они смотрят на всех вас – хай-стэндов США, Канады и Мексики. Смотрят, чтобы знать все, что вы делаете. Они контролируют вас.

– Я не чувствовала никакого контроля. Жила как хотела.

– Жили. Пока не выпали из обоймы. Помните, что с вами стало потом? Какую охоту на вас развернули?

– А марджи? У марджей нет никакой прослушки, я знаю точно. Они в своем Синем Квартале такое вытворяют…

– Марджи – особое дело, – сказал Иконников. – И отдельная тема разговора. Думаю, на сегодня достаточно, Лина.

– Я хочу встретиться с Умником. Могу я увидеть его сейчас?

– Не сегодня.

– Мне надо Умника! Я имею на это право.

– Сейчас вы немножко поспите.

– Не буду спать! – засипела Лина, слезы навернулись на глаза. – Пожалуйста, позовите Умника!

Умник, сволочь такая, затащил ее в чужую страну – нецивилизованную, варварскую Россию, отдал ее на растерзание бездушным генетикам, отравленным лживой русской пропагандой. И все же единственный человек, которого Лина хотела бы сейчас увидеть – Умник. Увидеть его живым, посмотреть в его лукавые глаза, улыбнуться в ответ на его кривую улыбку. Прижаться гладкой щекой к его вечной наждачной небритости…

– Умник… Почему вы его не позовете? Он умер, да?

Лина не выдержала, заплакала. Слезы выкатились из ее глаз горячими горошинами. Ей стало очень плохо, горше не бывает.

Умник. Где ее Умник?

– Мефодьсвятополкыч, – крикнул парень, – у нее тут пики пошли в бета-ритме, дисбаланс пошел, нужно загружать ее, а то вся работа насмарку полетит, программа еще не адаптировалась.

– Загружай, – сказал лысый. – Четыре кубика дормидина.

– Четыре? Ей и двух хватит – по массе.

– Двух не хватит, девушка у нас переделанная. Давай четыре.

Манжет на предплечье издал негромкий хлопок, в вену вошла инъекция снотворного, голова Лины медленно опустилась подбородком на грудь.

Лина заснула.

День 2

Свадьба гуляла вовсю. Гости, числом более сотни, не уместились в трактире и столы накрыли во дворе. Здесь же, чуть поодаль, жарилась на решетках свинина, жарились колбаски и шпикачки, жарился даже сыр – ароматный дым поднимался в голубое небо, раздувался ветром, щекотал ноздри. Два повара-близнеца едва успевали бегать вдоль ряда жаровен – оба толстые, монументальные, в белых колпаках и синих фартуках, с огромными руками, поросшими рыжим волосом. Гости чокались глиняными кружками, пивная пена шлепками падала на столы. Столы ломились от блюд – суп-гуляш, остро пахнущий чесноком, салаты, паштеты, рулеты, голубой карп, запеченный в соусе и украшенный веточками базилика, и картошка с маслом и укропом, и конечно, огромные куски мяса – истекающие жирным соком, янтарно-желтые, в коричневых полосках, выжженных грилем, и, само собой, пиво, пиво, пиво – прозрачное, пенистое, хмельное, лучшее в мире, сваренное прямо здесь, в деревне, в пивоварне на склоне старого холма. Скрипка и два аккордеона – вот и весь оркестр, но как они играли! Как дружно – в сто глоток – пели гости, как выпевали свадебный кант на незнакомом Лине языке, как улыбались в сто улыбок Лине и ее жениху – сто щербатых ртов с плохими зубами. «Горько, горько!!!» – поминутно, вскакивая с места и размахивая кружкой, кричал кто-нибудь из гостей; вначале Лина не знала, что это значит, но Иржи научил ее – если кричат «горько», то нужно целоваться – взасос, насколько хватит дыхания. И Лина целовалась с Иржи – он как и всегда, делал это классно, лучше всех, и губы Лины давно распухли, но она раз за разом вставала и целовалась снова – что ж поделать, гостей нельзя обидеть.

Лина и Иржи сидели во главе самого большого, самого длинного стола. Лина в длинном платье из домотканого льна – белом, с красными лентами, нашитыми на груди и рукавах. Ее роскошная коса со вплетенными цветами лежала на макушке толстым золотистым кренделем. Иржи – в забавном пиджачке, черном и кургузом, в шляпе-цилиндре, на шее – галстук-бабочка. По правую руку от Иржи сидел его отец, бодрый старичок по имени Вацлав. По левую руку от Лины – ее папа, Юзеф Горный – пьяненький, растрепанный, счастливый донельзя.

– Ну и что, дочка, что он чех? – прокричал в ухо Лине отец. – Мы, поляки, с чехами братья и сябры, forever and ever. Чехи и ляхи, да. Едина кровь! Твой Иржи, он ладный хлопчик. И кум мой новый, Вацлав, парень хоть куда… Ты не ошиблась, дочка, Хеленка моя малая. Хоть раз в жизни не ошиблась. Кум, дай чокнуться с тобой, сукин ты сын, пся крев! Горько! Горько!!!

Юзеф поднялся, уронив стул, и нетрезвой походкой направился к парню Вацлаву. Стариканы обнялись, основательно окатив друг друга пивом, едва не упали, удержались все же на ногах совместными героическими усилиями, и завопили в две глотки:

– Горько! Горько нам!!! Целуйтесь, новобрачные!

– Умник, я сейчас умру, – сказала Лина на ухо Иржи. – У меня губы уже наверное как две подушки, да?

– Хорошие у тебя губки, – ответил Иржи. – Не фантазируй, детка. Свадьба бывает раз в жизни… во всяком случае, я надеюсь, что в нашей с тобой жизни будет именно так. Поэтому отдувайся.

– Я тебя люблю, Умник, – шепнула Лина.

– Тем более отдувайся.

Они целовались недолго – полминуты, не больше, и Лина все полминуты думала о том, как это глупо – целоваться по заказу. Потом поклонились гостям и сели.

– Ты уже не брезгуешь мной? – спросила Лина.

– Нет, – Умник улыбнулся. – А ты что, не заметила? Вчера. И позавчера? По-моему, я был хорош. Сам собой горжусь.

– Ты хорош. Хорош… – Лина провела пальцами по узловатой кисти Иржи. – Только почему ты обманул меня? Почему вначале привез меня не в Чехию, а в жуткую примитивную Россию? Я так расстроилась…

– Так было нужно, – сурово сказал Иржи. – Не забывай, что я шпион, спецагент, сотрудник всемирного антигенетического чешского комитета имени Яна Жижки. Я всегда на боевом посту!

Словно в подтверждение этих слов за оградой двора раздались крики, затрещали выстрелы, тяжело бухнули взрывы – сотрясли землю, уронили на столы кружки, залили пивом колени гостей. Завопили мужчины, разом заплакали беременные женщины. Сворки ворота слетели с петель, широченный американский джип с пулеметом на крыше неспешно вкатился во двор, дверцы его распахнулись. Из джипа выпрыгнули трое – квадратный блондинистый янки, негр, черный как головешка, и латинос с набриолиненными волосами. Все трое – в зеркальных очках и синих пиджаках с желтыми блестящими пуговицами.

– Спокойно, европейские ублюдки, – вальяжно произнес негр. – У вас есть право лгать на каждом шагу, нарушать законы и ненавидеть Америку – колыбель человеческой цивилизации. Есть право не знать об обратной стороне зеркала, право думать, что вы в этом мире что-то из себя представляете. И еще: у вас есть право умереть, и отправиться в ад, и увидеть вашего большого босса, Дьявола, и поцеловать его под хвост, и гореть в этом аду до самого Страшного суда. Аминь.

Трое джиннов разом выхватили из-под пол пиджаков огромные никелированные автоматы и начали стрелять.

– Спокойно! – крикнул Умник Иржи. – Я всех спасу! Для сотрудников всемирного антигенетического чешского комитета имени Яна Жижки не существует препятствий!

Он вскочил на стол, сдернул с головы цилиндр, обнажив сияющий металлом купол. В черепе открылись квадратные окошки, числом не менее десяти, из каждого высунулся вороненый ствол.

– Смерть агентам службы генетической безопасности Соединенных Штатов Америки! – воскликнул Иржи. – Да здравствует свободная любовь, не извращенная биологическими присадками!

И открыл пальбу из всех стволов.

* * *

– Лина, Лина…

Кто-то тряс ее за плечо.

– А, что? – Лина резко села в кровати, заморгала, потерла пальцами веки. – Что такое?

– Как вы себя чувствуете? – спросил Иконников.

– Я?

– Да, вы.

– Не знаю… Хорошо, кажется. Я все еще в России?

– Да, конечно. А где бы вы хотели быть? В Америке?

– Нет, только не в Америке, – Лина тряхнула головой, разгоняя остатки сна. – В Чехии, вот где я хочу быть. Вы когда-нибудь были в Чехии, Мефодий Святоплуто… Святопалко…

– Святополкович, – поправил Иконников. – Очень просто выговорить: Святополкович. А в Чехии я был. Четыре раза. Приятная страна, что и говорить. Но Россия не хуже.

– Не хуже? – Лина скорчила скептическую гримасу. – А в Чехии геноприсадки запрещены?

– Пока нет. Но ими мало кто пользуется – чехи, знаете ли, немногочисленный народ, к тому же весьма разумный и осторожный. Они не хотят вымереть. К тому же – и это всем известно – европарламент готовит сейчас закон о полном запрещении генетических присадок во всех странах Евросоюза. Думаю, что меньше чем через полгода такой закон будет принят.

– Всем известно, говорите? А почему мне неизвестно? Я смотрю новости… иногда. У нас об этом точно не говорили.

– У вас о многом не говорят.

Лина хотела было по привычке возразить, но промолчала. В конце концов, она не нанималась противостоять русской пропаганде в одиночку. Нужно разобраться самой, посмотреть на все собственными глазами. Понятно, что Америка не может быть совершенной, но не до такой же степени. Похоже, что русские знают о США так же мало, как американцы о России.

– А Умник – чех? – спросила она.

– Нет, он русский. Почему вы все время спрашиваете о Чехии, Лина?

– Сон мне приснился… Вначале хороший, а потом страшный, дурацкий. Умник там был чехом, и звали его Иржи.

– Забавно, – Иконников улыбнулся. – Нет, он не чех, точно. Зовут его Юрий Николаевич Ладыгин, родом он, если не ошибаюсь, из Брянска – есть в России такой город. Очень хороший человек… ну и специалист, конечно, высшего класса.

– По чему специалист?

– По всему, – туманно сказал Иконников. – По всему, чему угодно.

– А сколько ему лет?

– Тридцать пять.

– Тридцать пять? Всего? А я думала – за сорок, – призналась Лина. – Вы, русские, очень старо выглядите, прямо как марджи. Вам что, трудно подтяжку сделать?

– Эту тему мы уже обсуждали, – уклонился Иконников.

– Ладно, ладно… Извините, доктор. Что вы дальше будете со мной делать? Снова обвешаете датчиками и будете изучать как лабораторную крысу? Возьмете у меня всю кровь, чтобы разобраться с моими переделанными генами?

– Зачем же всю? – Иконников развел руками. – Сколько нужно, мы уже взяли. И исследовали вас достаточно углубленно.

– И все это время держали меня под наркозом? Почти две недели?

– Именно так.

– Ну не свинство ли с вашей стороны?

– Не свинство. Всего лишь гуманный акт. Не думаю, что вам очень понравились бы те процедуры, которые мы выполняли. Но не выполнить их мы не могли. Извините.

– Ага-ага. Понятно. Значит, теперь я – ваша собственность?

– Почему вы так решили?

