Книга: Сверхдержава



Сверхдержава

Андрей Плеханов

Сверхдержава

Купить книгу "Сверхдержава" Плеханов Андрей

После всего вышесказанного читатель без труда согласится, что происшествия, имевшие место весной нынешнего года, застали наших граждан врасплох и были, как мы поняли впоследствии, провозвестниками целой череды событий чрезвычайных, рассказ о коих излагается в этой хронике. Некоторым эти факты покажутся вполне правдоподобными, зато другие могут счесть их фантазией автора. Но в конце концов летописец не обязан считаться с подобными противоречиями. Его задача – просто сказать "так было", если он знает, что так оно и было в действительности, если случившееся непосредственно коснулось жизни целого народа и имеются, следовательно, тысячи свидетелей, которые оценят в душе правдивость его рассказа.

Альбер Камю. «Чума»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СОВЕРШЕННЫЕ ЛЮДИ

ГЛАВА 1

СВЕРХДЕРЖАВА. 2008 ГОД. ИЮНЬ

МОСКВА ПРИВЕТСТВУЕТ ГОСТЕЙ

Аэробус транснациональной компании "Аэрофлот" разгружался, освобождал свое серебристое чрево от багажа и пассажиров. Многометровая стеклянная труба эвакуатора была приставлена к его боку, и было видно, как хрупкие фигурки пассажиров медленно проезжают внутри нее, сидя в креслах транспортера. Лайнеры изо всех стран мира приземлялись на посадочные полосы и с ревом взмывали в небо. Маленькие частные самолеты и геликоптеры сновали в воздухе как разноцветные мухи, управляемые неслышными человеческому уху сигналами системы автоматической посадки.

А здесь, внутри эвакуатора, было тихо, шум реактивных двигателей не проникал сквозь толстое тонированное стекло. Пассажиры притихли, разглядывая жизнь гигантского роботизированного муравейника, именуемого международным аэропортом "Шереметьево-2". Самый большой аэропорт в мире выглядел как порождение инопланетного разума – ни единого человека не было видно на летном поле, только механические существа всевозможных форм двигались по серому матовому покрытию, сверкая никелированными конечностями, шевеля усами черных антенн. Причудливая фантазия выстроила здания терминалов – казалось, что овалы и кривые фиолетовых стен вылеплены из живой субстанции, растущей по собственным законам и не подчиняющейся земной гравитации.

Когда Шрайнер был в последний раз в Москве? Восемь лет назад. Всего восемь лет – и все так изменилось. Было ли фантастическое великолепие аэропорта в достаточной степени функциональным? Возможно, было, но еще в большей степени это предназначалось для услады глаз. Для изумления, для шокирования, для приведения в трепет и восторг людей, прибывающих в столицу самой богатой страны на планете.

Большинство пассажиров видело все это уже не в первый раз. И все же те, кто находился сейчас рядом со Шрайнером, дисциплинированно таращились на невероятную картину, проплывающую внизу. К мочке уха каждого была прилеплена пластиковая клякса коммуникатора и нежный девичий голосок рассказывал о том, какие услуги (бесплатные, черт подери этих русских, бесплатные!) предоставляет аэрокомпания в целом и "Шереметьево" в частности. Голос в наушнике Шрайнера, естественно, мурлыкал на немецком языке. Хотя это было излишеством – Шрайнер знал русский не хуже, чем немецкий.

Рихард Шрайнер не желал сейчас никаких услуг. Ему хотелось поскорее пройти таможенный контроль, сесть в такси, добраться до гостиницы, задернуть шторы, выпить сто граммов чего-нибудь сорокаградусного… И выключить все телевизоры, конечно. Рихарда уже тошнило от сервиса компании "Аэрофлот", наваливающегося на клиентов подобно снежной лавине. Чего стоил только сегодняшний фирменный обед в самолете – изысканное пиршество в лучших традициях русской императорской кухни. Шрайнер икнул. Сегодня он слопал пять дармовых кусков севрюги – драгоценной, янтарной, полупрозрачной. Полкило, наверное, не меньше. Боже, какой изумительный вкус… Но для желудка тяжеловато. Умеренность – вот что не помешает ему здесь, в Москве. Нельзя забывать, что он снова в России – в стране, где могут закормить до смерти.

Необходимость передвигаться на собственных ногах была сведена в Шереметьево до минимума. Широкая лента транспортера внесла новоприбывших в здание, миновала надпись "Российская Таможня" и вдруг непонятным образом разделилась на несколько полос. Теперь Рихард в компании нескольких человек ехал по широкому коридору – голубоватый потолок, неяркое освещение, стена-экран. По стене ползли неоновые буквы объявлений на русском, немецком, английском и прочих языках. "Уважаемые гости России! – значилось там. – Напоминаем Вам, что в нашей стране существует опасность заражения якутской лихорадкой. Настоятельно рекомендуем Вам сделать вакцинацию. В случае, если прививка не будет сделана, административные органы РФ не несут ответственности за Ваше здоровье. Тем, кто сделает вакцинацию, предоставляется карта на льготное медицинское обслуживание в течение одного месяца".

Чертовски привлекательное предложение. Рихард знал, что многие специально ехали в Россию, чтобы сделать эту прививку, а потом еще и полечиться по льготным ценам в шикарных российских клиниках. Это получило название "прививочный туризм". Прививка была бесплатной – от человека требовалось только согласие. Соглашались почти все.

Объяснялось это просто: российская вакцинация начисто избавляла организм от всех вирусных гадостей – от гепатита до СПИДа. Технология такого чуда держалась Россией в секрете – как, впрочем, и все тысячи чудесных технологий, составлявших основу экономического процветания Сверхдержавы. Бесполезно было бить кулаками в грудь, обвинять Россию в жмотстве и призывать ее поделиться вакциной с другими странами, издыхающими от СПИДа. Хочешь сделать прививку – пожалуйста, никто тебе в этом не отказывает. Приезжай в любой из русских городов и делай.

Что такое якутская лихорадка, никто толком не знал. Рихард помнил, что эта страшная болезнь промчалась по России восемь лет назад – в период Большой Смуты. Народ называл эту болезнь коротким простым словом: ЧУМА. Люди заражались и погибали тысячами. Рихард читал об этом в газетах, видел фотографии умирающих – неестественно красные раздутые лица, гноящиеся глаза, лопающаяся кожа на руках… Лично он ни одного заболевшего не видел. Была изобретена вакцина – та самая, уникальное творение биотехнологии. Вспышку инфекции задавили, не дали ей прорваться за пределы Сибири. Все население страны было привито. Прививали и иностранцев. Но Рихард Шрайнер остался непривитым. Он удрал тогда из России в страшной панике. Он почему-то боялся прививок – как бегемот из старого русского мультфильма. Он скорее заболел бы чумой, чем позволил бы ввести в свое тело чужеродный белок, механизма действия которого не понимал. Шрайнер удрал в Германию и не появлялся в России целых восемь лет.

Рихард вспомнил, как уезжал из этого самого Шереметьева. Разбитые асфальтовые пандусы, сизый сигаретный воздух, поднимающийся к тусклым металлическим кольцам потолка. Жалкие ряды изрезанных дерматиновых кресел, облепленные замерзающими пассажирами. Таксисты, назойливо хватающие за руку. Надкушенные гамбургеры и пластмассовые стаканчики с водкой на грязном столе. Бесконечные шевелящиеся хвосты очередей к стойкам таможенников – длинные для россиян, короткие для иностранцев. Хмурые, затравленные взгляды. Отпечаток застарелой раздраженной бедности… Как все могло измениться так всего за восемь лет?

Не так уж и важно, как. Главное, что изменилось. И теперь Шрайнер прилетел, чтобы взглянуть на все это собственными глазами. Он хотел понять, что все-таки произошло с этой страной.

* * *

В Западной Европе давно не существовало границ как таковых – получив единую визу, можно было проехать без задержек от Чехии до Нидерландов. Россия, как всегда, шла своим собственным путем. Она не желала, чтобы на ее территорию, с таким трудом вычищенную от грязи, занесли какую-нибудь дрянь – например, наркотики или контрабандное оружие. Поэтому "зеленого коридора" в российской таможне не предусматривалось. Несмотря на огромный поток пассажиров, каждый приезжающий подвергался тщательному досмотру и индивидуальному собеседованию. Работа таможни была тщательно продумана и великолепно организована.

– Господин Рихард Шрайнер? – уточнил таможенник, вглядываясь в надпись на универсальной идентификационной карте. – Федеративная Республика Германия? Вы не в первый раз посещаете Россию?

Таможенник говорил на русском языке, но компьютерный переводчик превращал его речь в немецкую. Карканье синтезированного голоса в наушнике раздражало Шрайнера. Он нервно дернул плечом и отлепил синюю нахлобучку от ушной раковины.

– Я много раз был в вашей стране, – сказал он. – Я хорошо говорю на русском языке. Это моя профессия. Пожалуйста, говорите по-русски, я буду все понимать просто великолепно!

Шрайнер улыбнулся – настолько мило, насколько умел. Надеялся, наверно, на ответную улыбку таможенника. И не дождался оной.

В самом деле, почему представитель русской таможни должен улыбаться какому-то там немцу – к тому же маленькому, неказистому и хромому? Только из-за того, что тот знает русский язык? Русский в мире знают многие – так же, как английский десять лет назад.

– Смею заметить, что я и так говорю по-русски, – холодно сказал таможенник. – Господин Шрайнер, вы везете с собой что-либо запрещенное к ввозу в Российскую Федерацию? Оружие? Наркотики? Алкогольные напитки? Биологические препараты? Телевизионные устройства?

– Нет, нет, ничего такого, – торопливо произнес Шрайнер. – Вы же досматривали мой багаж…

– Вот именно. Досматривал.

Толстые пальцы таможенника, украшенные татуировками в виде перстней, пробежали по клавиатуре, откуда-то сбоку выползла полка, на которой находился распотрошенный чемодан Шрайнера. На самом верху лежала коричневая кожаная папка, застегнутая на молнию.

Таможенник возвышался над маленьким Шрайнером как гора. Круглая голова, стрижка ежиком. Толстые губы, сломанная переносица. Большие грубые руки, испещренные блекло-синими рисунками. Эти руки только что копались в чемодане Шрайнера. Руки с татуировкой – уголовной, без сомнения. Шрайнер хорошо знал русские реалии. Такие татуировки делали в русских тюрьмах десять лет назад. Теперь, конечно, уже не делают. В России все изменилось. Бывший преступник – и вот, пожалуйста, работает служащим государственной таможни. И можно быть уверенным, что он не совершит ничего противозаконного. Все изменилось.

– Это что? – таможенник постучал пальцем по папке.

– Это папка, – заявил Шрайнер. Не любил он дурацких вопросов.

– Это фолдер.

– Я и говорю – папка[1].

– Откройте ее, пожалуйста.

Рихард со вздохом расстегнул молнию. На одной стороне находился плоский цветной экран, на другой – клавиатура. Кожаная папка была фолдером фирмы "SONY" – персональным компьютером, потомком ноутбуков, популярных в конце прошлого века. Только весил этот компьютер не больше ста пятидесяти граммов. А по параметрам самый лучший ноутбук показался бы по сравнению с ним не сложнее карманного калькулятора.

– Ваш фолдер способен работать в режиме телевизионного приемника, не так ли?

– Так. – Шрайнер виновато развел руками. Глупо было бы отрицать. В мире давно не выпускалось персональных компьютеров, не работающих к тому же как телевизор и видеотелефон.

– Ваш фолдер произведен за границей. Он японский. – Таможенник бросил на папку презрительный взгляд, словно перед ним лежал не современный аппарат, а кучка дерьма. – Я думаю, вам известно постановление нашего правительства, запрещающее провозить в Российскую Федерацию телевизионные устройства иностранного производства.

– И что мне делать?

– Его нужно оставить здесь, в специальном сейфе. Поедете обратно – заберете.

– Он нужен мне для работы.

– Нет проблем. Вы получите другой фолдер вместо этого на время проживания в России. Бесплатно. Хороший фолдер. Намного лучше этого вашего японского. Хорошую папку российского производства.

– Нет, вы не понимаете! На моем компьютере содержится информация, без которой я не смогу делать работу! Между прочим, это совершенно конфиденциальная информация! Она защищена паролем, но что такое пароль для российских спецслужб? Вы не можете мне дать гарантию, что все, что там есть, не будет перезаписано…

– Вы не умеете пользоваться папкой, господин Шрайнер? – Таможенник слегка наклонился, заглянул в глаза немцу, очевидно, пытаясь определить – является ли этот скандальный очкарик полным идиотом или только притворяется оным. – Разрешите, я помогу вам.

Он взял папку, дотронулся пальцем до кнопки. Маленький золотистый диск трех сантиметров диаметром выскользнул сбоку, прямо на ладонь таможенника.

В персональных компьютерах всех марок трех последних лет производства использовались только переносные носители памяти. Встроенных дисков больше не было. Таможенник знал это. Он хорошо разбирался в компьютерах, этот бывший уголовник.

– Вот ваша память, герр Шрайнер. Возьмите ее, вряд ли она заинтересует российские спецслужбы. – Таможенник положил диск в пакетик из полупрозрачного металлизированного пластика. – Вы получите новый фолдер в комнате номер пятнадцать. Советую брать "Мурену-231", это лучшая российская модель. Мы получили их только две недели назад, и почти все уже разошлись. Их еще "мухоморами" называют – у них цвет красный с пятнышками. Так и скажете там девушке: "Дайте мне мухомор".

– Не хочу я мухомор! – визгливо заявил немец. – Я плохо привыкаю к новым компьютерам…

– Вставите ваш диск вот в такую же щель. Сбоку. – Таможенник явно не интересовался желаниями немца. – И можете пользоваться. Думаю, после нашей "Мурены" вам вряд ли захочется снова пользоваться примитивной "Соней". Качество есть качество.

Плевать было Рихарду на эту "Соньку". И на диске, кстати, не было ничего интересного. Просто ему почему-то захотелось вывести из себя этого безупречного исполнителя равнодушных инструкций.

– Мне очень дорога эта папка, – быстро сказал он. – Я с ней всегда. Это мой талисман, понимаете? Видите, вот здесь, на уголке – гравировка. Это подарок от любимой женщины. – Шрайнер тупо ткнул пальцем куда-то. – Хотите, я дам вам деньги? Я дам вам деньги, да. Хорошее награждение. Пятьдесят рублей. Нет, сто рублей. Работник таможни в Германии получает эквивалентную сумму за один месяц.

– Я получаю столько за три дня, – произнес таможенник. Никаких эмоций на его лице так и не отразилось. – Вы что, взятку мне предлагаете?

– Да. – В голосе немца появилась заискивающая надежда.

– Я не беру взяток. – Таможенник развел огромными руками. – Не беру.

– А кто-нибудь здесь берет? В этом аэропорту?

– Никто не берет. Зачем?

Таможенник пожал плечами. Выглядело это так, будто он действительно не понимал, зачем может понадобиться взятка.

– Так что мне делать?

– Ничего. Работайте, отдыхайте в свое удовольствие. А талисман свой заберете, когда будете уезжать. Мне в принципе, не жалко, но не положено…

И посмотрел строго, словно устыдившись собственного излишнего либерализма.

– Скажите, – Рихард доверительно приблизился к уху таможенника. – Какую работу вы имели… скажем, лет десять назад? Вы работали на таможне?

– Нет. – Таможенник извлек карту из проверочного устройства и провел по ней черным прямоугольником сканера. – Тогда я не работал на таможне.

– Вы когда-то сидели в тюрьме, да?

– Да. В тюрьме. – Таможенник протянул паспорт Рихарду. – Разрешение получено. Вы зарегистрированы. Счастливого пути, герр Шрайнер. Вы можете идти.

– Из-за какого преступления вы сидели в тюрьме?

– Убийство, – сказал таможенник. – Это было убийство. Ограбление, рэкет и все прочее. Это было давно, с тех пор все изменилось. Всего хорошего, герр Шрайнер. Вы задерживаете очередь.

– А сейчас вы могли бы убить кого-нибудь?

– Нет.

– Даже если бы вам пришлось защищать себя? Если бы на вас напали?

– Герр Шрайнер! – Таможенник выговаривал слова четко, словно имел дело со слабослышащим. – На вас никто не нападет. У нас уже давно не бывает такого. Никто ни на кого не нападает. Здесь Россия, а не Германия! Вы сами все увидите, герр Шрайнер. Своими глазами.

– А кто же тогда сидит в тюрьме в России? – пробормотал Шрайнер. – Кто-то все равно сидит в ваших тюрьмах. Те люди, кто делал преступления.

– Это чумники. – Таможенник махнул рукой. – Эти, такие… Чумники, короче. Они ненормальные были. Они убить могли, украсть. Но их уже давно нет. Не волнуйтесь, вы их не увидите. Всего хорошего! Ауфидерзейн!

Шрайнер взял свой чемодан, услужливо застегнутый таможенником, и поплелся по коридору к злополучной комнате номер пятнадцать. Он шел и хромал сильнее обычного – одной рукой опирался на тросточку, другой тащил тяжелый чемодан, забыв об услугах транспортера. Он ожидал, что увидит что-то необычное, но не думал, что это проявится именно в таком виде. Он был крайне озадачен.



– Хочу увидеть чумников, – бормотал он.

* * *

В конструкции здания аэропорта было что-то совсем непривычное. Шрайнер не видел такого ни в одном из портов мира. И только когда транспортер выплюнул его в главный зал, Шрайнер понял, что здесь особенного.

Главный зал был совсем небольшим для такого гигантского аэровокзала, и почти пустым – здесь находилось не больше десятка человек. А основная часть здания состояла из бесчисленных транспортных коридоров, подобных тому, по которому только что проехал сам Шрайнер. Таким образом, пассажиры не собирались стадами – их быстро сортировали, ставили на ленту конвейера и провозили по всем необходимым процедурам без малейшей задержки. После чего они быстро покидали здание аэропорта.

И все же Шрайнер решил сделать маленькую остановку. Он переволновался. Ему нужно было привести себя в порядок – немножко выпить.

У стены стояло несколько столиков, накрытых белоснежными скатертями. Шрайнер доковылял до столика, с облегчением поставил чемодан на пол и плюхнулся на резной деревянный стул. Закурил.

Немедленно появилась официантка, русская красавица средних лет – подрумяненные щеки, пышные формы, обтянутые по последней моде полупрозрачным кружевным пластакрилом. Некое подобие кокошника на голове – как дань традиционной московской сусальности. Официантка, в отличие от непробиваемого таможенника, одарила Рихарда улыбкой – столь ослепительной, что он едва не свалился со стула.

– Что господин пассажир желает покушать?

– Мне выпить что-нибудь, – сказал Шрайнер, размахивая сигаретой.

– Чай? Кофе? Соки? Квасу?

– Сто граммов водки "Кристалл". Нет, сто пятьдесят. И стакан спрайта.

Рихард Шрайнер хорошо помнил, как делали заказы на выпивку в России десять лет назад. Нужно было непременно сказать, какое количество водки вам налить, и чем вы будете ее запивать. Первую порцию выпиваемой водки, насколько он помнил, не закусывали.

– Извините. – Улыбка женщины стала еще ярче. – Водки у нас нет. Шереметьево не входит в алкогольную зону. Могу порекомендовать вам сбитень, это великолепный напиток. Там много натуральных витаминов, и если вы устали, он очень взбодрит вас…

– Тогда кофе, – удрученно сказал Шрайнер. Не понравилось ему это словосочетание: "алкогольная зона". Новая жизнь, странная терминология… – Двойной кофе, капуччино. Сделаете?

– Конечно!

– Сколько это стоит?

– Бесплатно. – Барышня уже переместилась за стойку и готовила кофе – в маленькой турке, безо всяких там аппаратов. – Для пассажиров у нас все бесплатно.

– Для пассажиров "Аэрофлота"?

– Для любых пассажиров.

– А если к вам придет какой-нибудь человек, не являющийся пассажиром? Скажем, бездомный? Вы тоже обслужите его бесплатно?

– Бездомный? – Женщина, кажется, вспоминала, что это за слово такое – "бездомный". – А, в смысле, кому жить негде? У нас таких не бывает.

– Не бывает? – переспросил Рихард. – Что, у всех есть жилье?

– Конечно. Ели нет денег на покупку квартиры, то можно получить госжилье – сразу, очереди нет. Вы знаете, в Москве очень много пустых государственных квартир. Все сейчас едут на север. Многие уехали из Москвы. Я их понимаю… Там лучше, конечно, на севере, там интереснее. А человек, знаете ли, стремится туда, где лучше.

Она вздохнула, и сразу стало ясно, что ей надоело в комфортной, но скучноватой Москве, что хочется ей за туманом и за запахом тайги, или, к примеру, лесотундры. Шрайнер уже слышал, что русское правительство проводит спецпрограмму по освоению севера и денег на это не жалеет. Но север сейчас мало интересовал Шрайнера.

– Нет, я говорю о других бездомных, – сказал он настойчиво. – Я говорю о тех, кто принципиально не работает, пьет водку, морально опустился…

– А, это вы про диких чумников говорите, – облегченно вспомнив, сказала дама. – Нет, дикий чумник сюда, в аэропорт, попасть не может,. Да и просто чумник, даже не дикий. Чумники живут в других местах. В специальных местах. Они же заразные.

– В тюрьме?

– Ну что вы? – Тетка укоризненно тряхнула головой. – В тюрьме сидят преступники! Они, конечно, тоже чумники, но только совсем уж плохие. Дикие. А обычные чумники, ну, знаете, такие, не очень опасные, они живут в обычных поселках. Только специальных. Там у них все есть. Я видела, их по телевизору показывали. Они замечательно живут. Я слышала даже, что некоторых удается вылечить.

– От чего вылечить?

– Как от чего? От этого… От их болезни. От якутской лихорадки. А у вас, что, чумников нету?

– У нас чумников нет, – твердо сказал Шрайнер. – Я из Германии. У нас, например, много больных СПИДОМ – каждый шестой. Это наша большая проблема. А чумников нет.

– Ой, простите! – Буфетчица осеклась. – Я не знала что вы это… такой иностранец. Я думала, вы откуда-нибудь с Украины. Говорят, чума и туда добралась. Вы так хорошо говорите по-русски…

– Кто такие чумники? Почему я никогда не слышал о них в Германии?

– Так вы не знаете про чумников? Ой, тогда я вам не буду рассказывать, – глаза буфетчицы сузились в смущенные щелочки. – Я что-нибудь не то вам наплету. Вы телевизор смотрите, там все расскажут. Надо больше смотреть телевизор, там все рассказывают. Только вчера была передача про этих… про чумников. А я вас только запутаю.

– Хорошо. Спасибо. Так я и сделаю.

Шрайнер получил свой кофе – превосходный, как и следовало ожидать. Сидел, прихлебывал горячий ароматный напиток, и смотрел телевизор. С этим проблем не было: весь шикарный аэропорт был сплошным телевизором. Половина каждой стены беззвучно мерцала огромным экраном, и каждый экран показывал свою собственную программу – российскую, разумеется. Звук можно было включить в наушниках личного коммутатора при помощи обычного универсального пульта, который каждый обладатель "Телероса" всегда имел с собой – на руке, наподобие часов. Шрайнер не стал включать звук. Программы "Телероса" нравились ему, но про чумников сейчас ничего не показывали. Да и сомневался он, что покажут. Врала, наверно, эта краснощекая тетка. Шрайнер имел систему "Телерос" у себя дома, в Германии. И там никогда не говорилось ни о каких чумниках.

Если первые же два человека, встретившиеся ему в России, сами заговорили о загадочных "чумниках", то у него есть неплохой шанс найти кого-нибудь, кто расскажет о них все. Ну да, конечно!

Эта мысль привела Шрайнера в хорошее настроение.

* * *

Шрайнер собирался ловить такси, но оказалось, что не так-то просто вырваться из цепких объятий компании "Аэрофлот". Едва он выволок свой чемодан из здания терминала, как к нему залихватски подрулила тележка на больших колесах с мягкими шинами. На тележке было установлено два кресла, имелась площадка для багажа. И не было никаких признаков того, что управлять данным средством передвижения можно самостоятельно.

– Здравствуйте, господин пассажир, – пропищал синтетический голос тележки. – Сервис аэропорта "Шереметьево-2" к вашим услугам! Располагайтесь в кресле, пожалуйста. Назовите адрес вашего назначения, пожалуйста. Мы доставим вас к соответствующей платформе монорельса.

Шрайнер опешил. Хотел было объяснить тележке, что хочет проехать по городу в такси, и знать не желает никакого монорельса. И вдруг увидел, что вокруг него десятки пассажиров деловито садятся на такие же тележки и уносятся по разноцветным дорожкам куда-то за угол. Подумал, что самостоятельно можно блуждать до бесконечности, разбираясь в квадратных километрах шереметьевских механических джунглей. И даже испытал чувство благодарности, забираясь в удобное черное кресло.

– Гостиница "Ярославская", – сказал он. – Знаешь, где это, глупая тележка?

– Платформа пять, маршрут монорельса номер семьдесят, остановка "Ярославская", – без запинки отбарабанил дребезжащий голос. Тележка помчалась по дорожке, ловко лавируя и избегая столкновения с себе подобными. Шрайнеру стало очень весело. Пожалуй, стоило прилететь в Москву уже для того, чтобы поучаствовать в такой вот детской гонке. Пассажиры вокруг радовались не меньше: смеялись, махали руками, кричали что-то на разных языках – наверное, подгоняли своих механических лошадок.

– Это не Россия, – пробормотал Шрайнер. – Это черт-те-что! Диснейленд какой-то.

Он улыбался как ребенок. Ветер трепал его мягкие седеющие волосы.

* * *

Лето. Солнечная погода. Одиннадцать часов утра. Двадцать пять градусов тепла. Пятнадцать метров высоты. Сто семьдесят километров в час. Московская монорельсовая дорога.

Рихард Шрайнер смотрел вниз. Стены вагона монорельса были почти сплошь прозрачными – для лучшего обзора. Состав бесшумно мчался над автострадой кольцевой дороги. Машины внизу сверкали в лучах солнца как россыпь драгоценных камней. Шрайнер не верил своим глазам – по шоссе ехали сплошь эмобили. Никогда он не видел их в таком количестве.

Электрический автомобиль Эмобиль ВАЗ-ЭМ-7012 был дорогим удовольствием. Намного дороже, чем машина с бензиновым двигателем. В последние годы на Западе стало предметом особого престижа выкладывать огромные деньги за российские эмобили и гордиться тем, что не засоряешь окружающую среду, донельзя уже загаженную бензиновым смогом. Правительство Германии даже направило средства для развития программы электромобилизации. И все равно эта роскошь – эмобиль – был не по карману большинству немцев. А надменным русским было плевать на экологические проблемы западного мира. Не хотели они снижать цены на свои технологические чудеса, и все тут. Твердо лелеяли свой внешнеэкономический принцип: хотите – покупайте лучшее, российское, обеспечиваем льготный сервис. Не хотите – пользуйтесь своим, паршивеньким и устарелым. Нет денег? Ваши проблемы.

У русских проблем не было. Российские эмобили покупали во всех странах мира, несмотря на дороговизну. Эмобили практически не требовали ремонта, и их не нужно было заправлять ядовитым бензином, дорожающим с каждым днем.

Шрайнер вглядывался в машины на дороге. Невероятно – почти ни одного бензинового! Что это? Инвестиции московской администрации в программу "Чистый воздух"? Экономическое чудо России, когда любой русский получает достаточно, чтобы купить себе драгоценную электрическую игрушку? Показушное процветание на фоне больной экономики стран Запада? Или все это, вместе взятое?

Монорельс свернул в сторону, несколько сбавил скорость. Шрайнер обратил внимание, что большое количество кварталов снаружи от Кольцевой – нежилые. Их окружали заборы, кое-где работали бульдозеры, ломая и руша стены панельных домов. Шрайнер читал в газетах, что на треть опустевшая Москва наконец-то получила возможность решить проблемы домов-уродцев хрущевской эпохи. Он даже знал, что предполагалось создать на месте снесенных кварталов. Там высадят лес. Никаких новых заводов: запаса старых производственных площадей, осиротевших и заброшенных во времена кризиса и Большой Смуты, России хватит на десятки лет. Производство в стране росло. Россия не публиковала никаких цифр на этот счет – не желала пугать мир темпами своего экономического роста. Российские товары захватывали мировой рынок, давя конкурентов, как тараканов. Русские автомобили, русские самолеты и корабли, русская мода, русская косметика… Все страшно дорогое и великолепное по качеству. Престижное.

Монорельс двигался к центру, и Шрайнер совершенно не узнавал город. Сталинские небоскребы все так же подпирали небо острыми шпилями, и проспекты были так же широки. Но куда делись пошлые кубики коммерческих киосков, лепившиеся друг к другу десять лет назад? Куда исчезли крикливые параллелепипеды рекламных щитов? Дома – что случилось с ними? Они напоминали сказочные сады Семирамиды. Единообразие каменных стен разрезали выступы-террасы, засаженные экзотическими растениями – кустарниками, подстриженными в виде скульптур, причудливо вьющимися лианами и невиданными яркими цветами. Кисть гигантского художника набросала по панораме столицы мазки разного оттенка – зеленые, розовые, голубые – яркие и размытые, сливающиеся в картину, достойную самого изысканного импрессиониста. Чистая синева неба отражалась в воде Москвы-реки. Спокойствие и радость наполняли атмосферу города – помолодевшего, посвежевшего, умытого ночным дождем.

Раньше этот город не был добрым. Никогда не был – насколько помнил его Шрайнер. А теперь Москва стала уютной и доброй. Вот что, пожалуй, изменилось в ней больше всего. Агрессия, присущая любой большой столице, была выметена с улиц.

Шрайнер почувствовал, что напряжение, не оставлявшее его всю последнюю неделю, тает, уступает место созерцательному спокойствию. Россия, из которой он уехал восемь лет назад, была бедной, озлобленной, опасной. Но она была и щедрой, и задумчивой, и душевной, и по-человечески несчастной. Шрайнер любил ту Россию такой, какой она была – не мог не любить. Российская Сверхдержава две тысячи восьмого года была совершенно другой страной. Она еще не завоевала сердца Рихарда, но уже метнула стрелу Амура, поразив его своей красотой – экзотической, и все же гармоничной. Шрайнер чувствовал, что в душе его может найтись место и для этой страны – новой России.

ГЛАВА 2

РОССИЯ. ГОРОД ВЕРХНЕВОЛЖСК. 1999 ГОД

МАЙ. старые друзья

Николай Краев поднимался по лестнице – вспотел с непривычки, но упорно карабкался вверх пролет за пролетом. Человек, к которому шел в гости Краев, проживал на пятом этаже дома сталинской постройки – основательного, кирпичного, с высокими потолками, не сплющенными хрущевскими архитекторами-торопыгами. Лифта в таком доме не полагалось – впрочем, физические неудобства ходьбы по лестнице компенсировались эстетическим бонусом, в качестве которого выступала чистота подъезда. Краев давно не видал в жилых домах таких чистых стен – конечно, не мраморных, а всего лишь крашеных масляной краской, но все же не исписанных сверху донизу блудливыми пролетарскими детьми. Он вспомнил подъезд своей стандартной девятиэтажной панельки: ряды искореженных почтовых ящиков в чешуе обуглившейся краски, спички, прилипшие к потолку, свежую кучку кошачьего дерьма у собственной двери, лужу пролитого молока в лифте, скисшую за два дня… Нет уж. Лучше пешком, чем на таком лифте.

Николай Краев спокойно переносил уродство окружающей обстановки. Привык, не обращал внимания – как не замечает работник морга вони трупов. Но порою брезгливость все же появлялась в его душе – все же он имел отношение к искусству. Николай был режиссером телевидения.

Впрочем, в течение последних шести месяцев Николай пребывал в статусе безработного. Нельзя сказать, что произошло это по причине бездарности. Напротив – телевизионщиком Краев был весьма неординарным, говорили о нем в свое время немало, да и сейчас он мог устроиться на работу – хоть куда. Время от времени звонил его телефон, покрытый пылью, и получал он заманчивые предложения – в новые проекты, в художественное обозрение, в рекламу, в предвыборный пиар. В ток-шоу Краева не звали, поскольку он отличался выдающейся молчаливостью и в качестве говорящей головы был совершенно непригоден.

Краев говорил "нет" спокойным, бесцветным голосом и клал трубку. Причин отказа он не объяснял. После этого возвращался на свой диван, закуривал очередную сигарету "Даллас" и открывал очередную книжку, бережно заложенную между страниц кусочком бумажки. Хотя в течение последнего года Краев купил три книжных шкафа, все они уже были забиты под завязку. Книги лежали стопками на столе, на подоконниках и на полу его пустой двухкомнатной квартиры. Закладки торчали из них – белые, пожелтевшие или разноцветные, в зависимости от того, от чего были оторваны. Телевизор Краев не смотрел.

Деньги у Николая еще оставались. За три года выматывающей круглосуточной работы он заработал достаточно, чтобы не думать о хлебе насущном и заниматься только тем, чем хочется. И теперь занимался этим самым – можно сказать, шиковал. Покупал книжки – по чемодану в месяц. Лежал на диване и читал их. Курил "Даллас". Питался два раза в день "кудрявой" вьетнамской лапшой. Выпивал бутылку пива раз в два дня – непременно "Будвайзера" и непременно из холодильника. И не смотрел телевизор. За одно это многое можно было отдать.

Каким образом Илья умудрился зазвать его в гости? Краев и сам этого не понимал. Впрочем, что тут удивительного? Неспроста Илья имел прозвище Давила. Он умел добиваться того, чего хотел.

Ф-ф-ф… Притомился Краев. Давно не занимался физической работой – такой, как подъем по лестницам. Степ-класс, аэробическая нагрузка. Спина болит, черт… Ранний остеохондроз. Или уже не ранний? Все-таки под сорок лет. Пора, пора. Самое время приобрести букет заболеваний, приличествующий худосочному интеллигенту, который валяется на диване, курит и ни черта не делает. Только думает.



Дверь – большая, обитая черным дерматином. Квартира номер 69. Поза номер 69. Всегда смеялись над этим эротическим номером, отпускали шуточки по поводу двух головастиков, латунно изогнувшихся на табличке. "Слышишь, Давила, они у тебя каким сексом занимаются? Оральным?" "Фекальным", – отвечал Давила, и рокотал басистым своим смешком. Тогда Илья еще не растерял остатки волос, не был таким круглым, не блестел так лысиной. И, конечно, не был еще таким законченным Давилой, крутым Давилой, каким стал сейчас.

Сколько лет Николай не был здесь? Не так уж и важно. Важно, что раньше он бывал здесь постоянно. Когда был студентом, порою жил здесь неделями – у приятеля своего Илюхи Жукова, который хоть и был тогда уже Давилой, но все же больше еще Илюхой, чем Давилой. У Илюхи были классные родители – постоянно отчаливали на недельку-другую куда-нибудь в социалистическую загранку. В НРБ, ВНР, ГДР, ДРВ – названия этих стран казались чем-то запретным, выходящим за рамки общепринятой морали, как и любое слово из трех букв. Повезло им попасть даже в Финляндию, а это уже капстрана, как ни крути. Привозили пластинки – нецарапанные, затянутые в целлофан цветные иконы Дип Пёпл и Назарет, роскошный Квин, бесценный двойник "Джизас Крайст – суперстар" – родной, вебберовский. Папа Илюхи, правда, больше любил джаз – даже барабанил, говорят, в юности в каком-то бэнде. Но к рок-пристрастиям сына и его компании относился со снисхождением. Один раз даже соизволил высказать положительное мнение о каком-то гитаристе. "Шуму много создает, – сказал он. – Но техника, в принципе, у него есть". Кажется, это было сказано по поводу Джимми Хендрикса. Или по поводу Ричи Блэкмора? Теперь уж и не упомнишь.

Короче говоря, много было общего у Николая и Илюхи. Не только музыка, конечно. Была и общая идеология – недекларируемая, заключенная в одних только им понятных категориях "отвязности" и "немудизма". Ну и "честности", как они ее тогда понимали. Над этим термином теоретизировали больше всего, но он остался в наибольшей мере абстрактным. Честность в понятии Коли и Илюхи имела мало общего с обычным "невраньем" или "честью". Скорее она была похожа на "полезность для общества". Честность определялась только интуитивно, и в то же время была самым важным, самым базовым атрибутом в их маленьком мирке на двоих.

Да, конечно, Илюха был другом. Настоящим другом. Лучшим другом.

Что случилось с ним, с другом Илюхой? Он умер как личность, сохранив свое тело? Превратился в ходячий памятник самому себе, бывшему?

Да нет. Ведь и Николай тоже изменился, а ведь не умер же. Просто они трансформировались, повзрослели. Дороги их разошлись. Они стали совсем разными – запутавшийся в себе, уставший от чужой лжи, прячущийся от света Николай, и Давила – сам определяющий правила поведения, прокладывающий мощными плечами широкую просеку в любом лесу, в который бы ни попал.

А прошлое, конечно, осталось, не могло не остаться. Даже не в виде осадка на донышке души. Прошлое – это субстрат. То твердое, на что можно опереться ногами, чтобы не утонуть. И это прошлое – общее у них, одно на двоих.

Все это было психотерапией. Николай успокаивал себя как мог, заговаривал себе зубы. И все равно переживал, боялся Давилы. Боялся, что тот разобьет неустойчивое равновесие, на создание которого Николай потратил целых полгода.

Чувствовал ли Николай сейчас опасность? Нет, это не было похоже на опасность. Принципы Давилы (а он был человеком принципиальным) не позволили бы ему причинить зло Николаю. Проблема состояла в том, что Давила был слишком активен. Как смерч, он затягивал в свою воронку все, что его интересовало. А Краев явно интересовал его сейчас.

Осторожность – вот что сейчас требовалось Николаю. Осторожность. И все.

Дзынь. Звонок далеко за дверью. В другом мире. В мире, где живет Давила. В мире, который был и твоим когда-то. В мире, которого ты отчаянно боишься.

* * *

– Коля! – Илья Георгиевич Жуков вел Краева по длинному коридору, нисколько не изменившемуся за последние пятнадцать лет – с темной дубовой мебелью ручной работы, с зеркалом в старинной раме, с лосиными рогами, торчащими из стены. – Господи, Колька, чувак! Слушай, ты не изменился совсем, такой же тощий и малокалиберный. Сколько мы с тобой не виделись? Лет пять?

– Семь.

– Да… – Илья поскреб затылок, на котором еще сохранялись остатки белесой растительности. – Вроде, в одном городе живем. И вот тебе… Хотя слышу я про тебя регулярно. Такая, знаешь ли, знаменитость! Талант, талант!

– Мало ли кто был знаменитостью…

– Да ладно тебе! Опять, что ли, впал в меланхолию? Вылечим мы тебя, вылечим! Сейчас же и приступим.

Давила оставался самим собой. Громогласен, уверен в собственной неотразимости. Хотя, пожалуй, неотразимости стало поменьше. Невысок – ростом ровно в Краева (мерились не раз затылками). Толст, кругл. Живот, ляжки – это уж само собой, но вот и руки стали какими-то подушечно-сосисочными.

Краев только что испытал пожимания рук и удары по плечу – еще там, на лестничной площадке. Впечатление о круглости и даже некоторой рыхлости Давилы разбивалось напрочь его рукопожатием. Руки Жукова имели деревянную твердость и невероятную силу. Колоду карт, пожалуй, разорвать он не мог, а вот полколоды – пожалуйста. Таков он был – Давила Жуков. Внешность толстячка была его защитным укреплением, форпостом, из-за которого он наносил свои огневые удары, сбивающие с ног самых закаленных в словопрениях бойцов.

– Ты меня чего? По делу? – Николай трепыхался еще, пытался противостоять дружелюбному натиску. – Илья, ты знаешь… Извини, у меня со здоровьем не очень-то. Я почти не пью. Я ненадолго сегодня…

Жуков остановился. Взял двумя пальцами Краева за галстук, подтащил к себе поближе, слегка повернул, как бы изучая физиономию клиента в свете настенного бра. Лысина Давилы лоснилась, маленькие блестящие очки без оправы обхватили круглый носик, вдавились в него стеклами. От Жукова едва заметно пахло алкоголем.

– Пару стаканов выдержишь, – внятно сказал он. – Не изображай из себя дохляка, Коля. Я знаю, чего ты стоишь. А о делах – потом.

Так-то вот. Какая уж там оборона?

Что знал о нынешнем Давиле Краев? Немало знал. Как не знать? Илья Георгиевич Жуков был личностью, известной в городе. Еще десять лет назад Жуков активно участвовал в политике, носился со своими экономическими идеями. Потом успешно вывел из банкротства некое крупное предприятие, стал его директором. Давила набирал популярность в слоях населения, даже собирался создавать свою партию – имени чего-то всеобщего экономического – то ли зависимости, то ли независимости. Баллотировался в Госдуму, и Краев расценил бы его шансы как довольно высокие. И вдруг пропал с телеэкранов – незадолго до прошлых выборов. Нырнул на дно. Что это было? Проявление их с Илюхой парадоксальной честности?

Краев слышал краем уха, что ныне Жуков работает в какой-то оборонной конторе – достаточно засекреченной, чтобы никто не мог сказать ничего о том, чем она занимается. Одно, пожалуй, Краев мог сказать об этой конторе наверняка: теперь она процветала. Не могла не процветать, если там работал Давила. Работал и исполнял административные функции. А кем там он еще мог быть? Давила мог работать только руководителем.

– Ну, давайте знакомиться! – Оказывается, Краев находился уже в большой комнате и Жуков представлял его какому-то человеку. – Это Эдик. Эдуард Ступин. Ученый, микробиолог, работает в "Интерфаге". А это – Николай. Коля у нас знаменитый телевизионщик. Передачу "Природа вещей" помнишь, Эдик? Так вот, Коля – ее автор!

– Неужели?! – восхитился Эдуард. – Как же не помнить? Незабываемая передача, легенды о ней рассказывали. У нас вся семья смотрела! Как вы умудрились такое создать?

– Долго рассказывать… – промямлил Краев, вяло отвечая на рукопожатие.

– Потрясающе! Очень интересная была передача! И рейтинг невероятный. Я читал в газете. По моему, первое место в стране, да? А почему она перестала выходить?

– Потому и перестала, – сообщил Жуков. – Прикрыли его передачку. Быстренько прикрыли. Передачка-то была ни о чем – так, развлекаловка какая-то, а рейтинг – первый в стране. Так быть не должно, не положено. Человек в виртуал уходить не должен. За это наш Коля и пострадал.

– А что такое "Интерфаг"? – в свою очередь поинтересовался Николай. Не хотелось ему вспоминать о своей зарубленной передаче.

– Научно-исследовательский институт. Ну, бактериофаги там изготавливают, лекарства всякие, вакцины… В общем, биопрепараты.

Эдуард облегченно вздохнул, отчитавшись о работе. Очевидно, ему тоже отчаянно не хотелось говорить о своей трудовой деятельности.

Эдуард Ступин был мужчиной лет тридцати с небольшим – крупным, но, в отличие от Давилы, не толстым. Ростом на две головы выше Жукова, сложение Ступин имел вполне атлетическое. Огромные кисти, длинные пальцы. Только вот впечатления силы Эдуард не производил. Сутулость, проистекающая от стеснения нестандартным ростом. Обгрызенные ногти. Жидковатые, желтоватые, давно не стриженые волосы, космами висящие на ушах. Большой унылый нос, оседланный очками – безобразными по причине несовременной бесформенности и невероятной толщины близоруких линз.

Эдик выглядел как человек, плохо приспособленный к агрессивному воздействию окружающей действительности. И уже из-за одного этого показался Краеву симпатичным, интеллигентным и заслуживающим общения.

Краев сел на диван и сложил руки на груди.

– Ну, что у нас сегодня? – произнес он. – Коньячок? Бренди? Или даже виски? Что нынче пьют выдающиеся экономисты?

– Водочка, – сказал Жуков. – Коньяк – это не наш напиток. Что французский, что кавказский. Русское сердце он не греет. Про виски вообще не говорю. Пускай англичане сами пьют свою отраву, подкрашенную торфом.

– Стало быть, ты русским патриотом заделался? – Краев удивленно наклонил голову. – Стал блюстителем национальной чистоты-с? Едим только блины с икрой, запиваем только самогоном? А как же быть с шустовским коньячком – самым что ни на есть нашенским, россейским? Из граненого стаканчика, с лимончиком, под осетринку, а?

– Шустовского я бы выпил, – не моргнув глазом, ответил Жуков. – Только нет его больше, большевики весь выпили. А ты что, только "Хеннеси" теперь употребляешь? Водку не признаешь более?

– Признаю, – как-то быстро ответил Николай, видимо, устыдившись своего косполитизма. – Хорошей водочки почему бы не выпить?

– То-то же… – Жуков устремил неправдоподобно ласковый взгляд на Эдуарда. – А тебе чего? Тоже, небось, какие-нибудь забугорные напитки уважаешь?

– Знаешь… – замялся Эдик. – Мне бы это… чаю простого. Мне работать еще сегодня.

– Работать? Молодец. Уважаю, хотя и не понимаю. Веселая компания у меня тут собралась. Один на здоровье жалуется, другой на работу рвется… И над чем же ты в настоящее время работаешь?

– Ну… Это сложно объяснить. – Ступин неопределенно помахал в воздухе большой рукой. – Я же говорил тебе… Технологии всякие, прикладная генетика… Чего там говорить? Это для специалистов дело.

– А ты расскажи. Интересно, все-таки. – Тон Жукова становился все более жестким. – Интересно, на чем люди такие хорошие деньги делают?

– Какие деньги? – легкий румянец Эдика превратился в пятнистый пожар. – Так себе, на жизнь хватает. Ты что, Илья, тоже в мой карман заглянуть хочешь?

– Что значит "тоже"?

– Да все вокруг только и считают мои деньги. Я что, на богатого похож? – Эдик поднял руки, продемонстрировал потертые локти пиджака, лет пять назад бывшего относительно модным, а ныне изрядно потасканного. – Похож, да?

– Похож, – уверенно заявил Давила. – В жизни не видел человека, настолько похожего на подпольного миллионера!

– Я, между прочим, работаю, – Улыбка Эдика медленно превращалась в напряженный оскал – так улыбается дворовый пес, загнанный палкой в угол. – Работаю, заметь, а не ворую! Наш "Интерфаг", конечно, давно уже в коме. Что ж поделать, время сейчас такое – государство денег ни черта не дает. И поэтому я работаю сам по себе. Я же говорил тебе… Это сложно объяснить… Что я, виноват, что никто из этих тупиц не может изобрести ничего путного? Ты же знаешь…

– Все я знаю, мать твою! – взорвался Давила. – Знаю, что ты сидишь за десятью замками в своей личной лаборатории и отстегиваешь бабки директору своего НИИ, чтобы тебя никто не трогал! Знаю, что у тебя там куча самых крутых компьютеров, ввоз которых в Россию запрещен Соединенными Штатами по стратегическим причинам. Даже знаю, через какую страну ты эти компьютеры протащил, переплатив за каждый почти вдвое. А еще я в курсе, что кроме этих компьютеров стоит у тебя кое-какая аппаратура – не такая уж уникальная, смею заметить. Только вот не могу понять, милый мой Эдик, что эта аппаратура у тебя делает? Потому что предназначена она не для какой-нибудь там мирной вакцины, а для производства бактериологического оружия…

– Что ты за чушь несешь? – Ступин взволновался, попытался встать, но ему помешал стол, надвинутый на диван. Так и стоял Эдик в неуклюжей позе, балансировал на полусогнутых. Видно было, что испуган он не шутку. – Этого никто не знает! Ты все придумал. Да, ты все придумал. Ничего там у меня такого нет. Нет ничего…

Давила вскочил на ноги, протянул руку, ткнул Эдика пальцем в грудь, нарушил его шаткое равновесие и тот плюхнулся обратно на диван. Давила грозно навис над съежившимся Эдуардом.

– Знаешь, что ты делаешь? Думаешь, ты зарабатываешь деньги? Да ты просираешь их! Работаешь за копейки, мудак! Продаешь свои технологии за бугор по дешевке, в тысячу раз дешевле того, чего они стоят, и счастлив! Ну конечно, тебе-то хватает! Для России и эта подачка – целое состояние! А ты не думаешь о том, что продаешь достояние своей страны? Ты – страус, который зарыл башку свою в песок и думает, что вокруг ничего нет. Ты уверен, что всегда будешь сутками сидеть в своей лаборатории, которую любишь, как бабу. Сидеть в матке-лаборатории, оплодотворять, вынашивать и рожать свои гениальные технологии…

– А ты… А ты, между прочим, права морального не имеешь говорить такое! – Эдик, вроде бы совершенно втоптанный в грязь копытами Давилы, вдруг гордо вскинул голову. – Тоже мне, очередной патриот нашелся! Сам-то что, свою зарплату неимущим раздаешь? Ты чего хочешь? Чтобы я свои деньги отдал? Кому? Государству? Чиновникам нашим? Так на них лапу сразу наложат! И народу твоему разлюбезному, голозадому, шиш достанется! Шиш! Такой вот!

Эдик сунул в нос Давиле огромный кукиш и вертел им туда-сюда – очевидно, для большей достоверности.

Николай сидел молча, наблюдал за развитием баталии. Непонятно ему было, зачем он приглашен. Чтобы выступить в качестве третейского судьи в дружеских разборках? По виду разборки уже переросли ранг дружественных, но это не обманывало Краева. Видел он не раз, как работает Давила.

Давила внезапно справился с приступом горячности, едва не перешедшим в бешенство. Посмотрел на эдиков кукиш спокойно, даже с некоторым удовлетворением, и отодвинул его ладонью в сторону.

– А на твои денежки и так скоро лапу наложат, – произнес он дружелюбно.

– Кто наложит?

– А не все ли равно, кто. Найдется кому. Возьмут тебя, милый, за шкирку и заставят работать на дядю. Как вол будешь пахать, а относиться к тебе будут, как дойной корове. И это будет лучшим вариантом развития событий. А в худшем… – Давила провел рукой по горлу. – Сделают тебе харакири по-русски – ржавым топором без анестезии.

– Да ладно пугать-то… С чего ты так решил?

– Потому что ты – размазня! Ты беззащитен, как мальчик в песочнице. Делаешь деньги, сотни тысяч баксов, и думаешь, что это останется незамеченным? Да тебя уже засекли, пентюх! Думаешь, почему я тебя на разговор сюда вытащил? Кто заступаться-то за тебя будет?

– Есть кому…

– Некому! Нет у тебя никакой "крыши"! Ни черта у тебя нет, кроме непомерного гонора и надежды на то, что, авось, обойдется!

– А ты откуда знаешь?

– Знаю, – заявил Давила. – Все я знаю про твои художества! И не только я. Весь твой НИИ давно уже кипит гневом народным, революционная ситуация там назрела. В курилках обсуждают каждый твой неправедно заработанный доллар. Сотни голодных инженеров готовы идти штурмом на твою хренову лабораторию, чтоб разнести ее на кусочки…

– Кретины! – заорал Эдуард. – Бездельники! Им не в институте, им в колхозе работать! Ничего они не мне сделают! Никто меня не тронет! Да я им башки… Кто тебе это сказал?

– Чеботарев. Василий Леонидович. Знаешь такого?

Эти слова произвели магическое действие. Пыл Эдика резко угас – очевидно, источник информации заслуживал уважения.

– Сволочи… – Эдик опустил голову. Сжатые кулаки его, лежащие на столе, мелко тряслись. – Какие сволочи… Быдло… Быдло…

– Быдло, говоришь? – Глаза Давилы сжались в узкие щелки. – Это кто быдло? Марков, который бескорыстно подарил тебе четыре собственных формулы, из которых ты сварганил кандидатскую? Протасов Виктор Иванович, который двигал тебя, молодого и талантливого, нянчился с тобой, помогал прошибать дубовые советские инстанции, чтобы утвердили твои изобретения? Душевнейший Курякин собственной персоной, членкор, гранд отечественной науки, который не поехал на симпозиум в Риме, чтобы послать туда тебя? Это они – быдло? Или Яшка Гительсон, без которого был бы из тебя программист – как из меня балерина? Яшка до сих пор отлаживает тебе программы, а ты даешь ему копейки, пользуясь тем, что он полный пентюх…

– У меня все деньги уходят на аппаратуру, – заявил Эдуард.

– Аппаратура, значит? – Жуков упер руки в боки. – Аппаратура! – произнес он патетически. – Дело хорошее. А то, что Марков лежит в больнице с гангреной ноги, это несущественно. И никакой надежды на улучшение, потому что у него запущенный диабет, а денег на лекарства нет. Одну ногу ему уже отрезали, теперь вторую резать собираются. Какой пустяк! Или вот Протасов, бывший твой начальник отдела, ныне пенсионер. Два инфаркта, пенсия с гулькин нос, ныне большой специалист по собиранию пивных бутылок. По сравнению с твоей аппаратурой – сущая ерунда! Сам виноват, нечего было коммунизм строить. А Яшку-то ты за что так? Его же обижать грех – вроде, как ребенка. Башка у него светлая, но вот к нашей жизни он совершенно не приспособлен. Даже в Израиль свой свалить не может, потому что документы не в состоянии оформить.

– Водки… – хрипло произнес Эдуард. – Налей-ка мне водки. Ты предлагал, вроде? Налей. Пусть мне плохо будет. А… Полстакана сразу. И так уже хуже некуда. После твоих-то слов.

Тут только обнаружилось, что из-за стремительного развития разговора немотивированно упущен главный элемент душевного общения, называемый "по стопарику". И хозяин переменил выражение лица на относительно несвирепое, и водочка появилась, и минимум закуски, как бы предвещающий последующее обильное горячее. И сели уже все трое, и подняли стаканы, в коих содержалось драгоценное успокоительное. Рука Эдуарда дрожала. Николай сохранял молчаливую холодность.

– Ну, за вас, – произнес Илья Жуков. До прежней радушной улыбки дело еще не дошло, но тон его стал душевнее. – За вас, друзей моих. Рад, что мы собрались здесь. Рад, ей-богу…

– За себя пить не буду, – сдавленно произнес Эдуард. – Раз сволочь я такая…

– Да ладно… Пей, Эдик. Не такой уж ты и плохой, бывают и хуже.

– Плохо то, что правда все, что ты про меня сказал. Сущая правда! Господи, какое же я дерьмо!

Ступин обреченно вздохнул, выпучил глаза и начал пить водку большими глотками. Видно было, что непривычен он к этому делу, но все же справился, не захлебнулся, даже не закашлялся. Только слезы выкатились блестящими дорожками на щеки.

– Закуси. – Давила подцепил на вилку обрывок лохматого соленого груздя и впихнул его в рот Эдика. – Знаю я, что совестлив ты, друг мой. Да только совесть твоя бездеятельна. Чтоб слезу пустить – на это она еще способна. А чтобы на дело подвигнуть – тут уж кишка слабовата. Вот и прячешься от окружающего мира, надел на совесть свою черные очки. Не один ты такой. Страна летит вниз, в преисподнюю, со скоростью сбитого самолета. А уж как пассажирам этого самолета действовать – на их усмотрение. Кто мог, парашют себе приготовил, чтобы смыться вовремя за границу. Ты вот, например, из таких. А остальным… Судьба такая – разбиться и сгореть в огне.

– Ты это, палку не перегибай! – огрызнулся Ступин. – Ты это… Пессимист уж ты прямо. Не так уж все плохо. Когда-нибудь и у нас будет не хуже, чем на западе. Не сразу, конечно, лет через двадцать. Нажрутся те, кто сейчас у власти, начнут делиться с теми, кто беднее. Российское общество накопит достаточный капитал, чтобы жить спокойно, без потрясений. Ведь все проходили через это, все капстраны. Подождать только надо.

– Сказки это, – сказал Жуков. – У нас так не получится. Так вот, как у них, не получится, как бы мы ни старались.

– Почему это?

– Объясню тебе почему, любезный мой. Дело в том, что работаем мы не на себя. И богатство российское не накапливается в нашей стране, как бы того тебе хотелось. Оно уходит, утекает как вода сквозь пальцы. Вот скажи, за какие деньги ты предпочитаешь работать? За рубли или за доллары?

– За доллары.

– То-то. Все мы любим доллары – маленькие иконки теперешней нашей веры. А что в результате получается? Вся страна вкалывает, и все то, что она произвела, так или иначе превращается в американские деньги. – Экономист выхватил из внутреннего кармана несколько десятидолларовых купюр и подкинул их вверх. Купюры гордо поплыли в воздухе и медленно опустились на пол. – Вот они! Зеленая резаная бумага! Грош ей цена бы была, если бы не наша тупость! Это ж надо – огромная страна готова выдрать из себя последние кишки, только бы купить еще несколько тонн зеленой бумаги! А эти, за бугром, только рады: "Работайте, бедные глупые русские! Мы купим у вас все – и нефть, и лес, и руду, и золото! И баб ваших красивых купим! Только уж не обессудьте – купим подешевке, потому что наша зеленая бумага очень хорошего качества, нам самим она очень нравится, и расставаться с ней нам жалко до слез. Вы нас очень хорошо попросите, чтобы мы вашу дурацкую продукцию купили. И если вы, глупые бедные русские дураки, задницу нам хорошенько полижете и поклянетесь в вечной нам верности, и пообещаете делать все так, как мы вам прикажем, то мы непременно раздобреем, и купим у вас все на корню, и напечатаем вам новой, свежей зеленой бумаги! Вот какие мы добрые и хорошие!" – Жуков шарахнул кулаком по столу. – О каком накоплении российского богатства ты говоришь, Эдик? Миллионы, миллиарды долларов – за наши проданные по дешевке ресурсы! Кредиты еще берем – мало нам! И где все это оказывается через несколько месяцев? Да снова там же, за границей. В тех же заграничных банках. Из денег делаются деньги.

– Производство надо развивать… – пробормотал Ступин.

– Производство? Да кому оно нужно? В процессе делания денег из денег это лишний этап. Все везем из-за рубежа – любую дрянь подешевле, лишь бы накрутку побольше сделать! Что мы, у себя такое не можем производить? Да как два пальца обоссать! Только не производим. Знаешь, почему? Денег у нас нет на производство! Все деньги на закупку долларов уходят. Кто-то в зарубежные банки их кладет, кто-то в чулок прячет – такие вот жмоты, как ты. А большинство народа и доллара-то живого в глаза не видело! Терпит народ, на что-то еще надеется. Смотрит, как бритые быки в "Мерседесах" катаются. Только знаешь, терпение не бесконечно…

– Слушай, а ты ведь прав! – тонким голосом сказал Эдуард. В голове его шел уже свистопляс – и от непривычной дозы алкоголя, и от речей Давилы. – Я вижу, ты здорово соображаешь…

"Господи, как меня достало все это… – подумал Краев. – Неужели я плелся сюда, чтобы в очередной раз прослушать политическую лекцию Давилы? Сотни правильных гневных слов, отскакивающих от моей звенящей головы, столь нуждающейся в тишине. Я слишком хорошо знаю Давилу. Знаю все его манеры, его тактику. Знаю его таинственную осведомленность обо всем и обо всех – главный козырь, на котором базируется все остальное: тщательно подготовленные вспышки гнева, и талантливые кавалерийские наскоки, и добродушные откаты"…

– Илья! Ты понимаешь меня, как никто другой, – с чувством говорил между тем Эдуард и тряс руку Давилы, зажав ее между своими длинными белыми пальцами. – Вот ты, Илья… Ты говоришь, что я – жмот и все такое… Что деньги неправедно зарабатываю. А ведь я ученый, между прочим! И не самый последний ученый в своей области. По большому счету плевать мне на эти деньги. Что я – живу шикарно, что ли? Есть у меня мечта – чтобы в своей стране, в своем родном городе, в своей лаборатории, а не где-нибудь за границей, мог я заниматься своим делом. Своим делом – черт подери! Я хочу быть самим собой. И еще я хочу, чтобы меня ценили за это. И чтоб я мог жить той жизнью, какая подобает мне. Что, разве я не достоин этого?

– Хорошие слова, – одобрительно сказал Давила. – Любой достойный человек заслуживает того, чтобы жить хорошо, а ты, Эдик, особенно достоин этого! Выпьем за тебя, Эдик! Твои мечты обязательно осуществятся!

– К-коля, пьем! – закричал Эдик с нетрезвым энтузиазмом. – За Родину! И за меня!

Осушили стаканы. Эдик выглядел растроганно, смотрел на Давилу как на лучшего, душевнейшего друга. Забыл уже, как Давила утюжил его полчаса назад.

"Этот уже готов. – Николай поднимал стакан, автоматически совершал глотательные движения, когда водка лилась ему в горло. – Быстро Давила скрутил его… Молодец, Давила, мастер. Как ты достал меня, Давила. Я же помню тебя другим"…

– Ну а ты, журналист-молчун? – Жуков повернул лицо свое к Краеву. – Ты что скажешь? Есть у тебя какая-нибудь мечта? Хотя бы маленькая такая мечтеночка?

– Да нет, откуда? – Краев улыбнулся едва заметно. – Откуда у нас, журналистов-молчунов, мечты? Нету. Извини.

– Тогда я о своем скажу. – Давила уже снова деловито наливал водку. – Друзья мои, моя мечта – процветающая, богатая Россия! Не через сто лет, и даже не через двадцать! А через пять-десять лет! – Давила взволнованно взмахнул стопкой, водка плеснулась на скатерть. – Вот вы представьте, предположим, аэропорт "Шереметьево". Приезжает к нам какой-нибудь иностранец – к примеру, немец. Некий, предположим, Рихард Швайнер. Или Шрейдер, не важно. Глядит он на Москву и думает: "Вот, живут же люди… Не то что у нас, в засраной, бедной Германии!" А в России – красота! Никаких, понимаешь, нищих, никакой безработицы! Рубль горд и устойчив! Сияющий монорельс молнией проносит обалдевшего немца над красавицей-столицей. Лето… Дома, похожие на сады Семирамиды. Прозрачные, хрустальные воды Москвы-реки, в которых удочками ловят осетров. Бесшумные вереницы электромобилей, лучших в мире российских электромобилей, цветными драгоценными камнями блестят в лучах солнца! И улыбки девушек – счастливых, что живут в России – самой лучшей, самой богатой стране, стране веры и разума, силы и достоинства…

– Браво! – Эдик громко захлопал в ладоши, потерял от столь сложного движения равновесие и частично завалился на бок. – Браво, браво! Илья! Т-ты – гений!

– Осетров не ловят на удочку, – негромко, напряженно сказал Николай. Глаза его потемнели. – Но в остальном неплохо, Илья, у тебя недюжинный потенциал. Главное, мечтать в правильном направлении, безо всяких оппортунистических уклонов. Утро красит нежным цветом стены древнего Кремля. Илья Жуков мечтает о хороших временах – красиво, романтично мечтает, просто завидки берут. Помню я такие времена, были они не так давно. В городе-герое Москве. Помню, как приехал в первый раз в Москву в семьдесят пятом году, подростком еще. Чуть в обморок не упал, когда увидел в магазине десять сортов колбасы. А там, где я жил, в советском городе Верхневолжске, в те времена народ стоял в очереди за плавлеными сырками – по две штуки в одни руки. Не помнишь такое? Забыл уже?

– Ты меня с коммунистами не равняй! – Жуков мотнул лысой башкой. – Где они, коммунисты твои? Перестроились все быстренько. Раньше хапали именем развитого социализма, теперь – именем рыночной системы. Только не рынок это, а несколько крупных бандитских кланов и сотни мелких периферийных кланчиков, которые давно разделили нашу страну между собой – и имущество, и денежные потоки. И делиться ни с кем они не собираются. Ты что думаешь, я о равенстве пекусь? Да плевать мне на него, не может быть всеобщего равенства. Только вот неравенство сейчас слишком уж вопиющее, неприкрытое, как порнография самого отвратного пошиба! Революции я боюсь. Кончится нынешнее развратное состояние новой кровавой резней, помяни мое слово! Ворье свалит из России в мгновение ока и будет жить долго и счастливо. Будет говорить о взбунтовавшемся быдле и изгнанном, страдающем цвете нации. А тем, кто останется здесь, придется начинать заново, собирать все по крохам. Сколько можно наступать на одни и те же грабли?

– Дорога, по которой идет Россия, выстлана граблями, как гравием. У тебя что, есть рецепт, как избежать этого?

– Есть.

– Какой?

– Есть, есть, говорю тебе!

– Ну, что у тебя там за идеи? Давай, выкладывай! Перекрыть утечку капитала за границу? Прекратить хождение доллара в России? Выплатить все зарплаты и пенсии? Запретить быть бандитом? Что еще?

– Это все детали. Детали. Экономические, социальные. Для грамотного в экономике человека и так понятно, какие меры предпринять. Проблема в другом: какую бы хорошую экономическую программу человек не составил, осуществить ее не удастся. И чем лучше и яснее эта программа будет, тем быстрее ему свернут голову. Потому что хорошая программа будет мешать хорошо воровать.

– Стало быть…

– Стало быть, главное – это проблема власти.

– Это слова дедушки Ленина, – заметил Краев. – Он уже захватывал власть, банки, телеграф, телефон и что-то там еще. Много хороших дел совершил. Только умер рано. Не успел расстрелять всех буржуев.

– Я устал от тебя. – Давила уставился на Николая с откровенной злостью. – Ты – скептик, Николай! Гнусный и циничный скептик. Ты смотришь на тех, кто пытается делать что-то и отпускаешь ядовитые реплики. Ты капаешь ядом как гюрза, ловишь кайф в предвкушении того, что у кого-то снова ни черта не получится и он снова окажется в вонючей луже – такой же, в какой барахтаешься сам ты!

"Ненавижу ли я Давилу? – Николай пытался приглушить слух, остаться в любимом своем одиночестве даже здесь – в окружении слов Давилы, летающих в воздухе и жужжащих как пчелы. – Да нет, нет… Как я могу ненавидеть его, старого своего друга Илюху Жукова? Просто он кое-что перепутал. Он пытается втянуть меня в сферу своей профессиональной деятельности, в какой-то очередной проект, о котором я ничего не знаю и знать не хочу. Я не имею деловых отношений с друзьями. Больше не имею. Хватит, обломался".

– Я сам варился в этой каше, – сказал он. – Знаю я всю эту вашу политику…

– Это не наша политика! – заявил Жуков. – Это ИХ политика, и я не хочу иметь с ней ничего общего. Я знаю, что ты получил свою порцию тумаков и разуверился в том, что можно совершить хоть что-то полезное. Били тебя по темечку, били… Знаешь, меня лупили не меньше твоего, но я не сложил ручки. А ты нырнул в болото, ушел в околополитический слой. Слой тех, кто когда-то был допущен , а потом оказался не у дел. И теперь ваше занятие – курить, принимать горделивые позы, обсуждать, какой козел этот Василий Петрович, которого вы звали просто Васькой, а теперь он замгубернатора, и берет на лапу столько-то…

– Не принадлежу я к этому слою, – тускло сказал Николай. – Достали меня все слои – и околополитический, и псевдоэкономический, и гордопатриотический… Я просто сам по себе. Иди к черту, Илья.

Давила задумался. В течение некоторого времени переваривал что-то в своей черепной коробке, поднимал и опускал брови, тер лысину рукой. И вдруг просиял.

– А ведь ты прав! – заявил он радостно. – Ты – не из этих! Ты совсем не такой! А я-то думаю, зачем я тебя пригласил? Ну правильно! Если бы ты был из этих, ты бы мне не подошел…

– А так – подхожу? – мрачно поинтересовался Краев.

– Конечно! Ты – самое то!

– И для чего же я подхожу?

– Впереди выборы Думы и президента. – заявил Давила. – И я не намерен сидеть, сложа руки. Я все просчитал: у моей команды есть шанс. Да, у меня есть команда – небольшая, но весьма толковая. Мне не хватает двух человек. Я имею в виду не людей какой-то определенной профессии. Имею в виду именно вас – двух талантливых индивидуумов. Для этого я и пригласил сюда вас, Николай и Эдуард. Вы войдете в мою команду!

– Сбрендил, – уверенно поставил диагноз Эдик. – Я смотрю, наш Илья сегодня какой-то не такой. Раньше в основном о бабах говорил, а теперь все больше о политике. Сбрендил Илюша. И нас хочет за компанию в дурдом прихватить. Куда суется?

– Ну хватит… – Николай тяжело поднялся на ноги. – Вижу, разговор наш принял самое идиотское течение, на которое только способен в подпитии мой старый приятель Илья. Пора мне, пожалуй, хлопцы. Домой, до хаты… Извините.

– Т-ты куда, Коля? – Эдик обалдело закрутил головой, схватил Краева за рукав. – Ты что, обиделся? Между прочим Илья во многом прав. Он по делу многие вещи говорит. Он в корень зрит…

– Зрит… Зырит.

Николай поплелся к прихожей. Сил не было совершенно. Нужно поймать такси. Может, по телефону вызвать? Ладно уж, спустимся на улицу, не хочется до телефонной трубки дотрагиваться. Скорее на свой диван, к любимым книжкам. Молчаливым книгам, не издающим звуков.

* * *

– Чего это он? – Эдик прихлебывал чай с лимоном, обжигался, но мог пить только такой – раскаленный, почти кипящий. – Неплохой мужик этот Николай. Только измотанный какой-то весь. Не сказал бы я, что он злой – скорее, недоверчивый, разуверившийся во всем хорошем. Как будто из тюрьмы вышел.

– А так и есть, – сказал Жуков. – Никак он из тюрьмы не выползет – из той, что построил собственными руками. Тюрьмы собственного нежелания общаться с внешним миром. Талантливый он, неординарный. Только не всем такие люди нравятся. Свернули Коле голову – напрочь. Хорошо, хоть живой он еще, и не в психушке. Ладно, с ним мы почирикаем попозже. А теперь вернемся к делам нашим грешным…

ГЛАВА 3

СВЕРХДЕРЖАВА. 2008 ГОД

ГОСТИНИЦА "ЯРОСЛАВСКАЯ". ВЗГЛЯД НА ПРЕЗИДЕНТА

Рихард Шрайнер сидел в номере гостиницы и смотрел "Телерос".

Это было довольно тупо с его стороны – сидеть и смотреть телевизор. Не для того Рихард ехал в Россию, чтобы пялиться в ящик. Но он сдался, уступил навязчивым предложениям телесистемы: "Посмотри меня!", как уступают щенку, бегающему за хозяином из комнаты в комнату и требующему ласки. Трудно было не сдаться. Плоские телеэкраны были вмонтированы в стену каждой комнаты, они включались и выключались автоматически при перемещении Шрайнера по номеру гостиницы. В ванной имелось сразу два экрана, черт их подери. Даже в сортире, и без того оборудованном по последнему слову техники, был маленький телевизорчик. Когда Шрайнер сидел на унитазе лицом к лицу с симпатичной дикторшей, ему казалось, что она подсматривает за ним и улыбается ехидно именно по этой причине. Он пробовал выключить туалетный телевизор при помощи универсального пульта, но что-то не срабатывало – вместо выключения происходило непрерывное переключение каналов. Лица в экране сменялись, и на всех была та же усмешка. В конце концов Шрайнер ретировался из туалета, будучи твердо уверенным, что на его физиологические отправления полюбовалась половина телеведущих мира.

Россия была замечательной страной, многое здесь было устроено лучше, чем в Германии. Но вот этот пунктик Шрайнера раздражал – сдвиг России на телевизорах и телевещании.

Россия имела собственную систему телевещания – "Телерос". От прочих систем она отличалась улучшенным качеством изображения и полным отсутствием рекламы. Система "Телерос" пользовалась огромной популярностью во всем мире, передачи ее транслировались через спутники на сотнях языков, включая такие экзотичные, как хуту и суахили. Но принимать их можно было только на российских телевизорах. Технологию "Телероса" не удалось пока расшифровать никому.

Русские снабжали своим телевидением всю планету. А вот к чужим телевизорам относились плохо. Ввоз иностранных телевизионных устройств в Россию был запрещен – Шрайнер убедился в этом на собственной шкуре. Впрочем, можно было настоять на ввозе иностранного телевизора или компьютера – если ты приезжал в Россию надолго. Но в этом случае в телевизор устанавливался спецдекодер, и он автоматически превращался все в тот же приемник "Телероса". Такой вот бесплатный подарок российского государства, отказаться от которого было нельзя.

Кроме российских каналов, "Телерос" ретранслировал большинство передач других телекомпаний мира – безо всяких купюр и цензуры. В том числе такие передачи, где Россию поливали грязью и объявляли главной причиной мирового финансового кризиса. Похоже, Сверхдержаве плевать было на мелкие комариные укусы.

