Book: Моя душа состоялась. Дневник Алены



Елена Викторовна Полюшкина

Моя душа состоялась. Дневник Алены

ОБ АВТОРЕ ЭТОЙ КНИГИ

Дневник Елены Полюшкиной не предназначался для посторонних глаз, тем не менее мы решили его издать, может быть выполняя неосознанное желание самой Алены. Она была прирожденным литератором, поэтом, прозаиком, эссеистом, и ее дневниковые записи – это по-современному спонтанный, готовый к печати текст: писать небрежно она себе не позволяла. Уже поэтому возникло решение придать гласности достаточно интимный дневник, не дать ему погибнуть.

А главное: текст чрезвычайно содержателен, чрезвычайно интересен. Перед нами автопортрет на редкость талантливой девушки из Казани, ищущей в Москве начала 90-х годов свое место. Это и в самом деле «исповедь дочери века», если считать, что новый век в России начался в 1991 или в 1992 году, то есть тогда, когда Алена окончила казанскую школу и поступила в РГГУ на историко-филологический факультет, на театроведческое отделение, только что возникшее, как и сам гуманитарный университет, самый прогрессивный университет в то время. Проучиться ей было суждено всего полтара года. О том, что случилось потом, она пишет сама на последних страницах дневника, пишет сдержанно, с мужеством и трезвостью, никогда ее не оставлявших. Я преподавал на этом отделении, в числе других преподавателей фигурирую – под инициалами – в тексте и могу засвидетельствовать: здесь все правда. Совсем молодая девушка, к тому же настроенная поэтически и влюбленная в Москву, Алена очень многое поняла раньше других, в очень многом разобралась глубже других, многое приняла, со многим не согласилась. Ее интеллектуальная жизнь складывалась достаточно драматично. Ее эмоциональная жизнь – еще более драматично, и это она описывает без прикрас, поражающе трезво.

Дважды я употребил это слово «трезво», употреблю в третий раз, на этот раз не по отношению к дневнику, а по отношению к стихам, которые она писала не переставая. Уже в больнице она успела подержать в руках книжечку своих стихотворений, вышедшую небольшим тиражом под названием «Возможность». Белые, печально непрочные как тающие снежинки, стихи о нереализованных возможностях творчества, о нереализованных возможностях жизни. В одном из стихотворений, написанных в восемнадцать лет, есть совсем уж пророческая строка: «Некстати мой рок». Между тем, сколько помню, это была прелестная, очень живая, очень веселая студентка, увлеченная театром, обожавшая танцы и лишенная тягостных предчувствий. Вот что такое подлинный поэт: стихи его прозорливее его самого, стихи его заранее знают.

Вадим Гаевский

ДНЕВНИК АЛЕНЫ

Моя душа состоялась. Дневник Алены

1988 год

13.08. Меня почему-то всегда волнуют поезда. Чем? Наверное, это невозможно объяснить. На меня накатывает грусть, глубокая грусть, именно глубокая. Такое чувство, как будто сейчас, в эту минуту, надо куда-то бежать, что-то делать, срочно, быстро. Сейчас, сейчас, сейчас… Если я этого сейчас не сделаю, я этого уже никогда не смогу сделать. Не произойдет что-то большое. От меня отрываются кусочки моей души и уносятся вместе с поездом в бесконечность. Я ничего не делаю и безвозвратно что-то теряю. Что-то уходит от меня, уходит… Я ничего не могу сделать! Я не могу двигаться, а что это за свет? Почему во мне все звенит от пустоты и какой-то лихой радости? Я никогда не смогу объяснить.


12.09. В церкви я чувствую, что возвышаюсь душой. Возвышаюсь над мелочностью и суетой дней. Церковь – это прикосновение к тайне. Это слишком грандиозно, чтобы вместиться в слова. Величие веков и тишины… Теперь я, кажется, действительно поняла значение церкви на протяжении стольких поколений. В церкви ощущаешь душевный покой, мысли соединяются с вечным. Не смирение, а глубина чувства. Не фанатичная вера, а верный помощник, не разрешающий потерять веру в себя и в свои силы. Бывают моменты, когда ты остаешься совсем один, наедине со своими горестями. Ты не знаешь, чем заглушить свою боль, советы причиняют еще большее страдание, друзья не в состоянии понять всей глубины. И ты совершенно один. И тут перед твоими глазами – образок божьей матери. И ее всепонимающие глаза. И тебе уже есть с кем разделить свою боль. Ты в церкви. Ты растворяешься во всей ее грандиозной величественности. Ты под ее покровом. И ты не одинок.


Чем-то напоминает религиозные бредни «шизеющего фанатика». Но я решила ничего не зачеркивать и писать так, как думаю, пусть и плохо. Потом интересно перечитывать.


25.09. Смерть – это как забытый сон. Проснулся – и ничего не помнишь, но осознаешь, что что-то было. У меня что-то странное, вязкое, нереальное. Оно уже замолкает, затихает. И когда ты окончательно просыпаешься – ничего. Абсолютно. Пустота. И как ни пытаешься вспомнить – бесполезно, ничего не получается. Но ведь что-то же все-таки было. Было. Оно жило в тебе во время сна. И ты жил в этом нечто. И это – сама жизнь. Это – живое, существующее самостоятельно. И ты живешь в нем, и оно живет в тебе. Оно живет. А пробуждение – это смерть, потому что все будет существовать так же, а этого больше не будет. И ничего не изменится. И ничего уже больше не вернуть. Никогда. Ведь жизнь – это однажды.


28.09. Читаю Лермонтова. Щемяще разливается неизбежность. Загораются звездочки В глубине той загадки… Наверное, она зовется – душой И мириады этих звездочек То вспыхнут, то гаснут надолго А жизнь на них чем-то похожа Такая же – неизвестность.


3.10. Немного рассуждений по поводу конкурса красоты (в частности, который недавно прошел в нашей школе).

Для кого-то я лучше всех, а для кого-то нет. Для меня участвовать в этом конкурсе – унизительно. Сам процесс выбора. Я не хочу, чтобы меня уравнивали, сравнивали с кем-то. Я не хочу занимать какое-то определенное, резко очертанное место. Это не мои правила. У каждого свой вкус и понятие о красоте. Поэтому выбрать самую, самую невозможно. Красота тоже бывает разная, она не подвластна анализу и разложению на части. Это что-то очень личное. И не только внешне. Ну, вот я тебе совсем не нравлюсь, а для другого лучше меня нет. И вы оба правы. Красоту нельзя выбрать, ее надо уметь видеть.


10.10.

Я люблю тех людей, что всегда рядом,

Тех, кто может согреть только взглядом.

Не нужны мне слова – только вера

На года, на любовь – и без меры.

Я же верю в нее и в разлуку,

Что звенит у виска в злую скуку.

Но терпенье и грех безграничны.

Вы не верите? Но… это личное.


5.11. Иногда так трудно разобраться в себе, так трудно жить. Чувствую в себе что-то непонятное, иногда мучительное, иногда тоскливое, иногда бешеное. Хочется куда-то идти, что-то делать, но не знаю, куда и что. Раньше была совсем другой – рисковой, отчаянной. Захотела стать такой и стала. Преодолела комплексы, не захотела дальше быть «марехой» и себя сама изменила. Получилось. Хотя было трудно. А теперь что? Уже неинтересно. Это же все равно было как маска. Как роль. Я играла роль крутой девчонки. Я и сейчас играю на людях. А когда одна, то совсем другая. Но какая я настоящая, понять не могу. И мне от этого тошно. Иногда просто слезы наворачиваются на глаза от непонятности, невнятности и невозможности что-то понять. И меня мучает, что я не могу многого сказать. У меня не хватает слов. Мне хочется уметь писать, уметь говорить так, чтобы людям тоже было интересно. Но главное, чтобы мне самой это нравилось. Тогда возникает такое хорошее состояние, что просто дух захватывает.


12.11. Я удивляюсь, что в стихах можно сказать больше, чем просто словами. Я балдею от стихов.


13.11.

Люди гибнут из-за пустяков Или нет?

Я хочу шагнуть в глубь веков

Где ответ?

Я хочу спросить тех людей

Далеко

Смысл жизни ведь искать

Нелегко

Смысл жизни… Это ведь…

Но года

Шепчут мне сквозь злой туман:

«Никогда!»


20.12. Поздравляю сама себя с пятнадцатилетием. Все меня уже поздравили. Какая-то полукруглая дата. Нет, наверное, лучше сказать треугольная. Какая-то вся неровная, углами – три раза по пять. Круглая – это когда кончается на ноль. У меня уже одна такая была. Я люблю свой день рождения, потому что с него начинаются для меня праздники. Католическое рождество, потом Новый год, каникулы, опять Рождество, потом еще наш Новый год. Мне дарят подарки, я дарю подарки, все всем дарят подарки. Весело!

1989 год

3.02. После чтения Игоря Северянина:

В душе цветут элегии

И пышные вокации

Чудесного мгновения

Крылатые варьяции

Опять в румянце зарева

Я буду слушать пение

Седеющего марева

В груди моей – томление.


15.02. Меня совсем не интересуют все математики, физики и прочие умные науки. Я знаю, что они мне никогда не пригодятся, и зачем тогда ими заниматься? Я ими и не занимаюсь. Мне хватит тройки по ним, раз уж они так нужны. Вот историю я люблю. Она мне интересна. Она – про людей и про жизнь. И она учит говорить. Литературу я тоже люблю, но учебник по литературе – нет уж, увольте. Я люблю сама думать или читать какие-нибудь необычные мысли каких-нибудь интересных людей. Обычно они и говорят интересно. А в учебнике такая скука, что соглашаться с какими-то там разборами не хочется. Но свое мнение мало кому интересно. И что там в школе остается? Только беситься и хохмить.


10.03. Экспромт.

Вот опять вы попросили

Написать стихотворенье.

Что хотите? Подражанья?

Или ждете вдохновенья?

Ну, а может, знать хотите

Как приходит откровенье?

Мне, простите, непонятны

Ваши тайные стремленья.

Что я вижу? Удивленье?

Но минуточку терпенья.

Если ждать вы захотите

Будет вам произведенье.


23.06.

О, как на склоне наших лет

Нежней мы любим и суеверней.

Сияй, сияй, прощальный свет

Зари вечерней, любви последней.

Весь день вертятся в голове эти строки, они чем-то меня притягивают, заманивают. Почему? В них звучит чудесная грусть, глубинное понимание души человеческой. В них чувство на уровне ощущений, их понимаешь не разумом, а клеточками сердца.


А если бы тебе сейчас предложили начать жизнь сначала, согласилась бы?

Нет, я в этом уверена очень хорошо. Не хочу терять людей, которые сейчас со мной рядом. Какие бы они ни были. Даже плохие. Таких же не будет. Будут похожие. Славные. Но таких же – нет. Не хочу терять сегодняшний день, вернее, не терять, а отказаться от него, забыть, как смерть. Не хочу. Я люблю время настоящее. Может быть, будут лучшие. Но это – неповторимое. Каждая секунда – это все. Небо, море неба, голоса, жизнь, я. Потом, может быть, все будет такое же. Но эти секунды будут только сейчас.

Нежность, светлая грусть. Именно, светлая, потому что не одиноко, а покойно…


10.09. За что я люблю Мандельштама? Это символ чего-то вечного. Символ милосердного мужества. Его необычайность и талант я хотела бы осмыслить для себя. И я буду счастлива, если осознаю, что смогла постигнуть всю глубину его поэзии и чувств и знать, что мое сердце бьется в унисон с его. Я говорю о нем в настоящем времени, потому что не хочу, не желаю думать, что его больше нет на Земле. Он слишком много для меня значит. В его стихах таится тонкая неповторимая музыка, которая струится бесконечно. Из поколения в поколение. Они наполнены такой неподдельной жаждой жизни, таким чувственным накалом, каким может говорить только сама жизнь. Я его безмерно люблю и уважаю. В его облике и привычках не было особой привлекательности и совершенства, для поэта его вид казался даже необычным. Внешность немного странная, пусть для кого-то смешная и нелепая. В чем-то он напоминал ребенка. Опять же, у одних вызывая насмешку, у других чувство покровительства, жалости. Я его принимаю таким, какой есть, не думая ни о трогательности его образа, ни о жалости. Нет, я не хочу его идеализировать, хотя сужу о нем тоже довольно пристрастно. Для меня главное, что этот человек (какая разница, как он выглядел!) писал и как он писал. Он писал и о том, о чем, казалось бы, в то время подумать было запрещено, страшно, о чем шептали на кухне только самым близким людям, а потом, страшась «кары», призывали к уничтожению тех, кто посмел высказать это публично. Он писал о вечных ценностях, которые никакие застенки не способны уничтожить, он писал о добре и милосердии, понимая, что люди, окружающие его, с каждым днем утрачивают эти чувства, и страдал. И пытался в стихах бросить вызов своему страшному времени. Это ис-

тинное мужество. И тут уже отходят на задний план и его внешность, и нелепые привычки. Настоящее, человечное – сущность его поэзии.


11.09. Мандельштам говорил: «Я – антицветаевец», подразумевая разницу стилей, восприятия мира, различие в оценке жизни. Цветаева пишет очень эмоционально, она вкладывает в стихи пламень своего сердца. Она пишет стихи душой. Она выкладывается вся, без остатка. По мнению Л. Чуковской, у Марины слишком уж все до конца выговорено. А она по-другому не может. В этом заключается она как поэт. Я думаю, такова ее суть. Это ее мир. Эмоциональный мир, натянутых до предела струн. В ее поэзии много горечи, усталости. Но я не согласна с теми, кто считает стихи Цветаевой мрачными. Нет, ясная, святая грусть. Трагичность, отточенная до боли, – стальной клинок. Страдание, переплетенное тонкой, но удивительно прочной паутинкой надежды. Надежда – это вечное.

Пожалуй, слишком эмоционально, бездоказательно и неглубоко. Но ладно, оставлю, как есть.


19.09. Борис Чичибабин. Новое имя. Новые стихи. Новое впечатление. Приятно узнавать и слышать что-то новое. И постепенно из многих разрозненных частиц складывать свое отношение к поэту и его стихам. Все в нем вызывает у меня симпатию. Сутулая высокая фигура. Старая привычка при ходьбе держать руки за спиной. Глаза, удивительно чутко отзывающиеся на каждую строчку стихов и вместе с тем словно застывшие, неподвижно замершие на чем-то, ведомом только поэту. В них глубокая грусть перекликается с такой непоколебимой и как ни странно тихой уверенностью, что мне хочется смотреть в них бесконечно. И главное. Главное – чтение. Когда читаешь эти стихи про себя, они не производят особого впечатления. А он читает так, что невозможно не слушать и понять только так, как хочет автор. Наверное, так и должно быть – поэт должен уметь читать свои стихи, чтобы их понимали, как он стремился. Я не думаю, что в стихах Б. Чичибабина все выговорено до капли, раскрыто так, что добавить нечего. Четкие, слаженные мысли. Равномерный, уверенный ритм. Он высказывает свою правду. Всю правду в его понимании, в его мыслях. Может быть, он говорит слишком много, но он не лжет. Он честен в своих стихах и говорит это в простых, без прикрас выражениях. Хочет быть понятным людям и говорит так, как может. «Я не считаю себя поэтом», – может быть, в этих его словах и заключается главная жизненная позиция Чичиба-бина. Он не как поэт, а как обычный человек говорит, только стихами. Он читает медленно, равномерно, даже монотонно, четко выговаривая каждое слово. И вот уже слова гремят, как набат, бьются в спокойном и все же раскаляющемся ритме. Чувствуешь каждую строчку.

Сам по себе он очень интересный человек. Интеллигент, в настоящем смысле слова. Удивительно, что мягкая, даже застенчивая улыбка соединяется с твердой уверенностью в себе и в своих словах. Эту уверенность как бы ощущаешь – в нем есть внутренний стержень, который не позволяет идти на компромиссы и отступать от своих идей. А все же, если еще раз вдуматься, то Чичибабин мне больше нравится именно как человек, как личность.

Не очень умно, мягко говоря. Ну что ж, хвалить все же умею, это не особенно трудно. А ругать?


7.10. В Ахматову я врубилась не сразу. Наверное, я ее воспринимала слишком поверхностно. Я не видела глубины в ее стихах. Большинство из них мне казались однотипными. Намного больше мне нравился Гумилев (мне и сейчас он очень нравится, но по-особенному). Я вообще поняла, что больших поэтов лучше не сравнивать. Нельзя брать все лучшее, что есть у каждого поэта, и сопоставлять друг с другом, потому что у каждого поэта лучшее – что-то очень личное, индивидуальное. Это не похоже ни на что, и поэтому не поддается сравнениям. Можно поэта любить или не любить, объяснять это своими пристрастиями, вкусом или схожестью мышления, но сопоставлять поэтов, больших поэтов, более того, поэтов различных образов – нельзя. Может, слишком категорично, но я так думаю. Так вот Ахматова. Очень интересная личность. Не поэт, а личность. Я люблю, в первую очередь, рассматривать всякого поэта как личность, в житейском понимании. Когда открываются разные стороны жизни поэта, по-особенному начинаешь понимать его стихи и больше того – открываешь в них что-то новое. Ахматова очень необычный человек. Очень оригинальное мышление по любому поводу. На все своеобразная, порой даже несправедливая точка зрения. Иногда очень однозначная и категоричная. Но, тем не менее, во всем чувствуется ум. Независимый ум. По-моему, это самое ценное в человеке. На все иметь свою точку зрения. Я сама стараюсь этого достигнуть. Независимый ум – основа любой личности. Я здесь беру в большом понимании. Когда наступил момент осмысления ее стихов, пожалуй, не вспомню. Конечно, не сразу. Я читала стихи все – одно за другим, ничего не пропуская. И чувствовала, как постепенно из стихотворения в стихотворение перекатывается эта волна чувства. Каждое в отдельности и все вместе рисуют мне неповторимую картину ее образа. Каждое выделяется чем-то своим. И в то же время их воспринимаешь обобщенно, как части целого. Я имею в виду все ее творчество под девизом страдания, любви и нежной грусти. Удивительное сочетание поэта и женщины. Но эта не значит, что стихи написаны для женщин и что в них только женское. Конечно, нет. Многие стихи по глубине превосходят стихи о любви ее современников. Поэтому для нее совершенно не подходит слово «поэтесса» (в нем какая-то ограниченность). Поэт, только поэт, которого я очень люблю. Не все стихотворения Ахматовой мне одинаково нравятся. В некоторых, преимущественно ранних, много поверхностного, даже банального. Например, «Дверь полуоткрыта…» («Вечер») или «Не в лесу мы…» («Белая стая»). Как заметил Коржавин, такие стихи – сочинительство. Они написаны с нарочито поверхностной красотой. Но это, как я уже говорила, «пролезает» больше в ранних стихах.



Мне бы хотелось больше заниматься теорией литературы и особенно рассматривать на примерах. Наверное, так легче запоминается.

Совершенно не могу устно рассуждать. Не хватает слов, вроде и сказать нечего – только какие-то обрывки мыслей. Но если мне предложат написать на эту тему – пожалуйста, накатаю столько, что сама удивляюсь. Плохо, что не могу устно рассуждать, а если что-то и получится, то меня не удовлетворяет. Не могу выражать всего, что хотелось бы. Получается бездоказательно и не умно. Пока, я надеюсь. Надо учиться говорить.


12.10. Когда читаешь стихи поэтов-символистов, становится до странности тихо, покойно, сладостно. По всем клеткам разливается волшебная нежная музыка, прозрачная, как горный ручеек, невесомая, как какие-то неземные благоухания. Их нельзя подвергать оценке разумом. Их понимаешь даже не сердцем, а как-то подсознательно. Интуитивно. Они очень близко стоят к истинно человеческому, глубоко внутреннему. Так близко, что когда их читаешь, уже начинает казаться, что это уже в тебе самом звенит и переливается эта волна чувства, что это живет в тебе самом. Они навевают какое-то сладкое забытье, опьяняют своей зыбкостью и туманностью. Да, они не вызывают никаких мыслей, не заставляют задумываться над перипетиями жизни, они дарят отдых и покой душе и телу. Они окунают тебя в «далекую беспредельность, свободную от всего» и приближают к нежной сказке. Ведь когда читаешь эти стихи, всегда верится, что она существует.

29.10. Итак, Глазков. Я думала, что, когда буду знать о нем все и прочитаю все его стихи, смогу дать оценку его творчеству. А сейчас поняла, что он такой человек, который не может быть раскрыт до конца. Про него нельзя дать исчерпывающую информацию. И потом, если есть что сказать – говори.

Итак, Глазков. Он как «цитатный поэт», так, если так можно выразиться и «цитатный человек». Его узнаешь по каким-то подчас незначительным эпизодам. Во всевозможных мелочах раскрываются основные черты его характера. Да и оцениваешь его характер именно по этим хорошо запомнившимся, неожиданно выхваченным из жизни эпизодам. Они, как и его стихи, легко запоминаются. Ненавязчиво, даже с удовольствием.

Поэты – это не профессия,

А нация грядущих лет.

Какая простота формы, и сколько вместе с тем сказано! И так во многих стихотворениях. За внешней простотой и часто насмешливостью столько глубины и смысла.

Бывает, что стихи имеют

Еще второй и третий смысл.

У него нет случайных строк, пространных рассуждений. Все выверено с математической точностью. «Краткость – единственная сестра таланта», – говорил Глазков. Лаконично, сжато… и гениально? Можно ли согласиться, что он был «великим поэтом современной эпохи»? Я не читала многих его стихов, но по запомнившемуся у меня сложилось достаточно четкое мнение. Он до такой степени неоднозначен и оригинален, что поначалу это просто не укладывается ни в какие объяснения и понятия, и отнюдь не у одних консервативных умов. И, может быть, именно с точки зрения его непохожести, непревзойденности, он – «гениальный поэт». У него не только обычными словами сказано много и ново, но и во всех стихах очень личное, «егойное» мировосприятие. Глазкова совершенно нельзя копировать, подражать ему. Бесполезно. Сразу ясно – вот это «глазковская» строка. Стихи проникнуты силой его личности. В каждом стихотворении столько его самого. Такая неразрывная связь между автором и произведением.

Ведь стихи не только отвлеченный результат творческого акта. Но и частичка личности автора.


7.11. Роман Фицджеральда «Ночь нежна» мне очень нравится. Он меня чарует, затягивает. В описании жизни всех людей, изображенных там, которые принадлежат к высшему обществу современного мира (вернее, 20–30 годов нашего столетия), нет ни снобизма, ни желания показать превосходство их жизни над массой. Никакой бы то ни было иронии и самодовольства. Роман написан просто, легко, крылато. В каждой фразе столько прозрачной легкости, воздушности, как музыка хрустальных колокольчиков, как полет бабочки над благоухающим цветком. Мягкие переходы из одного состояния в другое. Неожиданные сравнения. Крылатые и сладостные, как древняя легенда, как звуки первого весеннего ливня, как таинственная мистерия. И вместе с тем все очень реально и ни на миг не противоречит действительности. Уносясь в заоблачные выси, уверенно стоит на земле и, не останавливаясь ни на секунду, льется дальше плавно, чарующе. И становится так легко и свободно. Хочется подражать этим людям. Хочется любить весь мир. И стать такой, какой мечтаю стать.


2.12. Борис Балтер – «Самарканд». Я прочитала только отрывки из большой автобиографической повести, напечатанной в «Юности». Написано очень искренне и как-то по-своему, неожиданно. Для меня открывалось много нового о том времени, в котором жил автор. Конечно, трудное время 30–50-е. Но в то же время сквозь всю повесть автор сумел пронести добро.

1990 год

21.01. Он был от меня в двух шагах. Но он не был от меня никогда так далеко, как сейчас. Мы очень гордые и слишком разные. Но у нас есть что-то самое главное, в чем мы похожи. Ни он, ни я не сделаем первого шага друг к другу. Чудовищные гордецы. Он один такой. Я такая, какая есть. Независимые. Мы были задуманы друг для друга. Это было заложено в нас давно. Но творец слишком переусердствовал и вложил самолюбия больше, чем было необходимо. И вот смотрим друг на друга. А что-то все же не так. Что-то в глазах. Я ни черта не понимаю, а гордость бьет через край. Две независимые личности. И нас не понимают. И мы друг друга не понимаем. Лишь где-то глубоко, подсознательно: что-то не так. Не все так просто. Постоянно что-то мешает ясности в отношениях. И не понимаем, что это. И смеемся. Ведь не знаем, что могли быть вместе. В межпланетном пространстве. Звезды, звезды, как глазки маленьких котят. Уносится на белом коне. Его уже не видно. Но вдруг замер. Застывшая картинка. Где-то далеко, едва видно. А я не пойду туда. Я смотрю. И всегда его вижу и остаюсь на месте. Я знаю, что не сделаю и шага. А он на месте. Неужели так будет всегда? Всегда зрительно рядом, но до предела далеко. Чужие, как разные планеты. Если столкнемся, погибнем. В разных измерениях живем, создавая вокруг себя свой мир-вакуум. У каждого свое. И не откажемся от этого не из-за недостатка чувства, а от этой необъятной гордыни, которая целиком пожрала нас. Глаза. Мои глаза. Его глаза. Вселенная в глазах. И я читаю в его глазах все, что хочу сказать. Я это всегда знала. И так же хорошо я знаю, что через секунду в глазах не остается ничего, кроме стали, холодной и блестящей. Его глаза – это зеркало моих. Мы улыбнемся. И так будет всегда. Будет? Кто скажет: «Мне нужен твой взгляд!» Надо ломать себя, надо бежать по маленьким кошачьим глазкам и догнать белую лошадь, и погладить ее, и угостить ее сахаром. А дальше… Дальше мы снова улыбаемся друг другу. И уходим каждый к своему. В свои противоположности. В двух шагах.