– Один тип из СГБ сказал, что я – их собственность. Потому что присадка, которую мне вкатили, украдена у них. Вы украли меня саму. Значит, теперь я принадлежу вам, со всеми потрохами. Так, да?

– Совсем не так. Вы принадлежите себе. Только себе, Лина. Мы не СГБ, и не BSOM, у нас все по-другому.

– Значит, вы не СГБ? А кто же? Всемирный антигенетический чешский комитет имени Яна Жижки?

Доктор засмеялся. Хохотал минуты три, вытирал слезы рукавом и никак не мог остановиться.

– Уф-ф, – наконец сказал он. – Ну вы даете, Лина… Всемирный чешский… как вы там сказали?

– Комитет. Антигенетический.

– Ага, антигенетический. Смешно, правда. Нет, у нас несколько другая структура.

– И как же она называется?

– Российский Комитет биологического контроля. Сокращенно – КБК.

– Вот видите, почти угадала. Тоже комитет. Спецслужба.

– КБК – большое государственное учреждение, – заявил Иконников. – Большое, разветвленное и совершенно легальное. Но и элементы спецслужбы у нас есть, для особых случаев. Глупо было бы отрицать.

– Антиамериканская спецслужба, – уточнила Лина.

– Мы не враги Америке, – уверенно сказал Иконников. – Более того, мы в какой-то мере мы ее союзники. Я говорю, конечно, о людях, живущих в Америке, а не об уродливой опухоли под названием BSOM. Россия пытается удержать мир от катастрофы. Сперва мы были одиноки в своем стремлении, потом к нам присоединились Китай и Азиатская Уния. С Европой было много сложнее. Но, как видите, и там возобладал голос разума.

– И весь сыр-бор – из-за генетических присадок?

– Не только. Здесь много всего намешано. Ущемление прав и свобод человека на североамериканском континенте, и нелегальные полеты на Станс, и разработка генного оружия, и военные операции, не санкционированные ООН. Много чего.

– Военные операции? – Лина не поверила своим ушам. – Да быть такого не может! На земле уже тридцать лет не воюют!

– Воюют, Лина, – заявил Иконников. – Воюют. Вы, насколько я знаю, уже осведомлены о форсфайтерах. Как вы думаете, для чего их создают? Для того, чтобы помогать селянам с удвоенной скоростью убирать урожай?

Лина упала обратно на подушку в изнеможении. Нет, слишком много для одного раза. Слишком много противной и не слишком убедительной информации.

Через пять минут ей скажут, что на американских фермах вместо барашков и поросят выращивают русских младенцев и режут их в угоду всесильному зловещему BSOM, и откармливают их мясом хай-стэндов. И что, этому она тоже должна верить?

– Хватит, – попросила она жалобно. – У меня уже голова пухнет. Можно, я просто полежу полчасика? А потом позавтракаю.

– Пообедаете, – уточнил Иконников. – Уже время обеда. Вам принести еду сюда или в общую столовую пойдете?

– А что, можно в общую? – Лина недоверчиво прищурилась.

– Конечно, можно. Почему бы и нет?

– Тогда в столовую! А Умник там будет?

– Нет. Он в другом крыле. Там своя столовая.

– Понятно… А меня в ту столовую не пустят?

– В ту – нет. Извините, у нас определенный режим, с этим приходится считаться.

– Опять понятно… – Лина тяжело вздохнула. – Ладно, тогда буду обедать здесь. Я так думаю, что не увижу Умника еще сто лет. Если вообще когда-нибудь его увижу.

– Вы так хотите с ним встретиться?

– Очень хочу! – настойчиво сказала Лина. – Просто до смерти хочу. Пожалуйста, доктор!

– Ладно. Если вы так настаиваете… – Иконников развел руками. – Это можно устроить. Увидите своего Юрия уже сегодня.

– Ура! – завопила Лина, вскочила с кровати, обхватила шею доктора руками и чмокнула его прямо в лысину. – Вы прелесть, доктор, вы просто лапушка!

Иконников смущенно крякнул и порозовел.

* * *

В палате Лины имелось все, необходимое для минимально комфортной жизни – кровать, пара кресел, прямоугольный стол из настоящего дерева, холодильник, кондиционер, санузел с душевой кабиной и даже минисауной. И, слава Богу, мультикомп – русского производства, незнакомой модели, но на удивление приличный – пожалуй, даже лучше того, что остался у Лины дома. Не было в комнате только окна. А дверь была прочно заперта.

Лина немедленно врубила компьютер, пробежалась по каналам телевидения, изумилась, без труда поймав три десятка американских программ, еще больше удивилась, когда безо всяких ограничений вышла в мировую сеть. Хм… Забавно.

Из США русские сетевые ресурсы были почти недоступны, подлежали жесткой цензуре и категорически не рекомендовались для пользования. Это объяснялось какой-то там временной поправкой Конгресса, принятой против России и Китая и направленной против тоталитарных режимов в этих странах. Газеты и телевидение США отзывались о России исключительно неблагожелательно – по их словам, худшего противника демократии в мире не существовало. Не то что Лина на все сто процентов доверяла телевизору. Просто ее мало интересовала Россия. Она почти ничего не знала об этой стране, да и не хотела знать.

То, что в русскую сеть просто так не влезешь – это она знала точно. А тут пожалуйста: полсекунды, и ты уже в американском WEBe, и все работает, все летает без малейших задержек, словно она сидит не в дикой Раше, а в родном Квинсе.

Лина подключилась к мэйл-серверу, получила письма – те, что пришли к ней в последние дни. Хотела даже написать пару ответов, но передумала. Что писать? Что она в плену русских спецслужб? Мол, спасайте меня, ребята, вытягивайте из когтистых лап бурых медведей? И кто ее будет отсюда вытаскивать? Уроды из СГБ? Нет уж, спасибочки, обойдемся. К тому же Лина имела подозрения, что ее письмо может принести адресату серьезные неприятности. Были у нее на то основания. И пропаганда тут не при чем – она на собственной шкуре познала, что значит попасть под пристальное внимание джиннов. Ни к чему подставлять друзей – с ходу, не разобравшись что к чему.

Нужно спросить у Умника. Сегодня они встретятся, и он расскажет ей все обо всем.

Упитанная тетушка в белом халате прикатила обед на никелированной тележке. Опять забавно – что, эти русские не могут сделать стандартную линию пневмоподачи? Зачем нужен специальный человек, чтобы разносить пищу, здесь ведь не ресторан, да? Или это невозможно из соображений секретности? Обед состоял из темно-красного супа с разболтанными в нем сливками, («борщ» – так назвала его медсестра), риса с овощами, здоровенного куска жареной форели, клубничного, очень свежего на вкус сока, маленькой пиццы – почему-то с творогом («ватрушка» – сказала тетушка смешное слово, показав на пиццу пальцем).

М-м, как вкусно! Лина съела все до последней крошки – проголодалась жутко. Не ела она, как выясняется, больше недели – кормили ее, вероятно, внутривенно. Хотела попросить еще добавки, но похлопала себя по пузику, раздувшемуся от обильной трапезы, и решила что хватит – обжорство суть штука вредная. Только сказала тетушке, вернувшейся за посудой: «Спасибо, мэм». На что тетушка ответила: «Не за что». Хи-хи, смешно. Прямо как у мексикашек – ты им: «Gracias» [13], а они тебе: «De nada» [14].

Иконников сказал, что встреча с Умником состоится в шесть вечера. Пока же время неспешно, черепашьими шажками ползло к четырем, и Лина убивала его как могла. Снова влезла в Инет, попыталась добраться до любимого своего портала новостей FOXNEWz – фигушки, за так не пускают, платить надо. Мелочь, конечно, двадцать баксов в год, но откуда их взять? Скинуть со своей карты? На счету еще что-то оставалось, но Лина не сомневалась, что доступ к ее карте взят на контроль СГБ. Джинны, небось, помирают от желания узнать, куда прыгнула на казенном скипере шустрая парочка – мардж Умник и Лина Горны. Пусть помирают дальше. Пусть помрут совсем. Они не просто зверски убили ее отца – они доломали веру Лины в идеальное устройство американского общества. Крушение идеалов – еще одна дыра в душе. Зияющая дырища, которую так просто не залатать.

Лина переключилась на CNN, на телевидение – это, по крайней мере, бесплатно. Что там новенького? Ага-ага, объединенная парламентская группа США, Канады и Мексики завершает подготовку к слиянию стран в Североамериканскую Конфедерацию; благосостояние людей высокого стандарта в Соединенных Штатах увеличилось в первом полугодии на 0,67 процента, и по– прежнему на треть превышает средний уровень доходов жителей Евросоюза (об остальных пигмеях не говорится, это за кадром, и так понятно, что они нищие); баланс спроса и предложения колеблется в разных штатах около нулевой отметки, что, конечно же, очень хорошо; в Айове в результате протестов «зеленых» закрыта последняя змеиная ферма, отныне мясо и кожа питонов будут производиться только биотехнологическим образом, без убийства рептилий; по настоянию тех же «зеленых» в Калифорнии, уже в пятом из штатов, с нового года вводится полный запрет на бензиновые двигатели для частных лиц; водородным автомобилем «Бьюик фалькон» установлен новый рекорд скорости – сто тридцать километров в час; гарантия на все товары компании «Дженерал электрик» увеличивается с пятидесяти до пятидесяти пяти лет; закрыта последняя фабрика «Levi’s» в Малайзии, отныне все знаменитые, единственно настоящие джинсы шьются, как и раньше, только в Америке; закрыт завод «Форд» в Европе; готовится к закрытию завод «Шевроле» в Бразилии; закрыт… закрыта… закрыто…

Казалось бы ничего нового. Всё как обычно. Только теперь – очевидно, после воздействия подлой пропаганды русских – Лина воспринимала новости по-другому, вопросы лезли ей в голову и находили ответы: очевидные, но не слишком приятные. Как там сказал рыжий Петя? «Изоляционизм – характерная особенность хай-стэндов». Ну да, слышала Лина такое словечко и раньше: «Международный изоляционизм Североамериканской Конфедерации – оптимальная политика в условиях стабилизированного потребления технологически развитого постнефтяного сообщества». Вот как плохо иметь хорошую память – фразы запоминаются сами по себе, без осмысления, и выплывают на поверхность непроизвольно, обломками затонувших титаников, требуют: «Подумай-ка над тем, что мы значим. Пойми нас».

Нет уж. Подумаем потом. Что там еще нового?

Американский посол в Поднебесной народной республике заявил ноту протеста по поводу очередного несанкционированного пуска китайского планетолета класса «Тай Гун». Как показывают службы интрасолярного слежения, экспедиция направляется к Стансу – планете, наиболее значимой для мирового сообщества, и объявленной зоной, закрытой для коммерческих посещений на ближайшие семнадцать лет. Пресс-атташе министра вооруженных сил Поднебесной, в свою очередь, заявил на конференции, что данная научно-исследовательская экспедиция не имеет отношения к Стансу, направлена на поиск новых планет, и не подлежит обязательной сертификации, согласно Ванкуверскому протоколу…

И что? Кто у нас там говорил про несанкционированные полеты на Станс? У кого рыльце в пушку? Китайцы, конечно, не русские, но все знают, что китаёзы – друзья русских, а не американцев. Всем также известно, что космическая контрабанда – древний китайский бизнес. Кто, в конце концов, привез кучу стансовских тварей на астероид Виктора Дельгадо? С вероятностью девяносто девять процентов можно предположить, что именно хитрые желтые чайниз, на одном из своих корявых, но вместительных «Тай Гунов». В их корытах-скиперах длиной в милю можно легко спрятать хоть стадо пальцеглазов – между бесчисленными временными переборками, ложными стенками и псевдоцистернами с как-бы-горючим. И нечего валить с больной головы на здоровую.