Вот и сейчас Шрайнер смотрел репортаж о международной пресс-конференции в Риме. Передача велась итальянским телевидением, наушник синхронно переводил чужую речь. Шрайнер сидел в кресле, положив ноги на подставку, и курил. Он слушал президента Российской Федерации и изучал его физиономию – в тысячный раз уже в своей жизни.

Внешность президента была знакома Шрайнеру до последней морщинки -впрочем, как и большинству людей на планете. Высокий, худой пожилой человек, седые редкие волосы со старомодным пробором, светлые глаза. Президент был похож на учителя литературы – интеллектуал с негромкой речью и безупречной дикцией, никогда не путающий падежи. Он мог бы показаться даже мягким, если бы Рихард не знал, что он представляет из себя в действительности. Президент России Петр Иванович Волков был человеком номер один во всем мире – по всем рейтингам. За его спиной стояло самое богатое государство, самая неуязвимая, хотя и немногочисленная военная оборона, самое технологичное производство. И, конечно, СИЛА И ТЕРПИМОСТЬ – лозунг, официально применяемый Россией для обозначения своей политики, как внешней, так и внутренней.

Россия стала непонятной страной. Она не участвовала в международных войнах, разгоревшихся в первое десятилетие двадцать первого века во всех точках планеты. Она распустила свою армию. Она задавила экономически весь мир и не шла на финансовые уступки. И, самое главное, никто не мог понять, что движет фантастическим развитием России. Шрайнер приехал взглянуть на все это собственными глазами. Еще недавно он питал иллюзии, что поймет хоть что-нибудь. Но надежды его таяли с каждой минутой. Он все больше чувствовал себя землянином, прибывшим на чужую планету.

– Скажите, антиамериканская политика, проводимая Россией – это месть? – Голос тележурналиста на конференции вывел Шрайнера из забытья. – Месть ослабленным Соединенным Штатам за унижения, пережитые Россией в конце двадцатого века?

– Мы не ведем антиамериканской политики. – Голос президента России звучал глуховато, ровно. – Нам чуждо само понятие мести.

– Насколько известно, переговоры с Международным Валютным Фондом на прошлой неделе окончились безрезультатно – Россия отказала ему в стабилизационном кредите. И теперь МВФ грозит окончательное банкротство. Помнится, тот же МВФ в 90-х годах двадцатого века активно поддерживал президента Ельцина, и это помогло постсоветской России выкарабкаться из кризиса. Не гуманно ли было бы проявить сочувствие к организации, в свое время столь помогавшей России?

– Насколько вам известно, Российская Федерация не дает рублевых кредитов банкам и финансовым фондам – то есть учреждениям, производящим деньги из денег. – Президент Волков произнес эту фразу так же терпеливо, как и пять лет назад, когда она была произнесена в первый раз. Было в нем что-то от преподавателя, из года в год вдалбливающего программу в головы тупых учеников. – В свое время США активно занимались кредитованием. По сути дела, они экспортировали сотни тонн американских банкнот. В результате доллар стал международной валютой, не подкрепленной ничем, кроме дутого авторитета. Причиной краха доллара послужило именно это, а не так называемая рублевая экспансия России. Глупо повторять ошибки других, занимаясь экспортом денежной массы. Вы знаете, что любой человек может обратиться в спецкомиссию России и получить целевой кредит на производство. Производство в его стране будет построено специалистами России по российской технологии. Это можно назвать лоббизмом, но приходится признать, что российские технологии – самые передовые в мире. Нет смысла строить производство по устарелым схемам – к примеру, германским или японским. Человечество должно двигаться вперед, а не топтаться на месте. Мы не хотим воевать. Но мы целенаправленно отрываем от экономической власти людей, выращенных страшной средой прошлого века – коррупцией, демагогией, стремлением к развязыванию войн и непомерной тягой к накоплению роскоши, сосредоточению денег в руках небольшого количества людей. Такой была Америка. Ее экспансия, локальные войны, развязанные ей, едва не привели мир к самоуничтожению.

– Но количество региональных военных конфликтов увеличивается с каждым месяцем! Уже пятая часть населения Земли так или иначе вовлечена в них!

– Российская федерация не участвует ни в одном из них. Мы не продаем оружие никому – это запрещено нашими законами. Мы не посылаем наших солдат сражаться за границу, как это постоянно делают Германия, Франция, Англия и те же США.

– История показала, что биполярный мир более устойчив. С пятидесятых по восьмидесятые годы мир был биполярным: Советский Союз – США. Теперь, после финансового коллапса США, есть только одна Сверхдержава – Российская Федерация. Не является ли разрастание военных конфликтов на планете результатом этого? Не лучше ли было бы возродить биполярность?

– И как же вы предполагаете это сделать? – холодно поинтересовался президент. – Что вы вообще имеете в виду под биполярностью? Запугивание друг друга ядерным оружием? Истощение экономики гонкой вооружений? Захват территорий других стран, богатых ресурсами, называемый "защитой сферы национальных интересов"? Это не биполярность, господин журналист, но балансирование на канате над пропастью. Разрешите вам напомнить, что мир стал однополярным еще в девяностых годах, когда после крушения Советского Союза осталась только одна мировая империя – США. А теперь полярность поменялась. – Президент улыбнулся с едва заметной снисходительностью. – США экспортировали доллары, Россия экспортирует производство и высокие технологии. США навязывали своим союзникам локальные войны, втягивали в них все больше стран, прикрываясь словами о гуманности и общечеловеческими ценностями. Мы навязываем, да, я не боюсь этого слова, навязываем всему мировому сообществу терпимость. Наш главный враг – агрессия человека, культивируемая идеологиями двадцатого века – как социалистической, так и империалистической. И мы хотим уничтожить эту агрессию. Причем мирными методами.

– Но это же невозможно – мирные методы!

– Возможно, и вы знаете это. Посмотрите на Россию. Россия не воюет. У нас даже нет армии в вашем понимании этого слова…

* * *

Чистая правда. Пять лет назад Россия заявила о своем полном нейтралитете и неучастии в военных конфликтах. Российский парламент запретил продажу оружия за рубеж. С тех пор характеристики и принцип действия русской военной техники стали абсолютным секретом для всего остального мира. Известно было единственное: техника эта была настолько совершенной, что стало возможным официально распустить русскую армию и учредить вместо нее "Подразделение оборонительной аппаратуры" в составе Министерства Внутренних Дел. Голословные утверждения о том, что русская космическая промышленность и авиация превзошли Америку по научным наработкам, получили материальное подтверждение. Россия уже не боялась ни ракет, ни бомбардировщиков.

Рихард Шрайнер вспомнил конфликт Сверхдержавы с Бурдистаном – страной, образовавшейся после многократного раздела и слияния южных соседей России. Бурдистан был главным мировым производителем мака и тех наркотических мерзостей, что из него изготавливаются. В один прекрасный день президент Волков выступил на конференции в Нью-Йорке и заявил, что Бурдистан должен полностью уничтожить все маковые плантации в течение трех недель. "Иначе их покарает Бог", – добавил к этому президент Волков. Некоторые политики тогда публично стучали пальцем по лбу, намекая на проблемы психического здоровья Волкова. Отец Нации Бурдистана дал гневную отповедь гегемонистским устремлениям русских и убедительно доказал, что мак выращивается только для производства аппетитных булочек, полезных для здоровья.

Ровно через три недели все маковые плантации Бурдистана погибли в течение одной ночи. Многие местные жители видели, как это происходило. С неба посыпались белые шары, они взрывались в двух метрах над землей и посыпали все порошком. Самолетов-бомбардировщиков не видел никто – ни люди, ни радары. К утру вся растительность на маковых полях превратилась в зеленые слизистые лужицы.

Президент Волков вяло реагировал на обвинения в покушении на территорию соседнего суверенного государства. Просил привести хоть одно доказательство причастности русских. Обиженные бурдистанцы хорохорились и били кулаками себя в грудь. Толпы фанатиков бушевали на улицах, танцевали, сцепившись мизинцами, и пели бесконечные песни, в которых рассказывалось, какие они сильные и могучие.

А потом произошло и вовсе уж неожиданное событие: Бурдистан пальнул по России ядерным оружием. Запустил две ракеты, недавно изобретенные и изготовленные. Вся бурдистанская страна замерла в ожидании того, что последует за гордым самоубийственным вызовом. Люди ждали возможности отдать свои жизни за Бурдистан и лично за Отца Нации. Но ничего не случилось. Неизвестно было даже, куда попали или куда пропали эти ракеты. Бурдистан не успокоился, продолжал запускать свои ракеты с упорством и любопытством мальчишки, бьющего стекла в милицейском участке. Не происходило ничего. Ракеты исчезали с экранов радаров, пролетев по российской территории не больше десятка километров. Запаса ядерных ракет маленькой, но очень гордой страны хватило ровно на неделю.

Ракеты кончились. Ночью, через два часа после того, как был использован последний бурдистанский заряд, все предприятия, имевшие отношение к производству оружия, взлетели на воздух. Больше всего пострадал Дурмурстарский ядерный центр, замаскированный под фабрику по производству ковров с изображением Отца Нации. От него осталась только радиоактивная сажа.

Русские не подводили теоретической базы под свой вызывающий поступок, они вообще ничего не объясняли. Мировое сообщество разразилось обиженными криками. ООН пыталась объявить России гневный протест, но русские дипломаты только удивленно поднимали брови: "Что случилось? Сгорела Дурмурстарская фабрика по производству ковров с изображением Отца Нации? Глубоко сочувствуем! Что вы говорите? И шестьдесят пять заводов по производству часов и чайников с изображением Отца Нации сгорели тоже? Это действительно ужасно! Мы поможем нашему южному соседу – срочно вышлем тридцать три автопоезда с плакатами и открытками, на которых напечатан портрет всеми уважаемого Отца их Нации. Потому что население Бурдистана не должно страдать, оставаясь без лицезрения священного лица. Обязательно поможем! Полиграфическая база России развита хорошо".

В России все было развито хорошо.

Мир испуганно притих. Конфликт с Бурдистаном возвестил начало новой политики, основанной на новой, неизвестной технологии. Можно было утешать себя тем, что технология используется для благого дела – уничтожения наркотиков. Но никто мог предсказать, на что она могла быть направлена в следующий момент.

Шаткое равновесие мирового сообщества сдвинулось.

* * *

Рихард тряхнул головой, возвращаясь к реальности. Он жадно следил за всеми событиями в России с тех пор, как сбежал оттуда. Он собирал все газетные статьи, подклеивал их в альбомы, пытался осмыслить и анализировать. Но это не поддавалось анализу. Это не поддавалось вообще ничему.

– В новом веке нам нужно новое понимание того, как человечество будет жить дальше, – продолжал монотонно бубнить в телевизоре президент Волков. – Хватит уничтожать друг друга, хватит уничтожать природу. В природе человека заложена агрессивность. Нужно справиться с ней, иначе человек уничтожит планету. Человечеству нужно сплотиться в борьбе со самым страшным своим врагом – тяге к самоуничтожению. Люди должны уничтожить агрессивность.

– И как же сделать это? Изолировать людей, склонных к агрессии? Может быть, убивать их?

– Необходима продуманная, всеобъемлющая система воспитания…

– Но это же утопия, господин президент!

– Если хотите – считайте Россию состоявшейся утопией, реализованным обществом счастья.

– Это антиутопия! – к микрофону прорвался экзальтированный человек с длинной бородой интенсивно черного цвета. – Россия – тоталитарное общество, прикрывающееся иллюзией благополучия! Почему с каждым годом падает количество людей, выезжающих из России на отдых? Ваши люди не знают ничего о западных странах! Так было когда-то в пятидесятых-шестидесятых годах прошлого века. Вы изолируетесь от остального мира!

– Не согласен с вами. Зачем русскому человеку ехать на отдых за границу и лишать себя привычного российского комфорта? Напротив – все больше туристов всего мира предпочитает отдыхать в России. Ломается стереотип, что лучший отдых – жариться на вредном южном солнце. Человек, знаете ли, все больше заботится о своем здоровье. Самые престижные мировые курорты двадцать первого века – Уральские горы, Байкал и Камчатка. Тайга, тундра, романтичный русский север…

– Почему вы ограничиваете эмиграцию в Россию? – не унимался бородач. – Очередь людей, желающих получить гражданство России, растянулась уже на десять лет! Человек имеет право жить в той стране, которой хочет! Это завоевание западной демократии!

– Мы не хотим сталкиваться с проблемами, которые Европа не может решить в течение десятков лет. Западной демократии нравятся миллионы агрессивных эмигрантов, тяготеющих к экстремизму? России это не нравится. Мы достаточно разумны, чтобы учиться на чужом опыте. Человек должен жить в своей родной стране – цивилизованно и спокойно. И мы постараемся ему в этом помочь. Мы заинтересованы в мире на планете.

– Почему вы отказываете в гражданстве людям мусульманской веры?

– Вера не имеет для нас значение. Вы знаете: человек, делающий запрос для предоставления гражданства России, заполняет анкету для определения агрессивности. Это научно выверенная форма, составленная нашими лучшими психологами. К сожалению, вынужден заметить, что наличие безудержной, впитанной с детства агрессивности – издержки воспитания некоторых стран э-э… южного региона. Не думаю, что это имеет отношение именно к религии. В конце концов, это не наши проблемы, это проблемы мусульманского социума…

Рихард щелкнул кнопкой. Достаточно. Вполне вероятно, что президент Волков не врал. Нет необходимости врать, если факты, стоящие за твоей спиной, столь неоспоримы.

Только Рихард уже объелся этим сладким тортом. И когда президент снова говорил о неагрессивности, приличному и вежливому Шрайнеру хотелось надраться в баре и засветить кому-нибудь кулаком в глаз.

Рихард отчаянно желал выпить чего-нибудь крепкого – водки, или бренди, или на худой конец шнапса. Но, как выяснилось, гостиница "Ярославская" не входила в "алкогольную зону". Черт возьми!!! Где же находится эта проклятая и желанная алкогольная зона? Можно надеяться, что ближе, чем Уральские горы? Герр Шрайнер имел маленькую личную традицию: напиваться в стельку в первый день приезда в любую командировку. Сейчас он был неприлично трезв, и вся инопланетная роскошь России не могла компенсировать ему этого возмутительного неудобства.

ГЛАВА 4

РОССИЯ. 1999 ГОД. ИЮНЬ

РЕТРОСПЕКТИВА ТЕЛЕВИЗИОННОЙ ЖИЗНИ

Николай Николаевич Краев находился в жутком душевном раздрае. Не лежалось ему на диване, не курилось. Книжки осточертели. И даже любимый "Будвайзер" не лез в глотку, застревал где-то на уровне хрящевого надгортанника.

Однажды, со злостью запулив книгой в стену, в импортные финские обои, Краев кряхтя поднялся и поплелся к телефону. Боли в спине замучили его к этому времени совершенно.

– Давила? – сказал он в трубку. – Слушай, у тебя хороший специалист по спине есть? Невропатолог, или мануальщик, или кто там еще, мать их? Дышать уже больше не могу.

– Самый лучший специалист по твоей спине – это я, – в голосе Жукова не читалось ни малейшего удивления. – Приходи, мой сладкий. Я устою тебе такие тепловые процедуры, что ад покажется ледяной Антарктидой. Ты будешь бегать как владимирский тяжеловоз и тащить на своей якобы больной спине три центнера полезного груза.

– Для кого полезного?

– Для тебя, милый, для тебя. Согласись, тебе нужна хорошая встряска. Рок-н-ролл на всю ночь. Забыл прикол, чувак? Отлежал мозги на диване? Спорю на правое яйцо Ричи Блэкмора…

* * *

Николай не забыл ничего. Хотел бы забыть – да память у него была так устроена, что не хоронила ничего. Тем более не мог забыть он хорошего. А дружба с Илюхой Жуковым – что было в его жизни лучше?

Оба они учились в Верхневолжском Университете, несли тяготы и лишения студенческой жизни на разных факультетах. Коля – на истфиле, Илья – на экономическом. И сами они были разными – молчаливый, худой Николай, упрямый до исступления, и Илюха – тогда еще не такой круглый, но уже начинающий круглеть – живой, подвижный, штопором ввинчивающийся в любую компанию. Жить друг без друга не могли. Ругались, чуть ли не дрались, и клялись, что с этим уродом – больше никогда. И встречались снова – уже на следующий день. "Ты как, чувак?" "А ты как, Давила?" И улыбки – от уха до уха. Продирались вместе из болота обыденности по лестнице в небо. Придумывали себя, лепили совместными усилиями двух человек сразу – из двух кусков глины.

Был у них изъян, общий на двоих. Они совершенно не вписывались в комсомольскую жизнь Университета. До статуса мелких диссидентов не дотягивали, открыто не бузили, потому что плевать им было на всю марксистско-ленинскую трихомудию. Не считали они, что стоит портить нервы из-за аморфных, сто раз переделанных заветов вечно живой мумии, никогда даже не слышавшей блюза. И все равно слыли неблагонадежными.

Николай-то, ладно, еще туда-сюда. Ну, прочитал политинформацию на немецком языке – кто знает, что говорил, может, какую антисоветчину? Ну завалил работу в ДНД, стенгазете, физкультуре, сбору денег в Фонд Мира и всему, что ему только поручали. Неприятно, конечно. Если бы троечник какой-нибудь был – это вполне объяснимо. Но один из лучших на потоке – и такой откровенно аполитичный? Нехорошо, нехорошо.

Но это было просто "нехорошо" – без всяких оргвыводов. В конце концов, парень из простой семьи, тихий и достаточно незаметный. Почудачит и перестанет. Ситуация же с Ильей Жуковым тянула на большее, чем просто "нехорошо". Потому что Илья Жуков, сын крупного партийного работника, так себя вести не должен был. Поначалу на него взвалили недюжинную общественную нагрузку, кою он и влачил полтора курса. А потом, очевидно находясь под губительным влиянием своего приятеля, тихого Коли, вдруг заявил, что с него хватит. Что, если ребяткам из комитета комсомола так нравится, пусть они и выполняют все эти дурацкие поручения.

С Ильей Жуковым решили разобраться потихоньку. Чтобы не портить карьеру будущему хорошему человеку . Вызвали его в этот самый комитет комсомола. Сидело там всего человек пять – наиболее либеральных и продвинутых в демократическом плане. И спросили они мальчиша-плохиша строго, почему не желает он работать на общественное благо?

"А потому что никакое это не общественное благо, – отвечал мальчиш-плохиш. – Это только ваше благо, а я от этого ничего не имею, как и большинство остальных, недостаточно приближенных к вам студентов. Это просто нечестно".

"Ах ты проклятый приспешник буржуинов! – воскликнули комсомольцы. – Как ты смеешь называть нечестным великое социалистическое дело, светлые идеи, проповедниками которых мы являемся?! Да мы тебя в порошок сотрем! Из комсомола выгоним! Из Университета отчислим!"

"Стирайте! Выгоняйте! – гордо ответил плохиш, он же Давила. – Но только сперва разрешите объяснить вам, почему я считаю ваше дело нечестным. И, к сведению вашему, все эти факты при определенных условиях могут стать достоянием широкой комсомольско-молодежной общественности!"

А потом Давила стал загибать пальцы.

"Вы пьете спирт из вон того чайника, – сказал Давила и загнул первый палец. – Так проходит большая часть ваших комсомольских собраний. Позавчера Шурик Данилкин так надрался, что облевал, простите, красное знамя, и отстирать никак не удается, поскольку он закусывал сельдью в масле. – Давила загнул второй палец. – Кроме того, мне достоверны известны факты многочисленных половых сношений на вон том диване в углу. Могу привести поименный список совершавших половые акты, при желании – с указанием точных дат. – Давила загнул третий палец, хотя мог загнуть бы все пальцы на руках и на ногах – по количеству оных половых актов. – Две недели назад проведено распределение туристических путевок в Прибалтику. По невероятной случайности, полностью опровергающей теорию некоего Эйнштейна, восемнадцать путевок из двадцати пяти получили члены комитета комсомола и их политически подкованные подружки". – Давила пытался согнуть очередной палец, но это уже не потребовалось.

"Не выдавай нашу великую тайну!" – взмолились комсомольцы.

Информированность всегда была оружием Давилы, его щитом и мечом. Те, кто не принимал этого в расчет, рисковал остаться в дураках. В безнадежных дураках.

"Ребятки, – сказал тогда Давила, – вы что, думаете, что я против того, что вы здесь пьете, и трахаетесь, и в Прибалтику на халяву ездите, и анекдоты про Брежнева травите? Я и сам люблю все это делать. Только знаете, что действительно нечестно? То, что вы делаете вид, что вам это не нравится, и то, что вы запрещаете делать это нам, простым смертным, именем какого-то там кодекса строителей коммунизма. У меня есть деловое предложение: у вас – своя свадьба, у меня – своя. О'кей?"

Илью Жукова больше не трогали. Видные представители университетского комсомола делали вид, что Жукова не существует в природе. Они боялись его.

Таков был Илюха Жуков на младших курсах. И совсем уже другим – к окончанию Университета. У него и вправду была своя свадьба. Он рос, последовательно развивая собственные принципы. В свое понятие о честности он вкладывал порядок, целесообразность для общества, желание сделать так, чтобы стало лучше всем – а не только тем, кто обладает быстрейшей реакцией в хапании кусков. Давила сам умел хапать лучше и талантливее всех. И всегда делился с другими.

Он не был Робином Гудом. Просто ему неинтересно было создавать маленький благополучный микрокосм. Он стремился к большому благополучному макрокосму, в центре которого, конечно, стоял он – благодетель и носитель справедливости.

Делал ли когда-нибудь Давила что-то для себя лично? Краев попытался вспомнить. Нет. Для себя лично – нет. Давила был идеальным орудием общественного порядка и целесообразности, солдатом порядка. Он без труда анализировал любую ситуацию и расставлял все по своим местам. Он не боролся – он работал. Арсенал его средств в достижении цели был безграничным. Давила помогал слабым, если видел, что они того заслуживают, но не могут пробиться сами. Он сметал сильных, стоящих на его пути, если считал, что деятельность их вредна обществу и определяется лишь эгоизмом. Он вербовал сторонников, не считаясь с их мнением. Он искажал информацию так, что она звучала правдивее, чем чистейшая правда. И в конечном итоге добивался своего для других. В этом и состояла честность для Ильи Жукова.

Понятия "честности", бывшие когда-то общими для Краева и Жукова, разошлись в разные стороны. Краев не любил врать, не любил делать гадости другим. Давила врал и гадил. И что же в результате? Давила приносил людям пользу – добивался своего не мытьем, так катаньем. Большинство людей обожало Жукова. И его было за что обожать, Краев должен был признаться себе в этом.

Краев не врал, и потому был молчуном, чтобы не произносить лжи. Порою он начинал верить в то, что делает что-то честно и хорошо. Он делал рекламную компанию людям, в отношении которых вдруг решил, что они честны. И в результате прокладывал путь наверх очередным лгунам. И вот уже многие прежние друзья избегали общения с Краевым, называя его продажной крысой.

Давила переигрывал Краева по всем статьям. Краева не за что было любить. С женой – и то прожил всего три года. Слава богу, хоть детей не нажили, а то платил бы сейчас алименты. А так – ушла, хлопнула дверью. Крикнула: "Катись ты к черту, сухарь, ничтожество! Женись на своем телевизоре!" Слава богу. Краев никогда не жалел, что эта женщина ушла из его жизни, она не подходила ему – так же, как и все женщины, остающиеся в его постели более одной ночи. Краев хотел быть один. Так было проще.

Но сейчас Краев загнал себя в угол. Он разочаровался во всем. Решил не совершать более ничего дурного и в результате погрузился в полную бездеятельность. Остался настолько один, что жизнь его потеряла всякий смысл.

Он не хотел идти к Давиле. Он не хотел работать с Давилой. Но ему нужно было поговорить с Ильей Жуковым. Тем Илюхой, который не мог полностью умереть в Давиле.

"Я поговорю с ним пять минут и уйду, – сказал себе Краев. – И все. Ей-богу, все".

Он стал собираться в путь. Делать это становилось с каждым разом все труднее. Все труднее было открыть дверь и выйти в холодный мир, подставив душу сквознякам.

* * *

– Так, пожаловал. – Давила оглядывал Краева со всех сторон. – Как поживает твоя несчастная спинка? Лечиться будешь?

– Водкой? Нет.

– Это правильно, – одобрительно сказал Жуков. – Водка расслабляет, но она же снижает остроту интеллекта. А нам предстоит мозговой штурм.

– Я не хочу штурма, Илья, – надломленно произнес Краев. – Я не смогу тебе помочь, извини. Мне самому помощь нужна.

– Мы поможем друг другу. Я найду тебе самого лучшего специалиста в медицине, а ты включишься в нашу избирательную компанию. Выиграют все – и твоя спина, и общество.

– Илья… – Краев болезненно скривился. – Ну разве в спине дело? Душа у меня не на месте. Душа болит! Душу ведь мануальной терапии не подвергнешь.

– Душа? – Жуков задумчиво почесал переносицу. – Найдем тебе психотерапевта.

– Мне ты нужен! Ты! Мой Илюха Жуков! Ты всегда лечил меня лучше всяких психотерапевтов. А теперь вдруг занялся переустройством России. Тоже мне, спаситель Отечества новый нашелся! Тебе уже не до меня…

– А тебе до меня было? Я ведь звонил тебе – не раз и не два. А ты семь лет носу не показывал. Загордился. Ну как же – звезда московского телевидения. На звонки мои не отвечал. Списал меня из друзей? Полет у меня творческий не тот? Ну кто я такой – администратор верхневолжского пошиба. Следил я за тобой издалека – радовался за тебя. Как та твоя передачка-то называлась? "Природа вещей"?

– Да.

Из-за этой передачи все и началось. Все неприятности Краева.

* * *

Передача называлась "Природа Вещей". Четыре года назад она выходила на одном из центральных каналов в шесть часов вечера – неплохое время для передачи-дебютанта. Была тогда у высшего руководства навязчивая идея – повысить морально-просветительный уровень российского телевидения, вернуться к вечным ценностям. Как обычно, в ходе перестройки вещательной сетки канала временно пострадали пара мыловаренных сериалов, симпатичная ведущая новостей и злобный политический комментатор, горячо любимый угнетенным пролетариатом. Зато на место, освободившееся после хирургического удаления намертво вросшей "Рабыни Барбары" шеф-редактор с удовольствием поставил милую передачку "Природа вещей", специально изготовленную для такого случая.

Передача была сделана "под идею". И автор ее, средней молодости режиссер Н.Н. Краев, был приглашен к шеф-редактору именно с этой целью. Краев к тому времени работал на телеканале три года, неуклонно прогрессировал в телемастерстве и телекарьере. Будучи сперва на подхвате, скоро отличился способностью сделать конфетку из любого дерьма. Впрочем, эта же особенность преподнесла ему дурную услугу – в основном Краев занимался "вылизыванием" передач более маститых режиссеров.

На этот раз Краев, похоже, дождался своего часа. На канале даже пари заключали, какой будет первая самостоятельная передача Коли. Кто-то говорил, что Коля, конечно, облажается: влезет в эфир, снимет обет молчания и будет тупо трепать языком, насилуя несчастных собеседников. Иные же осведомленно утверждали, что там будет сплошная компьютерная графика – закрученные туннели в кривую сюрреалистическую клеточку, телки в сверкающих купальниках из жидкого металла, калейдоскоп фантастических фиолетовых образов, что задействованы лучшие специалисты и в это дело вбухана половина бюджета телеканала – само собой, по особому распоряжению амбициозного шефа…

Того, что получилось, не ожидал никто. Передача была научно-популярной – место таковой было, на первый взгляд, скорее на канале "Культура". Вел передачу седой благородный господин в плаще – этакий русский Шерлок Холмс. Начал он с постановки некоего вопроса, а дальше начал вести собственное расследование, докапываясь, откуда ведут происхождение шестеренки в настенных часах. Несмотря на явную скучность и несовременность предмета расследования, в течение сорока пяти минут действие развивалось настолько неожиданно и разнообразно, что оторваться от экрана было невозможно. Размахивая полами плаща, ведущий переносился в различные страны и эпохи, показывал пальцем на какие-то предметы, говорил что-то негромким, но хорошо поставленным голосом. В конце передачи случайный телезритель, захлопнув рот, обнаруживал, что первый вопрос благополучно решен, но это не имеет никакого значения, потому что появились еще три нерешенных вопроса, язвами разъедающие его неудовлетворенное любопытство. Кроме того, имело место совершенно необъяснимое скопление у телеящика остальных членов семьи – от сопливых недорослей до глухоненемослепой прабабушки – гуманоидов, принадлежащих к различным и несовместимым социально-экономическим слоям и прослойкам.

Мнение пожизненно объевшихся телекритиков было добродушным и почти единодушным: передача, в общем-то, "никакая", но канон выдержан, и интерес зрителей должон наличествовать. В газетах промелькнули упоминания, диапазон которых простирался от "интеллектуальной жвачки" до "безыскусного оживления заведомо мертворожденного". Н.Н. Краев не отвечал на звонки, заперся в монтажной и готовил второй выпуск передачи. Шеф загадочно улыбался и потирал руки.

Секрет удовлетворенности шефа выявился уже через неделю. Рейтинг второго выпуска превысил рейтинг первого в двадцать раз и сравнялся с передачей "Что? Где? Когда?". Коля хмуро кивал на поздравления. В "Антенне" поместили смазанную цветную фотографию седого ведущего в рубрике "Рекомендуем посмотреть". А в российских учреждениях – как государственных, так и частных, представители различных социальных групп обсуждали новые шесть вопросов, неизвестно каким оставшиеся нерешенными. Самым острым и неразрешимым был вопрос: "Почему в швейной иголке есть дырочка?"

В это же время появились признаки интереса к Краеву. Интерес почему-то в основном высказывался циничными хмырями в шершавых пиджаках – специалистами по пиару. Коля никогда не занимался рекламой – не хотел соваться в область производства синтетической субстанции для промывки мозгов. Всех хмырей, которые ловили его за рукав в коридоре и предлагали поместить на плаще ведущего рекламу мастики для паркета или сангигиенических прокладок, Николай посылал к шефу. В результате плащ удалось отстоять в невинной незапятнанности, но в передачу была введена дополнительная рекламная вставка.

Широко известный в узкой московской телевизионной среде М.Ж. выманил Краева на чашечку кофе, пообещав подкинуть творческую идейку. Для Коли это было удивительно и ново – обычно идейки выцыганивали у него. Откидывая длинные волосы томным жестом, М.Ж. сказал: "Слушай, Ник, тут у одной фирмешки энджой случился. Они – дилеры по трейду, не очень крупные, но на конечностях стоят. И тут немчура, которая ихний продакшен ляпает, решила на наш рынок двинуть. Промоушен им нужен путный, ну ты понимаешь. В плане массы. Бабки неплохие на это дело кидают. Ты сейчас в топе, Ник. Созерцал я твой релиз. Не поверишь – понравилось. Есть возможность срубить капусту. Приличную капусту. Быстро и без огласки".

"Типа?" – поинтересовался Краев. Его подташнивало – то ли от бессонной недели, то ли от трех чашек непривычно дорогого кофе, и уж безусловно – от М.Ж.

"Понимаешь, эта немецкая компаха, она – эксклюзивный изобретатель своего товара. В этом весь ключ"…

"Эксклюзивный изобретатель? – Краев недоуменно качнул головой. – Это как понимать?"

"Ну, короче, они изобрели свой товар там, в Германии. Еще пятьсот лет назад. Технология там специальная, ручная сборка, вековые традиции германского качества и прочая бодяга. Но в этом ключ! Они первые товар сделали, понимаешь? Остальные – жалкие подражатели. Значит, делаем так. Твой ведущий задает вопрос: типа, откуда эта хреновина ведет происхождение? Демонстрирует товар – родной, немецкий. Идет расследование. Выясняется – изобретено немцами, основоположник фирмы – такой-то. Его фамилия. Вот и все! Никакой открытой рекламы, заметь! И честно, между прочим! Потому что изобретено на самом деле этой фирмой. А дальше – наше дело. Мы начинаем свой промоушен товара – по стандартной схеме. На твою передачу не ссылаемся – все шито-крыто. Но уже и так все знают товар, потому что тебя смотрят все. Двадцать штук гринов – твои. Из них восемь штук отдашь мне".

Краева тошнило все сильнее. Нажил, наверное, язву желудка со всей этой телепахотой. Пивка разве что? "Будвайзера".

"Что там за товар?" – спросил он, прикрывая рот рукой.

"Ну эти… Ерши. Для чистки унитазов. Эксклюзив. Германское качество. Тебе-то не все ли равно?"

Краева вырвало. Вырвало наконец-то. Он блевал, опустив голову и широко расставив ноги, чтоб не запачкать ботинки. Метал харчи и давился от смеха одновременно. Это было странное чувство – ему еще не приходилось заниматься двумя одновременными действиями в таком экзотическом сочетании.

"Извини, – сказал он, вдоволь проблевавшись и прохохотавшись. Вытер салфеткой рот. Вытер платком слезы. Уборщица молчаливо суетилась, протирая пол, спина ее выражала презрение. – Извини. Слушай, М.Ж., как ты думаешь, пятьсот лет назад унитазы были?"

"Откуда я знаю, что там было – пятьсот лет назад? – М.Ж. раздраженно закуривал сигарету. – Были, конечно. Куда ж они срали-то, эти немцы? Какая разница? Ты согласен или нет – я не понял?"

"Нет".

"Дурак, – бросил М.Ж. – Ты просто дурак, Краев. Такие бабки… Нет, ты подумай"…

"Я дурак. – Краев снова начал неприлично давиться – то ли от икоты, то ли от смеха. – Я дурак! – Он ткнул себя пальцем в грудь. А ты – идиот, М.Ж.! Ты полный идиот, к тому же напыщенный и пошлый!"

"Ну и вали отсюда"…

Краев свалил. С огромным удовольствием. Он все чаще получал удовольствие не от общения с людьми, а от необщения с ними.

Реклама туалетных ершей позже появилась в рекламной вставке – в общепринятом порядке. Ролик занимал десять секунд. Унитазные ерши – коротко стриженные, благородные, блондинистые, как и подобает истинным арийцам, восседали там за длинным столом вместе с советом директоров фирмы. "БОЛЬШОЕ ДЕЛО ДОЛЖНО БЫТЬ ЧИСТЫМ. МНОГОВЕКОВОЕ КАЧЕСТВО ОТ ОСНОВАТЕЛЕЙ ФИРМЫ "АРШ"[2], – гласила надпись, выполненная готическим шрифтом.

Третий выпуск краевской передачи собрал уже полстраны. Двенадцать вопросов, оставшихся после него, цепляли население острыми рыболовными крючками. О передаче заговорили везде, и все разом. На верхах нечленораздельно, в соответствии с остаточными возможностями дикции произнесли, чта, понимаешь, это хорошо, потому чта – несет и, понимаешь, повышает! В "Комсомольской Правде" опубликовали статью "Ходим мы по Краеву родному". Писали, что в целом традиционно, и в то же время свежо, и, конечно, есть какой-то необъяснимый секрет. И тут же раздался первый крик души. Академик Запечьев, большой спец по идеологическому вскармливанию народа еще с хрущевских времен, случайно включил телевизор в восемнадцать ноль-ноль и не смог оторваться от кресла до конца передачи – даже тогда, когда этого настоятельно требовала запущенная аденома простаты. В результате кресло было безнадежно испорчено. Запечьев выступил с гневнейшей тирадой, в котором утверждал, что современные средства перешли все рамки приличия в использовании непозволительных методов воздействия на неокрепшие российские души, и открытое вредительство масс-медиа в виде индуцированного наркотического транса в наибольшей мере проявляется в пресловутой передаче "Природа вещей". "Никакого Николая Краева в природе не существует, – писал он. – Никогда мы не видели такого режиссера, да и вряд ли увидим, ибо ни к чему зомбирующим простодушного обывателя воротилам шоу-бизнеса показывать свое лицо – слишком неприглядное, чтобы соответствовать мещанским псевдоинтеллектуальным притязаниям, насильно вбиваемым в головы одураченных. "Природа вещей" – это, скорее природа вещизма, когда подлинная тяга к знаниям заменяется телевизионным суррогатом, а российская извечная пытливость ума растворяется химическими реактивами, сделанными по американским рецептам".

И тут же облик Н. Краева промелькнул в нескольких выпусках новостей – субтильный силуэт, полуразвернутый в попытке убежать от камер, дешевый свитер, острый носик, колючие настороженные глаза. Это сработало против автора – ожидалось, что создатель передачи, повышающей тягу к знаниям и защищающей традиционные моральные устои, должен с удовольствием давать интервью и охотно теоретизировать на любую тему. Видный политический диссидент, недавно перебравшийся из-за бугра обратно на историческую родину, выступил по телеканалу, издавна противоборствующему с той компанией, в которой работал Краев. В своей длинной, но эмоциональной речи он повторил идеи академика, заменив иностранные термины древнерусскими словами. В частности, слово "реактивы" звучало у него как "изгноившиеся помои".

Четвертая передача все же вышла в срок. Рейтинг продолжал расти зловеще – как раковая опухоль. В публикациях "Природу вещей" уже открыто называли примером применения технологии массового гипноза. Николай испугался сам. Он тщательно просчитывал конструкцию передачи, но не ожидал такого убойного эффекта. Что-то он сделал не так. Перестарался.

Шеф вызвал Краева в свой кабинет. "Читал?" – с тихой яростью спросил он, выложив перед Краевым газету. "Читал". "Честно скажи – использовал в какие-нибудь технологии?" "Использовал". "Современные?" "Современнее не бывает". "Сволочь! – заорал шеф. – Да ты хоть понимаешь, что меня теперь с дерьмом съедят? Почему меня не предупредил? Ты же популярку делаешь, а не пиар!" "Вы же сказали – нужно сделать рейтинговую передачу"… "Господи… Заставь дурака Богу молиться… Ну чего ты туда навалял – нейролингвистику? Эффект связки?" "Нет". "А чего?" "Это даже не технология, – сказал Краев. – Там нет традиционных пиаровских штампов. Весь этот паблик рилейшен – сплошной обман. В моей передаче – все наоборот, в противоположность стандартным схемам. Это мои собственные наработки. Я же не думал, что так получится"… "А надо было думать! – веско заявил шеф, уже смягчаясь душой. – Собственные наработки, говоришь? Ну ладно. Даю тебе неделю для исправления. Рейтинг надо снизить раза в два. Добавь туда побольше зауми, пусть твой ведущий говорит как занудный профессор. Половина аудитории сразу отвалится. Всему вас учить надо"…

В тот же день на заседании шеф сказал, что традиционные принципы пиара морально устарели и перестают работать. И что необходимо подключение новых, нетрадиционных методик в завоевании информационного рынка. "Двадцать первый век на подходе, господа! – произнес он торжественно. – Наступает век прогрессирующей доминанты когнитивной информабельности! И мы должны учесть это. Будем работать"…

И всем сразу стало ясно, что шеф знает что-то такое, чего не знает никто. Что есть у него кое-что в заначке.

Пятый выпуск передачи был старательно испорчен. Ведущий был загримирован небрежно, и сразу стало видно, что никакой он не моложавый герой, а старый актер третьего эшелона в синтетическом парике, шепелявящий из-за плохо вставленных зубов. Говорил он долго и до того непонятно, что сам запутался в терминологии. К концу передачи осталось всего три вопроса, самым сложным из которых был: "Почему бумага плоская?"

Рейтинг превзошел все ожидания. Интерактивный опрос показал, что никто не бросит смотреть передачу, даже если ведущий будет страдать гнездной плешивостью и окончательно растеряет зубы. Передача завоевала истинно народную любовь.

Шеф снова вызвал Краева. На этот раз он не употреблял ненормативной лексики, смотрел на режиссера не то что совсем по-отечески, но с хорошо поставленным выражением плохо скрываемой симпатии.

"Николай Николаевич, по-моему, ты созрел, – сказал он душевно. – Смотрел твой последний выпуск. Это уже, знаешь ли, почерк мастера. Большого мастера, не побоюсь этого слова".

Краев понял, что передачу "Природа вещей" больше он делать не будет.

"Ну сам подумай, что для тебя – какая-то ерундовская научно-популярная передачка? – шеф говорил, говорил, говорил и размахивал сигаретой, пепел с нее падал на стол. – Это не твой масштаб. Я тут давно вынашивал… Сам понимаешь, где сейчас лежит перспектива… И между прочим, эти технологии уже изжили себя… И не надо быть семи пядей во лбу… Нет, это же форменная подмена предмета… Мы еще покажем всем… Небольшой отдельчик, но дело не в размере… Ты – наиболее подходящая кандидатура… Ты сами не представляешь, на что ты способен"…

"Иными словами, вы предлагаете мне заняться рекламой?" – встрял Краев, разорвав бесконечные цепи, коими опутывал его шеф.

"Руководством… – шеф несколько понизил голос. – Я же говорю – ты будешь руководить новым отделом позиционирования. А старый сам отомрет, как только покажет свою неконкурентоспобность"…

"Я хочу делать свою передачу! – упрямо сказал Краев. – Мне нравится ее делать. И она нравится людям. А на остальное мне наплевать".

"Да что ты заладил? Передача, передача! Другие ее сделают. Если хочешь знать, то есть тенденция"…

Краев резко встал, вмял окурок в пепельницу. "Все, – произнес он. – Увольняюсь".

Мазохистское удовлетворение великомученика окатило его волной сладостной боли. Он вдруг осознал, что действительно созрел. И недостоин унижения, которое становилось для него естественным, как прокуренный воздух студии. Он повернулся и вышел из кабинета шефа.

"Природа вещей" действительно существовала какое-то время после ухода Краева из телекомпании. Делал ее неплохой режиссер. Однако передача стала напоминать инвалидный кусок старого мяса – бывшее позвоночное, из которого выдернули спинной хребет. Ее сдвинули с престижного места, затем убрали куда-то на задворки вещательной сетки. Урезали время до тридцати минут, потом до двадцати… "Природа вещей" умерла так незаметно, что никто не слышал ее последнего вздоха. Никто не поцеловал ее в холодный лоб.

А Краев пустился во все тяжкие. Теперь он был нарасхват. Однако врожденный снобизм не дал ему направиться в ту области телевидения, в которой образцом мужского начала является карамель на палочке, идеалом женской красоты – девушка, вид со спины, формой напоминающая кофейную банку, а символом безупречного вкуса и изысканности – жеванная в течение целой недели (сверхустойчивый вкус!) подушка из синтетической резины. Имелась еще одна стезя – реклама политическая. Здесь существовала иллюзия выбора для режиссера. А Краев, с его репутацией новоявленного PR-кудесника, чудаковатого, но гениального, имел право на выбор.

Он долго думал, прежде чем решиться. Нужно было сделать верный первый шаг, чтобы не брести потом всю жизнь по колено в навозе. Как известно, навоз является продуктом естественных жизнеотправлений разнообразных скотов, и при перегнивании превращается в ценное удобрение, повышающее плодородие почвы. Но Краеву не нравился запах. Он все еще мечтал найти что-нибудь стерильное, не пахнущее.

И, кажется, он наткнулся на нечто подобное. Два начинающих политика: один московский, другой верхневолжский, один довольно пожилой, другой относительно молодой, оба бедные и безусловно честные. С точки зрения эффективного позиционирования они представляли собой продукт бесперспективный, не подлежащий раскрутке и даже просто улучшению. Ни один приличный пиарщик не взялся бы за них, дабы не портить свою профессиональную репутацию. Ситуация отягощалась тем, что оба и не собирались обращаться ни к каким профессионалам – денег у них не было.

Краев составил досье на этих двоих. Убедившись, что оба не являются носителями социалистических атавизмов, в достаточной мере интеллектуальны и интеллигентны и проявили себя в жизни с положительной стороны, Краев решил работать с ними.

Оба кандидата были похожи на самого Краева – такие же идеалисты, зацикленные на индивидуально понимаемой порядочности. Поэтому разговор с каждым из них получился душевным и мало напоминал торг продавца и покупателя. Краев загорелся. По ночам он сидел и лихорадочно писал концепции – столь нестандартные, что прочитав их, любой пиаровец покрылся бы трупными пятнами. Днем Краев колесил между Москвой и Верхневолжском, контролируя встречи своих кандидатов с избирателями, правя их интервью в прессе, натаскивая их, обучая как нужно говорить, смотреть, одеваться, ходить и сморкаться.

Кандидаты Краева не были похожи ни на кого из своих конкурентов – не сливали компромат, не обещали несбыточного, не ездили в шикарных авто с сопровождением. Но при этом не казались бедными родственниками, вылезшими из низов для установления всеобщего уравнивания. Краев разрабатывал старый образ "своего человека наверху", но по-новому. Он тщательно просчитывал, каким должен быть "свой человек" в данный момент, именно на этих выборах. Это не соответствовало общепринятым к тому времени стереотипам политической рекламы. Но это работало. Рейтинг кандидатов быстро полз вверх, они переигрывали остальных без особого труда.

Конкуренты спохватились – имиджмейкеры начали работать "под Краева", конкуренты временно поставили в гаражи свои "Мерседесы" и "Саабы". Но было поздно. Выборы состоялись, и оба кандидата прошли в Государственную Думу с впечатляющим результатом.

Краев был окрылен. Поле для его деятельности казалось безграничным: выборы вспыхивали на территории огромной страны то в одной, то в другой губернии как участки локальной энтропии. Краев привносил в них порядок – такой, какой соответствовал его мировоззрению. Он приезжал, собирал информацию, выбирал "самого честного" кандидата и предлагал ему свои услуги. Его кандидаты побеждали всегда.

Спустя некоторое время Краев начал подводить итоги и строить планы. В планы эти входило внедрение честных людей в органы власти на всех этажах, постепенная эволюционная замена ими коррумпированных чиновников, засидевшихся на своих местах и, в конечном результате, выведение страны на новый уровень нравственности и благосостояния. Николай даже придумал термин новый, пока еще для личного пользования: "Партия Честных".

Появились деньги. Большинство избранников Николая по-прежнему были изначально бедными, но теперь – странное дело – как только становилось известно, что за раскрутку кандидата принялся сам Краев, спонсоры начинали атаковать с энергией бронебойных снарядов. Николай действовал в своей привычной манере – выбирал среди них наиболее "честных", предпочтительно производственников, и принимал денежные переводы, щепетильно ведя всю бухгалтерию. Кропотливо заполнял налоговые декларации. Не комментировал грязную ложь, которая периодически выплескивалась на него средствами массовой информации. И при этом всегда оставался в тени. Не любил он шумной славы.

Еще в кабинете телевизионного шефа Николай понял, что действительно созрел. И это было правдой – созрел он быстро, но окончательно. Тогда он еще не задумывался о том, что полностью созревший плод имеет два способа дальнейшего существования – либо его едят, либо он падает на землю и подвергается гниению, неизбежному, как все природные метаболические процессы.

Краев был почти идеален. Это и оказалось причиной его душевного краха. Краева не понадобилось есть – он упал и начал разлагаться сам. Потому что те люди, с которыми он работал, на которых возлагал надежды, перенося на них свои умозрительные представления, оказались далеко не идеальными. Кем они были? Обычными людьми.

Некоторые, правда, так и остались до конца честными. Но быстро выяснилось, что их честность и несокрушимое стремление к справедливости были скорее признаком психопатического состояния, чем нормой. Такие люди начинали войны со всеми подряд, ибо считали себя единоличными собственниками честности и справедливости. Всякий, кто выступал против их мнения, автоматически объявлялся лжецом и негодяем.

Долго такие люди у власти не держались. Политическая машина быстро перемалывала их, отправляя в стан вечно борющейся мелкой оппозиции. Краев был даже рад этому. Ему неприятно было видеть ошибки в своем выборе.

Большинство же прорвавшихся наверх при помощи Краева адаптировались на удивление быстро. Получали московскую прописку, перекраивали местную собственность, стараясь не обделить себя и бывших спонсоров, занимались текущими делами – большими и малыми. И не проявляли при этом ни малейшего желания вступить в "Партию Честных", чтобы заняться коренным переустройством страны. С Краевым, прошлым своим благодетелем, разговаривали поначалу уважительно, потом их "да" все больше становилось похоже на "нет", а затем Краева и вовсе переставали пускать на порог. Мало ли придурков достают приличных людей своими чудачествами?

Краев приелся. Неизвестно, что стало бы с его своеобразной методикой предвыборных компаний – сохранила бы она дальше свою эффективность или нет. Потому что Краев сам хлопнул дверью. Он потерял всякое желание работать, что вязкий депрессивный туман заполнил его душу, сбил его с ног и бросил его на колени. Краев, как младенец, оставшийся в незрелости до средних лет, вдруг открыл для себя простую истину: нельзя не испортиться, придя к власти. Он увидел, что система либо выкидывает людей, либо переделывает их по своему образцу.

Понимание пришло поздно. Николай оказался слишком слабым человеком, чтобы переварить крушение идеалов. Психика его рухнула, раздавленная грузом разочарования.

Николай Краев ушел в глубокое подполье и постарался сделать все, чтобы о нем забыли. Ему понадобилось полгода, чтобы подавить в себе желание отравиться или вскрыть вены. И теперь он валялся на диване и читал книжки. Проедал деньги, заработанные за последние три года. Денег пока хватало.

* * *

– Я разочаровался, – уныло буркнул Краев. – Не хочу разочаровываться еще раз – тем более, в тебе, Илья.

– Ты меня знаешь, Николай. – Жуков положил руку на плечо Краева, сдавил его сильными пальцами. – Знаешь, что я не предам. Мы должны сделать это. Вместе.

Жуков был серьезен, как никогда. Не похоже, что играл. Хотя кто его знал, этого нынешнего Жукова.

– Илюха, ты не представляешь, куда лезешь! Тебя никогда не били по-настоящему. Ты везунчик, Жуков. Думаешь, тебе будет везти всегда?

– Меня не били? – Давила зло усмехнулся. – Смотри!

Он с треском дернул рубашку вверх и Краев увидел грубый шрам. Рубец пересекал толстый живот Давилы наискось сверху донизу, вдавливал кожу уродливым багровым росчерком.

– Я полз двадцать минут до ближайшего дома, – сказал Давила, – от того места, где меня пырнули ножом. Полз по земле, заправлял свои кишки рукой в живот, потому что боялся получить инфекцию. Ты представляешь – я должен был подохнуть сразу, они были в этом уверены. А я полз и думал об инфекции. Идиот, правда? Нашел о чем думать. Только они не рассчитали. Давила очень живучий. Живучий…

– Кто тебя так?

– Было кому… Думаешь, я из-за дурацкой прихоти бросил избирательную компанию и ушел в тень? Многим я тогда яйца оттоптал. Вначале они пытались со мной договориться. Быстро поняли, что не удастся, суки продажные. В гробу я видал такие договоренности…

– Илья… – Краев помотал головой, пытался собраться с мыслями. – Тебе что, мало досталось? Прости… Ты же умный человек, должен понимать. Это же гора! Вот что ты пытаешься сделать – сдвинуть гору. Маленький человек не может сдвинуть огромную гору. Он может выдернуть пару камней из основания, только его задавит. Задавит на хрен осыпавшейся лавиной. Я видел много людей, которые пытались сделать это. Сам был таким, дурачок. Я успел увернуться, слава Богу. Как видишь, жив. Только больше не хочу туда лезть. Нужно уметь уходить вовремя.

– Может быть, я действительно маленький человек. – Давила заправил рубаху обратно под ремень. – И ты – маленький. Но только я не один, Коля, вот в чем дело. В стране России есть здоровые силы, которые хотят развалить эту гребаную гору и построить нормальное, не уродливое общество. А еще есть знание, которое делает человека, кажущегося маленьким, равнозначным тысячам людей, знанием не владеющих.

– Знание… – Краев горько усмехнулся. – Понимаю, о чем ты говоришь. Я и есть носитель того самого знания – ты об этом? Да, я знаю, как делаются выборы. Но только не питай иллюзий, Илья – вредно это для здоровья. Деньги – вот что решает все. Те самые зелененькие доллары, столь не любимые тобой. Годовой бюджет России равен половине бюджета города Нью-Йорка – думаешь, это проявление экономического убожества? Ничего подобного! Деньги есть, но они не на поверхности. Это айсберг. Девять десятых денег страны даже не зеленые – они черные. Это очень удобно. Тому, кто контролирует реальные финансовые потоки, нет проблем быстро выдернуть миллиарды и бросить их в нужном направлении. У тебя есть такая возможность? Нет? Тогда не строй иллюзий.

– Это не иллюзии. Все возможно.

– Ничего не возможно! Такова судьба нашей страны. В российской системе тесно срослись преступность, производство, политика, финансы и все что угодно. Система устойчива, несмотря на ее кажущуюся хаотичность. В этой системе, в сущности, заинтересованы все – от королей-банкиров до старушек, продающих сигареты около магазина. Никто не хочет подохнуть с голоду. Все связано тысячами нитей – сверху донизу. Ты собираешься разрушить эту систему? И ты говоришь мне, что не питаешь иллюзий?!

– Знаешь, в чем ты не прав? – Давила яростно сверкнул глазами. – В том, что в этой уродливой системе заинтересованы все. Большинство людей приспосабливается к нашему уродству только потому, что у них нет нормального выбора. Отдача от их рабского труда минимальна, они не живут, а просто влачат существование. А в противоположность им – люди, имеющие доходы выше среднего и сверхдоходы. Их число невелико, и их вовсе не нужно сажать в тюрьму. Нужно только заставить их работать на страну.

– Ни хрена! – зло выкрикнул Краев. – Ни хрена не выйдет! Кто тебе на страну будет работать? Эти разжиревшие индюки? Конечно, можно, снова ввести казарменный строй и заставить работать из-под палки тех, кто не успеет сбежать. А потом снова бороться за демократию? Ни у кого не получилось, и у тебя не получится! Это невозможно в принципе!

– Зачем ты лжешь? – Давила медленно поднимался с места, щеки его побагровели. – Ты лжешь! У кого это не получилось? У них там, за бугром, почему-то все получилось. – Давила показал большим пальцем куда-то за спину. – Немцев и англичан разбомбили в прах, города их в лежали руинах. Япошки были отсталыми, только что разве по деревьям не лазили. Итальянцы платили своей мафии, шагу не могли сделать без ее ведома. У испанцев фашистский режим был до семидесятых годов. Сидели все в том же дерьме, что и мы. А потом взяли и вылезли! Знаешь, почему? Потому что люди нашлись! Люди, которые знали свое дело! Не рефлексировали, как ты, Краев, аморфный клубок нервов, а работали! Расчищали авгиевы конюшни. Вывозили говно – цистернами, составами. И разгребли! А мы что – хуже? Да, мы хуже! Не потому, что мозги у нас слабые. А потому что души слабые! Мы предпочитаем жить в говне, лишь бы нас не трогали. При этом хвастаемся своей выдающейся приспособляемостью! Вот возьмем к примеру тебя, Коля. Ты – типичная российская амеба, слизистый кусок как-бы-умных мозгов, плавающий по своей луже – поближе к свету и жратве, подальше от раздражающих субстанций. Да нет, ты уже не слизь, ты – гной, Коля! Гниешь заживо! Смотреть противно на то, во что ты превратился. И ведь гнить тебе не нравится – это я вижу. И ты способен перестать гнить. Только никак не могу понять, почему ты упорно предпочитаешь разлагаться. Почему? Только из-за того, что тебя один раз побили?

Наверное, Краев сейчас должен был взорваться: наорать на Жукова, заставить его заткнуться. Но Краев только болезненно вздрагивал и сжимал губы. Он знал, что Жуков прав.

– Я потерял веру, Давила, – тихо сказал он. – Идеалы мои оказались блефом. Во что мне верить? В Бога? У меня не получается? Почему, Давила? Скажи мне, почему?

– Потому что ты можешь верить только во что-то конкретное. Бог для тебя – абстракция. Ты проскочил тот период жизни, когда мог поверить в Бога естественным образом, без усилия. Твоим Богом стала работа. Ты работоголик, оставшийся без основного своего допинга. У тебя есть всего два способа существования – делать что-то денно и нощно и жить, либо не делать ничего и медленно умирать. Много лет ты занимался делом и жил, но тебе надавали тумаков и ты разочаровался в своем деле. Ты выбрал второй путь и теперь умираешь. И вот я протягиваю тебе руку и говорю: живи снова! Но ты, осел, упираешься. Что ты знаешь о жизни, Краев? Ты попробовал только маленький ее кусочек, убедился, что все вокруг – дерьмо, и решил, что по-другому быть не может. А вот я тебе говорю: может! Спорим? На три пластинки Фрэнка Заппы[3] ?

– А "Hot Rats"[4] у тебя есть? – хрипло спросил Краев. Горло его сдавило спазмом.

Это было оттуда – из их юности. Вечно они спорили на две пластинки Фрэнка Заппы – раритет, найти который при советском строе было почти невозможно. Поскольку счет в выигранных спорах был примерно равный, две пластинки переходили то к Николаю, то к Илье. Но в последние годы их дружбы Давила перестал проигрывать споры. Пластинки постоянно оставались у него, и Коле никак не удавалось их отыграть. А потом это забылось – как-то само собой.

А теперь, оказывается, появился и третий диск.

– Есть, – сказал Жуков. – У меня есть почти весь Заппа. У меня даже "Uncle Meat" есть. Выбирай три любые, чувак. Какие хочешь.

Он полез в шкаф, копался там минуты две, и вытащил толстую кипу пластинок. Положил ее на диван рядом с Николаем. Извлек из кипы заветный альбом, потрепанный десятилетиями непростой жизни.

– Вот он, – сказал Жуков, с любовью водя пальцами по потертым уголкам конверта. – Помнишь, как мы мечтали его послушать? Я выменял его на два "Цеппелина". Еще в девяносто первом году. Но ты тогда уже не слушал музыки, чувак. Тебя это уже не интересовало.

Краев медленно взял пластинку из рук Жукова. Близоруко поднес к лицу. Пальцы его задрожали, спазм в горле, казалось, совсем перекрыл дыхание. Краев громко всхлипнул.

– Я хочу работать, – сказал он. Руки его нервно вцепились в пластинку, как в последнюю опору в этой жизни. – Ты прав, Давила. Прав, черт тебя дери. Это – не жизнь. Но я боюсь тебя, Давила. Ты стал совсем другим. Ты не используешь меня как половик? Не вытрешь об меня ноги, когда я стану не нужен тебе?

– Эх, чувак… – Твердая ладонь Давилы опустилась на плечо Краева. – Как ты все-таки раскис… Знаешь, я не буду слезно клясться, что люблю тебя как брата. Не потащу к нотариусу составлять договор о вечном непредательстве. Потому что и то и другое – проявление мудизма. Ты уже забыл, кто мы такие с тобой? Напомнить?

– Мы – честные немудилы, – сказал Краев. И улыбнулся – впервые за этот день.

* * *

Почему он согласился? Согласился, понятия не имея, какие цели имеет Давила и какие люди стоят у него за спиной? Только потому что Илюха точно поставил ему диагноз? Дело было не в этом. Краев чувствовал, что его распирает изнутри – то, что накопилось в нем за эти полгода, требовало деятельного выхода.

Краев не просто так валялся на диване в течение нескольких месяцев – он придумал кое-что новенькое. Жуков не мог знать что именно, но со своим чутьем не мог не догадываться об этом.

* * *

– Ну что? – спросил Давила. – Ты готов?

– Нет… Подожди… – Мозги Краева уже лихорадочно работали, сводя к единому знаменателю разрозненные блоки идей. – Не сейчас. Сейчас мне нужно отдышаться. Подумать.

– Сколько времени тебе на это нужно?

– Неделю.

– Три дня.

– Четыре.

– Пойдет!

– Пластинки можно сейчас забрать?

– Забирай.

Сделка была заключена.

ГЛАВА 5

СВЕРХДЕРЖАВА. 2008 ГОД

СВЕТЛЫЕ ГОЛОВЫ МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА

Рихард Шрайнер в парадном пиджаке стоял перед зеркалом и поправлял галстук. Честно говоря, мода давно уже сменилась, но вот не нравились Шрайнеру эти современные блейзеры с тремя рядами золотых пуговиц и сорочки с красными кружевными воротничками от лучших российских кутюрье. Он привык к своему серому дымчатому пиджаку.

"Я буду выглядеть немножко старомодно и консервативно, – решил он. – Немецкий учитель из провинции – бедноватый, но честный. А также безусловно интеллектуальный и даже обаятельный".

Сегодня ему предстояло одно важное мероприятие – не столько ответственное, сколько волнительное. Рихарду Шрайнеру предстояло обзавестись сопровождающим.

Это будет парень, решил Шрайнер. Довольно со Шрайнера девочек. С девушками обязательно завязываются какие-нибудь отношения, и всегда они необоюдные. То влюбится Рихард, и сразу оказывается, что он не супермен – со своим средним возрастом, неспортивной фигурой, небольшим росточком и идиотской тросточкой. Кандидатура настолько невыигрышная, что не стоит тратить на нее несколько ночей. К тому же немецкие женихи нынче не в чести в России. А если в него влюбляется девушка, то это обязательно бесформенная барышня, изнывающая от романтической глупости. В общем, сплошной мезальянс с этими девицами.

Если Рихарду навязывают гида, то лучше пусть это будет парень. Не обязательно лощеный интеллектуал – пусть он будет шустрым, может быть даже немножко пройдохой. Пусть знает всю нынешнюю местную специфику. Ночной клуб, толика коньяка, знакомство с умной женщиной лет тридцати пяти, для хорошего разговора. Может быть, и не только для разговора…

Опять женщины. Лучше не думать о них: Герда непременно вынюхает всю подноготную.

А кто его знает, может теперь и нет тут заведений, где можно найти женщину? В России все изменилось.

Нет, должны быть. Как же без этого?

Увидим.

О том, что ему полагается обязательный сопровождающий, Рихард узнал еще в Германии – когда на запрос о поездке в Россию из его факса выполз листок с золотым тисненым двуглавым орлом. На листке сообщалось, что РФ чрезвычайно рада видеть господина профессора Рихарда Шрайнера в России, и МГУ рад видеть его в своих стенах, и ему выпала удача попасть под действие программы "Мировой русский язык", и он получает небольшой, но очень престижный грант. Сей грант означает, что ему оплатят проезд, и проживание в гостинице с завтраком и ужином, и предоставят экскурсии по Москве и в замечательный древний русский город Суздаль. И еще что он обязательно должен посетить МГУ, Факультет Международного Воспитания и провести дискуссию со студентами на любую выбранную им тему. И что, наконец, ему предоставят специального студента, изучающего немецкий, с целью…

Все это было явным недоразумением. Каковое Шрайнер и пытался разрешить, послав ответный факс, в котором с немецкой педантичностью сообщил, что он не профессор, а всего лишь преподаватель русского языка в колледже, и едет в Россию не с далеко идущими научными целями, а всего лишь для уточнения некоторых вопросов в Центральной Московской Библиотеке, и вполне в состоянии оплатить свои счета в гостинице, и вовсе не нуждается в сопровождающем, поскольку хорошо владеет русским языком, но, конечно, безмерно благодарен за проявленное к нему внимание… Новый факс из Москвы пришел буквально через два часа. Там содержалась благодарность, за то, что ПРОФЕССОР ШРАЙНЕР принял грант МГУ. Дальше сообщалась дата и место семинара, на котором его рады были бы видеть. Выглядело это ультимативно и безоговорочно.

– К чему бы это? – спросил тогда Шрайнер Герду. – Очень уж пристальное внимание к моей скучной и серой персоне.

– Чудак, – сказала Герда. – Ничего особенного тут нет. Весь мир знает о том, что скромные преподаватели русского языка из колледжей города Франкфурта пользуются особым расположением и даже любовью великой России. Каждый раз, когда они приезжают в Россию, их просто на руках носят. Тебе повезло, Рихард – поедешь в Суздаль бесплатно.

– Был я в Суздале, – заявил Рихард. – В советское время всех иностранцев туда возили чуть ли не в принудительном порядке. Там очень много церквей. Но это еще можно вытерпеть. А вот этот обязательный провожатый… На кой черт он мне? Я просто не приду на этот семинар, обойдутся. Извинюсь потом, напишу, что горло болело.

– Чего ты возмущаешься? – сказала Герда. – Придешь, как миленький, и лекцию прочитаешь, и получишь своего гида. Со своим уставным фондом в чужой огород не заходят – так, кажется, говорится у русских? Делай, как тебе говорят – и все будет отлично. А будешь выпендриваться – точно попадешь на заметку. Русские помешаны на порядке. Только не вздумай снять там девчонку. Узнаю – убью.

– Возьму мальчика, – заверил Рихард. – надеюсь, к мальчикам ты меня не ревнуешь?

* * *

Шрайнер уже привык к мысли о том, что русские будут контролировать каждый его шаг. Странно, что за ним не прислали машину из МГУ. Может быть, проверяли на вшивость? Появится ли Шрайнер, на которого угробили кучу денег, на семинаре?

А если нет – что тогда? Немедленная депортация из России? Снятие гранта и огромный штраф на десять тысяч рублей? Публичная порка на Красной Площади? Захоронение живьем в кремлевской стене?

Шрайнер ехал в метро, придумывал для себя карательные меры и веселился. Хихикал, бормотал себе что-то под нос. Он выглядел как белая ворона – сразу было видно, что иностранец. Но люди в вагоне не обращали на него внимания, они были заняты.

Станции метро изменились меньше всего: пышные барельефы сталинской эпохи сохранились, даже подверглись тщательной реставрации. А вот вагоны уже ничем не напоминали прежние. Все здесь стало современно и комфортно – кресла, приспосабливающиеся к форме тела, телевизионные экраны, вмонтированные там и сям. Никто не стоял, сидячих мест хватало на всех. Газеты и книжки, как в старые добрые времена, никто не читал. Все пассажиры пялились в безмолвные мониторы, слушали наушники коммуникаторов. Многие беззвучно шевелили губами, повторяя слова вслед за телеведущими.

Шрайнер поймал себя на мысли о том, что он чувствует себя здесь единственной одушевленной особью. Остальные были похожи на искусно изготовленные подделки под людей – то ли роботов, то ли манекенов. Окружающие лица не выражали никаких чувств. Может быть, в этом было виновато освещение вагона? Тускловатый ряд ламп на потолке, разноцветные блики отражений телеэкранов на безучастных масках-физиономиях.

Что приковывало их внимание? Шрайнер пробежал взглядом по экранам. Обычные передачи "Телероса": утренние новости, советы по приготовлению разноцветных бутербродов, девчонки в купальниках, прыгающие в ритме аэробики. Показывали то же, что и всегда. Но, может быть, показывали этим людям то же, что и Шрайнеру, а видели они что-то иное? То, что не мог увидеть иностранец Шрайнер?

Шрайнер вышел из метро в подпорченном настроении.

Волнение Шрайнера усиливалось с каждым шагом, пока он поднимался по широким ступеням Московского Государственного Университета. Господи… Светлейшие головы мира работали в этих стенах. Передовые теории, сложнейшие технологии… Как его примут здесь, что он скажет студентам? "Профессор Шрайнер"… ну и сочетание. Его раскусят сразу же, определят опытным русским глазом, что никакой он не ученый. Над ним будут смеяться. А может быть даже заподозрят в шпионаже.

Сердце заколотилось совсем уж нещадно. Шрайнер остановился, оперся на тросточку, чтобы не упасть, полез дрожащими пальцами за таблетками во внутренний карман пиджака. Пот тек по его лицу.

Рихарду было всего сорок шесть лет, однако чувствовал он себя полной развалиной. Неправильно сросшаяся нога, проблемы с позвоночником, давление, скачущее как заяц под прицелом охотника, разболтанная нервная система. Конечно, можно было списать это на последствия ударов, нанесенных безжалостной жизнью – оправдаться перед собой за слабость души, за трусливое желание спрятаться от внешних раздражителей, за непреодолимую тягу утопить свои проблемы в алкоголе.

К чему оправдания? Рихард уже сделал первый шаг. Он приехал в Россию – единственную страну, где когда-то чувствовал себя по-настоящему живым. Он вернулся. И все остальные шаги предстояло сделать ему самому.

Но эта Россия была так не похожа на то, по чему он тосковал бессонными ночами. Рихард стремился обрести потерянное прошлое, но пока не получил ничего, кроме испуга перед непонятным настоящим.

– Вам плохо?

Мелодичный голосок прозвенел у самого уха, тонкие пальцы дотронулись до плеча Шрайнера. Он вздрогнул, едва не подавился таблеткой, с трудом продавил ее в пересохшее горло. Обернулся, теряя равновесие, и удержался-таки, хотя и расставил позорно нижние конечности, превратившись при помощи тросточки в более или менее устойчивый треножник.

– Нет… Ик! Нет, ничего, не волнуйтесь… Все сейчас пройдет. Это из-за жары…

В голубых глазах девушки, которая смотрела на Шрайнера, и даже придерживала его слегка за плечо, чтобы он не рухнул наземь, было сочувствие. Искреннее сочувствие, наверное. Боже, как он выглядит сейчас? Наверное, лет на шестьдесят. Седые всклокоченные волосы, мутные глаза, бледное лицо в каплях пота. Профессор Шрайнер прибыл собственной персоной в МГУ. Сейчас он расскажет студентам о преимуществах западного образа жизни.

На редкость милая девушка. Шрайнер не мог сказать, была ли она действительно красивой, поскольку все девушки моложе тридцати, тем более славянки, давно уже казались ему гениями чудной красоты. Особенно после того, как он женился на Герде – веснушчатой длинноносой немецкой кобылке, выше его ростом на полголовы. Герда относилась к грубоватому типу людей, коих можно назвать «полумужчина» – хриплый смех, пошловатые шутки, привычный цинизм газетного репортера. Шрайнеру нравилось это. Герда понимала его с полуслова – с ней не имело смысла притворяться кем-то другим. Но порой ему хотелось более мягкого и женственного – такого например, как эта русская девушка. Хотя… Девушка выглядела странно – как, впрочем, и вся нынешняя молодежь. Волосы, раскрашенные в оттенки зеленого и выстриженные лесенкой по последней моде. Фиолетовая спираль, нарисованная на лбу. Нос с небольшой горбинкой, бледно-розовые губы без следа помады. Клипсы-наушники, по три штуки с каждой стороны, торчащие как разноцветные пиявки. Да, наверное, она не красавица. И не такая уж она женственная и мягкая…

Она просто чудо – это девушка. Она замечательная. У нее огромные глаза и пушистые ресницы.

Шрайнер вдруг почувствовал себя лучше. Намного лучше.

– Как вас зовут, милая барышня?

– Таня.

– А меня – Рихард.

Рихард Шрайнер выпрямился, испытывая желание выкинуть свою трость куда-нибудь в канализационный люк. Земля, подставившая спину под его ноги, снова стала твердой и устойчивой. Рихард Шрайнер извлек из кармана носовой платок, промакнул физиономию, тряхнул плечами, незаметно брыкнул здоровой ногой, перемещая жмущий ботинок со старой мозоли на свежее место. Не то чтобы он красовался перед этой девушкой, просто частица ее молодой энергии впиталась в него вместе с ее сочувствием. Она стояла рядом и улыбалась. И видно было: ей приятно, что этот хромой человек среднего возраста с отвратительным здоровьем не упал, не растянулся на ступенях, что он стоит и улыбается вместе с ней, и даже смущается и не знает, что сказать.

Небольшая стайка девушек, от которых отделилась птичка, прилетевшая на помощь Шрайнеру, стояла неподалеку и чирикала на своем языке, которого Шрайнер, старый общипанный страус, уже не понимал. Однако почему-то он решил, что поступок Тани является некоторым отступлением от принятого сейчас стандарта. Наверное, если бы он все-таки тюкнулся носом в бетон, сразу набежал бы народ, оперативно вызвали бы "Скорую", отвезли бы его куда следует, спасли… Но вот чтоб просто так – заметить, что человеку плохо, и подойти, и спросить…

– Таня, – сказал он с чувством. – Спасибо вам. Мне уже начало казаться, что я прилетел на чужую планету. Здесь все так непривычно, люди такие странные… А вы вот обратили на меня внимание. Спасибо.

– Вы немец?

– Да.

– Герр Шрайнер? Профессор?

– Да.

Шрайнер не удивился. Он уже начал привыкать к тому, что русские видят его насквозь. Наверное, в комплект маленьких технических чудес, полагающихся каждому русскому, входит портативный рентген, встроенный в глаз и просвечивающий каждого попадающего в поле зрения иностранца.

– Мы ждем вас, герр Шрайнер. Сейчас каникулы, но мы специально собрались, чтобы встретиться с вами, послушать вас. Многие приехали из других городов.

– Но почему? – Шрайнер пытался осмыслить логику происходящего. – Вы имеете возможность свободно ездить в другие страны, Таня? Почему вам нужно прерывать свой отдых, чтобы встретиться с каким-то там бошем? Вы никогда не видели живых немцев?