Вечер. Туман плещется.

Он мне сказал: «Прощай».

А я молчу.

И вот уже туман бережно

Взял меня под руку

И мы не в ногу

Шествуем хмуро по переулкам –

Ищем дорогу.

А есть ли она, дорога та,

Что всегда верна И всегда одна?


22.03. Так не в кайф. Вообще я в порядке. Люблю? Да. Настроение – блеск. Всегда бы такое. Все хорошо. Глубокое удовлетворение. В Москву! В Москву!

Он все же трепло ужасное. За последние несколько дней рассказывал многое и разное. Где правда и где ложь? Вообще это утомляет. У меня есть одно предположение, но пока не буду говорить. Вообще, когда думаю о чем-нибудь, связанном с ним, не в силах все принимать на веру однозначно. Прокручиваю все возможные и невозможные варианты. А где правда? Невозможно угадать. Это бесит. Но я поняла, если хочешь быть с ним, надо просто закрывать глаза на все эти выпендрежи. Конечно, дико трудно. Но надо акцентироваться на другом, оставляя это второстепенным. Невозможно требовать от него правды. У него это в крови. Неизлечимо. Я заметила, в последнее время он стал хуже ко мне относиться. Стебает. Неприятно. Я всегда очень хорошо чувствую отношение ко мне каждого человека. В деталях. Интуитивно, подсознательно, через какие-то импульсы улавливаю душевное состояние. Так вот, чувствую – изменился. Хуже. Как когда-то. До конца не понимаю, но чувствую: отношения испортились. Опять его избегаю. Гадко, когда подкалывает, с отвратительной усмешкой. Да не только в этом. В нем какой-то настрой. Но я-то в порядке. Это главное. И ведь все равно люблю. Но как плохо относится. Ладно.


7.04. Великий человек, кудесник. Я изнемогаю от наслаждения, когда погружаюсь, растворяюсь, соединяюсь в единое целое с его сладкозвучными крылатыми фразами.

Как неправильно мы все живем. У нас просто нездоровая психика. Мы ушли от истинного, от сути. Мы разучились жить в природе. Природа – самое настоящее, исходное. Вечное. Мы не можем соединиться с нею. Быть ею. Для нас механический гул, бетонно-стеклянные коробки, все это каменное холодное чрево городов стало сущностью нашего существования. Живем, просто не думая, что можно по-другому. Привыкли. Стали холодными и неприступными, как сами города. Но человек не может без своего естества. Природа – это естество. Мы забыли про это. Мы не знаем этого. Господи, как неправильно. Исковерканные души…

«Любить красоту – творить дело божье».

К. Бальмонт.

31.07. Город увяз в дожде. В лужах отражения домов. Мрачные дома. Они устали от этого бремени – жить, существовать. Они устали от слез. Им холодно. Слезы. Дождь. Машина врезается в лужу. Тысячи слез. Слезы разбрызгались. Слезы земли. Холодно. Всему живому холодно. Угнетение духа. Небо давит на мозги. И кажется, ты уплотняешься, пригибаешься, чувствуя этот чудовищный пресс разбухшего неба.

Дождь. Голубь нахохлился. Глаза закрыл. Лапки красные. Может, он вспоминает ночь? Встрепенулся. Холодно. Небо залило слезами землю. Жалуется. А может, жалеет? Не в силах сдержать своего чувства льет и льет слезы. И тоска небесная переходит ко всему живущему. Деревья, машины, люди. Кошки. Кошкам холодно.

На небе ни просвета. Набухшие грязные тучи. И в таких же тяжелых инвалидах твоя душа. Темно. Безвыходность (безысходность) стихии. Нет освобождения. Ветер и дождь. Дождь. Дождь.


11.08. А как ощущаешь себя перед смертью? Как мне сейчас? Я знаю, что умру не завтра, не через месяц, а, возможно, через год или даже 10 лет. Но это, наверное, так. Я пала жертвой своей глупости. Умру. Как-то спокойно. Больше жалко маму и бабулю, чем себя. Такой удар для них. А меня уже нет, я уже умерла. Все чувства во мне умерли. У меня нет будущего. Я обречена. Обречена на смерть. На изгнание и презрение… себя ненавидеть уже нет сил. Меня больше нет, осталась одна оболочка, которой тоже скоро не станет. Вот так не повезло в жизни. В самом начале пути. И обрыв. Да, конечно, по статистике кто-то должен умирать молодым. Это я. Смерть, ты скоро придешь ко мне. Ты медленно будешь меня убивать. Мне плохо. Смерть. Скоро, совсем скоро я почувствую твое прикосновение. Я готова.


12.08. Я обречена. Господи, молю уже не о спасении, а о прощении. Прощении за все мои грехи. Никого не виню, виновата только я. Я одна. Скоро – смерть. Мучительная. Страшная. Я готова.

Обречена. Умру. Прощай, земля. Прощайте, родные лица. Все, все. Я и сейчас до конца не верю. Но это так. Никуда не деться. Это моя последняя запись. Сколько бы я еще ни прожила, больше писать сюда не буду. Прощай, девочка. Прощай, Аленка. И прости за загубленную жизнь. Я сама виновата. Вот расплата за глупость. Жалко маму. Но уже ничего не поправишь. Я прощаюсь. Все. Небытие.

Господи, прости!

Мамочка, я так виновата перед тобой!

Прощайте!


20.08. Не знаю, заболела я или нет, но больше не хочется об этом думать. Не хочется думать обо всем этом. Такой облом, такой обман, такой ужас. Как гадки бывают люди. А с другой стороны, эти женщины из метро, как они меня обогрели, как хорошо отнеслись. Не знаю, что было бы со мной без них. Это мне наказание за мою самоуверенность и лихость.


26.08. Читать книги – это замечательно. Но нельзя же этим заниматься всю жизнь. Это бессмысленно. Все время жить чужими мыслями. В жизни хотя бы одно единственное дело надо делать профессионально.

У меня разброд в голове. Мне хочется очень многое сказать. Вложить в стихи. Облечь в какую-то форму. Но все это так неопределенно. Не знаю, ни что сказать, ни как. Мучает эта безвыходность многого. Постоянный позыв выплеснуть всю эту «кашу», как следует разобраться во всем и красиво изложить. Но невозможно. Возьму ручку – и нечего говорить. Голова забита мыслями, но за какой кончик потянуть – не знаю. Мозги разбухают. Все это уходит в никуда. Испаряется. Как быть?

Озеро – это отражение звезды

Буква – это капля разума

Луна – это зеркало пустоты

Свеча – это счастье одиночества

Мы – это кусочки любви.


9.09. Хочу сказать, объяснить, что значит для меня Москва. Мои ощущения, эмоции, переживания. В общем, целиком все то, что связывает меня с этим любимым, единственно родным мне городом.

Когда нахожусь в Москве, меня охватывает «чувство полного глубокого удовлетворения». Хорошо, покойно. Это все мое, только мое. Истинно мое. И так должно быть всегда. Нелепая случайность, глупая ошибка судьбы отрывает меня от моей Родины, разлучает нас. Но я знаю – это неправильно. Неверно. Мне хорошо только у себя, в Москве. Я здесь дома. И по-другому быть не может. И я должна верить, что все равно все встанет на свои места. И я буду счастлива в городе моего сердца, городе любимом и постоянно волнующем. Москва не раскрывается для обычных приезжих, нет. В их понимании – это проходной двор, громадная свалка. Они едут не в Москву, а в магазины. Бегают, высунув языки, из магазина в магазин, стоят до потери сознания в очередях, возвращаются полностью выдохшимися и измотанными, проклиная всех и вся, – зажравшихся москвичей, те же очереди, дефицит, дикую толчею везде… В их памяти не остается ничего, кроме усталости и озлобления на эту усталость. Москва у них ассоциируется только с продуктами, магазинами и стремлением любым способом овладеть ими, и уж, коли ты прибыл в столицу, ехать, не отоварившись – просто бессмысленно потратить время. Только и всего. И я не буду осуждать этих людей. Просто не имею никакого на это права. Это люди своей страны, люди своей системы, которая исковеркала их психику, и нет в том их вины. Пожалей их, человек!

Тем не менее, Москва настоящая им недоступна. Москву не увидишь, шастая по магазинам. Москва в мелочах, в тихих, малолюдных переулках, в маленьких, едва распустившихся весной листочках на деревьях в Александровском саду, в солнечных бликах, играющих в воде Москвы-реки, в чириканьи маленького воробышка, в лицах, таких разных и, кажется, таких родных и одинаково любимых. Когда почувствуешь это неуловимое зыбкое очарование всей громадной столицы, когда поймешь, что уже между тобой и городом установилась тончайшая, едва уловимая, как легкий майский ветерок, связь, когда дыханье города станет твоим дыханием и вольешься каждой клеткой, растворишься во всей необъятности города, тогда окажется, что ты знал это всегда. Ты уже не можешь жить без всего этого, ты сам становишься частичкой города. У меня такое чувство, что я сливаюсь со всем городом в одно громадное, необъятное, чудесное, в то, чего нет, не может быть – одно великолепие, необоснованное чувство. Воздушное чувство радости и восторга. Я обнимаю всю мою Москву, всю, всю без остатка. Я сама – вся Москва. Мы не можем друг без друга. Один пульсирующий нерв. Бьющиеся в унисон сердца. Хотя я не права. Москва-то без меня сможет. Москва останется верна своим правилам и не поверит ничьим слезам. Да, черт побери, это неважно. Главное – я смогу достигнуть желанного. Раскрылась передо мной Москва во всем очаровании: летняя, душистая лунная ночь над Москвой-рекой, солнечный морозный денек в центре на Пушкинской, толпы, толпы людей, спешащих по делам. Как же я вас всех люблю, улочки, переулочки, древние, прошлого столетия дома, громадный фонарь на углу Пречистенки, Патриаршие, Неглинка… Боже, сколько еще всего необъятного, но насколько для меня родного. Москва для меня необъятный, неисчерпаемый источник любви и надежды. Она не верит слезам, но она же помогает и воздержаться от слез, шепчет: «Посмотри вокруг. Мир чудесен и великодушен. Столько солнца и счастья. Иди, они ждут тебя. Радуйся, упивайся своей жизнью. Ты живешь, значит, ты радуешься». Хочется любить весь мир, хочется дарить всем цветы и улыбки. Я обнимаю мою Москву и растворяюсь в ее многоголосии. Весна.


13.11. Бывает, в душе рождается что-то новое, необычное и очень, очень большое. Оно заполняет тебя каким-то громадным счастьем. Всю. Это замечательные минуты. Кажется, что ты – это очень многое и важное, в тебе заключена глобальная ценность. Появляется ощущение легкости и свободы. Независимо от твоего физического самочувствия душа дышит полной жизнью, цветет и ликует. Ты ощущаешь в себе удивительные запасы того, чем ты можешь поделиться с людьми, слово, которое ты можешь отдать другим. И самое замечательное – уверенность, что это сказанное значительно и важно, что ты не можешь сказать пустую и ненужную фразу. Самоценность себя и своих возможностей. Это порождает душевный покой и, как ни странно, работоспособность. Хочется очень многое успеть сделать, сказать, оставить после себя хоть какую-то, хоть незначительную частичку своей индивидуальности, своего «я». Стремишься к познанию неведомых еще вещей. Чувствуешь, что в силах вобрать в себя бесконечное количество информации и в конечном счете сказать свое суждение.



Наслаждаешься этим состоянием, душевным здоровьем и ищешь, ищешь, ищешь себя в этом мире. Поиск – что может быть прекрасней!

Ты лежишь и болеешь. Тебе плохо. Все ломит. А душа в это же время ликует и надрывается от счастья, распевает во все горло песни свободы и радости. Душа радуется, торжествует. И это несоответствие между физическим нездоровьем и душевным самочувствием так странно. Хочется выплескивать свои эмоции, а ты

спокойно лежишь и пишешь эти строки. Но пусть даже так. Чувство, что ты очищаешься от всего наносного и грубого. Смахиваешь налет с сердца. Хорошо и немножко страшно. Ведь теперь сердце беззащитно к ударам «быта», «грубой действительности». Как говорит мама, ощущаешь себя словно без кожи, и восприимчивость громадная. Любое состояние гипертрофированное. Если радуешься, то это восторг полный и абсолютный. Если горе, то ничего хуже и ужасней – страдания вселенские. Острота восприятия доведена до предела. Хорошо это? Плохо? Наверное, с уверенностью можно будет сказать только в будущем.

А сейчас за окном свирепый и лютый ветер. Холод, снег. А я чувствую солнце в душе. Оно озаряет меня изнутри. Легко и БЛАГОЛЕПИЕ.


14.11. У меня новое состояние, которое началось, наверное, тогда, когда я окончательно и полностью поняла свою связь с другим миром. С духами? Было ли это действительно снятием сглаза или моим самовнушением, аутотренингом. Не знаю. По крайней мере, я очень, очень хотела поверить. Но в принципе неважно. Главное, после этого «сеанса» я изменилась. И в том состоянии, в котором я нахожусь сейчас это новое. Может быть, в моей вере заключена большая сила, которая усилила мою энергию, мое биополе, которое смогло, наконец, разорвать черные чары. И теперь это общение с «духами». Мне все равно, в какой форме и сущности существует Бог и иные (я надеюсь, в будущем смогу разобраться), главное – они есть. Существует параллельный мир, несколько миров, множество измерений, о которых мы даже не догадываемся.

Бог сжалился надо мной и не оставил меня. Он послал мне духа, ангела-хранителя, находящегося постоянно со мной, во мне. Я осознаю, что не одна, что соприкасаюсь с иным, неведомым, но реальным, реальным в том смысле, что это не фантомы и мечтания, а действенное ощущение. Это присутствует в моем сознании. У меня уверенность, что, в конце концов, познаю эту тайну. Сейчас я чувствую только едва ощутимое соприкосновение, близость к какой-то мировой, вселенской тайне. Я чувствую ее масштаб и величие, и меня заполняет радость. Радость быть избранной. Меня выбрали для познания. Я причастна к чему-то. Пока это все на подсознательном уровне, но я верю, что теперь я избранная. Бог выбрал меня, Я счастлива. (Я все-таки напишу, что это может показаться каким-то бредом, глупостью. Пусть. У меня никаких сомнений ни на минуту. Я верю. Абсолютно и полностью. Это замечательно. Объяснять чувство, я думаю, нет смысла).

Я не одна. Меня ведут. И я веду. Веду сама себя. И намного больше жизненных сил, больше энергии. Биополе восстанавливается и крепнет. Я верю в свои силы, в свое сознание, в духа (как моего хранителя, так и во Вселенский дух).

Я общаюсь со своим Духом (со своим внутренним голосом), об этом я писала в другом месте. Раньше ощущение, что со мной не может быть ничего плохого, было не основано ни на чем, просто чувство самолюбия. Сейчас я это знаю. Нет, может случиться любое человеческое, но в каком-то грандиозном трагическом масштабе – нет.

Я чувствую прикрытие. Какую-то защищенность от неприятностей и бед. Ангел-хранитель хранит меня. Господи великодушный, благодарствую. Спасибо тебе, родной. Аллилуйя!


И я не могу не написать еще одну вещь. Мне вообще свойственны какие-то гипертрофические ощущения, чувства. Такая натура. И, наверное, я не совсем точно отразила свое состояние. Сейчас во мне так много всего, оно так переплелось и смешалось в одно целое. Одно чувство целостности, и в то же время, когда начинаю объяснять, путаюсь в этом многом.

Самое основное – я верю в себя. В свое сердце, в свой разум, в свои возможности. Верю в то, что из меня получится – что-то значительное. Я – особенная в этом мире. Моя душа – оригинальна и непохожа на другие. Самоценность себя. И появилась защита от сомнений, от моей постоянной неуверенности и комплексов. Вера в то, что я нужная и важная. Кому? Это еще не решено. Но обязательно будет личность. Это не самовлюбленность. А вера. Отчасти честолюбие. Если хочешь добиться определенных результатов, честолюбие просто необходимо. Я стремлюсь. Я хочу очень многое сказать и стараюсь говорить, ну, хотя бы сейчас, когда пишу эти строки, учусь оформлять свои мысли. Уверенность, что я просто обязана говорить, т. к. есть, что сказать, очень многое. И не боюсь, что сказанное будет плохим. Ведь это от сердца, искреннее. Разве искреннее может быть дурным? Люди всегда чувствуют истину. Истина – единственный бог. Для всех.

Все великое – от сердца.

Разум лишь укрепляет и увеличивает наши возможности. Но творит только духовное. И выдающееся заключено, в первую очередь, в состоянии души. В конце концов, в ее качестве и развитости.

Настоящий талант – это богатая душа.

Я думаю, теперь я более ясно стала объяснять свои мысли, и в данном случае они более приближены к земным делам, к человеку. Это главное. Но совсем не значит, что Космос и Вселенная меня занимают меньше. Нет. Просто немного другая величина восприятия. И писать только об одной из этих сторон было бы неправильно, исказило бы мою систему восприятия. А это все, соединенное в единое целое, более-менее показывает мои взгляды.


Замечательная мысль Бердяева: «Свобода порождает страдание». Это очень много значит.


15.11. Удивительная книга В. Розова. Казалось бы, говорит простые, даже банальные вещи. А читаешь легко и с удовольствием. Наверное, потому что искреннее, это его собственные мысли, выводы, к которым пришел самостоятельно. И еще, я думаю, все-таки богатый жизненный опыт, определенная житейская мудрость. И от этого такая простота и ясность изложения. Общее впечатление от книги – ощущение свободы и жизнерадостности.


17.11. Сегодня было хо-ро-шо. Очень хорошо. Почему – не знаю. Это удивительно счастливое состояние. Наверное, дух-хранитель оберегает меня. Счастье переполняет от осознания себя ЧЕЛОВЕКОМ. Таким не похожим ни на что в природе. И таким независимым от всех остальных. И в то же время счастье, что существует множество людей, тоже не зависимых от тебя. И все они, и я в их числе, – одно все-единое и всевеликое человечество. В каждом из нас частичка великого Всечеловеческого. Каждый из нас Единый Вселенский Дух, и мы маленькие составные части этого Большого. Понимать это – счастье. Я люблю людей. Разных. Всяких – хороших и плохих (может, это всего лишь потому, что жизнь меня не обламывала еще сильно). Люблю человека как цельную оригинальную индивидуальность. В первую очередь, я ценю целостность натуры. Со всеми положительными и отрицательными сторонами каждый человек уникален, независимо от его умственного уровня, даже если он никогда об этом не задумывался. Человечество, несмотря ни на что, органично. И в человеке все органично. Глубина связей между Духовным миром и материей. В любом, пусть ограниченном человеке, есть Духовный мир. Конечно, не такого «качества и количества», как у человека развитого умственно, но он существует. Он взаимосвязан с его делами, поступками в «реальной жизни». Человек – создание природы. Но он и как бы вне природы, отдельно от нее. Существует разительное отличие сущности человеческой и природы. Человек выделен, он уникален. В этом его высшее предназначение. В любом человеке большие запасы непознанного, неизвестного.

Человек не думает, что может воспользоваться этим потенциалом, а часто просто не может его реализовать. Это слишком сложно. Я продумаю эту тему полнее…


19.11. Перечитала все, связанное с «ним». Это занимает значительную часть, но что поделаешь, если меня это волнует так сильно. И вот сейчас его вспомнила. И вспомнила все чувства свои. Я люблю его. Да. По-прежнему глубоко и по-настоящему. Что делать? Наверное, у меня такой паршивый вкус. Я люблю его и понимаю всю бесполезность этого. Но не чувствую мучения. Это чувство мое отчасти безнадежное. Я люблю его. Я знаю, что у меня будут другие, и я кого-нибудь буду привлекать, и кто-то мне искренне будет нравиться, и я буду действительно счастлива. Но я всегда буду помнить его, это несомненно. Он останется во мне как первое настоящее чувство. И буду любить его. Я верю, он не может ко мне относиться равнодушно. Только он не хочет себе в этом признаться, загоняет вглубь. Но я так сильно в это верю. Этого не может не быть. Он когда-нибудь поймет это. Пусть будет поздно. Пусть судьбы наши разойдутся, и мы станем оба другими. Он поймет это. Он не сможет не понять. Будет горько и одновременно хорошо. Наступит облегчение. Я очень сильно его люблю. Я себя за это уважаю. Это действительно много значит. Без любви не может быть настоящей личности. Люблю. Помню. Возвращаюсь.


Бальмонт – поэт преувеличений. Он улетает в различные миры и приукрашает, воспевает свою мечту. Он певец возвышенного, идеальных образов. Но это не значит, что он не искренен. Его чувства очень настоящие. Он просто не может мыслить по-другому. В этом его индивидуальность. Я ему верю.


20.11. Сердце так заполнено любовью, что кажется, ничего больше не в силах вместить. Ни единого уголочка его не остается свободным. Любовь его целиком завоевала. Ощущаешь его совсем по-другому. Немножко больно, немножко сладко, немножко странно. И много цельности, полноты охвата, всеобъемлемости ощущения. И, наверное, это счастье.

Я вообще все чувствую очень цельно, как бы выпукло. Я вижу свое чувство с разных сторон. И понимаю разные его стороны, противоречия, высоты и глубины. У меня оформляется благодаря этому парадоксальное мышление.

С одной стороны, так чувствовать – хорошо. Это говорит об определенном уровне развития духовности. А с другой… столько сложного. У меня обостренное восприятие всего. Незначительное я могу преувеличить до немыслимых размеров. И все у меня почему-то проходит через страдание. И путь к хорошему жизнерадостному самочувствию тоже. Страдание захватывает меня целиком. Оно пожирает мое сердце. Оно иссушает меня изнутри, изводит, выматывает полностью. Оно всеобъемлюще. Оно гигантское. Оно жестоко и бессмысленно. Оно доводит меня до стресса и… отпускает, освобождает. У меня прекрасное самочувствие, я полна жизнерадостности и силы. В конечном итоге, я все равно, несмотря ни на что, оптимистка. Я могу побеждать в себе скорбь. Ведь все-таки главное – это ты сам. Все зависит от твоей активности, от непосредственного участия в своей судьбе.

Счастье – это не всегда радость. Это не обязательно восторг, удовлетворение, успех. Кто думает про счастье только в связи с этими чувствами, ограничен и чересчур приземлен. Это же так мало. Это не дает представления о целостном счастье. Неужели кому-то достаточно всего этого, чтобы чувствовать себя счастливым? Что ж, может быть. Не мне судить людей. Каждому свое. И я не могу навязывать свои мысли. Просто у меня все по-другому. Мне мало счастья, как такового, т е. таким, каким его принято считать. В обществе определение счастья включает в себя какую-то беззаботность, даже бездумность. Если есть материальные блага и уверенность, чего же еще желать. Конечно, это необходимо, но как обедняет душу, мысли только об этом. Опустошение. Мне для счастья нужны разные чувства. И отрицательные тоже. В конце концов, после плохого всегда бывает хорошее. Для полного ощущения жизни надо испытать все. Ведь в этом и ее особенность, что она подбрасывает на путь каждого не только хорошее. Это же замечательно. Как вы не понимаете, люди? Ведь если бы жизнь представляла сплошной поросячий восторг – было бы ужасно, это же скука смертная! Даже нет, это была бы не жизнь. А что-то другое, изменилась бы ее сущность. Жизнь – цельное, сложнейшее понятие. Она ценна своими разностями. В ней столько творчества. Какую еще радость подкинет, а надо, и заставит помучиться. Я согласна с Достоевским «свобода порождает страдание». Если воспринимать в данном случае как жизнь, то это так. И путь к свободе, к своей собственной внутренней свободе всегда сложен и мучителен.

Я люблю, что жизнь такая неодинаковая. Что я, если радуюсь, то это искренне и глубоко, если мне плохо, то это тоже искренне, и прошибает меня целиком. Всегда духовный мир наполнен до предела, то печальным, то восторженным. Это так интересно. Я тысячи раз говорила и еще раз скажу, что цельность очень много значит. Я ощущаю в себе цельность своей натуры, обогащающийся каждый раз новыми чувствами духовный мир (не все ли равно, какие они). Ведь главное – я живу полно, а значит, не зря. Скажите мне, что может дать осознание счастья, как не это? Разве это не главное?