Между тем телевидение продолжало вещать о международных проблемах.

Очередной конфликт в Соединенных Арабских Штатах, – сообщило СNN. – Этой ночью повстанцы из движения «Огненный меч Аллаха» попытались захватить комплекс нефтяных вышек в Субба-аль-Салем, штат Аль-Кувейт. Попытка захвата пресечена. Имеются многочисленные человеческие жертвы, в основном среди арабского населения.

На экране появилось безупречно вылепленное, омраченное надлежащей долей скорби лицо Нила Койота – трехзвездочного генерала, главы переходного правительства Объединенных Арабских Штатов. «Более пяти тысяч бедуинов, вооруженных оружием российского и китайского производства, атаковали внешний периметр ограждения нефтекомплекса, – сообщил Койот. – Атака была отбита, на это ушло около пятнадцати минут. К сожалению, должен сообщить, что имеются потери – погибли два рядовых и один сержант миротворческого спецконтингента, восемь человек имеют ранения различной степени тяжести. В ходе боя также уничтожено более двух с половиной тысяч арабских террористов, две тысячи триста два террориста были взяты в плен, предположительно еще трем сотням террористов удалось отступить обратно в пустыню и скрыться. Мы настоятельно призываем тех, кто еще не сложил оружие, разоружиться и признать законную власть Объединенных Арабских Штатов – переходное правительство под протекторатом США. Всякому трезвомыслящему человеку должно быть очевидно, что попытки вооруженного захвата нефтеносных районов не могут иметь успеха, для мирных же переговоров мы открыты всегда»…

Изображение сменилось – по экрану поползла высокая бетонная стена, размалеванная красными арабскими надписями. Вдоль стены в несколько слоев валялись трупы бедуинов, верблюдов и лошадей. Крупным планом показали археологически древний русский автомат Калашникова. «Атаки такого масштаба не предпринимались уже больше года, – прокомментировал ведущий за кадром. – Несомненно, активизация мусульманских экстремистов, в частности, «Огненной сабли Аллаха» и «Исламского народного фронта имени Саддама Хусейна» связана с усилением финансовой подпитки со стороны России, Украины, Узбекистана и прочих антидемократических режимов Славянско-тюркского Союза. Временные губернаторы арабских штатов Иордания, Сирия и Аль-Бахрейн сегодня на совместной пресс-конференции призвали мировое сообщество бескомпромиссно осудить страны, поддерживающие международный терроризм, прозвучал также призыв продлить экономические санкции против стран Славяно-тюркского Союза на ближайшие пять лет»…

На мониторе появилось изображение пресс-конференции. Четыре губернатора. Естественно, все четверо – стопроцентные американцы, три белых, один чернокожий. Лина невесело вздохнула.

Ничего нового, да? Очередной мелкий внутренний конфликт глупых злобных арабов, управляемых великодушными и высококвалифицированными янки – безо всякого принуждения, по личному приглашению шейхов, по мандату ООН. Две с половиной тысячи бабуинов… пардон, бедуинов. Они умерли за пятнадцать минут – вряд ли их перестреляли, такое невозможно, скорее всего траванули каким-нибудь газом – специальным антитеррористическим, разрешенным к применению, только дозировку, как всегда, малость не рассчитали. Ну, бывает. Это еще ничего – две с половиной тыщи жмуриков. Лет пятнадцать-двадцать назад каждый год в Арабии гибло не меньше миллиона повстанцев, сепаратистов, террористов, фундаменталистов и прочих неправильных людей, действующих против интересов арабского народа. Теперь, считай, все устаканилось.

И чего у них в США не говорят? Врал все Иконников – ничего в Америке не скрывают – пожалуйста, вся информация доступна. Только разве что трактовать ее можно по-разному.

Лине никогда не было дела до арабов с их дурацкими проблемами. В Америку их перестали пускать лет тридцать назад – и слава Богу. Если не умеют вести себя как приличные люди, пусть живут среди своих желтых барханов. Одного она не понимала – зачем Америке нужно было соваться к арабам, объединять их в подобие приличного государства, нянчиться с ними… Ладно, раньше у арабов была нефть. Теперь она почти закончилась – так, сопли какие-то, жалкие остатки. Также понятно, что когда закончилась нефть, кончились и деньги, начались межарабские войны. Ну и пускай убивали бы друг дружку. Зачем нужно было добиваться мандата ООН, вводить войска, строить протяженные укрепления, держать тысячи солдат под страхом постоянного нападения?

Тоже спросить у Умника. Много вопросов к нему накопилось.

Лина переключилась на российское телевидение, пробежалась по каналам, опять наткнулась на новости.

– Очередная трагедия на территории оккупированного Соединенными Штатами Кувейта, – сказал диктор. – Большой лагерь арабских беженцев близ города Субба-аль-Салем подвергся нападению оккупационной армии, основная часть его населения, включая женщин и детей, безжалостно уничтожена, трупы их привезены к фортификационным сооружениям местного нефтекомплекса и свалены у стены для имитации нападения на нефтебазу. Общее количество жертв, по данным независимого информационного агентства «Аль-Джазира», превысило три тысячи человек. Как обычно бывает при таких войсковых операциях, наиболее здоровые арабские мужчины – около полутора тысяч человек – оставлены в живых и готовятся в настоящий момент для переправки на базу военнопленных в Гуантанамо. Там они пройдут карантин в течение трех месяцев, затем будут перевезены в штаты Юта и Невада и переданы военному ведомству США. Таким образом в течение последних восьми лет уже более пятисот тысяч молодых людей разных национальностей, захваченных на оккупированных территориях, доставлены в секретные военные комплексы североамериканского континента. Правительство США отказывается предоставить сведения, с какой целью это делается и что с этими людьми стало. По предположению известного специалиста по биотехнологиям Дерека Коэна, эмигрировавшего из США в Россию десять лет назад, большая часть этих незаконно интернированных людей используется для культивации геноприсадок in vivo, то есть в живых организмах. Это является грубейшим нарушением как минимум пяти пунктов гаагского протокола, кроме того нельзя забывать, что мандат ООН на ввод североамериканских войск в страны так называемых Объединенных арабских Штатов не подтвержден девятью из двенадцати стран – членов Совета безопасности…

Лина сидела с открытым ртом, с вытаращенными глазами. Она не верила. Такого бреда, такой идиотской лжи ей не приходилось слышать с экрана за всю жизнь. Эти русские совсем офонарели. Ну ладно – пропаганда, оно понятно… Но могли бы потрудиться выдумать что-то хоть отдаленно правдоподобное. В ту чушь, которую нес славянотюркский диктор, мог поверить только разве что абсолютный дебил.

Щелкнул замок, открылась дверь. Вошел Мефодий как-его-там-Иконников, вперевалочку прошествовал к центру комнаты, наклонился над экраном.

– Новости смотрите? Похвально. Как вам нравится русское телевидение?

– Дерьмо ваше телевидение, – грубо заявила Лина, приглушив звук компа. – Такая пурга… Слышала я о вашей пропаганде, но что она такая тупая, не думала. Вы что, всерьез рассчитываете, что в это может кто-нибудь поверить?

Иконников придвинул кресло, уселся в него, закинул ногу на ногу.

– Что вас так возмутило, милая барышня? – спросил он.

– Как что? Вот это! – Лина ткнула пальцем в экран, где чернобородый кривоносый тип в тюрбанчике размахивал руками и брызгал слюной – рассказывал о зверствах американцев и о справедливой борьбе исламских федаинов. – Мы, видите ли, оккупировали Арабию. И вовсю уничтожаем местное население. И мужиков их к себе вывозим, чтобы делать из них биопрепараты!

– Хм… – Иконников задумчиво сдвинул брови. – А вы полагаете, что это не так?

– Дурь все это!

– Дурь? Позвольте… – Иконников наклонился к пульту, прогулялся по нему подушечками пальцев, вызывая повтор программы несколькоминутной давности. Диктор снова появился на экране, снова забубнил о нападении на лагерь беженцев близ Субба-аль-Салем. – Ага, теперь понятно, – резюмировал Иконников. – Да-да, ужасно. Три тысячи убитых. Женщины и дети… Я понимаю, Лина, что у вас нет особых причин любить арабов, но что же вам, совсем их не жалко? Все-таки они люди, не мухи какие-нибудь.

– Вы всерьез думаете, что этих людей убили американские солдаты? – спросила Лина, пытаясь определить, действительно ли дурак доктор Иконников, или только притворяется оным.

– Если говорить об обычных американских солдатах, то вряд ли. Обычно их не посылают на карательные операции – очень грязная работенка, знаете ли, не всякий выдержит. Скорее, похоже на работу форсфайтеров. Да-да, наверняка их рук дело.

– Форсфайтеров? – Лина поперхнулась.

– Да. Почему вас так взволновало это слово?

– Да так… – Лина нервно передернула плечами, вспомнив Руди Картера. – Слышала это словечко от одного гада.

– Вы знаете, что это такое – форсфайтеры?

– Приблизительно. Переделанные, типа как я. Только они для войны переделаны. И еще говорят, что они жутко тупые.

– Можно сказать и так, – доктор кивнул. – Они тупые во всем, что не касается убийства. Но в бою они непревзойденные мастера. Бегут со скоростью сто километров в час, видят в темноте, нечувствительны к ядам, поэтому их можно бросать в бой одновременно с применением отравляющих веществ. Тащат на себе тяжелую четверную-пятерную броню без малейших усилий, вспрыгивают на трехметровую стену в одно касание. Наконец, у них нет инстинкта самосохранения, страх им неведом, впрочем, как и остальные чувства. Поэтому форсфайтеры редко доживают до конца боя. Одноразовый, так сказать, товар. И потому достаточно дешевый. Форсфайтеру не нужно платить, он не нуждается в страховке, не нужно даже везти его хоронить на родину – трупы форсфайтеров сжигают на месте или распыляют в дезинтеграторах, чтобы ни молекулы не досталось любопытным шпионам – русским, китайским и прочим.

Лине полагалось возмутиться в очередной раз, сказать, что все это ложь и лажа, но вместо этого она глупо спросила:

– И кто же соглашается стать таким форсфайтером?

– У преступников первой степени не спрашивают согласия. И у пленных федаинов – тоже. Их просто укладывают в установку искусственного сна, впрыскивают им набор боевых геноутилит – одну за другой. И через три месяца готов новый робот, готовый пасть за отечество.

– Федаинов? Борцов за джихад? Стало быть есть все-таки исламское сопротивление?

– Есть, – согласился Иконников. – А вы как думали? Что бы вы вот, например, Лина, стали делать, если б на вашу землю пришли захватчики, выгнали бы вас из дома в пустыню, посадили бы на паек, едва достаточный, чтобы не протянуть ноги, и начали распоряжаться в вашей стране как хозяева?

– Понятно говорите. Только тогда объясните, уважаемый доктор, какого черта понадобилось Соединенным Штатам в жаркой и бесплодной Арабии? У нас, приличных людей Америки, есть все, что нам нужно. Мы давно стабилизировали потребление, и если вдруг в великом потопе погибнет вся остальная Земля, мы и бровью не поведем – остальные нам просто не нужны, понимаете? Мы самодостаточны. Это от нас всем что-то постоянно нужно.

– И что же арабам нужно от вас? – полюбопытствовал доктор.