– Я могу поехать в Германию хоть сейчас, – Таня улыбнулась едва заметно. – Я была в Германии восемь раз. Но это не то. Нам нужно услышать вас именно здесь. Это совсем другое.

– Что – другое?

– Герр Шрайнер! – В голосе, прозвучавшем сверху, присутствовали оттенки удивления, и радости, и даже некоторого радушия. – Гутен морген, герр Шрайнер! Очень мило с вашей стороны, что вы приехали! Мы вас ждем!

Человек, спускавшийся по ступеням, широко расставил руки – видимо, готовясь затискать Шрайнера в интернациональных объятиях. Поскольку человек имел цветущий возраст и сложение тяжелоатлета, Шрайнер внутренне съежился, старые переломы его костей заныли как перед дождем. Однако, достигнув Шрайнера, человек ограничился энергичным рукопожатием.

– Вадим Шишкин, – представился он, – дежурный куратор Факультета Международного Воспитания. Пойдемте, герр профессор! Все уже ждут вас!

Куратор спешил – Шрайнеру показалось даже, что молодой человек подхватит сейчас его под могучую подмышку и потащит легко, как плоскую человеческую фигуру, выпиленную из фанеры. К счастью, до этого не дошло – Шишкин проявил такт, приноравливаясь к темпу отчаянно хромающего немецкого гостя. Они шли, и Шрайнер чувствовал себя спокойнее с каждым шагом. Его ждали здесь. А человеку нужно знать, что его где-то ждут.

* * *

С чего начать?

Шрайнеру предложили кресло, но он по старой преподавательской привычке предпочел стоять, опираясь на тросточку. Комната была просторна и уютна, за столами сидело около двадцати студентов – милых девушек, симпатичных парней. Куратор спрятался где-то на заднем ряду. В комнате не было технических излишеств, не считая пары-тройки непременных телевизоров. Впрочем, экраны были выключены, не мешали сосредоточиться своим мельканием. Двадцать пар блестящих глаз смотрели на Шрайнера и он ощущал, как тонкие пучки рентгеновских лучей скрещиваются в его мозгу, беспрепятственно проникая сквозь черепную коробку.

Господи, что за дурь лезет ему в голову?

– Доброе утро, – сказал Шрайнер. – Очень приятно видеть столько пытливых молодых глаз. С чего мы начнем наш семинар?

– Расскажите нам о вашей стране, герр Шрайнер, – раздался голос куратора. – В этой группе обучаются будущие специалисты по Германии. Им интересно будет узнать ваше мнение о жизни в вашей родной стране.

– А что рассказывать?

– Все что угодно, герр Шрайнер.

И Шрайнер начал рассказывать. Он говорил о благосостоянии германской республики, выбившейся по уровню жизни на второе место в Европе (после России, конечно). Описывал тихие улочки провинциальных городков и сияющие зеркальные стены небоскребов. Называл цифры, свидетельствующие о восстановлении немецкой промышленности после кризиса. Коротко упомянул о проблеме турецких эмигрантов и рассказал пару анекдотов про турок. Рихард говорил об интеграции Европейского Сообщества и сожалел о дальнейшем падении курса евро. Немножко прихвастнул, заявив о создании нового эмобиля "Фольксваген" (на самом деле эта машина и в подметки не годилась "ВАЗу"). Шрайнер говорил, и говорил, и говорил, и при этом чувствовал, что все, что он говорит, давно уже известно студентам, сидящим в зале. Тем не менее они смотрели на него с неослабевающим интересом. Что получали они сейчас? Информацию какого-то другого, неизвестного Шрайнеру рода?

Шрайнер устал.

– Вот, пожалуй, и все! – объявил он. У кого-нибудь есть вопросы?

Студенты молчали.

– Вы можете задавать вопросы, мои юные друзья! – повторил Шрайнер с нервозной настойчивостью.

Молчание. Стервец куратор, должный справиться с возникшей неловкостью, не подавал признаков жизни. Может, заснул там – на заднем ряду?

– Ну ладно, ладно. – Шрайнер заковылял "в народ". Все же он был преподавателем, и ему не раз приходилось оживлять аудиторию, расшевеливать ее, переводить вялое молчание в острую дискуссию. – Я буду задавать вопросы сам. – Он наклонился к одному из парней – рыжему и курносому. – Вот вы, молодой человек. Мне кажется, что вы хорошо осведомлены о состоянии дел в Германии. Как вы думаете, какие наиболее острые проблемы стоят перед германским обществом?

– Агрессия, герр Шрайнер, – сказал рыжий. – Главная проблема Германии – агрессивность людей и общества в целом. Это, впрочем, относится и ко всем остальным странам. Всем, кроме России. Вы агрессивны, герр Шрайнер. Вы сами не понимаете, насколько западное сообщество агрессивно и насколько это мешает вам жить. Из этого проистекают все ваши проблемы – преступность, алкоголизм и наркомания, неконтролируемая эпидемия СПИДа, кризис промышленности, терроризм эмигрантов и неоправданно жестокие методы борьбы правительства с террористами. Жестокость порождает жестокость.

– Вот как? – Шрайнер наклонил голову. – Я кажусь вам агрессивным? Почему же? Вы боитесь, что я огрею вас по спине своей тросточкой?

– Любой иностранец агрессивен. Извините, господин профессор, мне не хочется вас обижать, но это так. Это не ваша вина, но ваша беда. Вас интересует причина процветания России? Вы ведь приехали, чтобы узнать, как стал возможен такой быстрый рост благосостояния? Вот вам ответ, господин профессор: в русских нет агрессивности, они не способны причинить зло другим людям. Вам может показаться скучным такое существование: невозможно ударить другого, совершить подлость, оболгать ближнего своего во имя собственной корысти или карьеры. Я видел много иностранцев, и большинству из них это казалось непривычным, даже неприемлемым. Но это наш способ существования. Для нас это естественный образ жизни. А результат… Вы сами можете видеть результат, господин профессор. Я думаю, выводы очевидны.

– Так-так… – пробормотал Шрайнер. – Значит, вы, русские – совершенные люди. Можно даже сказать, новый вид людей. Уже не Гомо Сапиенс, а что-то выше… А что же делать нам, несовершенным? Вымирать потихоньку? Истреблять друг друга? И наблюдать, как неагрессивная, сверхцивилизованная Россия надменно смотрит из-за своего забора на нашу деградацию и не вмешивается ни во что? Знаете, в чем проблема, молодой человек? Земной шарик маленький, он у нас с вами один на всех. И если пара-тройка стран-психопатов все-таки начнет войну с применением самых совершенных средств уничтожения, планета станет непригодна для жизни, в том числе и для русских. Это может случиться очень скоро.

– Все в руке божьей, – произнесла девушка, что сидела с рыжим за одним столом. – Бог не допустит гибели людей, детей своих любимых. Конечно, люди грешны, погрязли в пороках и самолюбовании, войнах и ненависти. Но если существует Россия, значит, возможно возвращение к идеалам Учителя. Любовь и терпение, спокойствие доброй силы, непротивление злу и уничтожение агрессивности.

– Учитель? – Шрайнер изумленно открыл рот. Это было что-то новое для него. – У вас, русских, есть Учитель? Кто это? Иисус Христос? Лев Толстой? Николай Рерих?

– Все это разные воплощения Учителя. Главное состоит в том, что Учитель снова среди нас. Он так же мудр и добр, так же ведет людей к терпению и любви. Вы увидите его, когда он придет к вам. Вы согласитесь с его правдой. Иначе быть не может.

– Я, конечно, уважаю вашего Учителя, хотя вы и не открываете его имени, – сказал Шрайнер, чувствуя, как по спине его бегут мурашки. – Но почему вы присваиваете себе право решать за нас, обитающих за пределами России? Да, мы несовершенны, мы агрессивны. Но стремление защитить себя и ближних своих от враждебных окружающих сил является неотъемлемой частью человеческой природы. Агрессивность, наверно, можно уничтожить. Но я не знаю, как сделать это. Агрессивность – внутренний монстр, который зарождается в людях сам по себе, независимо от их желания. И я не уверен, что может существовать сила, которая не только изничтожит эту самую агрессивность, но и сумеет после этого защищать человечество, лишенное естественной способности обороняться от врагов.

– Мы уже существуем, господин профессор, – очень серьезно произнес молодой человек. – Мы – люди огромной страны, которая изменит жизнь человечества на всей планете. Мы не можем захватить ваши страны и заставить вас жить без ненависти и стремления к разрушению – это противоречило бы нашим принципам. Но вы сами придете к нам. Не верьте тем, кто называет нас надменными. Мы смотрим на вас с любовью и надеждой. Любой человек нашей планеты заслуживает лучшей доли. Любой несет в своей душе ростки добра – нужно только дать им взрасти. И мы знаем, как сделать это.

Шрайнер начал понимать, что означает таинственное сочетание "Факультет Международного Воспитания". Перед ним сидели будущие специалисты по перевоспитанию немцев.

– И как же вы это сделаете? Какая-то особая система воздействия на психику? Электроды, вживленные в мозг? Принудительное изгнание бесов? Добрый волшебник с электронной палочкой? Что у вас там? Раскройте секрет! Не верю я в то, что полностью сформировавшегося человека можно перевоспитать…

Шрайнер лукавил. Он помнил таможенника – идеального, добросовестного офицера, бывшего грабителя и убийцу. Можно, оказывается, перевоспитать и такого. Восемь лет прошло, всего восемь лет… Что они сделали с людьми?

– Это сложная система, господин профессор, – произнес один из студентов. – Система осознания человеком своей внутренней сущности. Поверьте в ней нет никакого принуждения. За последнее пятилетие в Российскую Федерацию эмигрировало двести тридцать пять тысяч немцев – ваших бывших соотечественников. Они прекрасно адаптировались в нашей стране и стали ее полноценными гражданами. Они счастливы здесь. Вы можете встретиться с любым из них, поговорить с ними. Не думаю, что хоть один из них пожалуется вам на принуждение или методы психического воздействия. Это совершенно естественная система, герр Шрайнер. Учитель дал ее нам, русским, но это подарок всему человечеству. Человечество должно им воспользоваться, и скоро сделает это. Наш мир придет к спасению. Через две тысячи лет после пришествия Христа люди наконец-то смогут осмыслить те простые слова, которые произнес он в своих проповедях.

Рихард растерянно обвел глазами аудиторию. Он был закален в словесных баталиях, был намного старше этих юнцов, но чувствовал себя как студент на экзамене. Как мальчишка, не выучивший предмета, и более того – не имеющий представления о том, какой предмет пришел сдавать. Молодняк без труда укладывал Шрайнера на обе лопатки, и он не знал, как обороняться. И еще: внутренний голос подсказывал ему, что что-то не так. Не мог битый жизнью Шрайнер поверить в добрую сказку, пусть даже аргументированную теорией и практикой. Рихард Шрайнер верил только в страшные сказки.

– Спасибо, – сказал он, и поклонился, насколько позволил больной позвоночник. – Спасибо вам, молодые люди. Теперь мне есть о чем задуматься.

* * *

Куратор Шишкин и Шрайнер пили чай. Решали организационные вопросы.

– Нам нужно отпустить студентов, герр Шрайнер, – сказал куратор. – Им пора ехать домой, но они ждут, пока вы выберете одного из них. Тот, кого вы выберете, будет приезжать к вам в течение десяти дней в гостиницу и будет вашим, так сказать, гидом. Я думаю, вы узнаете от него много нового, получите ответы на многие вопросы. Кроме того, для этого студента будет полезна практика общения с немецким работником интеллектуального труда. У нас еще остаются неясными многие аспекты германской системы воспитания.

– Давайте не будем мучить студентов, – предложил Шрайнер. – Отпустим домой всех. Пусть отдыхают ребятки, я прекрасно обойдусь без гида.

– Это невозможно, – произнес Шишкин таким тоном, что стало ясно, что обсуждению сие не подлежит. – Я рекомендовал бы вам Дмитрия Померанцева. Это тот худощавый молодой человек в очках, который говорил с вами последним. Очень приятный и умный парень.

– Я хочу Таню, – сказал Шрайнер. – То есть… Простите, это мой плохой русский язык… Я выбираю гидом студентку по имени Татьяна. Не знаю ее фамилии.

– Татьяна Аксенова. – в голосе куратора прозвучало нечто, заставившее Шрайнера догадаться, что он выбрал наименее желательную кандидатуру. – Герр Шрайнер, извините… Как бы вам сказать… Согласитесь, я лучше знаю своих студентов. Я вас уверяю, что Дима Померанцев – самый лучший…

– Мне подходит только Татьяна Аксенова! – заявил Шрайнер, все больше убеждаясь в своей правоте. – Что такое там с этой Аксеновой? Она неблагонадежная? У нее есть зачатки неизжитой агрессивности? Может быть, она – потенциальный чумник?

Шрайнеру показалось, что куратор вздрогнул. Шрайнер все-таки достал его, пинул в уязвимое место.

– Нет, что вы… – торопливо сказал Шишкин. – Таня – замечательный человек. Она будет вашим гидом, герр Шрайнер.

ГЛАВА 6

РОССИЯ. 1999 ГОД. ИЮНЬ

ВЕЛИКИЕ ДЕЛА РЕШАЮТСЯ В БАНЕ

Когда Краев снова пришел к Давиле, план в его голове сформировался окончательно. Однако Давила не стал выслушивать Краева. Он страшно спешил –натягивал на ходу плащ, кидал в сумку бутылки, полотенца и мочалки.

– Здесь – ни слова! – заявил он. – Здесь нас могут подслушивать. Сейчас едем в одно место, там и поговорим.

– Какое еще место?

– Хорошее место. Сам увидишь.

Во дворе их ждал военный "УАЗ". Давила плюхнулся на заднее сиденье, Краев притулился рядом. Он был несколько озадачен.

– Поехали! – скомандовал Давила шоферу. – На пятый спецобъект.

* * *

Пятый спецобъект был окружен высоким забором, на глухих железных воротах не имелось надписей, позволяющих определить его назначение. Но, поскольку объект охранялся автоматчиками в форме, догадаться о военном его назначении было нетрудно.

Они прошли через проходную, дежурный лейтенант отдал Давиле честь.

– Все нормально? – кивнул Давила офицеру.

– Так точно, Илья Георгиевич! Все готово.

Похоже, из малого солдата порядка Жуков дорос-таки до генерала. И сейчас он демонстрировал Краеву свои возможности. Хотя пока это не производило на Краева особого впечатления – он не слишком жаловал военных.

Они проследовали по длинному коридору. Окна были забраны толстыми решетками. Железные двери лязгали, закрывались за ними одна за другой, отрезая путь к отступлению.

– Куда ты меня ведешь, Илья? Может, объяснишь все-таки?

– В сауну! – хохотнул Жуков. – Попаримся немножко, а заодно о делах покурлыкаем. "Будвайзера" попьем! А ты куда думал? В камеру пыток?

Нельзя сказать, чтобы Краев был большим любителем сауны. Но после двух походов в парилку, четырех бутылок "Будвайзера" и сеанса массажа, проведенного тихим человеком азиатской внешности, Краев разомлел и подобрел. Он сидел, завернутый в огромное махровое полотенце, спина его не болела – впервые за два последних месяца. За одно это ощущение можно было отдать многое.

– Ну, начнем? – краснолицый, пышущий жаром Давила взгромоздился на скамью, водрузил локти на дубовый стол. – Я тут кое-что продумал, изучил наш предмет. Паблик Рилейшен, так сказать. Прочитал пару книг на эту тему, с кое-какими специалистами переговорил…

– Значит, так, – медленно произнес Краев. – Если я увижу в вашей команде хоть одного паршивца из тех, кто называет себя специалистами по пиару, ты меня больше не увидишь. Делай свою компанию сам.

– Да почему? – опешил Жуков. – Ты ведь и сам такой специалист!

– Я не специалист по пиару. Запомнил? Знаешь, в чем состоит сущность пиара? Вот представь: предположим, в одном округе – десять кандидатов на одну избираемую должность. Естественно, со всеми работают специалисты. Они говорят кандидатам всякие умные слова – убедительные и абсолютно непонятные. Все десятеро кандидатов платят своим специалистам платят бешеные бабки. А выигрывает только один. Вопрос: что делали остальные специалисты? Ответ: получали деньги на халяву.

– Ну, наверное, выигрывает все-таки тот, у кого самые лучшие профессионалы? И кто денег больше всех вбухал в предвыборную компанию?

– Ничего подобного. Специалисты у всех одни и те же. И бабки со всех берут одинаковые – по прейскуранту. Кроме того, все эти специалисты друг друга знают, пиво пьют вместе в бане, вот как сейчас мы с тобой. Обсуждают своих козлов-клиентов. И обмениваются информацией. Видел я, как все это делается.

– Ничего не понимаю! – Давила почесал мокрую лысину. – Слушай, Краев, но ведь твои клиенты всегда выигрывали, хотя они были самыми бесперспективными из всех. Значит, существование предвыборных технологий возможно, а ты – самый лучший специалист из всех!

– Знаешь, почему мои клиенты выигрывали? – спросил Николай. – Потому что они были самыми перспективными из всех! Только никто этого не понимал. Потому что у моих клиентов не было бешеных бабок, а у нас принято все мерить на деньги. А мне плевать было на деньги, я выбирал тех клиентов, которых хотел. Я брался именно за них – самых лучших, только бедных! И все, что я делал – это грамотно подчеркивал их хорошие качества. Дело не во мне, дело в клиентах.

– А что же делают все эти имиджмейкеры?

– Гребут бабки, занимаются кипучей деятельностью по производству видимости работы. Дают ценные советы: если ты носишь красный галстук, обязательно сменить на желтый или в синюю полосочку. Если у тебя зачес правый, то сменить на левый. Или наоборот. Но главная работа – это слив компромата. В профессиональной среде слив компромата как бы не очень уважается, все бьют себя в грудь и клянутся, что работают только чистыми методами, в отличие от конкурентов. Но на самом деле сейчас это единственный метод борьбы. Компромат даже не собирают, как это было раньше, его просто придумывают – и чем тупее, тем лучше. Для нашего тупого электората – в самый раз.

– Ты меня вконец запутал. Для чего же тогда нужны тогда предвыборные специалисты?

– В основном для отмывания предвыборных денег. Если у тебя есть источник, откуда можно скачать деньги, чтобы присвоить их себе, списав на пиар, толк в специалистах есть. Также есть толк, если кандидат – такое дерьмо, что единственный шанс выиграть – показать, что остальные кандидаты еще большее дерьмо, чем он сам. И то и другое нас не интересует.

– Так с чего же начать?

– Я же тебе сказал – с кандидата. Нам надо подобрать правильного кандидата и работать с ним.

– Кандидата куда?

– В президенты Российской Федерации.

– В президенты? Президенты России?! Ну ты замахнулся, брат!

Невероятно, но Давила растерялся. Похоже, он не был готов к такому масштабу.

– А ты чего хотел?

– Ну в Думу, естественно. Протащить туда несколько наших человек. А дальше начнем более активную деятельность – потихонечку, полегонечку.

– Это фигня. Можно зарегистрировать кандидата, даже провести его в Думу, но это ничего не даст. Я уж и не помню, сколько человек я протащил в отстойник, называемый парламентом. Если ты действительно хочешь изменить что-то в системе, есть только один путь, хотя и весьма иллюзорный. Нам оставлена одна лазейка – как пережиток демократии. Это выборы президента. Они всеобщие и одноразовые. Их труднее подделать.

– Нет, нет… – Давила удрученно покачал головой, затеребил запотевшие от волнения очки. – На президента мы не потянем. Это ж какую силу нужно иметь за спиной! Следующий президент давно запланирован сверху… Ничего не выйдет.

– Вот тут ты ошибаешься. Вспомни историю: на фоне бюрократических мирных смен власти неизбежно происходят резкие повороты, и почти всегда после этого на троне оказывается провинциал, а не ставленник прежних властей. Вспомни: малочисленные большевики во главе с картавым лысым Лениным скидывают династию Романовых. Сухорукий грузин Джугашвили расстреливает весь съезд, убивает самых уважаемых в стране людей, и никто уже больше не смеет ему перечить. Бывший прораб из Свердловска Ельцин валит Горбачева. Председатель колхоза Лукашенко обыгрывает на выборах тех, кто полностью уверен в победе. Иллюзией является то, что нужны огромные силы и средства. На самом деле нужен человек, и особый путь этого человека. Учти – эффект новизны может сработать только один раз. А дальше все зависит только от этого человека, и от того, с какой командой он будет работать.

– И кто же будет этим человеком? – спросил Давила? – Кто будет нашим кандидатом в президенты? Я, что ли?

Видно было, что ему отчаянно не хочется идти в президенты. И уже этим он был приятен Краеву. Если бы Давила стал рваться в президенты, Николай бросил бы эту затею сразу.

– Нет, ты не подойдешь, – сказал Краев. – Ты мог бы завоевать немало голосов, есть у тебя харизма. Но на президента не потянешь. Во первых, ты слишком толстый и умный, Давила, отощавший народ за такого не проголосует. Вспомни, как прокатили Гайдара. Во-вторых, ты – принципиальный антикоммунист. Это тоже распугает электорат. Ты не подходишь.

– Слава Богу. – Жуков облегченно вздохнул. – А кто тогда?

– Слушай по порядку. Есть у меня идея. Не знаю, сыграет она или нет. В принципе, она достаточно безумна, чтобы оказаться действующей.

– Снова какая-нибудь суперпередача?

– Только не это. Ты же знаешь, в чьих руках находится телевидение. Телеэфир нам зарубят сразу же, как только увидят, во что это выливается. К тому же телевидение безумно дорого, мы это не потянем. Нам нужно сделать финт хвостом – исподтишка, нетрадиционным способом, чтобы никто не воспринял это всерьез. А когда свершится, нашим противникам будет поздно что-то предпринимать – миллионы избирателей уже будут заражены нашей идеей. И чем больше будет давление на них со стороны тех, кто довел нашу страну до нынешнего состояния, тем больше они будут убеждаться, что эти идеи правильные. И будут голосовать за нашего человека.

– Ну? – Давила уже прыгал от нетерпения. – Что это такое?

– Книга. Некий человек должен написать книгу. Он станет невероятно популярным писателем. Люди будут смотреть ему в рот, молиться на него. А потом этот человек станет президентом.

– Книга? – разочарованно протянул Давила. – Да кто сейчас читает книжки? У тебя другой идеи нет – поприличнее?

– Книги читают. Между прочим, книга – куда лучший уход в себя, чем телевидение. Когда ты лежишь на диване и читаешь буковки, никто не может залезть тебе в мысли. Это более интимный процесс. И более воздействующий.

– Кто сейчас покупает книжки?

– Наш народ любит читать – приучен к этому еще со времен советской власти. Книги покупали бы больше, если бы не нынешние завышенные цены. Сейчас обычный тираж популярной книги – тысяч десять-двадцать. А, к примеру, в восьмидесятых годах минимальный тираж для такой же книги был сто тысяч. И пятьсот тысяч было делом вполне обычным. У небольших тиражей есть две основные причины. Первое – люди объелись всем, им нужен свежачок. Второе – низкая покупательная способность населения. Обе эти проблемы мы решим. Во-первых, это будет такая книга, которую никто никогда не читал. О ней будут ходить легенды, ее будут мечтать купить все слои населения. Каждый будет находить в ней что-то свое. Во-вторых, книга будет стоить очень недорого. Она разойдется фантастическим тиражом при копеечной стоимости. Она будет лежать у каждого россиянина на тумбочке как Библия. На это и пойдут наши деньги. И поверь мне, это будет стоить на порядок дешевле, чем стандартные предвыборные телекомпании.

– И о чем же будет эта книга?

– Точнее, три книги. Первая будет обо всем: о любви, о добре и зле, о красивой девушке и мужественном человеке. То есть ни о чем, как и моя передача когда-то. – Николай усмехнулся. – Должен тебе признаться, что эта книга будет не столько написана, сколько изготовлена . Она будет многослойной, в ней каждый найдет что-то свое – и сантехник, любитель портвейна, и девушка, мечтающая о сказочном принце, и интеллигент, лелеющий свои моральные принципы. Книга будет сделана по стандарту массовой литературы, и в то же время там будет интеллектуальная подкладка. Эта книга должна быть правдивой и суровой, нежной и романтичной… Единственный, пожалуй, кто будет шокирован такой книгой – профессиональный литератор. Он сразу поймет, что она не просто написана, а изготовлена. Но пока он разберется, в чем состоит технология патологической притягательности сего текста, пройдет несколько лет. Поэтому мнение литераторов не учитывается. В конце концов, писатели составляют не такой уж большой процент населения.

– Это понятно. – В глазах Давилы появились искорки интереса. – А дальше что?

– Алгоритм такой: мы выпускаем нашу книжку сами, не надо нам никаких крупных издательств. Красивое оформление, низкая цена, индивидуальная работа с продавцами на книжных развалах, умелая реклама в центральной прессе. Начинается тихий ажиотаж. Книжонка интересная, все хотят ее почитать – вот и все. Дополнительные тиражи идут один за другим. При этом – никакой политики. Просто некий писатель, который пишет "за жизнь", неожиданно стал очень популярен. В это же время – первый натиск мелких неприятностей. Профессиональные шакалы-критики разносят нашу книжку в пух и прах: за пошлость и элитарность, за вульгарность и утонченность, за потакание плебейскому вкусу и элитарную заумь. Кто это, мол, вторгся без спросу в нашу среду? Пусть порезвятся. Это добавит нам популярности – по моим расчетам, процентов на двадцать. Начинаются наезды людей из издательского бизнеса, или бандитов, или и тех и других. Предлагают нам, образно говоря, крышу. Тут на сцене должны появиться твои анонимные представители вооруженных сил и внятно объяснить ребятам, что участок уже застолблен.

– Это понятно… Сделаем.

– Дальше мы должны начать свою организационную деятельность. Создать собственный издательский дом. Не ради денег. Мы должны быть независимы.

– Фантастика, – пробормотал Давила. – Звучит привлекательно, но это фантастика.

– А твои амбиции перевернуть всю страну – не фантастика? Слушай дальше, Илья Второй этап – выходит вторая книжка, продолжение первой. Все дружно тащатся – вторая книжонка еще лучше первой. Тут происходит первое явление автора на свет. Интервью в самых тиражных газетах, съемки в самых престижных телевизионных передачах. Наш писатель оказывается открытым, умным, душевным. Широкие массы в первый раз видят его лицо, и это лицо им нравится. На данном этапе необходима умеренность – наш писатель станет известным всем, но не должен примелькаться. Необходимо рассчитать все правильно по срокам, с точностью до дня. И вот сюрприз – незадолго до окончания регистрации кандидатов какая-то группа, скажем так, почитателей, выдвигает его в президенты. Славный наш писатель будет зарегистрирован в последний момент, едва успеет прыгнуть на уходящий поезд, но обойдется без особых эксцессов. Ведущие кандидаты в президенты отреагируют слабо: тоже, мол, еще писателишка нашелся – ни больших денег, ни поддержки олигархов. Кое-кто, поумнее, предложит ему коалицию. Но наш писатель добродушно отвергнет это. Не надо, мол, ребяты – чуду-юду я и так победю.

– Хорошая сказка. – Жуков вытер пот с лица полотенцем. – Но реалии могут оказаться разочаровывающими. При самом лучшем раскладе твой писатель мог бы стать вторым. Но первым – никогда.

– Ты не дослушал. Начинается самое интересное. Буквально через неделю после регистрации кандидатов выходит новая книжка – третья. И последняя. Больше и не надо. Потому что она добьет тех, кто еще колебался.

Учитывая важность момента, Николай мог бы вскочить сейчас на ноги, рубануть кулаком по столу. Но он говорил спокойно, без малейшей экзальтации. Не было в глазах его фанатической убежденности. Он сухо излагал дело.

– Ну и что это за книга такая третья? – сипло спросил Давила.

– Книга о будущей России. Фантастический роман о том, какой Россия будет через десять лет. Назовем его, предположим, "Сверхдержава". Богатая страна, процветающая на фоне жуткого экономического кризиса Запада. В книге – минимум политики, минимум экономики. Это просто сказка – красивая, но в то же время невероятно убедительная. Представляешь, доллар рухнул, иностранцы готовы удавиться за рубли. Освоенный, комфортный и даже престижный российский север. Сибирь, по сравнению с которой Арабские эмираты с ее нефтью и шейхами – просто ночлежка для нищих. Ухоженная Москва – монорельс, особое покрытие на дорогах, дома с каскадами садов на стенах. Никаких бездомных и пьяниц. Люди России – милые, благородные, сильные и даже героические. Терпеливость и спокойствие россиян. Парочка недобитых, но бессильных врагов, тянущих страну в прошлое – в конце романа они перевоспитываются. Главный герой книги – иностранец, предположим, немец. Он интеллектуал, профессор. Он приезжает в Россию, смотрит и завидует. Сперва не доверяет всему. Ему кажется, что он попал на другую планету. Он думает: "Так хорошо быть не может, меня в чем-то накалывают". А потом перевоспитывается. И остается в России навсегда.

Книга эта становится супербестселлером. Что-то вроде "Унесенных ветром", только на российский манер. Она зацепит самые нежные струны в постсоветской душе: ностальгию по советскому великому прошлому, ностальгию по великому российскому будущему. Конечно, этот роман не понравится многим, но он должен понравиться БОЛЬШИНСТВУ! Он будет изготовлен так, что понравится статистическому большинству российских людей – процентам шестидесяти.

– Ты хочешь сказать, что это возможно? Чтобы одна и та же книжка с фантастической сказкой понравилась шестидесяти процентам населения гигантской страны? Люди устроены по-разному, для каждого социального слоя нужен свой подход.

– Вспомни мою телевизионную передачу. Знаешь, сколько людей ее посмотрело ее наиболее популярный выпуск?

– Сколько?

– Восемьдесят три процента потенциальных телезрителей данного канала.

– Невероятно! – Давила хлопнул ладонью по колену. – Невероятно! И ты думаешь, что такой успех можно повторить?

– Можно, только нужно все правильно сделать. Учесть даже самую малейшую мелочь. И это еще не самое трудное. Знаешь, что важнее всего? Нужно быть честным. Если в голосе твоем появится хоть нотка фальши, все рухнет. А знаешь, как сделать так, чтобы этой фальши не было?

– Как?

– Нужно действительно верить в это. Верить! – горькая улыбка появилась на губах Краева. – Нужно знать, что мы работаем не для того, чтобы получить власть и нахапать как можно больше. Я люблю Россию, я люблю людей, которые в ней живут. Я хочу, чтобы они жили достойной жизнью. Более того – хочу, чтобы они получили все то, о чем они прочитают в этом романе! Чтобы их мечты осуществились. Илья, я прочитал твою экономическую концепцию – выглядит она привлекательно, но не менее фантастично, чем мой предвыборный план. Скажи мне, Давила, это не бред собачий? Твои экономические выкладки возможно осуществить? Ты не обманул меня?

Давила собрался было вскочить, закричать, да что ты, да конечно, как ты мог допустить, что я врал или думал о собственной выгоде, да я так же точно радею об общем благе… И вдруг понял, что все это будет лишним. Будет той самой экзальтированной фальшью, столь неуместной в их разговоре.

– Еще как возможно, Николай, – сказал он. – Это будет дьявольски тяжело сделать. Но если со мной будут такие люди как ты, мы сделаем это.

– Хорошо… – Краев устало закрыл глаза, помассировал веки. – Извини, не спал ночью. Так вот, дальше… Писатель наш заявляет просто и незатейливо: "Вы читали мою "Сверхдержаву?" Если вы меня выберете, то все будет так, как написано в этой книге. В моей команде есть люди, которые знают, как это сделать". Проходят теледебаты, в которых проплаченные профессионалы телевизионного уничтожения пытаются стереть его в порошок. Наш кандидат кладет их на обе лопатки со спокойной улыбкой – он умнее любого из них, он мастер словесной игры, они не в состоянии опровергнуть его простую, но убедительную логику. Продажные рейтинги дают ему довольно небольшой процент поддержки избирателей, но в это же время обнаруживается вещь, очень неприятная для нынешних хозяев нашей страны: истинный рейтинг писателя, просчитанный независимыми аналитиками, выходит на первое место в стране. Идет мутная волна компромата. Но уже поздно, до выборов остается всего три недели. А для того, чтобы компромат начал по-настоящему действовать, нужно как минимум недель пять. А пока компромат оказывает противоположное действие – популярность нашего кандидата растет. У нас любят гонимых.

А еще дальше начнется черт знает что. Последний этап будет очень трудно выдержать. На этом этапе нужно просто выжить. Наш писатель безусловно будет подлежать отстрелу, и поэтому в последние недели ему придется уйти в подполье. Его нужно надежно спрятать и охранять. Наши активисты будут распространять его книги. Книги, книги, книги… Миллионы книг – уже бесплатно. И миллионы избирателей – в том числе тех, что обычно не ходят на выборы. На этот раз нужно сделать так, чтобы они проснулись и пришли, проголосовали за своего любимого писателя.

– Господи… – пробормотал Давила. Физиономия его сменила цвет от красного к бледному, руки метались по столу, не находя себе места – жажда деятельности полыхала в Давиле неугасимым пламенем. – Так… С чего мы начнем?

– Твое дело – деньги и силовое обеспечение. Нам нужны будут надежные кадры – лучше из действующих военных. Из нынешних силовиков они наиболее бедны, и в то же время наиболее честны и принципиальны. Без них нам быстро свернут головку.

– Насчет этого не волнуйся, – сказал Давила, переводя дух. – Есть, конечно, у меня такие люди. Без этого и затевать бы ничего не стоило. Спрячут тебя, Коля, надежнейшим образом. Прикроют так, что и с авиацией тебя не отобьешь.

– А причем тут я? – искренне удивился Николай.

– Я так полагаю, что ты и есть этот писатель. Ты же книжку будешь писать? Тебе и президентом, стало быть, становиться.

– Увольте, – заявил Николай. – Такой геморрой мне ни к чему. К книжке я руку, естественно, приложу, потому что нужного эффекта без меня не получится. Но в президенты не полезу, не по сеньке шапка. Я же тебе ясно сказал – президентом станет писатель.

– И кто же этот писатель?

– Не знаю. Пока не знаю.

– Детский лепет! – вскипел Давила. – Так дела не делаются! Будущий президент России – и неизвестно кто?! Человек с улицы? Нет, как ты себе это представляешь? Мы приходим к человеку, говорим: "Слушай, дорогой ты наш писатель, глыба ты человеческая, молодой штурман будущей бури, очень ты нам, понимаешь, понравился! Ты – самый честный, поэтому ты нам подходишь для того чтобы обмануть всю страну. Мы за тебя три романа напишем, мы тебя президентом страны сделаем! А ты, если выживешь, будешь нас потом слушаться, как паинька. Будешь делать все, что мы велим, и собственных амбиций проявлять не будешь. И тогда будет всем очень хорошо – и нам, и России".

– Я не умею писать романы, – сказал Николай. – Их напишет этот писатель, я их только переделаю. А человека мы найдем. Это архисложно, но куда нам деваться? Нужно только знать технологию поиска. А я ее знаю. Вернее, ее знает человек по фамилии Бессонов. Он психолог, и он войдет в нашу команду. Он разработал уникальную систему тестирования личности. Ты ведь, кажется, собираешь гениев под свое отеческое крыло? Вот тебе еще один гений. Будешь потрясен, когда познакомишься с ним. Кстати, как там наш Эдуард Ступин поживает? Ты ведь на его денежки собираешься вести компанию?

– Об этом не беспокойся, хватит нам и денег, и спонсоров, – уверенно заявил Давила. – А от Эдика тебе большой привет, ты ему понравился. Эдик в порядке. Работает вовсю, только уже не в своем "Интерфаге", конечно. Нечего ему там делать.

– А где?

– Секрет. – Давила приложил палец к губам. – Наш Эдик уже ушел в подполье. Слишком ценна его голова. Нельзя позволить, чтобы в нее стрельнули по дури какие-нибудь мелкие глупые преступники. Эдик очень нужен нам.

– Какие-нибудь технологии?

– Естественно, куда сейчас без них? Мы отстали от Запада, но не безнадежно. Наше преимущество в том, что все то, что было придумано и изобретено за последнее десятилетие, не выплыло на поверхность. Никто об этом не знает, а узнали бы – не поверили, что такое возможно. Наш потенциал – новые технологии, изобретенные в России. "Сверхдержава", говоришь? Будет тебе Сверхдержава!

Давила повернулся спиной, скинул простыню со своих могутных плеч и бодрым шагом отправился в парилку.

ГЛАВА 7

СВЕРХДЕРЖАВА. 2008 ГОД

ПОВАЛЬНАЯ ТРЕЗВОСТЬ

Ярко-зеленый эмобиль мчался по автостраде, ведущей в Москву. Прозрачные летние сумерки уже начали густеть, добавили таинственных полутеней кустам и деревьям на обочинах. Красное солнце лениво сползало за горизонт. Рихард Шрайнер смотрел в окно, Таня сидела за рулем. Оба молчали.

Нельзя сказать, что между ними установились доверительные отношения. Точнее сказать, никаких отношений у них так и не возникло. Рихард рассчитывал на большее – исходя из сочувствия, проявленного к нему Таней на ступенях Московского Университета. Может быть, прав был куратор Шишкин? Ведь собирался же Шрайнер первоначально взять себе гида-парня. Надо было выбрать этого самого Диму, и все бы было прекрасно. Они бы уже вмазали по стаканчику, подружились и отправлялись бы сейчас куда-нибудь в злачное заведение…

Насчет "вмазать" дело обстояло хуже некуда. Последняя капля алкоголя упала в желудок Шрайнера еще во Франкфуртском аэропорту. В России он не выпил ни капли. Возможно, это было неплохо для его физического состояния – не пить хотя бы несколько дней в году. Но душа Шрайнера была измотана воздержанием. В настоящий момент она окончательно пришла в состояние невроза, брыкалась где-то в животе, вызывая спазмы, и раздраженно орала: "Скотина! Сколько это будет продолжаться?! Найдешь ты где-нибудь эту чертову алкогольную зону или нет?!"

Шрайнер специально ездил в Суздаль, чтобы попытаться найти таинственную алкогольную зону. В Москве он не смог сделать это – складывалось впечатление, что все москвичи пришли к повальной трезвости. Хорошо хоть сигаретами торговали, хотя цены на них были раз в десять больше, чем в Германии. На настойчивые вопросы Шрайнера Таня реагировала холодно. Сказала, что ни разу в жизни не брала в рот спиртных напитков, что это сейчас не распространено, что большинство людей не интересуется алкогольными зонами и даже не знает, где они расположены. Что и подтвердилось в ходе расспроса местных аборигенов – сплошь трезвых, деловитых, вежливых и улыбчивых.

Шрайнер очень рассчитывал на Суздаль. В этот городок иностранцев возили толпами, уж для них-то можно было сделать хоть маленькую алкогольную зоночку. Нет. Черт возьми, нет! На вопрос Шрайнера первый же экскурсовод гордо заявил, что Суздаль уже пять лет как стал полностью безалкогольным. И что особая божественная аура сего древнего места не должна искажаться оскверняющим влиянием винных паров.

В результате Шрайнер уныло бродил по Суздалю четыре часа в составе экскурсионной группы, осматривал православные храмы, которые до этого имел счастье лицезреть не раз, и ругался про себя самыми грязными словами. Вероятно, светлая аура Суздаля приобрела в это время несколько черных мазков, расплывчатых, как кляксы. Шрайнер был вне себя. Интересно, где проводила это время его провожатая Танечка? Шрайнер готов был поклясться, что она торчит в каком-нибудь из многочисленных отвратительно безалкогольных заведений, потягивает холодный сбитень, жует пирожок и безмозгло таращится в телевизор. Они читают хоть что-нибудь сейчас, эти русские? Пока он наблюдал только то, что они смотрят свой любимый "Телерос" каждую свободную секунду. Что это – деградация на фоне кажущегося благополучия? Русские были спокойными, неагрессивными, доброжелательными, женщины на улицах – ослепительно красивыми, представители мужского пола от подростков до пенсионеров – все сплошь спортивными, энергичными и подтянутыми. Если бы Шрайнер не жил в России всего восемь лет назад, он поклялся бы, что русские были такими неестественно совершенными всегда – со времен Ивана Калиты. Но он еще не потерял память. Он помнил, каким рассадником болезни была эта страна. Помнил бездомных, роющихся в мусорных баках, пьяное отребье, шляющееся по улицам, парней с квадратными головами, контролирующих продажу наркотиков в подворотнях… За восемь лет нельзя было населить страну другими людьми. Значит, переделали тех, что были.

Как это удалось сделать?

Шрайнер терял время. Он ковылял по Суздалю, стараясь не отстать от группы, и натирал себе новые мозоли новыми ботинками. И это вместо того чтобы сидеть со старыми русскими друзьями, пить водку, закусывать, естественно, солеными огурцами, вспоминать прошлое, задавать вопросы о настоящем, мечтать о будущем… Эта страна уже пришла в свое будущее. Было ли оно настолько совершенным, что другого будущего быть уже не могло? Должно ли это будущее стать обязательной судьбой для всех остальных стран? Судя по разговору в МГУ – да.

Шрайнер был уверен, что большинство людей в мире с радостью согласились бы на такую жизнь. И человечество приобрело бы очень многое. Сказка воплотилась бы в быль. Рай на земле – что может быть лучше?

Но Шрайнеру не нравилось такое будущее. Не нравилась ему эта сытая самодостаточность. Не нравились телевизоры, подглядывающие в сортире. А больше всего не нравилась эмоциональная притупленность, ставшая новой чертой обитателей России. Трудно было представить, что незнакомый человек хлопнет его по плечу на улице или даст ему в морду в ресторане.

Все было слишком правильно.

– Таня, – сказал он. – Скажите, а кто такие чумники?

– Чумники?

Шрайнеру показалось, что Таня очнулась от сна, когда он задал свой вопрос. Повернулась к нему вполоборота, тонкие брови удивленно приподнялись, розовый язычок пробежал по губам. Она была красива, конечно. Мила и необычайно соблазнительна. И отделена защитным экраном от чуждого мира, представленного мрачным и убогим типом по фамилии Шрайнер.

– Да, чумники.

– Где вы слышали о чумниках, господин Шрайнер?

– Пожалуйста, не зовите меня господин Шрайнер! – произнес Шрайнер в десятый раз за сегодняшний день, уже даже не раздражаясь. – Я Рихард, просто Рихард! Танечка, я слышал о чумниках уже не раз – от таможенника, от продавщицы. Кто такие чумники?

– Хорошо… Рихард, – неожиданно согласилась Таня. – И что вам сказали о чумниках?

– Чумники опасны. Они – преступники, они не подчиняются вашим законам и их не удается перевоспитать. Их изолируют от вашего неагрессивного общества, но некоторым из них удается сбежать и они превращаются в "диких чумников"…

– Господи, какая глупость! – Таня засмеялась, ее переливчатый хрустальный смех прозвучал в полумраке салона странным диссонансом. – Вы хотите знать, что такое "чумники"? Так вот, я скажу вам: "чумники" – это всего лишь жаргонное словечко. Оно сохранилось со времен эпидемии якутской лихорадки. Тогда погибли десятки тысяч людей.

– Я знаю. Я был в России в это время.

– Народ называл якутскую лихорадку "чумой", хотя между двумя этими заболеваниями нет ничего общего. Как вы знаете, с эпидемией быстро справились. Было вакцинировано все население страны. С тех пор случаи якутской лихорадки почти не возобновлялись.

– Почти?

– Почти. Каждый год в России умирает от этого заболевания от пятидесяти до ста человек. В масштабах страны это немного, но это говорит о том, что опасность распространения эпидемии еще существует. Есть скрытые носители инфекции. Их и называют иногда "чумниками".

– А как же вакцинация?

– Вакцинация проводится всем. Но около десяти процентов населения остаются неиммунными. Вы знаете, что это значит? У них нет признаков заболевания, но они являются носителями вируса якутской лихорадки. Вирус постоянно живет в их организмах, они могут быть источником заражения. Поэтому наше государство вынуждено изолировать неиммунных – они живут в нескольких городах, доступ в которые закрыт. Это неприятный факт для нас – мы предпочли бы, чтобы любой российский гражданин мог передвигаться свободно. Однако опасность слишком велика. Неиммунные живут точно так же как все остальные люди. Они обеспечены всеми благами, они работают, рожают детей. Но они живут отдельно. Вот и все! Я думаю, через несколько лет эта проблема будет окончательно решена. Будет создана новая вакцина, якутская лихорадка исчезнет полностью, и не останется даже воспоминаний о "чумниках".

– Но я слышал, что чумники агрессивны, что они потенциальные преступники! Может быть, это побочный эффект их вирусоносительства?

– Дикая и невежественная глупость! – фыркнула Таня. – Поверьте мне, чумники – обычные люди. Они ничем не отличаются от остальных, только носят в себе вирус. И все же это глупое поверие распространено в нашей стране. Кое-кто валит на чумников все наши проблемы.

– У вас есть проблемы? – изумился Шрайнер. – У меня сложилось впечатление, что жизнь в России идеальна – хоть икону с вас пиши.

– У нас много проблем, – серьезно сказала Таня. – Не думайте, что мы – бесчувственные роботы, живущие на всем готовом и боготворящие свои телевизоры. Вы должны увидеть русских непредвзятым взглядом, попробовать жить нашей жизнью, чтобы понять нас. Россия – очень специфическое блюдо, Рихард, его не так-то просто переварить. Большинство иностранцев, попавших к нам, в первые дни чувствуют себя отвратительно. Я понимаю их. Когда я в первый раз приехала в Германию, тоже чувствовала себя ужасно. Вы не поверите, я сутки просидела в своем номере и боялась выходить. А когда ко мне на улице подошел красивый парень и спросил, как пройти на Кайзер-штрассе, я чуть не описалась от страха. Я решила, что он хочет заразить меня СПИДом!

На этот раз Шрайнер и Таня засмеялись вместе.

– Мне нравятся немцы, – сказала Таня. – Я люблю Берлин и Дрезден. Только… Я все равно немножко боюсь вас. Вас есть за что бояться. А вот русских – не за что. Безопаснее страны, чем Россия, не существует. Я понимаю, что с вашей точки зрения мы немножко странные. Вы у меня уже пятый немец – у нас бывает много гостей из Германии, и мне часто приходится работать гидом. Некоторые из немцев, которые ездили со мной вот в этом же эмобиле, смотрели на меня, как на некий доступный объект, не имеющий права на собственное мнение. Они обижались, когда я не хотела разыскивать вместе с ними алкогольную зону. Они были уверены, что я просто глупая девочка, лишенная человеческих чувств, но с хорошей попкой… Мне нравится, что вы не такой, Рихард.

– Я не такой, – соврал Шрайнер. Уши его слегка покраснели.

– У меня были проблемы с одним немцем, – призналась Таня. – Его звали Курт, и он твердо решил затащить меня в постель. Он приставал ко мне, даже предлагал мне деньги. Но была одна проблема – он мне не нравился, был совершенно не в моем вкусе. В бассейне он почти стащил с меня трусики… Он пользовался тем, что я не могла врезать ему как следует. Вы знаете – у нас с этим просто: если я говорю "нет", это означает просто "нет", и ни в коем случае – "да, но с определенными условиями". Этот Курт был таким огромным и агрессивным… Но, конечно, своего он не добился. И знаете, что он сделал?

– Что?

– Пошел в деканат и настучал на меня. Вы знаете, что значит слово "настучать", Рихард?

– Знаю.

– Он заявил, что я постоянно пыталась его трах… Простите. – Таня порозовела. – В общем, наговорил обо мне кучу гадостей. Мне пришлось пройти дополнительное психотестирование.

– И что?

– Тестирование показало, что Курт врал. Я думаю, что никто в деканате в этом и не сомневался. Русские не имеют привычки врать. Если бы я спала с ним, то я сама бы об этом сказала. Никакого криминала в этом нет – это моя личная жизнь, и никто не вправе в нее вмешиваться. Но все равно мне было неприятно.

– Танечка… – Шрайнер собирался с мыслями, запутался уже в собственных мыслях, и все же выдавил из себя наболевший вопрос. – Танечка, вы такая же, как все остальные русские? Вы не чувствуете своей отличности от других?

– Я совершенно обычная. Правда, у меня довольно высокий интеллектуальный коэффициент – один из лучших в нашей группе. Но по всем остальным показателям… – Таня засмеялась. – Рихард, почему вы меня об этом спрашиваете? Вы подозреваете, что я – какой-нибудь скрытый диссидент?

– А почему вы рассказываете мне об этом подонке Курте?

– Потому что мне так захотелось. Захотелось об этом рассказать, и я это сделала. Вы находите это неестественным?

– Вы отличаетесь от других, Таня. Вы живая. А многие русские кажутся какими-то совсем уж… неодушевленными.

И Шрайнер рассказал про таможенника в аэропорту.

– А, вот оно что, – сказала Таня. – Так это "тормоз". Вы говорите, что он в тюрьме раньше сидел? Тогда точно "тормоз".

– Что сие значит?

– Это мы их так называем. Есть у нас такие тормозные люди. Раньше у них были выраженные агрессивные наклонности. После прохождения курса психореабилитации агрессия исчезла, но появилась некоторая эмоциональная холодность. Говорите, он вам не улыбнулся?

– Именно так.

– "Тормоза" никогда не улыбаются. Зато они самые дисциплинированные, работают в основном государственными служащими. В бизнес "тормоза" не идут.

– Понятно, – Шрайнер кивнул головой. – Можно я закурю?

– Конечно. Только включите дымовой фильтр.

Рихард Шрайнер нажал на кнопку, и кресло его опустилось в полулежачее положение. Он курил и думал о том, что теперешняя Россия – действительно пикантное блюдо, с непривычным сочетанием простодушия и замкнутости, личной свободы и безусловной дисциплинированности. И вот еще новые слова: "неиммунные", "тормоза", "тестирование", "психореабилитация". Стоило обмозговать все это.

Таня пообещала, что он скоро привыкнет. Резон в ее словах был.

Шины тихо шуршали по дороге. По показывали передавали концерт какой-то древней русской рок-группы. Седые бородатые старички с гитарами пели про крутой поворот.

Шрайнер думал.

* * *

Шрайнер стоял в телефонной будке и набирал телефонный номер. Конечно, можно было воспользоваться фолдером как телефоном, но Шрайнер не доверял ему. Компьютер был русским и наверняка прослушивался. Разговор же предстоял конфиденциальный.

– Здравствуйте, – сказал Шрайнер в трубку, немецкий акцент его усилился от волнения. – Могу я слышать господина Шепелева?

– Это я. Простите, с кем я разговариваю?

– Я не могу сказать. Сейчас не могу. Извините. Я не был в Москве восемь лет. Вадим… Вадим, вы слышите меня? Это разговор не для телефона. Мне нужно поговорить хоть с кем-то из тех, кто знал… Вадим, может быть, вы вспомните меня…

– Подождите… Боже мой… Неужели это вы?

– Да, да. Нам нужно встретиться.

– Подождите… – собеседник явно пришел в замешательство. – Я даже не знаю… Нет, я не могу, извините. Всего хорошего…

– У вас же свобода в России! Вы можете делать все, что хотите! Почему вы боитесь? Где мы встретимся?

– Немедленно положите трубку! – Голос вдруг взвизгнул. – Вы ошиблись номером! И быстро уходите! Вы поняли меня? Уходите! А лучше совсем уезжайте из страны!

Короткие гудки в трубке – как трассирующая очередь, мучительно растянутая во времени.

Шрайнер повесил трубку. Ноги его подкашивались. Ему захотелось сесть на пол, закрыть голову руками и зарыдать.

Некогда было плакать. Шрайнер выскочил из будки, оглянулся по сторонам. Пошел к машине – удивительно быстро для хромого человека. Высокие каблуки его кожаных туфель громко цокали в тишине. Голова Шрайнера втянулась в плечи, волосы едва не стояли дыбом – выглядел он как человек, ожидающий выстрела в спину. Дверца эмобиля бесшумно скользнула вверх при его приближении. Шрайнер плюхнулся на переднее сиденье – почти упал.

– Таня, – сказал он шепотом. – Надо отъехать отсюда. Метров на пятьдесят вперед. И побыстрее, пожалуйста!

Таня молча включила двигатель, мастерски вырулила на дорогу – у эмобилей для удобства парковки все четыре колеса поворачивались вбок почти под прямым углом. Притормозила у ближайшего свободного места в веренице машин на обочине, нажала кнопку автоматической парковки. Машина скользнула к бордюру, выключила фары и затихла.

Они затерялись в шеренге эмобилей – одинаковых, как клонированные близнецы. Шрайнер достал из кармана маленький электронный бинокль, приложил его к глазам, повернулся лицом к телефонной будке, из которой только что так поспешно сбежал.

– Что это значит? – в голосе Тани появилась тревога.

– Пока ничего… Ничего…

Милиционер появился у будки буквально через минуту. Подъехал на электромопеде, остановился, заглянул в будку. Зашел внутрь, подсоединил к телефонному аппарату какой-то прибор с экраном, считал показания. Поднес запястье к губам и говорил что-то около минуты в портативную рацию. Потом кивнул головой, вышел, надел шлем, оседлал свой мопед и поехал по дороге.

Рихард съежился. Ему хотелось немедленно удрать, убежать с этой улицы, из этого города, из этой страны. Но еще больше ему хотелось знать. Он должен был получить информацию. Он хотел убедиться.

Милиционер медленно ехал вдоль ряда припаркованных машин и всматривался в окна. Обычный человек не увидел бы сквозь тонированное стекло ничего. Но Шрайнер не сомневался, что в очки шлема вмонтирована система инфракрасного видения. Такие системы были в германской полиции – почему бы русским милиционерам не иметь в арсенале чего-то еще более совершенного? Шрайнер нырнул на пол, едва не взвыв от резкой боли в колене. Таня не успела задать вопрос – немец схватил ее за шею и повалил на сиденье, зажал рот рукой.

– Ради Бога, молчи! – прошипел он ей в ухо. – Прошу тебя, молчи!

Татьяна беззвучно брыкала ногами. Шрайнер знал, что она не могла вцепиться зубами в его ладонь или ударить кулаком – просто не могла. Русских бессовестно лишили возможности защищаться. Но могла закричать, позвать на помощь. Более того, Шрайнер не сомневался, что девушка сделает это. Она должна была сделать это по всей открывающейся ему логике.

Мопед тихо прошелестел мимо. Девушка молчала.

Шрайнер отпустил руки. Таня издала непонятный звук – то ли всхлипнула, то ли судорожно вздохнула. Медленно приняла сидячее положение. На сиденье осталась лежать пара клипсов-коммуникаторов, отлепившихся от ее уха.

Шрайнер выползал долго. Непонятно было, как он, с его почти негнущейся ногой, вообще умудрился втиснуться в это узкое пространство. Он цеплялся руками за панель приборов, за ручки, скрипел зубами. И неожиданно увидел перед своим носом узкую ладошку, протянутую Таней. Шрайнер схватил руку девушки, она потянула его с неожиданной силой, выдернула так резко, что он взвыл-таки от боли и приземлился на кресло. Корчился минуту, держась руками за колено, пока не отпустило.

– Поехали, – сказал он. – Отвезите меня в гостиницу. И простите меня, что я… так вас…

Татьяна взялась за руль, вывернула на дорогу резким движением, с ходу влетела в средний ряд, подрезав несколько машин. Ее поведение было откровенно раздраженным.

– Вы совсем больной человек, – громко произнесла Таня. Непонятно, к чему это относилось – к ноге Шрайнера или к его психическому здоровью. Вероятно, и к тому и к другому. – Почему вы не вылечитесь, Рихард? Вы же профессор, состоятельный человек! Вам нужно купить российский медицинский полис, приехать в хорошую российскую клинику и полностью вылечиться. Неужели вам нравится чувствовать себя неполноценным?

– Это вы неполноценные! – огрызнулся Шрайнер. – Вы не способны сопротивляться даже таким инвалидам, как я! Они же сделали вас совершенно беззащитными! Как барашков! Как они сделали вас такими? Как?

– Кто – "они"? О чем вы говорите, Рихард! Вы что, преступник? Почему вы совершаете такие странные поступки? Почему по вашим следам идет милиция?

– Просто я иностранец, – тихо сказал Шрайнер. – Иностранец, черт подери. Я чужой, и мне должно уделяться пристальное внимание. Вот милиция и присматривает за мной. Все иностранцы в вашей стране находятся под надзором. Вы об этом не знаете?

– Какая глупость! – Таня сердито тряхнула головой. – Это у вас там так считают, за границей? Я уже слышала всю эту чушь: происки российских спецслужб и так далее! Вы даже представления не имеете, сколько в России иностранцев! Из любых стран – из бедных, и, как вы их называете, "развитых". Если за каждым иностранцем вести надзор, придется задействовать половину страны.

– Значит, я – не каждый! – упрямо заявил Рихард. – Я тот самый особый иностранец, к которому должен быть приставлен надзор. Да что я говорю? Собственно, его уже приставили. Вот вы, Таня, разве вы – не особая форма надзора?

– Я смотрела много зарубежных фильмов, – сказала Татьяна, глядя прямо на дорогу. – Так вот, уважаемый господин профессор, если бы кто-нибудь из ваших мужчин сказал бы такое какой-нибудь из ваших девушек, он непременно получил бы от нее пощечину. Говоря по-русски, по морде. То, что вы сказали – оскорбительно, герр Шрайнер!

– Ну так дайте мне по морде!

– Не могу! – произнесла Татьяна с некоторым отчаянием. – Очень хочется, но не могу!

– Сочувствую, – Шрайнер откинулся назад в кресле, достал сигарету. – Объясните тогда мне, старому ослу, зачем человеку, хорошо знающему русский язык, не раз бывавшему в Москве, гид-переводчик? Я ничего не имею против вас, Танечка, вы мне нравитесь! Но вы представить себе не можете, как нелепо для европейского, привыкшего к свободе человека все время находиться в обществе специально приставленной особы…

Таня затормозила настолько резко, насколько это возможно было сделать на эмобиле, снабженным системой плавного торможения. Профессор едва не тюкнулся лбом в стекло, выронил сигарету.

– Это я – особа?! – прошипела Татьяна. Шрайнер не поверил своим ушам: истинная, неподдельная, плохо контролируемая ярость звучала в ее голосе! – Вы полагаете, что мне доставляет удовольствие таскаться летом по Москве с иностранцем, вместо того, чтобы отдыхать на даче? Вы сами виноваты – указали в анкетах, что вы профессор и едете сюда с научными целями! Естественно, в МГУ решили, что вы крайне важная персона, и вам требуется сопровождающий! Нет бы написали, что вы обычный человек, и едете развлекаться, фотографировать сибирскую тайгу и пить посольскую водку. Никто бы на вас и внимания не обратил!

– Я вообще не профессор! – заорал Шрайнер. – Я учитель, простой учитель!

– Так вы еще и обманщик?

– Никого я не обманывал. Я учитель. Во всех ваших чертовых анкетах я так и написал! Но кто-то там из ваших наверху решил возвести меня в ранг профессора. С этого вся чертовщина и началась! Ну что я могу поделать?

– Извините, я не знала. Это какая-то ошибка. Может быть, сбой компьютера…

– Компьютер, говорите? – Рихард скептически усмехнулся. – А милиционер этот в телефонной будке? Он тоже из компьютера?

– Что вы там такое делали в этой будке? Шпионили?

– Я просто разговаривал, – устало сказал Шрайнер. – Пытался поговорить с человеком, которого знал когда-то. Я не знал, жив ли он. Оказывается – жив. Только знаете… Мне показалось, что я говорил с мертвецом. Или с тем, кто отчаянно притворяется трупом.

– Не понимаю…

– У вас такая хорошая фамилия – Аксенова. Она вызывает у меня ностальгические воспоминания. Вы знаете такого писателя – Василий Аксенов?

– Нет. Не знаю.

– Вы вообще никогда не слышали о таком?

– Нет.

– Он пишет уже много лет и очень популярен на западе. Он потрясающий писатель! Десять лет назад он считался одним из лучших русских авторов. А теперь в ваших магазинах я не увидел ни одной его книжки.

– Значит, нашим людям не нужны его книги.

– У Аксенова есть очень хорошая книга – "Остров Крым". Он написал ее… Когда, кстати? В семьдесят девятом году, кажется. Или в восьмидесятом. Он угадал тогда многое из того, что происходит у вас сейчас. Россия тогда еще была частью Советского Союза.

– Какая древность!

– Это для вас древность. А я хорошо помню это время, оно называлось эпохой "развитого социализма". Вы что-нибудь знаете об этой эпохе?

– Ну да. Что-то там… – Таня неопределенно помахала рукой в воздухе. – Я уж не помню. Я не специалист по истории. Это ведь при Сталине было?

Шрайнер удрученно качнул головой и полез за сигаретами. Пачка оказалась пустой.

– Остановите, – сказал Шрайнер. – Остановите здесь, пожалуйста.

– Зачем? Я везу вас в гостиницу.

– Сигарет мне надо купить! Понимаете? Сигарет! В гостинице они стоят бешено дорого. А я – не миллионер. Я зарабатываю в два раза меньше вашего прожиточного минимума. Мне деньги надо экономить!

Татьяна сжала губы, свернула к тротуару – в который уже раз за сегодняшний день. Немец выскочил из машины, хлопнул дверью, заковылял к магазину, как журавль с подбитой ногой.

Татьяна положила руки на руль, опустила голову. Она устала. Этот немец был не так мерзок, как Курт. Пожалуй, Рихарда можно было даже назвать хорошим человеком, насколько это понятие было вообще применимо к иностранцу. Но он нарушал душевное равновесие Татьяны – и не только постоянно прорывающейся агрессивностью, естественной для иностранца. Ей начало казаться, что он знает о жизни в ее стране что-то такое, чего не знает она сама. Шрайнер пробудил в ней то, чего она не испытывала давно – может быть, лет с десяти: любопытство. Это вызывало неприятный зуд в душе. Любопытство было бессмысленным атавизмом – желанием узнать то, что не положено .

Немец не возвращался. Бегал по магазинам, наверное. Сигареты продаются не в каждом магазине. Что за дурацкая привычка – вдыхать ядовитый дым? Вот русские не курят…

* * *

Таня вздрогнула и подняла голову. Господи… Похоже, она задремала. Где этот неугомонный Шрайнер?

Она посмотрела на часы. Целый час прошел! Где немец?!

Таня вышла из машины, сделала несколько шагов по направлению к магазину. И вдруг передумала искать Шрайнера, все стало и так ясно. Она села на сиденье, нажала на кнопку связи, на экране возникла твердокаменная физиономия офицера. Тормоз, наверное. Все они – тормоза.

– Это Татьяна Аксенова. Я сопровождаю Рихарда Шрайнера…

– Я знаю.

– Он куда-то пропал!

– Каким образом? – надменные губы офицера едва шевельнулись.

– Он вышел из машины на проспекте Вернадского. Сказал, что пошел за сигаретами. И не вернулся.

– Он совершал какие-то необычные действия?

– Нет. Ничего такого.

Татьяна волновалась. Она лгала и боялась, что лицо выдает ложь. Она старалась выглядеть спокойной. Их учили скрывать эмоции в Университете, это входило в курс общения с иностранцами.

– Он звонил по телефону сегодня вечером? В двадцать часов десять минут?

– Да.

– По телефону-автомату? На улице Соколова?

– Да.

– Хорошо. Благодарим вас за информацию.

– Что мне делать?

– Ничего. Езжайте домой.

– Может быть, мне подождать еще немножко? Может быть, он вернется?

– Езжайте домой, Татьяна. Он не вернется.

– С ним что-то не так?

– С ним все в порядке. Не переживайте.

* * *

А Таня все равно переживала. Ворочалась в постели и никак не могла заснуть. Может быть, в первый раз жизни она переживала так . Все это было для нее неожиданно и непривычно – и расстройство по поводу какого-то там немецкого шпиона, и немотивированное любопытство, и сегодняшние вспышки раздражения, когда она готова была ударить Шрайнера.

Шрайнер странно влиял на нее. Она сама становилась похожа на иностранку.

Почему она скрыла от офицера то, что он прятался от милиции? Они все равно узнают… Глупый Шрайнер думает, что ему удастся что-то скрыть, или узнать что-то, что не положено. Господи, до чего же глупы эти иностранцы. Как дети.

"Мне надо пойти к психологу, – решила Таня. – Завтра я схожу к психологу, и все станет в порядке".

С этой мыслью она и заснула.

ГЛАВА 8

РОССИЯ. 2000 ГОД. ИЮНЬ

Большие разочарования

– Черт возьми! Черт их всех подери! – завопил Краев и шарахнул кулаком по столу. – Что они делают, кретины?! Это и есть то, что они называли своей гениальной экономической политикой?

Он готов был отрубить себе руки, а также голову и все прочие части тела, которые участвовали в выборах президента, создали этого президента и привели его к победе. Краева снова надули. Они обманули его – люди, мозгом которых он был в течение всей предвыборной компании. Он верил им. Они делали все так, как он им говорил, и делали все правильно. Но теперь Краев стал не нужен им. Теперь они делали все по-своему, и то, что они вытворяли, не лезло ни в какие рамки.

– Совещание "Большой семерки" прошло в Лондоне, – прохрипел радиоприемник. – Лидеры ведущих стран крайне обеспокоены тем, как развиваются события в России после выборов нового президента. Можно было предполагать, что смена высшей власти России будет проходить непросто, что представители прежней экономической и политической олигархии будут отчаянно сопротивляться. Но в то же время аналитики считали, что новый президент вполне демократичен, в достаточной степени ориентирован на гуманитарные ценности и свободный рынок и не станет прибегать к методам, которые можно назвать военной авторитарной диктатурой. Однако то, что происходит сейчас в России, трудно расценивать как проявление демократии. Запрет хождения иностранных валют, закрытие границы, аресты сотен известных людей, обвиняемых в преступности и коррупции… Таинственная эпидемия "якутской лихорадки" – никому не известной болезни, под предлогом которой закрыты границы России, усугубляет и без того тяжелое положение нового президента и наспех сформированного им правительства. А полный отказ от какой-либо гуманитарной помощи создает впечатление, что российские власти хотят скрыть ситуацию, совершенно неприглядную с точки зрения общечеловеческих ценностей…

Вот она, неприглядная ситуация… Краев чиркнул спичкой и зажег новую свечу, потому что старая доживала последние секунды. Куда уж непригляднее! Смотрите, дорогие западные корреспонденты: электричества нет уже третьи сутки, вместо телевизора Краев вынужден получать информацию по старому радиоприемнику. Радиостанция "Свобода", захиревшая в эпоху Ельцина, снова вещала во весь голос. Только что они могли знать – там, на западе? То, что Краев и так знал без них, видел собственными глазами.

Хорошо, что лето, иначе перемерзли бы все как жмурики. Электричества нет, газа нет, отсутствует также вода – как горячая, так и холодная, и это совсем плохо. Без воды, как известно, человек умирает быстрее, чем без пищи. Вчера Краев сделал отчаянную вылазку к ближайшей работающей, не взорванной еще колонке. Один бы, конечно, не осмелился. Скооперировался с двумя соседями – инженером и бывшим милиционером. Взяли большую алюминиевую флягу, пошли по городу, озираясь по сторонам. Улицы вымерли, зияли черными провалами окон, ямами в разбитом асфальте. Три дня назад прямо у подъезда пристрелили соседа с пятого этажа, человека относительно богатого, владельца упаковочного производства. Написали фломастером на мертвом лбу: «Палучай пулю сука!» Жена отказалась ехать за ним в морг – боялась за детей. Бросила все пожитки, уехала с детьми куда-то к родственникам. Добралась ли? Безвластие – самое время для сведения счетов. «Получай пулю, сука»… Заслужил ли Краев пулю? Заслужил, конечно, и не одну. Правда, никто из этих людей, что живут рядом с ним, не знал, что он, Краев, приложил руку к созданию нынешнего ублюдочного хаоса. А узнали бы – наверное, убили бы на месте. Забили бы палками.

Вдоль по улице, да по питерской, или верхневолжской, да не все ли равно по какой – везде сейчас одинаковый бардак. Недавние времена, когда все вокруг жаловались на убогую жизнь, вспоминаются уже со слезами умиления. Двери магазинов – толстенные доски прибиты крест-накрест, огромные замки на петлях. А что толку заколачивать двери? Витрины разбиты, прилавки разворочены ломами, на стенах подозрительные бурые пятна – то ли высохший кетчуп, то ли запекшаяся кровь. Обломки вывесок втоптаны в землю. Все разграблено. Один магазин все же работает – большой универсам. Витрины обложены мешками с песком, у входа стоят два БТРа, пятеро людей в бронежилетах и шлемах обыскивают каждого входящего. Государство заботится о минимальном обеспечении населения едой. Лучше бы о воде позаботились. Жара тридцать градусов, мертвые тела начинают вздуваться очень быстро.

У колонки было подозрительно пусто и спокойно, единственное, что настораживало – слабая вонь, похожая на трупную. Едва Краев поставил флягу на землю, едва нажал на рычаг, едва полилась благодатная вода, появились эти – выскочили, как черти из табакерки. Демоны из ада: рожи, размалеванные углем, лохмотья, ножи, дубины, обитые железом. Вот она, смерть, предупреждали же… Боже, за что ты нас, грешных, ведь пить-то так хочется!!! Краев зажмурился, ощерил зубы. Только чтоб не больно… Чтоб не мучиться! Шарах по голове – и ты уже там. В аду, конечно. В рай дорога заказана после таких дел… Дикие вопли, пыхтение, хрусткие удары, чавкающие звуки стали, входящей в плоть. Открыть глаза… Потихонечку, миллиметр за миллиметром расширить поле зрения чтобы увидеть апокалипсис. Что мы видим? Бывший мент саблей рубит окровавленное тело, с ненавистью шинкует то, что еще минуту назад было одушевленным существом. Инженер выступил из-за дерева, не прячется уже более, приложил самодельный арбалет к плечу, щурится глазом, не желая промазать. Железный дротик втыкается точно в позвоночник последнего из удирающих врагов. Прерванное бегство – распростертые руки, беззвучно открытый рот, шелковистые светлые волосы. Девочка лет шестнадцати оборачивается, умирая. Падает на спину, выгибается в конвульсиях. Красивое личико, перемазанное черными полосами, тонкие скрюченные пальцы. Слезы текут по лицу Краева. Он плачет беззвучно, он кричит внутри себя так, что кажется – небеса должны развернуться. Убей меня, Господи!!! Убей меня, за что мне такие муки, лучше гореть в аду, чем видеть это.

Трупы пяти мальчишек и двух девчонок валяются на земле.

– Наркоманы, бляди. – Носок тяжелого ботинка бывшего милиционера втыкается в ребра мертвого уже тела, заставляет труп подпрыгнуть. – Получили, бляди? Не так еще получите!

Краев стоит и плачет. Закрывает лицо руками.

– Бери флягу, хлюпик! – Мент отвешивает ему мощный подзатыльник. – Чего раскис? Не видел такого? Я и не такое видел. Ничего… Наведем порядок. Недолго еще осталось… Наши к власти пришли.

– …президент Соединенных Штатов Америки заявил о возможности более активных мер вмешательства, вызванных неуправляемой ситуацией в России, – снова хрипит приемник, уже в предсмертных муках. Садится последняя батарейка. А ведь мог бы Краев и позаботиться, купить ящик этих чертовых батареек. Мог бы просчитать свое недалекое будущее – нет, свято верил в чистоту помыслов, в оптимальное развитие вероятных событий. Даже в возрождение России верил. Какое уж там возрождение? Снова каменный век, Великая Смута. Грош цена тебе, Краев. Пуля в лоб – вот и все, чего ты заслуживаешь, пешка. Вечная пешка в чужих руках.

* * *

Николай Краев вспомнил ночь выборов, часы мучительного ожидания результатов. Пройдет – не пройдет… А вдруг не пройдет? Должен пройти по всем выкладкам, но кто знает, что может случиться? Огромная страна, распластавшаяся по земному шару от Чукотки до Балтийского моря: сотни миллионов избирателей, десятки тысяч людей, обрабатывающих бюллетени. Что можно сделать с результатами? Все, что угодно, был бы приказ сверху…

– Больших подтасовок быть не должно, – говорит Давила. Улыбка напряженно застыла на его лице – скорее привычный спазм мимики, чем проявление чувств. – Ты сам знаешь, Коля, в чем наша сила – в популярности, в поддержке, скажем так, широких народных масс. Широчайших и широченных. Что мы постарались сделать – так это посадить на каждый участок своих наблюдателей. Энтузиастов из местного населения у нас хватает. Процентов десять голосов у нас конечно украдут, не меньше. Но нас это устроит, запаса у нас хватает… Нет, ты смотри, что делается! Уроды!