Это просто моя точка зрения на сегодняшний день. Не претендую на истину и совсем не уверена, что не изменю своего мнения. Но только в данный момент – это для меня очень важно. Я живу этим и не могу по-другому. Пока не могу. Дальше…


22.11. Сейчас сидела, смотрела до одурения на его фотографию и молила Бога о том, чтобы увидеть его. Увидеть завтра. А сейчас подумала: ну, зачем? Кому нужно? К чему приведет? Мне же будет еще больнее. Это ровным счетом ни к чему не приведет. Сколько раз так было. Я всеми мыслями стремилась к встрече, наконец, встречались и…сплошной облом. Хуже ничего не могло быть. После этих встреч сплошные расстройства, истерики, упадок настроения. И я продолжаю его любить. Могу и не видя. Да нет, вот сейчас пишу, и только одно, только одно – его видеть. И пытаюсь себя обмануть. Бесполезно. Знаю, что бессмысленно, что будет хуже, и хочу, хочу, хочу… Осталась надежда? Что ответить, надеждой жив человек. Но я теперь не настолько наивна. В этом я пессимистичнее – слишком много ударов. Но продолжаю верить – он не может быть равнодушным. Ко мне вообще очень определенное отношение всегда. Или очень хорошее или очень плохое. Но не равнодушие. Почему? Наверное, и в этом моя особенность (шучу). Что ты обо мне думаешь, любимый? Хоть на секунду вспомнил меня? Прочувствуешь ли ты когда-нибудь все то, что скопилось в моем сердце в думах о тебе? Увижу ли? Что будет, когда увижу? Боюсь, мучаюсь и бесконечно желаю этого. Злюсь на себя, надеюсь, и только одна мысль стучит в висках, звенит навязчиво и неотступно: люблю, хочу видеть, надеюсь. Только это. Меня опять захватило. Это глупость. Это плохо кончится опять. Но что поделаешь с сумасшедшим сердцем. Властвуй, неразумное.

А вообще-то настроение ОК. просто вот вспомнила, и все последние дни под властью этих воспоминание. И что ты будешь делать – надежда эта так часто необоснованная, бесполезная. Но опять и опять загоняешь вглубь все всплески рационального, трезвого и надеешься, бесконечно надеешься, пусть на несбывающееся. Вдруг…


4.12. Не хочется быть, как многие, повторять перепевы чужих созвучий. Хочется быть слишком необыкновенным, таким необыкновенным, что уже пусто.

И оказывается – ничего. Слова разбежались. Безвыходность многого вылилась в многоглупости, пустозвонство.

Плохо? Пусто? Обидно!

Самолюбие страдает? Черт знает что. Чудовищно сложно и глухо.

Мне нечего сказать. Ну что здесь можно поделать. Все бесполезно – нет слов. Не хочу писать. Просто я люблю его.


10.12. Мама сегодня спросила: откуда у тебя такие образы? Не знаю – ответила я. А потом задумалась, чтобы понять. Я действительно не знаю, почему последнее время так много пишу и совсем по-другому, чем раньше. Слова соединяются иногда так необычно. И я не успеваю, так много всего во мне. Как будто у меня внутри что-то открылось. Как будто внутри у меня уже есть что-то. Это мне дали дар. За что? За страдание.


15.12. Очень многие современные поэты мне нравятся. Я даже предположить не могла, что в наше время существует так много оригинальных и независимых художников. Большое богатство эпитетов и метафор. На меня иногда накатывает ощущение такой никчемности и бесполезности своих стихов. Мне кажется, что я никогда не осилю глубины этих поэтов. И все мое по сравнению с ними – мелочь и ограниченность. Но опять и опять я пишу стихи, и в это время забываю обо всем. О том, что существуют какие-то другие поэты. О том, что вообще есть какая-то несостоятельность и несоответствие. Какой-то свой ритм возникает, и как-то слова зацепляют друг друга. Почему-то сейчас не нравятся гладкие стихи. Т.е как бы размеренные. Они как-то не соответствуют моему нынешнему настрою. Хотя, может быть, мои стихи и кажутся странными, но они – это я сейчас.


16.12. Прекрасный парнишка – Генри. Долго его не забуду. Хотя вот он уедет – и без продолжения. Вот что значит влюбляться в иностранца. Опасно. Втрескаешься, а потом сплошные обломы. Сейчас будет то же самое. Но все равно это был сильный всплеск эмоций. Яркое пятно в серой школьной жизни. Что ни говори, в тот день, когда мы познакомились, все было замечательно. Немного жжет сердце, что больше, видимо, ничего не будет, никакого продолжения. Но что делать? Я убедилась, что английский – великое дело и надо его учить как следует. У меня впереди – будущее, как он сказал. У меня многое еще будет. ОК, I think so too. Впечатление – великое наслаждение. Словила громаднейший кайф. Ожила. Все здорово. Помнить его буду долго – очень сильное впечатление. Good bay, Henry, baby. В конце концов, неужели все сводится к тому, что я любыми путями хочу попасть за границу? Неужели это правда? Я еще слишком не уверена в себе, особенно в общении с Робертом, боюсь быть такой, какая есть, боюсь показаться навязчивой. Может быть, слишком сильно перестраховываюсь. Самое главное, боюсь поверить, что у меня все должно быть и все будет хорошо. Последнего боюсь больше всего. Потрясающий страх. Это тоже определенные комплексы. Неверие в себя – моя отвратительная черта, из-за которой многие хорошие и перспективные начинания летели к черту. Даже подумать страшно, что все может быть так, как я хочу. А мои желания формируются где-то там, глубоко, на донышке сердца. Я боюсь вся раскрепоститься, открыться перед ними. Боюсь дать им волю. Откроешь свое сердце для жизни, оно ведь станет таким беззащитным. А потом окажется, что напрасно, что не стоило этого делать. Что все желания не только не осуществляются, а переходят в свои противоположности. Не всегда, конечно, такие сильные обломы. Но бывает. А вообще-то, может быть, и эти обломы случаются именно потому, что я страшусь доводить поставленную цель до конца, раньше времени сдаюсь обстоятельствам, поддаюсь мнительности. И как раз в тот момент, когда все зависит от меня, отхожу в сторону, предоставляя другим получать почти полностью сделанное мной, только самое вкусное – потому что результат. Именно поэтому такие обломы. Ведь чувствуешь свою вину перед самой собой, понимаешь нереализованность своих шансов.

И вот сейчас я боюсь, что именно потому, что пока все происходило именно так, как мне хотелось, больше это не продолжится. А может, я все преувеличиваю. Раздуваю из незначительных эпизодов громадные проблемы. Не надо сильно расстраиваться, судьбу не перехитришь, но, возможно, убедишь. Я постараюсь сделать все, от меня зависящее. А уж как получится – это уже не от меня зависит. Как бы ни получилось, это не такой эпизод, чтобы из-за него надрывать свое сердце. Были хуже.

Это – прелесть. Be happy, Alenka! Какие я на него имею права? Он англичанин-аристократ, из очень обеспеченной семьи, у него отличные манеры. Внешность и перспективная карьера. Наверняка родители позаботились о его будущем. У него есть девушка в Англии, родители наверняка подыщут ему подходящую невесту. А я один из незначительных эпизодов. Может быть, я ему и нравлюсь, и он будет помнить меня, но связывать свою судьбу со мной – не будет. Он слишком рационален и респектабелен. А я ведь всегда претендую на всеохватность. Или Я – главное или совсем ничего не должно быть.


20.12. Теперь уже действительно уехал.

Наверное, не с этого надо было начинать. Как никак день рождения. Но так уж получилось. Все мысли только о нем. Всей душой с ним. Прощание. Вряд ли теперь увижу когда-нибудь. Все мои мечты о том, чтобы показать ему Москву, бессмысленны и глупы. Что я для него? Даже сравнивать не стоит. Между нами пропасть. И не только земных километров. Но, что много важнее, нашего положения в обществе, психологии, языка, обычаев. Непреодолимая пропасть. Я понимаю, что бесполезно себя травить, но опять и опять передо мной его лицо, действительно, «негативом впечатавшееся в мою память». Обидно за себя, за близких, за страну. В конце концов, почему у нас нет того, что имеют они? Почему у нас исковерканная психология, психология униженного и одновременно унижающего? Чем мы по человеческим параметрам отличаемся от них? В чем мы хуже? Почему он, мой ровесник, побывал уже во многих странах Европы, Америки, Африки, видел мир, имеет возможность полноценно развиваться, а я нет? Меня что, приговорили заживо гнить в этой Казани? Кто взял на себя право распоряжаться моей судьбой? Почему я не могу выбрать что бы то ни было и где бы то ни было? Почему должна прятать и скрывать свою независимость, свое личное мнение?

Как я глупа, господи! Если бы я смогла все это сказать ему. Но с моим английским… У нас было столько недосказанности. Мы многое не успели понять друг в друге. Но сейчас уже слишком поздно сокрушаться. Уехал. Забудет. Не напишет. Почти полностью уверена в этом. Не произошло чего-то главного, что должно было закрепить наши отношения. И опять виной только я. Хотя бог – свидетель, я сделала все, что зависело от меня. А главная вина – незнание английского. Судьба предопределила меня. Спасибо ей. И все равно сердце плачет. «А как будто душа о желанном просила. И сделали ей незаслуженно больно. А сердце простило, но сердце застыло. И плачет, и плачет, и плачет невольно».

Замечательный парнишка.

После него не могу спокойно воспринимать казанских парней. Всех без исключения. Амбиции возросли еще больше.

И все-таки я благодарю судьбу за все. Без таких «встрясок» скучно было бы жить. Судьба пока на моей стороне. Она не дает мне смириться, стать равнодушной и обычной. Надо уметь это ценить. Что ни говори, хороший подарок ко дню рождения. Спасибо за все. Жизнь – это однажды. Это вдохновение. Это бесценно.

Я счастлива.

По большому счету счастлива.

А теперь пожелания ко дню рождения:

Этот год для тебя очень много значил. Он принес тебе и плохое, и хорошее. И в какой-то степени действительно стал переломным в твоей жизни. Я соглашусь, что вышла «на новый виток зодиакальной жизни». Ты изменилась, приходилось много обдумывать, переварить, пронести через душу и сердце. Ты начала формироваться как личность. Появились более твердые позиции, свои собственные взгляды на жизнь. Ты пишешь стихи. Многое по-другому оцениваешь. С уверенностью можешь сказать про себя, что ты необычный и самоценный человек. Ты уважаешь в себе свою душу. Это очень важно. Появилась уверенность в себе. Правда, ее следует еще больше укреплять. Пригодится как ничто. Ты во многом отличаешься от своих ровесников и по уровню развития, и по мировоззрению. Я уважаю в тебе твои чувства, твою любовь. Это много для тебя значит. Очень много. Постарайся сохранить свои чувства такими же цельными и искренними. Не считай, что это неуравновешенность. Это – богатый внутренний мир. Ты поймешь это немного позднее.

Вообще, знаешь, Аленка, я в тебя верю. Это по-настоящему. Есть в тебе что-то несокрушимое. Конечно, можешь улыбаться, но послушай – несмотря ни на что, очень важное и ценное. Тебе надо это главное беречь в себе и развивать. Честное слово, поверь мне, тебя ждет необычная и интересная судьба. Поверь хоть на минутку. Очень, очень захоти поверить в это, и ты уже не сможешь мыслить по-другому. Отбрось свою неуверенность и страхи. Ты выглядишь чистой, хрустальной. Никаких но…

Будь настоящей. Не надо сомневаться. Верь себе.

Да, это действительно неспроста – встреча с Джеймсом. Она заставила тебя во многом изменить свои взгляды, не так ли? Ты уже не можешь некоторые вещи воспринимать по-другому. Он перевернул твое сознание. Это важно. Ты совершенно правильно поняла это послание судьбы.

Будь настоящей. Верь в себя и силу своей мысли, слова. Поверь в себя, и другие поверят. Сомнения прочь. Страхи прочь. Тебя многое ждет.

Небо тебя не оставит.

Верь богу. Верь нам.

Судьба тебя хранит. Ей незачем пока гневаться на тебя. Звезды милостивы к тебе. Бог благосклонен. Действуй. В движении – жизнь. Не упускай этого счастливого времени. Не всегда тебе на пути будут встречаться такие. Сейчас очень многое зависит от тебя. Как ты сейчас начнешь жить, так и сложится в дальнейшем твоя судьба. Все шансы в твоих руках. Правь. Верь, солнце придет в сердце. Мы с тобой.

Счастье жизни – в неизвестном.


23.12. Да, мы – это кусочки любви. По крайней мере, в моем понимании. Любовь для меня – двигатель, источник всех моих радостей и болей. Благодаря ей мое сердце никогда не пустует. Оно постоянно заполнено множеством чувств, мыслей, оттенков, желаний. Мне любовь не на словах помогает в горькую минуту. Просто она является фоном, на котором вырисовываются все события моей жизни. Через нее преломляются мысли и поступки, и не только мои, но и всех окружающих. Она, как облако, – где-то не здесь и постоянно маячит на горизонте. Растет, разбухает, впитывает новые и новые капли, заполняет все небо, весь охват над головой. Она тонет в глубине глаз. И полностью выпивает их, завоевывает их своей необъятностью. Охватывает какой-то невесомый восторг от этого присутствия. Забываешься, пропадаешь в голубоглазых вздохах облака. Лезешь куда-то наверх, наверх, наверх… В один прекрасный момент облако разваливается на кусочки (кусочки сердца). Зальет, задождит, забудоражит. Но не надолго и не далеко. Вот уже маячит на горизонте свежестью утренней. Снова. Независимое и очень, очень юное. И не будет долгой горечи. Она растворится в прохладе ночи и унесется в далеко, в очень далеко. В пустоту. А облако, оно уже рядом. Оно согревает мое сердце. Оно бесконечно.

1991 год

14.01. Я никак не могу его забыть. Как ни пытаюсь себя заставить – бесполезно. Генри, я так хочу тебя видеть, так хочу, чтобы ты вспоминал меня. Вспомни меня, пойми, как мне здесь одиноко и гадко. Люби меня. Твоя память поможет мне выдержать эту невозможную жизнь. То, что у нас сейчас происходит – невыносимо, невозможно втиснуть ни в какие рамки. На грани понимания. А скорее, уже давно за гранью. Силы небесные, не оставьте нашу страну, терзаемую злополучия-ми. К черту политику.

Я хочу любить и быть любимой, хочу писать стихи, заниматься литературной деятельностью, и никакой политики.

Я хочу элементарного. Жить в нормальных условиях, хорошо питаться, иметь нормальные условия для работы и отдыха. Это так мало. Но я не хочу, чтобы с этими сторонами жизни возникали бы какие-то проблемы. Ко всем чертям все политики всех государств.


Сейчас пишу только стихи. Не исключаю, что в будущем пойдет проза – драмы, рассказы, статьи.


14.01. День святого Валентина. В этот день надо непременно сказать кому-то: я тебя люблю. А мне кому говорить? Некому? Ну почему? Очень даже есть кому. Сейчас так смешно. Люблю двоих. Хотя у меня такое уже бывало. Но сейчас, пожалуй, особенно остро, и я разрываюсь между ними и одновременно обогащаюсь своим чувством. И самое глупое: один – далеко, через многие километры и страны, расстояния не только земные. Не только не докричаться. Расстояние – пропасть. Другой – здесь, рядом, совсем под боком, в моем городе, стоит сесть на автобус – 20 минут – у его дома, еще 5 – дверь, мгновение – вижу его лицо. Но… который из них сейчас дальше от меня? Может даже, второй. Обоих люблю. И не делю свою любовь на половинки, а полностью – каждому. Глупо звучит? Ну что со мной сделать? Тем не менее, сказать: я тебя люблю – сегодня некому. И я смею верить, что все-таки все зависит от меня. Я в это верю. И жду случайности, как последняя дура. Жду той минуты, когда волею судьбы столкнусь с ним, и увидим в глазах друг друга все, что хотели, и никакие слова не нужны. Жду, когда, посмотрев в меня, поймет наконец-то: вот твое настоящее и навсегда. Не обманывай себя – это судьба. Это однажды. Да, он это все знает прекрасно. Только это пока на втором плане. Он это гонит от себя, даже избегает видеть меня и думать. Стоит увидеть – опять беспокой, и опять, пугаясь чего-то сильного и необъятного, отступает, бежит, ищет чего-то чужого, грубого, защиты, причиняя себе и мне много боли. Я не могу обижаться, я понимаю: просто не хватает силы открыться навстречу сердцу. Просто, в конечном итоге, в этом дуэте диктую я. Зависит от меня многое. Я веду игру в этом раскладе. И ты это подсознательно чувствуешь, но не можешь это осмыслить, и неприятно тебе от этих мыслей, и не любишь ты прихода их в свою душу, потому как в глубине ее все это ясно до элементарного. Зеркальце. И там ты готов с головой провалиться в это чувство. Но ты прячешь ото всех и, самое главное, от себя это свое самое ценное, главное. Твой рассудок протестует. Ты хочешь быть крутым, важным и донжу-анистым. Ты сам хочешь диктовать условия и быть главным. Но мы с тобою в самом нашем дорогом, в самой глубине, по сущности – бесконечно близки. Бешеные,

сумасшедшие, нервные и бесконечно нежные. Любовь – главное в структуре наших судеб. Любовью мы живем, дышим, это – образ жизни. Сколько хочешь беги от этого – бесполезно. И когда-нибудь ты это поймешь. Обязательно. Только не очень бы поздно было. Я хочу тебя сейчас. Всего. Хочу видеть твои глаза, жить ими. Открой глаза, пойми, я – твоя судьба. Она – единственная. Другой не будет никогда. Это случайность, счастье, восторг, что жизнь подарила такую возможность. Не все, предназначенные друг для друга, на нашей огромной планете встречаются. Не всем это дано. Нам подарили эту возможность. Торопись, любимый. Еще, возможно, считанные месяцы, и все будет невыносимо поздно. Я боюсь этого. Если я встречу человека, любящего меня, и который даст мне возможность выбраться из этого города, из этой страны – я не буду этим брезговать. Но понимаешь, любить я все равно буду только тебя. Так торопись же. Сделай обоих нас счастливыми, хотя бы на некоторое время. Потому что долго вместе быть мы не сможем, это я прекрасно понимаю. Но я люблю тебя. Это судьба. Это на целую жизнь. Ты пойми это.

Я здесь, и мне не все равно.

Жду.


26.01. Писать в «ч» тональности. Власть вечерних звуков и красок. Сумеречное забытье. Ускользание всех предметов, чувств и понятий. Ч – буква поздняя, буква сумеречная и зыбкая. Она провозглашает и звучность тоже, только не звенящую, как в дребезгах утра, а приглушенную мягким светом синих оттенков.


5.02.

И в этой грохочущей тишине

Я вдруг услышала Часы

Само время подбрасывало меня на ладони.

И я не могла не увидеть

Ваши лица,

Тонущие в неба глубоких глазах,

Таких ясных и величественных, что хотелось плакать

Плакать от этих звуков весенних,

Звенящих птичьими голосами.

И разваленными умирающим снегом.

Когда открываются новые границы

И новая эра каких-то нездешних

До дрожи волнующих цивилизаций

Кажется, врывается в мозг.

И лопаются непрочные покрытия смысла

И сжигает до бесконечного молчания

Это глубокоглазое Небо.

Когда уже ничего не хочется,

И твое Тело, ощущая прикосновения

Этой бездонной тишины

Стоит перед чем-то

Неведомым,

Страшным до изнеможения

И притягивающим, зовущим, требовательным.


Это все после «Искупления» Ф. Горенштейна. Я не ожидала, что впечатления выплеснутся таким образом. Немного неожиданно, ново и даже страшновато. У меня толпа новых ощущений, чувств, мыслей. Я сейчас в каком-то сомнамбулическом состоянии. Только небо так же волнует и выпивает. Оно всегда имеет надо мной власть. Только сейчас к этому чувству примешалась какая-то необычная, радостная новизна. Восторг до покалывания в сердце. Когда, кажется, твои пальцы покоятся на краешке облака, и медленное колыхание нежит все существо. Небо просто убивает меня своей невинностью. И где-то глубоко рыдания сотрясают, потому что эту беззащитность потеряли уже люди. А в этой беззащитности великая сила, власть большая, огромная, как само небо. И неустойчиво движущиеся облака закрывают от людей их забытые отражения.


8.02. Владимир Максимов. «Заглянуть в бездну». Когда читаешь эту вещь, нельзя не наслаждаться авторским слогом, литературными образами. Удивительно написано. Сколько еще существует таких произведений, таких авторов, которые были скрыты, запрещены нам и отторгнуты от нашей культуры. Жестоко и бессмысленно. Этот отрывок из романа для меня интересен, прежде всего, представлением нам образа Колчака, да и всего «белого движения». Это раскрывается по-новому, по-удивительному. После пресных описаний Красных Гвардий, большевиков и комсомольцев, после многочисленных перепевов затертых уже лозунгов и не трогающих сердце высокопарных призывов – этот язык, эта свежая обстановка романа невольно притягивает. Начинаешь совсем по-другому видеть и понимать этого человека. Не столько сочувствуешь его трагедии, сколько восхищаешься силой духа, этой удивительной интеллигентности, великодушием, с первого взгляды выглядевшими немного странными для новоявленного правителя России. Я не хочу сказать, что Колчак изображен «розовым героем». Вся притягательность его личности как раз в его непохожести. Неоднородности, многообразии его чувств. Он человек в чем-то очень противоречивый. И в этом сила его характера. Он вызывает уважение и симпатию.


9.02. Сегодня наступила Весна. И мир торжествует торжеством моего состояния.


15.02. Боже, за что? Почему всегда так поздно дают понять самое главное, когда уже основного изменить невозможно? За что? Я сейчас поняла: он меня всегда любил и даже не гнал от себя. Он тоже это понимал. Но опять и опять делал все себе и мне назло. Все, чтобы быть вместе, и одновременно нет. Чтобы все время видеть меня, и одновременно все время отталкивал. Я поняла, он любит, это настоящее, сильное чувство, меня никто не сможет в этом разубедить. Он даже смущался, стеснялся, это считал для себя смешным, глупым, пытался оттолкнуться. Но его все равно тянуло ко мне. Мы можем не видеться год и больше, не важно. Тяга – магнитная. Сейчас сижу и реву. А что мне еще остается? Вот так сидеть и по-бабьи выть. Ничего уже не изменишь. Сейчас нашло, как озарение. Что ты наделал любимый, тогда? Тогда, когда стал ходить с другой и каждый день приходить ко мне? Таким путем хотел быть ближе ко мне? Хотел что-то доказать? Что же ты доказал, кроме боли себе и мне? Я все сейчас поняла. Все мелочи, эпизоды. Что же ты наделал? Ну почему таким способом захотел сделать меня ближе? Назло мне ли только? Себе доказывал? Хотел показать мне, что ты главный, что все зависит только от тебя. Хотел «поиздеваться», а что получилось? Мы не видимся кусочек Вечности. Любим друг друга. Никогда не будем вместе. Как в таких случаях говорится – «просрочены все сроки» или «все мосты сожжены»? Что мы оба наделали? Почему я всего этого не поняла раньше? У меня бы тогда хватило сил выдержать, дождаться! Я тоже очень виновата. Дураки. Выбросили на помойку счастливый билетик судьбы. Поздно, слишком поздно. Я тебя очень люблю. Я всегда тебя буду любить.

Прощай!

Пусть банально, но на этой Земле для выражения самых главных чувств не существует множества слов. Весь смысл – в нескольких. Главное – их вовремя сказать.


6.03. Не писала – вечность. Совсем разленилась. Столько много всего сейчас во мне, а написать – не доходят руки. Сейчас такое успокоенное философское, больше с примесью грусти настроение. По типу оно ближе всего – к апофигею. И усталость, и мрачность, и черт знает что. Хотя сказать, что такое состояние давно – не могу. Несмотря ни на какие перепады чувств и событий, у меня всегда есть предохранитель во мне самой. Он не позволяет мне совсем разочароваться и скиснуть.

Я недавно думала: стихи – это то, чем я живу. Они составляют половину моего внутреннего мира (это все-таки достаточно много), и вдруг – это все бессмысленно, плохо, не нужно. Мне показалось, просто говоря, что они – гадки. Они мне перестали нравиться. Что это: переходный этап моего развития? Обычная апатия, время от времени настигающая любого? Или переоценка ценностей, новый виток моей космической судьбы? Я ничего не могу ответить. Лень даже в мыслях, это опасно. Отчасти, может быть, от недоедания. Я второй день почти ничего не ем. Зачем? Да просто так. Своеобразный эксперимент. Обостряет ли это мысль или наоборот? Ну, вот захотелось поголодать. Это ведь только моя инициатива.

Про стихи все сложнее. Я их и люблю, и ненавижу. Но не так, как раньше. Мне просто нравилось или не очень нравилось. Я слишком большие требования к ним предъявляю, слишком многого хочу от себя самой. Сердцем понимаю, что выхожу к чему-то новому, к другому пониманию вещей, а форма выражения остается еще старая, ее менять – это уже дольше и труднее. Я надеюсь, что моя вера меня не оставит. Надо до конца верить в себя, и тогда легче будет верить и во все остальное. А вообще, честно говоря, я – индивидуалистка. Главное – это то, что происходит во мне. Мое состояние – центр Вселенной. Мне главное – самой испытывать чувство, а не наслаждаться чувствами, которые испытывают другие ко мне. Конечно, это тоже имеет значение, но на заднем плане. Все преломляется через мое внутреннее состояние, через мое сердце и впрямую отражается в моих стихах. Это единственный дозиметр. В том смысле, пока мне есть что сказать (неважно, что), и если сердце заполнено любым чувством – это видно из стихов. Стихи – от полноты внутреннего. Когда уже не можешь не поделиться с другими, когда тебя уже слишком много, и различным «я» необходимо вырваться, рассыпаться в строчках, образах, жестах – освободиться. Стихи становятся тем мостиком, который связывает душевное со всем остальным миром, как своих собственных материй, так и всех окружающих людей. Если я просто не умею по-другому выплескивать свои мысли. Если я в них нуждаюсь, как в воздухе. Если даже мне они уже не будут нравиться, надо ведь очень много работать над собой, над стихом, приближая мастерство, отточенность формы (хотя это для меня как раз не главное), а вообще это ужасное состояние – мучительно, выжигает насквозь – когда пишешь – и не нравится. Это может извести. Но в любом случае надо писать. Надо. Даже силой себя заставляя брать в руку ручку и блокнот.