– Ну как что? То же, что и всем – деньги, еда, вода, медикаменты. Разумное устройство жизни, в конце концов. Мы пришли в Арабию, чтобы навести порядок. Чтобы помочь этим несчастным. И давно превратили бы их в приличных людей, но у них каша в голове. Они дерутся между собой, никак не могут разобраться, кто из их пророков был более правильным и чей род древнее. Ненавидят всех американцев – и белых, и черных – только за то, что мы не арабы. Готовы выстрелить в спину при первой же возможности. Готовы воевать, пока последний их ребенок не ляжет в землю. И кто им в этой войне помогает? Думаете, я не знаю, да? Думаете, я ограниченная технократка, не знающая ничего, кроме своей профессии? Все я знаю. Вы, русские, подстрекаете этих несчастных! – Лина вытянула палец в направлении экрана. – Вы поддерживаете их идиотскую священную войну против неверных, снабжаете их деньгами и вашим примитивным оружием, кидаете их в топку – пусть горят, пусть умирают, лишь бы только досадить приличным людям…

– Вам, Лина, оратором бы быть, – заметил Иконников. – Значит, это мы арабов подначиваем?

– А кому они еще нужны после того как у них нефть кончилась? Поднебесной? Все знают, что китаёзы мусульман терпеть не могут, просто ненавидят. Европе? На фиг нужно! Только вам – Славянско-тюркскому Союзу, или как вы там называетесь. Сами бедные, без штанов, на голодном пайке, но братьев-мусульман в беде не оставите. Всяко подкинете им деньжат на священный джихад – воюйте, братья. Господи, ну что вам, русским, не живется спокойно?

– Вот значит как? – доктор поднялся с кресла. – Ну спасибо, Лина, открыли мне глаза на правду. Ладно, не буду спорить. Думаю, вам стоит выйти наверх, – он показал пальцем куда-то в потолок, – увидеть все собственными глазами, подумать и осмыслить. Единственное, что мне стоит сделать – все-таки ответить на ваш вопрос.

– Какой вопрос?

– Какого черта понадобилось Соединенным Штатам в Арабии, – так вы, по-моему, выразились.

– Ну и какого?

– Нефть.

Лина фыркнула. Смешной неуемный доктор Иконников.

– Там уже нет нефти, – сказала она. – Или почти нет. Маленькая лужица черной вонючей грязи. Добыча ее невыгодна.

– Есть там еще нефть, есть, – сказал Иконников. – Не так много, но вполне достаточно. И Америке она очень нужна. Как говорится, на безрыбье и рак рыба. А лангуст на безрыбье – рыба втройне. Стоит за него побороться, уложить десяток-другой миллионов аборигенов в сыру землицу, дабы вычерпать природный ресурс до донышка.

– И зачем же нам нефть? – язвительно поинтересовалась Лина. – Вообще-то мы ездим на водороде.

– И вы, Лина, ездите на водородниках? Или все-таки предпочитаете «БМВ» и «Cузуки»? Насколько я наслышан о ваших водительских предпочтениях…

– Уже отъездилась, – буркнула Лина. – Отныне, насколько я понимаю, буду передвигаться на брюхатых российских кобылах.

– Что касаемо нефти, думаю, лучше вам это объяснит Юрий Ладыгин, – суховато сказал Иконников. – Спросите у него. Он у нас крупный спец по пропаганде.

Умник!

Лина глянула на часы. Время, оказывается, уже почти шесть. Слава Богу.

Ура! Ура! Умник!!! Она увидит его.

– Сейчас вы поведете меня к Умнику? – спросила она.

– Именно так. Прошу вас, dear Lena…

Доктор услужливо показал на дверь обеими руками.

* * *

На кнопочной панели лифта оказалась нулевая отметка и тридцать этажей – десять выше нуля и аж двадцать – ниже. Из чего следовало, что здание, в коем Лина имела счастье пребывать, больше похоже на гигантский бункер, чем на небоскреб – конструкцию, привычную для жителя большого американского города. Комната Лины находилась на минус семнадцатом этаже. Лина представила глубину – метров сто под землей и поежилась. Впрочем, неизвестно, что находилось выше земли. Там могло быть все что угодно.

– У вас там что на улице? – спросила она. – Мороз минус тридцать, ветер сто миль в час, снежная буря и радиация? Ядерная зима?

– Там хорошая погода, – доктор улыбнулся. – Конец лета, самая благодатная пора. Градусов двадцать тепла, дождя сегодня нету. И при чем тут радиация? Откуда ей взяться?

– Тогда зачем вы так глубоко под землю закопались?

– Затем же, зачем ваши секретные лаборатории прячутся под землю в штатах Юта и Невада.

– Понятно… Запретный город, из которого нет выхода. Я буду париться здесь до самой смерти, да?

– Нет, – ответил Иконников. – У нас совершенно другие планы по отношению к вам, Лина.

– И какие же?

– Со временем узнаете.

Лина открыла было рот, чтобы задать очередной вопрос, но Иконников приложил палец к губам, возвещая конец дискуссии. В это же время лифт остановился и открылась дверь. Лина мельком глянула на панель – первый этаж.

Они вышли в просторный холл – мраморный пол, матовые желтые стены, высокий потолок с ажурной лепниной. Кожаные диваны вдоль стен, в середине зала фонтанчик, обложенный серыми булыжниками. Фикусы в кадках в углах. Ничего особенного – обычное казенное учреждение, дизайнер явно не перетрудился. Если в России вообще есть дизайнеры.

– Садитесь, Лина, – Иконников показал на диван. – Нужно немного подождать.

Лина плюхнулась на мягкое сиденье, сложила руки на коленях. Доктор стоял рядом, постукивал носком ботинка по полу, поглядывал на часы. Люди проходили через холл – обычные с виду, никаких мусульманских экстремистов, кто-то в гражданской одежде, кто-то в военной, многие в голубых костюмчиках – как доктор Иконников. Лина встала, пошла к окну. Приятный, прямо скажем, пейзажик – лес, голубое небо в просветах высоких сосен, кустики, аккуратно подстриженная травка, цветочки.

Ладно, посмотрим, какие будут ягодки.

– Лина! – позвал голос сзади – знакомый, хрипловатый. Лина обернулась и задохнулась от счастья и жалости.

Умник сидел в инвалидном кресле и улыбался.

– Привет, Умник.

Лине захотелось взвизгнуть, броситься к Умнику бегом. Она сдержалась – пошла спокойным шагом, наклонилась над ним – самым милым, до сих пор непонятным человеком, обняла его за шею осторожно, боясь задеть повязку на голове. Чмокнула его в щеку. Умник закрыл глаза, потянулся к ней губами. Лина коротко ответила на его поцелуй. Пахло от Умника больницей.

Пожалуй, рыжий Петя переоценил бодрость Умника: выглядел тот не лучшим образом. Белые бинты, обмотанные вокруг черепа, темные круги под глазами, запавшие щеки. Умник оброс светлой бородкой, и это старило его еще больше. Здоровенные лапы Умника вяло лежали на подлокотниках кресла, пальцы подрагивали. Ногти были намазаны чем-то желтым.

– Как ты, детка? – спросил Умник.

– Ничего. Все нормально, – Лина старательно замаргивала слезы в уголки глаз. – Кушаю, сплю, телевизор смотрю. У вас вкусно кормят.

– По-русски, смотрю, вовсю болтаешь?

– Болтаю… А ты как? – Лина дотронулась до повязки. – Болит, наверное?

– Нет, не болит, – Умник мотнул головой. – Чему там болеть-то?

– Тебе шлем сняли?

– Сняли.

– И что дальше?

– А ты чего бы хотела?

– Не знаю… Все как-то странно. Я еще не привыкла. Все не так, как я думала. Думала, приедем куда-нибудь в Европу, ты привезешь меня к своим родителям, познакомишь… А тут – КБК какой-то, запертая дверь, комната под землей, чужие люди. Представляешь, мне сегодня свадьба приснилась. Я – невеста, ты жених. А потом джинны понаехали, начали стрелять. К чему такие сны снятся?

– Свадьба – к путешествиям, – уверенно сказал Умник. – Предстоит нам с тобой казенный дом, важные хлопоты, а потом – долгая дорога.

– Дорога? Куда?

– Увидим…

– Я понимаю, что ты тут ничего не решаешь, – сбивчиво проговорила Лина, – что ты теперь уже не шпион, не слик даже, а всего лишь раненый сотрудник на лечении, но можно кого-нибудь попросить, чтобы я могла быть с тобой… Потому что мне плохо без тебя, мне страшно, тоскливо в этой России, в этой комнате, я так не могу… Или, может быть, я совсем глупая, и все это иллюзии, и мне с тобой жить совсем не положено, и у тебя тут есть жена и даже дети, или просто ты не хочешь со мной, у тебя тут свои дела, а мое дело – быть подопытным кроликом. Ты скажи, Умник, только скажи как все на самом деле. Я должна знать, теперь тебе уже можно не врать.

Умник покачал головой, горькая улыбка скривила его губы. Он поднял руку, положил ладонь на шею Лины, притянул ее к себе.

– Я тут кое-что решаю, детка, – шепнул ей на ухо. – Не все, конечно, но… Будет так, как мы захотим. Так, как мы с тобой придумаем.

– Я хочу с тобой, – плаксиво шепнула Лина. – Мне все равно… я хоть на полу буду спать, ухаживать за тобой буду, кормить тебя с ложечки или что еще там, но только с тобой.

– То есть ты придумала именно так?

– Да, да.

– Ладно. – Умник прижал ее к себе так, что она потеряла равновесие, едва не свалилась к нему на колени. – Так и сделаем. Будешь спать на полу. Под моей кроватью. Там есть немножко места – рядом с судном. Я писаю в это судно, а ты будешь спать с ним рядом. Пойдет?

– Я согласна, – сказала Лина.

– Мефодий Святополкович, – Умник повернулся к доктору, – можно мы погуляем часик? В лесу?

– Часик? – Иконников снова посмотрел на часы. – Ладно, гуляйте. Но не дольше, чем до восьми. И не вздумай вставать с кресла, Юрий. Я твою прыть знаю. Лина, вы разумная девушка – последите, чтобы он не вставал и не делал резких движений. Ему пока нельзя.

– Не встанет, – уверенно пообещала Лина. – И движений не будет делать – ни резких, ни плавных. Будет сидеть как мумия.

– Да, и это еще… – доктор кашлянул в кулак с легким смущением. – Целоваться ему тоже нельзя. Я имею ввиду – сильно целоваться…

– Взасос, – подсказали Умник и Лина хором.

– Да, приблизительно так… – Доктор помахал рукой в воздухе, словно разгонял комаров. – У Юрия повышенное внутричерепное давление, может быть криз…

– Все понятно, – очень серьезно произнесла Лина. – Вы не беспокойтесь, Мефодий Святоплу… Святополкович. Я послежу, чтобы он ни с кем не целовался.

* * *

Дорожки, мощенные гладкими, хорошо подогнанными друг к другу плитками, шли прямо через лес, пересекали его во всех направлениях. По дорожкам гуляли люди. Кресло Умника, снабженное сенсорным управлением, моторчиком и умноколесами (да-да, так вот круто), медленно катилось вперед. Лина шла рядом. Вдыхала лесные запахи – хвоя, разогретая теплым днем смола, трава, начинающая жухнуть в преддверии близкой осени. Ей хотелось сесть куда-нибудь на пригорок, прислониться спиной к стволу, стащить с кресла Умника, посадить с собой рядом и сидеть так молча, и разглядывать муравьев, спешащих по своим насекомьим делам, и ставить палочки на их пути, изучать, как мелкие твари преодолевают препятствия. Но нет, не положено. Умника нужно как следует выгулять. Он, небось, свежим воздухом уже сто лет не дышал. Впрочем, как и сама Лина.

– Это и есть ваша русская тайга? – спросила она.

– Тайга? – Умник рассмеялся. – Нет, детка, это совсем не тайга. Обычный сосновый лес. У нас он называется бор. Тайга – там, на севере или в Сибири, – он показал рукой куда-то вдаль.

– А мы не в Сибири?