Два столбика на экране почти сравниваются. Желтый – нашего кандидата. И синий – их кандидата. «Обработано пять процентов бюллетеней, – говорит усатый ведущий ночного шоу. – Как видите, ситуация напряженная. Кандидаты идут практически на равных. Но напоминаю нашим зрителям, что эти данные получены в основном из районов дальнего Востока, где традиционно высок процент протестного электората. И как результаты изменятся в течение ближайших часов, не берется предсказать никто из присутствующих у нас в зале политических аналитиков».

Рука Краева шарит по карманам в поисках сигарет.

– И двадцать процентов украсть могут, – сипит он, задыхаясь от нехватки никотина. – Могут, сволочи. Тогда все прахом пойдет…

– Спокойно. – Тяжелая рука опускается на его плечо. Генерал Сергеичев протягивает Краеву сигарету, щелкает зажигалкой. – Не дергайся, Коля. Ты свою работу сделал. Мы тоже кое-что подготовили, не зря старались. Сиди, Коля, кури. И смотри, что дальше будет.

Что не нравилось Николаю – то, что он не знал всего. В самой верхушке их предвыборной команды было около десяти человек. Каждый отвечал за свою работу, и никто не знал всего. Все знал только Илья Георгиевич Жуков. Интересно, что знает этот хитрый Давила? Краев смотрит на Давилу – тот улыбается, как резиновый клоун, ходит туда-сюда, топочет подобно слону, руки сцеплены за спиной.

Все они сидят в огромном бункере, погруженном под землю на двадцать метров. Вся команда. Краева привезли сюда только вчера, а писатель, говорят, прячется здесь весь последний месяц. В зале чисто, просторно, модерновая отделка под евроремонт. Но уюта нет. Телевизоры не дают расслабиться, пульсируют источниками нервирующего напряжения. Здесь какой-то военный объект – может быть, бывшая шахта для ракет. Здесь команда Давилы укрывается от враждебного окружающего мира. В этом бункере их трудно достать. Да и поздно уже доставать – раньше надо было. Хотя неприятностей было предостаточно: три покушения на кандидата в президенты, пятеро убитых охранников, развороченная взрывом машина. У кандидата нет серьезных ранений, только осколками стекла посекло лицо. Крупным планом – алая кровь, текущая по лбу, внимательные серые глаза, писатель стоит на коленях около раненого охранника, перевязывает ему руку бинтом, бинт тут же пропитывается кровью. Надпись: "МЫ ВОССТАНОВИМ ПОРЯДОК!" Рост популярности – еще на двенадцать процентов. Были ли эти покушения настоящими, не инсценированными?

– Илья! – Краев манит пальцем Давилу, подзывает его к себе. – Слушай, Илья, – говорит он шепотом. – Честно скажи, эти покушения на нашего писателя… Они настоящими были?

Улыбка стекает по щекам Жукова, превращается в брезгливо выпяченные толстые губы. Жуков снимает очки, протирает их галстуком. Снова надевает их и втыкает в Краева сверла ледяных глаз.

– Подонский вопрос. Я вообще могу на него не отвечать, но отвечу. Да, настоящие. И еще два покушения были, о которых никто не знает. А ты, Краев, в следующий раз пораскинь мозгами, прежде чем задавать подонские вопросы. Это для тебя все легко – электорат, рейтинг, процент туда, десять процентов сюда… Посмотрим еще, как ты свою работу выполнил, какой результат будет. А мой результат – вот он. Жив человек. До сих пор не могу понять, как нам удалось в живых его сохранить…

Жуков показывает пальцем туда, где на большом кожаном диване спит писатель, подложив под голову пачку газет. Он единственный в этом зале, кто кажется, не имеет отношения к происходящей свистопляске. Он единственный не переживает. Он просто спит.

Иногда Краеву казалось, что у писателя вообще нет нервов. Что он – идеальный думающий механизм, сделанный из самой прочной стали, обтянутый человеческой кожей и загримированный под гуманоида. Но это было вовсе не так. За внешним хладнокровием писателя пряталась далеко не холодная душа. Краев почувствовал душу этого человека, когда работал с ним над книжкой. Книги удавались, проект, задуманный Краевым в горячечном безделье, казавшийся почти неосуществимым, обрастал плотью – настолько живой, что иногда Краеву становилось страшно. Он привык держать под контролем деяния рук своих, но книги эти жили уже собственной жизнью, требовали от создателей своих большего, чем привычная сноровка в изготовлении интеллектуального продукта. Смог бы Краев сам написать такое чудо, как роман "Сверхдержава"? Никогда. Все-таки он не был литератором. А писатель – может быть помощь Краева ему вовсе не требовалась? Да нет, писателем он был сильным, но не гениальным. Они работали вместе – и порознь. Писатель был жаворонком, он творил по утрам. А сова Краев просыпался в пять вечера, приходил к писателю, забирал отпечатанные на принтере свежие страницы, чтобы не спать ночью, курить одну сигарету за другой, ворошить волосы, совершенствуя конструкцию уже созданного – иногда страницу, иногда абзац, иногда одно-единственное слово, способное изменить все. Писатель и Краев не вели длинных бесед. Процесс создания книг казался обоим настолько интимным, что они боялись нарушить взаимопонимание лишним фальшивым словом, произнесенным вслух. Они понимали друг друга письменно. Такой вот эпистолярный роман…

Краев вспомнил и конец той бессонной ночи – туманный из-за немереного количества выпитой для успокоения водки. Момент, когда ясно стало уже, что их кандидат, их писатель стабильно опережает другого на пять процентов, и вряд ли что-то изменит это соотношение. Как кричал "Ура!" крючконосый Бессонов и поливал шампанским писателя, не желающего просыпаться. Как генерал Сергеичев плясал вприсядку, брыкал крепкими ногами, и его обтягивающие брюки с лампасами трещали по швам. Как Давила орал в телевизор: "Что, получили?! Вот вам! Вот!!!", и показывал усатому телекомментатору совершенно неприличные жесты. Как какая-то бабенка, которую Краев едва знал, плюхнулась на его колени крепким задком и целовала его взасос. Все это было, было – подобно эйфории, которую испытывает человек в начале затяжного прыжка. Человек летит, расставив руки, он выше всего мира, он закрывает своей тенью поля и города. Он еще не знает, что его парашют не откроется.

* * *

В дверь уже не просто стучали. В дверь ломились. Краев сидел за диваном в душной ночной темноте, прижимал к груди трубку онемевшего телефона. Он оцепенел. "Меня нет дома, – думал он. – Меня нет дома, нет, нет, и быть не может!" Страх сковал его движения и мысли.

Грохот. Дверь в прихожей слетела с петель. Топот сапог, чертыхание. Кто-то споткнулся о стул.

– Краев, где ты? Николай! Я знаю, что ты здесь!

"Раз два три четыре пять я иду искать. Кто не спрятался я не виноват. Меня нет нет нет. Меня не найдут".

Фонарик высветил макушку человека, спрятавшегося за диваном.

– Он тут!

Грузная поступь шагов, знакомое пыхтение.

– Вылезай, – сказал Давила. – Хватит валять дурака, Коля. Еле нашел тебя, идиота такого. Вылезай, поехали.

– В тюрьму?

– Ты что, совершил преступление?

– Совершил. Все мы совершили преступление.

– Кончай свои дурацкие шутки. Нас ждут, поехали.

На лестничной клетке находилось несколько автоматчиков. Там же стоял сосед – бывший мент, держал в руках свечку.

– Так это вы – тот самый Николай Краев! – воскликнул он, сияя от счастья. – Я не знал. Спасибо вам огромное, Николай!

И протянул руку.

Спасибо? За что?

Бронированный автомобиль несся по ночному городу. Давила и Краев были отделены от водителя и автоматчиков толстым стеклом, усиленным стальной сеткой.

– Классная машина, – сказал Давила. – Кумулятивным зарядом не прошибешь. Мы конфисковали ее у одного из повстанцев. Бандюга… У них там такое в арсенале! Но ничего. У нас и покруче штучки есть. Мы их вздрючим так, что мало не покажется!

– Что вы делаете? Это же настоящая гражданская война!

– Не война, просто наведение порядка.

– Вы со всей страной воевать собираетесь?

– Не "вы", а "мы"! – с нажимом произнес Жуков. – Ты – один из нас, не забывай! И вся страна за нас! Ты видел этого человека на лестнице? Он смотрел на тебя с обожанием. Знаешь, почему? Ему сказали, что ты помог выбрать президента.

– Зачем вы?.. Я же просил – чтобы никто об этом не знал! Никто не должен знать, что я работал с вами.

– Все уже позади, Коля! Все еще трясешься, боишься, что тебя пристрелят киллеры из лагеря конкурентов? Все, Коля! Теперь сила – это мы! Мы – власть! Власть, избранная народно и законно!

– И где же ваша власть?! – выкрикнул Николай. – Вы не контролируете ситуацию! Ты что, не видишь, что в стране творится? Зачем свет и воду отключили – чтобы народ вас сильнее любил? А эти идиотские экономические меры? Кто их придумал – ты? Или сам писатель уже куролесит, самодеятельностью занимается?

– Все нормально, – промурлыкал под нос Давила.

– Что нормально? Запрет хождения доллара? Закрытая граница? Мораторий на внешнеэкономические расчеты? Ты получил свое, Давила, антиамериканец чертов? Можешь теперь поиздеваться над долларом! А о народе ты подумал?

– Народ потерпит, – уверенно сказал Давила. – Для его же блага, между прочим. Все это временно – и доллар снова разрешим, и границы откроем. А ты чего хотел? Открой сейчас границу и счета, так за три дня все деньги из страны вывезут, останемся с голой задницей.

Впереди шарахнул взрыв. Машина затормозила, завизжав тормозами. Два бронетранспортера моментально выросли по бокам, закрыли окна своими непробиваемыми телами. Солдаты повыскакивали из люков как четко действующие механизмы, помчались вперед. Взрывы, треск выстрелов.

– Хорошо работают ребята, – в голосе Давилы присутствовало торжество. – Пробьемся.

– Куда?

– На нашу базу. Там теперь все наши. В самой Москве пока еще опасно.

– Пока еще? Ты надеешься победить в этой войне? В войне со всеми, кто был у власти до тебя?

– Еще раз тебе говорю – это не война! – рявкнул Давила. – Все, кто был у власти и у кого есть башка на плечах, давно присягнули нам в верности! Ни черта ты не знаешь! Спрятался здесь, в своем сраном Верхневолжске, слушаешь брехню по зарубежному радио. Все изменилось за последнюю неделю! Мы уже договорились со всеми. Большинство людей предпочитает мир, а не перестрелку – у нас все-таки цивилизованное общество, не Афганистан какой-нибудь! Я больше тебе скажу, Коля! Мы всем нравимся! Многие клянут себя сейчас, что не поняли вовремя, какие мы хорошие ребята, и что затеяли всю эту бучу. У нас уже очередь образовалась в спецпункты – сдавать оружие, записываться в отряды народного порядка. Скоро все будет – и свет, и вода, и газ, и пирожные с кремом!

– А что же это? – Николай показал пальцем на стихающий бой впереди.

– Это так, отморозки… Их немного осталось. Уйти им некуда. Всех переловим.

– И перестреляем?

– Ну зачем ты так, Коля? – Жуков укоризненно покачал головой. – Ты что, забыл свою книгу, "Сверхдержаву"? Я обещал тебе, что мы воплотим ее в жизнь, и собираюсь сдержать свое обещание. Довольно с нас агрессии. Переловим этих бандитов и перевоспитаем. Будут работать таможенниками и милиционерами. Спокойная сила и терпение…

– Знаешь, в чем проблема? – тихо произнес Краев. – В том, что книжка моя – чистой воды фантастика! И идею насчет уничтожения агрессии я придумал, сидя в сортире. У меня был запор, и, видать, от натуги дерьмо в голову поперло. Для предвыборной компании, конечно, это подходило идеально, но в жизни такое осуществить нельзя. Может быть, из отдельного человека можно вытравить агрессию и сделать его идеально послушным, но для общества в целом это невозможно. Не существует еще такой технологии!

– Как знать, как знать… – загадочно усмехнулся Давила.

– И эта эпидемия… Что там еще за якутская лихорадка? Это что, серьезно?

– Очень серьезно. – Лицо Давилы помрачнело. – Если хочешь знать, это самая большая наша неприятность. Если мы ничего не предпримем, все население страны может вымереть за год. Это просто адская напасть, хуже бубонной чумы. Смотри!

Он открыл кейс, протянул Николаю прозрачную папку. В папке содержались цветные фотографии и листы с данными. На каждом листе стояла печать "Совершенно секретно". Люди на фотографиях лежали на кроватях, их голые тела были чудовищно раздуты, неестественно красная кожа лопалась и из трещин сочилась сукровица. Лица напоминали резиновые подушки со щелочками заплывших глаз.

– Смертность – сто процентов, – сухо сообщил Жуков. – Ни один не выживает. Заразность – тоже почти стопроцентная. Передается воздушно-капельным путем – как грипп. Вполне вероятно, что это и есть мутация какого-то простудного вируса. Это бич божий. На цифры посмотри.

Цифры были пугающими. Четверть населения маленьких городков одной из сибирских областей уже вымерла. И, что самое ужасное, появились случаи заболевания в больших городах Сибири.

– Вот так-то, – сказал Жуков. – Самое ужасное – вирулентность, в смысле, заразность. Персонал ходит в герметичных костюмах, больных свозят в особые зоны, но эпидемия все равно распространяется со страшной скоростью. Вся надежда на Эдика. Долго он копается. Быстрее надо.

– Какого Эдика?

– Эдуард Ступин. Забыл про такого? Он сейчас глава специнститута – не скажу, какого. В общем, они вакцину делают. Как только сделают, сразу начнем прививать. Все население России.

– И меня, что ли?

– А ты как думал? Тебя – в первую очередь. Твоя жизнь ценна для страны!

– Нельзя так… Непроверенная вакцина… У меня аллергия, стопроцентный отвод от всяких прививок. Я сдохну сразу. Нет, я отказываюсь.

– Эдик плохих вакцин не делает! – наставительно произнес Давила. – Куда ты денешься? Мы тебе сдохнуть не дадим!

Путь впереди, видимо, расчистили, потому что БТРы отъехали назад. Машина рванула вперед так резко, что Краев стукнулся затылком о подголовник.

– Домой! – радостно сказал Давила. – Домой едем! На базу.

ГЛАВА 9

СВЕРХДЕРЖАВА. 2008 ГОД

СВОБОДНЫЙ ПОЛЕТ

Рихард Шрайнер шел по ночной Москве. Улица была на удивление пустынной. Всего лишь одиннадцать часов вечера, большой проспект, лето – и вот тебе: ни веселящегося народа, ни призывных огней казино, ни разноцветных бабочек-бабеночек сомнительного поведения. Даже магазины – и те закрыты. Конечно, дисциплинированные русские уже спят – им завтра на работу. Но где же разрекламированные в туристических проспектах шикарные места отдыха для иностранцев? Иностранцы пока еще не стали такими правильными, как русские. Иностранцам нужно выпить, хорошо пожрать на ночь, проиграть положенное количество денег в рулетку, или хотя бы посидеть в баре, потрепаться с подвернувшимся под руку соотечественниками.

Раньше все так и было. Но теперь, очевидно, Москва перестала быть туристической меккой, теперь это был скорее деловой и мозговой центр России. А зоны отдыха для иностранцев перенесли далеко – в экзотическую Сибирь. В основном туда и ехали иностранные туристы, не мешали жить обычным русским своей агрессивностью и чуждым образом мыслей.

И все равно Шрайнер наслаждался. Он был счастлив тем, что идет по Москве, вдыхает удивительно вкусный ночной воздух, смотрит на русские дома, по которым так соскучился. Знакомые дома. Милые дома, милые тополя, милые клумбы с настурциями и бархотками. Боже, как он по ним соскучился…

А больше всего он был доволен тем обстоятельством, что сумел избавиться от "хвоста". Может быть, Таня и была приятной девушкой, только разговор с ней отнимал у Рихарда все душевные силы. Как-то ему приходилось общаться с парочкой австралийских аборигенов – ей-богу, с ними было легче. Их привезли в Германию на какой-то фестиваль. Аборигены, само собой, имели мозговой сдвиг на почве национальных особенностей, к тому же статус недавних дикарей обязывал подчеркивать их свою отличность от нормальных людей в каждой фразе. Аборигены усердно старались выглядеть ненормальными, носили набедренные повязки поверх пестрых женских лосин, трясли кольцами, воткнутыми в разнообразные части тела, грозно вспоминали каких-то богов и духов. Даже заявили, что прямо здесь, в баре, нужно устроить ритуальный костер и высушить на нем голову бармена. Голову предполагалось забрать на память и носить на веревочке. Бармен очень веселился. До костра дело не дошло – ограничились несколькими бутылками виски, после чего Рихард стал называть аборигенов на немецкий манер Гансом и Фрицем. Один из них, как выяснилось, даже имел среднее образование. Второй имел высшее.

С русскими было сложнее. В ушах у них торчали не кольца, а наушники. И Шрайнер ни черта не понимал их, хотя и прилагал к этому титанические усилия.

Шрайнер вдруг остановился. В сознании его отпечаталось нечто красное, извивающееся, светящееся. Стоп… Ага!

Шрайнер лихо развернулся и пошел назад. Где это? Где? Неужели это был мираж, игра воображения – подсохшего, заветренного, как старый кусок говядины?

Вот оно! Красные неоновые буквы светились где-то на уровне его паха – над лестницей, уходящей в подвал. Совсем небольшая вывеска – не манящий призыв для всех, скорее, знак для своих. Для немногих оставшихся несовершенных.

"АЗОН" – значилось на вывеске.

Шрайнер, не веря глазам, скатился в подвал по крутым ступенькам. Он задыхался. Он боялся, что счастье, как всегда, ускользнет.

Он распахнул дверь и голова его закружилась от изумительных ароматов табачного дыма и испарившегося алкоголя. На полках стояли бутылки с разноцветными наклейками, отражались в зеркале, нахально удваивая свое количество. Бокалы висели вниз головой над стойкой бара как прозрачные летучие мыши, уцепившись тонкими ножками за вырезы в деревянной доске. Бармен меланхолично протирал полотенцем фужер. Три человека сидело за столиками – каждый по отдельности. Тихо играл древний Чарли Паркер. И еще: в баре не было ни одного телевизора.

"АЗОН". Алкогольная зона. Шрайнер добрался-таки до своего Иерусалима.

Тросточка громко цокала по деревянным доскам. Шрайнер шел к стойке и каблуки его выбивали хромой чечеточный ритм. Чарли Паркер выводил на трубе джазовую импровизацию.

– Мне водки. Две порции. – В голосе Шрайнера сдержанно ликовала абстиненция. Восклицательные знаки пытались вырваться на свободу, но застревали между зубами.

– Командировочное, – бросил бармен, лелея свою фужерную меланхолию.

– Что?

– Командировочное давайте. Удостоверение.

– Какое?

– Какое положено.

Трое людей оторвались от созерцания поверхности своих столов и бросили на Шрайнера тяжелые взгляды.

– А! – Вдруг дошло до Шрайнера. – Я это… Я иностранец! Вы уж извините, я ваши порядки плохо знаю.

– Карту.

Шрайнер выхватил бумажник как кольт из кобуры. Нацелил карту в бармена.

– Вот!

– Угу.

Бармен скользнул глазами по идентификационной карте. Признаки меланхолии на его физиономии усилились до состояния депрессивной тоски.

Не даст выпить, решил Шрайнер. Не даст, зараза. Тогда прыгаю через стойку, хватаю бутылку и выпиваю на месте -из горла. Пусть меня потом арестуют и депортируют.

– Какой водки?

– "Кристалл!" – Шрайнер боялся дышать. Боялся спугнуть удачу. – Сто граммов можно?

– Можно.

– А двести?

– Можно.

– А бутылку купить и унести с собой можно?

– Без проблем.

– А три бутылки?

– А денег у вас хватит?

– Сколько это стоит?

Бармен назвал цифру. Цифра впечатляла. Спиртные напитки явно принадлежали в России к предметам роскоши. Шрайнер озадаченно почесал в затылке.

– Налейте сто пятьдесят граммов бедному немцу, – сказал он. – А там увидим.

* * *

Через час Шрайнер обнаружил, что находится за столом не один. Он уже не помнил, сколько выпил к этому времени и сколько за это заплатил. Наверное, пропил свой месячный заработок, но какое это имело значение? Он сидел за столом, ел пельмени и выпивал стопку за стопкой. Он даже не был сильно пьян. Он просто восстанавливал свое душевное равновесие.

– Хорошо ты квасишь, смачно, – сказал человек. – Давненько не видел, чтобы люди так пили. Ты изголодался, похоже. У вас что, проблемы там с выпивкой?

– Где – "там"?

– В вашем чумном городе, – объяснил человек.

Рихард едва не подавился пельмениной.

– Я не из чумного города, – сказал он.

– Ты что, не чумник?

– Я не чумник. Я немец.

– А, вот оно что! – человек улыбнулся. – А выглядишь, как чумник. Прости, обознался. Впрочем, все иностранцы выглядят как чумники.

– Спасибо за комплимент, – буркнул Рихард. – Выпить не хотите?

– Выпить? – человек задумчиво посмотрел на бутылку. – Ну давай, выпью. Наливай.

На столе перед человеком неизвестно откуда появился допотопный граненый стакан, засаленный от длительного использования. Шрайнер набулькал человеку треть бутылки. Долил свою стопку.

– За что пьем? – спросил он.

– За чуму, – проникновенно сказал человек. – За нее, родимую. Чокаться не будем.

И вылил в глотку стакан одним махом.

– Прошу объясниться! – пьяно произнес Шрайнер. – Я, между прочим, не желаю пить ни за никакую чуму! И вообще, желаю знать, что происходит!

– Все вы желаете знать, что происходит. – Человек вытер губы рукавом, захрустел луковицей, опять-таки неизвестно откуда взявшейся. – Более того, все вы знаете, что происходит. Имеете некоторую информацию о протекающих процессах. Только этого недостаточно, необходимо осмысление происходящего. А вот с этим у вас большие проблемы. Потому что происходящее вам не нравится. Не имея же возможности влиять на происходящее, вы предпочитаете поставить преграду в своем сознании, перевести себя в состояние душевного сомнамбулизма. Сделать вид, что вы ничего не знаете, что вы заняты поиском первоисточника событий.

– Ничего я не знаю! – упрямо сказал Шрайнер. – Потому что все, кого я здесь встречаю, кормят меня вместо ответов на вопросы всякой галиматьей. Вот такой же, каковую вы только что произнесли. Да, я хочу знать, что является первоисточником событий! Что стало причиной того, что русские так изменились?

– Чума. Я же сказал тебе – чума.

– Какая еще чума? Чуму победили давным-давно! Все здоровы!

– Все больны, все. – Человек вяло махнул рукой. – Вирус сидит в душах. Он делает свое дело – то единственное, что умеет делать. Больны те, кто заражены. Больны те, кто пока не заражен. Больно человечество. И это естественно. Люди не созданы для того, чтобы жить вечно. Только Старик никак не может умереть…

Шрайнер тупо смотрел на человека. Он никак не мог понять, как этот тип выглядит. Вначале Шрайнеру казалось, что тот имеет вполне русскую внешность – квадратный подбородок, нос картошкой, голубые глаза, отстраненно глядящие из сеточки морщин. Теперь же типус больше смахивал на тощего старого индуса: кожа его стала темной, нос вытянулся, глаза почернели, длинные седые волосы висели пучками свалявшейся пакли из-под странного сооружения на голове, похожего на тюрбан. Человек был неопределенным. Тающие пятна тумана плыли над столом. Стул под Шрайнером качался, мерно вздымался и опускался на волнах дремлющего океана. Мутные стекла иллюминаторов бросали тусклые блики на дубовые стены.

– Куда мы плывем, старик? – спросил Шрайнер. – Куда? И кто правит нашим кораблем?

– Познание не всегда приносит радость, – устало сказал старик. – Вот так-то, Шрайнер. Путь заканчивается. Все приложили к этому руку. Все. И ты, Шрайнер, тоже. Вспомни, что ты натворил. Такова судьба. Даже я порой не в состоянии предугадать, что случится с людьми через несколько лет. Люди так изменчивы… Люди – дети хаоса. Энтропия является для них естественным состоянием, а любая попытка навести порядок оборачивается очередным шагом к гибели…

– Еще водки! – крикнул Шрайнер, повернувшись к стойке, и столкнулся с холодным взглядом бармена. Тот стоял рядом со столиком Шрайнера, сложив руки на груди.

– Хватит, – сказал бармен. – Бар закрывается. Два часа ночи. Вот ваш счет.

Шрайнер растерянно обвел глазами помещение. Их здесь было только двое – он и бармен. Стул напротив Шрайнера пустовал.

– Это кто был? – Шрайнер ткнул пальцем вперед. – Что за человек был?

– Где?

– Здесь. Сидел на этом вот стуле. Мы пили с ним водку.

– Здесь никого не было.

– Как – никого?

– Никого. Вы весь вечер изволили пить в одиночестве. Выпили две бутылки.

– Нет! Мы же с ним разговаривали!

– Вы разговаривали, – подтвердил бармен. – Причем разговаривали весьма громко. Такое здесь часто случается. Я каждый день вижу, как люди громко разговаривают сами с собой, особенно после второй бутылки.

Шрайнер поднялся на ноги. Тяжело оперся на стул. Волна спиртовых испарений, исходившая из его рта, дезинфицировала воздух в радиусе трех метров.

– Черт бы вас всех побрал, – сказал он. – И вас, бармен, в том числе. Вы – дети хаоса…

– Это вы – дети хаоса. – Бармен неожиданно улыбнулся в первый раз за сегодняшний вечер, блеснул ровными белыми зубами. – А мы – дети порядка, господин иностранец. Мы спасем вас. Если вы, конечно, не вымрете к тому времени от собственной глупости.

Шрайнер плюнул под ноги. Бросил деньги на стол и пошел к выходу.

* * *

Рихард Шрайнер спотыкался на каждом шагу. Непослушные ноги неожиданно бросали его то на проезжую часть, то снова на тротуар, то заставляли врезаться в стену. В поисках опоры Шрайнер пытался ловить руками проплывающие мимо деревья, но не всегда ему удавалось это – не раз он промахивался и падал на землю, обдирая ладони и локти.

Пьяный одинокий иностранец, бредущий по спокойной спящей России.

– Что, получил свое? – бормотал Шрайнер. – Доволен теперь, придурок? Надрался, да? Приблизился к решению мировых проблем? Старый безмозглый придурок. Несовершенный иностранец в мире совершенных нелюдей. Поезд уехал. Тебя ведь тоже звали, да? Почему ты не вспрыгнул на подножку?

Он получал новые шишки и ссадины с мазохистским удовольствием. Они отвлекали его, оттесняли телесной болью тоску, поселившуюся в душе.

Однако со временем туман, затрудняющий продвижение Шрайнера, начал мало-помалу рассеиваться. Движение, сжигающее алкоголь в крови, оказывало свое благотворное воздействие. И к пяти часам утра Рихард с удивлением обнаружил, что продвигается вперед по относительно ровной траектории. Еще он осознал, что ему страшно хочется спать. И что понятия не имеет, где находится.

Скорее всего, он попал в место, где люди уже не жили – квартал, предназначенный под снос. В некоторых окнах еще сохранились стекла, но трещины шли по серым панелям пятиэтажек и кучи строительного мусора неприятно резали глаз после стерильной чистоты центральной части города. Запах гниющих отбросов витал в воздухе. Рихард встал, оперся на тросточку.

«Мне не нравится это место, – решил Шрайнер. – Надо отсюда выбираться».

Он уже повернулся, чтобы идти обратно. И увидел в дымчатом предрассветном полумраке фигуру. Человек стоял и держал наперевес большую палку. Он глядел на Шрайнера.

Шрайнеру вдруг стало страшно. Он знал, что русские неагрессивны. Что они не могут напасть на человека. Но в этой фигуре было что-то зловещее. И палка была длинной и сучковатой.

Шрайнер повернулся и быстро заковылял дальше по улице.

«Ничего он мне не сделает, – лихорадочно думал он на ходу. – Наверное, это местный сторож. Сейчас я выйду на большую улицу и поймаю такси. Или просто встречу приличного человека и спрошу его, как лучше добраться до гостиницы. А этот урод… Это всего лишь ночное привидение. В Москве появились привидения. Но скоро запоют петухи и нечисть сгинет»…

Шрайнер уже почти бежал – насколько позволяла больная нога. И явственно слышал топот ног за спиной.

Стоп!!! Рихард снова встал. Он задыхался. Надо во всем разобраться, в конце концов! Это какое-то недоразумение.

Человек стоял совсем недалеко, метрах в пяти. Теперь Шрайнер четко видел его лицо. Маленькие, слезящиеся и часто мигающие глазки. Красная распухшая физиономия. Нечесаные серые волосы, стоящие дыбом. Грязные огромные руки, сжимающие длинную дубину. Рваная одежда. Раньше таких людей в этой стране называли бомжами. Но теперь таких просто не должно было остаться.

– Что вам нужно? – крикнул Шрайнер.

Оборванец молчал, перетаптывался с ноги на ногу. Он был бос.

– Хотите, я дам вам денег? Ну? Вы возьмете денег и не будете меня больше преследовать. Вы купите себе ботинки.

Человек медленно двинулся к Шрайнеру. По мере того, как он приближался, Шрайнер приходил во все больший ужас. Существо было не только грязным и невыносимо вонючим, оно совершенно очевидно было очень больным. Кожа казалась неестественно красной – с каким-то земляничным оттенком. Жидкость текла из носа, из воспаленных глаз, из трещин в углу рта, человек сочился водой как разбухшая губка. Выражение его физиономии было бессмысленным.

«Идиот, – решил Шрайнер. – Просто идиот с детства, к тому же подцепивший простуду. Сбежал, наверное, из какого-то приюта. Его скоро выловят. Русские не любят беспорядка».

– Ты русский язык понимаешь? – крикнул Шрайнер. Идиот приближался с молчаливым пыхтением. – Стой на месте! Я положу деньги на землю и пойду. А ты возьмешь их. За мной больше не ходи! Ты понял?

Шрайнер полез за кошельком. Оборванец вдруг сделал прыжок, разом преодолев оставшееся расстояние. Взмахнул своей дубиной и обрушил ее на плечо Шрайнера.

Легкий Шрайнер покатился по земле. Заорал от боли, пополз на четвереньках, выронив кошелек. Мощные руки схватили его за шиворот, подняли в воздух и кинули на стену дома. Шрайнер успел подставить ладонь, иначе разбил бы голову. Перекатился на спину и увидел прямо перед собой страшную раздутую рожу с заплывшими щелками глаз.

– Не надо деньги, – просипели толстые потрескавшиеся губы. – Надо мясо. Надо кровь. Твою кровь. Буду тебя есть.

Шрайнер завизжал, попытался пнуть монстра ногой в живот. Но тот с неожиданной ловкостью увернулся, отскочил в сторону. Шрайнер пытался встать, возил ботинками по земле, но сил не хватало.

– Ха. – Человек оскалил остатки желтых зубов. – Надо есть здоровое мясо. Тогда выздороветь. Ты здоровое мясо? Ты не чума?

– Я чума! – выкрикнул Шрайнер. – Я – больной мясо! Никто не может есть мой мясо! Все дохнут сразу! И ты сразу сдохнешь! Сдохнешь!

– Ха. Врешь. Ты здоровый. Это я чума…

Верзила вдруг насторожился, в глазах его появился животный страх. Он схватил свою палку и побежал по улице. На дорогу вылетел бело-синий эмобиль милиции. Оборванец уже почти нырнул в подворотню, но из окна машины высунулась черная трубка, тонкая молния сверкнула ослепительным разрядом, ударила его в спину. Человек свалился лицом на землю. От рваной телогрейки на его спине поднималась струйка дыма.

Дверца машины распахнулась, оттуда вышел офицер в шлеме и блестящей форме ярко-зеленого цвета, медленно двинулся к Шрайнеру. В руках его было непонятное оружие. Шрайнер никогда не видел такого.

Пристрелят?

– Не стреляйте, господин офицер, – просипел Шрайнер. – Я – иностранный подданный. Вы не имеете права…

– Вы сильно пострадали? – Офицер поднял черное забрало шлема и Рихард увидел его лицо – обычное, человеческое, даже сочувствующее. – Он не укусил вас?

– Нет…

– Ну слава Богу! – Офицер облегченно вздохнул. – Главное, укусить не успел. Давайте, я помогу вам.

Он наклонился над Рихардом, обхватил его, поставил на ноги осторожно и умело. Росту в офицере было почти два метра.

– Спасибо, – растроганно пробормотал Шрайнер. – Спасибо вам, что пристрелили эту тварь…

– Пристрелили? – Брови офицера удивленно поднялись. – Мы никого не убиваем. Этот несчастный обездвижен электрошокером, его доставят в клинику и будут лечить.

– Что с ним?

– Иммунный сбой. Такое случается – к счастью, достаточно редко. Выражаясь народным языком, это «дикий чумник». Ему проведут повторную вакцинацию. Его родные позвонили нам, сообщили о первых признаках заболевания, но он успел сбежать. Мы искали его четыре дня. Слава Богу, нашли. Видите ли, при иммунном сбое люди становятся похожи на диких зверей…

– Да уж…

– У вас все в порядке с прививками, я надеюсь?

– Я не привит.

– Не привиты? – Офицер отшатнулся от Шрайнера, как от больного. – Так вы что, иностранец?

– Да.

– А что вы здесь делаете, в этом районе?

– Мне никто не говорил, что сюда нельзя ходить. И вообще, я заблудился.

Офицер наклонился, поднял с земли бумажник Шрайнера. Вытащил оттуда идентификационную карту. Прочитал, задумчиво покачал головой.

– Понятно, – сказал он. – Так это вы – тот самый Рихард Шрайнер? Интересное у меня сегодня дежурство.

– Ну и что, что я Шрайнер?

– Садитесь в машину. – Офицер опустил бумажник Рихарда в свой карман.

– Никуда я не поеду. И отдайте мой кошелек!

– Я вас очень прошу, – отчеканил милиционер, – садитесь в машину, господин Шрайнер!

– А я не сяду! – злорадно закричал вредный немец. – И вы даже ничего мне сделать не сможете! Потому что не сможете поднять на меня руку! Потому что это будет проявлением агрессии! Ну, что вы сделаете? Что?

Офицер опустил забрало шлема. Затем схватил маленького Шрайнера за шиворот и поднял над землей. Понес его к машине безо всяких усилий. Немец неожиданно перестал брыкаться и орать – повис безвольно, как отсыревшая тряпка.

– Может быть, сами пойдете? – осведомился офицер.

– Сам пойду, – тихо сказал Шрайнер. – Только вот как насчет агрессии, господин офицер? Вы совершаете по отношению ко мне принуждение. Вы что, не прошли систему русского воспитания?

– Не считайте теперешних русских дураками, Шрайнер. – Офицер поставил Рихарда на землю и вручил ему тросточку. – И не делайте поспешных выводов о том, чего не знаете. Наша система слишком сложна, чтобы разобраться в ней с первого взгляда.

* * *

Шрайнера умыли, осмотрели, обработали царапины медицинским гелем. Обследовали его больную ногу и убедились, что ничего страшного с ней не произошло. Взяли анализ крови. Дали ему пилюлю, от которой мозги немедленно просвежели и избавились от вредных остатков алкоголя. Шрайнера привели в полный порядок.

– И что дальше? – спросил Шрайнер. – Теперь вы выпишете мне счет за медицинское обслуживание?

– Нет, – сказал офицер.

– Почему? Вы должны выписать мне счет. Я же иностранец.

– Скоро узнаете.

Офицер все так же опекал Рихарда. Не отходил от него ни на минуту, словно боялся, что Шрайнер сбежит.

Как отсюда можно было сбежать? Что это вообще за учреждение? Ни единого окна, светло-голубые матовые стены, стерильная чистота, самое совершенное медицинское оборудование. Больница? И в то же время: толстые, герметично закрывающиеся двери с электронными замками, телевизионные системы слежения, бдительно просматривающие каждый квадратный метр. Решетки, отделяющие один сектор от другого. И ни одного белого халата – только зеленая спецформа на людях, вооруженных электрошокерами. Тюрьма?

– Где я нахожусь?

– Скоро узнаете.

Как скоро наступит это "скоро"? Шрайнер извелся сидеть на стуле, под жестким светом люминесцентной лампы. Он пытался читать газету, но буковки нервно прыгали перед глазами. Он с удовольствием посмотрел бы "Телерос", но в этой камере не было даже телевизора.

– Дайте мне чего-нибудь успокоительного. Я нервничаю.

– Пока нельзя. Подождите.

– Ну сколько еще ждать-то?! – взорвался Шрайнер. – Чего мы ждем? Предъявите мне обвинение или отпустите! В конце концов, я – иностранный гражданин…

– Вот в этом-то у нас имеются некоторые сомнения, господин Шрайнер, – произнес офицер с неожиданной жесткостью. – Насколько вы знаете, подделка документов преследуется уголовно во всем мире.

– Да вы что! – Шрайнер захлебнулся от возмущения. – Вы тут совсем сбрендили на почве своей шпиономании! Позвоните в Германию, моей жене, Герде! Позвоните в Министерство Образования – меня там хорошо знают! В конце концов, меня официально пригласил ваш Московский Государственный Университет. Я получил грант! Я – профессор!

Только тут Шрайнер увидел, что дверь комнаты открыта, в ней стоит человек, опираясь на косяк. На полном лице человека было написано ехидное удовольствие, толстенькие ручки были сложены на груди. Огромный никелированный пистолет висел на поясе. Носок оранжевого ботинка постукивал по полу.

– Значит, теперь ты профессор? – сказал человек. – Не задавайся. Это я придумал такую хохму – назвать тебя профессором. Впрочем… Ты заслужил это звание. Хочешь стать Заслуженным деятелем науки Российской Федерации? Могу похлопотать о присвоении тебе ученой степени.

Шрайнер смотрел на толстяка с открытым ртом. Глаза его вылезли из орбит. Он знал, что может встретить этого человека здесь, в России. Но почему-то глупо надеялся, что этого не произойдет.

Давила подошел к нему и похлопал по плечу.

– Закрой рот, Краев, – произнес он. – Кишки простудишь, чувак.

ГЛАВА 10

РОССИЯ. 2000 ГОД. ИЮЛЬ

Маленькие игры больших людей

Тощая тетка среднего роста, прихрамывая, шла по улице Москвы. Длинное просторное платье несуразно болталось на ее угловатой фигуре, напоминающей мужскую. Теплая фетровая шляпка, мало подходящая для лета, была глубоко надвинута на лоб, бросала тень на лицо, тщательно заштукатуренное пудрой и прочей косметикой. В руке дамочка тащила пластмассовый кейс весьма внушительных габаритов.

Да это же неугомонный Николай Краев снова чудачит! – воскликнет проницательный читатель. И будет абсолютно прав. На этот раз Краев переоделся в женское платье. Нельзя сказать, что новое перевоплощение его было виртуозным, скорее оно являло собой пример аляповатости и непрофессионализма. Но сегодня оно сработало.

Краев шел один, хотя ему категорически было рекомендовано передвигаться в сопровождении охраны. Сегодня он снова сумел удрать от двух пареньков, которые дежурили в его подъезде. У него стало неплохо получаться обрубать "хвосты". Хотя лучше было бы не прибегать к этому искусству. В конце концов, зачем он согласился участвовать в предвыборной компании президента? Для того, чтобы сделать жизнь в стране более упорядоченной и свободной. Упорядоченность пока выражалась в том, что с огромными потерями Москву избавили от бандитов и наводнили спецгруппами, проверяющими документы на каждом перекрестке. А о личной свободе Краева говорить вообще не приходилось. Он стал заложником собственной политической значимости.

Давила всеми средствами склонял его к работе в команде президента. Другой бы давно уже сдался, не выдержал массированных атак Давилы, но Краев был упорным малым. У него были свои планы, и он уже давно начал предпринимать шаги, чтобы осуществить их в жизнь. Это было дьявольски нелегко. И вот сегодня Краев наконец-то получил кое-что, дающее ему надежду. Еще три дня. Всего три… Дожить бы.

Прошла неделя с тех пор, как Николая Краева выпустили с базы. Он не отказал Давиле окончательно, только выпросил недельную передышку под предлогом подорванного здоровья. Со здоровьем дело действительно обстояло не самым лучшим образом – проклятое колено болело с каждым днем все сильнее. По утрам Краеву приходилось принимать лошадиную дозу обезболивающего, чтобы просто встать на ноги.

Ну ничего… Скоро он вырвется, и тогда сразу примется за починку своей конечности. Найдет лучших специалистов в области лечения правого колена…

Знакомая черная машина вынырнула из-за угла и зашуршала шинами рядом, подстраиваясь под ковыляющий ритм Краева. Краев упорно сжал губы, накрашенные помадой, устремил взгляд горизонтально вперед, ускорил движение, насколько мог. Черные туфельки на каблуках-шпильках жали немилосердно. Черт побери, до какой жизни его довели… Позорище!

Машине надоело сопровождать хромую тетку. Машина сделала рывок, обогнала Краева, открыла дверь и высадила на тротуар десант. В качестве десанта присутствовал Илья Георгиевич Жуков собственной персоной.

Краев добрался до Давилы и остановился. Наклонился, снял туфельки и запулил ими в направлении ближайшей урны. Потом уселся прямо на землю, достал из кейса разношенные черные кроссовки и стал переобуваться.

– Хорошая у тебя шляпка, – Давила задумчиво почесал подбородок. – Дай померить.

– Бери.

Жуков снял шляпу с Краева, попытался водрузить на свою лысину. Шляпка елозила по огромной тыкве, служащей Давиле головой, но натягиваться не желала.

– Мала, размерчик не мой, – констатировал Давила и запулил головным убором в урну, точность его броска сделала бы честь любому баскетболисту. – Слушай, Коля, зачем ты носишь такое безобразное платье? Оно тебе совершенно не идет. Ты где его нашел, на помойке, что ли? Это уже дурной тон, друг мой! Позвонил бы мне, мы прислали бы тебе эксклюзивный фасон от Юдашкина. Блеск, шикарно, обтяжечка, кружева, сзади декольте до самых ягодиц. Вся Москва была бы у твоих ног…

– Заткнись! – рявкнул Краев. – По твоей милости вынужден маскироваться! Бегаю от твоих соглядатаев.

– А ты не бегай.

– А я буду бегать! У меня свои личные дела могут быть, черт возьми? Почему вам нужно обязательно совать во все свой нос?

– Коля, я же говорил тебе: я приставил к тебе охрану с единственной целью – чтобы тебя не шлепнули на улице! До твоих тайных планов мне нет никакого дела.

– Врешь!

– Вру, – неожиданно согласился Давила. – Ты мне глубоко небезразличен, Краев. Более того, меня очень беспокоит та дурь, которой ты сейчас занимаешься. Ты связался с людьми, которые используют тебя в своих корыстных целях, а потом выкинут, как отработанный шлак. Я вроде бы не дурак, Коля. Но я никак не пойму – какого черта тебе нужно?

– А вы не использовали меня? – прошипел Краев. – Я сделал все, что вы от меня требовали. Неужели теперь нельзя выполнить мои просьбы? Я этого не заслужил, да?

– А мы не знаем твоих просьб. Ты ничего не просишь. Ты просто бегаешь от нас, одеваешься в дурацкие бабьи тряпки и заставляешь нас теряться в догадках. Ты способен на конкретный разговор, в конце концов?

– Хорошо, – произнес Краев. Брови его сосредоточенно сдвинулись, отчего кусочек косметической штукатурки отвалился со лба и упал на воротник. – Я скажу конкретно. Мы никогда не говорили об условиях, на которых я работал с вами… С вашей командой.

– Ну да, конечно! Давно пора об этом! – облегченно сказал Давила. – Пост в правительстве тебе, считай, обеспечен. Ну, и, разумеется, работа в сфере будущей идеологии. Можешь считать себя главным идеологом нашего движения…

– Не нужно мне никаких постов, – произнес Николай гадливым тоном. – Ты что, не знаешь меня, Давила? Мне все это даром не нужно.

– Что же тебе нужно?

– Гарантии личной безопасности. Свобода передвижения. И определенное денежное вознаграждение. Я бесплатно не работаю.

– Конечно, конечно, – Давила понятливо кивнул головой. – Счет тебе откроем. В любом банке мира. Рублевый счет, естественно.

– Доллары.

– Рубли. – Тон Давилы не предполагал никаких возражений. – Поверь мне, Николай, скоро эти доллары и марки можно будет грузить вилами, как сено. А рубль поднимется в небо незыблемым столпом стабильности. Сам нас благодарить будешь.

– Что-то я не вижу пока такой тенденции.

– Скоро увидишь.

– Ну хорошо, пусть будут рубли. Только чтоб я мог снять их без проблем в любой стране. С соблюдением полной тайны вклада.

– Все сделаем! – Давила жизнерадостно взмахнул руками. – Сколько тебе нужно?

Николай назвал сумму.

– Сколько? – возопил Давила. Он не верил своим ушам.

Николай повторил.

– Ты с ума сошел, – уверенно произнес Давила. – Такие копейки? Ты можешь рассчитывать на сумму в сто, в тысячу, в сто тысяч раз большую! Я тебя не понимаю.

– Это очень приличная сумма, – сказал Николай, – в двести раз больше того, что я получил от своего последнего кандидата. Именно во столько я оцениваю свою работу. Столько, по-моему, она и стоит.

– Понятно… Ну что ж, принципы – дело хорошее. Да и зачем тебе гигантские суммы? Если будешь работать с нами, у тебя будет все, что ты захочешь.

– Я не буду работать с вами.

– Стоп, стоп! – Давила замахал ладонями. – Не спеши с заявлениями, ты же не знаешь, о чем разговор. Ладно, уговорил – больших постов мы тебе не дадим. Я понимаю, ты не хочешь светиться. Но я же вот не отсвечиваю – сижу себе в тенечке и занимаюсь своим делом! Ты будешь заниматься тем, в чем тебе нет равных – телевидением. Нам жизненно необходим твой опыт, Коля. Сейчас мы создаем государственную систему телевещания, работающую по новому принципу, она будет называться "Телерос"…

– Нет.

– Но почему? – взвыл Давила. – Ты же работал с нами! Ты прекрасно ладил с нами! У нас великолепно получалось все, за что бы мы ни брались! Ты знаешь всю нашу команду – половину этих людей ты сам привел ко мне за руку. Знаешь, что нет среди нас ни подлецов, ни обманщиков, ни корыстолюбцев! Почему теперь ты предаешь нас? Мы справимся и без тебя, Коля, но нам горько будет осознавать, что тебя с нами нет, что ты бросил все на полпути и снова ушел в свою бездельную хандру.

– Мне не нравится то, что происходит сейчас. Мне кажется, что вы затеваете что-то нехорошее.

– Почему ты так решил?

– Потому что в стране полный бардак. Все переводят деньги в доллары, несмотря на запрет, и прячут их. Никто не работает, потому что не знает, заплатят ли ему за это. С преступностью вы тоже не справились. Границу так и не открыли, якутскую лихорадку не уничтожили, Думу разогнали. Со всеми цивилизованными странами поссорились. В общем, никаких тенденций к порядку – хаос и разрушение. Большая Смута. В то же время ты уверяешь, что скоро, буквально через месяц, все переменится, что все станут дисциплинированными, законопослушными и работолюбивыми гражданами. И ты знаешь, Давила, я почему-то верю тебе! Я вижу в твоих глазах особый уверенный блеск. Я уже видел такое. Вы справитесь!

– Справимся, – уверенно заявил Давила. – Что же в этом нехорошего?

– А то, что невозможно изменить всех людей страны за месяц без колоссального принуждения, без технологического воздействия на психику! Я не знаю, что у вас такое готовится, но думаю, что ваш тайный козырь – какая-то жуткая, бесчеловечная гадость! Вы хотите прыгнуть в идеальную Сверхдержаву за кратчайший срок, обойдя все препоны длительной цивилизованной эволюции. Вот для чего нужен вам я – специалист по психологическому воздействию! Черта с два! Не хочу я в этом участвовать!

– Это не совсем так, – Давила качнул головой. – Точнее, совсем не так. У нас есть кое-что, конечно… Но ты преувеличиваешь… Нет в этом никакой бесчеловечности. Наоборот, это сделает людей более гуманными. Это уничтожит агрессивные тенденции. Ну а принуждение? Надеюсь, это будет последнее принуждение в истории России…

– Что у вас там такое?

– Хочешь знать? – Давила усмехнулся. – Ты узнаешь абсолютно все. Только для этого ты снова должен войти в нашу команду, в наш круг.

– Но войти в ваш круг можно только без права выхода? Раз и навсегда? Так ведь?

– Только так.

– Нет. Это мое последнее слово.

– Ладно. – Давила мрачно сжал губы, поставил для себя точку. – Больше к этому вопросу я не возвращаюсь.

– И еще… Илья, обращаюсь к тебе как к другу. Помоги мне в одном деле. Я знал твою порядочность… Но теперь… Извини, я не уверен ни в ком…

– Я совершил хоть что-то непорядочное по отношению к тебе?

– Нет… Нет, конечно. Извини, Илья… В общем, я хочу уехать.

– Куда?

– За границу.

– В какую страну?

– Не важно. Пусть это останется моей тайной. Я уже все подготовил, все документы. Меня примут там без проблем. Только… Вы ведь не выпустите меня?

– Выпустим. – Давила выглядел растерянно и грустно, словно терял что-то дорогое сердцу. – Конечно, выпустим. И даже следить не будем, куда ты драпаешь. И с деньгами у тебя там, за границей, проблем не будет. Это я тебе обещаю. Только скажи мне, Колька, зачем тебе это нужно? Колька, чувак! Ну куда же ты? Почему ты хочешь бросить родину – теперь, после всего, что мы уже сделали? Теперь, когда все начинает налаживаться и появляется шанс жить полноценной, честной жизнью? Неужели тебе будет лучше за бугром? Ни за что не поверю!

– Лучше не будет, – произнес Краев, часто моргая глазами.

– Чего же ты испугался?

– Чумы! – тихо сказал Краев, озираясь по сторонам. – Этой вашей якутской лихорадки боюсь! Я жить хочу!

– Мы уже почти справились с ней. Вакцинирована половина населения страны. Вторую половину вакцинируем в течение двух недель. Все! Хана чуме! Прививочку тебе сделаем – и живи спокойно.

– Я не могу прививку… – Краев перешел на шепот. – Пойми, не могу. Это, конечно, шизня. Да, у меня сдвиг такой вот. Но я ничего с собой поделать не могу. Если вы мне сделаете прививку, я в психушку попаду…

– Ладно. Езжай. – Жуков смотрел на Краева, как на ребенка. – Бегемот, который боялся прививок… Помнишь мультик такой? Знаешь что? В любом случае ты останешься полноценным гражданином России, со всеми вытекающими из этого возможностями и привилегиями. А привилегий у граждан России скоро будет хоть отбавляй. Так что не пропадай. Кончится здесь чума – возвращайся. Мы тебя ждем. Я лично – жду. Появишься – сразу найди меня.

Жуков протянул руку и узкая ладонь Краева затрещала косточками в его железном захвате.

ГЛАВА 11

СВЕРХДЕРЖАВА. 2008 ГОД

ДУШЕВНЫЙ РАЗГОВОР

Илья Георгиевич Жуков сделал знак офицеру, тот кивнул и вышел из комнаты. Давила и Краев остались вдвоем.

Жуков нажал на панель, из стены выдвинулось большое кресло с подлокотниками, похожее на зубоврачебное. От кресла к стене шли провода, сбоку был прикреплен пульт управления с кнопками и экраном.

– Это для меня? – спросил Краев. – Будете проводить на мне опыты? Вживлять в мозг послушание и неагрессивность?

– Не-а. Это для меня. – Давила плюхнулся в кресло немалым своим весом, так, что оно сотряслось до самого основания. – Не дали мне поспать из-за тебя, поросенка такого. Из постели выдернули. Придется провести небольшой сеанс взбадривания.

Из подголовника кресла выползли две шерстистые механические змейки и начали ползать по лысой голове Давилы, массируя ее. Илья Георгиевич зажмурился от удовольствия.

– Ну, Коля, – промурлыкал он. – Рассказывай.

– Что рассказывать?

– Почему ты такой свинтус?

– В каком смысле?

– Мы как с тобой договаривались? – Давила открыл один добродушный глаз. – Что, как только ты появишься в России, сразу известишь меня. Мы, старые добрые друзья, встретимся, обнимемся. Даже водочки выпьем, хотя это сейчас и не популярно. Вспомянем былые денечки, поговорим о твоих проблемах. Боже, как все просто… А ты что устраиваешь вместо этого? Опять фокусы с конспирацией? Слава Богу, хоть женские тряпки на себя не напялил. Только знаешь: то, что ты сейчас натворил, тянет на статью уголовного кодекса Российской Федерации. И называется это подделкой документов.

– Документы самые настоящие, выданы германскими властями. Можешь провести экспертизу. Я сменил имя и фамилию шесть лет назад. Уже шесть лет я Рихард Шрайнер. И имею на это полное право.

– Ага. Не нравится, значит, тебе быть русским? Да ладно, не оправдывайся! – Давила резко поднял голову, голый его череп порозовел от массажа. – Знаю я, зачем ты это сделал. Для того, чтобы от меня спрятаться! Уничтожить Николая Краева как личность – и дело с концом! Знаешь только, в чем ты ошибся? Ты думал, что я искал тебя, что я следил за тобой за границей. Это не так, Николай. Совсем не так. Мне было очень неприятно, когда ты бросил нас и уехал. Бросил меня, своего друга. Но я обещал не следить за тобой и предоставить тебе полную свободу. И свое обещание я выполнил. Я даже не знал, в какой стране ты остановился. Уезжал-то ты, помнится, в Австрию? Первую весточку о тебе я получил тогда, когда к нам пришел запрос от спецслужб Германии. Они проинформировали нас, что некий русский Николай Краев просит сменить имя, фамилию, национальность, гражданство. И спрашивали, не имеем ли мы претензий по этому поводу? Претензий мы не имели. Так ты и стал Шрайнером.

– Черт! – Краев стукнул кулаком по столу. – Вот тебе и тайна личности! Ведь обещали, сволочи, что никто об этом не узнает! Сволочи эти немцы…

– А чего же ты тогда живешь среди этих сволочей? Да еще и взял себе сволочные имя и национальность? Нет, Коля, немцы не сволочи, они самые приличные люди во всей Европе. И имеют пророссийское правительство, поэтому и живут прилично, в отличие, скажем, от американцев. Одна только проблема – их спецслужбы тесно связаны с нашими. И когда ты обратился в пятый отдел контрразведки Германии, через двадцать минут информация лежала на моем столе.

– Не обращался я ни в какую контрразведку! – возмущенно заявил Краев. – Ты меня еще в шпионаже обвини…

* * *

Это было шесть лет назад. Краев уже год как перебрался из Австрии в Германию, во Франкфурт. Он имел работу и неплохой заработок, получил вид на германское гражданство и собирался оформить его окончательно. Он жил в самом стабильном государстве Западной Европы и был защищен его законами. Но все равно боялся.

В течение двух лет после отъезда за границу Краев не чувствовал ни малейших признаков того, что за ним следят из России. Более того, складывалось впечатление, что о нем забыли. Он без особого труда перевел свой рублевый вклад, астрономически выросший после взлета российской валюты, из швейцарского банка в германский. Он продолжал получать солидные дивиденды. И в то же время не имел никаких весточек с родины. Никаких звонков, хотя бы из российского посольства – а ведь он продолжал оставаться гражданином России, и гражданином немаловажным.

Его старательно забыли – как будто и не было такого на свете. И это тоже было определенным знаком: его вычеркнули из списков живущих. С одной стороны, это было хорошо – никто не беспокоил его. С другой стороны, Краев почему-то считал, что в списках живых лучше ему лучше не появляться. Стоит предъявить на российской границе российский паспорт с именем и фамилией "Николай Краев", и…

И что тогда? Да скорее всего, ничего не произойдет. Все он напридумывал насчет особого отношения к собственной скромной персоне. Просто сделают ему прививку – как и любому непривитому гражданину Российской Федерации. Был человек в долгой отлучке, решил посетить родину. Положено привочку-с. Иначе, извините, не пустим-с. Не положено…

Тогда-то Николай и пришел за помощью к своей знакомой Герде Циммерман, журналистке, которая позже стала его женой.

– Герда, – сказал он ей, – слушай, я хочу сменить все. Имя, фамилию, и все такое прочее. Я хочу стать немцем. Ты говорила, что твой брат работает в администрации правительства. Ты можешь как-нибудь узнать у него – можно ли это сделать?

– Не понимаю, зачем тебе притворяться немцем? – заявила Герда. – Ты же русский, Николай! Что может быть лучше, чем быть русским? Не обязательно жить в России, живи здесь. Но фамилию-то зачем менять?

– Есть у меня причины.

– Обратись в какую-нибудь спецслужбу. Я слышала, что они занимаются такими делами.

– Спецслужбы меня не интересуют, – заявил Краев. – Знаю я эти спецслужбы. Они потребуют за свои услуги весьма специфической расплаты. Проще говоря, завербуют меня. А я не собираюсь никому продаваться. Я, понимаешь ли, патриот России, и хочу помогать своей родине, а не гадить ей исподтишка из-за границы.

– Помогать? – Герда расхохоталась. – Россия не похожа на государство, которому нужна помощь. Скорее, помощь нужна всем остальным странам.

– Короче! – рявкнул Краев. – Объясняю! Я уехал из страны, не сделав вакцинацию от этой чертовой якутской лихорадки. Ты хоть знаешь, что это такое?

– Знаю, конечно.

– Так вот, сейчас всем въезжающим в Россию российским гражданам вакцинация делается обязательно! В принудительном порядке!

– Ну и что?

– Я боюсь прививок, понимаешь?

Герда захохотала еще громче. Она нравилась Краеву, с ней хорошо было в постели, но иногда она становилась нестерпима.

– Да, вот такой я, – сказал он. – У меня патологический страх перед прививками. В детстве мне сделали прививку против кори. У меня была жуткая аллергическая реакция, я весь отек, морда у меня стала как надувная подушка. Я не мог дышать. Меня едва успели довезти до больницы. Я провалялся на койке две недели. С тех пор я такой маленький, хромой и нервный. Все из-за прививки.

– Понятно, – сочувственно произнесла Герда. – Теперь понятно. Так бы сразу и сказал…

Все это было чистым враньем. Не было у Николая никогда никаких аллергических реакций. И на положенные в детстве прививки он даже не обращал внимания. У него была другая причина бояться прививок. И он надеялся, что никто и никогда не узнает эту причину.

– Я хочу съездить в Россию. Хочу посмотреть своими глазами, что там происходит. Но не хочу умереть от прививки. У меня есть только один способ избежать вакцинации – перестать быть русским. Для иностранцев вакцинация почему-то не обязательна.

– Что ж, причина уважительная, – согласилась Герда. – Я позвоню Дитеру. Посмотрим, что удастся сделать…

Так Краев стал Шрайнером. Он твердо решил, что как только обретет немецкую личину, отправится в Россию. Хотя бы на пару деньков. Но только через шесть лет отважился на это. Шесть лет мучился от тоски по России, бредил родиной по ночам, покупал все русские газеты, жадно всматривался в передачи "Телероса". Новости из Российской Федерации были стабильно хорошими. Сверхдержава, одним из импульсов к созданию которой послужила фантазия Краева, процветала. Благополучные немцы толпами стояли у посольства России, записываясь в очередь на получение российского гражданства. У немецких мальчишек слово "русиш" означало "классный". А Краев – русский, переделанный в немца, трясся от страха при одной мысли о том, что переступит российскую границу.

Он был психом. Это определенно.

* * *

– Не обращался я ни в какую контрразведку, – повторил Краев. – И в спецслужбы не обращался. Мне сказали, как правильно оформить документы и вместе с переменой гражданства я получил новые имя и фамилию. Может быть, и жена моя – Герда – агент каких-нибудь спецслужб?

– Нет, Герда Циммерман тут не при чем. – Давила многозначительно улыбнулся. – Ладно, успокойся, Коля. Главное, ты справился со своими детскими страхами и вернулся. Конечно, ты сделал это максимально дурацким способом, какой только был способен изобрести. Что тут поделаешь, Краев? Ты всегда был таким. Ты неутомим в изобретении всяких дурацких чудачеств. Но однажды изобретенное тобой чудачество сработало. Ты придумал написать три книжки, которые перевернули всю судьбу России. Ты не забыл об этом? Некоторые твои идеи казались мне тогда фантастическим бредом. Но сейчас они работают! Мы воплотили их в жизнь. Ты оказался просто провидцем, Краев! Ты чувствуешь гордость?

– Я чувствую боль и разочарование. Русских, таких, какими я знал их, больше нет. Теперь это чуждые люди, имеющие странную этику и непонятный мне образ мыслей. Они считают себя совершенными, но меня в дрожь бросает от такого совершенства. Ты первый из всех, кого я встретил здесь, похож на прежнего русского. Ты не изменился особо, я смотрю! Ты еще способен на агрессию, да, Давила? Ну конечно! Я думаю, ты воспользовался своими особыми привилегиями и не прошел курс спецвоспитания. Тебе не промыли мозги.

– А нет никакого спецвоспитания, – заявил Давила, снова плюхнувшись в кресло. – Особая система спецвоспитания – это так, сказки для иностранцев, чтобы отвязались и не задавали дурацких вопросов. Спецсистема применяется только для преступников-рецидивистов. Точнее, применялась. Потому что вот уже три года как в нашей стране не осталось преступников. Вот тебе живой пример: Таня Аксенова, с которой ты имел удовольствие общаться, никакого спецвоспитания не проходила – нигде и никогда. Что не мешает быть ей дисциплинированной и неагрессивной девушкой, совершенной в моральном и физическом аспектах.

– Дерьмо это, а не совершенство! – заорал Краев. – Может быть, ты скажешь мне все-таки, как вы устроили все это? Как превратили всю страну в стадо неагрессивных баранов?

Давила поднялся на ноги с легкостью, удивительной для столь тучного человека. Подошел к Краеву. Пальцы его постукивали по никелированной поверхности пистолета, висевшего на поясе.

– Неагрессивность – это не свойство баранов, – сказал он, четко выговаривая каждое слово. – Да будет тебе известно: бараны дерутся между собой. Бодаются. Главное свойство баранов – это тупость. Так вот, тупость нашим людям не присуща. Более того, по интеллекту наши студенты превосходят, к примеру, ваших немецких студентов раза в полтора. Эти молодые ребятки – будущее человечества, Краев. По-моему, главное, что уязвляет тебя сейчас – это осознание собственной ущербности. Ты привык чувствовать себя сверхинтеллектуалом и тебе обидно, что кто-то может быть умнее тебя. Ты отвык от этого в своей Германии. Ты, кажется, приехал для того, чтобы разобраться, что у нас здесь происходит? Разбирайся. Только знаешь, я не буду кормить тебя информацией, как манной кашей с ложечки. Разбирайся сам. Я не буду мешать тебе ни в чем. И помни: для того, чтобы понять нас, недостаточно отстраненного наблюдения со стороны.

– Что же для этого нужно?

– Увидишь. Все увидишь сам. Отвык работать мозгами? Стареешь, Коля. Вот тебе подарочек.

Давила достал из кармана идентификационную карту. Только теперь она была не черной, как у немца, и не красно-бело-синей, как у россиянина. Она была зеленой с желтыми полосами.

– Знаешь, что это такое?

– Что?

– Дипломатическая карта. Теперь у тебя двойное гражданство – российское и немецкое. С германской администрацией уже все согласовано. А вот с именами и фамилиями твоими многочисленными… Извини, не стали разбираться. Оставили тебе и немецкое и русское. Со временем решишь сам, какое тебе больше нравится.

– Спасибо, – пробормотал Краев.

Он испытывал все большее чувство благодарности и даже прилив какой-то нежности к Давиле. В самом деле, может быть зря он затеял весь этот спектакль со сменой личности? Все равно это ни к чему не привело. Провести хитроумного Давилу – задачка не для Краева. Нужно было просто послать Жукову сообщение: привет, мол, Илюха, еду, Коля. И встретили бы с распростертыми объятиями. Чего боялся, дурак? Прививки какой-то? Никто ему прививку делать не собирается…

– Илья, спасибо! – Краев встал со стула, сделал неуверенный шаг к Давиле. И Давила заключил его в горячие объятия – как когда-то, в давно прошедшей юности. – Спасибо, Илюха, – сказал Краев дрожащим голосом. – Прости меня. Ну что с меня взять, лопуха этакого? Мне надо подумать обо всем. Слушай, а квартира та моя, в Верхневолжске? Она пропала?

– Тот дом давно снесли, он панельный был. В панельных домах больше люди не живут – вредно для здоровья. Но это не проблема. Подыщем тебе какую-нибудь завалящую четырехкомнатную, улучшенной планировки. Ты только не убегай больше.

– Нет, конечно. Надо на могилу к матери съездить…

– Делай что хочешь, ты дома. Эмобиль тебе дадим – в кредит. Ну, для тебя цена будет чисто условная. Только вот что… – Жуков слегка нахмурился. – Ты ведь у нас непривитый, Коля?

– Привитый. – Кровь отхлынула от лица Краева и сердце его становилось от ужаса. – Привитый, не беспокойся. Все нормально.

– Э, нет! – Жуков погрозил пальцем. – Старого Давилу не проведешь. Мы все проверили – не делали тебе прививочку.

– Ну и черт с ней! Сейчас можно не делать! Чумы больше нет. Нет чумы…

– Есть чума! – Давила надвинулся животом своим на Краева и тот начал медленно отступать назад. – Ты только сегодня напоролся на дикого чумника! Хорошо хоть он укусить тебя не успел. Таким же хочешь стать? Послезавтра станешь. Заразность – сто процентов. Ты что, забыл, от ч его драпал? Ты же, кажется, хотел жить? Расхотел?

– Нет, но как же так? – Краев продолжал отступать назад. Мозги его лихорадочно работали в поисках хоть какой-то лазейки. – Мне сказали, что у него иммунный сбой, сто его вылечат.

– У него чума. Самая настоящая якутская лихорадка. Иммунный сбой – это значит, что у него перестала работать вакцина. И он подцепил где-то чуму. Вирус еще гуляет по стране. А то, что его вылечат – не факт… Процентов тридцать до сих пор умирает.

– Почему же вы не прививаете всех иностранцев? – выкрикнул Краев. – Они же могут заразиться!

– На иностранцев нам плевать, – сообщил Давила, оттесняя Краева животом в угол. – Если хотят – пусть делают прививку, она у нас бесплатная. И делают, кстати, все – как миленькие. А вот на тебя нам не плевать. Мы тебе слишком многим обязаны. Мы не хотим похоронить тебя через неделю. Ты уже заразился. Но мы тебе сдохнуть не дадим…

Краев неожиданно рванулся, нырнул у Давилы подмышкой, уже почти достиг середины комнаты, когда мощная рука схватила его за шиворот и водрузила на стул.

– Сидеть! – властно сказал Давила. – Сидеть, я сказал.

Холодный металл уперся сзади в шею Краева. Давила стоял сзади, отражался в стеклянной дверце стенного шкафа. И Николай видел в отражении, что было приставлено к его шее. Пистолет.

– Стреляй, сволочь, – сказал он тихо, но героически. – Застрели меня. Только не делайте прививку.

– Стреляю, – сказал Давила. И нажал на курок.

Краев не успел вскрикнуть – он захлебнулся собственной кровью. Пуля с хрустом сломала его шейные позвонки, прошила шею и разорвала горло. Последнее, что он видел, оседая на пол – торжествующую ухмылку Давилы, склонившегося над ним…

– У тебя слишком богатое воображение, Коля, – произнес Давила. – Вставай, хватит валяться.

Краев медленно встал, опираясь на стул. Осторожно дотронулся до шеи. Ничего не болело. Только холодок в затылке, да маленькая припухлость под кожей.

– Вот и все, – Жуков поднял свой пистолет. – Инъекция сделана. Не понимаю, чего ты боялся?

До Краева вдруг дошло. В руке Давилы был вовсе не пистолет, а никелированный безыгольный инъектор.

– Сволочь! – завопил он, брызгая слюной. – Ты хоть понимаешь, что ты наделал! Я же говорил тебе – у меня абсолютная непереносимость… Аллергия… Все… Умираю…

Глаза его закатились и он снова свалился на пол, дрыгая руками и ногами.

– Прекрати истерику! – крикнул Давила. – Мужик ты в конце концов, или нет? Ну что ты здесь устраиваешь представление? Все уже давно проверили. Анализ крови у тебя зачем брали? Нет у тебя никакой непереносимости. И аллергии, кстати, тоже никакой нет! К тому же, могу тебя обрадовать – в крови у тебя обнаружили вирус гепатита С. Неприятная штука – ты об этом не знал, но печени твоей грозила большая опасность. Теперь можешь об этом забыть – через три дня в твоем организме не будет никаких вирусов.

– И я стану совершенным россиянином? Живым роботом?

– Придурок, – бросил Жуков. – Знаешь, в чем твоя проблема? У тебя мозги набекрень. Сегодня тебе сделали сканирование мозга – чтобы исключить сотрясение. И знаешь, что выяснилось? Ты страдаешь паранойей. В легкой, правда, форме. И все же это психическое заболевание. Многие гениальные люди были психами, и всех у них были проблемы: они были неуживчивыми людьми, замкнутыми и подозрительными. Они страдали навязчивыми идеями и галлюцинациями. У тебя бывают галлюцинации?

– Нет, – соврал Краев. Только сегодня ночью он имел счастье беседовать со Стариком, которого, как выяснилось позже, в природе не существовало.

– Мы можем подлечить тебя. В наших клиниках паранойя лечится. Давай, а? Хоть человеком себя почувствуешь.

– Я и так чувствую себя человеком! – Краев вскочил на ноги. Чувствовал он себя на удивление хорошо – после пьянки, бессонной ночи, дубины дикого чумника и проклятой прививки. – Все, пойду я! Я не знаю, параноик я или нет, но если пообщаюсь с тобой еще десять минут, с ума сойду точно!

Жуков поднес запястье к губам.

– Потапова сюда, – сказал он в портативную рацию.

Через тридцать секунд в дверях возник знакомый офицер милиции.

– Старший лейтенант Потапов прибыл, господин спецсоветник! – бодро отрапортовал он, отдавая честь.

– Отвезите Николая Николаевича в гостиницу. – Давила пальцем показал на Краева. – Пусть выспится как следует. И дайте ему устройство спецсвязи – если что, пусть свяжется со мной. Объясните, как пользоваться. Пока, Коля. До скорой встречи.

Давила потянулся и зевнул, обнажив широкие желтые зубы.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧУМА

ГЛАВА 1

СТАРЫЙ КВАРТАЛ

Краев провалялся в постели три дня. Его честно предупредили, что после прививки может подняться температура и появиться недомогание. Предложили даже лечь на это время в больницу – на всякий случай. Краев, естественно, категорически отказался. Мало ли чем его там в больнице напичкают? Впрочем, отказ его быстро потерял смысл, так как Краев вырубился и перестал контролировать ситуацию.

Трудно было сказать, чем было вызвано такое болезненное состояние Николая Краева – может быть, последним и решительным боем, который вели вирусы его организма, обороняясь от наседавших на них антител, а может быть, нервным срывом, вызванным событиями последней недели, и, прежде всего, коварным выстрелом Давилы в шею. Так или иначе, колошматило Краева по полной программе. Своенравная его температура ползла вертикально вверх как неутомимый альпинист – градус за градусом, метр за метром, и, добравшись вместо положенных тридцати восьми градусов аж до сорока одного, остановилась на трехдневный привал. Тело Краева валялось на кровати в совершенно изможденном виде, плавало в собственном поту, и лишь сильная дрожь, периодически пробегавшая по его членам, говорила опытному медицинскому глазу, что пациент еще не прервал свои метаболические процессы, или, выражаясь строго научным термином, не дал дуба. Душа же Краева летала над его раскаленными останками, металась по комнате, пристегнутая к телу чем-то наподобие астральной брезентовой лямки. Душа смотрела сверху на тело с брезгливостью – не нравилась ей эта вяленая тушка, начавшая уже пованивать, совершенно не хотелось возвращаться ей в это убогое перегретое пристанище, столь несовершенное по сравнению с прохладными высотами заоблачного мира. Однако вернуться пришлось. Вероятно, в небесной канцелярии решили, что Краев не исчерпал меру страданий, достаточную, чтобы попасть в рай, в равной же степени совершил недостаточно грехов, чтоб быть помещенным в ад. В связи с такой неопределенностью статуса Краев был оставлен жить и мучиться дальше.