Наверное, это от голода голова кружится, мысли текут вяло, как-то раздробленно. Пора потихоньку с этим кончать.

Оказывается МИДИ очень престижный вуз, и туда всегда большой конкурс.

А я тут сижу, мечтаю.

Только иногда: на кой черт он мне сдался?


10.03. Елена Крюкова. Свои образы, можно увидеть многомерность пространства. Настроение морозного дня. И колко сердце, и кончики отмороженных пальцев.


В. Шадрин. «Слушая соловья».


Эд. Грачев. Листья облетают с деревьев, но не сгнивают от прикосновения с промозглой землей, а продолжают лежать такими же бодрыми, бледно-желтыми – твердыми, как бы на поверхности какой-то твердой стеклянистой дороги. Они красивы, неподвижны, но именно это лишает их возможности менять свой цвет, настроение, чутье. Они застыли.


Юрий Арабов. Глубина вокзального сердца. Обостренное, до ран, раскрытие своих чувств. Оригинальное не столько построение образов, а их интенсивность. И не иносказание, а чуткая сила мировидения.


Настроение: птицы – они иногда бывают похожи не только друг на друга, а деревьям надоело качаться. Небо, наверное, тоже выворачивается наизнанку, когда-нибудь, когда никто не видит. Может быть, ночью или в тумане. Собачий лай. В собачьем сердце преломляется птичий крик. Птицы не умеют в лад. В ряд. Птицы убиваются по какой-то глупой причине. Не объясняя. Не выглядывает солнце. Нет, иногда. Бледнолицее выражение. Не лица. А бледнолицее. Столько за мной человек. Очередь. Нет, лучше – сколько уже ушло. Уйдет. Мост. Лает. Ему-то зачем? Не хочется быть монументальным. Будь собой. Я только сейчас поняла, Москва пахнет всегда настроением, которое больше всего любишь. Разное – всякому времени года. Но когда знаешь – это Москва, это праздник. Это секунда. Когда за плечом мост – Нева. Почему? Львов жалко. Питер – город гордости. Я знаю. Но Москва – настроения. Львы его никогда не слышали. Они кудлатолобые. Балкон. Горшки с цветами. Тоже гордо. А жалко. Неподвижно же. Если только горшки перевезти поездом. Поставить на асфальте Москвы. Потом обратно. Пусть расскажут. Если не задохнутся от безобразия воздушных путей. Можно и тихо. Даже долго. Получится. Уже солнце. Опять Москва. Не в окне. Скоро. Ждать. Закрыть глаза. Увидела. Нет, не то – опять львы. Надо ехать куда-то дальше. В Лондон что ли? Там солнца мало – стереотипы. Нарисовать Кремль. Птицы на краю стены. Распоясались. Небо меня удушит. Так и знай. Кусочки мыслей. Мыслей меньше, чем у петербургских горшков с цветами. Я уеду. Скоро. А осень – жить. Навсегда. Я знаю. Потом еду – дальше. Еще Москва – выхода нет. Уткнусь носом. Мокрым. Собачий лай. Эхо. Иду пить кофе с бутербродами. А все-таки Весна, и мосты, и безобразие. Что, так не у всех? Разведут мосты. Не сейчас. Ну, когда-нибудь. И собака другая будет. Будто! Ну-ну. Мосты оседлают коней. Небо. Уезжает? Да, это я. Пока. Весной только и ездить. Птицы. Плеер в кармане. Купе СВ. Лондон.


Отражение на поверхности зеркала – губ.


29.03. Я думаю, надо написать сейчас, по свежим впечатлениям, когда все еще очень четко остается в памяти. Моя первая встреча с поэтом. Общепризнанным, известным. Хотя это понятие достаточно растяжимое. Но не в этом дело. Смысл в том, что в данный момент в данном обществе этот поэт (не буду разбирать его творчество) признан и печатается. Так сказать, «пожирает» лавры.

Когда мы только подходили к дому на Смоленской площади, я была в состоянии хуже некуда. Сердце сходило с ума. Руки тряслись. Бросало то в холод, то в жар. Трусила дико. Внешне выглядел примерно так, как я предполагала. Небольшого роста, довольно суровый на вид старикан, казался уже совсем старым – ходил с трудом. Но я потом посмотрела в энциклопедическом словаре – всего 66 лет. Выглядит старше. Проводил нас с Таней в свой кабинет. Квартира довольно большая. От холла, который является как бы центром, во все стороны расходятся многочисленные комнаты, я запуталась их пересчитывать, к тому же у меня кружилась голова. Кабинет именно такой, какой должен быть у представителя богемы. Достаточно большой. Вдоль одной стены стоят старые книжные шкафы. Множество книг, фотографий. Мне врезалась в память фотография Ахматовой. Вообще, вся мебель старинная. Вдоль противоположной стены – диван. Изогнутые ручки, старое крепкое дерево. Обивка под старину. Так же, как и у кресел. У окна массивный стол – настоящий слонище. На одной резной ноге. Впечатление величественности. На столе ко всему прочему лежала книга стихов Винокурова. Было ли это случайно? Не знаю. Может быть, и нет. Усадил нас в кресла. Взял папку с моими стихами. Я почему-то думала, что придется читать вслух. Первой была «Черная кошка». Мне кажется, в любом случае она была показательным оглавлением всей подборки. Сначала каждый лист читал очень медленно. Я была в состоянии, близком к обмороку. Стоило только взглянуть на его суровое сосредоточенное лицо, на всю обстановку этой комнаты, которая как-то действовала на меня. Угнетающе? Величественно? Я сейчас вспоминаю, и кажется, комната как комната – ничего особенного. Но чувство, которое я испытывала тогда, запомнилось. Потом начал быстрее переворачивать листы, под конец только перелистывал, до конца не дочитал. Мое сердце упало в пятки. И началось. Всего, что он говорил, не пересказать. Это долго и скучно. Знаменитый поэт уделил мне как-никак 50 минут. Сначала я была ужасно расстроена, но после нескольких фраз, после которых я убедилась, что такой уровень разговора не стоит моих нервов, – успокоилась. Нет, у меня еще был момент, когда мне хотелось пойти в словесную атаку, я стала дико злой. Но и это чувство прошло, осталась успокоенность оттого, что я пишу хорошо и мне никто не в силах помешать.

Главное – в моих стихах он не понял ничего. Он начал рассуждать на общие темы. Разбирал способы стихосложения, которые были во времена его молодости, и выражал недоумение по поводу «безалаберного отношения» к рифме и грамматике, Выдергивал строчки из «Кошки». Перевирал нещадно. Сказал, что не понимает даже 30% написанного. Вспоминал годы войны и говорил, что в моих стихах нет биографии. Короче, несносно. Этот «гигант» советского стиха уделил мне 50 минут, к концу беседы я поняла, что он не столько разбирает мои стихи, конкретно объясняет какие-то вещи, а скорее защищает свое старое. Свой мир, ту систему стихосложения и мысли, которые близки ему. Он не понимает моего мировоззрения, не может войти в мои стихи, и он защищает себя пред тем новым, которое выплеснулось в наши дни в литературу. Он не может не чувствовать внутренней враждебности моего образа мысли не столько по грамматическим новшествам, а по чувственной, смысловой интенсивности, накалу образов, чувств, по разнообразию и богатству внутреннего мира. Он – представитель отжившего поколения, в том, что он не понимает нового, его беда. Не дано. Но все же подсознательно чувствует – что-то все же в этих стихах есть, как он мне сказал.


30.03. Какие прекрасные бывают виды нашей природы из окна поезда! Небо уносится восторженным пением и зовет за собой. Притягивает. Нежит. На всем этом лазуритовом фоне тонкие веточки деревьев. Кусты растопырили лохматые руки, как чудовища, провалившиеся по пояс в сугробы. Овраги бесконечными пульсирующими волнами теряются к горизонту. А там небо белее, сливается со снежной равниной. Только там, где выступают ряды лесопосадок, врезается в их острые края. Контрастно. Вот несколько деревьев, каждое можно разглядеть подробно.

На фоне молочного неба резко и остро выступают. Каждая веточка, как замерзшая на ветру нитка. Черная твердая земля гигантскими каплями расплавляет снежную нетронутость полян. Во всей этой размягченной от солнца расслабленной покорности деревьев, снега, оврагов, неба как будто притаилось ожидание. Дыхание Весны в ветре и ветках. В каждом вздохе и движении.

«По имени и житие»

Имя рифмуется с жизнью.

Имя рифмует жизнь.

Человек, соответствующий своему имени в жизни, достоин высшего предназначения. Ему даруется понимание иных смыслов.


2.04. Прочитала стихи Винокурова и о нем. Он и не мог принять мои стихи. Мы очень разные. Мне большинство его стихов не понравилось, он не понимает мои.

Его упрек – в стихах нет биографии. А разве в стихах главное – факты? Он гордится своей биографией. Как будто это его заслуга. Да, он попал в такое время, много видел. Конечно, это интересно, хотя и драматично. Но ведь в любое время есть события души, мысли, чувства. А события пусть описывает история. Когда он пишет: за стеной вздохнула женщина – это событие или нет? И насколько оно важно? Нет, в этой его мысли есть что-то неправильное, но я не могу возразить ему связно, ясно и доказательно. У него часто за событиями нет чувства. Есть мысль, а чувства нет. Может, я неточно выражаюсь. Т.е. чувство какое-то общее, какое должно быть. И еще. Это у него часто просто зарифмованная мысль. Он думает, что я усложняю все, а я просто так вижу. Вот он слышит за стеной женщину, а мне это неинтересно, я слышу голоса разлуки, вечера, булыжников. Его стихи какие-то одномерные, они заканчиваются в соседней комнате. Многоточием в соседнюю комнату. А нужно – в вечность. Ну и вообще. Может быть, я и изменюсь. Сама. Но я не хочу, чтобы меня изменяли.


Еще о Винокурове. Он сказал мне замечательную вещь: «Слушайте меня, но не слушайтесь». И еще: «Я уверен, Вы будете учиться в Литературном институте». Хотелось бы верить. А то, что он не может взять меня в свой семинар, меня ничуть не расстраивает. Я бы и сама не хотела учиться у него. Чтобы все время выдергивать строки и делать недоуменное лицо? Спасибо. Я не знаю, нужна ли мне учеба в Литературном институте? Я думаю, может, это не обязательно. Нет, я не готовлюсь таким образом к непоступлению, просто хочется разобраться в своих чувствах. В конце концов, не поступить – это не смертельно. А если поступать – чтобы действительно получать наслаждение от учебы. И, конечно, с преподавателем, который интересен и уважаем и как поэт, и как человек. Я привыкла, чтобы все в жизни складывалось так – все обстоятельства зависели от меня. Я сама распоряжаюсь всем и всеми. Этот своеобразный диктат в характере. Но я не собираюсь давить на людей своими идеями, никого не хочу учить и воспитывать. Я хочу сама полностью распоряжаться своей судьбой. Только и всего.

А все-таки, сказали же мне покровители еще тогда, когда только-только началась моя дорога в поэзию, в открытие этого нового мира:

«Никогда не следует брать

взаймы у своего сердца.

Жестокая расплата ждет тебя».

Высокопарно и умно. И удивительно точно в применении к поэзии. Нельзя себе лгать. Ни единой строчкой. Пусть в ущерб самому написанию стихов. Один компромисс потянет за собой целую цепочку. А отвечать в любом случае когда-нибудь придется.

Еще информация от них. Была у Мастера. Было плохо. Он, как всегда, вытянул из меня всю гадость – вылечил. Умеет. Молиться на него надо. Такая сильная поддержка моему непокою и постоянному волнению. Он был в простой черной рясе. Седой, величественный. Какой-то торжественный и грустный. Я спросила: почему он в черном, ведь сегодня праздник? Сказал: «Почему ты думаешь, что черный цвет – плохой? Что это цвет скорби и печали? Черный испокон был цветом недосягаемости, тайны. В нем что-то от ночи, неба, космоса. Это торжественный цвет. Величественный. Он к чему-то обязывает. Посвящает. Так как черный использовали на похоронах, люди привыкли относиться к нему, как к цвету смерти. Это неправильно. Хороня человека, его бренное тело, черным цветом обозначают торжество его вечной жизни – души. Ее приобщение к силам космоса. Этот цвет и трагичен, и праздничен, но это не цвет смерти. В черном отразилась глубина пространства, непостижимости, манящей тайны, он стимулирует в тебе силы для познания, призывает к открытию нового, неизведанного в себе и небе. Располагает к философии и спокойствию.

Если говорить о смерти, то ей ближе белый. И не только из-за савана. Цвет чистоты и пустоты, он притягивает и отталкивает. Он безмолвствует.

Черный цвет очень важен и особенно в праздники. Черный – цвет духа».

Честное слово, все это я не сама придумала. Очень интересно было узнать. Действительно, заставляет подумать. Это глубоко и ново. Прекрасный старик. И как-то со своих современных позиций не очень-то верится, а с другой стороны, как не верить, когда перед глазами эта информация. Я ни о чем не думала, просто мне поступали эти сведения в виде цельного понятия, и я как будто сама додумывала их в готовых предложениях. И это есть.

Сказал, чтобы я не злоупотребляла посещениями их мира. Это небезопасно. Вообще-то правильно. Мне только разрешить – уйду в эти контакты с головой. А я живу в этой реальности, и никуда от нее не убежать.

Я спросила, хорошо ли, что Пасха совпадает с Благовещением. Сказал – для тебя хорошо. Теперь только и думаю, как бы к нему еще поскорее. За все мои контакты такая цельная интересная информация впервые. Теперь хочется еще чего-то нового. Но часто нельзя. Выход – думать самой. А то отругает за лентяйство. Он меня удивительно понимает. Всю мою сущность. Я это чувствую. И всегда может меня поставить на ноги, помочь. Сегодня перекрестил, дал поцеловать крест. Благодарствую, Мастер. И прошу Бога в этот праздничный день даровать мне на долгое время встречи с моим Мастером. А может, это и есть Бог?


Поэт не тот, кто пишет стихи, или, вернее, дело не ограничивается только стихами. Надо, в первую очередь, обладать поэтическим восприятием мира, цельным внутренним мировоззрением. В каждом событии и предмете видеть поэзию, свой образ, а не умение слагать рифмованные строчки. В конце концов, это не трудно, это самое простое. Вообще, что такое реалистическая литература? В какой реальности пишутся стихи, проза? Имеется в виду та реальная действительность, которая нас окружает в данный момент, в данном месте? Ну да, допустим, большинство людей больше тех предметов и явлений вокруг себя ничего не видит, только материальный мир, но даже в этом мире абсолютно каждый человек может выделить свое, понимаемое только им. Каждый понимает хоть чуть-чуть, да по-своему. Получается, мир делится на бесчисленное множество независимых взглядов, каждый из которых и есть сам реальный мир. Выходит, действительность у каждого своя, хоть чем-то отличная от других. Все это и составляет ее как цельное понятие. Реальностей множество, каждому дано право писать и говорить о своем личном. Не существует реалистической и какой-то другой литературы. Есть независимые суждения. Не абстракция, а попытка поделиться своим, сокровенным и непохожим. Это реальность конкретного человека. Он не выдумывает, он видит так. Мы все очень разные. Каждый интересен своим взглядом. Если человеку есть что сказать, если он живет своим внутренним миром, видит по-своему и умеет это выразить – это замечательно. Надо воспринимать реальность любого как реальность мира действительной жизни.


5.04. У каждого человека есть свой источник энергии. То начало, откуда пошли корни его души. Со дня рождения и до последних дней берутся оттуда его жизненные силы. Все люди разные, и, конечно, энергия, питающая их астральную оболочку, различна. Большей частью в основе энергетического источника лежит то или иное чувство. Чувство как цельное понятие, как некий микрокосм, как вакуум, сконцентрированный в одно ограниченное существо (понятие?), находится в невозможности, пределе измерений множества миров. Эти категории слишком сложны для человеческого понимания, лучше ограничиться уже сказанным. Воспринять как органически (астрально?) существующую данность. Душа каждого человека черпает свои силы из какого-либо чувства. Из какого – можно увидеть по человеку. Влияние видно и в лице, и в характере, и в поступках. Часто влияние бывает смешанное. Но в любом случае существует основной источник. Это тесно связано и с Зодиакальной системой, планетарным календарем. Я тебе открываю только частичку этого огромнейшего календаря Вселенной и менее всего известную. Тебя судьба одарила высшей честью. Любовь – первоисточник, первопричина возникновения жизни и появления всего человеческого, мысли во Вселенной. Ваш мир духовно очень богат, и замечателен своей духовностью. Огромный накал от него распространяется на далекие миры. Они чувствуют это влияние, к нему тянутся многие силы и другие формы существования, он интересен для познания. Здесь сосредоточены большие астральные силы разных напряжений, форм, обличий. Такой мир достоин продолжения, силы космоса заинтересованы в его существовании.

Основной твой источник – любовь. Если в любви ты реализуешься полностью – тебе нетрудно и во всем остальном (работе, хозяйстве, мат. запросах). Питает все твое существо. Ты этим живешь. Это большая судьба. Самое сильное чувство. Оно заслоняет все второстепенное, тебе не нужно дополнительного влияния. Оно всеобъемлюще. Беспокоиться не стоит. Она поможет тебе и творчестве, и в личной жизни (это разные вещи). Любовь не столько к мужчине (хотя у тебя она конкретизируется именно так), как любовь – способ существования организма. В тебе большие корни духовности, тесно связанные с нами. Именно поэтому ты так хорошо чувствуешь природу каждого предмета. Обостренное восприятие – это не эмоциональность.

Спрашиваешь про происхождение? У тебя крепка связь с Землей (в хорошем смысле, ты ведь не любишь «приземленности»), связь с душевной структурой земной сути, ее началом. Да нет, дело не в крестьянстве. Совсем нет. И не столько колдуны. От этого не зависит. В твоей родословной прослеживается данная еще в очень, очень давние времена космосом твоим предкам возможность (дар?) быть ближе к силам природы, а значит, т к. она часть Вселенной, и к ее тайнам. Это знание не зависит от происхождения. Скорее дело в сформированной некогда структуре внутри человека, напоминающей Вселенную же. Люди не столько похожи, как принято думать. И Дарвин – величайший изобретатель. Но это изобретение – самое глобальное заблуждение человечества.

Это сложно.

Формирование душевной структуры человека – дело большого количества разных сил. Чувство в этом смысле то же, что и гигантская ноосфера, «океан разума», только в меньших размерах. Взаимосвязь между чувством и людьми существует. Чувство же поглощает творческую энергию, вырабатываемую человеком. И это

служит дальнейшему его развитию, функционированию. Давая человеку как бы «сырец», энергию стихийности, оно в постоянной связи с вашим миром. Человек в зависимости от его способностей, желания, силы перерабатывает в свою очередь эту «дикую силу», использует на свои творческие познания. Но постоянно существует потенциал в самом человеке, запасник, где определенная доля энергетического уровня всегда должна находиться.

Ты спрашиваешь про биополе? Да, это непосредственно связано, но различие есть. Впрочем, ты уже слишком устала. Слишком сложные категории. Почитай для начала философские понятия, основы философии. Легче станет и тебе, и нам. Сейчас на твои «непричесанные» мозги очень трудно класть наше познание. Почему наше? Но мы – ты и космос – едины, так же как и все окружающие предметы и люди. Одна система. Замкнутая? Бесконечная. Очень сложно? Хорошо. До следующего контакта.


Вот так. И попробуй засомневаться. Но ведь все это – не я, я только послушно водила ручкой по бумаге. Значит, действительно дано? И они всегда со мной. Страшно и большая честь. И еще не знаю что.

Очень сложно и много для меня. Это поглощает все краски и звуки.

Загадала желание. Был очень глубокий контакт. И боль, и удовольствие. В конце прошел озноб, как бывает, когда знаешь, что все сбудется.


Только в юности можно так радоваться, вдыхать, наслаждаться жизнью. Главное – собой в этой жизни, когда все неприятности – всего лишь один неудачный день (хотя, может быть, я только сейчас так говорю, когда у меня такие сильные покровители – ведь раньше бывали очень значительные и глубокие депрессии). Просто смотришь в окно, и такая сила, уверенность, счастье переполняют все существо. Хочется скакать до пятого этажа. Делать милые пакости, улыбаться всем и особенно ему. Пусть его сейчас нет рядом. Еще вчера казалось – сердце разорвется от невыносимости, безысходности потери. Ведь мне не написать такого же сегодня. Сегодня – только радость. И музыка. И весна. И ожидание Москвы. И любовь ко всему и всем. И не найти никого, кто бы был в силах изменить меня. Настроение испортить можно. Еще как. Но изменить мою душу – нет. Я понимаю, что независимо от всех политических, экономических и других дел это время – самое лучшее. Не надо ожидать завтрашнего счастья. Каждый день предчувствие счастья, завтра, любви – и есть самое огромное счастье жизни. Всегда ждут чего-то большего в сравнении с сегодня и только потом осознают, что то время ни с чем не сравнить, что именно оно и было настоящей жизнью. Это ли и есть тайна Жизни, тайна Времени?

Так что»запрягай мечту в повозку дней» – и вперед!

Хотя меня и сильно беспокоят мои дела в школе, но ведь это такая ничтожность в сравнении, что я – есть, я – ни на кого не похожа. Я знаю – моя душа состоялась. У меня есть мой мир. И хоть в этой жизни не на кого надеяться, кроме как на себя, я не боюсь в нее вступать. (Но, наверное, это не совсем честно, я не могу так сказать, как же и без сомнений, тем более во мне ведь определенная частица от «homo soveticus»). Но ведь в самом главном – я себе верю. Один на один с жизнью. Это поединок или тот самый «контакт»? Это постоянное напряжение и оборона или взаимное сочувствие и понимание? Но если человек – сильный, ему не нужно обороняться от жизни, людей, так же как и атаковать. Просто он сумеет подчинить себе какую-то часть ее. Всеединство индивидуума, времени и места. Такого человека многие не в силах понять. Он слишком многогранен для большинства людей. Я совсем не провожу никаких параллелей. Это просто рассуждения. И все-таки с долей снобизма. Меня всегда к нему сносит. Ничего не могу поделать. Пока.

А может это правильно? Любое общество классифицировано очень жестко. От этого не уйти. И, естественно, существует интеллектуальное разделение.


Мне сейчас слишком хорошо, чтобы рассуждать на столь серьезные темы. Как я понимаю Пушкина, не любившего весну – «Весной я болен». Как же я понимаю эту «болезнь». Сила жизни из тебя фонтаном. Столько энергии, радости, самого обыкновенного человеческого счастья – солнце, небо, птицы. Миллионы улыбок рассыпаются во все стороны. Голова пуста пустотой переполненности в тебе всего этого. Этого восторженного апрельского, этого брожения «в крови» сумасшествия (от Маргариты) и проделок (от Бегемота). И вся свита Лукавого копошится вокруг. В ветре, деревьях, еще без листвы, в шагах, в молодежи, заполнившей, казалось, весь город. Вся свита искушает весенним теплом, разнеженностью и (вполне успешно) отвлекает от серьезных занятий, работы. И на все плюешь и уходишь с головой в Весну. Да здравствует Твое Величество! Покорена. Сдаюсь. Бегемот, побежали вперегонки по Земному Шару! Азазелло, голубчик, выброси кинжал подальше. Возьми меня за руку. Покажи мне глубину Ночи и ее прелесть. Мистер Воланд, простите мою смелость, позвольте обратиться – не покушайтесь на мою бессмертную душу, просто улыбнитесь со мной, улыбнитесь, где бы Вы сейчас ни находились. Взгляните. Хотя Вы везде. Вы сделаете пренебрежительный жест и расхохочетесь и пообещаете не мешать. И черный плащ, и шпага. И гроза. Пусть Природа смеется над моей наивностью, если только она соблаговолит меня заметить. Уже почки распухли. Совсем скоро, и Москва провалится в нежно-зеленое безумие, и я буду в нее влюблена. В мою весеннюю Москву. И она меня проглотит. И я увижу обратную сторону города и полюблю, наконец, навеки.


Солнце всегда не согласно с тем, что ты говоришь. Так уж оно устроено.

Такая интенсивность чувств, такая сила любви, что, когда все хорошо, этого уже мало. Поэтому большинство поэтов несчастливы в любви. Они не могут отдать всего себя предмету любви. Не могут целиком любимому. Большинство людей не могут «целиком». Им надо только на поверхности. Поэт (я имею в виду человека с обостренным поэтическим пониманием мира, не обязательно он должен писать стихи) выплескивает себя по мелочам, пустякам, вернее, ему так приходится. Дробится полнота восприятия, хорошо, если есть отдушина в творчестве. Но в жизни поэт обречен на несчастную любовь.