– Нет. Сибирь очень далеко отсюда. Очень. Сибирь – это Азия. А мы в Европе, как я тебе и обещал.

– Где мы?

– Место называется Саров, – сообщил Умник, конспиративно приложив ладонь ко рту. – Небольшой такой городок, весь засекреченный и обнесенный высокой оградой.

– А Москва далеко?

– Довольно близко. На машине отсюда ехать часа четыре.

– На какой машине? На водороднике?

– В России нет водородников.

– То есть как нет? – опешила Лина. – На чем же вы ездите – на бензине? Вы тут все миллионеры, да?

– Ездим на сжиженном газе, – сказал Умник. – Немного дороже получается, чем водородный катализ, зато тачка шпарит сто сорок километров в час, а не восемьдесят. В конечном счете себя окупает. Да и не бедные мы, в общем-то.

– Насколько беднее нас?

– Совсем не беднее. Может, и побогаче будем.

– Что, русские – и богаче нас? – усомнилась Лина. – Быть такого не может!

– Сама увидишь.

– Понятно, если у вас еще газ остался, – догадалась Лина. – Вы, наверно, продаете его в Европу и в Китай, за счет этого и живете.

– Нет у нас больше природного газа. Кончился лет пятнадцать назад – чуть позже нефти.

– Так откуда же газ, на котором вы ездите?! – недоуменно спросила Лина. – Ты мне голову морочишь, да?

– Мы синтезируем его. Пропан легко изготавливается из любой органики. А у нас ее навалом – начиная от стометровых напластований старого мусора и коровьего навоза, заканчивая опилками и илом из рек.

– А когда органика кончится, что делать будете?

– Не кончится. Органика – возобновляемый ресурс, в отличие от той же нефти. К тому же, нам много газа и не надо. Мы его экономно расходуем. Двигатели у нас эффективные, с вашими не сравнить.

– Тогда объясни, зачем Америке нужна нефть? Мы же вот в основном на водороде ездим, да и газ могли бы синтезировать не хуже вас…

Умник резко затормозил свою каталку, развернулся лицом к Лине, посмотрел на нее озадаченно.

– А вот это хороший вопрос, – сказал он. – Непонятно только, откуда сей вопросец взялся. И вообще, что это мы с тобой о газе и нефти разговаривать затеяли, как будто других проблем нет?

– Ну я это… – Лина замялась, – телевизор смотрела. Про арабов и все такое. Иконников сказал, что ты объяснишь. Интересно все-таки.

– А, Мефодий… Понятно. Любит он грузить людей. Ладно, объясняю: США оккупировали страны Персидского залива потому, что это единственное место, где осталась нефть. Они выкачивают ее и перевозят в хранилища на своей территории. Когда нефть кончится, а случится это лет через пять-семь, они уйдут из ОАШ и бросят арабов на произвол судьбы – разбираться между собой. Если останется еще к тому времени что-то от арабов. Этого запаса, если экономно тратить, хватит США лет на двадцать.

– Для чего?

– Как для чего? – Умник посмотрел на Лину как на дурочку. – Нефть перегонят на бензин. Что с ней еще делать?

– Так зачем нам столько бензина? – возопила Лина. – У нас же постнефтяное общество!

– Это у нас – постнефтяное, – наставительно произнес Умник. – А у вас – ни то ни сё. Вся американская боевая техника работает на бензине, водородный катализ для этого не годится. Представляешь, к примеру, сколько бензина сожрала та колонна, которая приехала за ними в Мичигане? Тонну, наверное. Все ваши спецслужбы подсажены на бензин как наркоманы на опиум. Слышала сегодня, что в Калифорнии запрещают двигатели внутреннего сгорания для частных лиц? Думаешь, «зеленые» этого добились? Черта с два! Бензин начинают экономить для ваших силовиков. Года через два по всей Америке на бензиновых движках будут раскатывать только парни из полиции и BSOM, а ты, милочка, уже не сядешь там ни на «Харлей», ни на «БМВ».

– А почему же у нас не перейдут на газ, как в России?

– Перейдут со временем, когда нефть совсем кончится.

– А почему сейчас не переходят?

– Есть тут проблемы, – сказал Умник. – Дело в том, что технологию синтеза пропана и изготовления газовых движков Штатам придется покупать у России. Мы этим уже почти полста лет занимаемся, мы на газ первыми перешли, потому что у нас его много было, технология у нас в этом вопросе весьма продвинутая. А Америка этот вопрос подзапустила, отстала от нас капитально. К тому же есть идеологические препятствия – как это сильная, совершенная и свободная Америка будет покупать ноу-хау у корявой, отсталой и тоталитарной России? Неправильно как-то получается. Да и санкции с нас придется снимать, а это, как ни суди, политический проигрыш…

– На вас сильно сказываются эти санкции? – спросила Лина.

– Да никак не сказываются. – Умник ухмыльнулся. – Что Северная Америка может дать такого, чего у нас нет? Компьютеры, технику, одежду, еду? У нас этого своего навалом, и качеством не хуже. Они могут предложить нам только биоприсадки и геномодификаторы – в этом Штаты действительно сильны. Но вот как раз этого-то нам и не нужно – запрещено у нас все это. Слышала о политике международного изоляционизма?

– Слышала.

– Так вот, при такой политике каждый блок государств сам по себе, каждый самодостаточен, и вводить против него экономические санкции – детский лепет на лужайке, игрушки для лгунов-политиков.

– А у вас что, политики – не лгуны?

– У нас? – Умник задумался. – Всяко бывает. Только у нас свои особенности. У нас все по-другому.

– Что у вас по-другому?

– Ты слышала что-нибудь про алкогольный мор в России? – спросил Умник.

– Ну да… Что-то такое… Что у вас всех алкоголиков посадили в концлагеря, а потом расстреляли. И от этого вся белая раса в России вымерла, остались только мусульмане, потому что они не пьют. А потом вы продали полстраны китайцам, чтобы было на что жить, построили великую стену вдоль границ, чтобы отгородиться от остального мира, и запретили все лекарства.

– Во-во, – Умник коротко хохотнул. – Чушь собачья. Когда я только начал жить в Штатах, у меня уши вяли от той дури, что о нас пишут. Потом привык… Думаю, что тебе нужно немного поучиться, Лина. Тем более, недели две у тебя есть – раньше меня отсюда не выпустят.

– Что, программу мне инсталлируете? История хорошей России и плохой Америки? И после этого я, конечно, стану образцовой россиянкой с правильным взглядом на международную политику.

– Не нужно ничего инсталлировать. – Умник скорчил брезгливую мину. – Вредно это для мозгов… да и ни к чему. Человек должен учиться сам, осмысливать информацию, доходить до всего своим умом и делать собственные выводы.

– Ладно, – сказала Лина. – Буду учиться. Надо же мне здесь хоть чем-то заняться.

– Слишком легко ты согласилась, – Умник недоверчиво глянул на девушку. – Не похоже на тебя. А где же твое самомнение, где крики: «Нечего меня учить, я и так умная, пошли вон, козлы!»

– Мне на самом деле интересно, – призналась Лина. – Помнишь, ты еще в Синем Квартале говорил, что мне тошно вариться в общем супе, что я хочу переменить всю свою жизнь. Вот, переменила… Слишком даже переменила. Я тут как на другой планете. Тебе здесь привычно, а мне все кажется странным, даже диким. Я хочу знать больше о вас. Обо всем.

– Девушку прошиб зуд исследователя, – констатировал Умник. – И что же тебе кажется диким?

– Да все! То, что у вас двери сами не открываются, что их за ручку тянуть надо. Что свет включать и выключать нужно руками. Что кровать простая, совсем без опций. Что стол деревянный и без пневмоподачи. Что еду на тележке развозят. Что в компе баннеры не выпрыгивают каждую секунду. Что мужики не в обтягивающем ходят. Что лица у всех морщинистые. Что коннектов в ушах ни у кого нету. Я словно в прошлый век попала. А еще странно, что люди совсем не улыбаются.

– Еще не такое увидишь, милая, – многозначительно пообещал Умник. – А вот насчет улыбок – это ты зря. Мы улыбаемся тогда, когда нам хочется, нет у нас привычки постоянно демонстрировать полную пасть зубов. Ты, по-моему, тоже не слишком улыбчива.

– От тебя научилась, – парировала Лина.

– А ну-ка, улыбнись, – скомандовал Умник.

Лина улыбнулась.

– Хорошие у тебя зубки, – вздохнув, сказал Умник. – Мне бы такие…

– Сделай.

– А у тебя сделанные?

– Нет, свои.

– И у меня свои. Только вот кривые. И желтые…

Лина наклонилась и поцеловала Умника – нежно, осторожно. Не взасос. Отстранилась, посмотрела на Умника. Тот сидел с полузакрытыми глазами, тени мучительных раздумий бродили по его лицу.

– О чем мысли? – спросила Лина.

– О тебе.

– Ну и какие там мыслишки? Гадкие, небось?

– Лин, не думай, что я тебя обманывал, – сказал Умник, нервно дернув щекой. – Даже не думай так думать.

– Обманывал? В чем?

– Что увезу тебя в хорошее спокойное место, что ты будешь… ну это… жить со мной. Так все оно и будет. Я вот только немножко поправлюсь…

– Ладно, не будем об этом, – Лина приложила пальцы к его губам. – Потом.

– Нет, не потом. Сейчас. – Умник отвел ее руку в сторону. – Я ведь не врал тогда, нисколько не врал. Ты даже не представляешь, насколько для меня это важно – чтобы дом свой, и семья, и дети… Я жил в Штатах, в чужой стране, и всегда мечтал, что вернусь домой, что найду себе девушку – красивую, добрую, которая будет понимать меня, что женюсь на ней, и вот вдруг встретил тебя, Лина, Линка, и понял, что искать мне больше никого не нужно…

– У меня не будет детей, – сказала Лина, борясь с мучительным комом в горле. – Никогда не будет. Я ведь переделанная, гены мои испорчены. Если я смогу родить, то только уродца. Я не гожусь тебе в жены, Умник. Тебе надо найти другую, здоровую.

– Глупости, глупости! – Умник замотал перебинтованной головой, попытался встать. Лина мягко, но настойчиво вернула его в сидячее положение. – Ты родишь… Или нет, не так! Все это совсем не важно… В общем, это… М-м-м… Ну, понимаешь…

Умник не был похож сам на себя. Обычно работал языком без малейших тормозов, хоть кого мог заболтать, а тут вдруг стушевался, разнервничался, размычался.

Лина опустилась, встала коленями на дорожку. Так ей было удобнее – смотреть на Умника не сверху вниз, а прямо в глаза. Люди, гуляющие неподалеку, оглядывались, но ни Лина, ни Умник не обращали на это внимания.

– Ты замечательный, Умник, – тихо сказала она. – Странный, конечно… раньше я не знала, почему, а теперь знаю – потому что ты русский. Но все равно ты самый лучший. А я не очень хорошая. Совсем не хорошая. Строптивая, избалованная девица из богатой семьи. Я привыкла получать то, что хочу. Я вру безо всяких затруднений. И характер у меня без тормозов. Знаешь, сколько у меня мужчин было? Всяких – и молодых, и не очень? Я спала с ними, и за это они дарили мне всякие побрякушки. Или даже не дарили – просто мне так хотелось.

– Врешь, – сказал Умник.

– На этот раз не вру. Нужна я тебе такая?

– Нужна. – Умник схватил Лину за руки и она невольно вскрикнула – его узловатые клешни снова обрели твердость железа. – Нужна. Такая. И никакая другая. И мне, в общем-то нет дела… Я люблю тебя, Лина. И прошу это… В общем, стать моей женой.

Такое вот очаровательно корявое предложение.