Удивительно, что Краева не перевезли в госпиталь. Очевидно, в состоянии его, несмотря на внешнюю тяжесть, не было ничего необычного, и у медиков, которые приходили полюбоваться на него время от времени, не было сомнений, что он выкарабкается. А может быть, его жизнь уже не представляла особой ценности для российских жителей, достигших совершенства? Трудно сказать. Краев не размышлял об этом, поскольку сознание его было расколото на неровные фрагменты отбойным молотком пульсирующей головной боли. Он не способен был думать, и в этом состоял единственный положительный момент ситуации. Может быть, это и спасло его.

Краев очухался утром на четвертый день. Первое, что он констатировал – то, что он, по-видимому, жив. Во-вторых, он отметил, что достаточно неплохо себя чувствует. В третьих, – и тут Краев снова начал соображать, – у него осталось ощущение, что кто-то пытался атаковать его мозги, чтобы разобрать их на кусочки и переделать по новому образцу. Возможно, ощущение это было навеяно паранойей, но Краев почувствовал себя победителем. Мозги его остались такими же как прежде – может быть, только слегка усохли в результате обезвоживания. И, как и прежде, они уже начали вырабатывать хитроумные планы, как побольше напакостить своему хозяину и ввергнуть его хрупкий организм в пучину новых приключений.

Дверь неожиданно открылась и в комнату бодрым шагом вошел Илья Георгиевич Жуков, известный Краеву как Давила. В отличие от Краева, Давила за последние три дня нисколько не похудел. Он излучал оптимизм и душевное здоровье.

– Что, Коля, друг мой, слышал я от докторов, что раскис ты немножко? – спросил он громогласно.

– Да, – ватным голосом ответил Коля.

– Ну ничего! Поправишься! Пока вставать-то не можешь?

– Нет, – сказал Краев голосом совсем уже неживым.

– Ну и молодец! Полежи еще пару дней. После прививки такое бывает. Через неделю будешь бегать как жеребец!

– Обязательно… – просипел Краев. От его шепота веяло свежей могилой.

– Все у тебя позади. Сделали тебе прививку, которой ты так боялся. И как видишь, ничего страшного с тобой не случилось.

– Да уж…

– Ну ладно. Пойду я. – Жуков заботливо поправил одеяло Николая. – Свяжемся с тобой завтра. Вот эта рация-часы – для связи со мной. В любое время дня и ночи. Всегда носи их с собой. Страна у нас, конечно, безопасная, но мало ли что может случиться… Я думаю, завтра ты уже сможешь передвигаться. Тебе надо будет пройти кое-какие тесты, а потом я приглашу тебя ко мне в гости. У меня завалялась где-то бутылка водочки. Честно говоря, я давно не пил, но для тебя исключение сделаю. Тяпнем по рюмашке…

– Какие еще тесты?

– Завтра все узнаешь. Завтра.

* * *

– Завтра… – пробормотал Краев. – Нет уж, не надо мне никаких тестов.

У него были основания полагать, что его уже начали переделывать. Может быть, Краев и был больным человеком, но почему-то он не хотел становиться здоровым и совершенным. Он хотел остаться самим собой.

Давила уже ушел. Краев энергично сдернул одеяло и осмотрел свои тощие ноги. Ноги находились на месте – росли, как и положено, из нижней части туловища. Только теперь Краев почему-то не чувствовал привычной боли в ногах. Николай с подозрением ощупал колено. Согнул ногу. Колено работало как новое.

«Ручаюсь, что это еще один бесплатный подарочек государства. Здоровые ножки побегут по дорожке. За счет заведения, сэр. Что будет следующим? Моя душа?»

Краев встал, посетил душ, почистил зубы, даже причесался. Подобрал более или менее подходящую одежду, чтобы не выделяться внешним видом на улице. Вместо пиджака одел жилет с множеством карманов, сшитый по военному образцу -сейчас такие снова входили в моду. Распихал по карманам все, что могло пригодиться в ближайшие дни. Краев не был уверен, что вернется в гостиницу вечером. Скорее, был уверен в обратном. Его уже взяли в оборот. Тесты… Знаем мы эти тесты. Пора сваливать.

Рацию Давилы он спрятал за унитазным бачком – прикрепил там скотчем. Пусть не сразу догадаются, что он путешествует налегке, так сказать, инкогнито. И еще оставил в номере тросточку. В первый раз за последние несколько лет собрался выйти на улицу без унизительного инструмента опоры. Если уж его вылечили, надо этим пользоваться.

О'кей. Или зеер гут – кому что нравится. Николай Краев продолжает независимое журналистское расследование. Кажется, Давила недавно сказал, что Краев должен увидеть все своими глазами? Самое время начать этот увлекательный процесс.

* * *

Почему ноги понесли Краева в заброшенный квартал, тот самый, где на него напал дикий чумник, он и сам не знал. Может быть, потому, что место это в своей примитивности было загадочным – в отличие от усложненного общероссийского технологизированного мира. Нельзя сказать, что Краев хорошо подготовился к встрече с возможными опасностями. Точнее сказать, он не подготовился никак. Правда, у него был нож с выскакивающим лезвием, но вряд ли Краев сумел бы воспользоваться им как боевым оружием. Николай был существом мирным и неприспособленным к обороне.

И поэтому теперь он испытывал некоторый страх. Страх этот, впрочем, был даже отчасти приятен Николаю – заставлял сердце биться сильнее, разгонял кровь по жилам, обострял слух и зрение. Давно он не чувствовал себя таким живым, молодым и подвижным. Это было разновидностью игры – Краев тихо крался вдоль полуразрушенных домов, нырял в подворотни и затаивался там. Ждал, когда враг выдаст свое присутствие неосторожным шорохом, чтобы броситься на врага сбоку и героически…

Героически чего? Всадить нож ему в живот? Дурь какая. Не собирался он никого резать ножом, да и некого было. Квартал был абсолютно пуст.

И все же следы пребывания людей здесь имелись. Краев едва не взвизгнул от неожиданности, когда наткнулся на погашенный костер – как когда-то Робинзон Крузо на своем необитаемом острове. Костер жгли недавно. Здесь коротали ночь люди – выпотрошенные консервные банки валялись на асфальте, также присутствовали обглоданные кости, пластиковые стаканчики и две пустых бутылки из-под водки. Кто мог сидеть здесь ночью, жечь старые сучья, есть руками тушенку из банки и даже пить водку? В любом случае, не добропорядочные и воспитанные стандартные граждане, коих Краев имел счастье наблюдать до сих пор. Дикие чумники? Что-то подсказывало Краеву, что эти люди не были похожи на того безумного больного, который пытался съесть его. Может быть, они были чумниками, но сумасшедшими не были.

«Мне нужно увидеть чумников. Я уже могу не бояться заразиться чумой – ведь мне сделали прививку. Хочу найти чумников и задать им несколько вопросов. Я знаю, о чем хочу спросить их».

Обследование домов потребовало от Краева осторожности и физических усилий. Некоторые строения были в очень плохом состоянии – растрескавшиеся бетонные плиты висели на прутьях старой ржавой арматуры, грозя обрушиться в любой момент. Краев быстро убедился, что делать в таких домах нечего – даже крысы давно покинули кучи перегнившего мусора и сухой трухи. Однако, небольшой двухэтажный дом, на который он наткнулся в конце улицы, производил впечатление жилого. Стекла здесь были в основном целы, двери не выломаны. Даже объявление висело на стене подъезда.

Краев подошел к бумажке, сиротливо желтевшей на выцветшей стене. "Чума стоит за спиной. Она придет за всеми. Ее шаги неслышны, но дыхание ядовито", – было написано там корявыми русскими буквами. А снизу – еще надпись, но непонятная. Это больше напоминало арабскую вязь. Краев не умел читать по-арабски.

Краев неприязненно дернул плечами и взялся за ручку двери. Дверь не открывалась. Похоже, что она была заперта изнутри.

Глупо это было – пытаться вломиться в дом, где, вероятно, кто-то нелегально обитал. В этом доме не могли жить приличные люди и ничего хорошего Краеву от них ждать не стоило. Однако он дергал ручку до тех пор, пока не понял, что с этой стороны в дом не попадет.

Краев решил, что нужно попытаться найти вход сзади. Обошел дом сбоку и попал в небольшой дворик, засаженный старыми липами. И сразу же увидел труп.

Человек лежал на спине, раскинув руки, затылком на краю бетонного колодца. Одной ноги у него не было – такое впечатление, что ее отрубили вместе со штаниной. Отрублена была также и кисть правой руки. Краев, преодолевая тошноту, зажал нос, наклонился над мертвецом, махнул рукой. Туча серых и зеленых мух с жужжанием поднялась в воздух. И тогда Краев увидел буквы.

"Чума" – было вырезано на груди мертвого человека. Горло человека было перерезано, из раны в горле торчал букетик засохших желтых цветов. Зверобой.

Чума. Чума придет за всеми.

Это походило на ритуальное убийство. Очередная нестыковка – варварски убитый человек с букетом цветов, воткнутым в перерезанное горло, в центре безопасной и комфортабельной Москвы. Что ты думаешь на этот счет, Давила? Ты все еще уверен, что у вас уже три года нет преступности? Как там у нас дела с агрессией?

Краев наклонился еще ниже, кончиками пальцев вытянул идентификационную карту, торчащую из кармана мертвеца. Странная карта – красно-сине-белая, российская, но с фиолетовой полосой наискосок. Как будто кто-то зачеркнул карту, лишив этого человека права называться обычным россиянином. Кто убил его? За что его убили? Почему ему отрубили ногу и руку?

Краев брезгливо вытер карту о штаны и спрятал ее в одном из своих многочисленных карманов. Пригодится.

А дальше он совершил и вовсе уж непонятный поступок. Схватил мертвеца за оставшуюся ногу, приподнял и единым движением спихнул труп в колодец. Глухой всплеск свалившегося тела. Краев заглянул вниз. Колодец был узким и глубоким – метров пять. В тусклой маслянистой воде на дне его плавала спина того, кого Краев только что похоронил таким своеобразным способом.

Далекие голоса раздались за домом. Краев метнулся вперед, вглубь двора, с неожиданной ловкостью вскарабкался на раздвоенный ствол липы, спрятался в ветвях. Он не был уверен, что замаскировался достаточно хорошо, но действия, которые он сейчас производил, диктовались вовсе не его волей. Может быть, сознание его, как и положено психически больному человеку, раздвоилось, и больной участок мозга имел собственную логику, заставляющую превратиться Краева в героя триллера? Краев не знал. Он надеялся только на одно – что не свалится с дерева в самый неподходящий момент.

Двое вышли из-за дома. Краев поправил очки, чтобы видеть их лучше. Эти люди не выглядели как стандартные русские. Один, ростом повыше, был похож на славянина. На нем был жилет в стиле «милитари» – такой же, как на Краеве. Длинные белые волосы человека ниспадали до плеч. В правой руке он держал оружие – не современный электрошокер, положенный российскому милиционеру, а анахроничный обрез, сделанный из охотничьего ружья. Второй человек был мелок ростом, кривоног, черная борода его торчала вниз остроконечным конусом. На голове его присутствовала белая повязка – что-то в душманском стиле, остальная же одежда была вполне цивильной. В руках он тащил большую охапку сухих цветов. Зверобой.

Парочка странных типов промчалась по двору широким шагом и остановилась, как вкопанная, у колодца. Потрясение и даже ужас появились на лице черного. Белый человек оставался невозмутим.

– Слушай, его нэт, да? – заорал бородатый. – Он был, да? Тэпэрь нэт, да?

– Да, – ответил белоголовый.

– А-а! – возопил человек в повязке. – Аль маирра, тахын барак! – Он шваркнул свою вязанку на землю и начал топтать ее в приступе гнева, воздев руки к небу. Слова, вылетавшие из его рта, Краев идентифицировал как тюркские. Вероятно, это были ругательства, судя по интонирующим взвизгиваниям и завываниям.

Славянин наклонился над колодцем и заглянул туда одним глазом.

– Он там, – сказал он. – Плавает.

– Тахын барак! – взвыл черный. Он неожиданно подскочил к своему товарищу, вырвал у него обрез, и начал стрелять в колодец. Краев едва не свалился с дерева от грохота. – На! – орал черный, всаживая в колодец пулю за пулей. – На, иблис! На, полумех, чума шайтан!

Судя по всему, бородатый человек питал к убитому довольно недружественные чувства.

– Хватит. – Белоголовый положил руку на плечо черному. – Хватит. Патроны береги.

Черный бросил обрез на землю, сел на землю, скрестив ноги, закрыл глаза и забормотал что-то, оглаживая руками бороду. Вряд ли он перечислял прижизненные заслуги умершего. Вероятнее всего, молился.

Нога у Краева начала затекать, но он боялся пошевелиться. Ему показалось, что эти двое не были освобождены от агрессии. Более того, агрессия из них так и перла.

Высокий блондин ногами начал двигать охапку зверобоя к колодцу, пока она не свалилась вниз.

– Трава, запечатай чуму, – сказал он. – Запечатай зверя навеки. На эту неделю хватит. Уходим. Ты наделал много шума своими выстрелами, Али. Так нельзя.

Бородатый не отвечал, продолжал раскачиваться и монотонно бормотать.

– Пойдем, я сказал! – Белоголовый схватил черного за воротник и встряхнул так, что с того слетела головная повязка. Бородатый молча наклонился за своим тюрбанчиком. Счистил с него пыль, молча натянул на бритый череп. И вдруг выхватил нож и с яростным пыхтением бросился на блондина.

Блондин сделал шаг в сторону, схватил на лету руку с ножом и точным отработанным движением выкрутил ее за спину бородачу. Потом вырвал нож из скрюченных пальцев, брезгливо посмотрел на него и кинул в колодец.

– Ты плохо ведешь себя, Али, – тихо сказал он. – Вечером ты будешь наказан. Если сегодня еще раз позволишь себе какую-нибудь выходку, сильно рассердишь меня. Я же сказал – для этой недели достаточно!

Он толкнул черного так, что тот полетел вперед и растянулся по земле. Потом взял обрез и пошел прочь. Черный вскочил и побежал за ним как побитый нерадивый слуга, приволакивая ушибленную ногу.

Краев слез с дерева минут через десять.

* * *

Николай Краев сидел за столиком в открытом уличном кафе, пил холодный газированный сбитень и разглядывал свой трофей

Итак, перед нами идентификационная карта с фиолетовой полосой. Владелец (точнее, бывший владелец) – некий Сергей Иванович Перевозов. Это все, что мы о нем знаем. И не узнаем, вероятно, больше ничего. Вся остальная информация закодирована.

На идентификационных картах нет фотографий. На этих прямоугольных кусочках пластика нет вообще ничего, кроме имени, отчества и фамилии. Зато в магнитном носителе карты содержится бездна всякой информации. Только для того, чтобы прочитать ее, нужен специальный аппарат.

Краев сделал еще глоток сбитня. Он собирался уже убрать карту в карман, но неожиданно чужая рука протянулась над его плечом и выхватила пластиковый прямоугольник.

Краев резко повернулся назад. Милиционер стоял и задумчиво рассматривал карту. Похоже, он знал о ней больше, чем Краев. Намного больше. И Краев готов был поклясться, что больше всего заинтересовала офицера эта самая фиолетовая полоска.

– Сергей Иванович, – произнес служитель закона. – Вы не против, если я произведу идентификацию?

– Конечно! – Краев улыбнулся настолько законопослушно, насколько позволила его перекошенная физиономия. – Я тут это… Просто водички присел попить.

– Так… – Милиционер вставил карту в щель портативного сканирующего устройства. – Интересно, интересно. Ну конечно. Я так и думал…

Краев не мог видеть экрана, повернутого к офицеру. Но он знал, что сейчас там появился портрет этого самого Перевозова. Качественный портрет – цветной, и даже, возможно, голографический.

Краев попытался вспомнить лицо убитого. Было ли между ним и Краевым хоть какое-то сходство? Возможно, что и было. Убитый имел такой же возраст и комплекцию, такую же среднестатистическую российскую физиономию, как и Краев. Впрочем, сейчас все выяснится.

– Сергей Иванович, что же вы? – Милиционер еще раз перевел взгляд с лица Перевозова на лицо Краева. – Ну как же вы так, а? Совесть у вас есть? Государство вам все дает, а вы? Ну неужели трудно проявить хоть каплю ответственности? Ведь вы же людей подводите!

– Извините… – пробормотал Краев, понятия не имея, в чем провинился этот самый Перевозов. – Так получилось… Но я обещаю…

– У вас уже второй раз подряд нарушение командировочного режима! И в прошлый раз вы, наверное, тоже обещали, что больше такого не будет?

– Обещал, – сознался Краев. Уши его порозовели. Ему было очень стыдно за Перевозова.

– Вы, наверное, специально это делаете, – укоризненно произнес милиционер. – Хотите специально как следует проштрафиться, чтобы вас реже во внезонные командировки посылали! Все вы такие, врекаровцы. Ну скажите, что вас здесь не устраивает?

– Сбитень мне ваш надоел! – с вызовом сказал Краев. – Тошнит меня уже от вашего сбитня!

– Ага, – ядовито улыбнулся милиционер. – Небось, водочки захотелось?

– Захотелось! – Краев все больше входил в роль.

– Ладно. Скоро вернетесь в свой Врекар, выпьете водки. Небось, целый стакан осилите?

– Два стакана, – заявил Краев, поднимаясь с места. – Меньше двух стаканов за раз не пью.

– Вот как? – Брови офицера озабоченно сдвинулись. – Это уже алкоголизм, Сергей Иванович! Мне кажется, вам нужно лечиться. Тем более, учитывая вашу работу… И выглядите вы как-то неважно. Сами на себя непохожи.

– Буду лечиться. – Краев серьезно кивнул головой. – Вернусь, и буду… Что теперь-то?

– Поехали. – Офицер махнул рукой в сторону милицейского эмобиля, стоявшего неподалеку. – Подвезу уж вас, ладно. А то еще пару дней без регистрации прогуляете. Знаю я вас, врекаровцев. Никакой ответственности!

* * *

Краева привезли в веселенький розовый домик, стоявший на отшибе где-то за одним из железнодорожных вокзалов. На дубовой двери дома висела латунная табличка с квадратными буквами, и Краев задержался на секунду, чтобы прочитать ее. "Станция чрезвычайного эпидемиологического контроля", – значилось там. Нельзя сказать, что Краеву это название понравилось.

Он уже приготовился к действиям, которые логически проистекали из названия того места, куда он попал – анализам крови, мочи и кала, помывке под душем с дезинфицирующей жидкостью, тщательнейшему обыску и допросу, в ходе которого неминуемо выяснится, что он вовсе не тот, за которого выдал себя из-за авантюрности характера… Ничего подобного не произошло. Правда, попотеть Краеву пришлось изрядно, потому что он понятия не имел, кто такие "врекаровцы". Покойный Перевозов был врекаровцем, причем, судя по всему, врекаровцем махровым. Николай Краев вживался в новую роль по ходу пьесы, совершенно не представляя, какого героя он играет. Но, судя по всему, отличительной особенностью врекаровцев было не слишком уважительное отношение к стандартной российской дисциплинированности, некоторое разгильдяйство, склонность к выпивке, а может быть даже (тут Краев мысленно крякнул от удовольствия) остаточные явления агрессивности.

Короче говоря, Краев уже был подготовлен к роли врекаровца собственными индивидуальными порочными наклонностями. Пожалуй, попытайся он выдать себя за "правильного" русского, его раскусили бы быстро. А так он импровизировал довольно неплохо – держал удар, подавал реплики и даже порою нес отсебятину, проходившую без особых возражений.

– Перевозов? – процедила дамочка-инспектор, изучившая его карту при помощи компьютера. – Сергей Иванович?

– Он самый.

– Почему задержались? Вам нужно было на регистрацию позавчера. Ваш рейс ушел вчера в пятнадцать ноль-ноль. Следующий – только через неделю.

– Напился я, – скромно сказал Краев, глядя в пол. – Извините. Забыл все – и регистрацию, и этот ваш рейс. Извините, ради Бога…

– Специально?

– Что – специально?

– Напились. Чтобы опоздать на регистрацию?

– Сперва нечаянно. А потом уж и не помню – нечаянно или специально. Выпил лишку. Жизнь в Москве вспомнил, взгрустнулось… Я, когда выпью, дурной становлюсь.

– Зачем же пьете?

– А вы что делаете, когда вам тошно становится? – Краев пошел в атаку. – Что? Таблетки пьете? К психиатру бежите? Как вы вообще разгружаетесь?

– Мы не разгружаемся, – женщина моргнула холодными голубыми глазами. – Я не вижу причины, по которой мне может стать, как вы выразились, тошно. Ведите себя спокойнее, Сергей Иванович, здесь вам не Врекар. Задание вы выполнили?

– Выполнил, – буркнул Краев.

– Очень хорошо. – Тетка перегнулась через стол и протянула Краеву его карту. – Забирайте. Из четвертого Врекара поступила информация, что задание вы действительно закончили. Поздравляю. – Тетка усмехнулась – загадочно, но как-то не слишком добро. – Мой вам совет – когда вернетесь домой, пройдите курс психореабилитации. Я не думаю, что вы действительно страдаете алкоголизмом, но… Вас можно понять. – В голосе тетки появилось сочувствие. – Такой работе не позавидуешь. Вы просто устали, Сергей Иванович.

– И чего мне теперь?

– Отдохните. У вас теперь целая неделя.

– Как – неделя?

– Ну я же сказала вам: следующий спецрейс в ваш четвертый Врекар будет только через неделю. Сами виноваты – опоздали.

– И где я жить буду? – с содроганием спросил Краев.

– Здесь, на станции.

– Гулять-то хоть можно?

– Ну что вы как маленький ребенок, Сергей Иванович? – с укоризной произнесла инспекторша. – Вам когда в последний раз иммунозащиту ставили? Полтора месяц назад?

– Ну да.

– Чего же вы тогда возмущаетесь? Сроки уже выходят. Будете сидеть здесь, в изоляторе. Заразить кого-нибудь хотите, что ли?

– Понятно… – Краев поскреб в затылке. – А завтра идет рейс? В какой-нибудь другой Врекар?

– Да. Завтра отправляем рейсы в седьмой и шестнадцатый.

– А можно мне туда? В другой Врекар? Мне этот четвертый уже вот где сидит…

Краев провел рукой по горлу, показывая меру своего пресыщения четвертым Врекаром. На самом деле для него не было никакой разницы между четвертым и шестнадцатым. Он даже не знал, что эта за фиговина такая – Врекар. Он только жутко не хотел сидеть неделю в изоляторе.

За неделю Давила без труда найдет его в любой точке Москвы. Даже в этом эпидемиологическом изоляторе. Краеву нужно было сматываться – побыстрее и подальше.

– У вас есть семья там, во Врекаре? – тетка внимательно посмотрела на Краева.

– Нет, – пошел ва-банк Краев. – Вы что, в моей карте не видели? Там отмечено, что я развелся.

– Там написано, что вы холосты.

– Ну да, развелся. Сейчас холост.

– Сосед по комнате, что ли, надоел?

– Хуже некуда! – облегченно соврал Краев. – Гад, каких мало! Параноик просто! Это из-за него я пить начал! Если не переведете меня, окончательно сопьюсь. Мое моральное падение падет на ваше учреждение тяжелым грузом…

– Ну ладно… – промямлила инспекторша. – Вы сами знаете, что возможность перевода в другой Врекар существует. Пишите заявление – Может, и удовлетворят. Тогда поедете завтра. Вы в какой хотите? В седьмой или в шестнадцатый?

– В шестнадцатый, конечно, – уверенно сказал Краев.

Подальше от Давилы. Подальше.

– В шестнадцатый? – переспросила дамочка едва ли не с ужасом. – Вы уверены? Но ведь шестнадцатый – это же…

– В седьмой! – быстро и громко сказал Краев. – Извините. Оговорился. Конечно, в седьмой.

– Пишите. – Инспектор шваркнула перед Краевым чистый лист бумаги. – Вот вам ручка.

– Что писать-то?

– Ну как что? В Управление Чрезвычайного Эпидемиологического Контроля. Я, Перевозов такой-то сякой-то, прошу перевести меня из четвертого Временного Эпидемического Карантина в седьмой Карантин по личным причинам…

Краев выводил буковки и не знал, радоваться ему или ужасаться. Таинственный Врекар оказался Временным Карантином. Эпидемическим.

Краеву предстояло ехать в чумный город.

ГЛАВА 2

ЧУМНЫЙ ГОРОД

Спецрейс осуществлялся длинной машиной в форме гигантской пятиметровой сосиски зеленого цвета. Краев никогда не видел таких машин в странах западной демократии, равно как и во всех прочих странах. Он даже не мог определить, было ли это механическое творение электрическим, бензиновым или еще каким-нибудь. Единственное, что мог он сказать вполне определенно – то, что передвигалось оно с невероятной скоростью, чему, безусловно способствовала его гастрономическая форма, просчитанная в аэродинамической трубе. Турбулентные потоки воздуха обтекали машину с невыразимым изяществом, как бы говоря: вот это вещь, достойная обтекания, облизывания, и даже поглощения…

Короче говоря, зеленая сосиска мчалась по необъятным просторам Родины, а внутри нее находился Николай Краев и думал о всякой чуши. Играл словами так и сяк, подкидывал их, как мячики для пинг-понга, составлял из них хитроумные комбинации, разрезая на приставки, корни и суффиксы и склеивал снова, получая что-то вообще уж хитроумное, но в то же время изысканно многослойное – нечто среднее между постмодернизмом и тортом "Наполеон". Краев любил играть словами. При всей своей внешней молчаливости он был настоящим виртуозом в области прикладной лексики и даже фонетики. Когда-то он применил свой талант на деле, создав одну передачу, а затем три книги. Эти три книги, как выяснилось позже, оказали огромное влияние на судьбу России, переставив ее на рельсы непостижимо быстрого развития, технологизированного во всем, включая процесс настройки человеческих душ. Теперь Краев пожинал отдаленные плоды своего труда, несясь на неизвестной ему машине в неизвестном направлении.

Снаружи удивительная машина не имела окон, но изнутри, как водится, имелись экраны, вмонтированные в стены. Часть из них гоняла все тот же осточертевший "Телерос", остальные заменяли окна и показывали вид снаружи. Вид, впрочем, был неинтересным. Сверхскоростная трасса, по которой пулей летел наш герой, была ограничена с обеих сторон высокими бетонными стенами, бесконечными как искусственные Кордильеры. Поэтому в течение часа Краев скучал и, как было сказано, играл словами. Когда он уже устал от внутреннего словоблудия и пришел к выводу, что оно является умственным эквивалентом рукоблудия наружного, машина совершила остановку и посадила сразу двух пассажиров.

Пассажиры оказались крепенькими мужичками среднего возраста – слегка поддатыми и веселыми. Они с удовольствием плюхнулись в кресла, запрыгали задницами на упругих сиденьях, как дети. "Домой, Савелий?" – заорал один. "Домой, Василий! – воскликнул другой, бородатый. – Домой, на зону!" Потом они хором исполнили куплет странной песни, в которой присутствовали словосочетания "Прощай, страна Барания" и "Так здравствуй, мама-зона, чумная вольница моя".

Краев сидел с открытым ртом. Мужички произвели на него неизгладимое впечатление.

– Ребята, вы – чумники? – спросил он.

– А что, по твоему, мы на баранов похожи? – заржал тот, кого назвали Василием.

– Нет, вроде бы, – неуверенно произнес Краев.

– Ну так значит, мы – чумники! А ты чего такие вопросы задаешь? – Василий посмотрел озадаченно. – Сам-то не чумник, что ли?

– Чумник я, – сказал Краев с удовольствием. – Самый что ни на есть чумовой. Только я из другого Врекара. Мы такую кликуху не применяем – бараны. Вы кого так называете?

– Этих… – Бородатый Савелий махнул рукой. – Правильных. Иммунных. Неагрессивных и перевоспитанных. То есть всех, кто не чумники.

– Значит, есть чумники и есть бараны?

– Ага. – Вася снова загоготал. – Они бараны, а мы – чумники. Они – хорошие и добрые. Неагрессивные. Мы – бяки, злые, но веселые. А у вас что, не так? Ты с какой зоны?

– С четвертой.

– А, вот оно что! – Василий понятливо качнул головой. – "Четверка" ведь строгого режима?

– Да, – уверенно сказал Краев.

– Говорят, у вас там дисциплина? Кого-то даже перевоспитать удалось?

– Да уж… – Краев тяжело вздохнул. – Совсем прижали. Менты поганые вздохнуть не дают.

– Ну ты загнул! – хохотнул Савелий. – Откуда ж на зоне менты?! Они ж там сдохнут! Зона – не тюрьма! Зона – это карантин. На зоне только чумовые!

– Шучу, – дал обратный ход Николай.

– Ну ладно! Добро пожаловать на "Семерку"! – Вася протянул большую руку, изготовленную природой на манер деревянной лопаты. – У нас – Врекар общего режима. Вольняшка! Уколы делают только раз в два месяца. Считай, тебе повезло. Как перевода добился-то?

– Интригами, – таинственно объяснил Краев. – Интригами, поголовным пьянством и безобразным поведением. Откусил соседу ухо.

– Наш человек! – радостно воскликнул Савелий. – Как зовут-то?

– Сергей Иванович.

– Выпьешь за знакомство?

– Выпью.

– Во! – Савелий извлек из кармана плоскую металлическую фляжку. – Мне один химик из двадцать третьей зоны нацедил. Умница парень, второй Менделеев! А может, даже и первый. Виски! Синтетика, конечно, но вкус божественный… Блю Вокер в подметки не годится. Да и где его теперь взять-то, настоящий Блю Вокер?

Савелий достал стаканчики – складные, но имитирующие стекло. Выпили, занюхали рукавами, блаженно откинулись в креслах.

– Зенки загасим! – Вася извлек из кармана пульт и поотключал все экраны, в том числе и окна. – Так спокойнее. Мне эти телевизоры на нервы действуют. Все время кажется, что за тобой подглядывают.

– Мне тоже, – признался Николай. – Слушай, Вась, как тебе удалось все выключить? Тут же не предусмотрено отключение. Я своим пультом пробовал.

– А у меня свой! – Василий подкинул прибор на руке. – Не смотри, что выглядит коряво. Отключит все, что захочешь. Сам изобрел. Мы ведь с Савкой электронщики. А ты кто?

– Лингвист, – почему-то сказал Краев.

– Понятно. В командировке был?

– Естественно.

– В самой Москве?

– В самой.

– Ну как там? Лет пять уж там не был.

– Да все так же. – Краев брезгливо сморщился. – Чистота, красота и дисциплина. Барания и есть Барания.

– Понятно… – Вася грустно вздохнул. – А все равно посмотреть хочется. На монорельсе прокатиться. Я ведь до чумы в Москве жил, на Петровке. Ты чего в командировке-то делал?

– Так я тебе и сказал!

– А я знаю! – произнес вдруг Савелий. – Подумаешь, секрет! У нас в отделе пяти лингвистам командировки в Калининград выписали. Так один мне проболтался, что они новую программу для "Телероса" составляют. Всякие там вербальные формулы. Ну, типа, технология словесного воздействия. Калининград ведь на Германию вещает. Ты прикинь, смотрит какой-нибудь немец наш "Телерос", передачку про зебр в Африке, а ему неслышно в подкорку вдалбливают, что нужно купить русский эмобиль. Продажа поднимается на пять процентов.

– Вранье все это, – сказал Краев. – В Германии очень строгая система тестирования телепередач, особенно иностранных. Суггестивные методы телевоздействия запрещены полностью.

– Ха! – Савелий хитро подмигнул. – Это немцы так думают, что они все это дело могут контролировать. Они ж не знают, что у нас здесь, в чумных карантинах могут сделать! Нам это все ихнее тестирование обойти – раз плюнуть!

– А может быть, потому нас в зонах и заперли? – грустно сказал Василий. – Нас, чумных. Ведь мы – интеллектуальный цвет нации, если подумать. Перевоспитать нас не получается. А вот мозги наши поэксплуатировать – это пожалуйста!

– Да… – Савелий почесал за ухом. – Вот говорят, что карантины – временные. Что изготовят новую прививку от чумы, введут нам, неиммунным, и отпустят всех по домам. Да только это "временное" сколько будет длиться? Восемь лет уже сидим в зонах. Причем в наших чумных городах Россия осталась самою собой. А вот снаружи, во внезонке, все изменилось. Каждый раз как в командировку выезжаю, как будто в другую страну попадаю. Ты как, Серега, что по этому поводу думаешь?

– Как на другой планете, – в сердцах сказал Краев.

– Во-во. У нас в отделе отказ за отказом идет. Не хотят чумники в командировки идти. Не желают покидать свои зоны – и все тут. Возвращаются все в депрессии. Ты помнишь – нам первые три года карантин чуть ли не тюрьмой казался. А теперь – дом родной. Я что-нибудь учиню, ей-богу, чтоб в командировки не ездить. На меня как эти бараны посмотрят – у меня дрожь по коже. Мне кажется, они только притворяются тупыми, на самом деле они умнее нас, чумников, стали. Они знают о нас все, мы для них – пройденный этап цивилизации. А мы о них знаем все меньше и меньше. Они не говорят нам чего-то, чего знать нам не положено. Создали нам в карантинах райские условия, хочешь – работай, хочешь в потолок плюй. Но на самом деле они просто отгородились от нас. Перевоспитать чумников не удается. И они откупились от нас, вот что! Вот вам, дорогие российские неиммунные чумники, все, чего душа пожелает! Жрите деликатесы до блевотины! Пейте свою вредную водку до зеленых чертиков в глазах! Трахайтесь, рожайте детей, купайтесь в бассейнах и смотрите телевизор! Только не высовывайтесь из своих временных зон. Вы ведь заразные, дорогие наши чумники!

– Как ты думаешь, чумники действительно заразные? – осторожно спросил Краев.

– Естественно! – Савелий горько усмехнулся. – У вас что, в "четверке" никто не умирает?

– Нет, вроде бы, – Краев недоуменно развел руками.

– Странно. У нас в седьмой – пять смертей за последний месяц. Чума, будь она неладна. Якутская лихорадка.

– Так почему же все не перезаразятся?

– Нет, ты в самом деле как будто с луны свалился! – Савелий посмотрел на Краева с подозрением. – А зачем нам уколы-то делают?

– А, ну да, – махнул рукой Краев. – Я не об этом. Это я знаю. Ладно… Не будем о чуме. Что-то грустно стало. Может, еще по рюмочке махнем?

Зеленая машина мчалась по сверхскоростной трассе в чумной карантин номер семь. Трое людей внутри нее молча пили синтетический алкоголь. Каждый думал о своем.

* * *

Краев ожидал, что чумной город окажется кусочком прежней России – родной и знакомой, какой он покидал ее восемь долгих лет назад. Но то, что он увидел, не походило ни на что.

Город был обнесен большой бетонной стеной, на которой огромными красными буквами было начертано: "ВРЕМЕННЫЙ ЭПИДЕМИОЛОГИЧЕСКИЙ КАРАНТИН N 7". Коротко и ясно. На пропускном пункте с Краевым разбирались недолго. Регистратор – бритый наголо парень с зеленой татуировкой на черепе – был явно не из "баранов". Сунул карту Краева в опознаватель, удивленно качнул головой, приподнял зеленые шестиугольные очки, всматриваясь в необычного визитера.

– Что, брат, из четвертого Врекара пожаловал? – поинтересовался он с ехидной усмешкой.

– Из него, родимого.

– Ну и как там?

– Поезжай, узнаешь.

– Да кто бы меня еще туда пустил! Говорят, там чумных научились перевоспитывать? Чуть ли не поголовную веру в Учителя вводят?

– Мало ли чего говорят… – уклончиво ответил Краев, и сразу стало ясно, что он знает намного больше, чем говорит.

– Ну ладно, брат, устраивайся. Встретимся скоро, я думаю. Поговорим по душам. Салем меня зовут. Запомнил?.

Запомнил, конечно. Запомнить было легко. На блестящем загорелом черепе молодого человека была изображена пачка сигарет "Salem" – ментоловых, зелененьких. Пачка была открыта и одна сигарета соблазнительно высовывала оттуда белый фильтр. Краеву сразу захотелось курить.

Краеву, конечно, хотелось поговорить по душам. Только боялся он такой беседы. Краев начал уставать от игры в загадки-отгадки. Конечно, он уже привык жить под чужим именем, и смена личности Шрайнера на личность Перевозова сперва не вызывала особых затруднений. Но все-таки между Шрайнером и Перевозовым было значительное различие. Немец Шрайнер был обычным человеком и жил в обществе более или менее обычных людей. Краев знал про Шрайнера все – он сам придумал его. Про Перевозова он не знал ничего, и не мог узнать. Покойный Перевозов был чумником, к тому же выходцем из четвертого Врекара, где, как выяснялось, все было как-то не так…

Краеву нужно было поговорить с кем-нибудь просто, по-человечески, без боязни быть разоблаченным. Но с кем? С чумниками? Пока он еще не знал, можно ли доверять им. Не знал…

– Встретимся, Салем, – сказал он. – Поговорим. Если ты захочешь со мной говорить. Я не люблю игры в одни ворота, Салем.

Поскольку Краев, он же Перевозов, был новоприбывшим, ему предложили на выбор список жилья, в котором он мог бы поселиться. В списке было около пятидесяти квартир и отдельных домов – в аренду или на продажу. За все нужно было платить, никаких общежитий не предусматривалось. Это было несколько неожиданно для Краева – он ожидал увидеть во Врекаре нечто вроде усовершенствованного социализма. Цены на жилье показались ему чудовищными – ни один немец не потянул бы такие огромные рублевые счета. Свинство какое-то! И это они называют жить на всем готовеньком?!. Однако, когда Краев проверил карту Перевозова в банкомате и получил информацию о его счете в банке, он воспрял духом. Денег там дежало столько, что можно было жить пару лет безбедно, не ударяя пальцем о палец. Перевозов, оказывается, при жизни был богатеньким. Интересно, чем он занимался?

Конечно, Краев мог бы снять деньги и со своего немаленького счета. Это было бы честнее, чем грабить чужого человека, пусть даже покойного. Но Краев прекрасно понимал, что это невозможно – в Москве давно обнаружили его исчезновение и теперь, само собой, землю роют носом в его поисках. Стоит только номеру личной карты Краева промелькнуть в сети… Он не успеет отойти и на десять шагов, как его скрутят.

Нет уж. Свобода дороже.

Николай не слишком задумывался о последствиях своих незаконных поступков. В конце концов, он совершил первое преступление, когда воспользовался чужой картой и выдал себя за другого человека. Какая разница теперь – одним преступлением больше, одним меньше. Если они захотят наказать его, то накажут и без вины. Если захотят простить – простят.

Почему-то в Краеве жила тупая уверенность, что в тот момент, когда Давила сказал ему: "Иди и разбирайся сам", то этим выдал Краеву некую лицензию на умеренно противозаконную деятельность. Законный способ разобраться во всем был только один – стать одним из них. Стать бараном. Этот путь Краева никак не устраивал. Когда-то он отказался стать одним из избранных. Теперь избранными стали большинство жителей страны. Значит, Краев должен был присоединиться к немногим оставшимся неизбранным – к изгоям, не подающимся перевоспитанию. К чумникам.

В настоящее время Николай сидел в бюро по найму жилья седьмого Врекара и изучал цветные проспекты с фотографиями домов и комнат. Он рассеянно перелистывал уже третий альбом подряд и думал о чем угодно, только не о том, чем следовало думать. Впрочем, девушка-клерк не торопила его – она полулежала в кресле, положив ноги на журнальный столик, курила и читала книгу. Что само по себе уже было приятно после вопиющей нелюбви к чтению и курению со стороны «правильных» московских людей.

Взгляд Краева остановился на фотографии интерьера одной из квартир. Комната с гладкими стенами интенсивно-синего цвета, круглые окна, похожие на иллюминаторы, светлая мебель простых геометрических форм. Во всю стену яркой белой краской был нарисован большой пароход. Задняя часть лайнера была прорисована в гиперреалистической манере – ютовая палуба, шлюпки, шлюпбалки, шпиль, кормовой якорь, вплоть до каждой заклепки на пузатом борту. Это больше напоминало фотографию, чем картину. Количество деталей картины уменьшалось по мере перехода к средней части парохода, а в носовой части корабль и вовсе превращался в детский рисунок – корявый, но милый, с дымом-спиралью, выходящим из трубы.

Краев стоял и обалдело хлопал глазами, не мог оторвать взгляд от парохода. Этот лайнер словно двигался во времени, самим своим устройством изображая эволюцию. Только двигался он в направлении, противоположном движению каждой человеческой особи и всего сообщества людей в целом. Корабль плыл от сложного (и даже нарочито усложненного) к простому. К естественному, как детство, восприятию жизни.

Краев всмотрелся в рисунок внимательнее, пытаясь найти тонкую мембрану, которую прорывал корабль в своем переходе из сложного в простое. Но четкой границы не было. Тысячи мелких, тщательно прописанных деталей постепенно теряли свою интенсивность и множественность, превращаясь в толстые примитивные линии.

Если бы этот пароход изображал Россию, то Россия плыла задом наперед.

– Это что? – Краев постучал ногтем по картинке. – Что за квартира?

– Это? – Зеленоволосая девчонка подвинула к себе проспект, бросила быстрый взгляд на фотографию. Краеву показалось, что она немного смутилась. – А, это однокомнатная. Первый этаж, в двухэтажке, улучшенная планировка. Дом новый, кибермодерн, две тысячи пятый год постройки. Комната одна, но по размерам будь здоров – пятьдесят квадратов. Во дворе бассейн…

– Кто это нарисовал? – Краев снова ткнул пальцем в пароход. – Эту вот картину?

– Старик нарисовал, – сказала девушка. – Ну да, Старик. Он же был художником – сам и нарисовал. Он везде рисовал шизовые картины на стенах. У нас их штук двадцать в городе.

– Старик? Кто это?

– Ну, Старик. Он жил в этой самой квартире.

– Как его звали?

– Не знаю. Извини, в самом деле не знаю. Да и никто не знал, по-моему. Просто Старик. Все его так звали.

– А как он выглядел? – Краев закусил губу, пытаясь скрыть волнение. – Ты видела его?

– Видела, конечно. Все его видели. Он любил зайти вечером в бар, подсесть к кому-нибудь, выпить водки. Старикан любил поболтать. А как он выглядел? – Девчонка неопределенно помахала в воздухе тонкими пальцами с ногтями, раскрашенными во все цвета радуги. – Ну так… Никак, в общем.

– Он был похож на индуса?

– На индуса? – Девушка задумалась. – Нет, кажется. Иногда мне казалось, что он негр. Но у него были голубые глаза, это точно. Или карие. И волосы такие длинные. Или короткие?..

Девчонка задумалась.

– Не понимаю, – громко сказал Краев. – Если он так необычно выглядел, почему же ты его не запомнила?

– Здесь же седьмой чумный город! – произнесла девушка, недоуменно уставившись на Краева. Правый глаз ее был ярко-золотого цвета, левый переливался рубиновыми оттенками. – Здесь у нас все выглядят каждый день по-разному. Я соседей своих не всегда узнаю – мода такая.

– Что у тебя с глазами?

– Ничего. Контактные линзы. Ты с луны, что ли, свалился – вопросы такие задаешь?

– Я из четвертой зоны.

– Из четвертой? – Огонек любопытства пробился даже через цветные пленки линз. – Круто! В первый раз вижу живого полумеха! А чего у тебя руки такие?

– Какие?

– Ну, обычные.

– А какие они должны быть?

– Ну… Ты что, не знаешь, какие руки должны быть у полумеха?

– Какие?

– Железные!

– Голова у тебя железная! – рявкнул Краев. – Напридумывали тут всяких сказок про "четверку"! С жиру тут беситесь! Линзы всякие понадевали…

– Да ладно, – настырная девчонка и не думала смущаться, – все знают, что на "четверке" живут ненормальные. Полумехи, параспосы и долгоноги. Ты кто?

– Я головорог, – вполголоса сообщил Краев, наклонившись к девушке для большей интимности. – У меня рога растут на башке. Они же – антенны. Посылают сигналы в космос. Я разговариваю с марсианами – на немецком языке. Эти тупые марсиане по-русски не волокут, представляешь?

– Да? – глупая девчонка вылупила глаза. – А покажи рога!

– Нету! – Краев взъерошил седую шевелюру. – Спилили перед командировкой. Для конспирации. Видишь, перхоть? – Краев наклонил голову. – Это опилки от рогов! Но это ничего. Рога снова отрастут – через пару недель. Приходи в гости, дам потрогать.

Девушка захохотала. Прикрыла ладошкой рот, покраснела вся так, что веснушки на курносом носу слились с общим пунцовым фоном. Это был настоящий, живой смех, не испорченный никаким воспитанием.

– А ты ничего, джанг! – наконец сказала она, вдоволь наржавшись. – Ты забавный. Заходи вечерком в бар "У моста", расскажешь еще чего-нибудь. У нас там компания продвинутая. Ты постригись только. У тебя причесон просто неприличный. Это ж надо, придумал… Рога!

Она снова хохотнула.

– Куда Старик делся? – спросил Краев. – Умер?

– Какой Старик?

– Который в этой квартире жил!

– А, Старик? Ушел куда-то. Ушел, и все. Больше его не видели.

– Куда? – опешил Краев. – У вас тут что, въезд и выезд не контролируется?

– Нет, так просто не уйдешь, – сообщила зелененькая. – "Правильные" ставят на учет всех. Но старикашка умудрился пропасть. Зашел к соседу, сказал, что уходит. "На, – говорит соседу, – тебе ключи от квартиры, отдай их в жилуправление. Пусть квартиру продадут. А я пойду, мне надо идти дальше". Сосед сообразил через пару минут, что происходит, выскочил за Стариком, а того уже и нету. Никто его больше не видел.

– Давно это было?

– Пару месяцев назад. Вот, теперь его квартира продается.

– Я возьму ее в аренду, – торопливо сказал Краев. – Других претендентов на это жилье нет?

– Нет. Никто не хочет жить в этой квартире, – откровенно сообщила девушка. – Странная она какая-то. Тебе не страшно?

– Не страшно. Я смелый.

– Ладно. – Девушка застучала разноцветными копытцами по клавишам компьютера. – Договор составляем?

– Да, давай.

Краеву не терпелось попасть в эту комнату и увидеть все собственными глазами.

Страна Чудес, да и только.

* * *

В чумном городе все звали друг друга на "ты". Это было фирменным знаком чумников, чертой их вынужденного братства заключенных. Но не самой удивительной чертой.

В чумной зоне все было удивительным. Собственно говоря, город, отведенный под седьмой чумной карантин, был велик для небольшого количества людей, проживающих здесь. Он был похож на пиджак пятьдесят восьмого размера, снятый с откормленного квадратного мещанина и наброшенный на плечи хрупкой утонченной девушки. Внутри мрачной бетонной стены, окружающей Врекар, процветала такая вычурная эклектика, что у Краева глаза лезли на лоб. Он шел пешком – оказался от аренды эмобиля. Честно говоря, он давно уже не водил машину – с тех пор, как его больное колено сделало невозможным безопасное управление автомобилем. Теперь, кажется, ноги были в порядке, но Краев еще не готов был взять управление транспортом в собственные руки. Он шел пешком и изумленно вертел головой, как подросток, впервые попавший на выставку авангардного искусства.

В городе чумников странно соединялись признаки заброшенности и помпезной роскоши. Дома немыслимой конфигурации, фантастической архитектуры и невероятной расцветки соседствовали с огромными кучами строительного мусора, небрежно отодвинутыми в сторону бульдозером. Жилые дома были окружены милыми заборчиками, внутри двориков на фоне зеленых аккуратных лужаек стояли белые статуи в античном стиле, росли кусты и деревья, подстриженные в виде скульптур. Потом улица вдруг превращалась в ряд заброшенных зданий – некоторые были относительно целыми, некоторые – с полуразрушенными стенами, обтянутыми серыми сетками, чтобы, не дай бог, кусок бетона не свалился кому-нибудь на голову. Главная дорога являла собою пример обычного российского порядка и ухоженности, боковые же проулочки зияли язвами провалившегося асфальта и кое-где были напрочь перегорожены упавшими деревьями.

На улицах царила удивительная пустота. Три часа дня – и ни души. За полчаса, пока Краев шел к центру города, лишь пара эмобилей прошуршала мимо него шинами.

Центральная площадь городка была вымощена неровными базальтовыми плитами, насечки на них образовывали узор, похожий на шумерскую клинопись. В середине площади находился удивительный фонтан – почти точная копия знаменитого брюссельского "Писающего мальчика". Только если оригинал статуи в Брюсселе был размером меньше метра, то монстр, который возвышался посередине чумной зоны, имел рост метра три с лишком. Писал он с пятиметрового постамента – черного, как ночь, струя его била мощно и уверенно, словно из пожарного брандспойта. Кроме того, время от времени тонкие струйки воды вылетали из ушей мальчика, что сопровождалось звуком, похожим то ли на ржание лошади, то ли на скрип гигантских несмазанных петель.

"Неплохо, – пробормотал Краев. – Совсем неплохо". Взгляд его уткнулся на изящную медную табличку, привернутую к стене. "Площадь имени Пети Стороженко", – значилось там. Краев пошел дальше по площади и обнаружил, что фонтан закрывает собой постамент поменьше – каких-то жалких три метра красного гранита. К постаменту была прислонена чугунная лестница, а по ней карабкался двухметровый металлический человек, отлитый из бронзы. Человек сей был одет как путешественник эпохи Возрождения – камзол с отворотами, кружевной воротничок, лосины, обтягивающие стройные мускулистые ноги, ботфорты выше колена. Благородную его голову увенчивала широкополая шляпа со страусиными перьями. Плечи человека были широки, талия узка. Человек улыбался и длинные остроконечные усы его победно топорщились.

"ОТ БЛАГОДАРНОГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА – ПЕТРУ АЛЕКСАНДРОВИЧУ СТОРОЖЕНКО, ИЗОБРЕТАТЕЛЮ ПОНЧИКОВ С АНАНАСАМИ" – гласили буквы, выбитые на пьедестале. Ниже находилась надпись поменьше: "По лестнице не лазить – уши оборву! Петя".

Краев почувствовал, что ему срочно необходимо освежиться. В смысле, тяпнуть чего-нибудь успокоительного, потому что бедные мозги его отказывались переваривать увиденное и услышанное за день. Сразу же за памятником находилось здание в неоготическом стиле, с красной черепичной крышей и остроконечными башенками, увенчанными петушками-флюгерами. На вывеске значилось: "Трактир имени Пети Стороженко". Краев потянул за латунную ручку и оказался внутри.

Длинные деревянные столы были пусты. В углу на помосте стоял большой стул из красного дерева с резными подлокотниками и спинкой. На стуле сидел пожилой пузатый человечек небольшого роста в тельняшке и брюках клеш. Лысую круглую голову человека увенчивала белая шапочка – нечто среднее между кипой и береткой. Человек курил трубку и с интересом смотрел на Краева. Клубы дыма плавали вокруг него, как возле маленького домашнего вулкана.

– Здравствуйте. – Краев деликатно кашлянул в кулак. – Скажите, у вас здесь алкогольная зона?

– У нас здесь чумная зона, братишка, – произнес толстячок неожиданно густым басом. – Это у баранов во внезонке выпить негде. А у чумников для хорошего человека всегда найдется чем промочить глотку. Ты как, хороший человек? Или нет?

– Человек я омерзительный, – сообщил Краев, забираясь на высокий табурет у стойки. – К тому же измученный воздержанием. Дай-ка, друг мой, чего-нибудь, чтоб по мозгам посильнее шарахнуло.

– Это как же так? – Человечек соскочил со своего деревянного трона, просеменил за стойку, изучил Краева прищуренным глазом. – То есть так, сразу, с улицы – и чтобы по мозгам? И чтобы покрепче? Позабористее? В три часа дня – и уже пить? Что же ты пьешь, моншер? Мескатоника, небось, потребуешь? А как насчет пончика с ананасами?

– Не надо мне мескатоника, – заявил Краев, с ходу отвергая напиток со столь подозрительным названием. – А вот пончик, пожалуй, съем. Ананасы свежие?

– Свежайшие, только сегодня с грядки. Сам растил. Никаких минеральных удобрений. Только натуральный навоз.

– Навоз тоже свой?

– Свиной.

– Ладно. Два пончика. И сто грамм водки. И пива, чтоб было чем эти пончики запить.

– Пончики запивают пивом только извращенцы, – сообщил толстячок.

– Я и есть извращенец, – веско сказал Краев. – Дай мне еще горчицы. Я буду макать в них твои пончики.

* * *

Пончики и в самом деле оказались вкусными. Пиво, как и положено, было холодным, водка – просто выше всяких похвал, хотя бы потому, что она просто была и можно было пить ее сколько угодно, не думая о здоровом образе жизни. Впервые за время нынешнего визита в Россию Краев почувствовал, что попал в место, где чувствует себя как дома. В место, где он хотел бы жить и мог бы жить. И это место называлось "чумной карантин".

– Слушай, а что это за памятник такой чудной там, на площади? – спросил он толстячка.

– Понравилось?

– Не то слово! – Краев показал большой палец. – Здорово, просто потрясающе! Такая, понимаешь ли, экспрессия! Ботфорты эти… И шляпа…

– То-то… – Толстячок удовлетворенно расправил пышные усы. – Это памятник Петру Стороженко! Великий человек этот Петя Стороженко, скажу я тебе! Ой, великий!

– А кто он такой?

– Это я! – человечек ткнул пальцем себя в грудь. – Петя Стороженко. Будем знакомы.

– Ты?! – Краев едва не подавился пончиком. – Так это… А кто тебе памятник поставил?

– Я сам и поставил, – сообщил Петя. – Площадь большая, чего ей пустовать-то? Сперва тут какой-то коммунистический деятель стоял – я из него писающего мальчика сделал. Помнишь, как Микеланджело говорил: "Главное – отсечь все лишнее". Лишнее я отсек, то, чего не хватало, приделал. Неплохо вышло? Правда, зимой воду приходится отключать – струя замерзает. А потом, получив общенародное признание, решил я поставить памятник самому себе. Я и жене своей памятник поставлю. Он уже почти готов – в виде Статуи Свободы. Только вместо факела в руке – швейная машинка. Женушка у меня портниха, а людей труда надо прославлять.

– Так тот мужик на лестнице… Он, вроде, на тебя не похож?

– Как не похож? – Петя попытался втянуть живот, нависающий над ремнем. – Очень даже похож! Как профессионал тебе говорю.

– Так ты выходит, скульптор?

– Заслуженный скульптор Российской Федерации Стороженко Петр Александрыч. – Толстячок приложил руку к груди и церемонно поклонился. – У меня три памятника стоят в Саратове, два – в Нижнем, два – в Омске, целых четыре – в Петрозаводске. Даже в Москве один есть, правда, маленький. Памятник Апельсинову-Сухрадзе. Может, видел?

– Нет…

– Будешь в Москве, посмотри. Улица Веденяпина. Херовенький памятник, честно говоря. Да в Москве-то разве разгуляешься? Нет, подумай, до чего жизнь – штука дурная! При коммунистах только Лениных ваяли, по три штуки за год, авангард был в полном загоне. Потом коммунистов скинули, свободу творческой мысли объявили, так денег не стало! Теперь и денег хоть отбавляй, и мозги еще не засохли, так нет – сижу в чумной зоне, наружу ни шагу. Я, брат, между прочим, до чумы все заграницы объездил! Даже в Аргентине был. А теперь жарю пончики и делаю памятники самому себе. Судьба-злодейка. Что тут скажешь?..

– А площадь кто в честь тебя назвал?

– Я и назвал. У тебя что, возражения имеются?

– Нет… Красивое название.

– Слушай! – Петя воодушевился. – Тут в городе еще три площади ничейные есть! Хочешь, одну в честь тебя назовем? Тебя как зовут?

– Сергей Перевозов.

– Вот! Я и памятник тебе сварганю! Только они это… неблагоустроенные площади. Там поработать надо будет как следует. Ну, это мы сделаем! Сашка нам бульдозером все разгребет. Плиты на складе выпишем, там еще тонн сто осталось. Крановщик у нас, правда, умер два месяца назад от чумы… Ну да ладно! Я сам за кран сяду! Я умею малость. Кранов у нас штук пять бесхозных стоит. Короче, будет у тебя своя площадь! Ты подумай, а? Площадь имени Сергея Перевозова!

"Этого еще только не хватало. Изваять меня в виде троицы… Триамурти: Краев, Шрайнер и Перевозов. Три источника, три составные части расстройства личности".

– Нет, – сказал Краев. – Ни к чему это, обойдусь без площади. Извини, Петя.

– Вот, все вы так! – Стороженко удрученно развел руками. – Деградирует чумной народ. Вспомни, что пять лет назад было! Сообща город своими руками поднимали. Конфетку ведь сделали, а не город, получше, чем в любой Швейцарии. У меня заказов на скульптуры на год вперед было. А сейчас что? Раньше шести вечера ни одна собака не просыпается! Зажрались! Только до бара доползти, мескалина тяпнуть, чтобы потом слюни пускать да в потолке свои глюки выглядывать. Слушай, мне кажется, что бараны этого и хотят – чтобы у чумников поскорее крыша съехала.

– Слушай, Петя, – сказал Краев доверительно, вполголоса. – Вот ты "правильных" сейчас ругаешь… Баранов, так сказать. Не боишься, что за хибон тебя возьмут когда-нибудь? Кто-нибудь настучит…

– Настучит?!! – Петя загрохотал раскатистым басом. – Да я пойду сейчас и приварганю к моему писающему мальчику голову нашего президента! И лозунг напишу: "Да здравствует агрессия!" Никто и пальцем не поведет!

– Почему?

– А потому что бараны не могут применять к нам силовые методы! Мораль им не позволяет! – Петя шарахнул мягким кулачком по стойке. – Ты! Ты кто такой? Ты иностранец, да? Ты как в зону-то попал?

– С чего ты взял? – смутился Краев. – Какой я иностранец, типун тебе на язык.

– Ты не баран! На барана не похож. Но и про чумников ни черта не знаешь. Сразу видно, что ты в первый раз в чумную зону попал. Значит, ты иностранец!

– Я русский.

– Я не спорю, что ты русский. Только последние восемь лет ты жил где-нибудь за бугром. А потом вернулся на родину – ностальгия замучила. Тебе сделали прививку, провели тесты, выяснили, что ты неиммунный, и отправили в чумную зону. Ты что, думаешь, один ты такой олух нашелся? Мы таких иностранцами и называем! Ну, угадал я?

Николай съежился, по спине его побежали не то что мурашки – черные муравьи-убийцы. Он попался. Никак он не ожидал, что его раскроют так быстро. Болван. На что надеялся, гений конспирации? Первый же попавшийся скульптор по пончикам раскусил его, как мальчишку…

– Он не иностранец, – раздался голос за спиной Краева. – Он чумник. Из четвертого Врекара.

– Из четвертого?! – взвизгнул Петя. – Сукины дети! Я так и знал, что они додумаются до этого! Сами не могут с нами справиться, так подсунули сюда убийцу-полумеха! А я еще памятник ему хотел поставить! Я на твою могилу памятник сделаю! Руки вверх, падла! Тебе говорю!

Стороженко выхватил из-за стойки огромный черный ствол и направил его на Краева. Не милицейский электрошокер – скорее, крупнокалиберный пулемет – из тех, что оставляют в теле дырки шириной в полладони. Краев медленно поднял руки. В голове его было идеально пусто, только громкие удары сердца дрожью отдавались в коленках.

– Спокойно… – голос сзади определенно казался знакомым. – Не гони, Петя. Дай-ка я его потрогаю. Если начнет метаморфироваться – стреляй.

Краев почувствовал вдруг легкие удары по ногам, по ягодицам, по спине, по поднятым рукам. Его простукивали деревянной палкой, как простукивают мраморную статую в поисках пустот. Пустот, в которых могут быть спрятаны какие-нибудь сокровища. И не только сокровища. Кажется, тот, кто "трогал" Краева сзади, боялся ничуть не меньше, чем сам Краев.

– Я не полумех, – сказал Краев. – Я даже не знаю, что такое "полумех". Я надеялся, что вы мне это объясните, ребятки. А вы обращаетесь со мной, как с заминированным камикадзе. Не бойтесь, я не взорвусь. Максимум, на что я способен – испортить воздух.

– Ни черта не понимаю, – сказал человек сзади. – На полумеха ты действительно не тянешь – ни железа, ни пластика. Ты действительно из Инкубатора? Из четвертого Врекара?

– Да.

– Почему же ты ничего не знаешь? Почему так дико себя ведешь? Почему от нас не прячешься?

– Потому что мне затерли память, – произнес Краев. – Я понятия не имею о том, что это такое – четвертый Врекар. Возможно, я и был каким-нибудь полумехом, или долгоногом, или еще кем-нибудь. Но я не помню ничего за последние восемь лет – ни одного дня. Из моей жизни стерли восемь лет и отправили сюда, в седьмой карантин. На отдых, может быть?

– Сейчас посмотрим, на какой отдых тебя отправили. Раздевайся.

– Как? Совсем?

– Совсем.

Краев обреченно стягивал с себя одежду. Чувствовал он себя совсем униженно. Но куда было деваться? С таким пулеметом не поспоришь.

– Повернись.

Краев развернулся и сразу же смущенно прикрылся руками. Сзади него стояли парень и девушка.

Парнем был Салем. В руках он держал длинную деревянную палку, подсоединенную золотистыми проводками к черному ящичку, висящему на груди. Девчонке было чуть больше двадцати лет. Голова ее была обрита наголо, почти как у Салема, только посередине черепа шла тонкая косичка желтого цвета, с вплетенными серебристыми полосками. Косичка доходила до затылка и раздваивалась там на два хвоста, к каждому из которых был прикреплен светящийся шар, размером с бильярдный. Несмотря на столь оригинальную прическу, способную, по мнению Краева, изуродовать любое человеческое существо, девушка была красива. Большие глаза, обведенные черными линиями и фиолетовыми линиями на манер мишеней. Прямой правильный нос. Губы – накрашенные зеленой помадой, сжатые напряженно, и все равно красивые. Мускулистый подтянутый живот – полоской между короткой обтягивающей майкой и полосатыми бриджами. У этой девчонки все было на месте. На месте находился и электрошокер, направленный Краеву прямо в грудь. Девушка держала его уверенно – так, словно не выпускала из рук с самого рождения.

– Лиза, твое слово – последнее, – сказал Салем. – Этот тип – полумех?

– Нет, – произнесла девушка. И опустила оружие.

ГЛАВА 3

КРАЕВ МЕНЯЕТ ПРИЧЕСКУ

Краев наконец-то попал в свое новое жилище. К сожалению, не было возможности как следует рассмотреть его, хотя оно того стоило. Вместо этого Краеву пришлось принимать гостей.

Если говорить точнее, Николай Краев был отконвоирован до своей квартиры и подвергнут допросу. Давно Краеву не приходилось так туго.

Когда-то он свято соблюдал принцип – не лгать. Этим ограничением он неизменно ухудшал собственную жизнь и испортил ее до такой степени, что ему пришлось удрать из России. За последние шесть лет, с тех пор как Краев стал Шрайнером, он превратился в профессионального лжеца. Это намного расширило его пространство: узкий жизненный канал, по которому когда-то с трудом продирался его корабль, превратился в относительно просторную акваторию. Разумеется, она была заполнена мутной водой, над ней витали не самые приятные запахи, зато возможностей для маневра стало хоть отбавляй. Краев стал не просто лгуном – он стал игроком на сцене, почти профессиональным актером. В этом был своеобразный вызов: вот, мол, Россия, не захотела ты меня, прежнего Краева, увешанного самозапретами, так получай нового Шрайнера, сохранившего в душе высокие моральные цели, но не гнушающегося в их достижении никакими средствами.

И в этом была ложь перед самим собой. На самом деле Краев не так уж и изменился. Он вовсе не стал суперменом, ловко обходящим любые препятствия. Запреты все так же сидели в его сознании, не позволяли совершать подлость по отношению к другим людям – как к ближним, так и вовсе незнакомым. Начисто отвергали возможность предательства. И, самое главное, никак не давали поверить, что все в мире подчиняется циничному расчету. Стало быть, Краев был все так же слаб, хотя и скрывал свою слабину. И сейчас ему нужно было вести себя крайне осторожно.

Мебель в комнате радовала взгляд – как и ожидал Краев. Он доверился вкусу Старика, и Старик его не подвел. Вкус у него был отменный. Белый квадратный стол, белая прямоугольная кровать, белые шкафы, массивные белые стулья с высокими спинками. Все белое. Причем никакого пластика – дерево, обработанное неким составом, сохраняющим шероховатую фактуру лиственной породы. На западе Краев не видел такого никогда.

Вот только сиденье стула было жестковатым. Краев мог ощутить это в полной мере, собственной, пардон, костлявой задницей, потому что его прикрутили к стулу самым немилосердным образом. Усадили на стул, связали руки сзади за спинкой, а ноги обмотали клейкой лентой. Стреножили.

– Зря вы это, ребята, – заявил Краев. – Никуда я от вас не сбегу. Если вы даже выгоните меня взашей, снова проберусь к вам, потому что я очень любопытный человек. Я рад, что нашел вас.

– А вот нас это совсем не радует, – угрюмо сообщил Салем. – Потому что нет тут причин для радости. Когда до чумника добирается полумех из "четверки", радоваться чумнику не с чего.

– Я же сказал вам, что я не полумех. И что ни черта не помню о самом себе.

– Это хуже всего.

– Почему?

– Потому что ты сам не знаешь, для чего тебя сюда послали. А знает это только тот, кто тебя сюда закинул – в этом можешь быть уверен. Сейчас ты мирный и вежливый, но как только увидишь того, кого тебе положено убить, в твоем блокированном мозге сработает переключатель. Щелк! – Салем хрустнул пальцами. – А дальше ты перестанешь соображать, превратишься в оружие, в механическое средство уничтожения, и разнесешь в ошметки того человека, которого тебе запрограммировано убить. А может быть, и десять человек. Или двадцать – полумеху это вполне по силам.

– Блин, да объяснишь ты в конце концов, что это за хрень такая – полумех? – рявкнул Николай.

– Полумеханический человек. Киборг, созданный для убийства.

– Она же сказала тебе, что я не киборг, – Краев кивнул на Лизу, хладнокровно обследующую шкафы. – Чего тебе еще надо?..

– Она сказала… Она много чего сказала… – Салем подошел к Краеву и резко дернул его за волосы – так, что Краев взвыл и слезы выступили на его глазах. – Похоже, патлы у тебя настоящие.

– А какие еще? – зарычал Краев. – Синтетические? С жопы пересаженные?

– Сейчас мы тебя пострижем. Ой, пострижем. Оброс, как повстанец, – бормотал Салем, копаясь в своей большой сумке. – Сделаем тебе нормальную прическу, хоть на приличного человека станешь похож. Спасибо потом скажешь…

Он извлек портативную машинку для стрижки, нажал на кнопку. Машинка зажужжала как огромное насекомое.

– Не смей! Скотина! – Краев задергался, сделал попытку свалиться вместе со стулом, но парень уже навис над ним сзади, схватил одной рукой за плечо. Холодный металл чиркнул по черепу и первые пряди седых волос Краева упали на пол.

Краев затих. Внезапно он подумал, что нет унижения в том, что его простукали палкой, потом раздели, а теперь стригут наголо. Это просто необходимые процедуры, цель которых – не унизить его, пришельца, а просто обезопасить себя. Салем боялся Краева гораздо больше, чем Краев Салема. И, наверное, у Салема были для этого веские причины.

– Слушай, брат, – сказал Краев. – Ты все не сбривай, а? Посередине мне оставь волосы. Я потом гребень себе сделаю. В зеленый цвет покрашу – как у панка. Ты знаешь, кто такие панки, а, Салем?

– Знаю, – сказал Салем, ловко орудуя прибором. – "Анархия в Соединенном Королевстве". "Секс Пистолс". Сид Вишес убил свою подружку. Убил, закопал, надпись написал. Я еще помню кое-что из дочумной жизни, полумех. "Мама – анархия, папа – стакан портвейна".

– Сколько тебе лет тогда было?

– Двадцать. Я жил в Сибири, в славном городе Кемерово. Был помешан на компьютерах. Плевать мне было на чуму, и на смуту и на все прочее. Я даже не знал, что вокруг происходит. Мне нужно было доделать одну программу, поэтому две недели подряд я ел и спал рядом со своим компьютером. И обнаружил, что в мире что-то происходит только тогда, когда погас свет. Вырубили свет во всей стране, ты помнишь?

– Да.

– Гады. Выключили электричество. Бесперебойника у меня не было, и вся моя работа пошла к чертям собачьим. Мне пришлось очнуться и вспомнить, что в мире есть еще что-то кроме компьютеров. Я вышел на улицу, чтобы купить себе жратвы. Думал – на час. Но оказалось – навсегда. Домой я уже не вернулся.

– Что случилось?

– А ты не знаешь? С тобой что, по-другому было? Меня забрали и забрили. Сделали прививку от чумы, дали в руки автомат и отправили на "объект". И две недели я охранял какой-то склад вместе с тремя такими же как я мальчишками и одним пожилым майором в отставке. Обитали мы в блокпосте, сварганенном из железнодорожных шпал. Воняло там креозотом до тошноты. Три дня у меня была температура под сорок, я валялся на полу и подыхал. Ни у кого из других парней такой лихорадки не было, хотя им тоже только что сделали прививку. Все думали, что у меня чума. Но отнеслись ко мне по-человечески – пить давали, кормить пытались… Через три дня я неожиданно очухался и почувствовал себя как огурчик.

– От кого вы охраняли склад?

– От бандитов, от гопоты всякой. Я и сам не знаю, кто там всем этим командовал. Майор сказал, что мы – вроде как народное ополчение. Добровольное… – Салем саркастически хмыкнул. – А на наш склад могут напасть повстанцы. Так мы и куковали две недели. Никто на нас не нападал. Еду нам привозили через день – хреновенькую, но в достаточном количестве. Патронов было по рожку на брата. Скучали, байки травили. Вот тут я и начал замечать, что происходит с ребятками что-то не то. Сперва они дружно бросили ругаться матом, а когда я вворачивал какое-нибудь крепкое словцо, вздрагивали. Потом отказались от курева и боевых ста грамм – нам изредка привозили бутылку-другую водки. Автоматы эти придурки сложили в кучу и больше к ним не прикасались. Более того, они заявили, что людей убивать нехорошо, поскольку это противоречит заповедям божьим. Представляешь херню такую?

– Представляю…

– Короче говоря, мне стало не по себе. Майор еще держался пару дней, а потом и его скрутило. Его автомат оказался в общей куче. Я остался один нормальный в этой компании. Они почти перестали разговаривать со мной – смотрели на меня, как на какое-то чудовище. Сидели целыми днями на шпале с блаженными физиономиями и обсуждали то, как неправильно устроен этот мир и как они изменят его, когда закончится смута. Для меня это было дико. На нас не нападали, да. Нам везло. Но могло и не повезти, потому что в городе шла самая натуральная война, выстрелы слышалась со всех сторон. А эти… Подняли лапки, заранее сдались.

– Превратились в баранов?

– Да. Именно в баранов. А я – нет. Тогда я еще не знал, чем все это кончится. Я просто думал, что ребятишки свихнулись от страха, от неопределенности и постоянной вони. Что они спасаются от дурной жизни мечтами блаженных дурачков.

– И чем все это кончилось?

– Резней. К нам подкатила легковушка и из нее вышли четверо. Очень они мне не понравились: обвешаны оружием с ног до головы, на мордах черные маски. Пока мои барашки расчухивали что к чему, я схватил автомат и пару рожков, сиганул через заднюю дверь и спрятался за блокпостом. Эти, из машины, не увидели меня – повезло мне. Один из них гавкнул: "Всем выйти из укрытия, руки за головой". И что ты думаешь? Пацаны и майор вышли, как миленькие. Улыбались даже, идиоты. Мол, мир, любовь и все такое… Их построили у стены рядком и перерезали им глотки ножом – патроны, наверное, экономили. Перерезали как натуральных овец, на глазах друг у друга. И никто даже попытки не сделал сопротивляться или сбежать. Стояли и ждали, пока дойдет очередь подохнуть. Боже мой… Бедные тупые бараны…

Салем громко шмыгнул носом. Краев обнаружил, что машинка затихла – видно, Салем уже сбрил с его черепной коробки все лишнее. Колени Краева были усыпаны волосами.

– А что случилось дальше?