Май. 1991. Москва. И только я. Освобождение от всех причин. Жизнь превратилась в ожидание. И ничего в прозе. Только, закрыв глаза, ехать в метро и помнить. Помнить будущее. Помнить о бессмертии. Я знаю кое-что о своих будущих изменениях в жизни, очень хочу узнать о своих прошлых пришествиях. Я люблю общаться с космосом. Люблю состояние полной освобожденности и погружения в себя. Может, это медитация? Или что-то другое? Но это счастье. Это дар. Теперь опять о Т. Я была потрясена ее жадностью. Это страшно. Я решила – такой не буду никогда. И жить с ними невозможно. И подарки принимать. Я должна всего добиться сама. А если нет – выше судьбы не прыгнешь. Но я обещаю сделать все, все, все возможное, чтобы добиться в жизни всего того, о чем мечтаю и к чему стремлюсь. Я поняла: жизнь здесь всегда нравилась и привлекала, но она губит своей пустотой и никчемностью. Черствеет душа. И надо раз и навсегда сказать этому – нет. «И призраку телефонной весны скажу: „Прощай!“. Не надо бояться жить. Разве эта шмотка сделает меня счастливее? А независимость ни на что не купишь. Если И. жалеть нельзя, то Т. как раз можно. Судьба не ошибается. Всегда и только в десятку. Ее жизнь – это, конечно, не худшее. Но пожелать такое существование, иначе не назовешь, тоже никому нельзя. Я хочу построить свою жизнь сама.

Возможно, я максималистка и романтичная натура. Все такие в этом возрасте. И вообще, я – стрелец. А все стрельцы вечно уверены, что все наладится само собой. Но… я уверена, так и будет.


3.05. Сегодня видела его Величество Сатану. Собственной персоной. Разноглазый. Один глаз круглый, большой, другой – совсем щелка. Уставился на меня, изучает. Хотя он без очной встречи все про меня знает. Представлялся. Май – его месяц. Вроде, казалось бы, какая первая реакция? Страх? Ничего подобного. Меня просто душил смех. Я еле сдерживалась. Метро. Едем. Он на меня уставился. Страшный, Разноглазый. А я зажимаю губы, чтобы не расхохотаться. Такая сумасшедшая стала. Весело и все. Серый костюм. Хороший, естественно. Серые же ботинки. Волосы не совсем седые. Какие-то пегие. На вид дашь лет около 50. Среднего роста.

Я сразу догадалась, кто это. Мне хватило одного взгляда. Вдруг заметила, чувствую, кто-то смотрит. Сразу поднимаю глаза на него. И как ударом. Он! Но нет, не потрясение. Любопытство. Интерес. Удостоилась чести. Сама накликала на свою голову. Некого винить. Но в этот раз только на расстоянии. Боже упаси, я не хочу ни на что намекать. Но какое сумасшедшее любопытство.

С ним была женщина. Возраст? В таких случаях говорят, неопределенный. От 35 – до 40. На Маргариту явно не похожа. На ведьму? Тоже не скажешь. В сером плаще. На первый взгляд, обычная советская женщина. Но… что-то в глазах, в губах. Вроде сидит спокойно, а какая-то зыбкость в лице. Как улыбка Джоконды. Неуловимое, притягивающее и дьявольское. Странное зрелище – эта пара в сером. Ну внешне ничем не докажешь что-то особенное. И знаешь, что как будто все это – сейчас не здесь, не то. Я еду в метро, а как-будто нахожусь в другом месте. Растворяюсь в предметах. Ощущение раздробленности, раздваивания, распадения на части. Я тут, и меня нет. Очень странное состояние. Казалось бы, такая встреча должна глубоко запасть в память. Хотя у меня с самого утра было непонятное ощущение тревоги, непокоя. Что-то внутри зыбкое, туманное, неприятное. Не знаешь, что делать, что сказать. Потом поехала гулять по Москве. Вернее, ездить. Из окна наблюдать ее весеннее великолепие. Для меня ничего не может быть прелестней майской солнечной Москвы. Очарование. Поцелуй нежности. Обо всем забываешь, когда проваливаешься в зеленоглазое безумие дворов. Хорошо, легко. Но, тем не менее, тревожность, зыбкость сохранялась весь день. Вечером все заслонилось проводами дяди в Женеву. Шампанское, закуски, шоколад. Волнение и прощальные слова. Так что я даже не вспоминала об этой необычной встрече. Хотя, возможно, такое бывает лишь раз в жизни и то не у всех.

Может быть, это кощунственно, но мне повезло.


4.05. Сейчас сижу на кухне. Окно открыто. Солнце сквозь рябоватые облака – бабочкины крылья. Деревья в зелено-хрупких вуалях. Ветер колышет занавеску. Белая, прозрачная, задевает мои волосы. Целует ветром. Влюбленная в солнце и май. Опять какое-то неопределенное чувство. Как будто вместе с ветром залетают еще чьи-то невидимые воспоминания, неуловимые, но осязаемые всеми чувствами, которые в тебе есть после шестого. Сегодня настроение синего карандаша. Сегодня день поклонения весне. Ее апогей, ее великосветское безумие. Царит, смеется и хулиганит. И ветер – ее первый придворный – до обморока зацеловывает листья и траву.

Если я когда-нибудь и добьюсь успехов в жизни, то это будет не благодаря аттестату и знаниям по физике и химии.

Май. Как подумаю, что завтра возвращаться – пусто. Как-будто отнимают сердце.

Настроение: весенняя Москва. Москва. Наслаждение от звуков этого слова. Нежно-зеленое головокружение. Мелькание страниц. Быстро-быстро. Ветренная

гордость. Не легкомыслие, а гордость ветра. Ветер, провозгласивший начало мая. Ветром дождь читает алфавит листьев. Наизусть. Вслепую. Я хочу быть с тобой, Москва. Весной приказывают только облака и лужи. Май – не для раздраженных. Много лет, много стольких ветров и дождей. Я очень хочу быть частью моего города. Любимой и красивой частью. Тверская. Красные Ворота. Арбат. Памятник Го – голю. Преображенка. Все богатство звуковой тональности. Отпечаток ладони на мокром песке.

Когда приезжаю в Москву, я возвращаюсь. Здесь все мое. Принадлежит мне. Я здесь жила всегда. Все, что меня составляет – в этом городе. Удивительная легкость. Мне здесь радостно бывает, бывает и больно, но здесь – я у себя. Моя судьба и судьба города навеки. Во всех стихах, где есть слова «город мой», я имею в виду Москву. Никакой другой город на планете не сможет стать роднее для меня. Слова «дорогая моя столица, золотая моя Москва» совсем не пустой звук для меня. Я безоружна перед воздухом мая, суетой улиц, москвичами со всеми их пакостями и откровениями. Я проваливаюсь с головой в будоражащую, тревожную жизнь. Всегда что-то ненадежное и заманчивое в этой спешке. И никогда не возникает ощущения неестественности, дисгармонии себя и окружающего, как это всегда бывает в Казани. Я просто не задумываюсь о таких вещах. Я приезжаю – возвращаюсь из гостей, из разлуки, из временного. Мой дом, мое «я» – здесь. Любимый город. Откровение майской ночи. Штраус. Вальсирующие призраки в отражениях луж. Лужа, каждая лужа думает, что она единственная отражает луну, ее зеркало. Или того больше, она и есть настоящая луна, а та высоко, где-то, теряющаяся в тучах, только бледный двойник. Сатанинские балы тоже бывают в майскую ночь. Как часто повелитель тьмы удостаивает посещением мой город? Я опять про то же. Все мне не терпится. Лезу с расспросами. А не могу не думать. Теперь тем более. Москва просто заговаривает бредом одержимым, втягивает в свою головокружительную, очаровывающую весну. Весну – сказку. Весну, которая здесь по-настоящему осознает себя королевой. Балы. Боли в просторах Вселенной. Невозможность высказать переполняющего тебя неправдоподобного счастья. Ступает за тенью своей, нет, не весна, напоминание о хорошем. Память. Прошлое растворено в каждой клетке каждого дома, булыжника, небе, шумных улицах и робких переулках. Сумерки распахивают объятия, и глубоким обмороком уже до утра забылись крыши и ограды. Деревья, окна, асфальт готовы к ночной жизни. Как и у всех уважающих себя господ, у них есть фраки и бальные наряды. Но не каждому дано увидеть. Даже если пробродить всю ночь напролет с полевым биноклем по улочкам старой Москвы, ее потаенная, как и у луны, обратная сторона не откроется. Ее не увидишь глазами, и потрогать нельзя. Скажу так: когда в дело идут все чувства после шестого, скудные границы трех измерений малы. Ты влюбляешь себя в город, и так больно. Будто испытываешь притяжение нескольких звезд. Всей силой напряженности лунных дорожек влюбляешь город в себя. Тогда дорожки уже застенчивы. И мягкие улыбки ласковых губ. Прикосновение изящной руки в лайковой перчатке. Невооруженным взглядом видишь передвижки времени в падающих со всех сторон восклицаниях. Звезды? Переодетая свита Сатаны дурачит обывателей, подсовывая чудеса полтергейста. От нежности застывает самая неугомонная площадь. Фонарям приснилось: они – деревья, с особой судьбой. Высоко! Да, они тоже спят. Иногда. Боятся не спать. Лишиться замечательной сказки о таком аристократическом происхождении. Но деревья, деревья старых переулков – настоящие лорды. Гордые своей спокойной грустной жизнью. Если тебе разрешают плакать, ты уже чего-то стоишь. Ты заслужил право на судьбу. Мое почтение вам, деревья. Боюсь обидеть всех остальных. И вас. И вас. Всех люблю, объясняюсь на таком понятном языке. Потому что разговаривает сердце. Один на один. Это ответственно. Отдаешь себя, не часть, а всего, всю. Это же то же: «Мы с тобой одной крови, ты и я».

Перечитала Булгакова «Мастер и Маргарита». А если так: «Я и Мастер», «Маргарита и Москва» или проще: «Мастер». Освобожденное. Болезнь непокоя. Я – Мастер? Мастер во мне? И во мне вся Маргарита. И нести на себе все связывающее с любимыми сердцами. Тяжесть или свобода от переполненности до краев любовью и строчками? Размахнуться руками в темно-синюю пустоту. А звезд сегодня не видно. Капли только лениво отстукивают свое о карниз. Вдруг у Булгакова меня поразила одна деталь в описании Воланда, не потому что это – единственное совпадение внешности, а потрясение только теперь, что это действительно правда – я Его видела. Несколько минут была не в себе. На Воланде был «дорогой серый костюм…в цвет костюма туфли». Это действительно полностью совпадающая деталь. Во всем остальном заметные разночтения. Но было бы глупо думать, что во все времена он является одинаковым. Совсем наоборот. Его трудно узнать от постоянного смешения стилей и эпох. Каким бы он мне ни явился, я поняла бы – он. Дело в откровении свыше.

Настроение синего карандаша на исходе. Точнее, на исходе дня. Я сильно устала, завтра опять в вынужденную разлуку, к любимой моей маме. Мама и Москва – одно и то же, кого больше всех любишь. В обеих все мое настроение. Карандашей всех цветов радуги. Палитра. Да нет, в обеих вместе неделимо – Мастер и Маргарита. Вдохновение и Любовь.

Настроение тонких пальцев. Грустный рояль. Его любимое – «Лунная соната». Моя тоже. Это однажды случайная встреча. Один раз в судьбу. Благодаря тонким пальцам.

Небо в глубине своей всегда грустное. Это его суть. И невозможно это скрыть. Если действительно по-настоящему любишь – это грусть. От большого. От ценности своего чувства в жизни, в жизни неба. Сейчас еду в поезде. За окном дождь. На стекле со стороны сумерек – капли. Вот одна мед-лен-но стекает. Слеза. Дождь разжалобил стекло. Кажется, оно не выдержало и от тоски, одному ему ведомой, расплакалось. Хотя нет, я его понимаю. У меня тоже бывают такие минуты. Даже слишком часто.

Совсем ночь. Что-то утробное в ее истине и вместе с тем очень высокое. От Бога. Талант быть ночью? Полночь – россыпь таланта. Каждое время суток соответствует определенному дару. Каждый понимает по-своему. Больше и все-таки лучше лично мне пишется по утрам. Хорошее настроение бывает в любое время. Но главное понять суть: что ближе, что соответствует твоей судьбе, внутреннему больше. Единство себя и Времени. Я обожаю вечер, полночное небо и природу. Но все-таки мое – утро. Утро – мое обручальное кольцо с чем-то неведомым. Я его всегда ношу на мизинце. Утром и самый большой творческий потенциал. Некоторым пишется хорошо ночью. Так что это не объясняется только отдохнувшим организмом.

Потихоньку уходит шампанское опьянение. И вместе с ним я чувствую почти физически настроение Москвы. Та легкость, вдохновение, открытое сердце.

Я думаю, если бы сейчас мне дали возможность приехать в Москву и жить там с твердыми гарантиями и пропиской. Я, наверное, не знала бы этих исступлений? Но это ужасно. Я хочу всей силы вдохновения, прогорать. Я, по сути, космополитка, мне вечно надо ездить, набираться впечатлений. Из разлуки по-другому смотришь на многие вещи. Действительно, все проверяется разлукой. И вознаграждается.

Мы сегодня с Таней «искупались» в шампанском. Не рассчитали или шампанское такое было «заговоренное» – фонтаном из бутылки повсюду. Лицо, руки, волосы – в шампанском. Весело! Это все мое.


Новелла Матвеева. Хорошо, но не до конца. Бывают строчки – откровения, но иногда. Вдруг – обычное нравоучение. Красивая мысль в грубой упаковке. Хотя в целом слаженно и красиво. Не хватает ощущения, что действительно «поэзия есть область боли».

Как я люблю этого человека! Невыносимо, безнадежно, до болезненности. И знаю, уже обречена – любить его всегда, где бы я ни была, с кем бы он ни был. Судьбе было угодно устроить нам это испытание разлукой. Пошел второй год, не вижу, не смотрю в глаза. Без этой насмешливой улыбки, этих рук, этого невозможного ежедневного вранья – пусто. Пустынно. Одна.

Притяжение магнитное и понимание без слов. Главное – в глазах. Но мы сами каждый раз продлеваем разлуку. Оба знаем, что любим и…молчим, не встречаемся, даже избегаем. Непонятно? Но так и есть. Боимся, что все кончится слишком быстро? Прогореть? И еще черт знает, отчего. Просто мы не вместе. И сейчас это для меня – пытка.


10.05. Сейчас сижу, слушая Розенбаума, и опять вспоминаю его. Просто извожу себя воспоминаниями. Растревоживаю сердце, тереблю незаживающую ранку. И вряд ли она когда-нибудь заживет. Боль, конечно, приглохнет, притихнет, но будет постоянной. Разной интенсивности в разные периоды жизни. Я совершенно уверена, что мы две половинки единого целого, которому судьба предоставила счастливую возможность (случайность?) найти друг друга. Как когда-то в детстве сказала маме, говорю: так сильно люблю, что плакать хочется. И это не потому, что не вместе, а такая болезненная, обостренная, до исступления (до сжатых зубов) любовь, что действительно, только плакать от этого счастья. Странно? В чем счастье? В том, что мне выпало и испытать все это, мне дали такую силу – выразить себя в любви.

Мы встретились – судьбой так было задумано. Встретились двое, которые должны встретиться. Но не всегда (даже очень редко) это получается. Мало кому выпадает найти свою половинку. А мы – увидели, повстречались, поняли и… оттолкнули? Испугались? Который раз перебираю сердцем все эти вопросы. Я ни минуты не сомневаюсь, что мы созданы друг для друга. Это вечное. И я благодарна судьбе за это счастье. Но мы не вместе. Я его не вижу уже больше года. Не слышу, не дотрагиваюсь до руки, не смотрю в глаза, но чувствую каждой своей клеткой его постоянное присутствие во мне. Все его существо – чувствую, как свое. Может быть, отчасти благодаря ему я смогла все невзгоды пережить, найти в себе силы справиться, встать на ноги. И, наконец, благодаря ему я пишу. Мой дар от воссоединения двух половинок целого. Мы оба решили, что лучше не быть рядом. Хотя это было бы не совсем честно так говорить. Всегда во мне есть желание – увидеть, обнять, быть вместе, рядом, всю жизнь. Но, в конце концов, я понимаю, что это бы, наверное, обедняло и меня, и его. Мы никогда не говорили о своих чувствах. Но почему обязательно говорить, словами самого главного не скажешь. Я все понимала, когда видела его глаза. Он все понимал, когда чувствовал прикосновение моей руки. Очень тонкая, но крепкая стенка всегда была между нами. Ее поставили мы сами. Всегда было: вот чуть-чуть – и все. Слов никогда не надо было. Были бы счастливы. Всегда что-то происходило в последний момент, и все оставалось на своих местах. Мы никогда не думали о каких-то препятствиях, мы были так близки, что нам все равно было, с кем каждый в данный момент «ходит», «живет». Мы знали: это – мгновение, а вечность – я. Просто оставалось что-то на потом, на когда-то, просто не было никаких сомнений, что ничто, кроме нас самих, не помешает нам быть вместе. Все это я ощущаю теперь, через расстояния, время, лица. Тогда было сложнее, трагичнее, но это – действительно так. Мы немного просчитались, отбрасывая судьбу на задворки физической жизни. Может, я и не права? Нам по 17 лет. Что-то возможно впереди? Жизнь? Короткая связь? Вспышка страсти и такое же быстрое охлаждение? Все это возможное не существенно. Главное – постоянное ощущение любимого в себе и знание, что любим. Теперь я и в этом не сомневаюсь. Любит. Не знаю, насколько он так же во всех этих сложностях разобрался, но интуитивно чувствует. Конечно же. Может, он прав? Лучше оставить все несостоявшимся, искренним и невозможным, ни на дыхание не приблизить любовь издалека. Я ведь сама боюсь «кинуться в страсть» с головой. Моя вечная болезнь – боязнь окончания (возможно, плохого) на всякий случай. Я знаю, что это плохо. Но победить болезнь сможет какой-то человек, который не силой физической, силой духа, творческой своей личностью в состоянии будет удержать меня рядом. Конечно же, сильно любить. Очень сильно. Он это вряд ли сможет сделать. Все-таки в дуэте кому-то выпадает любить больше. Именно тот, кто любит сильнее, больше, диктует, оказывает большее влияние на отношения двоих. И в «этом дуэте – роли диктую я». Я его очень люблю. Но я не хочу диктата. Так что будем продолжать любовь на расстоянии. Я чувствую, возможно, совсем скоро, появление около себя человека, о котором я уже говорила. Господи, а не хочется как…Но это, как и все, неизбежно. Я не буду жертвовать своей жизнью (материальной). Я пожертвую любовью. Я его всегда буду любить. Я этой любви не предам. Я скорее жертвую кусочком своего сердца, а не цельностью натуры. Но… подождем. Все эти вопросы безжалостно уничтожает время, а только кажется, что они решаются сами собой.


6.05. На меня наезжает депрессия. Так и есть. В школе – хуже не бывает. Кошмар. Аттестат со сплошными тройками. Не думать об этом не могу – не совершенна. Я выдыхаюсь. Мне нужен воздух. Чистый, московский. Такие перепады настроения неприятны, но неизбежны. Сейчас я совершенно разбита. Усталость доводит до отупения. Но это плата за балдеж в Москве. Все поровну. Закон природы. Такое состояние, когда очень охотно и легко пишется. Но неужели и этим самым дорогим жертвовать? Приходится, черт возьми.


11.05. Живу только мыслями о Москве, о нем, о чем-то неведомом счастливом. Ожидание будущего счастья – так банально. Воздуха мало. Не хватает. Мало слов, чувства настоящего. И от этого больно. Знаю, сейчас нужно во что бы то ни стало кончать школу, получать аттестат, но, боги мои, до чего тошно! Пусто. Сижу и слушаю одну и ту же песню. Грустную, очень нежную и оставляющую ощущение близкого счастья. Еще одна ночь, одна дверь, одно последнее усилие и одна боль – и все равно, все у меня получится, сбудется. Боги! Не оставляйте мою душу в это невозможное, весеннее время. За окном – ветер, нежно-солнечно, деревья. Зеленое, бессмысленное, радостное настроение там. А у меня? Меняется по пять раз на дню. Безудержное веселье сменяется приступами слез, и меня всю раздирает от горечи, одиночества и непонятностей. А то – ощущение абсолютной твердой уверенности – я все могу, и все мне покорится, и судьба особенная и счастливая ждет. Но вдруг опять – вспоминаю единственно дорогого любимого человека и оттого, что не вижу его глаз, схожу с ума и болею. Не понимаю сама себя. Не понимаю – чего хочу, к чему стремлюсь, чего мне надо от жизни, есть ли цель и что вообще есть вокруг меня. И кто я здесь? Да зачем? Не понимаю ни секунды, ни единицы, ни пылинки, составляющих все то, что люди называют «жить». Что со мной станет? Мне все равно. Я не знаю. Я не понимаю. Сейчас Весна. Мне странно, непонятно. Это только сейчас. Что-то изменится, конечно, потом. Когда-нибудь. А я не могу когда-нибудь, я – сейчас. И мне плевать на все остальное. Путь в Москву – только через аттестат. Через эту чертову ненужную бумажку – пережиток совковой системы. По-другому нельзя. А я сижу целыми днями на диване, слушаю нежные красивые песни, читаю любимые книги, пишу стихи, думаю о нем и ничего больше не делаю. Все понимаю – ужасное легкомыслие и преступление по отношению к самой себе. Как будто спокойно наблюдаю за чьей-то жизнью, происходящей где-то, не здесь. Чужая жизнь. Не вмешиваясь. Я пропадаю. Мне не сдать экзаменов, хотя я на словах всех и, в первую очередь, себя убеждаю, что это пустяки, куда мне деваться, непременно сдам. Москва, расскажи, к чему приведет меня эта легкомысленная ничтожная жизнь. Не выдержу ее невозможности и прощусь. С «прости» начну или все попробую и стану настоящей. Пока я в себе такой силы не чувствую.


11.05. Удивительное сегодня небо. Потрясающие сумерки. Наверное, такие бывают раз в сколько-нибудь маев, разлук, лет, в конце концов. Из окна открывается замечательнейшая перспектива. Там, за рекой, закованной в бетон, за зданиями, кранами строек и трубами, изрыгающими клубы рваного дыма – это небо. Палитра – сказочная. От зданий широкой насыщенной лентой – оранжевая, густая, на ее фоне четко, контрастно вырисовываются мельчайшие детали зданий. Дальше – узкая, с перерывами, где-то широкая, а где отдельными, едва наметившимися штрихами – малиновая, грязно-розовая, иногда переходящая в персиковый или почти сливающаяся с оранжевым, жирафьим большой полосы. Сейчас увидела – в доме напротив – окна, цвет в некоторых такой же, как и на небе. Непривычная гармония. Над малиновым – светлее, цвета топленого молока. Слева – шире, глубже, с тонкими черточками туши. Будто тонким японским пером проводят линии. Справа – тонкая, сливающаяся с темно-голубым, которое постепенно захватывает все небо. Голубизна не густая, до прозрачности, а как бы подернутая едва различимыми розовато-серыми тенями. Вообще, ежеминутно цвета меняются. Убавляются одни, становятся интенсивными другие. Но в любом мгновении в памяти остается неповторимая картина красок, звучание красок, их гармоничного и единственного сочетания. На желтой великолепной чаше неба – черная ворона, размах ее крыл. Впечатан контур резко, болезненно. Перед домом – деревья, тополя. Каждый листик от ветра вытянут в изящном стремительном порыве. Каждый можно рассмотреть подробно. Но вся эта зеленая шевелюра на желтом фоне – черная. Вся эта шевелюра странно волнует и поражает чистотой линий, движений и плавностью. Ощущаешь, как никогда, единство себя и всего этого необъятного величественного мира звуков, прикосновений, чувств. Цельность вечного, непреходящего и такого мгновенного, едва уловимого «однажды». Того, что я вижу сейчас, больше никогда не будет. Это миг. Вздох. Это единственное, неповторимое, прекрасное чудо. Чудо жизни. Открываешь ее тайну, приоткрываешь полог и каждым взглядом ловишь, вчитываешься в ее глубинную грусть и нежность. Зажигают огни. Ветер беспокоит, тревожит. Небо удивленно синеет все больше и надрывнее. Весь фон – то невозможное для передачи обычными словами очарование, когда вот посмотришь – так, и уже через несколько секунд что-то безвозвратно потеряно, уже другое. Едва ощутимая, да, даже не ощутимая, а проникающая в тебя интуитивно, шестым чувством весть, на одну тональность не выше и не ниже, но в другое измерение, куда-то вглубь, внутрь боли, радости, того мира чувств и эмоций, который властен над нами и в то же время такой незащищенный, открытый сейчас. Еще темнее. Какая-то новая песня. Великолепие сумерек – в невозможности о нем рассказать всего. Объяснить их царственную аристократическую природу. У самого горизонта оранжевый буреет. Запекшаяся кровь. Все небо как бы стекает книзу. «Меняется в лице». Скоро, скоро все поглотит насыщенная синь. Нежно кошачьей лапкой отбросит следы жирафьей окраски и провозгласит свое могущество. И воцарится черная кошка ночи. Сумерки великодушно уступают и медленно (мгновенно?) стекают, улетучиваются в никуда, растворяются в предметах и стихах. Не прощаясь, по-английски. Но только не напрасно. Не в пустоту, в чье-нибудь сердце, память. Хоть в одной строчке, улыбке сохранятся. Не только во времени. Как всякая жизнь. В душе. В душе космической, одной на всех. Красивая короткая, как вспышка, жизнь. Прекрасный уход. Небытия нет, есть переправы в свою следующую неведомую оболочку, жизнь. Есть вечная смена лиц и состояний. Самое мудрое устройство – вечный двигатель самой природы, и бессмысленно искать его в технике вне ее. Этот двигатель основан на бесконечности перевоплощений всего, что составляет Вселенную. Не только люди и животные, все предметы, явления природы, настроения, пылинки воздуха имеют право на свое «я». Вот первая звезда. Еще одна. Как сквозь туман. Или это затуманился ее взгляд? На горизонте – белые тросточки скоро совсем исчезнут и… Да здравствует ночь! Новая жизнь! Новое «я»! Приветствую тебя и уважаю, как любое независимое во времени и Вселенной существующее. Кем бы ты ни был раньше, сейчас ты – ночное небо. Ты – есть. Рождение нового. Судьбы. Пусть короткой. Мудрой или бесмысленной? Божественной? Очеловеченной? Или что-то совсем новое, неизвестное, недосягаемое для скудного разума? Не знаю. Пока не знаю. Так здравствуй, Жизнь. Спасибо за то, что ты есть, и я могу говорить с тобой. Пусть в этом разговоре говорю одна я. Ты скоро ответишь. Я знаю.