– Ты раньше был женат? – спросила Лина.

– Был. – Умник слегка покраснел.

– И что?

– Развелся. Давно развелся.

– А почему?

– Ну… Так получилось. Ей не нравилась моя работа, мы редко были вместе.

– И со мной когда-нибудь разведешься?

– С тобой – нет. Никогда.

– А свадьба у нас будет?

– Конечно.

– Настоящая свадьба?

– Конечно. Самая настоящая.

– В Чехии?

– Почему в Чехии? – опешил Умник.

– Потому что я так хочу.

– Ладно, будет в Чехии. Никаких проблем.

– И там будут жарить мясо и колбаски? И гости будут петь песни?

– Еще какие песни, солнышко! Я сам буду петь.

– Ты умеешь петь?

– Нет. Но для тебя научусь.

– Я согласна, – сказала Лина.

День 11

Лина и Юрий жили в Сарове уже вторую неделю. И время это было поистине счастливым.

Они свили гнездо на плюс пятом этаже – поближе к небу и солнышку. Их хотели поселить в семейном общежитии, на минус девятом. Юра ходил к начальству, ссылался на боевые заслуги и ранения, объяснял, что его невеста – американка, что ей необходима социальная адаптация, что у нее клаустрофобия, что она, в конце концов, уникальный объект, требующий особых условий. Кончилось тем, что им отдали полулюкс, в котором еще недавно проживал академик Юрий Михайлович Семецкий, почивший в бозе в возрасте ста пятнадцати лет от естественно наступившей старости. От академика осталась тысяча книг в стеллажах – как ни странно, в основном научная фантастика и фэнтези с автографами авторов, а также древний компьютер с наружным модемом и портрет в рамочке. Портрет висел на стене, на нем был изображен сам Семецкий Ю.М. – бодрый лысый старичок в желтой бородке, с добрыми голубыми глазами. Надпись внизу портрета гласила: «Свинье Михалычу – от остальных свиней. Люби нас, как мы тебя. Бай и Син». Что означали сии таинственные слова, Лина так и не поняла. Не смог объяснить их глубинного смысла и Умник.

Так или иначе, пристанищем Лины и Юрия стали две уютные, старомодно отделанные комнаты с видом на сосновый бор. Лина не стала ничего трогать, только украсила полки деревянной посудой. Она увидела эту посуду в магазине на первом этаже, онемела от восторга, побежала к Юрке за деньгами и накупила столько, что едва донесла до комнаты. Раньше она никогда не видела такого: лакированные плошки – круглые и продолговатые, с головами птиц, ложки с длинными и короткими ручками, стаканы и стаканчики – черные, расписанные золотыми листочками, красными ягодами и зеленой травкой. Юра сказал, что это русская народная посуда, и называется она «Хохлома». Сообщил между делом, что лет пятьдесят такой хохломы было навалом в любой сувенирной лавке Америки, но увы, международный изоляционизм не способствует свободной торговле… В общем, не сказал ничего нового. Лина теперь и так все это знала.

Она уже привыкла называть Умника Юрием, или Юрой, или Юркой, или даже Юрочкой (хотя последнее ему не нравилось). Каждое из этих слов имело свои оттенки – от официального до уменьшительно-ласкательного. Хорошо все-таки, что русский закачали ей в голову полным комплектом, а не заставили учить – она точно свихнулась бы, изучая столь сложный язык. Ее мозги и так дымились от информации, что приходилось узнавать за день.

Юрка пришел в себя довольно быстро – первые три дня Лина спала на отдельной кровати, чтобы не дай Бог, не отдавить ему какое-нибудь больное место, но уже на четвертый день с Умника сняли все повязки, разрешили ходить, и она переселилась к нему на диван, с облегчением убедившись, что не так уж он и переломан-перештопан. Юрий был совсем не против – что и доказал в первый же вечер три раза подряд. И все три раза Лине очень-очень понравились.

Последним ее постоянным мужчиной был Виктор Дельгадо. Он был красив, отлично сложен, умен и безумно богат. Но если бы он предложил ей выйти за нее замуж, она расхохоталась бы ему в лицо. Она знала, что он подонок – с самой первой минуты, как только его увидела. Она жила с ним просто от скуки, из прихотливого интереса, в поисках адреналинового кайфа.

И в полную противоположность: если бы выяснилось, что по каким-то причинам Юрий не может жениться на Лине, она бы удавилась, покончила с собой. Потому что жизнь ее потеряла бы смысл.

Теперь она жила будущим – в первый раз с тех пор, как окончила колледж. До этого для нее было естественно жить сегодняшним днем, не задумываться о завтра и не жалеть о вчера. Здесь, в России, все переменилось – Умник привел ее в другой мир, далекий от совершенства, но интересный, приносящий открытия каждый день. Она училась жить в этом мире. Убеждалась, что жить в нем совсем неплохо. А жить вместе с Юркой – просто замечательно.

По вечерам, перед сном, она рисовала в компе свадебные платья – одно красивее другого. Умник сидел сзади, дышал ей в ухо и делал язвительные комментарии. Мол, ни к чему привешивать на рюшечки горсть брильянтов – лучше вымазать ткань клеем и обсыпать толченым стеклом, блестеть будет не хуже. Лина соглашалась, уничтожала платье и затевала другое… Она давно знала, в чем пойдет под венец – в простом белом сарафанчике с красными лентами – таком, какое видела во сне. А могла бы обвенчаться и в драных джинсах, и в футболке, все равно в чем – лишь бы с Умником. С Юркой.

Раньше, в прошлой жизни, она часто страдала от скуки и не знала, как убить время. Здесь не было ни скуки, ни избытка свободного времени. Они вставали в семь утра, наслаждались друг другом до восьми, потом принимали душ – всегда вместе, в память о том первом общем душе, и шли завтракать в столовую. Шведский стол с сотней блюд и напитков, половину из которых Лина попробовала здесь в первый раз – гречневые блинчики с икрой, пироги, расстегаи, вязига, всякие каши с вареньем, с изюмом, с фруктами и без, липовый чай, цветочный мед, карась в сметане, жареные рябчики, лосиный язык… Каких вкусностей только не было – Лина не считала калории, трескала за обе щеки и через десяток дней наконец-то перестала походить на обтянутый кожей скелет. Особым действом было общение с коллегами Юрия. Ладыгина в КБК знали все поголовно, его специфическое обаяние притягивало людей – с точки зрения Лины, даже лишку; за право позавтракать или пообедать за одним столиком с Умником и Линой образовалась очередь на две недели. За едой никогда не говорили о работе – то ли из-за того, что Лина была иностранкой чистой воды, то ли просто не было принято. Зато хохмили от души, травили такие истории, что за время завтрака Лина непременно пару раз фыркала, обдавала скатерть чаем, и потом извинялась и вытирала стол салфеткой. Эти люди казались ей приятными, остроумными, но… как бы это сказать… не слишком искренними. Похоже, они разыгрывали спектакль, предназначенный специально для нее, Лины. Актеры старались, но слегка переигрывали.

После завтрака Юрий, прихрамывая, отправлялся в свой реабилитационный центр. Лина как-то хотела сходить с ним, узнать, как там реабилитируют ее ненаглядного Умника, не сделают его там глупее или хуже, но оказалось – нельзя. Лине вообще мало куда удавалось войти в пределах огромного комплекса КБК – никто специально не следил за ней, но вот выдали Лине ключ, магнитную карту, и куда бы она ни шла, должна была провести своей картой по прорези разпознавателя, и в большинстве мест подлое устройство неизбежно распознавало ее как потенциальную шпионку, и не пускало.

Обидно. Но куда деваться? Она понимала, что доверять ей еще рано.

Поэтому она шла туда, куда положено – на минус одиннадцатый этаж, и тренировалась там два часа под руководством Мефодия Святополковича и двух-трех его помощников. На минус одиннадцатом находился огромный спортзал, сравнимый со стадионом – Лина бегала по нему со скоростью восемьдесят километров в час, совершала умопомрачительные прыжки, лазила по комплексу размером с американские горки, совершала всяческие кувырки и прочие упражнения, придуманные изобретательным Иконниковым. Нечего и говорить, что выкладывалась она не просто так. С ног до головы ее облепляли присоски-датчики, а Иконников фиксировал данные – очевидно, для последующего изучения. Лина не имела ничего против такой нагрузки – более того, давались они ей легко, и пальцеглазовский форсаж включался по ее желанию все быстрее и эффективнее. Только вот есть после тренировок хотелось жутко, до смерти. Поэтому Лина на всех парах мчалась домой, смывала пот в душе, перекусывала горой бутербродов, запивала ведром сока, а потом топала на плюс второй этаж в библиотеку.

Вначале она думала, что ее заставят учиться совсем уж по старинке – слушать лекции и конспектировать их на бумаге. Слава Богу, обошлось без этого. Курс обучения был вполне современным – трехмерная голография, богатый видеоряд, отлично выставленный звук, полная сенсорика, и, конечно, интерактив. Лина могла задавать вопросы и получать на них ответы.

Нельзя сказать, что до этого она совсем ничего не знала об истории человечества. Стандартный курс лекций, инсталлированный в колледже, сидел в ее голове. Только вот толку от него было мало. Как и все краткие инсталлированные курсы, он был примитивен и однозначен, больше походил на словарь – отвечал на запросы стандартными предложениями. Например: «Что такое демократия?» Ответ: «Демократия – форма государственно-политического устройства общества, основанная на признании народа в качестве источника власти. Основные принципы демократии – власть большинства, равноправие граждан, защищенность их прав и свобод, верховенство закона, разделение властей, выборность главы государства, представительных органов». То есть отбарабанить такой абзац без запинки – без проблем, но вот пока поймешь, что он означает, голову сломать можно.

Теперь она узнала много нового – того, о чем стоило знать и раньше, да вот как-то не было в этом нужды. Футуристы начала двадцать первого века строили мрачные прогнозы: мол, кончится нефть и начнутся великие войны. Ничего такого не случилось, если не считать конфликтов в Персидском заливе, закончившихся оккупацией Соединенными Штатами нескольких арабских стран. Альтернативные источники энергии, создание которых тормозилось наличием той же нефти, начали быстро совершенствоваться – большая часть стран построила сотни новых по конструкции, безопасных атомных электростанций, крыши домов покрыли солнечные батареи, стала использоваться неисчерпаемая энергия приливов и отливов… Как раз в этом для Лины не было ничего особенного – она знала это с детства. Более интересной оказалась информация о стабилизированном потреблении и генотехнологиях – именно они меньше чем за пятьдесят лет переменили жизнь всего человечества, перекроив его по новому образцу, расколов его на новые блоки и загнав в гроб глобализацию экономики.