– Я убил этих бандюков. Убил их на хрен. Наверное, не стал бы высовываться, но они сами нарвались. Когда они расправились с пацанами, двинулись к складу. А я находился между стеной склада и блокпостом, и деваться мне было некуда – они увидели бы меня сразу. Поэтому, как только они поравнялись со мной, я начал стрелять – практически в упор. Свалил всех четверых с первой очереди. Один умер сразу. А потом я сменил рожок и добил остальных троих – в месиво. Я очень боялся их. Я не мог позволить им остаться в живых.

– А потом?

– А потом засел в укрытии. Все оружие собрал и зарядил. Я сидел в вонючих стенах и смотрел на мир через щель амбразуры, ждал, когда мир придет убивать меня. И готов был обороняться до последнего патрона. А восемь мертвецов валялись там, где им пришел конец – распухали и гнили на жаре.

– Сколько ты так просидел?

– Всего день. Но, знаешь, полумех, этот день был не самым приятным и коротким в моей веселой жизни, он длился целую вечность. А потом приехала машина – та, которая привозила нам жратву. Оттуда вылез капитан Лифанов – я знал его по предыдущим приездам. Он осмотрел трупы, пересчитал их, и понял, что одного не хватает. Вот такой он был умный дяденька, этот капитан Лифанов – все схватывал на лету. Он опустил свою пушку стволом вниз, повернулся к посту и крикнул: "Эй, ты там?" А я сидел и молчал. Я целился в его башку – знал, что если он сделает шаг в мою сторону или поднимет ствол, расстреляю его на хрен. Знаешь, что он сказал?

– Что он сказал? – хриплым эхом отозвался Краев.

– "Не стреляй, – вот что он сказал. – Сынок, я не баран, не мародер и не повстанец. Я такой же как ты, сынок. Я нормальный. Вылезай. С тебя достаточно, сынок".

Салем замолчал. Девушка Лиза, судя по всему, нашла то, что искала по всей квартире – полупустую бутылку какого-то пойла без этикетки. Она уже основательно приложилась к ней и теперь протянула Салему.

– Без галиков? – Салем с подозрением обнюхивал горлышко.

– Чистая, – произнесла Лиза. – Синтетика, конечно, но без дряни. Двадцать градусов. Пей.

Салем запрокинул голову, треугольный кадык его заходил вверх-вниз.

– Дайте глотнуть, – попросил Николай.

– Пока рано. – Салем вытер губы рукавом. – Напьешься, и все дельта-фазы мне смажешь.

– Что дальше-то было?

– Когда?

– Когда ты в блокпосту своем сидел?

– Странно ты себя ведешь… – Салем задумчиво качнул головой. – Странно. Если ты чумник, то ты сам должен знать, что тогда было. Если ты баран… Нет, ты не баран – это и так видно. Может быть, ты и вправду иностранец?

– Я чистой воды чумник. Только ничего не помню.

– Ты темнишь, джанг. Ей-богу темнишь. Ладно, сейчас мы все узнаем…

Салем извлек из сумки фолдер и установил его на столе. Достал две пластинки из толстой золотистой фольги, намазал их прозрачной гадостью, похожей на разведенный мед, и аккуратно приклеил к черепу Краева – по одной пластинке с каждой стороны темени. Расправил фольгу, отступил на шаг и полюбовался собственной работой.

– Знаешь, на кого ты сейчас похож? – спросил он. – На параспоса. Ты – вылитый параспос.

– Спасибо за комплемент, – буркнул Николай, прикидывая, что это за слово такое – "параспос". "Парашютист с постелью"? "Паразит с похмелья"? Впрочем, тогда бы это звучало как "параспох". А окончание "по х…" могло означать и кое-что другое. В любом случае, слово "параспос" не понравилось ему точно так же, как и "полумех". Не хотел он быть ни тем, ни другим.

– Сейчас я буду тебя сканировать, – сообщил Салем. Теперь он сидел за столом спиной к Краеву, пальцы его бегали по клавиатуре. – Если ты параспос, ты уже знаешь, что это такое. Тебе уже не раз делали такое.

– Я – параспох, – заявил Краев. – Это значит, что мне все по одному месту. Давай, Салем, сканируй. Я сделаю так, что у тебя на экране возникнет полный набор матерных слов – это и будет правдивой информацией. Тем, что я о тебе думаю…

Вдруг он почувствовал дурноту. Ему делали сканирование мозга совсем недавно, на станции эпидемконтроля, но тогда это было совсем по-другому. Тогда ему не брили башку, тогда он не чувствовал такого сильного головокружения. А сейчас ему показалось, что стул вместе с ним взмыл в воздух и начал раскачиваться самым подлым образом – очевидно, готовясь произвести фигуры высшего пилотажа. Краев собрался было возмутиться, крикнуть Салему, чтобы тот прекратил свои бесчеловечные опыты. Но не успел – в полу под стулом образовалось черное отверстие, и Николай ухнул туда, вниз, со скоростью метеорита, врезавшегося из космоса в верхние слои атмосферы.

* * *

– Привет, человек, – произнес Старик. – Решил навестить старого собутыльника? Ну что ж, садись.

– И как же я могу это сделать? – поинтересовался Краев. – Ты видишь, что со мной сделали?

Николай Краев парил в воздухе, все так же привязанный скотчем к стулу. Он болтался в свободном пространстве, в полуметре от острого края скалы, над глубокой пропастью. На треугольном дне ущелья, далеко внизу, ревел пенистый поток горной реки. Краев старался не смотреть на него. Конечно, все это было очередной галлюцинацией. Но Николай не захотел бы такого даже в бреду – пролететь двести метров, размахивая руками и ногами, грянуться всем телом об пики камней, окровавить их, и снова падать по инерции все ниже и ниже, уже бездыханным трупом, теряя с каждым ударом о скалы очередные части своего бывшего тела.

Старик устроился с комфортом. На широком, ровном и абсолютно горизонтальном выступе скалы стоял столик и два кресла, обтянутых белой кожей. Стол был неплохо сервирован: супница, салатница, горки изысканных блюд, украшенных зеленью и цветами, китайский фарфор, золотые бокалы на тонких ножках, пузатая бутыль вина в оплетке из виноградных прутьев. Сам Старик восседал в одном из кресел. Глаза его были устремлены в тарелку, в ней лежала зажаренная целиком небольшая птица, с коей Старик ловко разделывался ножом и вилкой.

– Ах, вот оно что… – Старик поднял голову и задумчиво посмотрел на Краева. – Тебя привязали к моему стулу. Хороший стул. Жалко его терять…

– А меня тебе не жалко терять? – выкрикнул Краев.

– Ладно. Ты сделал выбор. Избавимся от стула, а тебя оставим.

Старик поднял руку, рассек воздух ножом. Николай услышал скрежещущий звук, словно клейкую ленту, которой он был прикреплен к злополучному предмету мебели, перепиливали тупым зазубренным ножом. Лента лопнула, стул отделился от Краева, полетел вниз, кувыркаясь в воздухе, и раскололся в глубине пропасти на белые обломки.

Краев висел в воздухе в прежнем положении и боялся пошевельнуться.

– Что там со стулом? – поинтересовался Старик.

– Ра-ра-разбился, – зубы Краева громко стучали друг об друга. – Слу-слушай, Ста-старик! Спаси меня, а?

– Иди сюда. Здесь есть чем промочить горло. Сегодня моя очередь угощать.

– Ка-как идти?

– Ногами. Нижние конечности у людей, как правило, называют ногами. Вот и используй их, как положено.

Краев осторожно наклонился, перенес центр тяжести вперед, выпрямился и медленно встал. Все было так, как будто он действительно вставал со стула, находящегося на твердой поверхности. Только не было под ним ни стула, ни пола. Краев висел в воздухе.

– Давай, топай ножками, человек, – Старик взмахнул вилкой как дирижерской палочкой. – Перепелки остывают. Ты же не любишь размазывать застывший куриный жир? Сегодня у меня на редкость жирные перепелки.

Николай, несмотря на оцепенение, делал шажок за шажком и вскоре добрался до края уступа. После чего немедленно свалился на четвереньки и с воплями понесся прочь от ужасной пропасти, напоминая природной грацией африканскую обезьяну павиана.

– Я все же настаиваю, чтобы ты сел в кресло, – произнес Старик. – Я даже считаю, что это несколько неприлично с твоей стороны: я рассчитывал на приятную беседу, а ты носишься в четвероногом положении и кричишь подобно ослу.

Краев встал, отряхнул колени. В самом деле, что это он? Ну провалился сквозь дыру в полу, ну повисел над пропастью, ну прошел по воздуху аки по тверди земной. С обычными, нормальными параноиками и не такое бывает. Нет причин для расстройства. Николай наклонился над столом и омыл руки в чаше с розовой водой. Потом сел в кресло, взял накрахмаленную салфетку и положил ее на колени.

– И где же обещанная перепелка? – поинтересовался он.

Птица немедленно возникла на тарелке сама по себе, словно нарисовалась из воздуха.

– Я так и знал! – заявил Краев. – Все это обман. И жареное пернатое, и пропасть со скалой. Ты, обманываешь меня, Старик. Ты создал очередную иллюзию – к тому же банальную и истрепанную.

– Истрепанная иллюзия? – Правая бровь Старика едва приподнялась. – Оригинальное словосочетание. Что ты имеешь в виду?

– Ну все это… – Краев обвел рукой вокруг. – Что-то вроде виртуальной реальности, да? Почему все так стандартно? Эти горы, эта пропасть… Слушай, и почему ты ешь? Почему мы все время жрем, в конце концов? Этот стереотип уже навяз в зубах: я только что был в забегаловке Пети Стороженко, ел там пончики с ананасами и запивал их пивом, и, смею заметить, еще не проголодался с тех пор. И вот снова стол, снова еда, пережаренная перепелка. Терпеть не могу представителей отряда куриных – в живом виде, и тем более в мертвом. Не мог бы ты предложить мне что-нибудь иное? Например, томно извивающихся дев? Я оценил бы это…

– Как забавно устроены люди… – Старик усмехнулся, качнул головой. – Иногда я думаю: зачем я делаю все это? Зачем оказываю услуги людям, если они не в состоянии оценить их?

– Услуги? И какую же ты услугу ты мне оказываешь?

– Все очень просто. – Старик закончил обгладывать птичью косточку, положил ее на край тарелки и аккуратно вытер руку о полу халата, расшитого серебром. – Дело в том, что некий Салем сейчас сканирует твою память – там, в земной реальности. Это сканирование глубокое, в отличие от того, что тебе делали ранее. Более того, такое проникновение в твое сознание может нанести тебе вред. Скажу тебе по секрету, что оборудование Салема существует в единичном экземпляре – только в том городе, в котором ныне пребывает твое бренное тело. В сем городе, под названием Седьмой Временный Карантин, собрана элита электронных мастеров чумников, и в последние годы они изготовили множество уникальных приборов. Смею также заметить, что чумники не торопятся докладывать о своих изобретениях специальным службам вашей страны. Но спецслужбы догадываются об этом. Они боятся, что шаткое равновесие может быть нарушено, и в общем-то, имеют на это веское основание. В последнее время Салем очень испуган. Он знает, что специальные службы могут попытаться устранить лично его, как одного из главных нарушителей порядка. И в этом он тоже прав. Он думает, что ты – убийца, присланный, чтобы убить его. И если он обнаружит, что твоя память за последние пять лет не стерта, как ты это утверждаешь, то не станет с тобой церемониться, не станет разбираться, кто ты такой на самом деле – он просто убьет тебя, пока ты не пришел в сознание. Причем убьет так, что никто не заподозрит в этом насильственных действий. Тебя спишут как очередную жертву чумы.

– Так… – Краев помрачнел. – У меня есть шансы выжить?

– Ты сделал ошибку, когда затеял эту авантюру. Личную ошибку. Но люди – лишь винтики в огромном механизме. Каждый поставлен на определенное место, каждый вращается в определенном ритме, взаимодействует с другими составными элементами машины. Общая картина, кажущаяся на первый взгляд хаотичной, подчинена определенному порядку. Твоя роль очень важна. Если тебя убьют сейчас – раньше, чем положено, машина даст сбой и начнет двигаться в неправильном направлении. Потому я решил вмешаться.

– Спасибо, Старик! – произнес Краев с трогательной слезой в голосе. – Я ценю твою заботу. Особенно славно звучит то, что меня не убьют раньше, чем положено. А когда меня положено убить? И кто меня убьет? Ты не в курсе, случайно?

– Извини, не знаю. Обычно я не вмешиваюсь в дела людей, только общаюсь с теми из них, кто чем-то заинтересовал меня. Но сейчас я решил вмешаться: в течение того времени, пока мы беседуем, Салем будет находить в твоей памяти только пустоту. Надеюсь, это убедит его.

– Кто ты – ангел? Сам бог? Или, может быть, один из богов? Когда-то их много обитало на Земле…

– Боги никогда не обитали на Земле, – устало пробурчал Старик. – У богов своя обитель… Кто я? Никто. Один из Старых. Последний из Старых, который никак не может умереть. Что мне остается делать? Только наблюдать за людьми, и иногда пытаться помочь им. Хотя это не приводит ни к чему хорошему.

– Слушай, Старик… Твоя картина там, в доме… Этот корабль. Он производит потрясающее впечатление. Что ты хотел сказать этим?

– А ты что сам думаешь по этому поводу?

– Это путь, по которому нужно идти, и по которому мы не идем.

– Не совсем так. – Старик мягко улыбнулся. – Это просто инь , переходящий в ян . В моей собственной интерпретации – без Великого Предела. Я часто рисую инь и ян на своих картинах. Когда-то мы спорили с Чжоу Дуньи[5] об инь и ян . Я утверждал, что между ними не существует границы, есть только плавный переход – состояние, которое является и тем и другим, причем это состояние и есть жизнь. А чистый ян так же мертв, как и чистый инь . Чжоу смеялся надо мной. Он говорил, что как движение, так и покой могут доходить до предела. Говорил, что мудрость древних мне недоступна. Но что он мог знать о древних? Он был просто мальчишкой…

– Ты так стар?

– Гораздо старее, чем ты можешь себе представить. Память моя вмещает тысячелетия, но и она не бесконечна. Мое прошлое скрылось в бездне забвения. Иногда хочется заглянуть в бездну, но от этого так кружится голова…

– Наверное, ты знаешь ответы на многие вопросы, Старик? Что происходит здесь, в нашей стране? Объясни мне!

– Это болезнь. Новая болезнь человечества. Последняя ее болезнь…

– И что? Мы все погибнем?

– Все люди когда-нибудь умрут, – веско сказал Старик. – Не умирают только бессмертные. Но, поверь мне, бессмертие – болезнь похуже смерти. Болезнь, от которой не избавляет даже смерть.

– Я хочу, чтобы ты объяснил мне все, – заявил Краев. – Всю эту белибердень, которая происходит на моих глазах. Ты объяснишь мне все, и я все пойму, и, может быть, решу, что мне нужно делать…

– Ты хочешь заменить свою жизнь суррогатом?

– В каком смысле?

– Познание – смысл твоей жизни. Ты пытаешься познать мир – рискуешь собой, совершаешь поступки, которые кажутся нелепыми, но упорно идешь своей собственной дорогой – шаг за шагом. Сейчас ты предлагаешь мне украсть отрезок твоего жизненного пути – просишь, чтобы я рассказал то, что тебе предстоит познать самому. Я не буду этого делать. Проживай свою жизнь сам, и не позволяй никому делать это за тебя.

– Нет, почему же? – Краев еще пытался сопротивляться. – Я только хочу получить от тебя некую информацию…

– Информация – не познание. Познание – это нечто большее. Иди, человек, иди… Ты слишком задержался здесь…

– Подожди! – выкрикнул Краев.

Поздно… Старик медленно исчезал, растворялся в воздухе вместе со столом, недоеденной перепелкой, горами и пропастью – как изображение на экране, занимающем весь мир. Потом что-то щелкнуло и изображение исчезло совсем. Краев остался в полной темноте.

ГЛАВА 4

СВОБОДНАЯ ИМПРОВИЗАЦИЯ

Николай Краев лежал на широкой прямоугольной кровати в комнате с синими стенами. Над ним наклонился человек по имени Салем. Правой рукой Салем чесал в макушке, выбритой наголо. Салем был очень озадачен.

– Лиза, как ты думаешь, он не того?.. – произнес он.

– Вполне вероятно. – Девушка Лиза тоже склонилась над Краевым – дышащим ровно, но не подающим ни малейших признаков разумной деятельности. – Ты перестарался, Салем. Говорила же тебе – сделай поменьше амплитуду, не с компьютером работаешь, а с человеком! Ты допрыгался, экспериментатор хренов! Агрегат тебе башку оторвет.

– Ничего мне Агрегат не сделает, – огрызнулся Салем. – Я не собирался убивать этого джанга, он мне даже понравился, между прочим. Я только хотел убедиться, что он не опасен.

– Ага, понравился он тебе… – Лиза сморщила физиономию и стала похожа на обезьянку. – Да ты обгадился от страха, когда узнал, что к нам пожаловал метаморф из "четверки". Все, можешь считать, что обезопасился достаточно. Ты все мозги ему выжег!

– Эй, очухивайся! – Салем начал хлестать Краева по щекам. – Эй ты, слышишь? Не отъезжай, брат! Ты нам нужен!

Голова Краева моталась туда-сюда под звонкими пощечинами полминуты, а потом глаза его широко распахнулись и уставились на Салема вполне осмысленным взглядом. Ничего хорошего этот взгляд не выражал.

– Как ты, брат? – в голосе Салема прозвучало облегчение.

– Херово, – шепеляво сообщил Краев. – Давай я настучу тебе по морде, Салем. Тогда ты поймешь, что чувствует человек, когда его лупят по физиономии.

– Ладно, извини! – Салем широко улыбнулся. – Я-то уж думал, ты того… концы отдал.

– Отдашь тут с вами концы… – Краев медленно занял сидячее положение, полез пальцем в рот. – Черт… Ладно, хоть зубы не сломал, реаниматор хренов… Ну давай, рассказывай.

– Что рассказывать?

– Что ты про меня узнал?

– Да так, ничего интересного… Пусто у тебя в башке, брат. Ты хоть что-то вообще помнишь?

– Мне стерли память за последние восемь лет…

– Эту байку я уже слышал, – перебил его Салем. – А что перед этим было, помнишь?

– Мало чего.

– Излагай что есть.

– Ладно, изложу, – согласился Краев. – Расскажу тебе все как на духу, братишка. Я помню себя в двухтысячном году – тогда, когда началась гребаная Большая Смута. Тогда меня тоже задержали на улице – как и тебя. Привезли меня в какое-то военное учреждение, а дальше ничего не помню. Очухался я только неделю назад – в Москве, прямо на улице. И обнаружил, что нахожусь в другом времени, в стране, которая совершенно не похожа на Россию. Я оказался в фантастической сказке. Люди вокруг странные, манера их поведения – дебильная, порядки – просто неописуемые. Пропустить стаканчик пива – и то негде. Целый день я шарахался по Москве, подыхал от голода и жажды, а вечером меня загребли менты. У меня попросили документы, я показал им пластиковую карточку, которая валялась в моем кармане. Меня привезли в какое-то учреждение – то ли тюрьму, то ли больницу, и объяснили просто и ненавязчиво, что восемь лет моей жизни вылетело в трубу. Сообщили, что я неиммунный из четвертого Врекара и теперь перевожусь в седьмой Врекар. Абракадабра, бессмысленный набор слов. Я умолял рассказать еще хоть что-то, но меня и слушать не стали – пихнули в машину и отправили сюда.

– И все-таки ты знаешь достаточно – и о чумниках, и о баранах, и о Врекарах. Откуда? Позволь полюбопытствовать.

– Добыл информацию методом тыка от первых двух чумников, которых встретил в рейсе. Вася и Савелий – знаешь таких?

– Знаю. Савелий сказал, что ты задавал вопросы, странные для чумника.

– А какие еще вопросы я мог задавать? Я беспомощен в вашем мире как только что родившийся младенец. "Правильные" не жестоки, но холодны, как рыбы. Вы, чумники, насколько я вижу, – живые, чувствующие люди, но держите меня под прицелом. И что мне теперь делать? Неужели в этой стране нет людей, которые могли бы отнестись ко мне по-человечески? Я хочу знать, кто я такой…

Краев опустил голову, закрыл лицо руками. Изобразил, что ему очень плохо.

"Неплохая импровизация. Главное – верить в то, что говоришь, жить этим. Тем более, что жить пустотой не так уж и трудно".

– Скажи ему, Салем, – произнес голосок Лизы. – Он должен знать.

– У тебя паранойя, брат, – Салем опустил руку на плечо Краева. – Ты знаешь это?

– Сообщили уже в эпидцентре. Там проверяли мои мозги.

– Ты знаешь, что это значит?

– Знаю. Я – псих.

– Не только это. Не только.

– И что же еще? – Краев поднял голову, глянул искоса на Салема.

– Ты из четвертого Врекара, и у тебя отсутствует здоровенный кусок памяти. Когда я сканировал твои мозги, то обнаружил, что последние лет восемь-девять у тебя действительно пусты. Я слышал, что эти могут делать такое, но в первый раз вижу такое своими глазами. Никогда не видел человека, у которого затерли часть памяти.

– Я тебе об этом весь день талдычу!

– Раньше, до чумы, у тебя были какие-нибудь ненормальные способности?

– Были, – сообщил Краев. – Я выпивал литровую бутылку водки из горла и не морщился. А еще мог на спор съесть килограмм соленых огурцов за минуту. Один раз даже уложился за пятьдесят секунд…

– Кончай хохмить! – Салем раздраженно скривился. – Я говорю о параномальных способностях. Ты мысли читал? Или, может быть, пальцами видел?

– Было такое, – соврал Краев, не моргнув глазом. Мгновенно сориентировался, что там, в его еще не до конца придуманном дочумном прошлом, обязательно должно было быть что-то такое. – Было.

– Что?! – Салем вытянул шею, вытаращил глаза.

– Извините, ребятки. – Краев смущенно кашлянул в кулак. – Я скажу вам, но вам это не понравится. Наверное, вы снова свяжете меня вашей изолентой, а потом будете поджаривать электорошокером, пока не превратите в обугленный кусок говядины. Дело в том, что я мог убивать мыслью.

Реакция Лизы и Салема была одинаковой. Оба прыгнули назад как кузнечики и наставили на бедного Краева оружие.

– Так я думал… – грустно констатировал Николай. – Никакого сочувствия к умственному инвалиду. Смею заметить, что если бы я хотел убить вас мыслью, дорогие братья-сестры, то давно воспользовался бы такой возможностью. Проблема в том, что я давно потерял эту способность. Больше того: когда я сей способностью обладал, сила ее была невелика. В основном она распространялась на тараканов и мух. Особенно хорошо было летом: я открывал окно, напускал мух, валялся на кровати и сшибал их взглядом. Жена моя вечно ворчала, потому что весь пол после этого был завален дохлыми насекомыми. Она выгребала их веником, и каждый норовила отлупить этим же веником и меня. Она звала меня "шизанутым мухобоем". Я не мог оправдаться даже тем, что истребил всех тараканов в квартире. Единственный раз я удосужился похвалы от ненаглядной моей супружницы. У нас в доме завелась мышь – симпатичный такой, серенький мышонок. Я не имел ничего против его присутствия, но вел он себя неправильно – вылезал посреди бела дня и начинал носиться по комнате как микроскопическая торпеда с хвостиком. Моей жене это почему-то не нравилось – она прыгала на стол и начинала орать благим матом. Иногда – даже не благим, просто матом. Она уверяла меня, что мышка бешеная и собирается нас всех искусать, загрызть насмерть. Поэтому однажды, когда меня достало все это, я бросил сердитый взгляд на мышь и убил ее. Сшиб взглядом на бегу. Бедный мышонок упал, поднял лапки и сдох. Я выкинул его в мусоропровод. Это было венцом моей киллерской работы. После этого я перестал убивать даже мух. А с женой мы разошлись через два месяца. Я решил, что с меня достаточно.

– Понятно… – Салем почесал лоб стволом автомата. – Я так и думал.

– И что же ты думал?

– Лиза, ты у нас умная. Объясни ему.

– Похоже, что ты отбракованный параспос.

– Она не умная! – заявил Краев. – Она даже по-русски говорить не умеет. Выражается какими-то нецензурными словами в моем присутствии.

– Лиза, объясни понятнее.

– Есть такое место, которое пользуется исключительно гадкой репутацией. Официально оно называется "Четвертый Временный Эпидемиологический Карантин строгого режима", но у нас есть информация, что там проводят эксперименты над людьми – в основном над чумниками, совершившими преступления. Или над теми, кто на свою беду имеет паранормальные способности. Дело в том, что "правильные" не способны на агрессию, но защищаться они все равно как-то должны. Поэтому в четвертом Врекаре выращивают особых людей. Мы называем четвертый Врекар "Инкубатором". Информации об Инкубаторе у нас мало, но одно мы знаем точно: тех чумников, которые в прошлом были убийцами, там превращают в полумеханических существ. Полумехи – это палачи, и они приводят в исполнение смертные приговоры. Оружие встроено в их руки и ноги. Мозгов у полумехов не слишком много, но это им и не к чему. Можно, конечно, создать сверхинтеллектуального киборга, но он был бы слишком опасен. Те, кто делает киборгов, достаточно осторожны, чтоб не баловаться такими неконтролируемыми игрушками.

Лиза села на стул, закинула ногу на ногу. Она положила электрошокер на колени, покачивала им играючи, но не спускала палец с крючка. Девочка оказалась не только красива, но и умна. Краев почувствовал, как интерес пробуждается в его душе, пускает первые свои любопытные росточки. Он всегда любил умных женщин.

– Вы убедились, что я не полумех? – спросил он.

– Да. Ты не полумех. Ты параспос – чумник, обладающий паранормальными способностями. Ты сам только что рассказал об этом.

– И для чего же я был нужен в Инкубаторе? Чтобы бороться с тараканами?

– Любые способности можно развить, – заявил Салем. – С нынешним уровнем развития технологии это не так уж и трудно. Думаю, что там, в "четверке", тебя научили убивать не только мышей, но и животных покрупнее. Например, людей.

– Ты хочешь сказать, что я был убийцей? Только более высокого уровня, чем полумех?

– Вполне вероятно. Могу предположить следующее: все эти годы ты жил в четвертом Врекаре и выполнял какие-то функции – возможно, что боевые. Думаю, что тебя заставляли работать сверхинтенсивно, потому что мозг твой изрядно износился. Ты заработал паранойю и потерял свои феноменальные способности. Так или иначе, ты стал непригоден и тебя отправили в отставку, перевели в нашу зону – как на курорт. Денег на твоем счету – море, я проверял. Я не знаю, вычистили тебе мозги или ты сам потерял память из-за перегрузок. Но, похоже, для нас ты сейчас более или менее безопасен. Можешь отдыхать, брат. Наслаждайся жизнью.

– Жду поздравлений! – радостно воскликнул Краев.

Салем сделал шаг вперед, криво усмехаясь. Краев заключил его в объятия, похлопал по спине, почувствовал ладонью напряжение бугристых мышц Салема – парень все еще не мог расслабиться, ждал подвоха. Лиза подошла грациозно, как кошечка, подставила щечку. Николай чмокнул ее, попытался обнять, но жесткий ствол шокера уперся ему в промежность.

– Отстреливает сразу оба яйца, – интимно сообщила Лиза ему на ушко. – Рано пока обниматься, параспос. Свою безопасность надо доказать.

– И как я ее докажу?

– Своим непорочным образом жизни, – сообщил Салем. – Тебе придется начать с чистого листа, брат. Заново учиться жить в этом мире. Здесь очень многое изменилось…

– Вижу. Но ты же сам сказал, что я безопасен.

– Есть один неприятный для тебя нюанс, – сообщил Салем, нахмурив брови. – Да, ты не помнишь ничего, но это не дает гарантии, что тебя нельзя использовать. Те, кто пользовался тобой много лет, могут подкинуть всем нам подлый сюрпризец. Есть вероятность, что в твоем мозгу оставлен некий участок памяти, который может сработать как взрывной механизм. Сейчас он заблокирован и я не могу обнаружить его. Но если тебя закинули сюда с диверсионной миссией, они могут послать в твой мозг сигнал, и ты снова превратишься в убийцу. Ты ничего с собой не сможешь сделать, будешь действовать по чужой воле. И заколбасишь всех нас насмерть.

– Черт возьми! – взорвался Краев. – Так сделайте хоть что-нибудь, если вы такие умные! И вообще, кто такие эти "ОНИ", которых ты упоминаешь на каждом шагу? Бараны? Быть такого не может – бараны на такое не способны, они же не агрессивны!

– Они не бараны, – холодно произнес Салем. – Они гораздо хуже, чем бараны. Это очень большие пакостники. А ты не ори. Рекомендую тебе вести себя спокойно и не совершать глупостей. Наступит время, и узнаешь все, что нужно – если жив останешься.

– Пить алкоголь мне можно? – осведомился Краев.

– Пей. – Салем собирал свою сумку, запихивал туда оборудование и оружие. – Только закусывай как следует, и не употребляй все без разбору. Здесь, на зоне, продается много всякой гадости. С непривычки можешь копыта откинуть.

– А как я разберусь?

– Она тебе подскажет. – Салем грубовато ткнул пальцем в Лизу. – Она будет присматривать за тобой, пока мы не убедимся, что ты не опасен. Ну все, бывайте. Лизка, я на связи. Завтра в четырнадцать ноль-ноль оба придете к Агрегату. Пока.

Салем вышел, хлопнул дверью, даже не оглянулся. Серьезный такой мужчина. Краев стоял, слегка обалдев. В России ему определенно везло с красивыми девчонками – их регулярно приставляли к нему в качестве надзирательниц. Узнала бы об этом Герда…

Герда осталась в другой жизни. Сейчас Краеву с трудом верилось, что столько лет он был Шрайнером – благополучным немецким учителем с отвратительным здоровьем. Это была другая жизнь. И Краеву она больше не нравилась.

Он попытался обмануть судьбу и сбежал из своей страны. Потом вернулся, чтобы стать самим собой – хотя бы отчасти. И теперь, похоже, попал в место, определенное ему неумолимой фортуной. В чумную зону страны России.

* * *

– Ты можешь удрать, – сказала Лиза.

– Я не удеру.

– Ты можешь попытаться удрать, – уточнила Лиза. – Умный человек на твоем месте не стал бы удирать, но я не вполне уверена, что ты достаточно умный. Поэтому предупреждаю: попытка побега может кончиться для тебя печально. Можешь попасть в лапы плохих людей – вовсе не таких добрых, милых и замечательных, как я и Салем. Потому я надену на тебя наручники. Я пристегну тебя к себе. Извини.

– Ты добрая, милая и замечательная девушка, – согласился Краев. – И я ничего не имею против того, чтобы быть пристегнутым к такому хорошему существу, к тому же с такой красивой прической. Единственное, что меня несколько беспокоит – неудобства, кои будут вызваны этим обстоятельством. Неудобства для тебя. Что, например, ты будешь делать, если тебе захочется пописать? Потащишь меня с собой в туалет?

– Оставлю тебя за дверью, – хмыкнула Лиза. – Можно, конечно, пописать и при тебе, но… Это не обязательно. Сейчас все сам увидишь. Протяни руки.

Краев вытянул руки вперед. Лиза достала из сумки бумажный пакет, надорвала его и достала три больших кольца – два зеленых и одно желтое. Они выглядели как декоративные браслеты – то ли из полудрагоценного камня, то ли из пластмассовой подделки под камень. Лиза нажала на зеленый браслет и он разомкнулся со щелчком. Еще один щелчок, и наручник сомкнулся на запястье Краева, не оставив ни малейшей щелочки на месте разрыва. То же самое Лиза сделала со второй бранзулеткой. Желтый браслет Лиза нацепила на свою левую руку.

– Готов, – сообщила она. – Теперь ты у меня – птичка окольцованная.

– Перелетная?

– Далеко не улетишь.

– Как же так? – пробормотал Николай. – А где же цепь, связывающая наши юные тела? А если я возьму и побегу? Ты можешь меня не догнать…

– Бежать не советую – без рук останешься. В качестве демонстрации: попробуй отойти на несколько шагов. Только осторожно. Не понравится – возвращайся обратно.

Краев почувствовал первое движение браслетов, когда отошел от Лизы на три метра. Наручники едва заметно щелкнули и уменьшились. Еще два шага – и хитрые приспособления впились в кожу весьма неприятно. Еще через полметра Краев вскрикнул от боли.

– Дальше идти не советую, – быстро произнесла Лиза. – Кольцам наплевать на твои ощущения – они будут ломать твои бедные косточки с хрустом. Ты ведь не хочешь ходить в гипсе, параспос?

Краев вернулся к Лизе, шлепнулся на кровать, поднял правую руку и задумчиво уставился на браслет.

– Интересно. Очень интересно… А твой наручник тоже сжимается?

– Нет, конечно. Он вибрирует. Докладывает мне о том, что арестованный сошел с ума и решил переломать себе конечности.

– Неплохо придумано, – констатировал Николай. – Но есть недоработка конструкции. Я, конечно, не настолько отчаянный тип, но ведь может найтись кто-то, кто пожертвует руками ради свободы. В конце концов, кости срастаются. Вот представь такую ситуацию: арестованный и надзиратель идут по мосту. Внизу проходит поезд. Арестованный прыгает сверху в открытый вагон – предположим, на платформу, на которой перевозят матрасы. Это я так, для мягкости придумал. Он лежит на матрасах, корчится от боли и даже теряет сознание. Но дело сделано – хотя кости сломаны, арестованный удрал. Поезд уносит его. Через час арестант приходит в себя, спрыгивает с платформы и исчезает в неизвестном направлении. Находит людей, которые распиливают наручники…

– У тебя богатая фантазия. – Лиза широко улыбнулась, показав зубы – немножко неровные, но белые и здоровые. – После того, как человек в наручниках сбежал, браслеты сжимаются – до определенного предела. Через минуту, если расстояние между надзирателем и заключенным продолжает увеличиваться, из браслета автоматически выщелкивается маленькая иголочка и человеку делается инъекция усыпляющего средства. Так что спрыгнуть со своей платформы он уже не сможет. Все это время браслет посылает радиосигналы определенной частоты. Их пеленгуют, находят беглеца. Это несложно. Впрочем, по желанию надзирателя возможны и другие варианты. Например, с пульта управления посылается сигнал, и вместо снотворного впрыскивается смертельный яд мгновенного действия. Езжай себе дальше на поезде – твой труп уже никому не нужен. Наконец, еще один вариант действия – браслеты взрываются и разносят своего обладателя на кусочки. Очень романтично, согласись…

– Все эти варианты мне не нравятся, – заявил Краев. – Форменное безобразие, насилие над свободой человеческой личности!

– Я хочу выпить. – Лиза осмотрела бутылку, но обнаружила, что Салем осушил ее до последней капли. – И есть хочется.

– Который час?

– Уже восемь вечера. Пойдем куда-нибудь, параспос? Посетим какое-нибудь обжорное заведение? Ты платишь.

– С удовольствием! – обрадовался Краев. – Ничего, что я в наручниках? Все будут пялиться на них, или того хуже – кто-нибудь настучит "правильным", что вы взяли пленника и жестоко с ним обращаетесь, лишаете его свободы, проявляете агрессию.

– Никто не знает, что это наручники, – заявила Лиза. – Это штучный товар, в магазинах такие не продаются. Для всех ты будешь просто моим новым бойфрендом в красивых бранзулетках. Моим парнем.

– Парнем? – Краев усмехнулся. – Староват я для парня.

– Староват? – Лиза оценивающе оглядела Краева с головы до ног. – Да ничего, вроде. В самый раз будешь.

– Сколько мне лет, как ты думаешь?

– По твоей карточке тебе сорок лет. Но ты неплохо сохранился, параспос. Выглядишь, пожалуй, лет на тридцать пять. – Лиза снова одарила Николая бесподобной улыбкой.

– Тридцать пять? – Краев закашлялся, скрывая смущение. – Да, да, спасибо за комплимент.

Еще недавно он выглядел просто старикашкой. А теперь милая девушка даже не подозревает, что ему не много ни мало сорок шесть. Да и чувствует себя Краев просто отменно. Что это за чудо? Целебный воздух России действует? Или побочные действия противочумной прививки?

– Одеть тебя надо как следует, – заявила Лиза. – Причесон твой до ума довести. И вот еще что… Очки. В очках сейчас никто не ходит. Подберем тебе контактные линзы. Ты не против?

– Не против, – сообщил Николай. – Готов пойти на любые жертвы, чтобы выглядеть как твой бойфренд. Могу даже вставить кольцо в ноздрю.

– Это давно не в моде, – фыркнула Лиза. – Пойдем, метаморф. Только не забудь свою карточку, у меня с бабками туго. Напоминаю – платить за все будешь ты. Салем сказал, что ты охрененно богатый дядька.

– А Салем не будет против, что ты представишь меня, как своего парня?

– А почему он должен быть против?

– Ну, как почему? – Краев замялся. – Все-таки ты его девушка…

– Да ладно! – Лиза махнула рукой. – Расслабься. Я вовсе не его девушка. Салем – мой брат.

– Вы все здесь – братья и сестры…

– Он мой брат, понял? Родной брат. Надеюсь, тебе не придет в голову подозревать меня в кровосмешении?

ГЛАВА 5

ОТКРОВЕНИЯ КРЮГЕРА

Несмотря на вечернее время, салон одежды работал. Он назывался "С головы до задницы", и здесь можно было купить все что угодно. Краев давно не покупал себе новой одежды. Он вообще не любил ходить по магазинам, но сейчас делал покупки с особым удовольствием – выполнял ритуал, знаменующий его переход в новую жизнь, в новое качество. Удовольствие было тем большим, что всю одежду выбирала девочка Лиза. Она выбрала Краеву даже трусы – узкие такие плавочки, без дурацких новомодных кружев, простой синий шелк с красной надписью спереди. "Сними меня" – гласила надпись. Лиза полюбовалась трусиками, даже приложила их к Краеву.

– Классные трузера, – сказала она. – Тебе пойдут.

Теперь Николай стоял в кабинке и рассматривал себя в зеркало, отгороженный от окружающего мира занавеской. На нем присутствовали эти самые трусы с надписью, и больше ничего. Лиза сидела снаружи, в кресле, и читала журнал.

Лизка была права, когда оценила его на тридцать пять. Пожалуй, даже когда Краеву было действительно тридцать пять, он не выглядел так хорошо. Что-то случилось с ним – он молодел с каждым днем. Три дня жуткой лихорадки сожгли как в печке его лишний жирок. Теперь мышцы Краева, пусть не слишком объемные, рельефно очерчивались и живо двигались под кожей. Николай согнул бицепс. Хиловато. Надо будет сходить в спортзал, подкачаться…

Забавные мысли. Еще неделю назад человек едва ходил, опираясь на деревянную тросточку. А теперь торчит перед зеркалом в плейбойских плавках и рассматривает свои мышцы, появившиеся неизвестно откуда. Что у него там в голове, у этого фальшивого метаморфа? Не собирается ли он покорять девушек, годящихся ему в дочери?

Трудно сказать, что за мысли блуждали в слегка поврежденной голове Краева. Но вот то, что находилось на этой голове, никак не подобало приличному немецкому учителю. Потому что на черепе Краева красовался гребень чередующейся фиолетовой и зеленой расцветки. Николай и Лиза уже посетили парикмахерскую. Николай попытался объяснить мастеру, флегматичному толстяку с копной синих завитых волос, что такое настоящий панковский гребень, но парикмахер лишь буркнул: "Сиди, мужик, и не дрыгайся – сделаю тебе стегозавра", после чего в течение получаса, орудуя ножницами, щипцами и кучей бутылок с красками, гелями и снадобьями, соорудил на кумполе Краева произведение авангардного искусства. «Стегозавр» представлял собой десяток толстых косичек со вплетенной проволокой. Жесткие с виду косички торчали вверх разноцветными конусами – казалось, ими можно было бодаться, как рогами, но Краев обнаружил, что на ощупь они мягкие, словно резиновые. Гребень тянулся ото лба до затылка, остальные волосы парикмахер удалил при помощи депиляционного крема. На блестящих половинках краевского черепа мастер разместил картинки – двух зеленых драконов, извивающихся и изрыгающих пламя. Краев стал безусловно неотразим.

За двадцать минут до этого Лиза сняла двумя пальчиками с Николая очки и брезгливо выкинула их в урну. К чести Краева, следует отметить, что в подборе линз он оказался неожиданно неуступчив – к примеру, напрочь забраковал ярко-красные овалы с вертикальными желтыми зрачками. Он предпочел простые, прозрачные линзы. Куда больше внимания Николай уделил техническим характеристикам – линзы, купленные им, затенялись при ярком солнечном свете, и усиливали экспозицию в темноте, работая как прибор ночного видения. Это понравилось ему.

– Эй ты там! – закричала Лиза снаружи. – Ты чего застрял? Одевайся скорее! Жрать хочу! Даю тебе еще две минуты, а потом ухожу!

"Нечего было приковывать меня к себе наручниками", – злорадно подумал Краев. И тут же в голову его пришла очевидная мысль – если девчонка и в самом деле вздумает уйти из магазина, ему придется галопом бежать за ней в одних трусах. Николай чертыхнулся и начал спешно натягивать на себя все то, что он купил по указанию Лизы, а именно:

– брюки, сшитые на манер армейских галифе, салатово-зеленого цвета спереди и синие сзади;

– желтую короткую майку, не доходящую до пупка;

– черную жилетку из "чертовой кожи" с изображением двух спаривающихся белых мохнатых обезьянок на спине;

– широкий красный ремень с пристегнутым кожаным кошелем, напоминающим кобуру;

– короткие сапожки из желтой кожи, на низком каблуке, голенища с широкими разрезами поверху.

Одев все это, Краев пришел в восторг. Ранее, увидев на ком-либо такую одежду в таком сочетании, Краев решил бы, что такому типу никогда не пробиться в приличное общество. Но сейчас Краева передергивало при одной мысли о респектабельности. Он хотел стать изгоем и с удовольствием подчинялся изгойским порядкам.

– О, класс! – сказала Лиза, когда Краев появился из кабинки. – Слушай, метаморф, а ты действительно ничего! Зря ты только не взял те красные вампирские линзы. Тебе бы подошло.

– Терпеть не могу вампиров, – сообщил Краев. – Двигаем, крошка?

– Какая еще крошка? – возмутилась Лиза. – Чего хамишь-то?

– Ну, у нас так говорили. В наше время. "Крошка" означало "милая моя девочка".

– А у нас так называют пассивных гомосексуалистов!

– Извини.

– Ладно, проехали…

– А как у вас парни называют девчонок?

– Медузами. – Лиза хихикнула. – Так и говорят: "Я сегодня чумовую медузу поймал".

– А парней как называют?

– Джангами.

– Хм… – Николай качнул головой. – Забавно. Значит, я – джанг?

– Джанг, – подтвердила Лиза.

– А мне тебя как звать? Медузой, что ли?

– Не вздумай, в лоб получишь! – Лиза возмущенно фыркнула. – Я не совсем уверена в том, что я – твоя милая девочка. В смысле, что твоя. Но для народа можешь называть меня Лисенком. Это меня вполне устроит.

– Хорошо, Лисенок.

* * *

Заведение называлось скромно: "Воспитанные Свиньи". Оно находилось на первом этаже крепкого кирпичного здания и занимало довольно большую площадь. Краев назвал бы это ночным клубом с гастрономическим уклоном – половину зала занимал дансинг, вторая половина была заставлена увесистыми столами из темного дерева и массивными кожаными диванами – достаточно мягкими, чтобы удобно откинуться на спинку, потягивая пиво или что-нибудь покрепче. Под потолком в дансинге висело настоящее чучело огромного борова. На розовом боку свиньи было написано: "ТОПЧИ ЗЕМЛЮ КОПЫТАМИ!". Искусство слоганов процветало в чумном городе.

Народу собралось уже немало, но пока никто не танцевал. Все набивали желудки, словно не ели целый день – зубы вгрызались в сочные куски мяса, обглоданные кости валялись на столах, пивные кружки со звоном ударялись друг о друга толстыми боками. Сцена пустовала, только колонки вполголоса бормотали что-то похмельно-тяжелороковое. Пласты дыма медленно перемещались в воздухе, подкрашенные сине-зеленым светом фонарей.

Лизу здесь знали. Полтора десятка людей подняли головы от жратвы и уставились на Лизу и Краева. "О, Лисенок пришел! Здорово, Лисенок! Ты с новым джангом? Похвально. Чаль сюда!" Лиза ловко пробиралась между столами, таща Краева за руку. Николай несколько раз споткнулся о чьи-то специально выставленные ноги, даже обернулся сердито, хотел гавкнуть на наглецов, но поймал пару крайне недружелюбных взглядов и промолчал. Бараньей неагрессивностью здесь и не пахло.

– Сюда. – Лизка шлепнулась на диван, и Краев свалился рядом с ней. – Привет, чумовой народ! Знакомься: Настя, Крюгер, Зыбка, Чингис, Диана.

Краев растерянно обвел глазами компанию, сидевшую за столом. Конечно, он не запомнил, кто есть кто. Он даже не понял, что именно слышал: имена или клички. Он только разобрал, что из пяти людей, дружно вытаращившихся на него, двое, кажется, были парнями и трое – девчонками. Впрочем, уверенности в этом не было: тусклый мертвенный свет превращал всех в жутких ночных призраков со светящимися глазами.

– Привет, вурдалаки, – сказал Краев. – Жрать меня прямо сейчас будете, или сперва напьемся?

– Ты кто? – полюбопытствовало одно из созданий: выбритые виски, сотня маленьких косичек, связанных на голове в некое подобие тарелки, полоски светящейся краски на ушах и щеках, красные контактные линзы, бьющие отраженным светом, как маленькие фонарики. – Я – Диана.

Создание привстало, наклонилось над столом, протягивая Краеву руку, и Краев понял, что это девушка. Потому что расстегнутая жилетка распахнулась и оттуда высунулись две девичьи грудки. Очень даже симпатичные голые грудки, хорошей формы и приятного размера, раскрашенные все тем же светящимся составом.

– Я… Это… – Краев взялся за руку девушки, не отрывая взгляда от ее прелестей, и хотел уже было начать тягучее повествование о том, что он – Сергей Иванович, но можно просто Сергей, и что он из четвертого Врекара, но вопросы задавать ему без толку, потому что память ему затерли, но это ничего, Салем уже все проверил, и он безопасен… – В общем, это… Меня зовут…

– Метаморф его зовут! – громко сказала Лиза. – Все поняли? Он самый натуральный метаморф из четвертой зоны. Из Инкубатора. Так его и называйте – метаморф. Вопросов ему лишних не задавать, он все равно вам ничего не расскажет. А кто будет чрезмерно любопытен – в лоб получит. От Салема и от меня лично.

Диана испуганно выдернула руку и свалилась назад, на диван. Один из парней, квадратный метис-полумонгол, тихонько присвистнул.

– Ого, живой метаморф! А с виду вроде обычный чумник! Нас тут не поубиваешь?

– Вас – нет, – заверил Краев. – Я, типа, на отдыхе. В данный момент имею намерения убить пару литров пива и уничтожить фунт хорошей телячьей вырезки. На всякий случай предупреждаю: в вашей чумной жизни я совершенно ничего не соображаю, так как немалое количество лет провел далеко от чумных зон. Так что вы мне все объясняйте, упыри, если я чего понимать не буду. И без обид. Пойдет?

– Без проблем! – Второй парень поднял руку, составил большим и указательным пальцами кружочек, означающий о'кейное состояние дел. – Меня зовут Крюгер. Хотя на самом деле я Шихман. Обживайся, метаморф. Только поосторожнее с местной публикой – свиньи в этом заведении не все достаточно воспитаны. Особенно вон те бузотеры за крайним столом. Мы с ними не контактируем, и они нас не трогают. Во всяком случае, на этой неделе пока не трогали.

Крюгер, он же Шихман, был долговязым молодым человеком с большими семитскими глазами, полными розовыми губами и неожиданно аккуратным небольшим носом, больше приличествующим какому-нибудь поляку, чем еврею. На подбородке Крюгера произрастала рыжая бородка – крайне маленькая, но тщательно ухоженная. Тонкие усики говорили о некотором аристократизме, не переходящем пока в полную оторванность от народных масс. Впечатление о элитарности усиливал черный широкий галстук с блестящими звездочками и идеально белый воротничок с вертикально стоящими треугольными концами. Правда, насколько успел заметить Краев, ниже воротника не наблюдалось никакой рубашки – сиреневый смокинг Крюгера был одет прямо на голое тело, и рукава его были грубо обрезаны ножницами чуть ниже локтей. Приятнее же всего было наблюдать прическу молодого джентльмена – он единственный из присутствующих сохранил полный комплект волос. Волосы его были обильно смазаны бриолином и зачесаны назад, образовывая блестящую в полумраке гладкую полусферу.

К столу подошла хорошенькая ведьмочка-официантка, круглый задок ее выписывал на ходу сложную траекторию. Краев даже хотел было шлепнуть по ягодице, обтянутой чем-то сине-блестящим, но бросил взгляд на Лизу и передумал: не стоило перебарщивать со вхождением в новую роль. Краев решил быть сдержанным и даже немножко суровым. Он внимательно ознакомился с меню, деликатно осведомился у Лизы, какие блюда прекрасная леди предпочитает отведать в этот превосходный вечер, корректно и точно сделал заказ, назвав официантку "лапочкой". И поймал на себе взгляды компании – внимательные и в то же время одобрительные.

Неплохо. Совсем неплохо, сэр. Главное – не ужраться с отвычки, сэр. Не упасть носом в салат.

Некоторые затруднения возникли при выборе напитков. В официальном меню значились водка, и бренди, и мартини, и все что угодно. Но стоила эта официальная роскошь непомерно дорого – еще дороже, чем в Москве. В папке меню присутствовал также листочек, написанный от руки, и озаглавленный "Чумное пойло". Цены здесь были гораздо меньше, но разобраться в названиях было совершенно невозможно. Что, например, мог представлять из себя коктейль "Святая отрыжка"? Или напитки с названиями "Радость утопленника" и "Поймай свой столб"? Единственным более или знакомым словом было "Мескатоник". Краев уже слышал его от Пети Стороженко.

– Может, мескатоника взять? – шепнул он Лизе.

– Ну, уж сразу и мескатоника? – Лиза тоже шептала, и теплые ее губы приятно дотрагивались до уха Краева. – Мескатоник натощак – это труба! Не кайф, а чистые кошмары. Надо поесть сперва как следует, и чтоб музыку включили. Разогреться сперва надо. Бери "Взлетную полосу" – для начала самое то будет.

– А что это такое?

– Синтетика, конечно. Чумное пойло – всегда синтетика. Но "Взлетная полоса" – штука хорошая. Спирт, газированная вода, эмульгатор, чтоб по желудку не било, ароматизатор типа "Кампари". Ну и немножко ускорителя. Совсем немножко.

– Ускорителя? Это еще что за фигня?

– Увидишь. Нормально, бери.

– Семь "Взлетных полос", – сказал Краев. – На всю компанию. Возражений нет?

– Мне не надо, – крепыш Чингис махнул рукой. – Извини, метаморф.

– Почему?

– Потому! – Лиза дернула Николая за руку. – Чего ждешь? – цыкнула она на официантку, уставившуюся на Краева, как на инопланетянина. – Заказ приняла? Иди! И быстро! Кишки уже к позвоночнику прилипли!

Официантка фыркнула, дернула плечом и удалилась к стойке.

– Я не пью. Вообще не пью, – миролюбиво сказал Чингис. – У меня режим. Я спортсмен.

– Спортсмен? – Краев заинтересовался. – А в чумных зонах есть спортсмены?

– Есть.

– Но вы же даже на соревнования выехать никуда не можете!

– А нам и не нужны соревнования. – Чингис положил огромные руки на стол. – У нас тут такие соревнования происходят… почище чемпионатов мира. И чуть ли не каждую неделю.

Чингис кивнул в сторону стола бузотеров, о которых только что неодобрительно отзывался Крюгер. Краев поглядел на его кулаки и понял, о каких "соревнованиях" говорит Чингис. Костяшки рук Чингиса были увенчаны серыми мозолями, набитыми тысячами ударов. Наличествовали и свежие ссадины, свидетельствующие, что хозяин регулярно находит своим кулакам применение.

Официантка принесла поднос, выгрузила с него семь стаканов с коктейлем. Шваркнула перед Николаем и прекрасной дамой Лизой железные тарелки с внушительными отбивными, напоминающими ленч неандертальца, и гордо удалилась, выражая презрение всеми частями своего округлого тела.

Краев сделал первый осторожный глоток коктейля. У него был довольно оригинальный вкус, пузырьки углекислого газа приятно защекотали язык.

– Стало быть, вы тут между собой регулярно деретесь? – спросил он Чингиса.

– Стало быть, да.

– И зачем же? – полюбопытствовал Краев. – Чего вы тут поделить не можете, у себя в городе? Все чумники – братья! Как же вы так? За что же вы друг друга?

– Все очень просто, – пояснил Крюгер. – Чумники разные бывают. Бараны вот, к примеру, все исключительно хорошие. А среди чумников всяких уродов – пруд пруди. Ну как такому не дать по морде?

– Ребятки! – воскликнул Краев почти с умилением, попытался провести рукой по встрепанной шевелюре, и вспомнил, что таковая отсутствует, замененная авангардным гребнем. Впрочем, это не охладило его неоромантического пыла, подогретого напитком. – Ребятки! Вы сами не представляете, какие вы чудесные! Я и сам чумник, но общаться мне приходилось исключительно с теми, кого вы называете "правильными". Так вот, поверьте, они – намного хуже вас…

– Дело не в "правильных", – невесело произнес Крюгер, морщины обрисовались в уголках его рта и Краев увидел, что не так уж его собеседник юн – пожалуй, не меньше тридцати пяти лет. – Дело в Чуме. И в самих чумниках. Да, мы – интеллектуалы, художественные натуры. Ну и что? Сам понимаешь, что умные индивидуалисты встречаются не только среди хороших людей… Дерьма здесь хватает с избытком. Все изменилось. Еще три года назад чумное сообщество было более или менее единым: мы были сплочены общей бедой и верой в то, что от беды придет избавление. Мы вместе строили этот город, нам было чем заняться. А теперь наше общество раскололось. Надежда на то, что нам удастся выбраться из чумных карантинов, слабеет с каждым годом, с каждым месяцем. Благополучие? Сам видишь, что у нас есть все, чего мы пожелаем. А нам – надоело! Мы тупеем от бессмысленного комфорта. Чумников просто не существует для остального мира! Нас нет, понимаешь? Никто не знает о нас! Ненависть копится в чумниках. Ненависть друг к другу, потому что никого, кроме друг друга, мы не видим. Некоторые, такие как Салем, пытаются сдержать нашу тягу к самоуничтожению. А эти… – Крюгер махнул рукой в сторону крайнего стола. – Этим уже на все наплевать. Они ненавидят всех. Они называют себя животрупами. И это действительно так – на живых людей они мало похожи.

– Подожди, как же так? Но есть же у вас командировки в большой мир. Есть работа. Неужели от этого не становится легче?

– От этого только тяжелее. Это двойной стресс. Сперва ты вылезаешь из своей тюрьмы и обнаруживаешь, что страны, в которой ты когда-то жил, больше не существует. На ее месте другая страна и другой народ – чуждый и непонятный. А через месяц ты возвращаешься назад, в свой комфортный, но опостылевший дом и думаешь о том, что никогда не сможешь уйти – ни в свою страну, которой больше нет, ни в другие страны, закрытые для нас навсегда. Если бы мы были тупыми исполнителями механической работы, было бы легче. Но что делать нам? Какой смысл писать картины, если их увидит только твоя жена и пара друзей? Зачем разрабатывать аппаратуру, если она не пройдет тест как потенциально агрессивная? На кой черт писать компьютерные программы, если электронную сеть запрещено создавать даже в пределах одного чумного карантина?

– Это вы создали современные российские технологии? – тихо спросил Краев, прикрывшись для конспирации рукой. – Все то, что вызывает изумление на западе?

– Тут нет секрета, можешь не шептать, метаморф. Многие из тех, кто сидят сейчас вокруг тебя и напиваются как свиньи, участвовали в разработке всяких технологических чудес. И сейчас участвуют, регулярно выезжают в командировки. Таким образом мы решаем проблемы "правильных", иммунных. Они не глупы, у них высокий интеллектуальный коэффициент. Они великолепно просчитывают и выполняют любую работу, если им правильно задать параметры. Только они неспособны генерировать новые идеи. Для этого нужны мы, чумники.

– Сволочи эти бараны! – произнес Краев громко, не скрывая своих чувств. – Не понимаю, какого черта мы сидим в этих штрафных изоляторах? Плюнуть на все, и жить там, где нам хочется. Что нам бараны могут сделать? Они же неагрессивные!

Сказал и обнаружил, что на него вытаращились со всех соседних столов. Да и своя компания притихла, снова превратилась из дружественных собеседников в настороженных вампиров. Да, ничего не скажешь – обладал Краев редкостным умением потерять контроль и испоганить все, что сам так долго налаживал.

– Так-так… – Могучие пальцы метиса застучали по столу. – Интересные вопросы ставит товарищ метаморф… Лисенок, может быть, ты все-таки объяснишься? Расскажешь, что за иностранного шпиона ты сюда привела?

– Я же сказала тебе, качок хренов… – Лиза медленно закипала в ярости, приподнялась уже, готовясь то ли плеснуть Чингису в физиономию пойлом, то ли вцепиться ему в щеки ногтями. – Ты что, не понял: Салем прозвонил его, он безопасен…

– Спокойно, Лиза. – Краев положил ей руку на плечо. – Расскажи им. Они все равно узнают. Какой смысл скрывать?

– Ладно. – Лиза раздраженно дернула плечом, скинула руку Краева, сделала большой глоток из стакана. – Он не иностранец, он действительно из Инкубатора. Только он ничего не помнит. Салем глубоко просканировал его. Он бывший параспос, и у него стерли всю память за последние восемь лет. Всю! Он понятия не имеет, чем он занимался эти восемь лет и как его использовали. И он ничего не знает о чумниках, хотя и сам чумник. Он не знает, как выжить среди чумников. Я думаю, его специально сюда подсунули, чтобы животрупы у него сердце вырезали. Вы же знаете, как животрупы относятся к метаморфам. Только Салем перехватил его раньше. А нужно, чтобы он выжил! Он нужен нам!

– Понятно… – Крюгер медленно превращался из упыря обратно в человека. – Тогда, пожалуй, я расскажу тебе, метаморф. Расскажу, почему даже если ты самовольно свалишь из Врекара, не пробегаешь больше двух месяцев. Потому что через два месяца ты умрешь, тебя убьет чума. Все неиммунные – носители вируса якутской лихорадки. И в том числе – ты, параспос, потерявший память. Все мы сидим на игле. Вирус давят постоянными инъекциями, но эта иммунная защита – временная, ее хватает не больше, чем на два месяца. Я думаю, что сидеть нам на игле всю жизнь. И детям нашим, которые здесь рождаются – тоже. Потому что у чумников рождаются только чумники.

– А как же те, кто умирает здесь, во Врекаре, от чумы? Я слышал, что таких немало. На них иммунозащита не действует?

– Это самоубийцы, – сказала одна из девушек. – Так было с моим отцом. Он съездил в очередную командировку и вернулся в жуткой депрессии. Я могу его понять: до чумы он был профессором, преподавал литературу, студенты его очень любили – чуть ли не на руках носили. А тут – зона, забвение… Эти командировки доконали его. Вызвали – выжали – выкинули обратно в карантин. Он просто не пошел на очередную вакцинацию и скрыл это от меня. Когда его увозили, он был красным и распухшим, из него текла вода… Но ему было уже все равно, его ничто не держало на этом свете – даже я. То же самое случилось со всеми людьми, которые умерли здесь от чумы – они пропустили прививку и умерли, потому что больше не хотели жить. Мы все знаем это.

* * *

И тут Краеву стало по-настоящему страшно. До сих пор он воспринимал все, что происходило с ним, как бы со стороны. Он отделил сознание свое от тела и с немалым удовольствием наблюдал за тем, что с этим телом происходило. Это было удобно – тело получало пинки и удары, а Краев только анализировал информацию, добытую с таким трудом…

Сейчас он вдруг осознал очень простую, но крайне неприятную истину. Он находился в самом центре чумной зоны – месте, где сам воздух был насыщен проклятым вирусом. И вирус уже проник в его организм – вне всякого сомнения. А значит, Краев уже не мог более оставаться нейтральным иностранцем, свободным от заразы. Он должен был определиться, кто он – баран или чумник. Третьего не было дано.

Прививку ему сделали. Краев помнил рассказ Салема о том, как быстро иммунные проявляют свою баранью неагрессивную сущность – на третий или четвертый день. Краев бараном не стал. Кроме того, он так же валялся в лихорадке, как и Салем…

Итак, не приходилось сомневаться, что Краев – чумник. Ему повезло, что он попал в десять процентов из сотни и не стал "правильным". Но это означает одно – он неиммунный, и через два месяца ему придется пойти и сделать укол. Сесть на иглу, и никогда больше не покидать чумную зону. Горькая правда изгоя.

А как же Давила? Он не баран – можно поклясться, что он самый настоящий чумник! Совершить агрессию для него – как высморкаться. Чего стоил один только предательский выстрел из инъектора в шею! Чумник – и на свободе! "Господин Спецсоветник"… Знаем мы таких спецсоветников! И, следуя ясной логике, Давила не мог быть единственным свободным чумником. Если бы у власти в России были только "правильные", страну давно бы задавили более агрессивные соседи. Значит, умные ребятки, которые сидели сейчас с Краевым за одним столом, также не знали всей правды.

А Краев должен был узнать всю правду. Должен! Обязан был испить чашу горечи до дна – выяснить, к чему привели его действия, когда восемь лет назад он собственными руками вылепил нового президента.

Теперь у него в распоряжении было всего два месяца. В лучшем случае.

ГЛАВА 6

ПИР ВО ВРЕМЯ ЧУМЫ

Нельзя сказать, что Краев много съел. Он осилил меньше половины чудовищного по размерам стейка – отпилил ножом по кусочку, прожевал и заставил себя проглотить. Мясо, кстати, было приготовлено превосходно – как следует отбито и в меру прожарено. Оно не потеряло сока и в то же время покрылось хрустящей корочкой. Дело было не в мясе – просто как-то не приходил аппетит к Краеву. Вот Лисенок – это да! Лисенок старательно оправдывал свое прозвище – хоть и сглаженное уменьшительно-ласкательным суффиксом, но все равно хищное. Лисенок слопал свою полукилограммовую лепешку мяса за десять минут, и теперь облизывался розовым острым язычком, и прикусывал нижнюю губу блестящими зубками, оглядывался, что здесь можно еще съесть.

– Лисенок, – вяло сказал Краев, сдерживая непрошеную отрыжку. – Съешь мою порцию, а? Я чувствую, что в твоем маленьком, не больше наперстка, желудке осталось еще немало места.

– Сам ешь! – Лиза толкнула его локтем, не отводя глаз от соблазнительной обгрызенной отбивной. – Тебе надо поесть как следует! А то по мозгам шарахнет!

– Кто шарахнет?

– Не кто, а что! Ускоритель! Ты уже три стакана выхлестал! Ускоритель заедать надо!

– Я что, похож на человека, на которого подействовал ускоритель? – пробормотал Краев, совсем уже засыпая. – На меня ваш ускоритель не действует. Я же метаморф, у меня все не так, как у людей… Ты ешь, милый лисенок. Я очень люблю кормить лисят. Маленьких миленьких лисяток…

Он положил руку на стол, голову на руку, и отрубился. Лиза нежно, благодарно погладила его по бритому темени. Потом подвинула его тарелку к себе и занялась отбивной.

* * *

Первый аккорд вошел в сознание резко, как острие штопора в пробку. Краев судорожно всхлипнул, дернулся всем телом, не открывая еще глаз, оборонительно закрыл уши руками, но металлический штопор уже двигался там – глубоко в его голове, прокладывал себе дорогу, ритмично ввинчивал гитарные риффы виток за витком. Невидимая рука придавила плечи Краева к столу, другая рука дернула за ручку штопора и мозги его выскочили из черепной коробки со звуком откупориваемой пробки.

Плюкк!!!

И наступила тишина.

* * *

– Что это? Что это было? – Краев ошарашенно хватал воздух ртом, мотал головой, как человек, глотнувший морской воды и едва не перешедший в ранг утопленника.

– Гляди-ка ты, проснулся! – Диана перегнулась через стол, хлопнула Лизу по плечу. Лиза и все прочие сидели спинами к Краеву, смотрели куда-то вглубь зала – туда, где царила полная чернота.

Краев отхлебнул полстакана зараз, вторую половину вылил себе на голову. Лиза полуобернулась к нему.

– Чего бузишь? Бессонница замучила?

– Что это за звук был? Такой странный?

– Гитару настраивали. Там… – Лиза махнула рукой в сторону сцены. – Сейчас начнется.

И тут небеса разверзлись. Точнее, локально расстегнулись со звуком сломанной "молнии". Сцена озарилась белесыми вспышками, похожими на приступ мигрени. С небес на сцену эффектно слетел конферансье, размахивая руками и каркая как ворона. Вероятно, по творческому замыслу, он должен был коснуться земли одновременно обеими ногами, но невидимые стропы, опускающие его, сработали как-то не так. Человек приземлился на одну ногу, и стоял на ней в немыслимо наклонном положении, нарушая пошлые законы тяготения, дергая другой ногой, поднятой на полметра, пытаясь дотянуться ей до пола. В конце концов он изнемог от безуспешных попыток освободиться и начал свое выступление. Первой фразой конферанса был громкий хриплый вопль: "Да отпусти же ты, козел чумной, холера тебе в глотку!!!" Невидимые нити ослабли разом, человек рухнул на пол как марионетка, у которой перерезали веревки. Публика дружно захлопала и засвистела.

Человек поднялся, почесал голый живот. Потом поднял с пола свалившуюся с него маску, изображавшую череп и вытянул ее на руке вперед. "И ты, Йорик, друг мосластый"… – сказал он задумчиво. А потом запулил маской в публику. Маска серебристо мелькнула в воздухе, народ повскакивал с мест, пытаясь поймать ее, но маска бумерангом описала широкий полукруг и вернулась в руки хозяина.

– Вот так проходит чумная жизнь, – философски заметил артист. – Как бы нас не кидали, все равно мы вернемся на круги своя. В надежные руки! В цепкие пальцы! Так дайте нам полетать, прежде чем превратимся мы в кости, и кости наши истлеют, и превратятся в земную пыль!

Люди дружно захохотали, захлопали, заорали "Браво!" Краев изумленно покачал головой. Специфический юмор чумников пока туго доходил до него.

– Мир сгнил, – сообщил конферансье, расставил руки, опустил кисти, наклонил голову к одному плечу, на его обнаженном тощем торсе с выпирающими ребрами засветились серебряные зигзаги. – На куче падали осталась лишь горстка живых людей – это мы! Но мы помним! Помним то, что похоронили! И запустим наши живые руки в гору праха и выловим то, что нам дорого! Оживим то, что хотим увидеть! И мы будем летать, ибо полеты – все, что у нас осталось!!! Летайте, братие! Только не падайте, ибо падать придется в кучу падали!

С этими словами он взмахнул руками и взмыл в воздух. Очевидно, тот, кто управлял этим сложным процессом, так и смог справиться с механизмом, потому что левая нога человека снова вздернулась как у собаки, отливающей под столб. Так он и улетел, несостоявшийся Дэвид Копперфильд – ногой вверх, каркая, кашляя и завывая.

Пятиметровая рука опустилась сверху, из черноты невидимого потолка, алый свет прожекторов окрашивал ее потеками крови. Чудовищная конечность пробежалась пальцами по полу, прошла сквозь него и выволокла за шиворот скелет в потрепанной черной одежде и дырявых сапогах. Ремень висел на плече скелета, на ремне болталась электрогитара. Рука поставила человеческие останки на землю, тряхнула их так, что скелет едва не рассыпался на отдельные кости. Рука щелкнула пальцами и пропала. Фонари ударили снопами разноцветных искр, пиротехника с грохотом рванула и окутала сцену ядовитым зеленым дымом. Публика завопила.

Краев сидел с открытым ртом. Он всегда мечтал увидеть этого человека живьем. Но человек сей умер пятнадцать лет назад. Умер еще до Чумы, умер в другой стране. Этот человек никогда не был в России. Краев видел его лицо только на обложках пластинок.

Скелет превратился в живого человека. В музыканта. И звали его Фрэнк Винсент Заппа, и никак иначе. Нельзя было не узнать его: выдающийся бержераковский носяра, длинные, черные как смоль спутанные волосы, толстые усы, подкрученные на концах, рудимент бородки под нижней губой.

– Good night, old chaps[6], – произнес музыкант знакомым, настоящим запповским голосом – неподражаемый низкий тембр, появившийся после повреждения гортани в результате падения на бетонный пол оркестровой ямы с высоты пятнадцать футов в тысяча девятьсот семьдесят первом году. – Все еще жрете свои ломтики коровьего носа? – Заппа говорил по-английски, но Краев почему-то понимал его без труда. – Хотите импровизировать со мной? Давайте, совершенствуйтесь! Нам предстоит научиться импровизировать на всем – на птице, на грязном носке, на дымящейся мензурке! И это может стать музыкой. Музыкой может стать все!

Заппа наклонил голову, положил пальцы на гитару, прикоснулся к ней нежно, словно извиняясь за то, что придется сейчас сделать. И вдруг ударил по струнам, запустив в толпу тугой, ноющий блюзовый выдох. Первый аккорд заставил Краева вздрогнуть. Это было то самое сочетание звуков, что штопорной болью пришло к нему во сне. Тот самый аккорд, что был знаком ему уже много лет. Та самая песня, которую он слушал когда-то дома – сотню лет назад, в тот проклятый вечер, когда он согласился сотрудничать с Давилой. Он согласился тогда, и поставил тем самым кровавую подпись на договоре с Чумой. Краев еще не знал тогда, что придет Чума. Если бы он не совершил той цепи поступков, все в этой стране было бы по-другому.

– Пей. – Лиза поставила перед ним стакан. Стакан был странным – сбоку имелся длинный трубчатый носик, вытянутый из стекла, наподобие китайских чайников для вина. И жидкость в стакане тоже была странной. Она опалесцировала, переливалась желтыми и зелеными неоновыми оттенками. Краеву даже показалось, что там, внутри, бешено пляшут маленькие живые фигурки. – Пей. Только осторожно. Это пьют так…

Лиза приложилась губами к трубочке-носику и потянула жидкость из бокала.

– Что это?

– Мескатоник.

– Почему он так странно выглядит?

– А как мескатоник может еще выглядеть? – Лиза пожала плечами. – Ты хочешь летать, метаморф?

– Не знаю…

– Ты! – Лиза вскочила, нависла над Краевым как разъяренная фурия. – Я хочу летать! Я всегда летаю здесь, и не тебе это менять, метаморф! Ты понял? Я пристегнута к тебе, метаморф! – Она потрясла своим наручником. – И поэтому ты должен идти со мной, должен! А еще ты должен выпить эту бурду, вот этот напиток богов! – Она ткнула пальцем в стакан. – Потому что если я взлечу, а ты нет, то твои кости переломаются…

Краев смотрел на девушку снизу вверх. Что-то случилось с ней. Она не была пьяна – нечто более сильное, более глубинное, чем опьянение, преобразило ее. Кожа ее побледнела, стала почти прозрачной, глаза утонули в фиолетовых кругах-мишенях. Шарики на концах косички вспыхивали волнами – в такт исходящего от девушки, ощущаемого Краевым возбуждения.

– Хорошо. – Краев поднялся, медленно взял стакан. – Я выпью. Ты научишь меня летать, Лисенок?

– Да, – шепнула она, сделала шаг к нему, протянула руки, провела пальцами по его щеке, по бритой его голове, по его губам. Пальцы ее дрожали. – Это здорово – летать. Ты должен суметь, метаморф. Я не знаю, кто ты такой. Но если ты чумник – сумеешь. Я научу тебя, и ты вспомнишь… Вспомнишь себя…

Краев взял в рот стеклянную трубочку, сделал первый осторожный глоток. Ничего особенного. Еще глоток. Боже мой, как вкусно! Жидкость была густой. Она была живой. Она всасывалась там, внутри Краева, и знала, что делать. Знала сама по себе – занимала положенные ей сосуды в теле Краева и душе его, и он начинал понимать, что в теле и душе его всегда были пустые места, специально предназначенные для того, чтобы заполниться напитком богов и сделать Краева самим собой – навсегда.