Картина: все полотно – чернота ночи. Бархатный, насыщенный густо-черный, от края до края. Крошечные бледно-желтые точки: звезды, как в тумане. Вокруг каждой дымка, аура.

И все ощущение туманного взгляда изнутри картины, а не с нашей стороны (стороны зрителей).


12.05. Утро дарит меня своей свежестью, чистотой мыслей и ощущений. На все смотришь по-новому, по-радостному. И ветер опять сходит с ума. Ну и что! Ветер нетерпеливый, тревожный, легкомысленный. У него много характеров. Сейчас он – беспокойный и вселяет это беспокойство всем, кого касается.

Мне все больше и чаще думается о прозе. Я предполагала, что когда-нибудь буду писать прозу, но это терялось в далеких перспективах. Я не чувствовала в себе еще силы и мастерства, необходимого запаса знаний. И вот сейчас все больше и больше тянет именно к прозе. В голове еще не оформившиеся, но ощутимые планы, задумки постоянно напоминают. Еще не знаю, ни о чем писать, ни как, но уже уверенность – непременно буду. Так же – желание изобразить многое на холсте. Очень хочется писать красками. И знаю, если попробую – получится. Есть чем поделиться, сказать свое, непохожее.

Какое-то ослиное упрямство – не учу ничего и все. Гибель неизбежна. А в Литературный хочется. Хотя больше хочется непосредственно в Москву.

Теперь каждый день небо по вечерам преподносит сюрпризы. Сначала все оно нежно-голубое, а изнутри, из глуби его очей, чуть различаемое, как божественный свет, как нимб, розовое марево очень нежно и кротко. Потом розовость опять перетекла к горизонту, к домам, и загустела, вытянулась в полоску. Рваные клочья грязного дыма, выползающие из труб, на этом изящном розово-голубом фоне преображаются. Небольшими причудливыми кусочками медленно проплывают по очарованной небесной глади. Они уже синие. В них даже что-то романтическое, от сказки. Насыщенная голубизна зовет меня к себе. Небо всегда имеет власть надо мной. Непонятную, необъяснимую, меня всегда тянет к нему. Стоит посмотреть в его чистоту, открытость, и уже не можешь оторваться. Вытягивает из тебя всю любовь и боль. Над горизонтом еще широкая розовая полоса, она излучает свет, и от него голубизна над полоской светлее, ласковее. Сумерки уже бормочут что-то о предчувствиях, и топчутся на подступах наших измерений, и опять охватывает необъяснимая тревожность, волнение столь легкое и неуловимое, будто и нет его, и вот оно – где-то в воздухе, часах, шумах вечерней улицы. И рассказать не могу всего. И снова берусь за ручку, потому что не в силах оставить без внимания такого великолепного зрелища (одну из жемчужин Вселенной) и всех мыслей и ощущений, которые охватывают душу при виде прекрасной картины.

Коллекционировать небо. Так только что сказала мама, выслушав мой длинный монолог, – объяснение в любви моему непревзойденному небу. Очень хорошая мысль. Ну, что же, попробую начать эту коллекцию. Два образца уже есть, вернее, два дня. С богом!


15.05. Конечно, главное событие – день рождения Булгакова. Но, к своему стыду, сегодня я почти не вспоминала об этом. Но ведь можно помнить каждый день и любить не меньше. Днем было очень хорошее настроение, ходила с Лариской по Казани с цветами, плеером и смехом. Весна даже Казань преображает, хотя, когда на сердце легко, просто не обращаешь внимания на окружающее. Тем более, если чувствуешь, что хорошо выглядишь, и многие обращают на это внимание.

Вечернее небо – снова очарование. Такая нежная голубизна. Юность бирюзы. И тонкой кисточкой розовые разводы, хотя и неравномерно, но удивительная гармония. Все небо слилось в однажды. Подрумяненный ломтик закатного неба город, как на подносе, преподнес сегодня. Любуйтесь, радуйтесь ясными, глубинными глазами.


17.05. Сегодня мы разговаривали о современной литературе с мамой, и она мне напомнила мои слова «я не хочу быть интеллигенцией, я хочу быть народом». Смешно стало. Это я так думала в классе где-то седьмом, когда хотела быть крутой. А теперь, теперь я хочу быть с ними рядом, с людьми духа. Я себя с ними и чувствую рядом. Я хочу, чтобы меня признали равной.


25.05. Попытка автобиографии.

Не думаю, что моя биография какая-то особенная. И, наверное, она не займет много места, даже в подробном изложении. Мне не трудно описать события моей жизни, все они так или иначе отразились в стихах, и, наверное, я не смогу многого добавить к ним, даже излагая свободным стилем.

Год рождения – 1973, 20 декабря. Живу в Казани. Сейчас мне 17 лет. В этом году кончаю школу. Из предметов любимые: история, литература, английский. Большую часть времени стараюсь отдавать именно им.

Вот, пожалуй, этим пока и ограничиваются основные факты. Мой послужной список. Внешне все выглядит так.

Но здесь я хочу больше написать о том, что значат для меня стихи, и как они возникли в моем восприятии мира.

Первые стихи я начала писать лет в 8-9. Но это было несущественно. Они много не стоили.

Понимать, что для меня они – частички сердца я, наверное, начала не так давно. Может, в середине прошлого года.

Когда, уже просыпаясь, знаешь, что сегодня будешь писать, не обязательно твердо зная про что (хотя часто тема вынашивается и довольно долго), – это чувство необъяснимое. Когда в тебе уже так много всего, что невозможно не поделиться хоть с кем-то.

Я считаю, что большое влияние на меня оказали поэты Серебряного века. Я много читала Гумилева, Пастернака, Ахматову, Бальмонта и др. Я осмелюсь сказать, что сильнейшими поэтами этого периода для меня остаются Маяковский и Мандельштам.

Я не буду говорить, что кого-то из них напрямую считаю своим учителем. И это понятие достаточно условно. Мне видится – каждый во всем многообразии своих индивидуальных качеств. Масштабов, в первую очередь, личности. Цельность – не неоднозначность образа и поэтического дара и человеческого характера.

Я не хочу сказать, что когда ощущаешь во всей полноте силу личности, она невольно начинает довлеть (давить) над твоим собственным восприятием жизни и поэтическим слогом. Главное – вбирая в себя все новшества, образы и страстность поэта, уметь не опуститься до повторения и, как бы перерабатывая в себе их творчество, писать нечто совершенно другое. Под преломленным углом света замечать какую-то непохожесть.

Я совсем не хочу сказать, что ставлю себе целью, во что бы то ни стало писать необычно, прибегаю ко всяческим приемам, лишь бы не казаться на кого-то похожей.

Я пытаюсь объяснить, как, понимая и принимая совершенно различные поэтические индивидуальности, можно любоваться, восхищаться ими, но когда пишется, забыть, что существуют какие бы то ни было каноны, системы сложившихся образов, способы стихосложения, даже рифмы. Но, естественно, знание всех этих правил необходимо, без них невозможно было бы вообще писать. Главное – помня их, суметь в нужный момент забыть и писать, как мыслится мне в эту минуту.

Я не буду оправдываться, заранее предвосхищая обвинения в символизме.

Я никогда не выдумываю образы, они приходят сразу и очень красочно. Я всегда их вижу. Для меня большое значение имеют зрительные картины, цветовые пятна, и, кажется, событие выглядит как-то выпукло. Его уже видишь (событие, явление, предмет, чувство) с разных сторон.

У меня мало сюжетных стихов, не потому что в моей жизни мало запоминающихся ярких событий. А просто эти события в каждом из них, все, даже маленькие стихотворения, чисто образные (природные или чисто символические). Через них преломляются все мои чувства и поступки.

Я пробую описать не какое-то физическое явление, а более мое внутреннее состояние в этот момент. Я запоминаю не столько, что происходит в этот момент, а какими чувствами, эмоциями, переживаниями заполнено сердце сейчас. И когда вспоминаешь себя, тогда именно по чувству легче передать это через стихотворение.

Я не пытаюсь иносказанием ярче подчеркнуть образ (тут я больше внимания уделяю аллитерациям и разбивке строчек – для ритмической выразительности). Я вижу мир таким, каким он представляется в моих стихах. Я все это вижу и могу ответить за каждое слово и объяснить, почему использовано именно оно.

Конечно, я согласна с Н.Глазковым:

Бывает так, стихи имеют

Еще второй и третий смысл.

Нельзя воспринимать стихи в пространстве наших трехмерных измерений. Для их восприятия вообще необходимо многомерное восприятие жизни и Вселенной как составной их части, если можно так выразиться.

Я часто употребляю слова, казалось бы, совершенно неуместные в сочетании друг с другом. Но ведь сложные для быстрого восприятия. Надо только попробовать раздвинуть рамки привычных объяснений и заглянуть и за них и внутрь себя. Подумать чуть-чуть больше. За каждым образом не столько красочная, экзотическая метафора, но и целый маленький мир, со своими условностями. Его можно понять и привыкнуть.

Еще о рифме. Я не считаю ее необходимой в том качестве, в каком она существует по большей части – в конце строчки. Рифма, мне кажется, даже ограничивает как-то возможность высказывания, сдерживает в рамках окончания. Мне стали скучны только рифмованные строчки. И я порой сознательно избавляюсь от рифмы. Должны быть созвучны строки, слова в разных частях строк. Когда они так перекликаются, аукаются, то это интереснее. У каждого стихотворения существует своя тональность, музыка, ритм. Только это нужно услышать.

Но всегда для меня главное в стихах, без чего они не могут дышать – искренность перед самим собой. Искренность даже до болезненности. Без этого нельзя писать. Не поднимается рука.

Это постоянное напряжение мысли и легкость, когда стихотворение «идет». Чувствуешь просто радость, что вообще я такая есть, и у меня есть всегда что-то, о чем я могу сказать, себе, в первую очередь и другим. Удивительное чувство. И когда я в полной мере ощущаю себя под властью своего сердца – мне хорошо, счастливо.

Я смею надеяться, что мир моих стихов не останется только лишь моей собственностью. Кому-то, возможно, станет близким и привычным.


30.05. А. Пушкин – гениальный поэт, непревзойденный. Но до чего земной (в хорошем смысле, за него отвечает Земля, певец любви к ней). Он прекрасен, но весь здесь. Им восхищаешься, и это восхищение реальное, настоящее, земное. Опять же очень трудно объяснить. Лермонтов весь устремлен к Небу, к чужому и далекому прекрасному, но не земному. Его глаза не тут – за пределами. Ему дано видеть иное. Это судьба. То же есть и у Мандельштама. Смею предположить – могло бы быть у Маяковского и у меня (отчасти), но я серьезно.

Такими наглыми сравнениями я ничуть не хочу умалить гений и заслуги Пушкина, просто хочу понять разницу мировидений.

Небо в сути своей всегда грустное. Лермонтов – певец Неба. Он проживает свои дни вне жизни, там, где время движется намного быстрее. Он прогорает. За каждого поэта отвечают силы небесные или силы (духи) Земли. Одни других не хуже и не лучше. Они разные. Претензий быть не может. Небо помогает не многим, дает силы, любовь, но забирает, потихоньку вытягивает душу. Медленно, болезненно. Почему такие поэты часто уходят молодыми? Раньше из земной оболочки вырывается к чужому неведомому или истинно родному, близкому душа. Духовных сил, внутреннего уже не остается, чтобы жить дальше. Он все увидел на Земле, она ему мала, презренна. Жизнь прогорела, не успев вступить в полосу зрелости. А все равно, как хочется жить! Какая огромная пропасть между состарившейся душой и молодым здоровым телом! Из-за этого накала интенсивности страстей в сердце – усталость, опыт, боль, страдание и Боги, желание, желание жить, любить еще и еще! Но Небо сейчас беспощадно! Оно мягко, но настойчиво опять напоминает о себе. И в один прекрасный день, смотрясь в него зачарованными глазами, делает поэт ему навстречу шаг. Какая разница: дуэль, самоубийство или что-то другое. Дальше здесь – не хватит души. Не хватит сердца бить на куски, отдавая этой прекрасной, любимой, единственной Земле. «Поэты умирают в небесах».


31.05. Неважно, с какой строчки начинается стихотворение. Главное, чтобы все оно было – единая гармония смысла, звуков и души.

Но окончание очень важно. Оно вбирает в себя по капле, вздоху из всех предшествующих строчек. Окончание – не многоточие, а выход в новые пространства души.


21.06. Все. Школа позади. Уже с вчерашнего вечера прошел день, а мне нет освобождения. Так странно грустно и одиноко. Я ощущаю свою ненужность, чуждость миру и людям. Это, видимо, большей частью от самолюбия. Но сейчас мне от этого не легче. А что если я – пустоцвет? Ошибка судьбы? Все, о чем я мечтала, глупо и безосновательно? Да, есть определенные способности и склонности, ну и что?…

Я чувствую вину перед своим классом. Это никому не нужно и может показаться странным, но так и есть. Я чувствую ответственность перед ними. Они, поверили в мою особенность, они ждут от меня во всей моей жизни того, что хотели бы видеть в талантливой однокласснице. У меня сейчас – кризис. Я который раз ломаюсь. Но сейчас особенно больно, даже тошно, потому что я разбираю свою душу по крохам, заглядываю в самую глубь себя, извлекаю неприятные черты. Это самобичевание? Критический анализ себя со стороны? Это невыносимо тоскливо и душно.

Я ответственна перед ними. О себе уж не говорю. Я дала им повод (надежду) поверить в себя. Конечно же, многие из них так ясно не формулируют для себя все то, о чем я сейчас говорю. Это расплывчато, на уровне интуиции. Так-то им нет никакого дела до меня. Но где-то очень глубоко это ощущение, это отношение особое ко мне сохраняется и остается. В меня верят мама, учителя.

Я в себя не верю. Мне больно. Когда я наедине с собой, я вправе сама решать те или иные проблемы, касающиеся меня, но сейчас, когда к этому так или иначе, но причастны другие люди, я не могу, я пасую. Немного сложнее ситуация, и я уже сдаюсь. Это грустно. Я выворачиваю себя наизнанку и будоражу себя обвинениями и упреками, но эта тяжесть не проходит, и я не вижу выхода из этого состояния, которое длится с начала недели.

Мне кажется, я люблю всех моих одноклассников. Всех по-своему и всех вместе. Странное чувство вины, почему-то жалости и добросердечия. Всем, даже тем, кто все-таки меня не понимает (даже больше – не выносит), я благодарна за то, что они такие есть. Неповторимые, плохие и хорошие. А я все равно вне всех их. Я остаюсь снова одна. И я знаю: это – моя судьба. Быть одной. Это совсем не значит одинокой. Но это значит – быть вне всех.


26.06. Даже если эта страшная болезнь – во мне, и я обречена, когда кажется, Небо выбрасывается из окна и в моих глазах вязнет. Но откровенная строчка и вечный Вокзал, грусть старого трамвая мою душу сохранят, полюбят и спасут. И судьба отчается. Да, она не оставит моего голоса, хрупких рук и морских глаз, но она задумается и, печальная, возвратит меня и не один раз на эту любимую в своем одиночестве планету, и я вернусь, я обещаю.

Да, мне сейчас легче думать о смерти. Ведь, если обречена, бесполезно плакать и жаловаться. Это безобразно и отталкивающе – умереть от этой болезни, умереть молодой. Но каждому – своя судьба. Это дается свыше.

Я очень люблю жизнь, планету мою, людей, мне близких и любимых, очень хочу остаться, но если это невозможно, надо жить, до конца оставаясь человеком, уважающим себя, гордым и достойным.

Опять все болит, а я еще чувствую себя такой сильной, стройной, симпатичной, так хочу нравиться, быть любимой, блистать, работать, такое несоответствие духа и тела! Но я знаю – не дано. Я – больна. Ветер, занавеска от ветра такая одухотворенная, если бы я знала ее язык, я бы смогла (я уверена) услышать стихи, которые она шелестит. Небо, бесконечное мое, и облака-храмы и я так близко чувствую вашу боль и радость. Так вас люблю.

Я прошу прощения у людей и Земли за ту злость и невыдержанность, исходившие от меня, от несовершенства моей души, я знаю, я вернусь к вам и, надеюсь, смогу искупить свою вину. Мне больно и высоко. Мне очень грустно и странно. Гулкость и безмерность пространств поглощают меня. Мне кажется, у меня особенная судьба. Великолепная. Гордая. Хотя всего этого величия я в себе не чувствую, не нахожу, но я верю и ожидаю в себе эту новь и особенность. Так что, прощай, жизнь, или здравствуй, я принимаю тебя, как есть, и, сколько мне суждено, попробую прожить достойно.


28.06. Не пишу уже полтора месяца. Те наброски, которые время от времени проскальзывают – не в счет. Не работается. Не идет. И что еще хуже – не хочу работать. Терпения не хватает усидеть. Неужели все? Застой? Отписалась? Боже! Я ведь ничего другого не могу и не хочу. Я хочу, чтобы так же легко и по-моему писалось. В голове множество идей, планов, кажется, только возьмешься за ручку, и все само собой польется. Порыв есть, но опять, как раньше, оформить трудно. Я что, разучилась? Или уже не в состоянии? Раньше стоило подумать: хочется написать о Питере и одна строчка – «гениальный город», час работы – и стихотворение. Все, что сейчас происходит со мной, может, это «муки творчества»? Я понимаю, что, если поработать побольше, посидеть, то все пойдет, должно получиться, но полчаса бесконечного перебирания строчек, и я начинаю раздражаться, выходить из себя и, наконец, все заканчивается уговором отложить работу на следующий день, а завтра все сначала. Меня это беспокоит. Я верю в себя, но не могу не сомневаться, эти сомнения меня сейчас сожрали, я боюсь, неужели я уже не смогу писать? Что ответить? Что нужно работать, работать много и исступленно. Да, я знаю. Но лето и солнце, и небо, и вода… Это не оправдание. Но я – слаба и ленива. И с головой ухожу в отдых и ничего не делаю. Прости мне, Бог, мое непристойное поведение. Для кого-то это обычная жизнь. Но ко мне особенное требование. Я – избранная. Но как же я пренебрегаю моей особенностью. В конце концов, никакие духи-покровители не могут заставить меня писать. Это решаю я сама. И от того, что во мне победит, сумею ли я переломить свою лень или нет, зависит моя дальнейшая судьба.

Сложно. Много думать надо. Надо стать настоящей. А взрослой я никогда не хочу становиться.


О предназначении поэта

В особенно сложные моменты истории, в трудные для общества времена возникает идея необходимости места поэта (писателя) в социальной и политической жизни. Слышатся призывы к поэту как провозглашатаю каких-то лозунгов о занятии им места в общественной жизни, о том, чтобы все его творчество находилось во взаимосвязи с проблемами дня. В русской интеллигенции всегда было сильно чувство ответственности, вины перед народом, принято было ругать государство, обвинять его политические структуры в бедствиях народа, сам же народ выступал в роли обиженного и оскорбленного. В немалой степени так оно и было, но история не один раз опровергала такую однозначную, узкую точку зрения. Но сейчас, в который уже раз, звучат слова, что писатель должен к чему-то призывать, кого-то куда-то вести, вдохновлять на какие-то поступки и т. д. Но как можно творить, писать, с целью добиться своим произведением каких-то изменений в обществе? Когда об этом думаешь в процессе работы, не можешь быть искренним. Это опять же пресловутый заказ. Но если теперь не государственный заказ, то на злобу дня.

Искусство для общества, для народа только тогда истинное, когда оно «чистое». Как можно толковать о воспитании народа, о развитии его этими произведениями, когда они (произведения) подстроены под этот необходимый в данный момент уровень развития. Перспектив нет. Это развращает сознание.

Но когда поэт пишет, не думая о нуждах общества, не ставя перед собой каких-то конкретных целей, кроме своей обязательной – сказать то, о чем думаешь и сказать искренне, в этом и есть его предназначение. Сказать то, о чем не можешь молчать, и вложить в это свою душу. Тема не важна. Необходимы только дар свыше, труд и душа. И именно такими произведениями поднимается общий дух людей, пусть что-то сложно, но когда-нибудь все поймут, что это и есть настоящее.


С удовольствием приступаю к работе и с отвращением оканчиваю неполноценные и убогие строчки. Нет моей легкости, парадоксальности. Стихи тяжеловесны. Они не парят, а отдавливают ноги. Я не летаю, а тащусь по земле. Я – ничтожество. Приступаю с твердой уверенностью быстро и точно описать свои ощущения, но опять и опять терплю поражение. Не идет. Не выходит. Все, что пишу, настолько низменно по сравнению с прошлым, что меня всю охватывает такая невозможная тоска, такое необъятное презрение к себе! И желание убить саму себя, свои ничтожные язык, ум, руки за то, что они так низко пали и уродуют мысли и стремления. Сейчас я себя уничтожаю своим презрением, испытываю отвращение и омерзение к своей ничтожности и посредственности. Бездарь и обманщица.


4.07. Вроде потихоньку идет. Сейчас на шару взяла и попробовала написать, еще не зная, про что, и неожиданно что-то вышло. Не знаю, хорошо это или нет, но уже что-то есть. Процесс идет. Значит, я не застопорилась на одном месте.

Скоро еду в Москву. Любимый мой город. Сейчас мне легче, но у меня предчувствие, что полное освобождение будет именно в Москве. Я думаю, я верю, что так и будет.


6.07. Никак не могу успокоиться оттого, что никуда не поступаю. Отсюда волнение, неуверенность и нервозность. В Литературный не допустили, как и было предсказано, и не надо. На филологию не хочу. Сейчас в стране такое невозможное сумасшедшее неспокойство, нестабильность, не знаешь, что будет завтра, через неделю, месяц. Все это меня держит в постоянном напряжении, и нет освобождения. Не хочется жить на средства мамы и родственников, а добиваться чего-то самой, кажется, не хватит сил. Я злюсь на себя за эту неуверенность, за то, что я все понимаю и снова ничего не делаю. Как болото, меня засасывает в эту спокойную, равнодушную жизнь. Очень опасно. Твержу себе, что надо взять волю в кулак и на всех парах – вперед, в новую взрослую жизнь, но все остается, как было, и я топчусь на месте и не предпринимаю никаких шагов к осмыслению и изменению сложившегося положения. Вернее, я думаю и много, но все это так бесплодно. Творческий застой, застой в сердце, одиночество, вновь обостряющиеся комплексы и психозы. Я понимаю, за период счастья, плодотворной работы и удовольствий надо платить, и за удачами всегда следует спад, но главное – не зациклиться на этом, выдержать, пережить. И понять, и поставить точку, и искать новые пути. Эта жизнь – моя, это однажды, это судьба, навеки запечатленная в космическом календаре, это вера высшим силам – все это я, такая маленькая. Мгновение – и такая необъятная жизнь. Проявление жизни, этого гигантского Вселенского понятия, во мне. И если веришь в себя и Небу, если все сердце отдавать творчеству и любви, все у меня получится.

Вот ведь, кончила на такой мажорной ноте, а когда начинала, была такая безнадежность – в душе и теле. Что значит – думать с ручкой в руках и запечатлеть работу мысли как нечто независимо существующее, как бы со стороны наблюдать за записями.

Но полного освобождения и легкости пока нет. Жду Москвы как избавления, как очищения от этой стоячей, закисающей жизни, как свежего воздуха, как нового, пусть жесткого, не всегда приятного, но иного.


Я поймала себя на мысли, что постоянно откладываю работу, не хочу писать, что я просто боюсь взять в руки ручку. Боюсь новых неудач. Ничего не пишу два месяца. Это больно и опустошительно. Это оскорбляет и заставляет меня презирать саму себя за слабость.


Опять так странно себя ощущаю. Пустота. Непонятно что, такой непокой. Неужели я никогда не буду счастлива в любви? У меня такие громадные претензии! Это вредно и обломно. Отшиваю тысячи мужчин потому, что не нравится внешность, потому что вижу, что не интеллектуалы, потому что кажется, что слишком груб, потому что хочется только мажоров, в конце концов, потому что очень комплексую, не уверена в себе, не знаю, чего хочу, может быть, и не хочу отшивать, а язык сам говорит, губы сами кривятся в иронической усмешке, становлюсь гордой и высокомерной. Кому хочется с такой знакомиться? Виновата я сама. Многого хочу, а в результате – ничего. Не получается быть естественной. Надоело себя жалеть. Надоела эта жизнь затхлая, однообразная, незнание, чего же я хочу, и что из себя представляю. Я себя достала этими вопросами. Но и от этого копания в себе легче не становится.