Основоположником теории «стабилизированного потребления» стал председатель Коммунистической партии Поднебесной республики Чжан Чженьжень, выпустив книгу «Великий путь синего дракона». Книжка разошлась первоначальным тиражом в пятьсот миллионов, представляла она собой не слишком толстую брошюру, в которой мысли об экономике и социологии сочетались со стихами древних поэтов и цитатами великих мыслителей. Маловероятно, что председатель Чженьжень создал сей труд в одиночку, предаваясь медитациям у горы Дабашань, можно не сомневаться, что к книге приложили руку многие ведущие ученые Китая. В «Великом пути» утверждалось, что постоянный рост личного потребления является ложным посылом, противным духовной природе человека, и завел человечество в тупик, несмотря на кажущееся его благополучие. Собственно говоря, ничего оригинального в этой мысли не было, но вот выводы из нее следовали довольно неожиданные. «Я не призываю отказываться от комфорта и достижений современной цивилизации, – писал Чженьжень, – более того, утверждаю, что человек третьего тысячелетия должен пользоваться всеми техническими устройствами, улучшающими качество его жизни и оставляющими ему больше времени для совершенствования духа и тела. Однако бездумная гонка потребления мало чем отличается от гонки вооружений – точно так же она превращает человека в агрессивного хищника, истощающего природу в погоне за недостижимым. Некогда Конфуций сказал о своих учениках: «Они достигли всяких совершенств, но не умеют себя ограничивать», – не подобны ли и мы им? Достижения техники позволяют человеку жить богато и счастливо, в гармонии со своей душой, но он и не думает жить так – стандарты, навеянные западной идеологией, в корне которых лежит примитивная мещанская зависть, заставляют его выбрасывать в мусор новые, только недавно купленные предметы обихода и покупать еще более новые и дорогие – только потому, что к этому призывает реклама. Научно-технический прогресс достиг своего пика, стабилизировался, и в этом нужно видеть не упадок цивилизации, но новые возможности для ее расцвета. Нет смысла покупать телевизор раз в три года, ибо новый телевизор отличается от подобного ему старого, изготовленного двадцать лет назад, только внешним видом, а гарантия старого в двадцать пять лет еще не прошла. Раньше автомобили в течение десятилетия превращались в груду железного лома, ныне же и через тридцать лет машина работает как новая. Однако считается предметом престижа менять машину каждые четыре-пять лет, а прежнюю отправлять на свалку. Наши предки поколение за поколением жили в одних и тех же домах и гордились предметами старинной утвари, ныне же нам внушают, что не достойно современного человека жить больше нескольких лет в одной и той же обстановке, и мы идем на поводу у модных дизайнеров, и переделываем свои дома, приводя их с каждым разом во все более уродливый вид. Высокий уровень дохода заставляет людей перемалывать природные ресурсы в безостановочно крутящейся мельнице тщеславия. Пора остановить эти жернова! Мы должны пользоваться плодами своего труда, а не закапывать их в землю. Мир переменился, но мы не заметили этого, мы все еще находимся в плену варварских заблуждений. Достойный человек должен обуздать свою гордыню и научиться жить экономно. Стабилизация потребления – вот что должно стать для Поднебесной новым ориентиром, и я уверен, что прочие государства скоро увидят и оценят преимущества нашей политики. Ибо, как говорил Конфуций о нравственной жизни в нравственном государстве:

Стыдись быть бедным и незнатным, когда в стране есть путь;

Стыдись быть знатным и богатым, когда в ней нет пути. » 

Вот оно как, оказывается. А Лина-то думала, что стабилизированное потребление – экономическую основу хай-стандарта – изобрели сами американцы.

Нужно заметить, что громя в хвост и в гриву «безудержное потребление», председатель Чженьжень имел в виду прежде всего не Америку с Европой, а сам Китай. К тому времени обитатели Поднебесной почти догнали по жизненному уровню западные страны. Более того, большая часть товаров, которая в этих странах потреблялась, производилась именно в Китае и других азиатских странах, поэтому китаёзы имели возможность покупать все что угодно по заниженным ценам, что и делали с немалым удовольствием, компенсируя десятилетия нищеты и экономической отсталости. Однако Поднебесной все еще правила железная рука Партии и новая стратегическая линия, провозглашенная гениальным председателем, обсуждению не подлежала. Полтора миллиарда китайцев грустно вздохнули и дисциплинированно приступили к выполнению наказов вождя. В уголовный кодекс ПНР ввели статьи об ответственности за ухудшение качества производимой продукции, срок гарантии электронных китайских товаров впервые в мире был увеличен до сорока лет, на всех предприятиях, государственных и частных, были созданы кружки «За стабилизацию потребления», на которых разрабатывались планы и мероприятия по осуществлению этой самой стабилизации. Была проведена всеобщая опись бытовой техники, личного транспорта, состояния квартир, и домов. Новые покупки никак не регламентировались, но любой человек, подозрительно часто позволяющий себе обновление предметов домашнего обихода, автоматически становился объектом пристального внимания налоговых органов. Потребление еды, одежды и лекарств, к счастью, не ограничивалось ничем.

Буржуазный мир вначале весело хихикал и упражнялся в остроумии по поводу «новой культурной революции», но уже через три года стало не до шуток. Общий уровень потребления жителей Поднебесной снизился почти в два раза, однако это нисколько не отразилось на уровне их жизни – напротив, он возрос, у китайцев появились свободные деньги, китайцы ударились в путешествия по всему миру и начали вытеснять немцев, англичан, японцев и остальных любителей туризма с фешенебельных пляжей, из окрестностей Эйфелевой башни и прочих туристических мекк. Триллионы юаней хлынули инвестициями в другие страны, пришлось отгораживаться экономическими барьерами. Китай начал усиленно развивать космическую промышленность, осваивая недавно созданную технологию скип-транспортировки.

Пример Поднебесной оказался заразительным. Все больше людей во всем мире решали, что ни к чему покупать новый «Фольксваген», поскольку старый и так хорош, а если хозяйка соседнего коттеджа затеяла очередной ремонт, не успев закончить старый, то Бог ей судья, дуре такой, и вовсе ни к чему соревноваться с ней в расточительности и дурновкусии. В результате продажи резко снизились, производство пошло на спад, глобализованная экономика затрещала по швам.

Россия попыталась последовать за Китаем довольно скоро, меньше чем через пять лет. Российская Федерация, страна с огромной территорией и относительно немногочисленным населением, погрязла в бесконечных попытках догнать по уровню благосостояния если не Америку, то хотя бы Португалию. Попытки не удавались, Португалия все так же маячила на горизонте несбыточным миражом. Нужно сказать, что Россия удачно воспользовалась своими нефтью и газом, распродав их и выстроив на полученные деньги современную экономическую базу. Здесь научились делать хорошие товары, ничуть не отличающиеся от лучших мировых, еды и питья стало по колено, жилищный вопрос благодаря неуклонному вымиранию населения тоже решился как-то сам собой, а вот счастья все не было. По сложившийся веками традиции половина страны работала на износ, одна десятая – прикарманивала денежки, а все остальные не просыхая пили водку, самогон, брагу, одеколон и прочие вкусные горячительные жидкости. Нечего и говорить, что линия на стабилизацию потребления, провозглашенная президентом РФ, не нашла горячего отклика в сердцах россиян – те, кто был победнее, и так стабилизировали все что можно без всякого принуждения; люди состоятельные плевались в сторону китайского председателя и собственного президента; пьющие особи продолжали квасить.

Как ни странно, Россия все-таки пришла к стабилизации потребления, но случилось это много позже, после алкогольного мора.

Год шел за годом. Волны, поднятые председателем Чженьженем, расходились по мировым окружностям, превращались в цунами и топили с головой глобализированную экономику, выстроенную странами «золотого миллиарда». Суть сей экономики была проста – десять ведущих стран производили деньги, банковские услуги, интеллектуальный продукт, финансовые концепты, а взамен получали товары. Большая часть самых известных брэндов производилась в третьих странах с дешевой рабочей силой. В обычном супермаркете США можно было найти одежду, сшитую в пятидесяти странах мира, не было там только одежды из Америки, потому что стоила она дорого, и продавалась, соответственно, в элитных бутиках по дико завышенной цене. Лина такого уже не застала, все это было делом далекого прошлого. К тому времени, когда она родилась, от глобализма остались лишь рожки да ножки. Впрочем, обо всем по порядку.

Япония, Сингапур, Малайзия, Корея, Филиппины… одна за другой азиатские страны принимали решения о стабилизации потребления и воплощали свои решения в жизнь – каждая в своем национальном варианте. Потом – Бразилия, Аргентина, Чили, вся Латинская Америка. США и крупные государства Евросоюза держались дольше других – срочно выводили капиталы из третьих стран, хотя чаще продавали местные производства местным же капиталистам – в сложившейся обстановке и это можно было считать роскошью. Всего лишь через десять лет после выхода книги «Великий путь синего дракона» доллар рухнул окончательно, перестал быть главной общемировой валютой. Евро еще держался на плаву, но чувствовал себя отвратительно. «Золотой миллиард» жителей планеты Земля обнаружил, что перестал быть золотым и мало чем отличается от прочих миллиардов. Время абсолютного доминирования Соединенных Штатов Америки закончилось.

Вероятно, в прошлые века такие международные потрясения закончились бы очередной мировой войной. На этот раз тоже не обошлось без взаимных нападок и ряда локальных конфликтов; до большой драки, слава Богу, не дошло. С одной стороны, технология производства оружия достигла таких высот, что применение его уничтожило бы все живое на планете. С другой стороны, у Америки, любительницы поиграть в «войнушку» перед очередными президентскими выборами, оказались столь зияющие бреши в бюджете, что воевать стало просто не на что. Остальные же страны не проявляли особого желания звякать мечами – политика стабилизированного потребления действовала на горячие политические головы удивительно умиротворяюще.

Пострадал весь мир, но по американцам мировой кризис ударил сильнее – сотню лет они стояли выше всех, и падать им пришлось гораздо ниже. Задницы отшибло весьма крепко.

Великий американский президент Джорж Торнтон был назван великим и в русском курсе истории. Было за что – он смог удержать разваливающуюся на куски Америку в едином кулаке, дать своей нации новые ориентиры и показать, что страна не рухнула – напротив, только начала новое движение вперед. Он выиграл выборы в разгар экономической депрессии, а через восемь лет его президентства все в США было переделано и перекроено на новый лад.

Торнтон не был бы американцем, если бы не сделал ставку на средний класс. «Граждане Соединенных Штатов унижены, – говорил он в обращении к нации, – они находятся в растерянности и не знают, что делать. Миллионы людей, интегрированных в мировую экономику, оказались без работы, потому что весь мир предал Америку, откололся от нее, превратив ее в остров, дрейфующий по волнам хаоса. Но мы не потеряли самого главного – своих людей, обладающих самой высокой в мире квалификацией, своего патриотизма и любви к Америке, своей веры в Бога. У нас есть природные ресурсы, есть высокие технологии, есть инфраструктура, выстроенная за столетия, наконец, есть мощная и автономная энергетическая база. По большому счету, Америке не нужен остальной мир – это мы нужны им, и они еще пожалеют о своем остракизме. Мы самостоятельны и самодостаточны, у нас есть все, что нужно для комфортной и счастливой жизни, нужно лишь организовать эту жизнь по-новому. Мы создадим новый, высокий стандарт жизни для приличного американца, честно работающего руками и головой, мы гарантируем ему этот стандарт. Гражданам США придется отказаться от старых привычек, забыть о непозволительной роскоши, стать более экономными. Пришла пора вспомнить о традиционных ценностях – безусловное торжество закона, труд, семья, долг перед американской родиной, уважение друг к другу. Мы выстоим, мы победим! Ибо с нами Бог!»

Лина отлично помнила эту речь президента Торнтона, учила ее чуть ли не наизусть в колледже. Теперь она воспринимала эти слова по-новому – видела, что в кратком манифесте сформулированы основные принципы, ставшие для Америки основой жизни в ближайшие тридцать пять лет: экономический изоляционизм, стабилизация потребления (да-да, все та же самая), политика высокого стандарта. И даже словосочетание «приличный человек» впервые прозвучало здесь в современном своем смысле.

Теперь Лине бросалось в глаза то, что президент не упомянул в речи такие понятия, как свобода и либерализм. Неспроста «безусловное торжество закона» было выдвинуто им на первый план и обеспечивалось безукоснительно, всеми доступными методами.