– Метаморф… – Лиза обхватила рукой Краева за шею и спрятала лицо у него на груди. – Бедный мой метаморф… Пей. Я не хочу, чтобы у тебя сломались косточки. Бедный, милый мой метаморф… Ты будешь летать со мной?

– Да, – сказал Краев.

Он разжал пальцы, стакан упал на пол и разлетелся на желтые и зеленые осколки.

* * *

– Пойдем… – Лиза тащила его за собой, снова между столов. – Здорово, правда? Ты сам увидишь, как здорово!

Краев видел. На сцене появилась уже вся группа Фрэнка, целая куча "Мамаш"[7] – бас-гитарист, и ударник, и клавишник, и духовая секция, пытающаяся справиться с разнообразными дудками, и все прочие, кому полагалось. Непонятно, как они умещались на сцене со всеми инструментами – саксофонами, тамбуринами, флейтами, кларнетами, маримбами, ксилофоном, челестой, колокольчиками, деревянными дощечками, барабанищами, барабанами и барабанчиками и прочими предметами для производства музыки. «Мамаши» появились из ниоткуда, появились там, где им было положено, и занимались своим делом – играли. Ритм – нелогичный, нефизиологичный, меняющийся, как настроение галлюцинирующего хиппи, расстреливал сознание, подминал его под себя, заставлял ноги двигаться в такт с собой. Это было изумительно. Нагромождение звуков могло бы распасться, превратиться в додекафонию, но низкий голос певца связывал все воедино – доброта была в этих обертонах, глупый смех и умная ирония. И конечно, была музыка: невероятное, возмутительное, и в тоже время единственно возможное смешение рок-н-ролла и двадцать первой симфонии Веберна; параллельных кварт ритм-энд-блюза и «Весны священной» Стравинского. Только один человек в мире мог делать это так . И он делал это сейчас на сцене – анархист и музыкант, авангардист и шут. Неподражаемый Заппа.

Вся компания уже выплясывала перед сценой, Лиза и Краев присоединились к ним. Зря Краев боялся, что не умеет танцевать по-современному. Это нельзя было назвать современным танцем, да и просто танцем, пожалуй, тоже. Невозможно было танцевать под то, что выплескивалось из колонок, можно было только ловить чистый кайф, наплевать на древнеокаменелые рамки поведения и самовыражаться. Все в зале делали именно это. Люди превратились в извивающиеся, постоянно трансформирующиеся силуэты. Приоткрыв один глаз, Краев наблюдал за поведением своей компании. Настя (или Зыбка – кто их разберет?) стояла одним коленом на полу и совершала безумные запилы на воображаемой гитаре. Диана медленно снимала с себя одежду и в сомнамбулическом трансе одевала ее обратно как попало – брюки на руки, жилетку на ноги. Рот ее был широко открыт, а взгляд неподвижно устремлен в потолок. Чингис, с зажмуренными глазами, подпрыгивал на корточках, как борец сумо, и зависал каждый раз в воздухе на несколько секунд. Крюгер бешено кружился, вращая над головой свой обрезанный сиреневый смокинг.

А что делал Краев? Он и сам не знал. Он совершал какие-то движения. Он слушал ритмичное бормотание Заппы, переходящее в смех и вопли. Он держал на плечах взгромоздившуюся туда Лизу, но почти не ощущал ее веса – только упругие ноги, временами сжимающие его голову, чтобы не свалиться при наклонах. Он чувствовал, что тело его становится все легче и легче. Он прилагал последние усилия, чтобы не взлететь слишком рано. Дотянуть еще хоть мгновение в предвкушении полета – неминуемого и непостижимого, как оргазм.

Дуу-вии-ууу

Ешь свои ботинки

Не забудь шнурки

И носки

Съешь даже коробку

Не зря ж ты закупил все это

Можешь есть грузовик

Что везет весь этот мусор

Мусорный грузовик

ЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗаплесневелый

Мусорный грузовик

Ешь грузовик и его водилу

И его перчатки

ПИТАТЕЛЬНО

ВОСХИТИТЕЛЬНО

БЕСЦЕННО[8]

Заппа пел свою глубокомысленную муру, а парень в засаленной куртке из оленьей кожи, парень, которого звали Сал Ломбардо, валялся по зеленому ковру с обглоданным кукурузным початком во рту и девчонки медленно поливали его блаженствующую физиономию белыми взбитыми сливками. Все было так же, как сорок лет назад. Так же, как и в шестьдесят восьмом году. Время застыло, замерло на одном из своих кругов и проигрывало его снова и снова – как заедающую старую пластинку.

Ты только лишь дразнилась

И я тебя побил

Тебя поколотил

И я сказал тебе

Что я тебя люблю

В моей машине

В тюрьме

Воздух! [9]

"Воздух!!!" – завопили все вокруг. "Воздух!" – высоким, чистым голосом вскрикнула Лиза где-то там, вверху, пролетая над Краевым и протягивая к нему длинные пальцы. Краев улыбнулся, расправил руки и беззвучно, легко оторвался от пола. Он повернулся вверх лицом и плавно поплыл на спине. Лиза опустилась сверху мягкой тенью, легла на него золотистым животом, положила свои ноги на его ноги, скользнула руками по его расставленным рукам. Они плыли, прижатые друг к другу и распятые собственным блаженством, расплавленные общим наслаждением.

– Лиза, я вспомнил, – тихо выдохнул он в маленькое ее ушко. – Я вспомнил себя. Вспомнил, каким был еще до того, как родился. Я умел летать.

– Ты еще не родился, – увидел он беззвучные слова на ее губах.

– Что такое рождение?

– Это боль. Ты рождаешься каждый раз, когда чувствуешь боль. Ты умираешь каждый раз, когда теряешь боль и получаешь взамен наслаждение – когда летаешь. Но наша смерть, увы, не вечна. Срок нашей смерти короток. Мы должны снова родиться. Родиться с муками. Вернуться в свою жизнь и свою боль.

– Я больше не хочу рождаться. Хочу остаться здесь, с тобой.

– Меня здесь нет. Я – там, по ту сторону.

– А я?

– Не знаю. Как я могу знать, если ты не знаешь сам себя?

– Я везде… – пробормотал он. – Я этот зал, и ты внутри меня. Ты летаешь во мне, как смешливая искорка в глазах сумасшедшего. Я – эта страна. Я создал эту страну, потому что не смог отказаться. Я создал вас, чумников. Простите… А теперь я вернулся, как бракованный бог, изгнанный с Олимпа. Я смотрю… Я вижу… Я плачу…

– Не плачь. – Лиза слизывала его слезы влажным языком. – Не плачь, метаморф. Ошибок не совершает только тот, кто совершил их слишком много. Так много, что больше не достоин жизни. Не достоин боли. Не ошибаются только мертвые.

– Мы – мертвые?

– Это ненадолго. Нельзя быть мертвым долго. Это опасно. Можно навсегда остаться мертвым – даже если тело твое оживет.

Что поделаешь, если

Ждет тебя дом,

А весь пластик растаял

И растаял весь хром –

ЧТО ТАКОЕ ПОЛИЦИЯ МОЗГА?

Что поделаешь, если

Каждый знакомый

Был растаявшим пластиком

(А может, и хромом?) –

ЧТО ТАКОЕ ПОЛИЦИЯ МОЗГА? [10]

– Не хочу жить… Зачем жить, если смерть настолько лучше жизни? Если мозг находится в темнице тела и только смерть избавляет его от тюремной решетки…

– Ты дурак! – Лиза резко оттолкнулась от него, спикировала в сторону, зависла сбоку, сжавшись в напряженный клубок. – Ты так глуп, метаморф… Ты не знаешь… Так нельзя говорить! Ты разбудишь их, и они придут за тобой! Замолчи…

– Я все знаю!.. – Краев закрыл глаза и блаженно улыбнулся. – Все знаю… Я нашел себя. Я останусь здесь…

– Заткнись!!!

– Уходи… – пробормотал Краев, наблюдая сияющие звездочки в темно-синем куполе небесной сферы. – Уходи. Оставь меня в покое…

Страшный удар в бок остановил его дыхание. Он полетел вниз, кувыркаясь, пытаясь зацепиться хоть за что-то, но пальцы его хватали лишь пустоту. Пол ударил его всеми своими твердыми слоями – бетоном перекрытия, деревянными лагами, толстыми досками и жестким скользким пластиком, политым кислым пивом и вонючим потом. Краев скользил по полу, инерция от удара ботинком в ребра гнала его дальше и дальше, пока новый удар не остановил его, пригвоздив намертво к месту.

Лиза неслась прямо за ним, на боку, сложенная пополам, как личинка майского жука. Она врезалась спиной в него, остановилась и осталась лежать неподвижно.

– Значит, ты все знаешь, полумех? – Мерзкая физиономия нависла над Краевым, расплываясь в его зрачках, дрожащих от невыносимой боли. – Это похвально. Ты не хочешь жить? Ты хочешь умереть? Навсегда? Мне кажется, что ты заслужил это. Это непросто – умереть навсегда. Но мы поможем тебе, полумех. У нас это хорошо получается – помогать тем, кто решил откинуть копыта!

Кольцо черных теней, окружающее Краева, разразилось громовым хохотом, адским ревом, дьявольскими воплями, глумливым подвизгиванием. Боже… Где его блюз? Где его крылья? Где его прозрение? Все кинули его, все предали – даже воздух, никак не желающий просачиваться в сведенное судорогой горло. Краев, только что выпавший из смерти младенец, никак не мог сделать свой первый вдох.

Человек схватил Краева за грудки, резким движением поставил его на ноги и приблизил к нему свою безобразную голову – череп, обтянутый высохшей побуревшей кожей.

– Ненавижу баранов, – прошипел он, обдавая Краева волной холодной вони изо рта. – Ненавижу деяния рук их – полумехов, параспосов и прочую метаморфированную мразь. Мир сдох, и те, кто притворяется живыми, должны занять свое место. Место в куче падали.

– Я не полумех, – просипел Краев. – Убери свои клешни, труп.

– Это мы сейчас узнаем. Узнаем, когда разрежем тебя на кусочки. Мы препарируем тебя, чтобы выяснить, из чего ты сделан. Мы найдем внутри тебя интересные механические штучки и оставим их себе на память…

Животруп толкнул Краева назад, разжав пальцы. Краев полетел спиной вперед и врезался в одного из тех, кто стоял, окружив его черной толпой. Жилистые руки схватили его сзади, прижали локти его к бокам. Краев не мог пошевелиться – только дышал со свистом, с трудом превозмогая боль в боку, и смотрел на бедного маленького лисенка, который без сознания лежал на полу, свернувшись клубочком.

– Что с этой медузой делать? – Один из черных уродов пошевелил Лизу носком огромного башмака, подбитого железной полоской. – Убить?

– Нельзя… – сказал главный животруп. – Пока нельзя.

– Почему? Она же сестрица этого… Салема.

– Потому и нельзя. – Животруп сплюнул под ноги. – Но кое-что другое с ней сделать можно. Сделать Салему подарочек. Заделать его сеструхе маленького животрупика. Поднимите медузку, посмотрим на нее как следует…

Двое черных метнулись к Лизе, схватили ее за плечи, придали вертикальное положение. Девушка не могла стоять – безвольно висела на чужих руках, изо рта ее стекала тонкая струйка окровавленной слюны. Главарь сделал шаг вперед, схватил ее за косичку, откинул голову назад, приоткрыл пальцем веко.

– Выходит из кайфа, – сказал он. – Надо быстро – если очухается, много возни будет. Обдерите-ка с нее шелуху. Я первый ей вставлю…

Один из черных начал стягивать с Лизы полосатые обтягивающие брючки. У него никак не получалось. Он даже присел на корточки от старания, но ткань словно приросла к коже.

– Шеф, похоже, штаны из прилипки! – взвыл черный. – Так просто не снимешь!

– Режь ножом, придурок!

Лиза застонала и медленно открыла глаза, в зрачках ее мелькнули искры холодного гнева. В ту же секунду колено ее резко согнулось и въехало в уродливую физиономию типа, сидящего перед ней на корточках. Он еще не успел рухнуть на пол, а девчонка крутанулась юлой, выскользнула из захвата. Ловко нырнула, ушла от удара кулаком – не хуже профессионального боксера. Двигалась она быстро, даже неестественно быстро, но силы были слишком неравны. Черные тени отделились от круга, бросились к ней, заслонили ее хрупкую фигурку.

Руки, обхватившие Краева, несколько ослабили свой захват. Он не стал терять времени – приподнял правую ногу, нащупал нож в голенище сапога, выхватил его и нажал кнопку. Лезвие выскочило и зафиксировалось со щелчком. И в то же мгновение Краев ударил ножом назад – не глядя, яростно сжав зубы. Острие вошло в податливую мякоть, Николай провернул нож в ране и едва не оглох от болезненного вопля в самое ухо. Животрупы, несмотря на свой полумертвый вид, оказывается, прекрасно чувствовали боль. Удар локтем назад – Краев высвободился и бросился на помощь Лизе. Он почувствовал себя героем.

Триумфа его хватило ненадолго. Круг людей расступился, и Краев увидел, как огромный животруп в длинном плаще тащит Лисенка за шиворот, приподняв над землей. Верзила скользнул вместе с девчонкой в образовавшийся в круге просвет, и черные сомкнулись.

Краев закричал от дикой боли. Рука его разжалась и нож упал на пол. Проклятые наручники! До сих пор он отходил от Лизы не больше, чем на пару метров, но теперь гигантский животруп уволок ее неизвестно куда. И это означало, что предплечьям Краева оставалось быть непереломанными считанные секунды.

– Что с тобой, полумех? – Главарь снова наклонился над ним. – В тебе сломалась какая-то важная деталька? Ты бракованный полумех, да? Поэтому тебя отправили сюда, к нам? Чтобы мы тобой занялись? Мы займемся тобой, кибер. Перережем тебе горлышко и вставим туда цветочек. Как ты относишься к зверобою, полумех?..

Краев не мог ответить, он корчился и громко вопил. Последние остатки разума покидали его.

Похоже, на этот раз он доигрался. Главарь-животруп, улыбаясь настолько паскудно, насколько может улыбаться череп, взмахнул рукавом и в руке его появилась опасная бритва. Но Краев не видел этого. Он даже не прощался с жизнью. Он вообще не понимал, что происходит.

Не слышал он глухих ударов, доносившихся из-за предела круга черных. Не видел, как два животрупа стукнулись лбами, а потом разлетелись в разные стороны, разорвав живую ограду. В прорыв вломился Чингис – голый по пояс, с несколькими свежими порезами на груди. Уродцы набросились на него всем скопом, но он двигался вперед, как носорог через камыш – с хрустом ломаемых носов укладывал одного животрупа за другим. Ему доставалось изрядно, но он не обращал на это внимания, он очень спешил. Следом двигались две девчонки – Настя и Зыбка. Они действовали конечностями не так мощно, как метис, но скорость их реакций вызвала бы удивление даже у профессионального каратиста. Крюгер работал снаружи, прикрывая тылы, самого его не было видно, только блестящий набриолиненный кок время от времени появлялся над сморщенными черепушками живоглотов и пропадал снова.

Все произошло очень быстро. Главарь еще опускал бритву над Краевым, собираясь, как и положено, перерезать полумеху горло, а в живой стене его приспешников уже образовался туннель. И в этот туннель, как снаряд, в горизонтальном положении влетела симпатичная девочка с рыжей косичкой вдоль бритой наголо головы. Под глазом у симпатичной девочки красовался здоровенный фингал. Девчонка приземлилась на руки, перекувыркнулась через голову, вскочила как пружина и вышибла ногой бритву из лапы главаря. Главарь оглянулся, взмахнул полами плаща и тут же взвился в воздух. Он прыгнул, и конечная точка траектории его прыжка лежала точно на голове Краева. Острые каблуки сапог, подкованные железом, летели точно в глаза проклятого метаморфа. Главарь не привык ошибаться. И все же он опоздал. Девчонка с нечеловеческой скоростью наклонилась, схватила метаморфа за щиколотки и потянула на себя. Животруп обрушился на пол с такой силой, что каблуки проткнули пластик и застряли в нем. В следующую секунду он получил от Чингиса качественный удар в ухо и рухнул на пол.

Сил, чтобы убежать, у Лизы уже не было. Она просто легла на метаморфа и закрыла его собой.

ГЛАВА 7

ЛИСЕНОК ПО ИМЕНИ ЛИЗА

Краев открыл глаза и увидел синее-синее небо в звездах. Он удивленно поморгал глазами – что, мол, за вздор такой – дневное небо и ночные звезды одновременно? Через некоторое время Краев вдруг осознал, что смотрит в потолок. Наверное, это сделал еще Старик. Он расписал свой любимый синий цвет белыми точками. Эстет…

Краев лежал на спине в своей Синей Комнате, на большой белой кровати. Рядом с ним лежала девочка Лиза. Лисенок. Она почти полностью спряталась под шелковым покрывалом, наружу выглядывала только макушка со светлой забавной косичкой. Краев хорошо видел ее, поскольку голова Лисенка покоилась на его груди.

То, что они спали в одной кровати, было вполне логичным, потому что другой кровати в комнате не было, а наручники не позволили бы Лизе и Николаю далеко отойти друг от друга. Проблема была в другом: Краев совершенно не помнил, как он попал вчера домой. И вообще, он не помнил окончания вчерашнего вечера. Может быть, окончание было таким, что не стоило его и вспоминать? Вполне вероятно.

Краев помнил только пять невероятно быстро двигающихся фигур. И отвратительного типа с черепом вместо живой головы. Животруп сказал, что он перережет полумеху горло и вложит туда зверобой.

Зверобой… Убитому чумнику в Москве тоже перерезали глотку и вставили туда букетик. Очень трогательно. Перевозов был полумехом? В этом можно не сомневаться. Выехал в "командировку", выполнил свое задание, угробил кого-то согласно приказу. А вот домой так и не вернулся – пал на поле брани. Те, кто убил его, отрубили ему ногу и кисть руки – скорее всего, позаимствовали встроенное оружие. Нечего сказать, повезло Краеву – украл документы у убитого полумеха и пошел гулять по России, выдавая себя за него. Идиот… Удивительно, что жив еще.

И вот что еще интересно: кто укокошил киборга Сергея Ивановича? Ну, за что его – это понятно. Полумехов, как выяснялось, не любил никто. А вот кто его так хорошо приложил? Местные животрупы? На животрупов патластый блондин и бородатый южанин не были похожи никоим образом. Повстанцы? Откуда в России повстанцы? Что они делают в Москве и как могут продержаться больше нескольких дней в обители всепоглощающего порядка и всенепременной дисциплины?

Вопросы, вопросы…

Лиза во сне дрыгнула ногами и сильнее прижалась к Николаю. Бедный, милый Лисеночек. Досталось ей вчера. Наверное, вся в синяках и царапинах. Краев свободной правой рукой осторожно потянул покрывало вниз. Скользкий шелк сполз неожиданно легко и обнажил картину, которая весьма заинтересовала Краева. На девушке не было ни майки, ни брюк. На ней были только обтягивающие штанишки из черной лайкры – что-то вроде очень коротких шорт. Одна грудка Лизы расплющилась о грудь Краева, вторую он не видел, но чувствовал, что она находится у него где-то подмышкой, щекочет кожу упругим соском. Рука девушки косо пересекала краевский живот. Краев изумленно качнул головой – он не верил, что такое происходит с ним. Ну да, чумники, бараны, животрупы, полумехи… Ах да, еще и параспосы. И площадь имени Пети Стороженко. Подумаешь, эка невидаль… Все это казалось более реальным, чем то, что такая изумительная девчушка лежит с ним под одним покрывалом.

Николай осторожно, боясь дышать, передвинулся на кровати в свободную сторону, выскользнул из-под Лизиной руки, нащупал ногами пол и встал. Собрался в туалет. А, черт, до туалета метров шесть, он за пределами безопасной зоны проклятых наручников. Придется будить бедного Лисенка…

Краев с недоумением глянул на руки. Браслетов на них не было. Кожа на запястьях имела фиолетовый оттенок – сплошные синяки, кровоподтеки, царапины. Однако ничего не болело.

Странным стал организм Николая Краева. Все ему стало нипочем – этому организму. Знай, здоровел себе, отсчитывал с каждым днем год обратно, в сторону давно забытой молодости. Даже подозрение шевельнулось в душе Николая – может быть, приложили все-таки к нему руку чертовы спецслужбы в те дни, пока находился он в беспамятстве? Переделали его в какого-нибудь киборга, настолько совершенного, что и приборы Салема это не распознают?

Глупости. Боже, какие глупости лезут в голову с утра…

Краев тихо, ступая на цыпочках, вошел в туалет. Пожурчал. Прокрался в ванную, осмотрел себя. Да, хорош… Из одежды – только те самые плавки, фирма "Сними меня". Поджарый – даже, пожалуй, жилистый. Морщины на морде, конечно, присутствуют, но как-то стало их меньше. Хорош… Если бы Герда увидела его сейчас, упала бы в обморок. Да нет, почему в обморок? Безо всякого сомнения, увидев такого Шрайнера, Герда упала бы в постель, и потащила бы Шрайнера с собой. Она любила постельные дела. Даже больше, чем любил их Шрайнер.

Любила… Почему в прошедшем времени?

Герда была моложе его на десять лет – неплохой вариант. По сравнению с ним – почти девочка. Но… Он не любил ее никогда. Терпел – и это было уже немало. До этого он не мог терпеть женщин рядом с собой так долго.

Целых шесть лет. Удивительно, правда? Хотя что тут удивительного? Это Краев был гордым, независимым и упрямым как горный козел. За это и били его по темечку. А Шрайнер таким не был! Он был себе на уме, этот хромой немец Рихард, в открытую уже не бузил. Был склонен к компромиссам, добивался своего тихой сапой. И ведь добивался же!

Опять прошедшее время. Всё время прошедшее. Прошедшее навсегда?

Не зря его звали метаморфом. Он снова претерпевал метаморфозу, не мог представить себя теперь ни тем Краевым, ни тем Шрайнером. Что это было? Как он умудрялся проживать уже третью жизнь за короткий срок, отведенный одному человеческому телу? Может быть, это было уже не раздвоением, а растроением личности – признаком психического расстройства, о котором ему упорно сообщали все, кто исследовал его сознание? Краеву не приходилось выбирать. Он мог быть только тем, кем был: родившись, вырастая, бредя пешком, мчась галопом по собственной судьбе. Он мог быть только самим собой. Некоторые называли его гением. Кто-то, а таких было большинство, считали его умным, но неуступчивым ослом с иссохшей душой. Краеву наплевать было и на тех, и на других. Он просто жил своей жизнью.

* * *

Краев приоткрыл дверь ванной, выглянул в комнату. Лиза спит. Лежит на спине, разметалась на подушке. Боже, до чего ж хорош милый Лисенок! Покрывало сползло до пояса, изумительные грудки смотрят прямо в синий потолок с белыми звездочками. "Когда звездой я был бы, смотрел бы на тебя всю ночь, не отрываясь, и плакал утром, прощаясь с дивною твоею красотой". Чьи это слова? Шекспир? Кем был бы старина Шекспир, попади он в эту эпоху, в эту страну? Чумником? А может быть, бараном? А почему бы и нет? Попал бы в среднее статистическое. Может быть, даже и книжки писал бы до сих пор – только теперь уже правильные. Трудно сказать.

Краев был доволен, что оказался чумником. Право быть чумником надо заслужить.

Шаги на чутких цыпочках. На цырлах. Зубы я почистил, утренний туалет как бы совершил. Но это не помешает мне поспать еще часочек. Или полежать часочек, притворяясь, что сплю. Уснешь тут… Смотреть вполглаза на бритую макушку с рыжеватой косичкой, почти кришнаитской. И быстро закрыть глаза, когда она проснется. Даже всхрапнуть для правдоподобности. Она встанет, скосится на меня – спит, метаморф, паразит такой… Потянется, сцепит пальцы вместе, поднимет руки вверх, выставит грудки вперед, зевнет так, что розовый лисячий язычок покажется из-за зубов. И пойдет в ванную, прихватив со стула свои шмотки. И тут-то я, конечно, открою глаза полностью, на полную катушку, и буду смотреть на ее спинку с изгибающейся продольной ложбинкой, и на ее длинные ножки – с тремя синяками после вчерашней драки, и на шарики, раскачивающиеся на концах ее сумасшедшей косички, и на ее черные шортики, и буду воображать – что там такое, под этой черной поблескивающей тканью, потому что я никогда в своей жизни не увижу, что же такое там было. Майн гот… И, само собой, нащелкать кучу моментальных снимков – там, в памяти, но на всю жизнь, чтобы извлекать их потом и рассматривать, и водить по ним пальцем, и даже касаться их нежно губами. Потому что лучше уже не будет. Потому что лучше уже не может быть. И очень больно думать, что этот миг когда-нибудь кончится.

Краев не расстраивался тому, что все это могло отказаться иллюзией. Он не привык к излишествам, привык обходиться минимумом. Для него и этот призрак – миг подглядывающего созерцания – был уже счастьем. Украденным счастьем, которого он не заслужил.

Николай лег на постель, вытянулся, ожидая, что девушка проснется. Но она лишь тихо посапывала носиком, даже снова придвинулась во сне к Краеву. Может быть, ей было холодно и она неосознанно тянулась к теплу? Снова положила руку на него – там, под покрывалом. Николай закрыл глаза. В конце концов, он тоже имеет право на непроизвольные движения во время сна. Рука его прошла вдоль спины Лизы и остановилась на ее попке – маленькой, упругой, обтянутой черной лайкрой. Краев затаил дыхание – ждал, что будет. Ждал, когда Лисенок проснется и даст ему по физиономии за наглое приставание. Секунда проходила за секундой, минута за минутой. И ничего не происходило.

Николай быстро, изображая сонные перемещения, скользнул ладонью вниз. Ножка. Такая приятная на ощупь, такая милая. Жаль, длины руки не хватает, чтобы потрогать ее всю – до пятки, до пальчиков – тонких, можно даже сказать, музыкальных. А как хорошо бы было дотронуться до этой ножки губами…

Краев осторожно переместился ниже всем телом. Еще ниже. Лиза вдруг брыкнулась как лягушка, скользнула вверх, и Краев с ужасом обнаружил, что в глаз его уткнулась ее грудь. Сосок в глазу – это тебе не соринка. Пожалуй, он перестарался в своих поползновениях. Что скажет она сейчас, если проснется? Зажмуриться и храпеть, немедленно! Краев никогда не храпел, но теперь он будет стараться. Будет выводить рулады и пересвисты – только бы она не подумала, что он мог покуситься на ее честь.

Черт… Нет, это невыносимо. Ну, возмутится она, ну и что? Он отшутится. В конце концов, это она залезла к нему в постель, а не он к ней. И спит она как-то подозрительно крепко. Другая бы давно проснулась при таких активных телодвижениях. Может быть, вся та дрянь, которой они вчера наглотались, вызывает у нее снотворное действие? Сейчас проверим.

Краев обнаглел вконец. Приподнялся на локте, слегка потеребил девушку за плечо. "Лиза", – произнес шепотом ей на ухо.

Эффект был совершенно неожиданный. "М-м-м", – сказала Лиза, не открывая глаз. А потом перевернулась на спину и принялась спать так крепко, так старательно, что совершенно очевидно было – хоть из пушки стреляй над ухом, не проснется ни за что. Из принципа.

"Ладно, – то ли подумал, то ли тихо прошептал Николай Краев. – Вот ты какая соня. Это хорошо. Хорошо".

Теперь он действовал решительнее. Слез с кровати, переместился вниз – туда, где прикрытые покрывалом, находились желанные ножки. Поднял вверх край полотна. Полюбовался на пальчики – они действительно того стоили. А потом начал свое путешествие вверх.

Краев полз на коленях около кровати, поднимал шелк все выше и выше, пока не добрался до пупка. Так он и стоял, рассматривал черные лизины штанишки. Интересно, они тоже из прилипки – из ткани, которую без желания хозяйки с тела не снимешь? Впрочем, это можно определить методом научного эксперимента…

Он осторожно оттянул трусики от кожи. Нет, не прилипка. Заглянул внутрь. А может, п-п-попробовать снять? А что скажет она, когда проснется в таком виде? А почему она должна что-то говорить? Она и не помнит, само собой, в каком виде легла спать – в трусиках или без оных. Спит крепко, как убитая. А я только сниму их и положу на стул к остальной одежде. А потом прекращу свои варварские, бесчеловечные эксперименты – негуманные по отношению ко мне, потому что я уже изнемогаю. Я тихо проберусь под покрывало и притворюсь спящим. И попытаюсь успокоиться, хотя это вряд ли возможно…

Краев разговаривал так сам с собой, впав в легкое забытье. А очухался только тогда, когда обнаружил, что сидит на полу и держит лизины штанишки в руках. Быстро, испуганно бросил их на стул. Избегая глядеть на девушку, снова натянул на нее покрывало. Обошел кровать, лег спиной к Лизе, медленно придвинулся к ней, грустно скрючился и закрыл глаза.

И тут же она завозилась, прижалась к нему сзади, уткнувшись носом в его позвоночник. Николай лежал так минут пять, ощущая, как дыхание ее нежным ветерком касается его кожи. А потом не выдержал и повернулся к ней лицом.

Спит. Господи, да сколько можно так дрыхнуть?! Где долгожданная сцена пробуждения, потягивания и путешествия в ванную голышом? Сейчас он ее разбудит.

Краев довольно решительно положил Лизе руку на живот. Спит. Повернул ее на спину. Повернулась, сонно вздохнула, но не проснулась. Нежно провел пальцами по внутренней поверхности бедра, поднимаясь все выше. А вот так? Ну, проснись теперь, дай мне по морде. Покажи свои зубки. Лиза облизнулась во сне, слегка раздвинула ножки. Интересно, что ей снится? Нет, это не просто девушка – это какая-то спящая царевна. Вот оно, потайное местечко всех спящих царевен. Теплое, мягкое, влажное…

Краев на некоторое время снова потерял голову. А когда открыл глаза, то обнаружил, что уже находится над Лизой в странной позе – стоит на вытянутых руках, словно собрался заняться армейскими отжиманиями. Ноги его были вытянуты, сведены вместе и находились между разведенных ног девушки. Он почти не касался ее. Соприкасался с ней только одним участком тела. Участком, специально предназначенным для глубокого соприкосновения. И полностью готовым к этому.

Один раз, – решил он отчаянно. – Один раз я войду в нее. Нет, два раза. Так медленно и нежно, что она даже этого не заметит. А потом? А потом я выйду, оденусь и буду бежать до самой Канадской границы. Буду нести свой олимпийский факел, пока он не погаснет. Буду заниматься спортом. Говорят, он помогает справиться с неудовлетворенными желаниями…

Его первое путешествие заняло целую вечность. Сперва она немножко напряглась, обхватила его – там, внутри, и он испуганно замер. Но потом вдруг расслабилась, потеплела, и последние сантиметры он проходил, получая ни с чем несравнимое удовольствие. Назад… Главное – не спешить. Можно даже не двигаться – просто находиться там – тонуть в этой удивительно нежной бездне, таять как лед в бокале изысканного напитка. Еще раз… О, боже, сейчас я умру… Что там полеты?.. Жалкое подобие. Ну все, хватит…

Он уже почти вышел, когда Лиза быстро подняла ноги, положила их к нему на ягодицы и с силой прижала к себе. Уставшие руки Краева не выдержали и он в ужасе рухнул на девушку, снова войдя в нее – до самого основания.

Глаза Лизы широко раскрылись.

– Ты куда? – тихо спросила она. – Сбежать хочешь?

– Я… Это… – Краев попытался приподняться, но Лизины руки обхватили его шею. Теперь он полностью был в ее плену, соединенный с ней всем, чем только можно было соединиться.

– Продолжай! – горячий шепот коснулся его уха. – У тебя хорошо получается…

– Ты… Ты меня хочешь?..

– Да… Ты такой нежный, метаморф…

– Лиза… Лисенок…

– Ты мой?..

– Да…

* * *

– Лиза, – сказал он. – Ты так крепко спишь…

– Я тебя обманула. – Лиза сидела на его животе, нежно терлась об него – мягкий, мокренький, горячий лисенок. – Я совсем не спала, я притворялась. Смешно, да? Я ждала, когда ты проснешься. Когда встанешь и пойдешь в ванную. Чтобы смотреть на тебя со спины и запомнить тебя таким, какой ты есть.

– Ты переиграла меня. Я хотел сделать то же самое.

– Я переиграла тебя. Я сходила в туалет и пописала за десять минут до того, как ты проснулся – чтобы мне ничего не мешало.

– Обманщица.

– Ты умный, метаморф. – Лиза наклонилась, большие ее глаза смотрели прямо в глаза Краева. – Я вижу, что ты умный, и это нравится мне. Но я хитрее тебя.

– Потому что ты маленькая лисичка?

– Потому что я кусачий лисенок.

– Почему ты… Почему так сделала? Я же старый…

– Ты старый. И ужасный! – Лизка свалилась на него, поцеловала, перекатилась на спину, положила голову на грудь Николая. Лежала и смотрела в потолок, в нарисованное звездное небо. – Это у меня хобби такое.

– Какое? Соблазнять старых и ужасных метаморфов?

– Соблазнять тебя. Это мое новое хобби. Остальных старых метаморфов я не люблю.

– А полумехов?

– Терпеть не могу!

– А долгоногов?

– Меня тошнит от их тонких волосатых конечностей.

– Таких же, как у меня? – Краев поднял ногу.

– У них еще хуже. Еще тоньше и волосатее.

– Ты специально сняла с меня наручники? Чтобы тайком сходить пописать?

– Нет. Если бы я не сняла их вчера, ты бы остался калекой. Чертовы животрупы… Как твои руки?

– Ничего. – Краев повертел запястьями. – Даже не болят почти. Тем более, после такого обезболивающего средства. – Он погладил Лизу по животу.

– Тебе надо регулярно принимать это лекарство. Оно тебе хорошо помогает.

– Как часто?

– Как можно чаще.

– Прямо сейчас?

– А ты хочешь?

– А ты что, не видишь?

– Да, действительно… По-моему, тебе надо заняться лечением немедленно. Ты весь опух.

– Ну, не весь…

– Там, где надо… опух… Ой… Немножко помедленнее… Тебе уже лучше?..

– А тебе?..

– Да! Да!

* * *

Что-то холодное прикоснулось к шее Краева. Он вздрогнул, открыл глаза, попытался вскочить. Не тут-то было. Ствол электрошокера вдавился в кожу сильнее, прижал Николая к подушке.

– Лежи и не дергайся, – процедил сквозь зубы Салем. – Лиза!

– Что? – пискнула девчонка из-под покрывала, под которым спряталась с головой.

– Вылезай! Быстро!

– Отвернись! Я оденусь! Я стесняюсь!

– А его ты не стесняешься?

– Его – нет!

– Ах ты, зараза маленькая! – зарычал Салем. – Я тебе что сказал: сторожить, охранять его! А не трахаться с ним! А ты что делаешь?! Зачем наручники с него сняла?

– Это мое дело! – Лиза откинула покрывало, вскочила на ноги, забыв о стеснении, уперла руки в боки, уставилась на своего братца испепеляющим взглядом. – Я тебя хоть раз из постели вытаскивала? Говорила, что ты не с той медузой спишь, с которой мне хочется?!

– Одевайся! – фыркнул Салем. – Не сестра, а анекдот ходячий.

– Она хорошая, – сдавленно проговорил Краев. – Отвяжись от нее. Она спасла мне жизнь вчера, если хочешь знать.

– Тебя не спрашивают! – рявкнул парень. – Хорошая… Спасла… Нечего было лезть к "Свиньям", и спасать никого бы не пришлось! Идиотка! Пришли в эту вонючую клоаку, налопались галиков под завязку… Богема хренова! Декаденты! Летали, небось?

– Летали.

– Лизка, я тебя убью!

Девушка гордо дернула плечом – видели, мол, мы таких – взяла одежонку и лениво прошествовала в ванную.

– Что такое галики? – полюбопытствовал Краев.

– Галлюциногены. Наркотики. Мескатоником тебя угостили?

– Да.

– Кретины! – зарычал Салем. – Ну ладно, Лиза – дурочка юная. А Крюгер-то куда глядел, когда она тебя этим дерьмом поила?

– Его в это время не было.

– Знаешь, что такое мескатоник?

– Нет.

– Смесь мескалина, амфетамина и биоактивных агентов. Наркотик убойной силы и мгновенного действия. Сколько стаканов выпил?

– Один.

– Слава Богу. – Салем облегченно вздохнул, ослабил нажим шокера. – Если б два выпил, не то что в зале бы летал, но допилил бы до самой Луны, как ракета, выпуская из задницы реактивные газы! Параноику нельзя употреблять мескалин – ни в коем случае. А бракованному параспосу – тем более. Удивительно, как ты там фокусов не натворил. Не поубивал всех мыслью, как тараканов когда-то.

– Там нужно было кое-кого убить…

– Чингис, похоже, уложил там вчера двоих. И Крюгер – одного. Я не уж не говорю, сколько народу там покалечили. И все из-за тебя, метаморф, – Салем скрипнул зубами. – Знаешь, что это произошло, метаморф? Это чрезвычайное происшествие! Обстановка у нас в зоне и так хуже некуда, дело давно шло к войне, но до такого не доходило. Знаешь, чем это грозит?

– Чем?

– Тем, что у баранов может лопнуть терпение, и они пришлют сюда чумную полицию. Знаешь, что такое чумная полиция?

– Нет.

– Это тебе не добрые московские менты. Чумные копы – что-то вроде спецназа, очень жесткие люди. Они способны к насилию – и очень даже эффективному! Они загребут всех, кто дрался – и тебя, и животрупов, и Чингиса, и Крюгера, и девчонок, и Лизу, кстати. А уж меня – на сто процентов! На мне уже достаточно грехов висит.

– И куда нас?

– Тебе это лучше знать. Ты только что вернулся из того места, где перевоспитывают опасных чумников – из Инкубатора. Тебе понравилось?

– Но эти животрупы… Это же нелюди!

– Это люди.

– Но у них такие рожи… Черепа, обтянутые кожей. Они не похожи на живых.

– Это маски! – Салем покачал головой, изумляясь невиданной наивности собеседника. – Днем ты вряд ли отличишь животрупа от обычного чумника. А вечером они собираются на свои поганые сходки, колются гадостью, по сравнению с которой мескалин не крепче лимонада, надевают уродские маски и идут куролесить. Вся проблема в наркотиках. В чумных зонах никто не контролирует их производство и применение. Есть такие виды синтетической дури, от которых люди сходят ума за считанные месяцы.

– А бараны?

– Они смотрят на это сквозь пальцы. Наверное, ждут, когда мы вымрем. Не от чумы, так от наркотиков.

– Мы на самом деле летали вчера?

– Вы валялись на полу, – с отвращением сообщил Салем. – Вы с Лизкой валялись на грязном полу, залитым всяким дерьмом, тискались и воображали, что летаете. И все в зале делали то же самое. Кроме животрупов. Они не летают. В своих видениях они убивают, но иногда путают мечту и явь.

– А Заппа?

– Что такое заппа?

– Там музыкант был такой на сцене. Он умер давно…

– Не было никакого музыканта. Врубили голографическую проекцию какого-нибудь старого рок-концерта. В "Свиньях" любят такую музыку.

Обман. Сплошной обман. Может, и Лиза была иллюзией?

Лиза вышла из ванной. Направилась решительным шагом к кровати. Схватилась за оружие, приставленное к шее Краева, и отвела его в сторону.

– Отпусти его.

– Ты что? – Салем дергал свою пушку, но девчонка держала ее крепко. – Он опасен!

– Он не опасен!

– Ты не знаешь, кто он такой!

– Ты тоже! Но я знаю его лучше. – Лиза улыбнулась едва заметно. – Уже лучше.

– Я провел сканирование…

– Сканирование – это не то, что ему нужно. – Лиза отпустила ствол, встала на колени рядом с кроватью, обвила руками шею Краева, прижалась к его уху мягкой гладкой щекой. – Ему нужно совсем другое. Он потерял себя и стремится обрести себя снова. Ему нужно участие. Нужна дружба. Нужна любовь…

– Плевать мне на то, что ему нужно!

– Он человек! – Лиза повернула голову к брату, губы ее дрожали. – Слышишь, Салем? Он не такой человек, как мы, и не такой, как бараны. Он совсем другой! Я еще не встречала таких. Он все врет нам – я это чувствую. Он не из четвертой зоны. Я не знаю, откуда он попал сюда – из другой страны, из другого времени или с другой планеты. Но он более живой, чем все мы! Ему плохо! Он не может приспособиться к нашему миру. И ему нужно помочь, иначе он погибнет…

Лиза опустила лицо. Слезы капали из ее глаз на Краева, ползли по его уху горячими каплями. Краев выпростал руки из-под покрывала, обнял девочку. Плечи ее вздрагивали от рыданий.

Салем почесал в бритой макушке. Положил свой автомат на стол. Сел на пол, скрестил ноги по-турецки, достал сигарету и закурил.

– Она все чувствует, – показал он пальцем на сестру. – Понимаешь, парень? Такая вот штука, есть у нее такой талант. Ее трудно обмануть. Похоже, ты заврался, джанг. Давай, рассказывай.

– Что рассказывать?

– Как тебя зовут на самом деле?

– Меня?

– Тебя, – Салем затянулся с видимым удовольствием и выпустил дым в потолок. – Имя и фамилия. Понимаешь, инопланетянин?

– Николай Краев, – сказал Краев. – Так меня и зовут. Сигареткой угостишь?

ГЛАВА 8

ХОЗЯИН ПОДЗЕМЕЛЬЯ

Никогда Краев не видел, чтобы люди так болезненно реагировали на его имя и фамилию. Лиза сделала глубокий сипящий вдох, словно ее одолел приступ астмы, дернулась как ужаленная, и отпрыгнула в сторону. Салем присвистнул, выпятил нижнюю губу и уронил сигарету на пол. Похоже, им было знакомо такое сочетание слов: "Николай Краев". И знакомо с неожиданной для Краева, и может быть даже не слишком приятной для него стороны.

– Эй, вы, – поинтересовался он. – Чего так на меня вытаращились?

– Опять врешь?

– Нет. На этот раз – чистая правда. Я – Николай Краев.

– Тот самый?

– В каком смысле?

– Был один такой, – произнес Салем, вонзив в Краева буравящий взгляд. – Никто не знает про него ничего толком. Но ходят слухи, что это он придумал и провел компанию по выборам нашего дорогого и любимого президента. А потом пропал – как в воду канул.

– Ну, так уж и провел всю компанию… – смущенно пробормотал Николай. – Там много народу работало. Я только подкинул несколько идеек…

– Эту книгу – "Сверхдержава" – ты написал?

– Мы вдвоем. Вместе с тем, кто стал президентом. Вместе с писателем Волковым.

– Вот так-то, Лиза! – Салем многозначительно поднял вверх указательный перст. – Теперь ты понимаешь, с кем ты разделила ложе? С самим Краевым! Ты не чувствуешь, что на тебя снизошел святой дух? Не ощущаешь себя девой Марией?

– Отвяжись, – буркнула Лиза. – Ну и что, что он – Краев? Мало ли что они там о нем думают? Здесь он – просто человек.

– Ничего не понимаю, – Краев совсем уж растерялся. – А где я не просто человек? Или просто не человек? Может быть, объясните что-нибудь?

– Вставай. Одевайся.

– Что, расстреливать поведете? За преступления, совершенные перед трудовым народом?

– Слушай, Николай, – Салем придвинул свою серьезную физиономию вплотную к Краеву. – Вставай, ради бога. Ты и так нас здорово подставил. А если учесть еще и то, что ты оказался Краевым… Я даже не знаю, как теперь вообще выпутываться. Нам нужно посоветоваться кое с кем… И сваливать отсюда как можно быстрее. Уходим.

Краев оделся с армейской скоростью. Салем кинул шокер в сумку и пулей вылетел в дверь, Лиза и Николай бросились за ним. Салем уже сидел в эмобиле. Стартовали с места резко, с визгом покрышек. Похоже, что в машине Салема были отключены все системы, делающие вождение эмобиля плавным и безопасным. Салем мчался стрелой, закладывал такие резкие виражи, что машина едва не вставала на два колеса. Он очень спешил.

– Куда мы? – прокричал Краев.

– Все узнаешь – если успеем доехать.

Далекий вой сирен раздался откуда-то с соседней улицы. Салем топнул по тормозам, эмобиль резко затормозил, клюнув носом, Краев по инерции слетел с места.

– Это они, – пробормотал Салем. – Бегите за мной, ребятки. Бегите и не отставайте! Не дай бог отстать…

Никогда Краев не бегал так быстро. Они мчались по разбитому асфальту заброшенного квартала, ветер свистел в их ушах. Едва они свернули за угол, Краев услышал рев форсированных двигателей. Все трое взлетели вверх по пожарной лестнице, обдирая руки о ржавую арматуру, прыгнули в старую дверь и захлопнули ее за собой. Салем приложил палец к губам, встал у запыленного окна боком и осторожно выглянул наружу.

– Три машины, – сказал он почти беззвучно. – Чумная полиция. Детекторами водят, ловят сигнал – похоже, что мы подцепили маячок. – Салем с подозрением покосился на Краева. – В тебе сидит пищалка, брат. Ты в курсе?

– В первый раз слышу, – честно заявил Николай.

– Ладно, сейчас разберемся, – пробормотал Салем.

Он извлек из сумки фолдер, присел на корточки и набрал на клавишах комбинацию.

– Теперь они нас не слышат. Они оглохли – временно, пока не найдут частоту, которая обходит помехи. Полчаса у нас есть. А может и час.

Они находились в большой захламленной комнате, забитой старой мебелью. Салем брел вдоль стен и осматривал каждый сантиметр.

– Ага, здесь. – Салем вцепился в край древнего коричневого шкафа и попытался сдвинуть его с места. – Помогите, чего вытаращились?

Шкаф поддался, стряхнув сверху тучу пыли. Совместными усилиями его отодвинули от стены. За шкафом виднелось неровное отверстие – пролом в кирпичной стене шириной чуть более полметра.

– Лиза, ты первая. Николай, досчитаешь до двадцати и прыгаешь за ней, вперед ногами, на спине. Только предупреждаю: не орать, что бы ни случилось. Заорешь – нас накроют. Я – последний, мне еще шкаф обратно двигать…

Лиза безропотно полезла в дыру ногами вперед, чихнула от пыли и исчезла. Краев стоял и считал до двадцати, пытаясь сделать это как можно медленнее. Сердце его испуганно колотилось.

– Лезь, – прошипел Салем.

– Что там?

– Специальная мясорубка для гнусных пиарщиков! – Салем толкнул Николая в плечо. – Лезь, быстро!

Краев вздохнул, просунул ноги в отверстие, задержался на секунду, чтобы набрать воздуха, а потом оттолкнулся и полетел вниз.

* * *

Трудно сказать, чем было это устройство для быстрого спуска. На лифт оно походило меньше всего. Оно представляло собой трубу из синтетической пленки – эластичной, но толстой и прочной, нечто вроде прямой кишки длиной метров двадцать. Она плотно облепила Краева, не давая ему разогнаться в падении до слишком высокой скорости. Краев скользил вниз, ногами вперед, и сипел от недостатка кислорода. Дышать в кишке было нечем.

Впрочем, рассчитано все было с умом. Когда запас воздуха уже начал совсем кончаться, кишка издала неприличный звук и Краев вылетел из нее, мягко спружинив обо что-то ногами. Его окружала кромешная чернота. Чьи-то пальцы тут же схватили его руку и дернули вперед – так, что он промчался несколько шагов, с трудом удержав равновесие. Темнота рассеялась, словно кто-то повернул ручку настройки яркости, и Краев увидел Лизу. девушка светилась мягким зеленым цветом, как привидение.

– Что с тобой?

– Это твои линзы. – Лиза показала пальцем на глаза. – Забыл? Они показывают в темноте. Я зеленая?

– Да.

– А ты весь розовый! Как червяк!

Тем временем кишка выгадила сумку Салема. Лиза бросилась к ней, оттащила в сторону – очень вовремя, потому что через несколько секунд вывалился и сам Салем. Парень приземлился на четвереньки и помотал головой.

– Где мы? – спросил Краев.

– Под землей. Под городом проходят десятки километров заброшенных туннелей. Мало кто суется сюда. Но кое-кто изучил все эти ходы, и даже проделал новые. Тот, кто знал, что когда-нибудь придется драпать.

– Ты?

– И я в том числе. – Салем вскочил, вытащил из сумки электрошокер и автомат. Шокер отдал Лизе, автомат повесил на собственное плечо. – Лисенок, прикрывай нас сзади.

– А что, есть от кого прикрывать? – озадаченно поинтересовался Николай.

– Есть. Попадаются тут всякие гадкие твари. Весьма гадкие… – Салем неопределенно пошевелил в воздухе рукой. – Надеюсь, ты их не увидишь. Да, вот еще что. Лиза, у тебя еще остались таблетки? УД быстрого действия?

– Ага. – Лиза шарила по карманам. – Вот. Три штуки.

– Этого хватит. – Салем сунул одну таблетку в рот, другую протянул Краеву. – Положи ее на язык и соси. Как конфетку.

Таблетка имела мятный вкус с оттенком неприятной горечи. Краев сглотнул слюну. Язык его постепенно немел, терял чувствительность.

– Что за дрянь такая? – с трудом выговорил он.

– УД. Ускоритель.

– От него никакого толку.

– Никакого? – Лиза усмехнулась. – Посмотрела бы я на тебя, если бы мы не наглотались вчера ускорителя. Нашинковали бы тебя животрупы – пикнуть бы не успел.

Краев вспомнил, с какой невероятной скоростью двигались вчера те, кто его выручал. Ага, вот оно что. Ускоритель, значит…

– А животрупы? Они почему ползали, как черепахи?

– Им ускоритель нельзя, он не сочетается с их наркотой. Передохнут сразу.

– Хватит трепаться! – оборвал их Салем. – Пойдем, брат Краев! Добро пожаловать в наши катакомбы.

* * *

Они мчались вперед как стая волков – след в след. Краев не успевал смотреть по сторонам – да и не разобрал бы он ничего в этом призрачном бледно-зеленом свете. Смотрел лишь на мелькающие впереди пятки Салема, стараясь не отстать. Один только раз притормозил и обернулся – когда Лиза глухо вскрикнула сзади. Увидел, как Лисенок лупит электроразрядами в бледную гадину, извивающуюся на стене – полуметровую членистую гусеницу с четырьмя крысиными лапами и зубастой визжащей пастью. Выстрелы сбросили гадину на пол, она раздулась и лопнула, забрызгав все вокруг кровью и слизью. Лиза помчалась дальше, едва не сбив с ног ошеломленного Краева.

– Что это было? – крикнул он, задыхаясь на бегу.

– Чмырник! Маленький! Ерунда! Большие на этом уровне не ползают, они глубже!

"Слава богу, – подумал Краев. – Слава богу, что маленький. И что у меня есть Лиза, которая знает, как обращаться с крысами-гусеницами и прочей подобной им дрянью!"

Бежать пришлось не так уж долго – около получаса. Но для Краева время растянулось в мучительный марафонский забег. И когда он выдохся окончательно и уже понял, что сейчас свалится на землю и умрет – самостоятельно, без помощи всяких там животрупов и чмырников, – Салем остановился. Перед ними находилась глухая стена из старого, ноздреватого бетона, покрытая белесым наростом плесени.

Краев шлепнулся на задницу, кровь стучала молотками в его висках. Салем снова возился с фолдером – пальцы его летали по клавиатуре, а глаза, не отрываясь, пожирали светящийся прямоугольник экрана.

Стена дрогнула и пошла вверх, дергаясь и скрипя.

– Здесь высокая влажность, – сообщил Салем. – И эта плесень чертова. Механизмы быстро приходят в негодность.

Стена проскрежетала в последний раз и остановилась. Между ней и земляным полом образовался просвет высотой сантиметров в сорок.

– Все. Похоже, дальше не пойдет, – констатировал Салем. – Лезем так. И быстро, пока обратно не рухнула.

Они проползли под бетонной плитой, извиваясь, как ящерицы. Салем пинул стену ногой и она упала вниз, заняла свое прежнее место, заставив землю содрогнуться.

– Вот и все. – Салем напряженно скалился. – Мы почти дома. Как тебе тут, брат Краев?

– Здорово, – сказал Николай, оглядываясь по сторонам. – Чистота, комфорт. Я бы сказал, очень уютно. В таком месте можно жить годами, не поднимаясь на поверхность.

На самом деле они находились в вонючем коридоре, настолько низком, что приходилось нагибаться, чтобы не задевать головой потолок. Бледные грибы свисали на тонких ножках сверху, а на стене, насколько мог различить Краев, было написано: "Всем нам хана!"

– Это еще не апартаменты, это так, прихожая… – просипел Салем. Он прикладывал все силы, проворачивая тугое колесо запорного механизма на овальной двери в углу. – Вот, полюбуйтесь!

Дверь растворилась и Краев зажмурился от света – люминесцентного, искусственного, кажущегося с непривычки ослепительно ярким. Противно запищал прерывистый сигнал зуммера.

– Быстро, быстро! Шевелитесь! – закричал Салем, шлепнул Лизку по попе, зазевавшегося Краева дернул за руку и буквально вкинул в проход. Впрыгнул сам, захлопнул дверь, уперся в нее коленом и начал заворачивать колесо. Пот тек по его грязному лицу, оставляя светлые дорожки.

Зуммер замолчал. Они стояли в пустом помещении идеально квадратной формы, со стороной квадрата равной трем метрам. Вдоль сухих серых стен шли три ряда круглых черных отверстий. Пол был засыпан расплющенными пулями. На полу было несколько буроватых пятен – как старая кровь, впитавшаяся в бетон. Не понравилось все это Краеву.

– Это что, камера для расстрела? – полюбопытствовал он, нацепив на физиономию улыбку, хотя зубы его выбивали дробь.

– Тихо. – Салем показал ему здоровенный волосатый кулак. – Помолчи, шутник. Говорить буду я. А ты ответишь на вопросы – если тебе их зададут.

Салем смотрел в верхний угол – там находился хоботок, поблескивающий внимательной линзой. Видеокамера. Кто-то осматривал визитеров, и, вероятно, решал: расстрелять их пулями из отверстий в стенах прямо сейчас или повременить минут пять.

– Салем? – голос раздался со всех сторон сразу – надтреснутый, как старый порванный радиодинамик, висящий на сельском столбе.

– Да. Это я.

– Ближе.

Салем сделал несколько шагов по направлению к видеокамере, вытянулся на цыпочки, чтобы его можно было лучше рассмотреть. Краеву показалось даже, что глазок камеры подслеповато моргнул.

– Хорошо. Кто там еще? Лиза?

– Да, – пискнула Лизка. – Это я, Лисенок.

– Вижу. Кто там у вас третий?

– Это тот самый. Человек из Инкубатора. Ты велел ему придти сегодня.

– Почему так рано? – В скрипе голоса появились обертоны недовольства. – Я ждал вас в четырнадцать часов. И почему вы идете по этому заброшенному ходу, а не по центральному?

– Извини. Кое-что случилось. Нам пришлось удирать.

– Что случилось?

– Все расскажу, когда придем к тебе.

– Не пущу! Говорите здесь. За вами, наверное, хвост…

– Иди ты к черту, старый идиот! – заорал Салем. – Не пустит он нас! Видел, вот! – Он согнул руку в локте и показал камере неприличный жест. – Сиди там, в своей берлоге, и соси свою пластмассовую лапу. Или еще что-нибудь соси! А мы пойдем! Обойдемся без тебя.

Он решительно направился обратно и начал раскручивать штурвал двери, через которую они только что вошли.

– А я вас перестреляю, – хрипло сообщил голос.

Краев напрягся, втянул голову в плечи.

– Давай, стреляй! – Салем даже не повернулся. – Посмотрим, кто будет тогда за тобой дерьмо убирать.

– Подожди…

– Отвяжись!

– Ладно, пущу! – великодушно объявил голос. – Садитесь.

Салем зло сплюнул, оставил дверь в покое, пошел в центр комнаты и сел там на пол, вытянув ноги и оперевшись на руки. Лиза села рядом с ним. Краев присел на корточки рядом с Лизой.

– Держись, – тихо сказала Лиза. – Это старый подъемник. Никто не знает, как он сработает на этот раз.

Пол дернулся как тектоническая плита, сдвинутая землетрясением. Краев не удержался, упал на Лизу, Лиза свалилась на Салема, Салем выругался сквозь зубы. Пол трясся, как старый паралитик, и медленно опускался вниз. Свет погас. Лиза обхватила руками шею Краева и быстро поцеловала его – пока никто не видел.

– Не бойся, – шепнула она. – У старого пердуна свои причуды, но он не злой. Или, во всяком случае, не очень злой.

– Куда мы едем?

– К Агрегату.

* * *

Долго ли, коротко ли шли наши странники, петляли по мрачным туннелям, а все ж добрались-таки до места. И воздух здесь стал посвежей, и стены почище. Еще одна лестница вверх – Краев уж и не помнил, какая по счету, – и они вылезли из люка в помещение, которое можно было назвать жилым. Деревянный пол, скрипящий под ногами, стены, оклеенные древними обоями, наполовину отслоившимися и скручивающимися в трубки, желтая тусклая лампочка на потолке.

Здесь была дверь – надежная, мощная, металлическая. На двери присутствовал кодовый замок. Салем набрал комбинацию цифр, опустил вниз тумблер, дверь поползла в сторону.

– Добро пожаловать к Агрегату, – сказал он.

Они перешагнули за порог и оказались в царстве чистоты. Это напоминало скорее высококлассный госпиталь, чем загаженное подземелье. Идеально ровные стены, мягкий свет, ряды никелированных трубок под потолком, пол, застеленный мягким покрытием. В воздухе витал специфический лекарственный запах – Краев сразу вспомнил немецкую больницу, где в последний раз оперировали его больное колено. Впрочем, был в гамме запахов странный оттенок – нечеловеческий, заставляющий кожу покрываться испуганными мурашками.

Дверь захлопнулась за ними с шипением пневматики, засов автоматически скользнул в паз, отделив их от внешнего мира.

– Приехали… – Салем шваркнул свою сумку на пол, сдирал теперь свою пропотевшую, вонючую одежду и кидал ее в окошечко, прикрытое черной пластиковой мембраной. – Одежду сюда. Мыться – здесь. – Он показал на белые двери вдоль стены. – У нас десять минут на помывку. Даже пятнадцать – все равно одежда быстрее готова не будет. Я пошел.

Он пошлепал к одной из дверей, совершенно голый. Краев кинул на него оценивающий взгляд сзади. Да, хорош мужик… Широкая спина в буграх перекатывающихся мышц, крепкие, словно вырубленные из розового мрамора ягодицы. Прямые мускулистые ноги. Ни капли жира.

– Ничего у меня братец? – Лизка улыбалась. – До чумы мастером спорта был!

– Заметно. Уважаю сильных людей. По какому виду спорта?

– По шахматам, – сказала девушка с гордостью. – Знаешь, какой он умный! И в карты он тоже всегда всех обыгрывает. Даже в "буру"!

– Умных тоже уважаю. – Краев смущенно кашлянул в кулак. – Мне что, в душ идти?

– Да. – Лизка стягивала брючки. – Одежду сюда положишь. Она будет выстирана и простерилизована. Быстрее раздевайся, а то высохнуть не успеет.

– Ага. – Краев вяло расстегивал жилет. – А там душ-то хоть нормальный? Не химия какая-нибудь?

– Нормальный! – Лиза закинула последнюю свою одежонку в окошко и побежала в душевую. Краев проводил ее взглядом и вздохнул. Ему было страшно, что он может никогда уже больше не увидеть такую картинку.

Струи бодрящей озонированной воды хлестали сразу со всех сторон, массируя кожу. Краев стоял, расставив руки, и откровенно балдел. Ему лень было даже намыливаться.

– Спинку тебе потереть? – раздался громкий шепот. Николай оглянулся. Хитрая мордочка просунулась в приоткрытую дверь кабинки. Светлая косичка намокла и потемнела. А шарики? Интересно, шарики отвязывают, когда моются?

– Иди сюда, Лисенок.

Шарики на месте. Переливаются, подмигивают Краеву. Что это, мол, ты такой невеселый, старый парень? Такая девчонка у тебя в объятиях – а на физиономии твоей написано уныние и витальная тоска.

– Ты чего? – встревожилась Лиза. – Ты такой грустный… Что-нибудь случилось?

– Случилось. Только сегодня утром я думал о том, что нашел тебя и никогда не расстанусь с тобой. Не важно – чумник я или иностранец, не важно, каково мое прошлое. Все это не имеет никакого значения – то, что было до тебя. Я думал о том, что нашел тебя, а значит, нашел и себя – наконец-то нашел, впервые в моей жизни. Но теперь я вижу, что это только мое собственное мнение. Я боюсь, что нас заставят расстаться, и я потеряю все.

– Я не знаю, люблю ли я тебя… – Она прижалась к нему всем телом. – Наверное, люблю. Это неправильно. Мы с тобой – не пара. Я не знаю, почему я влюбилась в тебя, именно в тебя. Но случилось именно так. И сейчас я не хочу ни о чем думать. Я просто хочу быть с тобой – пока это возможно…

Она закрыла глаза. Он закрыл глаза. Горячие струи хлестали со всех сторон, вода стекала с их тел, смывала грязь, собиралась в воронки на полу и исчезала в бездне – более глубокой, чем даже то подземелье, в которое закинула их прихотливая судьба.

* * *

Краев, Салем и Лиза сидели в комфортабельных широких креслах. Они были облачены в свою одежду – выстиранную, высушенную и выглаженную. Находились они в гостиной, отделанной без лишней роскоши, но со вкусом. Толстый ковер застилал пол, картины висели на стенах. Здесь был даже камин – скорее всего, имитация, ибо кто стал бы тянуть дымоход до поверхности земли и выдавать тайную резиденцию подозрительным дымом? На столике перед ними стоял завтрак – кофе, горка бутербродов со всякими деликатесами. Салем и Лиза поглощали их с нескрываемым удовольствием. Краев вяло теребил кусочек хлеба – аппетит у него так и не появился.

Стена напротив них представляла собой сплошное матовое стекло. Экран? Будем смотреть кино? Сколько можно так сидеть и ничего не делать? Там, где-то сзади, за ними идут по следу. Почему Салем так спокоен? Он уверен, что их здесь никогда не найдут? Краев не был уверен в этом совершенно.

– Салем, за тобой должок, – сказал Николай.

– Какой? – парень поднял глаза.

– Ты должен закончить свой рассказ. О том, что было в Сибири. Тогда, восемь лет назад, когда пришла Чума.

– А на чем я закончил?

– На том, что за тобой приехал капитан. И ты держал его на мушке. Собирался его пристрелить.

– Я не убил его. Капитан сказал, что он такой же как я, и это означало, что он остался нормальным. Я был страшно рад, что еще остались нормальные люди – я-то уж думал, что весь мир сошел с ума. И еще я решил тогда, что все приключения мои закончились. – Салем горько усмехнулся. – На самом деле они только начинались.

– Ты попал в компанию нормальных людей?

– Да. Там был разный народ – военные и штатские. Нас объединяло одно – то, что мы не стали неагрессивными и могли защищать себя. А еще у нас было желание навести порядок. Нас не устраивала ситуация, которая воцарилась в нашем городе: мародеры грабили и убивали, бараны шлялись кроткими стадами и не представляли, как им дальше жить в этом жутком мире. Чума баранам не грозила – всем им была сделана прививка. Но сознание их полностью переменилось в считанные дни. И у них появился новый враг – уголовная братия. В Сибири этого сброда всегда хватало. Прививки урки делать не собирались, у них было занятие поважнее – они торопились нахапать как можно больше. Хаотические перестрелки, когда каждый был сам за себя, скоро закончились. У бандитов появился свой центр, свое политическое руководство, и все это переросло в настоящую гражданскую войну.

– У бандитов? Центр руководства? – Краев недоуменно покачал головой.

– Именно так. Если ты помнишь, страна только что выбрала нового президента – Волкова. Новый президент начал круто перетряхивать всю мафиозную систему, многим это пришлось не по вкусу. Нашелся в нашем городе один из прежних высоких чиновников, который объявил выборы незаконными и призвал к вооруженной борьбе. У этого новоявленного фюрера было много денег. Очень много. И у него были большие связи по всей стране – с такими же, как он, местными фюрерами. Они действовали быстро и решительно. Им было абсолютно по фигу, кто и с какими целями вливался в их армию. Они вооружали всех: зеков, срочно выпущенных из колоний, торговцев на рынках, всяких полууголовных уродов. Всех, кому было выгодно не признавать новую власть. Они захватили телецентр и вещали о своих победах. И еще они призывали не делать прививки. Заявляли, что любой сделавший прививку превращается в беззащитного полудурка, достойного только психушки. Мы ничего не знали о том, что происходит в стране, мы только пытались сохранить в живых бедных баранов и не допустить распространения якутской лихорадки, которая косила десятки людей – с каждым днем все больше и больше. Повальной эпидемии не было – прививки действовали достаточно эффективно. Бараны, как я тебе говорил, уже не могли заболеть чумой. Но в городе оставались еще тысячи невакцинированных.

– А вы? Так и действовали сами по себе, безо всякого плана?

– Совсем недолго. Три дня мы отбивались от вооруженных повстанцев, которые наседали на нас и днем и ночью. А потом появились эпидемические силы.

– Кто?

– Эпидемсилы, войсковые спецподразделения из центра. Они были вооружены электрошокерами – не убивающими, а лишь временно парализующими. Они были облачены в резиновые комбинезоны и герметичные шлемы. Эти люди не желали подцепить какую-нибудь заразу. Их было не так много – около двух сотен, но они знали, что делать. Именем президента Волкова они объявили чрезвычайное положение. Они стали настоящей властью. Нас – тех, кто остался нормальными, -они переписали и организовали в несколько взводов. Нам выдали бронежилеты, каски и вооружили шокерами. Нам запретили убивать людей – даже откровенных бандитов. Теперь мы, под руководством офицеров эпидемических сил, действовали четко и планомерно. Мы прочесывали квартал за кварталом и вылавливали всех поголовно. Свозили всех в специальные зоны, организованные на месте нескольких опустевших колоний. Отдельно – неагрессивных, тех, кто стал "правильными" после прививки. Теперь они были в безопасности, их тщательно охраняли. Отдельно всех заболевших – в госпиталь закрытого режима. Всем непривитым делали инъекции. И вот что интересно: через три дня большинство из них становились неагрессивными. Большинство, девять человек из десяти – даже отпетые убийцы и бандиты. Даже больше того тебе скажу: именно бандиты становились баранами все поголовно. Становились послушными и совершенно не опасными. Правда, у них появлялась эмоциональная холодность, у этих бывших урков. Они больше не способны были улыбаться.

– "Тормоза", – пробормотал Краев. – Знакомое дело…

– Мы управились быстро. За две недели вакцинировали весь город и сломили сопротивление. Сопротивляться больше было некому – все, кто еще недавно называл себя повстанцами, превратились в баранов и удивлялись, как это совсем недавно они могли себя вести так неправильно и агрессивно. В том числе и местный фюрер – он стал образцовым "правильным". Так-то вот! Обошлось без больших кровопролитий. Баранов распустили по домам и они начали налаживать жизнь. Для них началась новая, счастливая эпоха.

– А что стало с вами? С теми, кто не стал неагрессивным?

– Нас погрузили в транспорт и повезли зачищать следующие города. Мы прошли всю Сибирь. Теперь мы назывались "отрядами народного ополчения" в составе эпидемсил. Это дело нравилось нам, хотя романтики в нем было маловато – мы выполняли самую грязную работу. В некоторых городах нам оказывали упорное сопротивление, и приходилось брать квартал за кварталом, используя артиллерию и танки. Кровь лилась рекой. Многие наши погибли. Очень многие… Мне повезло – меня даже не зацепило. Так мы и шли по стране – наводили порядок ценой собственных жизней, вакцинировали всех поголовно и отделяли "наших" от баранов. Большинство "наших" присоединялось к отрядам ополчения. Тогда мы еще не знали, что "наши" – это неиммунные. Что мы – те, кто не потерял способность к самообороне, скоро будем называться чумниками.

– И чем все кончилось?

– Нас привезли в опустошенный, совершенно безлюдный город в центре России. Сперва мы думали, что готовим оборонительные позиции, сами построили эту бетонную стену. А потом нам объяснили то, о чем мы и сами давно догадались. Что мы – не такие, как большинство. Только теперь это получило научное объяснение. Оказалось, что мы неиммунные. Исследования показали, что у нас не выработались антитела против вируса, и мы можем заболеть Чумой в любой момент, если не будем проходить специальной профилактики. Нам пообещали, что скоро вакцина будет улучшена, мы обретем полный иммунитет и займем свое место среди остальных граждан страны. А пока временно придется пожить в эпидемическом карантине. Так и появились Временные Карантины, черт бы их побрал…

– А как ты нашел Лизу?

– Это оказалось проще, чем я думал. Я послал запрос и получил ответ. Тогда, восемь лет назад, о чумниках очень заботились. Мы горой стояли за президента Волкова, глотки готовы были перегрызть за него кому угодно. А государство всячески помогало нам, относилось к нам с большим сочувствием. Любые прихоти чумников выполнялись, власть как бы извинялась перед нами за то, что нам приходится жить в изоляции. Перемещение между Врекарами было свободным – люди искали свои семьи и объединялись. Я нашел Лизку в Кемеровской области и вывез ее сюда. Тогда ей было пятнадцать лет. А родители наши погибли. Я получил справку, что они умерли от якутской лихорадки.

– Вот как, значит, как оно все было, – пробормотал Краев. – А я ничего не знал…

– Почему?

– Я не был полноценным членом президентской команды, – сказал Краев. – Я все время пребывал в оппозиции, настаивал на том, что я – лишь наемный работник. И когда президента выбрали, я решил, что с меня достаточно. Я сбежал из Москвы в свой родной город Верхневолжск. Но спецслужбы выловили меня очень быстро – когда эта буча с повстанцами только началась. Я просидел в бункере всю гражданскую войну, всю эпидемию. Я был под негласным арестом – меня охраняли как ценную персону. Меня оберегали от всего, в том числе и от правдивой информации. А потом, когда я изъявил желание уехать за границу, меня отпустили с неожиданной легкостью. Понимаешь, я был больше не нужен им. Я отказался с ними работать…

– Где ты жил все эти годы?

– В Германии. Я даже имя сменил, стал называться Рихардом Шрайнером. Но однажды я не выдержал и снова приехал в Россию. Инкогнито. Мне хотелось знать, что здесь происходит.

– Как ты попал в чумную зону?

– Я украл карточку у убитого чумника. Похоже, он был полумехом, отсюда все недоразумения…

– Да, это действительно ты, Николай Краев! – Сиплый голос раздался из динамиков и Краев вздрогнул от неожиданности. – Я узнаю тебя. Помню, как ты уехал за границу. Давила был тогда в жутком гневе. Но, думаю, он не показал тебе своего гнева. Так ведь?

– Не показал, – сказал, растерянно озираясь, Краев.

– Он всегда относился к тебе неравнодушно.

– Мы были друзьями в юности. Когда-то он был хорошим парнем.

– Он и сейчас хороший. Просто он вынужден действовать так, а не иначе. У него нет выбора. Россия, несмотря на свое благополучие, балансирует на тонкой грани между процветанием и гибелью. Такой вот странный контраст. И причина этого состояния – вирус якутской лихорадки. Он изменил людей.

– Кто ты? – возопил Краев. – Кто ты и где ты находишься?

– Я – Агрегат. Тебе уже сказали, как меня зовут.

– Ты машина?

– Я человек.

– Может быть, ты выйдешь сюда, покажешься? Не очень вежливо разговаривать с гостями через микрофон и наблюдать за ними посредством видеокамеры. Ты боишься нас, да, Агрегат?

– Я не боюсь никого. Мне некого бояться, потому что нечего терять. Просто я плохо выгляжу. Людям почему-то не нравится, как я выгляжу, да и мне тоже. Но мне легче – я уже привык к своему внешнему виду.

– Ничего, – сказал Краев, – я не привередливый. Давай, показывайся, Агрегат.

– Хорошо, уговорил.

Матовое стекло стены медленно осветилось. Трудно сказать, было ли это экраном, или просто исчезла непрозрачность и стало видно то, что находилось по ту сторону. Краев встал с места и подошел к стене. То, что предстало его глазам, не могло не шокировать.

Краев постучал пальцем по стеклу и существо повернуло к нему свою безобразную голову.

– Привет, Агрегат, – сказал Краев. – Ты меня знаешь, да?

– Знаю. Помню твое лицо, Николай. Хотя с тобой что-то случилось. Ты помолодел, вот оно что. А я… Как видишь, не могу похвалиться хорошим здоровьем. Я, можно сказать, почти умер.