7.07. Атмосфера старой тридцати-сороковой давности Москвы. Москва в моем сердце расцветает, всеми цветами и оттенками переливается, ширится, и нарастает чувство радости, то особенное «ощущение Москвы», которое из моих эмоций самое цельное и счастливое. Когда оно приходит, мне просто хорошо, легко и радостно. Я так назвала это чувство, потому что только поездки в Москву, понимание этого города подарили мне это ощущение счастья, эту цельность и воодушевление. Только там я начала понимать многие до этого казавшиеся сложными проблемы, только там были и большие радости, и большие ошибки. Она научила меня

быть самой собой и оставаться настоящей. Что бы ни случилось, Москва помогает не просто жить, а ощущать жизнь во всей ее полноте и радостности. Москва для меня символ жизни, и поэтому мне всегда бывает так невыносимо тоскливо и бездарно, когда я, как сейчас, достаточно долго не бываю там. Может быть, в какой-то момент мне и не хочется ехать, нет такого захлебывающегося восторга, но я еду, и мне хорошо там, и эти минуты ни с чем не сравнимы. И я благодарна моей Москве за все плохое и жестокое, за то, что самые жестокие обломы были все-таки там, за неисправимые ошибки и унижения, но без всего этого не было бы самой меня, я бы не смогла ощутить всю цельность и болезненную радость жизни. Я говорю спасибо моей Москве за все новое и замечательное, подаренное мне, за красоту, доброту и нежность, за самые счастливые минуты моей жизни, за глубину понимания, за всю откровенность и проникновение в мою кровь и душу ее души и судьбы.

Я теперь без преувеличения могу сказать: благодаря Москве я стала тем, чем я являюсь сейчас, и, может быть, мой портрет сейчас не образец для подражания и не без недостатков, я благодарна любимому городу за то, что он помог мне найти себя и не сдаться неприятностям и ошибкам.


13.07. Поэзия – это не только стихи. Процесс творчества – это состояние души, неравнодушной ко всякому проявлению прекрасного, это способ существования, это сама жизнь. Если ты это в себе чувствуешь, то невозможно, быть холодным и бесчувственным.

Москва захандрила тучами и холодным ветром, хмурится и грустит.

Настроение: Июль. Я. Тучи. Москва. Невозможность понять странность своего «я». До конца. Откровение простирается вширь и вглубь. Расплывчато. Бесконечно. Бреду по теням своего прошлого. Неизменного. Несостоявшаяся разлука слепит глаза. Упрек? Нет, все равно вечер закрыл ладонями лицо. Улыбается. Жизнь дана для утра и солнца. Но закатная боль невыносимо прекрасна. Я люблю Небо и Небо в себе. Себя в Небе – это еще слишком рано. Даже заблудиться не могу. Просто восхищаться и надрывать душу. Брошенная страница. Стихотворения меня прощают, но не прощают мои сердце и душа. Чистота помыслов и открытость, прямодушие и огромность любви.

Москва. Июль. Желание быть настоящей невысказанностью. Произнес фразу кто-то во мне: «Я открою – сегодня – в каждой строчке и вздохе пронеси свое прощение и весть на берег проверенных и прошлых и не оставайся с ними утро».

Иметь цель в жизни – значит, каждый конкретный день наполнять определенными целями. В этом счастье.


14.07. Я раньше легче писала и быстрее, потому что меньше думала о том, как пишу, и, как ни странно, достаточно хорошо получалось. Сейчас я вынашиваю тему много времени, продумываю, переживаю ее глубже, и идет медленнее, больше неудач. Может, я хочу вложить в стихотворение слишком много себя? Я хочу огромности, а этого не нужно. Еще одна беда – появляются повторы. Этого необходимо избегать.


18.07. Москва. Лето. Свобода. И ничего нового. Никакого освобождения.


19.07. Как будто все те же темы. Город. Небо. Улицы. Лужи. Облака. Зациклилась. Больше ничем не интересуюсь. Застой во мне внутри, а не извне, в дожде. Надо меняться, а не ждать откуда-то освобождения.


27.07. Утро разразилось таким искренним и добродушным смехом, что мне только и осталось – улыбнуться. Лето повернуло, развернулось лицом к августу, и немыслимо ждать подачек от солнца и Неба. Во мне какая-то пружинка сломалась, и я день за днем повторяю бесконечное множество движений и дышу московским пыльным воздухом, но не исправляю неполадок, а, пожалуй, создаю новые.

Сегодня был сон. Опять он. Я таю бесконечно, нежно, грустно от счастья, до слез, до истерики. Невыносимое счастье. Во сне всегда бывает близко и очень сложно все. Неоднозначно. Как будто отношения заполнены множеством смыслов и от этого хорошо. Я так люблю, что эта сила помогает мне не сломаться. Сердце изнывает, но живет. Я одна. Я все время одна. Это судьба, наверное. Делить свои радости и печали с городом, Небом, облаками. Я не давала себе никаких обетов, не думала о верности и любви до гроба. Просто так всегда получается, что я одна. Может, судьба меня хранит, а, может, я сама?

Встать и дальше жить?

Ветер так переволновался и забыл растрепать волосы и упал к ногам бессмысленным восклицанием. Я хочу его видеть сегодня, сейчас. А не изводить себя многочасовыми воспоминаниями. Невозможно на любящих отводить душу, но утро пренебрегает правилами и в меня кусками облаков кидается. Разулыбалось. И правильно. Грустное не в слезах, не в маете. Грусть – это небо в отражении глаз. Она – это высшее, под парусами, всегда с нами и в нас. Это суть, олицетворение Вечности. Человек, судьба в ее руках – Боги. И она просто на мизинцах солнечных зайчиков перебежки. Но слишком сложно. Радость от понимания, что грусть – предназначение Неба, и радость от смысла и бесконечного забываемого мотива и отчасти от горделивости.


31.07. Н. Рерих – это истина. Он постиг душу гор. Единая гармония красок, настроения, звуков. Это олицетворение божественного. Ему нет необходимости изображать реалистично. Он понял суть.

Дозвониться до молчания, до наших нерастраченных взглядов, до невыносимого желания быть рядом, рядом, рядом…

Полнолуние – полноночие,

Полнолуние – многоточие.

Одиночество не в отчаянии, это полнолуние.


4.08. Любовь – всегда боль. Это составная часть самого слова. Я так хочу его видеть, что страдаю почти физически. Становится душно и тускло. Мне одиноко. Я хочу стать музыкой от отчаяния, она невесомая. Я хочу Небо показать всем, всем, то, настоящее, надо только задумать и задуматься, и оно обязательно сбудется и раскроет свою душу. Остается плакать. Глупо, но я все поставила на любовь. Обреченность – не от отчаяния, это судьба. Но Небо меня не отпустит. Нет, оно не заберет меня рано. Я буду жить на этой планете и принимать в себе всю полноту чувств земных и небесных. Я уже ощущаю это предчувствие высоты страдания. Я не буду несчастлива, я познаю многие истины, мне даровано понимать, я не буду одинокой отшельницей, но я буду всегда одна, чуждая людям, не смогу разделить всю полноту переживаний с близкими. Я не стану другой. Я не изменюсь. Я, наконец, растворюсь в Небе. И это будет наградой, потому что Небо – моя вечная любовь. Все это, я знаю, будет именно так, я уверена. И я стану настоящей невысказаннос-тью, но покой мне не грозит. Мне даруют Волю и Высоту. Благодарю, святейшие, этого много… «Но это от странности глаз – ветер». Это только сейчас слезы, я все выдержу. Да, стоило.

Раз и навсегда невыразимой Печали плечи в закатное отражение Неба – грусть глаз. Гулко отстукивают месяцы по парапету молчаний. Я не смогу изменить мир. Я встану и выключу свет. И один раз сама смогу начать разговор по телефону и призраку телефонной Весны скажу «Прощай». Простите, ветры, я забыла вашу судьбу, но обязательно в следующую Вечность заглянет моя душа и отдаст ее. Но это от смущения – слезы. Это однажды потерянное сердце вдруг оказалось дверной ручкой, и я забыла поверить, что нет отчаяния. А только невыносимость одиночества, только пророчества полноночия.

Вашу душу развеять, развесить на каждой влюбленной звезде.

Гений места. Это наша планета. Вставки из сюиты в промежутках между звездными всхлипами. Полнозвучие – застывшие ветры в противоречиях лунных дорожек и мерцаний фонарей.


И в этой городской вещей суете все облака сбываются, все сомнения – далеки.


5.08. Завтра еду в «Юность». Конечно, жутко боюсь. Первая моя встреча или переговоры с редакцией, от которой зависит, напечатают или нет мои стихи. Вряд ли получится что-то толковое, скорее всего меня просто пожалели и решили пригласить, но уже решили не печатать. Скажут несколько общих мест, повыдергивают строчки, попробуют «пошвыряться в душе» (внешне это будет выражено в язвительных, подковыристых и не относящихся к делу вопросах). А в конце концов признают, что не без способностей, но это дело трудное, и нужно много работать, в первую очередь, самой для себя быть контролером. И не напечатают.

Вот один из вероятных прогнозов, плюс – минус. Обиднее всего, так и будет.

У меня нет напора, нет воодушевления и уверенности в себе. Сейчас. А это так необходимо, чтобы выглядеть достойно. Только бы не расплакаться. Только бы выдержать.


П.Филонов.

Я увидела всего лишь несколько репродукций, так что не могу провозглашать свое мнение окончательным и бесповоротным. Просто я начала читать статью В. Липатова о художнике и не смогла кончить. Здесь все так сложно, даже переизбыток оригинальной, целостной какой-то мысли. И мне захотелось сказать, что чувствую я, когда вижу эти картины. Просто цепь ассоциаций. Настроение. Импровизированная мелодия.

Но потом обязательно дочитаю.

«Формула весны». Все нежное от невысказанного. Очаровать кисточку может не смешение красок в одну неповторимую гармонию, а воодушевление взгляда и вести лунных дорожек. Весной, ну, конечно, весной. В стиле недораскрытого (попробуй, догадайся, что за следующим мигом). Вообще, картины – это Весной. Настроение Весны. Просто хрупкое предчувствие, как капель, как с каждым утром все больше высыхающая лужа, а дождя нет, дождя нет. Дождь не приходит. Безумство, восторг погоды. Надрывное переполняющее счастье. Вдруг захочется в эти квадраты спрыгнуть. Услышать их единение, суть. Стойте! Все глаза на одну единственную судьбу. Слушайте ее безнадежную, вечную, пульсирующую полночь. Это отчасти в каждой балконной двери. Попробуйте один раз выйти и сразу (обязательно сразу) посмотреть наверх, в небо, в грусть. Это от спокойствия – равнодушие. Но воля стынет нераспустившейся веткой и молчит.


7 августа 1991 г. Свободна. Все кончилось. Как пелена какая спала, как прозрение. Совсем другое ощущение. Пусть будет всякое, но СВОБОДНА!


9.08. Подойти и посмотреть в глазок (дверной) – Небо. Грусть улетучивается, поднимаясь с земли и трансформируясь в облака. Они бело-белые. Не бледность, а пышно и празднично. Это окна. Всего лишь подъезда. От глазка – вверх, по лестнице с разбегу вырвалась. Окно. А как будто только одно Небо. Без всех этих состав-

ных стихий вырвалась… до пустоты, до уничтожения самой себя. Ветки можно разбеспокоить. Разбросанные по стеклу, приклеенные к окну (к Небу?). Ветки гармоничны с Небом и облаками. Единичное. Один раз однажды. Но поздно. Скоро непокой. Но стихия вырвалась уже. До самовыражения, до самозабвенного пения. Один раз из однажды. Вздрогнули ветки – отпали. И только Небо из глаз – на до глубины души проникнуться. Из дверного ушка отзвуком прямо в сердце. В самую суть окна. Но нет двери, окна, подъезда. Только Небо. Самовыражение стихий. До последней строки. С последней точки в пустоту, в забытье, в невысказанность.

От последней строчки до последнего желания стать настоящей невысказанностью.


Подмосковная или по следам В. Ерофеева.

Невыразимая злоба комков накатывает откуда-то изнутри и поднимается, растет, хочет вырваться криком… Но стоп, слишком грязный воздух, чтобы лишний раз говорить, делать какое-то движение. Мужчины улыбаются чаще. Возможно, это необъективное наблюдение, но лица женщин, кажется, более подвержены необратимым изменениям в виде глубоких складок, тревожных глаз и напряженно сжатых губ (что может заставить их измениться, отбросить эту суровость?).

Набросок. Вагонное наблюдение.


11.08. Я буду жить в Москве. Я знаю даже, что не успокоюсь на этом. Так сильно хотела, что уже слишком всего мало, хочется за пределы, за какие-то ограничители. Все. Кончилась эта полоса, наваждение. Все отмерло, отошло в прошлое. Свобода в никуда, в удивление заново, в работу до головной боли, из Москвы ложной, из плена моего демона в мою Москву, моих вещей, в отвлеченность. Начинается новый период моей жизни, новое звездное пространство во мне и со мной. Что-то новое во мне, как очищение, еще остались осколки разбитой куклы, кокона, но это пройдет, исчезнет. Я знаю. Я послезавтра уезжаю в Казань и, наверное, впервые по-настоящему хочу уехать. Это не значит, что я сдаюсь и отказываюсь от борьбы, но находиться больше с этим человеком – невыносимо. Он опустошает, забирает все жизненные силы и энергию. Я превращаюсь в букашку под его взглядом. Я не в силах противостоять, значит, необходимо избавить себя от этой участи – находиться рядом с ним. Я должна решиться и отказаться от визитов сюда или только в его отсутствие. У меня удивительное чувство, что эта квартира мне близка, она – родная. Мне хорошо здесь, если не вспоминать про ее хозяина, начисто вымести его из памяти, а минуты такого покоя и удовлетворения бывают очень редко. Но я знаю – он уйдет из моей жизни, уйдет навсегда, и я получу избавление. Это будет как награда.

Я отказываюсь от сомнительного удовольствия – носить чужие вещи, жить в чужой квартире, наслаждаться чужими удовольствиями, заранее зная, что все это пройдет и останется лишь горький осадок от праздно потраченного и бесплодно проведенного времени. Прочь. Ухожу в незнакомое, но свободное. У меня куча черновиков, недописанные стихи, мысли, недоконченные идеи, наброски. Все это болтается между небом и землей и в моей голове и требует ответов, решений, систематизации какой-то. В планах – несколько циклов стихотворений и огромное количество идей, из каждой можно было бы сделать отдельное стихотворение. Но это лежит, а время идет. Но сейчас все поворачивается, и вместо раз от раза записываемых набросков и попыток что-то сделать я просто начинаю жить, как мне нравится, и быть собой, какой я всегда хотела. Женственной, хрупкой, немного насмешливой и в то же время независимой, крутой и рисковой. И плевать на все, все, все. И мир. Я всегда так любила. Уезжаю из тоски и отчаяния, возвращаюсь в себя настоящую.

Настроение: как-то стало хорошо от удивленно вздрогнувшего сердца. Копна волос. Ленивые. Мягкие. Нежно. Московская сказка. Сказка о майской встрече. Девушка и Небо. Ветер расшевелил облака, и они убрались и не мешают любоваться ослепительной голубизной небесной нетронутости. Цвет первозданного – это голубизна. Нет, не черный и не белый. Голубой. От боли, от Бога, от безумия всегда быть свободой. Настоящее не от спокойствия, это однажды раскрывшееся счастье, что ты – это огромно, это Бог твоим устам отдал свое слово. Ты – это ваза с облаками, с букетом звездных ослепительных фиалок. Во мне – Вечность. Я люблю наизусть – травы и запахи августа. Я не хотела уезжать, но мокрой лапой Москва напоминает о необходимости быть и «на равнодушие накладывает вето». Вроде бы все то же, тот же человек сковывает движения и мучает своим присутствием, но я оттаю, и он забудет об ожидаемой беде, и его заставят ответить, пусть не сейчас. Но ветер, ветер, ветер. Вдруг неожиданно так пойму. Господи – это город мой ранним утром. Я разделяю с ним всю боль, всю скудность моего земного мировоззрения. Маргарита меня благословила. Но я не Маргаритины глаза любила, не ее походку, ее слова любимому, ее страдание. Но она однажды. Не повторится. И я – ею не стану. Я растаю в голубизне и благословлю ее.


«В истории что было драмой, то может повториться фарсом». В прошлой жизни он, возможно, был несчастен, его жизнь была трагична, но сейчас все больше и больше я чувствую, его поведение бывает комичным до абсурда, до самоотрицания. Одинокий единорог. Он, в сущности, никому не нужен. Он не умеет привязать к себе людей. Отсутствует теплота, добро. Лежи в своей роскоши. Езди за границу, становись миллионером, катись ко всем чертям, ты никогда не будешь и доли таким счастливым, какой бываю я. У тебя атрофировалась душа. Безводная пустыня. Ты, наверное, слишком много грешил в прошлой жизни, раз судьба так жестоко тебя наказывает – жить, не чувствуя вкус жизни, жить, не ощущая, что ты живешь. Жалеть тебя не стоит. Бесполезно. Ты любым своим поступком, движением, словом уже вызываешь непреодолимое чувство неполноценности тебя же. Тебя можно презирать или ненавидеть и бояться, любить тебя нельзя. Да и ты не умеешь это делать. Ты обижен Небом и вымещаешь свою злобу и негодование по этому поводу на людях, волею судеб оказавшихся близкими. Ты один, и останешься один-одинешенек. Все от тебя отвернутся. И дети. И это будет наказанием за всю мерзость твоего поведения и высокомерия. Тебе не видеть Неба. Ты низок и ограничен. Аминь.


28.08. Большая духовность в дожде, причащенном солнцем и прощальным августовским предчувствием.


29.08. Никогда не жалей о прожитом, но помни, каждая минута приближает тебя к бессмертию.

Каждым мгновением познается Вселенная, за тобой наблюдают, о тебе помнят, тебя оценивают, самосовершенствуйся, в этом истина,

Твоя суть – женская. Ты всегда воплощалась в женщину. За множество пришествий твоя душа приобрела особенное тонкое начало, начало матриархальное. Это – особенная судьба. Твой талант – быть женщиной, быть нежной. Помни это и не отчаивайся никогда, что ты бываешь часто одинока. Это преходящее. Помни о своей бесконечной космической линии жизней и судеб. Все вознаграждается и окупается. Ты должна знать огромное, ты должна постигнуть многие понятия и начала, прежде чем тебе даруют постигнуть до конца и узнать, кем ты была, будешь, судьбы, линию своей судьбы, души.

Ты – не пророк и не ясновидец. Большее, что ты можешь знать – это основные вехи твоей жизни и незначительная общая информация о близких.

Познание Космоса – другое. Это высшее учение. Это предназначение каждого человека, но немногие об этом задумываются. В зависимости от твоего трудолюбия, желания и любви тебе даруют счастье быть, осознать себя частичкой неделимой и важной великого понятия – жизнь.

Все вознаграждается. Все молитвы и все грехи, все правильные поступки и дурные слова, все благостные мысли и праздные фантазии, вся искренность любви и корыстность. Любовь, боль и раскаяние. Все замечают и заносят в твой единственный космический календарь. Дурное и злое, доброе и искреннее. Наказание и награда по делам твоим. Совершенствуй душу, реализуйся. Помни о бессмертии.


1.09. Первый год, когда я никуда не собиралась, не злюсь на школу, не нервничала, что-то ушло из моей жизни. Навсегда. И непонятно, как это откликнется. Освобождение и щемящая грусть.

Человек, который живет прошлым, обречен.


3.09. Вспомнила Москву. И ее особенный обветренный, с горчинкой, сентябрьский привкус. Холодные пронизывающие ветры площадей, первую изморозь луж и радость увидеть непохожее ни на что – эхо московских осенних улиц.

Наступление нового века осени хотелось бы застать в Александровском саду. Манежная площадь в дымке сумеречного отчаяния. Развести тревогу руками, увидеть твои глаза и забыть, что существуют другие люди, города, предчувствия, судьбы.

Англия. Генри. Одиночество. Но уже мое. Москва помогает не одичать, не стать равнодушным. Но Москва же обостряет противоречия, подталкивает к каким-то конкретным решениям. Она ни на секунду не оставляет в покое, все время заставляет думать о себе, о судьбе, о перспективах.

В Москве чувствуешь себя выше и одновременно беззащитнее. Гордишься и сомневаешься. Москва. Как сложится моя жизнь там? Как я устроюсь? Останется ли таким же мое отношение к ней? Уверена – да. Да. Тысячу раз да. Все получится, все образуется, не знаю, как, но непременно сбудется. Любовью проверяется все, все ею испытывается и вознаграждается за искренность. Я люблю город, я готова отдать всю себя этой любви. У меня мало друзей, нет покровителей в Москве, я должна буду сама пробивать (иначе не скажешь) себе дорогу в жизнь. Благосклонна ли в будущем будет ко мне судьба? Неизвестность, но в этой неизвестности – все очарование, вся притягательность будущего.


Браслет с лазуритом – символ изящества и одиночества.


Англия. Мое безумие. Мой бред ежевечерний, недописанное стихотворение, несостоявшаяся судьба.

От одного желания НИКОГДА НИЧЕГО не менялось. Но Москва, Англия, собственная редакция, много работы и знакомств, деловые a la фуршеты, поездки деловые и для отдыха.

«Невыразимая печаль раскрыла два огромных глаза…». Точнее про мое теперешнее состояние не скажешь.

В моем роду были французы. Давно. Это какие-то незначительные признаки в облике, что-то неуловимое.

В каждой женщине спит черт. И звезда.

Была у Мастера. Как всегда, замечательно. Он всегда меня успокаивает и приводит в хорошее состояние. Только всегда забываю о чем-то спросить, как кажется, самом главном. И вообще, не хочется уходить. Там так хорошо, чудно. Единственный, кому я верю. Ни разу еще не обманул. Очень боюсь разочароваться, но я надеюсь, все будет OK.

Меня не пускают в прошлое, в будущее. Разрешают полетать только мельком в окологалактических пространствах, междумириях, каких-то невесомых пересечениях пространств, запредельно, не здесь, но все же не до конца там. В других мирах. Но там здорово. Умирать не страшно, но помнить надо о бессмертии.

Сон – связь со своей душой. Один на один. Откровение.

Улыбка дудочки

Любовь смычка

И бой часов

Как приступ откровенья

Все уместилось

В это сожаленье рассветное

А дирижирует моя рука


5.09. В стихотворении главное, что должно чувствоваться – настроение, ощущение человеческого мига. Не мысль – эмоция. Дотронуться душой до каждой строчки, проникнуться до глубины, постигнуть, даже интуитивно, а не логически, не разбирая с точки зрения разумного. Мысль – вторична, сначала было – чувство. В стихотворении говорят сердце, глаза, пальцы, но не язык и рассудок. Это фальшь. Стихотворение – существо первородное, стихийное, это «область боли». Стихи не столько читают, сколько вживаются в них.

А все-таки поэт оказался прав. Ожиданием и верой можно спасти. И потерять от безнадежности и отчаяния. Спасаешь в первую очередь свою душу, свое доброе отношение к миру.

– Почему ты такая отрешенная?

– Наверное, это – моя суть.

Сегодня я провозглашаю

Ночь

Единственным сожалением

О будущих потерях

Ветер наизусть выучил

Тревогу деревьев

Участь их –

Музыку своих душ

Доверять звездам

Пусть мгновение

Озвученное

Улыбкой прохожего

Сбудется

Почему такая отрешенность?

Город себе приснился

Страницей

С недописанными стихами


6.09. Глубина Неба – в проникновении в самую душу.

Дождь, просеянный солнечными лучами, удивительно нежный. Хрупкость хрустальных подвесок и непроницаемость стебля.

Стихи – не изящные находки и парадоксальные кусочки текста, это духовность, красота, возведенная в королевский сан, связующая с Солнцем.

Я уезжаю к городу любимому

Напрямик сказать дождю

О тревоге.

Эти боли

В просторах Вселенной

Головной болью

Маются

Я уезжаю к городу любимому

Наверное, опустившись

На чуткий асфальт

Услышать эхо осенних улиц

Шепот трамваев

Время, разведенное в лужах,

Озвучено улыбками

Я молчу

Город за руку

И прочь

Наугад

Дальше

По лунному лучу

Сентябрьское солнце – это оправдание Весны.


10.09. Почему я так люблю Москву? Скорее, я люблю мое представление о ней, но в то же время, как близки ее дома, площади, ее очаровательная внешность. Я люблю ее юность, она всегда – настроение, которое больше всего любишь, я про это уже как-то писала. Хотя сейчас много в ней гадкого, просто хамства и грязи, это не имеет для меня большого значения. Я знаю – это накипь, это преходящее, а ее настоящее лицо все так же молодо и изящно. Город мой любимый, останься навсегда для меня радостью и вдохновением.

Который раз объясняюсь в любви моему любимому, единственному городу. И буду еще и еще, это настоящее, это зов крови. Почему – не знаю, но именно так подумалось.