Итак, граждане США как муравьи забегали по своему разрушенному муравейнику, восстанавливая его и превращая в прекрасное, совершенное здание. Результат, признаться, был достигнут довольно быстро – уже через три года заработали тысячи заводов и фабрик, выпускающих то, что еще недавно производилось лишь в третьем мире. Рабочими стали миллионы «синих воротничков» – бесчисленная армия брокеров, дилеров, финансовых клерков, а также разнообразные дизайнеры, системные администраторы, помощники крупных политиков и политики мелкого масштаба, специалисты по маркетингу и инжинирингу, криэйторы, переводчики, журналисты, фармакологи, архитекторы, юристы и дантисты. Куда им было деваться? Работы было навалом – только совсем не той, которой они привыкли заниматься. И зарплата уже была не та, не сравнить с прежней, докризисной… Конечно, можно было сесть на пособие. Вэлфер, хоть и малый, государством выплачивался, но в этом случае ты автоматически становился кандидатом на выбывание из когорты приличных людей. Такой вот образовался возмутительный перекос: ниггер Джек, стоящий у автомобильного конвейера и получающий всего две тысячи баксов в неделю (сущая мелочь при инфляции того времени) – приличный человек, хай-стэнд, а некий, к примеру, Дэвид Розенберг, белый человек с тремя высшими образованиями, в прошлом преуспевающий адвокат, видный защитник прав сексуальных меньшинств, известный в мире коллекционер фарфоровых членов – ныне лишь бездельник, зажравшийся и не желающий трудиться из принципа, и потому подвергаемый презрению общества.

Наивно было бы думать, что все остались довольны таким положением дел. США – это вам не Китай, тут не построишь всех по струнке. Привыкли, понимаешь, люди к личной свободе, граничащей с анархией. И выступления не заставили себя ждать – несколько лет прошли в непрерывных волнениях, начиная от безобидной демонстрации педиков, прошедших по Пятой Авеню без трусов, заканчивая жуткой «апрельской бойней» в Южном Бронксе, когда армия США вела на улицах Нью-Йорка бои с пятью тысячами разъяренных и вооруженных до зубов маргиналов. Трупы вывозили грузовиками. «Студенческий фронт спасения Америки», «Армия левого крыла», «Кровавые Брокеры», «Лезвие справедливости», даже вынырнувший из небытия «Ку-Клукс-Клан» – все, кто мог, приложили руку к тому, чтобы президент Торнтон не спал спокойно. Джорж Торнтон и не думал спать, он действовал активно и изощренно. Ему хватило пяти лет, чтобы запретить все партии, кроме Республиканской и Демократической, добиться у Конгресса чрезвычайных полномочий, переделать уголовный кодекс, разделив все преступления на пять степеней, и поджарить на электрическом стуле полторы тысячи самых активных наглецов, не признающих власть и закон. Впрочем, полторы тысячи – лишь видимая часть айсберга. Лина только сейчас узнала, что в те смутные годы в США было так или иначе уничтожено больше миллиона американских граждан, а репрессировано еще пять миллионов.

Естественно, она знала кое-что о том времени из школьного курса истории. Само собой, не сомневалась, что все делалось правильно – в стране наводили порядок, обезвреживали преступников, чтобы гарантировать безопасность и спокойствие приличным людям. Не ведала она о другом: именно в те годы была создана BSOM – «Обратная сторона зеркала» – гигантская спецслужба, пронизавшая все американское общество и взявшая его под невидимый контроль. Работа BSOM и была главной причиной успешного и быстрого наведения порядка, механизмом воздействия президента Торнтона и всех последующих президентов.

В том курсе, что слушала сейчас Лина, «Обратной стороне зеркала» уделялось большое внимание. В Америке Лина не слышала о BSOM ничего. Просто ничего. Такая вот вопиющая нестыковка. Могло ли так быть – чтобы она, коренная жительница Шатов, причем не самая глупая жительница, не знала ничего о той силе, что якобы контролирует всю страну? Что информация о столь могущественной силе за десятилетия не просочилась в свободную прессу?

Могло или не могло? – спрашивала себя Лина. И отвечала: черт его знает. Ей предстояло сделать выбор, решить для себя, что есть правда. Определить, какая пропаганда более лжива – американская или русская. Пока никто не давил на ее, никто не подгонял, и она не торопилась решать, просто получала информацию и пыталась подвергнуть ее анализу.

Да, в ее стране контролировалось то, что было связано с электронными устройствами, а связано с ними было все. Но ведь это не было секретом. Каждый приличный человек знал, что живет на виду, открыто, что финансовые его дела прозрачны, что, с другой стороны, ни один другой приличный человек не будет совать нос в его личную жизнь, на то он и приличный, хай-стэнд. Это было лишь средством для предупреждения преступности, и не было в том ничего страшного, даже ничего плохого.

Но вот чертовы джинны, Служба Генетической Безопасности… Они портили всю картину. Не укладывался их стиль работы в рамки приличного поведения. Он вообще ни во что не укладывался. По утверждению русских, СГБ была одной из служб, входящих в BSOM. И логично было предположить, что остальные подразделения «Обратной стороны зеркала» применяют аналогичные СГБ методы…

Лина в отчаянии мотала головой, Лина прерывала сеанс, выключала звук и видео, сидела в темноте и пыталась не думать ни о чем. Ни о чем – не получалось.

С фактами трудно спорить. Черт с ними со всеми – теми, кто у власти и в Америке, и в Раше, и в Чайне, все они сволочи… Лина готова была поверить в контроль служб-невидимок, но только при одном условии – в России существует то же самое. И в Китае, и в Японии, и в Европе – тоже. Почему Америка должна быть козлом отпущения, самой недемократичной страной? Умник не раз проезжался по поводу «промытых» американцев, ругал на чем свет тупых хай-стэндов, пребывающих в иллюзиях, обещал привезти Лину в «правильную» страну. И вот привез. Она тут, в России. Что она видит? Закрытый, отлично обеспеченный КБК, похожий на государство в государстве, сотни вежливых умных людей, каждый из которых – агент спецслужбы. И ни одного обычного человека. Кто даст ей гарантию, что, выйдя из этого здания, она снова не окажется под негласным присмотром?

– Юр, – спрашивала она Умника вечером, после ужина, – может, это во всем мире так – государства не могут контролировать своих жителей без тайных служб? И нет в этом никакого извращения? Ты об этом не думал? Просто время сейчас такое: любой маньяк имеет техническую возможность изготовить страшное оружие у себя в гараже и отправить на тот свет тысячи людей. Как же тут не контролировать всех и вся, а? Свобода и либерализм есть, но они существуют для того, кто приличен и не агрессивен. А всех тех, кто преступен и опасен, обезвреживают еще до того, как они успели нагадить. Наверное, это закономерность, и по-другому быть не может.

– Может, – отвечал ей Юрий. – Вот у нас все по-другому.

– Враки, враки. У вас наверняка есть свой BSOM.

– Нет у нас ничего подобного.

– Да ладно, ты же сам спецагент. Вас, спецагентов, послушать…

– Никакой я не агент, – заявлял Юрий. – Я сотрудник внешней разведки. Шпиён. А шпиёны, милая, есть у всех стран. Всегда были и будут. Честные, добрые и гуманные шпиёны.

– Нет, ну ты скажи, чем вы от нас отличаетесь? У вас что, кредитных карт нет? Или компьютеров, подключенных к сети?

– Есть. Все у нас есть. Что мы, дикари, что ли?

– А раз так, значит есть возможность проследить человека. И запеленговать, где он находится.

– Ну да… – неохотно соглашался Юрка.

– И чем тогда вы лучше нас?

– Всем.

– Ну чем, чем конкретно?

– Выйдем на волю – сама все увидишь.

Вот и поговори с таким…

День 12

– Юрка, Юрка, – прошептала Лина в ухо Умника. – Ну почему ты такой волосатый, Юрка? Тебя нужно побрить.

Юрка пихнулся плечом, сонно промычал что-то – мол, отвяжись от больного человека, – повернулся к Лине спиной и принялся спать дальше.

– Ну и что, что полседьмого? – громко спросила Лина. – Через полчаса будильник все равно прозвенит. А если ты проснешься прямо сейчас, то у нас будет на полчаса больше на то, чтобы полюбить друг друга.

Сонное сопение в ответ.

– Сурок, вот кто ты, – сказала девушка. – Волосатый русский сурок. У нас, в приличной стране, все приличные мужчинки выбривают на себе волосы. И приличные девочки тоже – вот как я, например. Каждый день я делаю то что надо, чтобы быть везде гладенькой, и тебе это нравится. А ты ходишь мохнатый как мардж, и считаешь, что это нормально.

– Дай поспать! – хриплое бормотание из-под одеяла.

– Ну ладно… – мстительно заявила Лина. – Спи, спи. Дрыхни…

Она вскочила с постели, прошлепала в ванную, взяла бритву Умника – электрическую, с лазерным лезвием, сняла майку, поводила бритвой по подмышкам – из вредности. Убедилась в безукоризненной работе прибора и отправилась обратно в спальню. Приподняла одеяло, спустила трусы с Умника. Умник дрых как убитый, смотрел самый сладкий предутренний сон. Лина закусила нижнюю губу, чтобы сдержаться, не прыснуть от смеха, и провела бритвой по ягодицам Юрки, поросшим светлыми волосками. Провела раз, другой…

Юрка вскочил как ошпаренный. Через долю секунды он уже стоял на полу – одной рукой подтягивал трусы, другой держался за задницу. Лина с удовольствием отметила его отличную эрекцию.

– Эй, ты что делаешь? – взвыл Юрка. – Сбрендила, что ли?

– Я же сказала – тебя нужно побрить, – промурлыкала Лина, на четвереньках пробираясь по кровати, направляясь к Умнику. – Я побрила тебе попку, мой милый. Теперь у тебя славная попка, милый Юрочка, гладкая, как у павиана. Дай я ее поглажу.

– С ума сойти… – Юрка схватился за голову, рухнул в постель на спину. – Точно, как павиан – с лысой кормой. Линка, сейчас я тебя убью!

– Спорим – не убьешь?

Подлый Юрка попытался спрятаться под одеяло, но не тут-то было – быстрая Лина цапнула одеяло первая, кинула его в сторону, села Юрке на живот, схватила его за запястья, развела его руки в стороны, распялив на кровати. Юрка слабо возился под девушкой, горячий его член упирался ей сзади в копчик.

– Вот так и лежи, – сказала она. – А я буду объяснять тебе, глупому Умнику, что к чему. Понял?

– Понял…

– Вот, смотри, – Лина приспустила трусики, – видишь, как все гладенько. Ничего лишнего, никакой растительности. Классно, да?

– Угу. – Юрка громко сглотнул слюну, попытался протянуть руку, но Лина шлепнула его по пальцам.

– Человек должен быть голеньким, – наставительно сказала Лина. – Потому что он не обезьяна. Это у обезьяны заросло волосами все, кроме задницы. И ты сейчас похож на обезьяну, шпион Юрка. Ты мохнатый, и с голой задницей. Но из тебя еще можно сделать человека, есть последняя надежда.

Она взяла бритву, включила ее и провела по курчавой груди Умника – крест-накрест. Получилась большая лысая буква Х. Умник тут же вытаращил глаза, собрался издать возмущенный вопль, но Лина пресекла бунт в корне – зажала его рот рукой.

– Я понимаю – тебе страшно, – заявила она. – Ты бережешь свою мужскую растительность как последний неандертальский атавизм. Думаешь, что с ней ты больше похож на самца. Только знаешь, бояться нечего. Тебе и так есть чем гордиться. Хотя бы вот этим…

Она протянула руку назад и дотронулась до торчащего юркиного инструмента. Инструмент тут же отозвался возбужденным толчком. Лина нежно погладила его, затем оттянула в сторону серединку трусиков, приподнялась и медленно, облизываясь от удовольствия, вставила в себя.

Юрка закрыл глаза и выгнулся дугой. Пальцы его заскребли по простыне.</