То, что называлось Агрегатом, когда-то, безусловно, имело нормальное человеческое тело. Но сейчас от того тела осталась едва ли пятая часть. Если бы попытались оживить старый, местами разрушенный мраморный бюст какого-нибудь героя войны, это выглядело бы почти так же. Бюст, как и положено, стоял на постаменте, только он не был мраморным. Бюст был обтянут кожей – бледно-пятнистой, зеленоватой, влажной, как кусок заплесневелого сыра. Ниже грудной клетки находилось основание из никелированного металла, из которого выходило огромное количество трубок – толстых и тонких, гладких и гофрированных, прозрачных и разноцветных. Трубки жили собственной жизнью – пульсировали, вздувались и опадали, подводя к обрубку человека питательные жидкости и выводя из него мутные продукты распада. Рук у человека также не было, их заменяли два уродливых манипулятора – правый слишком короткий, левый слишком длинный для человеческих конечностей. Тот, кто изготавливал искусственные руки, не слишком позаботился о красоте – основу их составляли металлические многогранные стержни, соединенные шарообразными суставами и оплетенные трубками и проводами. Механические тяги из проволоки блестели во всей своей неприкрытой функциональности, двигаясь со щелчками и заставляя двигаться многосуставчатые пальцы из серой эластичной пластмассы. Правая конечность лежала на клавиатуре и время от времени нажимала на какие-то кнопки, вероятно, управляя жизнью и функциями автоматизированного подземелья.

– Да… – тягуче произнес Краев. – Выглядишь ты своеобразно. Выходит, мы были знакомы когда-то?

– Да. Я узнал тебя, как только ты вошел в эту гостиную.

– Извини… А я вот тебя что-то не узнаю.

Неудивительно. Трудно было представить как выглядел этот человек до того, как стал Агрегатом. Он не дышал – да и как он мог дышать, если у него не было легких? Ушных раковин тоже не наблюдалось – вместо них были прикреплены черные прямоугольные коробки с микроантеннами, ощетинившимися как иглы ежа. Безволосый череп покрывали овальные серебристые пластинки-электроды, провода от них собирались в многожильный пучок, подвешенный на кронштейнах и идущий к аппаратуре, мигающей огоньками и осциллографами. Глаза закрывали окуляры с толстой ребристой оправой и тусклыми фиолетовыми линзами. Единственное, что еще двигалось на мертвом лице – губы. Они слабо шевелились. Микрофон, прикрепленный к подбородку, улавливал неясный шепот Агрегата и превращал его в то самое синтезированное сиплое карканье, которое имел счастье слышать Краев.

– Я был приближен к Жукову, – проскрипел голос из динамика. – Но я не входил в избирательный штаб и нечасто появлялся в вашем обществе. У меня было собственное направление. Я занимался биотехнологией.

– Как тебя зовут?

– Звали. Меня звали Виктор Александрович Фонарев. Помнишь такого?

Краев вдруг вспомнил. Доктор наук Фонарев. Толстый человек с профессорской бородкой. Он приходил пару раз к Давиле, они обсуждали что-то в углу – тихо, по-конспираторски, размахивая руками и подозрительно оглядываясь на остальных, непосвященных. А однажды Давила шепнул Краеву, показав на удаляющуюся фигуру в бесформенном пиджаке: "Вот, Коля, смотри! Фонарев собственной персоной! Большой ученый, скажу я тебе. Будущее нашей науки. Гений, не побоюсь такого слова!"

Любил Давила гениев. Любил, лелеял и доил их как породистых молочных коров. Что же стало с этим конкретным гением – с Фонаревым? Почему он догнивал свой век в угрюмом подземелье, подключенный к механизмам, не позволяющим ему отправиться на тот свет? Он заслуживал лучшей доли.

– Ты работал с Эдиком? – спросил Николай. – С Эдуардом Ступиным, да?

– Нет. Я знал Ступина, но у него было другое направление. Он изучал микроорганизмы: бактерии, вирусы. Делал вакцины против них. А я занимался человеком – точнее, тем, что можно сделать из человека, если усовершенствовать его. Улучшить его тело при помощи всяких полезных приспособлений.

Агрегат поднял руку и пошевелил механическими пальцами.

– Курить хочется, – сообщил он. – Я курил "Яву". Всегда только "Яву". Был, как видишь, патриотом во всем – даже в выборе сигарет. Курить до сих пор хочется. А курить уже нечем.

– Это ты придумал все это – полумехов, киборгов? Всю эту дрянь из четвертого Врекара?

– Там использовались мои технологии. Я был одним из тех, кто создавал Инкубатор, но знаю о нем относительно немного. Я слишком рано погиб.

– Погиб?

– Автокатастрофа. Это случилось шесть лет назад. Обычно я обитал в четвертой зоне, но сын мой жил здесь. Он – врач, хороший хирург. Иногда я ездил к нему в гости. В тот злосчастный день машина, в которой я ехал еще с двумя специалистами, столкнулась с грузовиком. Это было неподалеку отсюда. Нас спешно доставили в сюда, в госпиталь. Но было поздно. Никто не выжил – наши тела получили обширные повреждения. Нас троих похоронили. Но на самом деле меня похоронили не полностью – никто не проконтролировал то, что мой сын сохранил кое-что себе на память. Вот это. – Агрегат ткнул себе в лоб пластмассовым пальцем. – Сын реанимировал мой мозг. Вначале меня было совсем немного – один только этот обрубок. Но через пару месяцев я оправился уже достаточно и сам начал давать указания. По моим чертежам достроили все остальное. Пришлось поэкспериментировать – не все сразу получалось. Зато теперь, как видишь, я устроился с комфортом. Любой может мне позавидовать…

Уголки бескровных губ приподнялись в едва заметной улыбке.

– Вот оно как… – Краев нервно ходил по комнате, хмурился, задумчиво тер побородок. – Значит, ты – чумник, Виктор Александрыч?

– Естественно.

– Ты жил в Инкубаторе и работал на «правильных» – так же, как и многие другие чумники. Да?

– Да. Ты удивительно догадлив, Николай.

– Но тогда почему ты здесь? – Краев повернул голову, уставился прямо в искусственные глаза Агрегата. – Почему прячешься от "правильных"? Если твоя голова так ценна, если ты можешь выдвигать продуктивные идеи и создавать новые технологии, почему бы тебе не выйти из подполья? "Правильные", со всей их оснащенностью, обеспечили бы тебе более приличное существование.

– Я не хочу к "правильным". Не хочу снова в Инкубатор. Мне никогда не нравилось это место.

– "Правильные" ненавидят чумников?

– Нет. Ты забыл, что бараны неспособны ненавидеть? Зато они способны бояться. И они боятся нас. Нынешняя Россия – это две страны. Большая страна "правильных" и маленькая закрытая страна чумников. Есть равновесие – зыбкое, неустойчивое, но пока оно еще существует. К сожалению, равновесие начинает расшатываться. Не исключено, что оно может рухнуть. И тогда страна погибнет.

– Кто виноват в этом? Бараны?

– Виноваты чумники. Они защищают "правильных" до сих пор, как и восемь лет назад. Но чем дальше, тем меньше они хотят заниматься этим. Чумники обижены как маленькие детишки, которым не дали обещанную конфетку. Чумники никак не могут понять, что "правильные" не виноваты перед ними ни в чем. Проблема в вирусе. "Правильные" – уже не просто люди. Вирус необычно отреагировал на прививку – в организмах "правильных" он мутировал и встроился в человеческие гены. Он уже не проявляет себя как смертельная болезнь, но стал частью человеческого генома. Ты сам видел – "правильные" ведут себя как инопланетяне. Это уже не Гомо Сапиенс, это новый биологический вид. Им чужды наши мотивации, обычный человеческий образ мысли, но что они могут поделать? Они не несут зла, но то добро, которые они предлагают остальным людям, вызывает отторжение. Нельзя обвинять "правильных" в непонятном поведении – это их беда. Целая нация оказалась вдруг во враждебном окружении агрессивных людей. "Правильные" почти не покидают пределов своей родной среды – России. А чтобы поддерживать внешние отношения с другими государствами, с иностранцами, "правильным" приходится проходить специальное многолетнее обучение на факультетах международного воспитания.

– Видел я такой факультет, – пробормотал Краев, передернувшись от неприятных воспоминаний.

– Россия находится в опасной ситуации, – продолжил Агрегат свой скрипучий рассказ. – Пока властям России удается скрывать от всего мира то, что произошло с "правильными". Разработана сложная система мифотворчества, заменяющая идеологию. Для проповеди этих мифов внутри страны и за ее пределами существует телесистема убойной убеждающей силы – "Телерос". Она создана для ежечасной, ежеминутной прокачки мозгов, каждое слово продумывается специалистами по информации. И эта система делает свое дело. Вот примеры самых распространенных официальных мифов: большинство баранов верит в то, что они неагрессивны из-за совершенной системы воспитания. На самом деле никакого воспитания нет – достаточно и измененных генов. Бараны верят в то, что чумники заразны и потому их приходится держать в изоляторах. На самом деле бараны уже никогда не смогут заразиться чумой. Бараны верят, что Сверхдержава способна защитить их и делает это без посредства людей, только при помощи оборонительной аппаратуры. В действительности армия была распущена не потому, что в ней пропала необходимость, просто в армии стало некому служить. Армия заменена механизмами, полностью контролирующими границу. Но кому-то нужно нажимать на кнопки, чтобы запустить ракету, сбивающую самолет. Кому-то приходится проявлять агрессию. На это способны только чумники. Именно они обслуживают все сферы, в которых требуется хоть малейшее проявление агрессивности.

– Я так и думал! – Краев хлопнул ладонью по колену. – Чувствовал, что всем нам пудрят мозги!

– А что еще остается делать российскому руководству? Единственная возможность выжить для России – сохранить свою беззащитность в тайне. Стоит нашим соседям, тому же симпатичному Бурдистану, узнать об этом факте, и Россия будет завоевана очень быстро. Пока Сверхдержаву боятся, но если страха не будет, ее просто затопчут. Возьмут не умением, а тупым числом. Как бы ни была сильна оборонительная аппаратура, ее мощности не хватит, если начнется крупномасштабная интервенция со всех сторон. А желающие поживиться нашими несметными богатствами всегда найдутся.

– А чумники? Почему они сохранили свою агрессивность?

– С чумниками все просто. Вирус находится в их организме, но не может проникнуть в гены. Поэтому чумники остаются обычными людьми. Но зато вирус якутской лихорадки остается для них смертельным заболеванием. Приходится каждые два месяца делать ревакцинацию, чтобы чумники не заболели и не умерли.

– Но если чумники не заразны для "правильных", зачем их прячут в зонах?

– С той же целью. Чтоб не выдать секрета всему миру. Никто за пределами страны не знает правды о чумниках. Их как бы нет. Есть отдельные горстки недолеченных больных во временных эпидемических карантинах.

– Я вконец запутался! – произнес Краев и рухнул в кресло, ему впору было пить валидол. – Что ты хочешь втолковать мне, дорогой Виктор Александрыч?

– А только одно, дорогой мой Николай Николаич! – ласково проскрежетал Агрегат. – Что равновесие, которое сложилось между чумниками и "правильными", далось очень непросто! И это равновесие – единственно возможная форма существования России в данный момент! Ни в коем случае нельзя нарушать его. Мне кажется, ты искал ответ на вопрос: что здесь происходит? Теперь ты получил его.

– Не-ет! – Краев помахал пальцем. – Это еще не все! Есть еще один вопросец, но очень каверзный! Если в этой стране все так замечательно и гуманно устроено, то как ты объяснишь существование тайного репрессивного аппарата? Того же самого четвертого Врекара, Инкубатора, в котором выращивают наемных убийц? Убийц, уничтожающих чумников, не желающих признавать законы? Как-то это не по-правильному! Как добросердечные бараны могут так поступать по отношению к чумникам?

– А это не бараны так поступают. Это сами чумники. Те чумники, которые находятся в руководстве страны и не хотят, чтобы страна развалилась из-за действий горстки негодяев.

– В руководстве страны есть чумники?

– Примерно половина руководства страны – "правильные". А половина – чумники! Взять того же Илью Жукова – твоего приятеля Давилу.

– И с кем же они борются с помощью полумехов?

– С отщепенцами! С повстанцами из чумников! С эмигрантами, которые проникают на нашу территорию с юга! С террористами! С ублюдками, которые готовы всю страну погубить из-за своих мелочных интересов!!! – голос в динамике яростно визжал, и кашлял, и плевался, хотя губы самого Агрегата едва кривились. Пожалуй, синтезатор речи был не такой плохой, если столь тонко улавливал и передавал эмоции. – Тебе понравились животрупы? Ты хочешь побороться за их права, Краев? Это уже не люди, это звери! Их нужно уничтожать, вырезать, как удаляют злокачественную опухоль!

– А разве Салем – не повстанец?

Салем усмехнулся и покачал головой. Лиза брезгливо сморщила носик, словно Краев произнес крайне неприличное слово.

– Салем, кто ты? – спросил Краев.

– Я не выступаю против существующего статуса, – глухо сказал Салем. – Его все равно не изменишь. Я только хочу навести порядок. Когда-то мы, чумники, навели порядок в стране. Похоже, пора снова приниматься за это. Чумники зажрались. Появилось слишком много тварей, вроде этих животрупов, которым пора открутить головы, пока все вокруг не заразились гнилью.

Что-то происходило за железной дверью. Глухой звук доносился оттуда – как будто кто-то кричал и не мог докричаться, пробиться голосом через бетон и толстую сталь.

– Агрегат, – обеспокоенно произнес Салем. – Там кто-то есть, за дверью.

– Ах, да… – прошипел динамик. – Заболтался я с вами. Совсем забыл… Там еще гости. Ваши друзья пожаловали.

ГЛАВА 9

СПЛОШНЫЕ РАЗОЧАРОВАНИЯ

Дверь скользнула в сторону и в гостиную ввалились Чингис, Крюгер и Диана. Несмотря на то, что все трое были, как и положено, вымыты и постираны, выглядели они не лучшим образом. Рука Чингиса была перевязана бинтом, рассеченный лоб Крюгера был замазан розовым медицинским клеем. У Дианы повязок не имелось, но фингалы фиолетово светились под каждым глазом.

– Агрегат! – закричал Крюгер, не обращая внимания ни на кого. – Дело – дрянь! Мы еле ушли! Настю с Зыбкой зацапали! И всех наших зацапали! Все пятнадцать человек!

– А животрупов?

– Тоже берут! Вылавливают сейчас по всему городу.

– Это хорошо… – удовлетворенно прошипел Агрегат. – Хорошо. Давно пора разобраться с этими паршивцами.

– А с нашими-то как?

– Ничего страшного. Их всех отпустят.

– Отпустят?!

– Отпустят, – уверенно сказал Агрегат. – Они хорошие ребятки. Их порасспросят, что к чему, а потом отпустят. Еще и благодарность объявят – за то, что не дали распоясаться преступным элементам. Я слышу переговоры, вот в чем дело, золотые мои ребятки. Я прослушиваю отсюда всю зону, и слышу переговоры полиции – слышу не хуже, чем вас, дорогие мои. Они уже разговаривают с нашей Настей. Она объясняет им, как добраться до гнезда животрупов. И сейчас они поедут туда. Наши ребятки нужны полиции – чтобы побыстрее выловить этих бандитов. А потом наших ребяток отпустят.

– Что делать, Салем? – Чингис посмотрел на Салема. – Ты у нас самый умный, решать тебе.

– Самый умный у нас он, – Салем показал на стекло, из-за которого призрачной фигурой высвечивался Агрегат. – Я всегда делал то, что говорил он. И он всегда оказывался прав.

– И что? – зловеще поинтересовался Крюгер. – Что посоветует нам уважаемый господин Агрегат? Сдаться? Поднять лапки и подставить свою задницу уродам из чумной полиции?

– Они не уроды, – голос Агрегата выражал абсолютное спокойствие. – Они такие же чумники, как и все мы. Только они облечены властью – чтобы негодяи и подонки не мешали вам, дуракам, любителям мескалина, жить спокойно, жрать свои отбивные и совокупляться на полу танцплощадки. Вы выйдете наверх и спокойно подойдете к полиции. Максимум, что вам придется сделать – провести пару часов в участке и написать объяснительную. Чумную полицию обмануть нельзя – у них свои методы проверки. Даже если вы будете доказывать им, что вы – закоренелые преступники, они вам не поверят. Дадут вам пинка под жопу – идите-ка себе домой, ребятки. Вы их не интересуете.

– А мне что делать? – тихо спросил Краев.

– То же самое.

– Я хочу остаться здесь, в четвертой зоне! Здесь мой дом! – Краев взял руку Лизы и она тут же вцепилась в него горячими тонкими пальцами. – Здесь – единственное место на этой сумасшедшей планете, где я хочу жить!

– Ты – гражданин России?

– Да!

– Тогда не вижу особых проблем. Конечно, поначалу тебя депортируют в Москву. Там ты встретишься со своим старым приятелем Жуковым. Я думаю, он предложит тебе работу рядом с собой – он до сих пор дышит к тебе неровно. Но если ты, старый влюбленный хрыч, откажешься, то без проблем вернешься сюда, в четвертую зону, потому что Жуков сделает для тебя все, что ты захочешь. У тебя здесь уже есть друзья. И работа тебе здесь найдется. И, конечно, здесь есть твой Лисенок. Я сам благословлю вас. Посетите меня, механическую развалину?

– Посетим, – растроганно пробормотал Николай.

– Только больше не делай глупостей. Кража документов у мертвого полумеха – это запредельный идиотизм. Надо знать меру.

– Хорошо… До встречи.

– Так. – Салем поднялся на ноги. – Пойдемте, братья-сестры.

– Ты врешь! – Крюгер подскочил вдруг к стеклу, едва не боднув его головой. – Ты хочешь подставить нас, Агрегат! Я не пойду к этим! Понял, да? Баста!

– Спокойно. – Тяжелая ладонь Салема опустилась на плечо Крюгера. – Я знаю Агрегата уже шесть лет. Шесть. Ты – только год. Агрегат никогда не продавал нас. Он вообще никого не продает, для него это уже не имеет смысла. Мы сделаем так, как он сказал.

Крюгер дернулся плечом, яростно сверкнул глазами. И промолчал.

* * *

Они вылезли из канализационного люка, пошатываясь от усталости и щурясь от яркого солнечного света. Николай держал за руку Лизу. "Всё, – думал он. – Всё, всё, всё! Хватит! Наступает развязка этой дурацкой истории. Хватит прятаться от самого себя. Я хочу стать тем, кто я есть на самом деле – обычным российским чумником. Я хочу жить в этом городе, в комнате с синими стенами и белым пароходом, нарисованным на стене. В комнате со звездами на потолке. В комнате с Лизой. Пусть дети наши будут чумниками – значит, такова судьба. Мне никогда не хотелось завести детей, но теперь я хочу этого больше всего на свете. Я помолодел здесь, я стал здесь живым – а значит, это мое место. Я буду есть ананасовые пончики и трепаться с Петей Стороженко об искусстве. Я даже возьму бульдозер, расчищу новую площадь и назову ее своим именем. Или именем Лизы – она больше этого достойна. Мы изваяем ее памятник – конечно, в обнаженном виде. Пусть все любуются на ее красоту. И я не буду больше врать. Я стану самим собой"…

Полицейский эмобиль лениво вылез из-за угла и остановился. Шорох раздался за плечом. Краев оглянулся – Крюгера как ветром сдуло. Упрямый парень. Ладно, это его дело. Дверцы машины скользнули вверх и оттуда выгрузилось пять человек. Полный комплект. Все они выглядели как близнецы – одинаковые костюмы из переливающейся зеленой ткани, белые перчатки, высокие черные ботинки. На головах – круглые шлемы с непрозрачными стеклянными забралами. Трое в переднем ряду выставили перед собой шокеры. Двое сзади были безоружны.

Салем остановился, спрятал руки в карманы. Сумку свою он спрятал где-то по пути – не хотел, видимо, светиться с оружием. Страшное напряжение было написано на лице Салема – оскаленные зубы, веко, подрагивающее в нервном тике. Не похож он был на человека, готового безропотно покориться своей судьбе.

Пятеро полицейских прошли вперед, соблюдая строй. Теперь их отделяло от Краева не больше десяти метров.

– Николай Краев здесь? – видимо, в шлем полицейского был вмонтирован мегафон. Голос его, четкий и громкий, эхом отражался от серых пожилых домов.

– Да! – Краев поднял руку.

– Идите сюда. Руки за голову. Остальным оставаться на месте!

Краев начал медленно поднимать руки. Скосился глазом на Лизу. Она стояла, опустив лицо, сжав кулаки. Шарики в ее рыжей лисичьей косичке перестали мигать, потухли, окрасились в черный цвет.

– Лиза, – шепнул он. – Я пойду…

– Иди.

– До свидания.

– Ага.

Краев сделал уже пару шагов, когда маленький вихрь налетел на него сзади, развернул, бросился к нему в объятия. Лиза целовала его в нос, в глаза, в губы. Он целовал ее мокрое лицо и не мог представить, как проживет без нее хотя бы один день.

– Лисенок, не плачь. Я вернусь.

– Да, да, конечно… – горячий шепот, горячие быстрые руки. – Николай… Милый мой метаморф…

– Я люблю тебя, Лисенок. Спасибо тебе. Мы скоро увидимся…

– Я не знаю… Не верю… Николай, не уходи… Пожалуйста! Все это так плохо…

– Все будет хорошо. – Он прижал ее голову к своей груди и гладил милую косичку. – Мне нужно идти. Мы скоро увидимся, Лисенок.

Полицейские стояли беззвучно, неподвижно. Застыли, как статуи, вырубленные из зеленого шелка.

– Пока. – Она отстранилась и пошла к брату, не оборачиваясь.

Сердце Краева разрывалось от боли. Он сцепил пальцы на бритом затылке и побрел, спотыкаясь, к полицейской машине. Брел целую вечность, пока не уткнулся в полицейского.

– Дайте мне карту, – спокойно сказал офицер.

– Какую из них?

– Давайте все, какие есть.

Краев вытащил две карты – свою, дипломатическую, и краденую полумеховскую. Протянул их человеку.

– Неплохой наборчик. – Полицейский покрутил карты в пальцах, сунул их в карман. – Вы в безопасности, господин Краев. Я хочу, чтобы вы твердо это усвоили. Но, учитывая ваш оригинальный характер, я предупреждаю вас: не совершайте никаких резких движений. Понимаете, да? Никаких!

– Понимаю.

– Сейчас подойдите к нашей машине и встаньте рядом с ней.

– Мои друзья… Они хорошие ребята. Абсолютно законопослушные. Вчерашнее недоразумение в "Свиньях"…

– Подойдите к машине.

– Нет, вы послушайте… Там есть такая девушка – Лиза…

– Денисов! – позвал офицер. – Проводи господина Краева до машины.

Один из задних невооруженных полицейских подошел к Николаю и взял его за плечо. Краев попробовал дернуться, но чертов коп держал его как клещами. Единственное, что оставалось Краеву – заткнуться, подчиниться, и проследовать до эмобиля. Там он и встал под присмотром Денисова – стоял, наблюдал за развитием событий и тихо молился богу, хотя и не умел этого делать.

– Подойдите ближе! – снова прогремел голос. – Все вместе! Резких движений не совершать! Руки за голову!

Их было четверо там – Чингис и Салем спереди, Лиза и Диана сзади. Все они дружно сделали три шага вперед. И положили руки за голову. Все, кроме Салема. Он продолжал держать лапы в карманах.

– Выньте руки из карманов!

Молчание. Салем напряженно скалился – неподвижный, готовый сорваться, как бегун на старте.

Передний ряд полицейских резко раздвинулся. Безоружный коп из заднего ряда сделал шаг вперед, протянул перед собой правую руку. Белая его перчатка начала вращаться с громким жужжанием, отвинтилась, упала на землю и покатилась в сторону.

– Полумех! – взвизгнула Диана и бросилась в сторону с неописуемой скоростью, объяснить которую можно было только действием таблеток УД. Чингис упал на землю, по-пластунски пополз вперед. Лиза нырнула за спину Салема. Салем остался неподвижен.

Из руки полумеха со щелчком выдвинулся никелированный ствол. Салем выхватил из карманов пистолеты. Время растянулось, замедлилось для Краева, растворилось в грохоте выстрелов. Ему показалось даже, что он видит пулю – медную, с острым носиком, вырвавшуюся из ствола киборга в алом венчике раскаленных пороховых газов. Но еще быстрее две пули, выпущенные сразу из двух пистолетов Салема, воткнулись в лоб полумеха, разнесли его на розовые обломки черепа и кровавые ошметки мозгов. Полумех падал – невыносимо медленно, но Краев следил уже не за ним. Он видел, как копы нажимают на спусковые крючки и синие электроразряды летят вслед тонкой черной Диане, мчащейся огромными прыжками, почти висящей в воздухе; как молнии почти вонзаются в ее спину, и все-таки не долетают, запаздывают на долю секунды. Он видел, как Салем прыгает вбок и катится по земле, а фонтанчики пыли от вонзающихся в землю пуль торят за ним свою смертельную дорожку. А еще он видел сразу три Лизы – трех лисят-близнецов, спасающихся от охотников, совершающих совершенно одинаковые движения, но бегущих в разные стороны. Три Чингиса поднялись с земли в полный рост, выросли прямо перед полицейскими. Один из копов с криком выпустил разряд в крайнего из метисов, ломаная искра прошла через призрак и растворилась в пространстве. Средний из Чингисов, настоящий, ударил его локтем в грудь, ударил второго копа ногой в живот. Зеленые фигуры разлетелись как сломанные манекены. Но последний оставшийся на ногах коп успел. Успел, гад. Направил шокер на Чингиса, выдавшего свое истинное местоположение, и продырявил его в упор, пробил молнией насквозь. Чингис рухнул на спину как поверженный колосс. Повязка на его голове обуглилась, губы растянулись в неподвижной гримасе. Кровь сварилась, свернулась в мертвых глазницах.

Николай бросил взгляд вперед. Улица была пустынна. Ни Дианы, ни Салема. Ни Лизы, милого лисенка.

– Спасибо тебе, Чингис, – прошептал Николай, кусая губы. – Ты взял удар на себя. Спасибо, брат. Прости…

* * *

Краев совершил очередной круг в своей жизни. Вернулся в Москву, в гостиницу – в тот самый номер, в котором провалялся несколько дней в бреду. Теперь ему казалось, что он снова бредит. Не мог он поверить, что это настоящая, единственная реальность – прилизанная Москва, холодные улыбки на красивых лицах правильных людей. Не хотел он такой Москвы! Краев вернулся, чтобы найти свою Россию. И он нашел ее – в чумной зоне. Эта была не та страна, из которой он уезжал, но это была его Россия! Он снова хотел туда. Хотел немедленно. И ничего не мог поделать.

Николай все еще надеялся на хорошее развитие событий. Он остался идеалистом, как всегда. Лежал на диване, дул спирт из плоской фляжки, прихваченной из зоны (его даже не обыскали!), и надеялся. Изо всех сил старался надеяться. Думал о том, что сейчас придет Давила, дорогой Давила, единственный родной человек в этой чуждой столице, и Краев сразу же объяснит ему все, и Илюха конечно же сразу все поймет (в конце концов, он же чумник!), и позвонит куда надо, и решит все вопросы, и Краев поедет завтра, да нет, прямо сегодня поедет в зону, и найдет там свою Лизку, и обнимет ее, и останется с ней навсегда.

Вечерело. Спирт кончился, выпился весь, но так и не подействовал, зараза. Краев томился, бродил по номеру, бредил. Подергал ручку двери – заперто. Попробовал окна – не открываются. Выбить стекло? Не выбьется, готов ручаться. Да и что толку бить – прыгать потом с пятнадцатого этажа? Дудки, не дождетесь моей смертушки. Мне теперь есть за что цепляться, я только начал жить. Обложили меня, легавые? Заперли волка в клетке? Я уйду. Дайте только слабину – и уйду. Я всегда уходил…

Щелчок двери. Кто-то идет. Илюха?!

Краев бросился в прихожую. Не успел улыбнуться. Нечему тут было улыбаться. Трое серьезных людей в штатском. "Особая тройка"? Судить, приговорить, и тут же привести в исполнение. Знаем, было уже такое, было. И деда моего так, и братьев деда. Всех перестреляли, суки. "Именем трудового народа"… "Именем бараньего народа"… Какая мне разница? Судите меня!

– Николай Николаевич? – самый старший, лет под пятьдесят, слегка нагнул голову – сверху вниз, слева направо. Жест профессиональной учтивости. Мол, все про вас знаем, всю подноготную. Даже имя-отчество.

– Так точно.

– Краев? – еще один вопросительный кивок.

– Он самый.

– Он же Шрайнер?

– Рихард Иоганн Шрайнер, если быть точным.

– Он же Сергей Иванович Перевозов?

– Вот это вы зря, – Краев помахал ладонями, как бы прикрываясь от возможного правового произвола. – Шрайнер – такая же моя официальная фамилия, как и Краев. Можете удостовериться в моей дипломатической карте. А Перевозов… Это так, случайность, ошибка. Недоразумение, можно сказать.

– Случайность? – Человек выпятил нижнюю губу. – Случайность, значит… Ну что ж, пройдемте.

Он жестом указал на комнату. Не дожидаясь Краева, прошел сам и сел на стул. Вынул зеленую дипломатическую карту Краева и положил ее перед на стол собой.

Краев уселся напротив. Удивительно – не боялся он совершенно. После бешеных приключений последних дней все это казалось детской игрой. Карточки, фантики… Господи, какая чушь!

– Значит, так, герр Шрайнер, – сказал человек. – Вот ваша карта – дипломатическая, очень хорошая. – Он придирчиво оглядел кусочек зелено-полосатого пластика, словно оценивая, действительно его качество соответствует высшему российскому стандарту. – Я возвращаю ее вам. Завтра вы покинете территорию Российской Федерации. Вылет самолета на Франкфурт в одиннадцать ноль-ноль из Шереметьево-2. Билет за счет нашего государства. Машину за вами пришлем. Счастливого пути, герр Шрайнер. Привет жене.

Кровь отлила от лица Краева. Он ожидал услышать все что угодно, но только не это.

– Это не только ваше государство, – тихо произнес он. – Это и мое государство. Я гражданин России, и имею право жить в своей стране.

– Имеете, – произнес человек еще тише, с шипящим присвистом. – Но есть вещи, совершать которые вы не имеете ни малейшего права. Вы не имеете права убивать людей. Не имеете права отрубать у них руки и ноги. И не имеете права воровать их документы, чтобы выдать потом себя за убитого. Срок вашей визы заканчивается завтра, господин Краев-Шрайнер. Учитывая ваши прошлые заслуги перед государством, мы не будем заводить уголовное дело – просто отправим вас домой.

– Там не мой дом! Мой дом – здесь. А этого вашего полумеха я не убивал! Я даже видел тех, кто его убил. Один высокий, белобрысый, с длинными волосами. Второй – черный, с бородой, в чалме. По виду – бурдистанец. Они, наверное, повстанцы…

– Повстанцы? В Москве? – Человек иронично покачал головой, двое остальных сдержанно хохотнули с дивана. – Откуда в России взяться повстанцам? У нас не Бурдистан, господин Краев, и даже не Германия с ее турками и арабами. Ну что вы делаете, господин Краев? Вы же серьезный человек, в возрасте, с положением в обществе. Почему вы ведете себя как мальчишка? Прическу себе ненормальную сделали… Извините, у нас складывается впечатление, что у вас не все в порядке с психикой. У вас даже нет определенной цели, вы просто вытворяете черт знает что. В ваших интересах уехать отсюда побыстрее. Вы будете жить спокойно у себя в Германии, мы будем и дальше перечислять вам деньги. Кстати, живете вы довольно скромно. На ваше богатство можно было бы купить себе шикарную виллу на Канарах…

– Идите к черту! – рявкнул Краев. – Шьете мне чужое дело, да? Старый приемчик! Мне, между прочим, прививку сделали, и я оказался неиммунным. Я – чумник, мать вашу! Меня в чумную зону отправить положено, пока я людей заражать не начал! А вы меня – в эту сраную Германию. Чтоб я там загнулся через два месяца, да? Думаете, я не знаю?

– Вы много знаете. – Человек усмехнулся едва заметно, что-то знакомое было в его глазах. – Да, пожалуй, очень много. И в таком случае вы не можете не знать, что чумники не заразны. А насчет того, чтобы, как вы изволили выразиться, не "загнуться"? Все очень просто. Придете в поликлинику при ближайшем к вам российском консульстве, там все сделают в лучшем виде. Вы – не единственный чумник в Германии. Уверяю вас, далеко не единственный.

– Так, – бледный Краев встал, едва не уронив стул. Пришла пора выкладывать главный и последний свой козырь. – Пожалуйста, свяжите меня с Жуковым.

– С каким Жуковым? – Брови человека сдвинулись и слегка наклонились вниз, словно он слышал редкую фамилию "Жуков" в первый раз и теперь мучительно вспоминал, кому она могла принадлежать.

– С Ильей Георгиевичем Жуковым. Спецсоветником.

– Ах с Ильей Георгиевичем! – человек широко улыбнулся. – Вы знаете, Илья Георгиевич сейчас в командировке. В очень далекой командировке. Боюсь, Николай Николаевич, что связаться с ним не удастся.

– Как не на связи? – Краев напирал. – Он лично сказал мне, что я могу звонить ему в любое время дня и ночи. Лично! Он даже оставил мне специальный аппарат для связи с ним…

– Это какой же аппарат? Который вы случайно забыли в туалете, нечаянно прикрепив его клейкой лентой к сливному бачку? В чем же тогда проблема? Возьмите его и свяжитесь со спецсоветником Жуковым.

Краев решительно направился в туалет, заглянул за бачок. Никакой портативной рации там, естественно, не было. Об этом уже позаботились.

Последний козырь выпал из его рукава и исчез в унитазе со звуком сливаемой воды.

Всегда так.

– Значит, так, – Краев вышел из туалета, демонстративно застегивая ширинку. – Пока я не увижу Илюху Жукова, никуда не поеду. Хоть на куски меня режьте. Если вы меня выпихните из страны без его ведома, он вам потом головы поотрывает. Он это может. Я его знаю!

– Николай Николаевич… – Человек достал древнюю папиросу "Беломор", постучал ей об стол, вытряхивая табачные крошки из бумажного мундштука. – Вы что же меня – совсем не припоминаете? Никаких воспоминаний в вашем мозгу не колышется?

Он смял мундштук положенным образом, сунул папиросу в правый угол рта, достал зажигалку, сделанную из армейской гильзы, и прикурил. Смачно выпустил облако густого вонючего дыма.

– Колышется, – произнес Краев слабым голосом. – Вы – Домогайко?

– Так точно. Он самый и есть.

Краев вспомнил все сразу. И "Беломор", и манеру эту стучать папиросой по столу, и гильзу эту с матерной гравированной надписью. Подполковник Домогайко. Имя и отчество, конечно, забылись, но вот попробуй-ка забудь такую фамилию. Домогайко, значит? Правая рука Давилы во всем, что касалось связей со спецслужбами. Человек, от неизменной вежливости которого у Краева волосы дыбом вставали на голове. Да, Краев создал президента и посадил его на трон. Но президент не просидел бы на этом троне ни дня, если бы не Домогайко и подобные ему. Они вытащили страну из войны, которая последовала за выборами. Они навели в стране порядок. Они знали, как делать свое дело. И на пути их лучше было не вставать.

– Ну хорошо, – сказал Домогайко, кивнув собственным мыслям. – Я скажу вам кое-что, хотя вряд ли это улучшит вам настроение. Я видел Илью Георгиевича. Видел только сегодня. Да что там говорить – только час назад я его видел. Он сказал мне, что едет домой спать и просит его не беспокоить. И еще… Он был очень недоволен. Точнее, был очень сердит – я бы так сказал. Он сказал мне так: "Отправь Колю домой, в его чертов Франкфурт. Я сейчас не хочу видеть его. Мы свяжемся с Колей попозже, через несколько месяцев". Как видите, Илья Георгиевич очень добр – он не отрезает вам пути в Россию. Просто вы доставили ему немало неприятностей, и нужно время, чтобы все это улеглось.

– Соедините меня с ним! – Надежда вспыхнула последним призрачным огоньком. – Соедините! Пожалуйста! Я ему все объясню…

– Послушайте, Краев! – Домогайко встал, сделал шаг к Николаю и тот вдруг осознал, что Домогайко выше его, маленького, на полторы головы. – Вы хоть понимаете, что все это означает? Ладно, я объясню вам. Означает это одно: что ваш старый друг Жуков поступил благородно. Он снова прикрыл вас. Прикрыл собой, своей репутацией. Я могу оценить это. Вы, похоже, этого не цените, вы плохо понимаете добро, которое для вас делают. И поэтому вот что я вам скажу: бегите, Краев. Так, чтоб пятки сверкали. Считайте, что вам повезло. И не дай вам бог снова попасться на мои глаза…

Надежда умерла, не успев сделать последнего вздоха. Краев стоял и не мог разжать губы, сведенные спазмом. Никак не мог произнести того, что должен был.

– Ну? Что же вы молчите? Жду вашего положительного ответа.

– Ладно, – Краев сам едва слышал свой неживой голос. – Я уезжаю. Илье… Привет передайте…

– Вот это уже речь здравомыслящего человека. – Домогайко удовлетворенно затянулся папиросой. – Значит, так. Завтра за вами заедет ваша сопровождающая, Таня. Она отвезет вас в аэропорт, посадит на самолет. Мы хотим, чтобы все было гладенько, без этих чумных страстей. Вы для нее – все тот же профессор Шрайнер. О ваших приключениях она ничего не знает, и советуем вам ничего не рассказывать на эту тему. Она все равно не поверит – в крайнем случае решит, что вы сбрендили. Пойдет?

– Да. Конечно.

– И этот гребень ваш на голове… Что-то остромолодежное? Стариной решили тряхнуть?

– Это "стегозавр".

– "Стегозавр"… Любопытно. Паричок вам оставить? Чтобы прикрыть это безобразие.

– Оставьте.

– Ну вот и все, пожалуй…

– Подождите! – задыхаясь, просипел Краев. – Можно последнее мое желание? У осужденных на казнь ведь есть такое право…

– При чем тут казнь? – В голосе Домогайко появились первые предвестники раздражения. – Ну что у вас еще?

– У меня проблемы. Не могу я ездить на этих ваших эмобилях. Тошнит меня от них. У меня от них клаустрофобия. Мне надо слышать звук мотора, иначе мне все время кажется, что сейчас мы врежемся… Ну вы же знаете, что я не совсем нормальный…

– И что?

– У вас найдется обычная машина? С бензиновым двигателем? Немецкая? "БМВ" какой-нибудь?

– Ладно, найдем. – Домогайко смотрел на Краева, как на окончательного психа. – Будет вам "БМВ".

– А Таня умеет водить такую машину?

– Умеет. Она все умеет…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ТРУП РАВНОВЕСИЯ

ГЛАВА 1

УВЛЕКАТЕЛЬНОЕ ДОРОЖНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

– Здравствуйте, Танечка, – произнес Краев с легким немецким акцентом. – Очень рад вас видеть.

Машина, на которой Таня подрулила к гостинице, была не самой шикарной даже по немецким понятиям – "БМВ" пятилетней давности. Но Краев просиял, увидев бензиновую колымагу. Такая же модель была у него в Германии. И он знал, какие чудеса эта тачка может вытворять на дороге.

– Здравствуйте, Рихард.

Вот это да! Не забыла, что он любит, когда его зовут по имени! Что это? Баранья предупредительность или проявление личной симпатии?

– У вас замечательная машина, Танечка!

– Эта? – Таня бросила на "БМВ" презрительный взгляд. – Тележка на колесиках, к тому же страшно вонючая. Что у вас за причуды, Рихард? Чем вам не нравятся эмобили?

– Я просил прислать "Запорожец", милая Танечка. Меня мучит ностальгия по старой России. Но очевидно, нашлась только такая марка – "БМВ". Вы знаете, что такое "Запорожец"? Рыжий, ушастый?

– Нет. – Таня мотнула головой.

– О! Это была замечательная марка! Ваши эмобили ей в подметки не годятся!

– Может быть. – Таня обошла машину и подняла крышку багажника. – Где ваш груз, Рихард? Помочь вам?

– Не надо. – Краев лихо закинул свой полупустой чемодан в багажник. – Отлично! Поехали. Мой билет у вас?

– У меня. Самолет через полтора часа. А где ваша тросточка? – Таня оглядела резко помолодевшего Рихарда с некоторым подозрением.

– Обменял ее на две бутылки водки.

– А очки?

– Я прозрел. Вижу как снайпер.

– А ваше колено как?

– Прошло. – Краев молодецки шлепнул себя по ноге.

– Вы шутите, наверное? – Таня что-то просчитывала в уме. – Я поняла! Все эти дни вы были в клинике, и вас привели в порядок. Да? Вы все-таки решили исправить свои физические недостатки…

– Господи! – крикнул Краев, расставив руки и подняв лицо к небу. – Как я люблю этих баранов! Какие они сообразительные!

Прохожие удивленно оглянулись на Краева. Из-за резкого движения седой парик сорвался с его головы и шлепнулся на тротуар. Краев стоял и смотрел в московские небеса, по-летнему голубые, кое-где тронутые белесыми штрихами облачков. Ему хотелось взмахнуть руками и улететь. Промчаться над зелеными пашнями, над темными кудряшками лесов, спикировать над чистой речкой, распугав хлопотливых ласточек. Шлепнуться куда-нибудь в стог, пахнущий свежим теплым сеном. Сеном… В России, наверное, больше нет стогов. Кто здесь будет косить траву? В этой несчастной усовершенствованной стране ныне все механизировано…

– Рихард, – Таня тронула его за плечо. – У вас кое-что упало, возьмите… – Она протянула ему парик.

– Это мои волосики, – сообщил Краев, натягивая дурацкий парик на свой блестящий череп. – Таня, вы умеете летать?

– Нет, не умею… – Таня смотрела на него с изумлением. – Рихард, у вас там что на голове?.. Настоящий "стегозавр"?

– Ага. Настоящий. Вы не любите стегозавров?

– Нет, почему? Классно. – В глазах ее прыгнули смешливые чертики. – Я бы тоже хотела такую прическу. И драконов таких!

– Ну так сделайте. Хотите, подскажу адресок? Там крутой парикмахер, лучший мастер в Европе. У него синие волосы.

– Нет, мне нельзя. – Танины глаза потемнели. – Нам такое не положено. Извините. Нужно ехать.

– Можно, я сяду за руль?

– Нет. – Таня резко мотнула головой. – Извините, Рихард, мне нужно довезти вас до аэропорта в целости и сохранности. Вы непредсказуемый человек, один раз вы уже сбежали от меня. Не хочу, чтобы сегодня произошли новые неожиданности.

– "Произошли новые неожиданности!" – Краев фыркнул. – Вы даже говорить по-русски разучились! "Много мы лишних слов избежим, просто я буду служить вам обедню, как волосатый священник с длинною гривой, пить голубые ручьи чистоты, и страшных имен мы не будем бояться"… Слышали когда-нибудь такие стихи?

– Странные слова… Кто их написал?

– Велимир Хлебников. Он был своеобразным человеком, очень талантливым. Я думаю, вы объявили бы его тоже параноиком. – Краев плюхнулся на сиденье. – Ладно. Везите меня в ваш мерзкий аэропорт, сдавайте под расписку. Представляю, как вы будете счастливы, когда наконец-то избавитесь от меня. Трогайте!

Таня молча отчалила от обочины. Вид у нее был весьма озадаченным.

* * *

– Краев, ты меня слышишь?

Голос прозвучал в самом ухе. Негромко, но отчетливо.

Николай вздрогнул и вспомнил все: что он уже не в чумной зоне, а в Москве, что барашек по имени Таня везет его в "Шереметьево-2", чтобы посадить на самолет и отправить в Германию. И что никаких шансов избежать мучительной депортации у него нет.

– Что? – Краев обшарил пространство вокруг растерянными глазами. – Кто это?

– Тише, не ори, – внятно сказал голос. – Не говори ничего. Никто не должен знать, что я с тобой разговариваю.

– Что случилось? – Таня уже повернулась к нему. – С кем вы говорили?

– Ничего… – Краев помахал рукой. – Это я так… Спросонок.

– Вот и молодец, – сказал голос. – Молчи и слушай меня, Коля. Ты думаешь, что выбора у тебя нет. Я хочу дать тебе выбор. А ты уж сам решишь, что тебе делать.

До Краева наконец-то дошло. Голос раздавался из клипсы-коммуникатора, которую он прилепил к уху перед самым отъездом. И было в этом голосе что-то знакомое.

– У тебя есть две возможности, Коля. Первая: если ты добропорядочный пожилой мужчина, ты не будешь брыкаться и дашь привезти себя в Шереметьево. Ты спокойно сядешь в самолет и улетишь во Франкфурт, и будешь вспоминать все, что случилось здесь, как бред сумасшедшего. Вторая возможность: если ты идиот, не думающий о собственном благополучии, ты сделаешь то, что я тебе скажу, и получишь шанс. Маленький, призрачный шанс снова испортить себе жизнь. Шанс вырваться из правильного комфортабельного мира и присоединиться к нам. И, может быть, даже помочь нам. Это может показаться невероятным, но нам нужна твоя помощь. Решай. Даю тебе пять минут, чтобы подумать.

"Давила? Нет, не его голос. Да и при чем тут Давила? Агрегат? Нет, конечно. Агрегат предал нас, продал по дешевке. Агрегат крайне заинтересован, чтобы меня вышвырнули из этой страны. Кто же это? Кто?"

Краев все уже решил – так, как только и мог решить. И теперь ерзал на сиденье, стараясь не выдать нетерпения. Косился исподтишка на Татьяну – не заметила ли чего? Нет, спокойно вела машину. Двигатель тихо завывал под капотом – старый бензиновый друг. Интересно, сколько еще осталось до аэропорта? Эй ты, в наушнике! Ты заснул там, что ли?

– Пока я не могу узнать, что ты решил. – Голос пробудился снова. – Но скоро я это узнаю. Слушай, Краев. Если ты решился остаться в России, ты должен отключить маячок. Твоя машина снабжена устройством, посылающим радиосигналы – те, кто высылает тебя сейчас за границу, следят за тобой. Кстати, такой же маячок имеется в твоем теле – я не знаю, где именно, где-то под кожей. Потому тебя так легко нашли в чумной зоне. У тебя должен быть приборчик. Тот, который подарил тебе Салем. Надеюсь, его не отняли?

Краев поднял левую руку и посмотрел на часы. С виду – обычные механические, с маленьким калькулятором ниже прямоугольного циферблата. Последний подарок Салема. Салем снял часы со своего запястья и отдал Краеву в подземелье перед тем, как они вылезли на поверхность и пошли сдаваться. "На память, – сказал тогда Салем. – Береги эти часики. Глядишь, пригодятся"…

Вот и пригодились.

– На правой поверхности часов, сбоку, есть небольшой паз. А в нем – рычажок. Нажми на него пальцем, отведи до упора вниз, а потом на себя. Пока не щелкнет. Ты понял? Повторяю…

Николай уже понял. Уже выполнил действие. Прислушался внимательно – не изменилось ли что-нибудь? Не перестал ли пищать проклятый силиконовый чип, запущенный ему куда-то под кожу. Но что он мог услышать?

Услышал. Услышал удовлетворенный вздох в наушнике и даже уловил радостные отдаленные восклицания – совсем уж на заднем плане. Человек, который давал указания Краеву, был не один. Там была целая команда. И все они переживали за Краева.

Кто это? Кто? Николаю не терпелось увидеть их. Убедиться в том, что он не одинок в этом мире.

– Молодец! – сообщил голос. – Я верил, что ты решишься. Ты отключил маячки. Правда, я теперь не вижу твою машину, но приблизительно представляю, где она находится. Теперь все зависит только от тебя. Тебе нужно как можно скорее убраться с этой автострады, иначе тебя выловят.

"Спасибо за совет! – подумал Краев. – И как же я это сделаю? Выскочу на полном ходу и побегу, петляя, как заяц?"

– Сейчас ты отключишь радио и коммутаторы своей сопровождающей. Нажми три раза кнопку "9" на калькуляторе. Быстрее, иначе ей прикажут остановиться! Быстрее!

"Ага. Вот кнопочка. Малюсенькая, черт бы ее побрал. Пальцем не попадешь". Краев, покрываясь холодным потом, полез в карман пиджака. "Ручка, где чертова ручка? Вот она! Раз, два, три! Ф-фу"…

Татьяна недоуменно закрутила головой, постучала пальцем по сиреневой клипсе на своем ухе. Оглянулась на Краева.

– Музыка выключилась. Рихард, это ваша работа? Что вы там такое делаете?

– Ничего.

– Вы ведете себя подозрительно, – заявила девушка. – Что вы там нажимали? Я все видела!

– Откуда я знаю, что у вас там случилось, с вашей музыкой? – сварливо заявил Краев. – Может быть, батарейки сели?

– Какие батарейки? – Татьяна торопливо перестраивалась в правый ряд. – Все, с меня хватит. Вы опять ведете себя неправильно!

– Я всегда веду себя неправильно, – зловеще произнес Краев, доставая нож из голенища. – Я не могу вести себя правильно, овечка моя ненаглядная. – Лезвием ножа выскочило у самого бока девушки. – Потому что я не "правильный". Я – чумник! Поняла?

– Да, – пискнула девушка, едва не падая в обморок.

– Э, милая, не вздумай отпустить руль – костей не соберем! Ровнее, ровнее давай! Дуй по правому ряду, и не дергайся – ограду зацепишь. Скорость не снижай. Вот, молодец!

Он положил левую руку на ее голое колено, она болезненно вздрогнула от его прикосновения. Нож находился теперь между бедер девушки, внимательно заглядывал под ее короткую юбку острым своим кончиком.

– Не нравится, когда над тобой совершают насилие? – поинтересовался Краев.

– Не нравится, – буркнула Таня. Не так уж она была и труслива. Упрямо сжала губы, откинулась назад – подальше от ножа. Вела машину ровно и быстро. Быстрее, пожалуй даже, чем до нападения. Хотела скорее добраться до аэропорта?

– Мне тоже не нравится насилие. А то, что ты везешь меня сейчас в Шереметьево, и есть самое настоящее издевательство. Насилие надо мной – в грубой, извращенной форме.

– Вы что, не хотите вернуться домой?

– Хочу. Но Германия – не мой дом. Мой дом – Россия.

– Вы русский?

– Да.

– Николай! – голос снова зазвучал в ухе. – Сейчас будет авторазвязка. Надо будет съехать с виадука вправо, потом – по большому кругу, до указателя на "Справедливость". Там снова свернете и поедете под указатель.

– Вон виадук. – Краев показал рукой вперед. – Там возьмешь вправо. Потом объясню.

В центре круга находился пост дорожной милиции. Инспектор стоял у дороги и провожал взглядом каждую проходящую машину. Таня могла затормозить, закричать, позвать на помощь. Могла, в конце концов, подать какой-нибудь знак – окно было открыто. И Краев ничего не сделал бы ей – не мог он ударить ножом девушку. Не мог, и все тут. Он был чумником, но не садистом. И ему казалось, что девушка догадывается об этом. Однако она даже не повернула голову к инспектору. Аккуратно проехала мимо него, соблюдая положенную скорость.

– Поворачивай на "Справедливость", – сипло приказал Краев.

Повернула. Перед ними вытянулось ровное шоссе – прямое, как жирная карандашная черта, проведенная через сосновый лес и разрезавшая его пополам. Таня плавно нажала на газ и набрала скорость.

Краев перевел дыхание. А потом щелкнул кнопкой, сложил нож и убрал его в голенище сапога.

– Я догадывалась о том, что вы не немец. – Таня бросила на него быстрый, любопытный и даже неравнодушный взгляд. – Догадывалась.

– Ты доложила об этом своему начальству?

– Нет.

– Почему?

– Не знаю. Вы как-то странно действовали на меня. Мне вдруг показалось, что это будет стукачеством. Мне не хотелось предавать вас.

– Спасибо… Впрочем, они все равно знали, что я русский. Знали с самого начала. Они затеяли весь этот дурацкий спектакль с университетом, и ты оказалась невольной его участницей. Я сам выбрал тебя. Ты показалась мне более живой, чем остальные твои сокурсники.

– Кто это – они?

– Они. Я думаю, ты знаешь их лучше, чем я. Специальные люди. Те например, кто инструктировал тебя, как вести себя со мной.

– Там не было никаких специальных людей. Только наш куратор.

– Значит, он – один из них.

– Среди нас нет никаких специальных людей. – Таня упрямо качнула головой. – Вы не понимаете… У нас нет секретов друг от друга. Да, каждый человек у нас занимается своей профессиональной деятельностью и не стремится получить информацию о том, что к ней не относится. Но то, о чем вы говорите, не относится к обычной профессиональной деятельности. Существование "специальных людей", как вы выразились, подразумевает агрессивные действия по отношению к другим. Мы этим не занимаемся. Мы не так воспитаны. И наш куратор в том числе…

– Вы не воспитаны, вы заражены! – Краев хлопнул ладонью по приборной панели. – Заражены вирусом, сделавшим вас послушными исполнителями! Вы, бараны, живете в своем искусственном мире, считаете его идеальным и устойчивым, и даже не подозреваете, сколько людей – таких же русских как вы, и все же агрессивных, прикладывает усилия, чтобы ваш мир не рухнул. Чтобы на вас, правильных баранов, не напали, не перерезали вас на мясо!

– Почему вы, чумники, называете нас баранами? – в голосе девушки выплеснулось детское, почти плачущее негодование. – Чего вам не хватает? Мы дали вам все…

– Это чумники дали вам все! Дали вам жизнь, которую вы не способны защитить! Дали свободу, хотя самой природой вы предназначены для безропотного рабства. Да, так случилось, что девять десятых обитателей страны превратились в одночасье в неагрессивных интеллектуалов, холодных, как рыбы! Оставшиеся десять процентов – те, кого вы называете чумниками, оттащили вас от края смертельной пропасти ценою собственной жизни. Чумники пытались установить равновесие в этой стране. Но нас обманули. Обманули всех! И чумников, и вас, "правильных"! Чумников ложно обвинили в заразности, заперли в зоны, посадили на привязь иммунозащиты. Но чумники имеют право хотя бы на то, чтобы догадываться о происходящем. Вас лишили даже этого! Днем и ночью вас кормят по "Телеросу" убедительной брехней, и вы жрете это – сидите, вперив очи в экран как наркоманы! Вы уверены, что несете доброту и любовь остальным странам и те воспринимают это безропотно. А на самом деле Россию боятся – жутко, вплоть до ненависти! Стоит миру узнать, что Сверхдержава – колосс на глиняных ногах, и мир обрушится на нее всей своей мощью. Всей своей агрессией, которую вы так не любите.

– К-кто это? – Таня едва заметно заикалась от волнения. – К-кто всех обманул?

– Пока еще не могу сказать точно, назвать всех виновных поименно. Но я хочу узнать всю правду! Ради этого я и приехал в Россию. Только из-за этого я рискую своей единственной, только одному мне нужной шкурой.

– Вы знаете, куда мы едем?

– Едем туда, куда я скажу, – отбоярился Краев. Не хотелось ему врать, в то же время он не имел ни малейшего понятия о том, куда они мчатся на скорости сто шестьдесят километров в час. – Да, вот еще что, Таня. Мне не хочется больше удерживать тебя, ты не заложница. Останови машину и вылезай. Здесь не так далеко до Москвы – доберешься без труда. Дальше я поеду сам.

– Не остановлю, – заявила она, и не думая сбавлять скорость.

– Почему?

– Вы не умеете хорошо водить машину. Во всяком случае, так хорошо, как я. Это так?

– Так, – вынужден был согласиться Краев.

– Вы не сможете ехать так быстро. Вас догонят. Или вы не справитесь с управлением и попадете в аварию. Я буду везти вас, пока вы меня не выгоните. Вы можете сделать это когда захотите. У вас для этого есть нож, очень красивая финка.

– Не выгоню, – буркнул Николай. – А ты ничего, Танюшка… С характером. Жми. У тебя хорошо получается.

Девчонка была просто ассом вождения. Интересно, где ее этому научили?

– Меня научили ездить на курсах повышенной сложности, – пояснила Таня, словно прочитав его мысли. – На нашем факультете все проходят такие курсы.

– А что вы еще изучали там? Приемы самообороны? Боевые искусства?

– Нет, конечно. – Она улыбнулась. – Мы же не способны нападать. Мы умеем только быстро удирать и ловко уворачиваться. Этому нас и учат.

– Бедные барашки.

– Со временем все в мире станут такими. И не надо будет ни от кого бегать. Вам что, нравится, что вас преследуют?

– Не знаю… Может быть, даже и нравится.

– Вы глупые, чумники.

– Мы – идиоты. Только нам приходится вас защищать.

– Спасибо!

– Не за что.

Краев достал сигарету и задымил, стряхивая пепел на пол.

* * *

Как долго они мчались? Два с половиной часа, около трехсот километров, восемь резких поворотов, выполненных по команде голоса из наушника. Краев понятия не имел, где они находятся. Главное, что их не догнали. Не было никаких признаков погони, и все тут.

Асфальтовая широкая дорога, по которой они двигались, измельчала, выродилась и превратилась в грунтовую. Краев даже не думал, что в России еще сохранились такие. А уж для Тани это было и вовсе неведомой экзотикой. Шлейф коричневой пыли волочился за автомобилем и покрывал непроницаемым слоем заднее стекло. Татьяне и Николаю повезло, что ехали они не на игрушечном эмобиле, с его низким дорожным просветом, предназначенным для идеального дорожного покрытия. Впрочем, "бээмвэшке" тоже приходилось нелегко – она то и дело цепляла днищем камни, вросшие в дорогу, скрежетала по ним, жалуясь на жизнь. Мотор выл уже не ровно, а как-то надсадно, словно оплакивал жалкую свою участь. Таня чихала от пыли, постоянно включала дворники, чтобы очистить лобовое секло, и все же мужественно ехала вперед и вперед.

– Сейчас будет лес, – сообщил голос. – При въезде в лес – старый ржавый шлагбаум. Подними его и въезжай.

Кряжистые сосны обступили дорогу, взломали ее своими могучими корнями. Сколько лет не ездили по этой заброшенной тропе? Высокая трава почти скрывала желтые колеи.

– Стой здесь, – сказал Краев. – Пойду, открою шлагбаум.

Он выполз наружу, едва разогнув затекшие ноги. Голова его гудела. Шлагбаум со скрипом пополз вверх и заклинился. Краев дергал его с остервенением, острые обломки ржавого металла впивались в его ладони.

"Хватит, – решил он наконец. – Достаточно, чтобы машина проползла".

Он посмотрел на машину, стоявшую метрах в пяти от него и сердце его дало испуганный перебой. Он вспомнил, что забыл забрать с собой ключ зажигания. Склеротик старый! Мотор работал, и Краеву показалось, что Таня всматривается вперед сквозь пыльное стекло.

Она могла удрать. Удрать без малейшего труда.

Краев не спешил, когда шел к машине. Спешить было бесполезно. Татьяна могла врубить задний ход, промчаться задом сто метров, резко развернуться и послать ему на прощание последний выхлоп газов. Могла бы сделать это легко. Куда ему было спешить?

– Ты могла удрать, – сказал он, шлепаясь на свое сиденье. – Я забыл вынуть ключ. Почему ты не уехала?

– Куда дальше? – спросила она, не повернув головы.

– Почему ты не удрала от меня?

– Куда дальше?

– Прямо. – Краев махнул рукой. – Не зацепи крышей эту древнюю железку.

– Не зацеплю.

Зацепила, конечно. Машина задержалась на несколько секунд, с ревом пробуксовывая задними колесами. А потом ржавая труба шлагбаума оторвалась, с грохотом прокатилась по крыше несчастного автомобиля, хрястнула по багажнику и исчезла в облаке пыли. Освободившийся "БМВ" рванул вперед – так, что Таня едва успела затормозить перед деревом.

– Неплохо, – пробормотал Краев, оглядывая свежую трещину на боковом стекле. – Порча государственного имущества. Ладно, если что, вали все на меня. На мне и так до черта всего висит. Пару лет добавят. Будешь мне в тюрьму передачки носить?

– У нас нет тюрем.

– У «правильных» – нет. Зачем вам тюрьмы – вы же ничего не нарушаете. А вот для чумников – есть. И не тюрьмы, а кое-что похуже.

– Неправда.

– Слушай, девочка! – гаркнул Краев. – Вчера у меня на глазах убили хорошего человека, чумника! И убила его полиция. Так что не надо мне рассказывать сказки. Я знаю все лучше тебя. Поехали.

Ехать пришлось недолго – километра два. Дорога кончилась, исчезла в зарослях крапивы. И когда Таня совсем уже отчаялась продираться сквозь высокую траву, из кустов бесшумно появился человек. Он был одет в защитную зелено-пятнистую форму. Лицо его закрывала черная матерчатая маска с прорезями для глаз. В руках человек держал не жалкий электрошокер, а здоровенный армейский пулемет с подствольным гранатометом.

– Это наш человек, – сообщил голос. – Делай то, что он скажет. До скорой встречи, Коля. Пока все идет неплохо.

Человек остановился, не дойдя до машины пару метров, и направил оружие прямо на Таню. Девушке, в жизни не видевшей настоящего огнестрельного оружия, полагалось съежиться от страха, однако она смотрела на лесного человека открыто, даже с вызовом. Может быть, не догадывалась, что одного выстрела из такой пушки хватило бы, чтоб разнести "БМВ" на отдельные запчасти? Краеву стало не по себе. Почему он решил, что голос, отдававший ему приказания, дружеский? Никаких оснований для такого вывода не было. Да, обладатель голоса знал Салема. Ну и что? Может быть, они захватили Салема и теперь использовали знание о его приборе, чтобы получше подставить Краева, чтобы заманить в этот глухой лес и прикончить здесь без свидетелей. А Таня? Таня не в счет. С такими свидетельницами не церемонятся.

– Ты кто? – спросил человек.

– Таня, – сказала Таня.

– Тебя не спрашивают. Там, рядом с тобой, кто?

– Рихард Шрайнер. То есть… Я не знаю, как его зовут на самом деле.

– Николай, это ты?

– Да! – крикнул Краев, раздумывая, не поднять ли для пущей безопасности руки. – Это я! Я могу дать вам свою карту!

– Морду, морду свою из машины высунь! У вас стекла все в грязище – ни черта не видно.

– А… – дошло до Краева. – Сейчас.

Он приоткрыл дверцу, зацепившись ей за траву. Неловко выпрыгнул прямо в крапиву и встал там, морщась от прикосновений жгучих листьев. Человек шагал к нему, давя зеленые стебли.

– Что-то ты переменился, – сказал он. – В последний раз ты был в очках, и прическа у тебя была другая. И помолодел ты, братец, как-то резко.

– Что ж поделаешь. Оздоровительный эффект. – Краев развел руками, показывая на сосны. – Свежий воздух, лес. Парное молоко. Мескатоник…

– Ладно. Пойдет. Что там за медуза в машине?

– Это со мной.

– Эй ты! Выйди из машины.

Таня открыла дверцу, сделала ловкий прыжок, перемахнув через крапиву, и разом очутилась на ровной полянке. Стояла там, симпампулечка, поправляла платьице, прилипшее к телу. Человек тут же направил на нее пулемет.

– Ты кто такая?

– Я баран, – заявила девушка. – Я правильная овечка, неспособная к агрессии – не могу дать по морде даже такому наглому грубияну, как ты. Поэтому опусти свою базуку, джанг, а то еще стрельнет ненароком.

– Хорошая девочка, – констатировал человек. – Воспитанная. Ладно, возьмем ее с собой.

– У меня чемодан в багажнике, – сказал Краев. – Можно, я его возьму?

– Бери.

Краев извлек чемодан. Самое дорогое, что там было – жилетка со спаривающимися обезьянками на спине. Жилетка, которую выбрала для него Лиза. Краев не расстался бы с этой одежонкой ни за что на свете.

– Ну вот и все. Куда теперь?

– Вперед. – Человек махнул стволом, показывая направление. – Сперва ты, потом она. Я пойду за вами. Бежать не пытайтесь. Медведи задерут – тут их до черта.

Они прошли метров двадцать, когда Николай обернулся к своему конвоиру. Он вспомнил кое-что.

– Слушай, – сказал он. – А машину-то зачем оставили? Меня будут искать, и по этой тачке сразу разберутся, что я где-то тут высадился. Перегнать ее надо в другое место.

– Перегнать? – Парень почесал стволом во лбу. – Ты прав, надо. Сейчас мы ее перегоним. Уши заткните.

И шарахнул, почти не целясь, из гранатомета – Краев не успел даже зажмуриться. Красный раскаленный шар вспух на месте, где только что стоял "БМВ". Вспух, раздулся как гигантский клещ, в долю секунды всосавший в себя тысячи литров крови, и лопнул. Краев успел прижать ладони к ушам, но гулкий звук все же ударил по барабанным перепонкам, едва не свалив Николая на землю. Он ожидал увидеть летящие в разные стороны обломки, деревья, вспыхивающие как факелы, разгорающиеся в лесной пожар. Но не увидел ничего подобного. Только черное выжженное пятно на земле, и резкий запах серы – как послание из ада.

– Хватит таращиться, – сказал человек. – Пошли, нас ждут.

ГЛАВА 2

ЛЕСНАЯ ДЫРА

– Сюда, быстро, – сказал человек в зеленой форме и показал стволом на землю – чтобы никаких сомнений не было, куда именно.

Ага. Ну, все ясно. Лечь на землю, мордой в траву. Руки на голову. Зажмурить глаза, оскалить зубы. Может быть, даже пустить от страха струйку – в последний раз удобрить землицу. Сделать последнее дело в жизни – маленькое, но хорошее. И считать, конечно. Считать еле уловимые шаги. Шаги человека, который отходит назад, чтобы прицелиться и влупить по тебе из гранатомета. Превратить тебя в газообразное состояние.

– Я не лягу, – хрипло сообщил Краев. – И она тоже. Стреляй так как есть. Посмотри в наши глаза перед смертью.

– Ты совсем сбрендил, Коля? – поинтересовался человек. – Ты решил, что я вас расстреливать сюда привел?

– А что, нет?

– Чума тебе в глотку! – выругался парень. – Это бараны на тебя так дурно действуют? Или под дурака косишь?

– Сам ты баран! – заявила Таня. – Тебя под прицелом подержать, ты бы и не так сбрендил!

– Я уже пять лет под прицелом гуляю, – огрызнулся человек. – Так, слушайте меня! Быстро встаем на этот хренов кусок земли! Предупреждаю – это лифт. И если какая-нибудь хренова баранина испугается и вздумает побежать, когда лифт начнет двигаться, то обещаю – влеплю пулю в задницу.

Он встал на одному ему известный пятачок земли и замер, широко расставив ноги. Краев и Таня скромно притулились рядом.

Ага, знакомая конструкция. То же, что было в подземелье у Агрегата, только замаскировано травкой-муравкой. И опять трое пассажиров – неизвестный тип в роли Салема, Таня в роли Лизы и Краев в роли Краева. Сейчас начнет дергать и трясти, потом погаснет свет, а потом, глядишь, разденут и погонят в душ. Что было бы весьма кстати после такой пыльной дороги. Интересно, Таня заглянет ко мне в кабинку, чтобы потереть спинку? Вероятно, нет. И слава Богу. Мне нужна только Лиза. Милый мой Лисенок – где ты теперь?..

Этот лифт, в отличие от заплесневевшего подъемника в городе чумников, был в полной исправности. Краев не успел моргнуть глазом, как все трое оказались внизу, в длинном прямом коридоре, освещенном желтым сиянием лампочек-спотов.

С дальнего конца коридора навстречу Краеву двигалась долговязая нескладная фигура. Николай узнавал ее походку. Этот человек всегда передвигался так, словно находился в третьей стадии опьянения. Болтающиеся руки, мотающаяся из стороны в сторону голова. Человек качался при ходьбе, как при четырехбалльной морской качке.

Для полноты картины должны были также наличествовать оттопыренные уши, позаимствованные, вероятно, у маленького слона, тонкие бледные губы и крючковатый нос. Человек шел вперед и Краев убеждался, что все имелось в полном комплекте – и уши, и губы, и нос соответствующей формы. Глаз, правда, сохранился только один – второй был прикрыт черной пиратской повязкой. И физиономия постарела – этот человек всегда был склонен к морщинообразованию, а теперь лицо его и вовсе изошло тектоническими складками. И все равно это был он – собственной персоной.

Бессонов.

– Привет, Коля! – Бессонов раскрыл руки, очевидно, ожидая, что Краев кинется к нему в объятия. – Господи, как давно я тебя не видел! Ты прекрасно выглядишь, старина! Ну просто мальчик! Германия пошла тебе на пользу.

– Здравствуй, Люк, – растерянно произнес Краев. – А что ты здесь делаешь? Я думал, ты там, с ними…

– С кем – с ними?

– С Давилой и прочей компанией.

– Нет. – Голова Бессонова мотнулась в очередной раз, рот разъехался в улыбке от уха до уха, обнажив редкие, частично золотые зубы. – Я давно не с ними, Коля. Ты был не дурак, Коля – ты удрал первым. Я сбежал через несколько месяцев после тебя, и далось мне это гораздо труднее. Они, правда, помнят обо мне, не могут забыть почему-то. Но только вот не могут найти меня, старого пакостника. Пока не могут.

С этими словами Бессонов преодолел расстояние, оставшееся между ним и Краевым, и облапил Николая тощими обезьяньими руками. Обнимаемый Краев стоял и моргал глазами. Он не мог сказать ничего, потому что не знал: верить тому, что слышит, или нет.

Леонид Бессонов был одним из его лучших друзей – еще в том, допрезидентском, дочумном прошлом. Друзья звали Бессонова Люком в честь Люка Бессона, почти однофамильца, известного французского кинорежиссера. Люк Бессонов славился не только экстравагантной внешностью Кощея Бессмертного, он также был талантливым психологом, специалистом по заглядыванию в человеческие умы. Он аккуратно и умело вскрывал души, спрятанные в консервные банки комплексов и стереотипов. Бессонов коллекционировал и систематизировал пороки и достоинства, раскладывал характеры по полкам и прикреплял к ним маленькие ярлычки с номерами. Он препарировал неразрешимые проблемы на глазах у их обладателей, расчленял их на отдельные части и показывал, как с ними справиться. И самое главное: он составлял тесты – хитроумные анкеты, кажущиеся простыми наборами предложений, слов или геометрических фигур, которые нужно было отметить или не отметить крестиками. Это казалось безобидной игрой, но Краев знал: ничто не могло укрыться от бессоновских тестов, проникающих до самых глубинных душевных слоев как излучение урана. Тесты были уникальной технологией Бессонова. Никто не знал, как он их составлял, каким образом расшифровывал, но они раздевали человека до самых костей.

Каким был Бессонов в жизни? Безусловно, приятным. Профессионал общения с людьми, он мог найти подход к любому. Но была у Бессонова еще одна особенность: нелюбовь к лицемерию. Люк давно перешагнул через ту стадию собственного развития, когда лицемерие могло добавить что-то к освоению окружающих его человеческих ресурсов. Он был неординарным интеллектуалом, но умудрялся оставаться естественным и свободным человеком. Он видел глубинную грязь, накопившуюся в душах людей, но не делал из этого трагедии. Он был ироничен, но никогда не использовал свое выдающееся чувство юмора в качестве оружия нападения. Его некрасивая телесная оболочка не отталкивала людей – светлая аура облагораживала ее и делала Бессонова одним из самых лучших собеседников на свете.

Таким вот был Люк.

Краев сам привел его в команду Давилы. Это было необходимо прежде всего самому Николаю – он хотел удостовериться, что совершил правильный поступок, войдя в эту компанию и работая с этими людьми. И Бессонов не отказался. Краев был окрылен согласием Бессонова – он знал, что старый добрый Люк не может ошибаться. Именно Люк нашел того, кто являлся теперь самым влиятельным человеком в мире. Выбрал Петра Ивановича Волкова среди десятков писателей – анонимных кандидатов, не подозревающих, для чего им пришлось заполнить анкеты. И вот оказывается, что Бессонов ушел из команды. Да что там ушел – удрал, и до сих пор скрывается в лесном подземелье. Ну да, Давила не был близким другом Люка. Бессонова не выпустили бы из России так легко, как Краева. Что ему оставалось делать? Только уйти в подполье.

– Как же так, Люк? – грустно пробормотал Николай. – Как ты мог так ошибиться? Ты же никогда не оши