Во мне очень много мыслей, идей, целый сонм. Все так туманно, неосознанно до конца. Потянешь за один кончик, и получается интересная находка. Получается. Но я еще не разобралась во всех этих залежах, не разобралась в своих ощущениях.

Настроение: Москва стала новой и в который раз неповторимой. Изысканный город вынужден терпеть всякую шваль. Я так люблю твою непокорность, твое язычество и твою кротость. Я так люблю все церкви, которые в тебе есть, и те, которых, увы, мы больше не увидим. Наверное, ты однажды увидела в небе свое отражение и поняла свою истинную сущность. Московия моя, ты больше, чем город, столица родины моей, ты мое единственное жизненное начало, мое «я» в тебе, ты осознание себя Величеством. И ты сама Величество, город, причащенный Небом.


12.09. Отсрочка дождя. Синяя скамейка, как слеза, на фоне зеленого восторженного сентября.


30.09. Сны напоминают вазы, амфоры. Метят пустотой, метят в разлучники.


9.10. Едем, едем скоро в новые края, в неведомые – в Прибалтику.


17.10. Калининград. Родство. Связь поколений.


20.10. Калининград – город затаенных предчувствий, город тревожный и тонкий. Это город с могучей душой. Душой Трои или Древнего Рима. Но ему выпала судьба стать всего лишь провинциальным городком на окраине империи. К тому же стать городом с оборванной биографией, у него отняли истину, и он притаился, но он не может простить. Он не протестует, но смотрит исподлобья и молчит, вселяя в сердце грусть и беспокойство. Это город памяти, он, как органная музыка. Музыка бесконечно высокая, сильная и одновременно удивительно хрупкая, изысканная.

Этот город простил, но навечно отчаялся. Но это не исступленность, а затаенная грусть. Во всех чертах его благородного лика. Сначала мне трудно было его понять, он казался враждебным, но после концерта органной музыки в филармонии я вдруг поняла его, он открылся будто весь сразу: в глубину и в высоту и в само заплаканное и гордое сердце. Да, город очень гордый, он не умеет жаловаться. Он просто молчит. Он просто живет своей душой и памятью. Но он и надеется. Он ждет свою весну. Он верит, что судьба вернется, и связь поколений, и орган, и лица настоящего – все соединится в прекрасное и неделимое однажды, и он сам сможет сказать себе: «Свободен».

Высокое происхождение.


21.10. Зеленоград. Курорт. Приеду сюда летом или весной. Непременно. Море. Шторм. Ощущение западного настроя. Остальное напишу потом.


22.10. Вильнюс. Мы в университете. Здание филфака вычурно и величественно – от разноцветных витражей и картинок на окнах до старинных дверных ручек. Молодежь, как везде.

Площади. Массивные колонны. Готика. Широченные стены. Залы. Коридоры. Сумрачно. И мудро. Фонари. Везде скамейки, широчайшие, дубовые. Подоконники мраморные, теплые. И литовская речь.

Истфак. Узкие лестницы. Во всех залах диваны, по крайней мере, скамейки. Молодежь, как везде. Диваны удобные. Сижу, пишу за маленьким журнальным столиком.

Сводчатые потолки. Только литовская речь. Весь этот университетский ансамбль производит сильное впечатление. Особенно большая площадь. Булыжники в этом городе особенные. Строгие, со сдвинутыми насупившимися бровями. Чистенькие. До чего-то слишком хорошего. Они не умеют по-московски любить и страдать. Это триумф мысли, логики.

Вильнюс никогда не был столицей, высокопоставленным городом. Таким он остался и по сей день. Да. Это действительно так. При всей чистоте и ухоженности возникает ощущение чего-то чисто местного, чего-то только здесь. Отсутствует обобщающая, собирающая многое вокруг себя сила, сила единения. Может, я не права, но этот город замкнулся, слишком обособился. Да, гордый. Но еще и самомнение. И чуть-чуть высокомерия.

Преподаватели такие же, как во всех вузах нашей страны. И как литовцы ни кичатся своим отделением и свободой, в людях мало что изменилось. Я имею в виду быт, но не только предрассудки и комплексы. Необходимо, чтобы выздоровело сознание. И душа. Это долго.

Столовая, вернее, кафе. Такая типичная совдеповская кухня. Еле доела. Волос в компоте. Это тоже Вильнюс.

Заблудились в улочках. Они все неровные, несимметричные. Петляют, изгибаются. Еле нашли музей. Сейчас здесь фото скульптур. Я их не могу воспринимать. Если бы «живьем».

Город противоречивый. Я сначала не могла понять, что же вызывает ощущение дисгармонии. Это город и его жители. Город сам по себе очень приближен к западным образцам, но совковое выражение лиц и явный снобизм не в пользу горожан. Внешность заграничная, а внутри все то же – совок. Это неприятно. Постоянное напоминание, где ты находишься и что «заграница» эта – не всерьез.

Красивый город. Чуть-чуть тайны и немного лукавства. Это церковный хор, слаженный и величавый. Но долго слушать не сможешь.

Второй этаж. Картины. Скульптуры.

Чюрлёнис – волнующая болезненная сила. Буря. Страсти. Мосты. Но легкость и раскованность.

Шимонис. «Огни». Сумерки. Все оттенки вечерней вечности. Неуловимость. Призрак возможного. Весна. А может, только предчувствие.

Этот город изменяет вывески ветров и утром надевает на себя маску вечного. Но ему пойдет просто улыбнуться и чашечка кофе на ладони. Но он не улыбнется. Никогда. Не умеет. Просто смотрит и все думает.

Но вряд ли жалеет кого-то, тем более себя. Он – город, придумавший себя самого. Но он настоящий. Им можно любоваться и понять его суть, но вжиться в него, стать частичкой, отдать искренность своего сердца очень, очень трудно. Я не смогу. Просто я хочу его знать и ценить.

Голубое небо. Мокрая мостовая. Кафедральный собор. Книжный магазин.

Прощай, Вильнюс. Ты остался чужим.

Совершенно мерзкий вагон, в котором едем в С-Петербург. Не только грязно-белый, грязно-грязный. Все молчат и терпят. Никаких образов и поэтических сравнений. Глухо.

Скрипка для города, живущего Божеством летнего вечера. Дождь разуверился в объяснениях. Только фонарщик расцвечивал души и изрисовывали мои листы чьи-то чужие, неискренние губы.


24.10. Города: наверное, это чудо – услышать душу города, понять его затаенные мысли, проникнуться, вжиться в его судьбу, стать частичкой и дыханием. Каждый город неповторим, уникален. У них, как у людей, свои характеры, лица, образ жизни. Только не каждому откроют они свое «я». Искренность – это дар, нужно заслужить право быть понятым и понять другого. Но если ты почувствовал – тебе доверились, если ты знаешь тайну и слышишь душу каждого булыжника, дома, ступеньки, – это награда. Это одна из самых удивительных и прекрасных вещей в жизни – узнавание. Ты не одинок. Город растворил свое настроение в твоих глазах. Ты прочитываешь его судьбу в каждом движении листвы, лужах, лицах людей. Ты даже можешь догадаться, каким он был в прошлых пришествиях. Его бессмертную душу, эту единственную небесную Вечность вдруг осознаешь. Все это сразу окажется в твоем сердце. И каждый ждет своего часа, ждет понимания или хотя бы просто улыбки. Это так важно. Ведь это – всегда чудо, всегда загадка, а значит детство, и сказка, и теплые ладони лета, и самые лучшие сны. И мы станем немного мудрее, и уже не сможешь равнодушно смотреть в окно поезда, проезжая мимо еще одного маленького существа. Кто ты? Твое имя? Молчит. Но кто знает, что скрывает этот задумчивый взгляд? Какие бури и сомнения терзают твои тихие, кажущиеся сейчас совсем кроткими и застенчивыми улицы? Улицы-мысли, улицы-пульсирующие вены. Ты живешь и дышишь. Ты есть! Я понимаю, я люблю твою непокорность, я узнаю голос… Ты слышишь? Это больше, чем родство. Небо, звезды, талант видеть и познавать жизнь. Города – это созвездья, у каждого в ночном небе есть двойник. И они разговаривают в полнолуние и знают будущее и прошлое.

Город, погадай мне на ладони!


26.10. Возвращаемся в Москву.

Настроение: поздний вечер. Вагонные случайные лица. Я – это только предчувствие. Ожиданием разлуки застыло Небо. Нет, просто черная за окном мысль, просто мысль. Химера. И только дождь кружит, мелькающие картины, Дождь за окном перелистывает листы холода октябрьского. Каждый – вдруг и навсегда останется только мигом. Но я описываю музыку одинокого сердца. Ноты капают. А лужи грязные почему-то, будто не было чистоты помысла.

Осторожно. Леди, вы вступили в иную сложность – разговаривать, не тая боли, хрупкости тонких пальцев, а еще… но это, наверное, дождь опять промокашкой

окажется. Спрятанный на перечеркнутых всплесках тревог – город. Он тоже боится неистовства и осторожничает с тишиной. Город, но ты только присказка. И передышка в споре с войной. Ветки воюют с грузностью вечера, встали осунувшиеся тополи, и на меня посмотрели. Пустота их глазниц смотрела на меня глазами Вечности.

Полированная поверхность невыспавшегося утра. Ополоумели только ветки. Выбросились, вымостили нервное Небо отчуждением убитых ночей.

Другая память приснилась. Чуждое познание бытия.


14.11. Любимый снег – это март, утренняя разлука тишины и тревоги, на ветках иней.

Иностранец – ветер, в белой шляпе, с тросточкой. Столько отчужденности. Его пальцы тают и тоненькими веточками – последний вдох октябрьский – в вазу сада синего опадают.

Любимый снег – это помнить о каждом движении мая. Созвездия взглядов задумали навсегда остаться мечтой. А я улетала в память, я просто смотрела на Небо. И память гасили остывшей звезд шелухой.


15.11.

Свободный полет.

Буддийские мотивы.

Коллекция городов.

Осенняя рапсодия.

Небу посвящается.

Все это надо написать в этом году. Приблизительные наброски уже есть, но еще ничего конкретного. Еще проза. Здесь легче. Поток сознания. Интуитивное. Это счастье.

Скоро – Москва. Поговорила с Мерлином. Подарила ручку. Теперь сижу и страдаю, что плохо выглядела во время разговора и вообще не так себя вела, как нужно бы. Но ведь все в прошлом. Делать мне больше нечего что ли, как сидеть и перебирать реплики и жесты? Но думаю и чувствую, что была ужасно неестественной во всех отношениях. Хочется везде побывать, хочется всюду ездить. И у меня есть уверенность, что так и будет. Откуда эта уверенность, не знаю, но она есть.


16.11. С открыток: Калининград. Этот город заполнен каштанами, желтыми листьями и ожиданием будущей весны. Этот город – букет с облаками и еще – предвестник грозы.

Суббота – dance, France, история, корреспонденция.

Но розовую шерсть заката приласкай взглядом. Созвездия взглядов. Зеленоглазая отрешенность. Не сможешь забыть о будущем сне. Его зеленоглазая отрешенность – потерянные дороги Бога приснятся только тебе.

Данте. Ветер. Отрешенность. Господи, почему сейчас мне приснилось иносказанием Солнце – молитва тысячи огненных глаз. Даже осень не выдержала Вечности. Тихо закуталась в плащ из снов. Задула свечку прощальной зари вечера и вышла, вышла в пустоту небесной нетронутости. Тихо. Профиль первой звезды – чеканная поросль этого вечера. Выместила на фонаре злобу луна. Осмелилась стать больше, чем просто желание – освобождение от причин. Навсегда и только в стихах. Стихами. Провозглашенная сутолока глаз, отчаянных, глаз пустоты.

В каталогах этого неба столько потеряно одиноких. А я – это осколок чьего-то голоса. Поджигаю взглядов отчужденность.

Образы не в памяти, это вечер становится тобой. Однажды. И навсегда. Полнолуние – это отзвук страха за потерянные ключи в Вечность. За освобождение от причин. Ты задуй свечку утренней зари. Засыпай. Это жизнь. Возвратился смысл.

Люди, ополоумевшая луна сегодня вечером будет мною. Разбудить памятники, пусть знают. Небо сдается в плен моим стихам, рыдает.

Планеты разговаривают стихами, созвездиями перекликаются Судьбы.


19.11. Когда позавчера ехала в поезде в Москву, смотрела в окно, там были безликие снежные равнины, леса, деревни, погружающиеся в ночь все сильнее и сильнее, увязая в ней по самые брови. И хоть тогда все было совсем иначе, я вспомнила именно ту поездку. Со всей отчетливостью. Мне представился тот день, тот поезд, его слова, движения. Я знала его совсем мало, я понимаю, но щемящая боль и тоска начали заполнять все существо. С этим человеком я ехала в поезде, разговаривала, тусовалась на Гоголях, было только веселье и юность. И все. Все окончено. Занавес его жизни опустился. Да простят мне Боги некую вычурность образа. Ника больше нет. И сил моих не хватит, чтобы до конца поверить. Его нет, и его такого больше не будет, и никто не заменит его. И я смотрела в это ночное ослепшее окно спешащего поезда и грустила. Душа оплакивала его несостоявшуюся судьбу. И я, «глаза закрыв, каждую букву на порыв разбивала его имени». Но это свыше, Боги, это Вашим повелением случилось. Да успокоится его душа. Да будет радостным следующий ее приход в наш бренный мир.


20.11. Опять застой. Наезд неуверенности и вялости. К тому же не идут на контакт. А сейчас, как никогда, необходима энергия и напор. Я понимаю, что сейчас именно то время, от которого зависит дальнейшая жизнь и судьба.

Я очень хочу контактировать. Получилось. Сначала что-то отрицательное, какие-то искажения в пространстве вокруг меня и самой сущности метаморфозы сознания. Расплывчатые, то и дело меняющие облик и сущность тела. Ощущение, будто я отражаюсь в кривых зеркалах, которые проносятся мимо и окружают со всех сторон, ежесекундно меняются. Сознание мутнеет, тяжелеет и как бы цепенеет тягучими кляксами. В это время перед глазами нечто, действительно напоминающее кляксы. Чувство расслоения в пространстве, растекания по плоскостям. Будто во все стороны – только я. Тягучесть физического и духовного состояния. Когда астрал вышел в космос, возникло ощущение блокировки меня и моей души какой-то третьей чуждой субстанцией. Будто они разъединили меня с астралом. Я усилием воли вернулась. Вызвала помощь из космического содружества. Дали энергию, помогли.

Информация у них находится в своеобразных хранилищах. Это пространство, само по себе, огорожено по сути дела силой воли, в котором находится укомплектованная во времени и пространстве эта самая информация. Видимо, там они используют известные им законы о фиксации измерений для блокировки. Но главное, что в относительно небольшом пространстве находится собранная гигантская работа. Видимо, если необходимо использовать что-то из этого «архива», то просто восстанавливают реальные размеры какой-то точки времени и входят туда. Все это значительно сложней, и мой скудный дилетантский язык не может в полной мере выразить глубину и красоту понимания истины космоса. Но я делаю все, что в моих силах. Это мой дом.


21.11. Ты сегодня моей потери перестал набирать номер. Призраки телефонной Весны в блуждающих мирах. Сказала: «Прощай». Ясновидящий страх до обморока. Перекликаются звезды. А потерявшегося в обезличенных улицах этого города, уставшего от тревог, я молила его не трогать. Я слышала души дорог. Такие заботы снятся им всю ночь. Завидуйте, не видящие в городе лик Неба. Вам никогда не понять их боли, их веры.


25.11. Мы живем в высотке МГУ, мама здесь на стажировке, а я при ней. Мне здесь очень нравится. Атмосфера некоего замкнутого общества, какого-то своего микромира. Свои столовые, буфеты, залы, вестибюли, дворы… Старая, но уютная какая-то мебель. Рядом полячка Ада, учится в докторантуре. Очень милая. Еще один район любимой моей Москвы – Юго-запад. Мне все здесь нравится, но поступать в университет я не хочу. Засохшая наука филология со своими засушенными препаратами живых творений человеческого духа меня не привлекает. Куда – не знаю. Знаю только, что обязательно в Москве. Но пока просто живу и балдею от этой жизни.


28.11. Надо жить сегодняшним днем, не заботясь о будущем и не жалея о прошлом.


29.11. В прозе хочется простоты, цельности и созерцательного ощущения мига жизни. Смутные обрывки эмоций в древнегреческих произведениях. Прикосновение к Элладе, к высокой цивилизации. Проза проста и благородна, как греческий профиль. Классика ее фраз в искренности и стремлении приблизить себя к Небу.

Ваза с облаками.


5.12. От безденежья мы попытались даже заниматься коммерцией. Поняли, как это трудно. Но сколько людей сейчас вышли на улицы, чтобы хоть как-то продержаться на плаву. Кто чем торгует. Витя нам дал две пары туфель с какой-то базы, чтобы мы «реализовали» их. Мы пошли к магазину и очень быстро продали их – в магазинах-то мало обуви, и она дорогая. В результате мы отдали деньги за туфли, и у нас осталось 390 рублей чистой прибыли. И это всего лишь один день. Более того: 2 часа заняла наша коммерция. Конечно, успех продажи – это дело случая. И можно за 8 часов ничего не получить.

Бизнес как спорт. На определенном этапе деньги перестают быть для тебя самоцелью. Ты в азарте. От самой деятельности. Ты увлечен, заинтересован. Ты все больше увеличиваешь оборот. И уже главное – не останавливаться, а совершенствовать свое умение вести дело. Какое бы то ни было. Ты в бизнесе. И если ты начал, ты отравлен навсегда. Ты просто стал другим. Разве это плохо? Ведь ты нашел себя. Но все-таки неуютное ощущение – стоять у магазина.

Мы «прокрутили» еще несколько пар туфель, продали красивый пуловер, который связала мама. В результате купили и вещи для себя. Но… у нас вырос долг, и он продолжает расти. Согласна, что в период инфляции выгоднее жить в долг. Но лично меня это совершенно не успокаивает. Спокойнее пускать в оборот свои деньги. Но это пока не удается. Я думаю, в скором времени, в ближайшие две недели, сдать в «комок» часть товаров (для расплаты с долгами). Затем… ну, надо подумать. На одну зарплату сейчас просто невозможно жить, и каждый ищет какого-нибудь приработка.


18.12. Скучать мне придется редко. В первую очередь от самой себя: от своих «бзиков», непостоянств, изменчивости настроения. Идиллия получится вряд ли, зато будет внутренняя гармония. Конечно, буду писать. Без этого не мыслю будущего. Уверена, что наравне со стихами будет удаваться проза. Скорее всего, попробую несколько профессий, но среди них вряд ли большое место будет занимать физический труд. Жизнь сложится так, что мои изысканные тонкие руки останутся такими же нежными, как сейчас, и отманикюренные и ухоженные ногти так же будут доставлять эстетическое удовольствие.

Буду заниматься гуманитарными науками. Это удовольствие, хобби. Хорошо буду знать английский, но полиглотом вряд ли стану. Жизнь будет неровной: взлеты «ослепительного счастья» и успехов будут сменяться апатией и депрессиями.

Но в основе характера – оптимизм, и я выдержу и преодолею ошибки, неудачи и потери, которых будет достаточно. Научусь водить машину, и почему-то чувствую, что это меня спасет когда-нибудь.

В целом жизнь сложится так, как я хотела бы. Любовь? Будет, и большая. Выйду замуж по любви, но из-за меня что-то разладится, и – развод. Второй раз – сильнее и интенсивнее; будут дети, которые не будут моей гордостью. Но всегда в моей жизни будет большая любовь, любовь как цельное понятие, как образ жизни.

Человек, которого, кажется, так сильно люблю, что хочется плакать и становится больно, не станет моей судьбой. Наши пути еще будут пересекаться, и он тоже любит меня, но все же эти встречи трагичны, романтичны и безнадежны. Невысказанность.

Родные. Судьба накажет за жестокость. Как мне их будет не хватать!

За границу будет возможность ездить. И, если не так уж часто, но, тем не менее, каждая поездка будет наполнена незабываемыми впечатлениями, новыми знакомствами и творчеством.

Принимать активное участие в политической жизни никогда не буду.

Спорт. Время от времени. Теннис. Плавание. Спортивные танцы.

Вообще, я – оптимистка, лентяйка и мечтательница. Что выйдет с такими качествами?

Замечательный человек. Романтик и целеустремленная личность.

Сентябрь 92 – переворот в твоей жизни. Беспокоиться о будущем – нет смысла, судьба ведет тебя, твоя задача – совершенствовать свою душу и слушать внутренний голос.

Как сложится моя профессиональная деятельность? Что значит для меня карьера, преуспевание? В чем ожидает успех?

Я достаточно честолюбива. И надеюсь, это в разумных пределах является все же положительным качеством и сослужит мне в будущем помощь. С одной стороны – чудовищная, порой, лень, неумение планировать конкретно, даже, скорее, – нежелание, несобранность, и, с другой стороны, – самонадеянность до тщеславия. И что делать с этим набором противоречивых качеств? Я просто уверена, что любая черта характера – универсальна. На нее можно смотреть с разных сторон, что-то развить в себе или же подавить. И в зависимости от того, на чем ты делаешь акцент в жизни, ты культивируешь в себе одни качества и уделяешь меньше внимания другим. От тебя зависит выбор твоего пути. Главное – трезво оценить исходные данные и решить, что с этим набором качеств тебе может удаться. Найти свое место в жизни – это умение оставаться собой и профессиональное преуспевание.

Я начала заниматься коммерцией, я считаю, достаточно поздно, в 18 лет.

Моя мечта и цель одновременно открыть собственное дело – частное издательство, где я бы была организатором (менеджером) и литературным критиком. Чтобы от меня зависел отбор материалов и книг, которые бы публиковались. Чтобы я могла открывать юные дарования и на льготных условиях печатать их вещи. Я хочу иметь филиалы в разных странах, издательства на разных языках, чтобы с литературой, издаваемой моим издательством, могло ознакомиться как можно больше людей в разных частях нашей планеты.

Я буду в этом году заниматься личным бизнесом и одновременно теоретическую основу маркетинга и психологию практического управления постараюсь освоить. Я хотела бы изучать историю (это как хобби, я люблю историю) и экономику (управление), менеджмент (это для карьеры обязательное условие дальнейшей жизни), необходимо знать английский (это актуально в любом случае: для деловых контактов и для частного общения).

Сейчас для меня главное – иметь исходный капитал, который можно пустить в оборот, и я надеюсь летом поступить куда-нибудь. Высшее образование необходимо для карьеры.

(Я думаю, если Генри будет учиться в следующем году в Университете, а я – нет, это будет очень задевать мое самолюбие. Я должна идти наравне с ним, дабы избежать любых комплексов и чувства неполноценности.)

Карьера для меня – это высокая профессиональная подготовка и уверенность как в себе, так и в успехе своего предприятия. Это постоянное совершенствование своих навыков и умение никогда не останавливаться на достигнутом, стремиться к большему. Всегда есть какая-нибудь вершина, которую ты еще не покорил. Так вперед. Она будет твоя, если ты этого очень захочешь. Карьера – это одержимость, но не идеей, а делом, это помощь людям, это желание помочь. Ты ведь в деле, в котором наравне с тобой другие, и от эффективности твоих действий зависит и их участие в общем успехе. Карьера – это выражение твоего «я», это счастье от осознания себя в себе. Это аплодирующая твоей уверенности и стойкости судьба. Ведь это ты убедил ее стать именно такой, какой мечтал. На сегодня пока так.

1992 год

6.01. С Рождеством православным! Вот и выпорхнули в новый год. За плечами два месяца в Москве, в МГУ. Было по-разному: и очень плохо, и очень хорошо. Через неделю уезжать. Не знаю, что будет со мной дальше, но во мне живет тихая твердая уверенность, что я не пропаду. Что ее дает: вера в свое творчество или надежда на случай? Или обычная легкомысленность? А может, что-то большее – сама судьба? Моей судьбе доверяют звезды. Я серьезно. Все будет замечательно. Да? Ведь уже пора.


8.01. Меня всегда привлекали все особенные, знаменитые чем-нибудь люди. Как всегда, только я встречу человека, общение и любые отношения с которым затруднительны или совсем невозможны по разным причинам, большей частью из-за разницы соц. положения или популярности – это меня притягивает. Мне хочется во что бы то ни стало его покорить. Причем дальнейшее меня не волнует – важен сам факт признания меня таковой. Мне, естественно, позволительно отшивать. Вообще мое поведение не ограничено ничем. Вот такая я – зараза!

Хочется очень многого. Я разрываюсь между своими желаниями, часто довольно мелочными и глупыми. Чтобы достичь той атмосферы (богемы), необходимо, во-первых, поднимать свой собственный личный уровень, во-вторых, добиваться своего признания (печататься, быть особенной и заинтересовывать людей), в-третьих, опять же завязывать какие-то знакомства в этой богемной среде. Третье очень затруднительно без первых двух. Второе же, главное, трудно без третьего. А вырваться из этого круга необходимо, во что бы то ни стало. И как можно скорее. Скорее, счет идет не на годы, а на месяцы, даже на дни. Конечно, играет роль определенный процент удачи. Но без собственных усилий он еще менее вероятен.


15.01. Набрала целый список вузов и специальностей. Не слишком ли много? Не надорвусь? Другого выхода – нет. Если не поступлю – катастрофа. Даже не могу допустить мысли, что не поступлю.

Давно не ездила в плацкарте. Все основные места заняты школьниками. Смешные. Кажутся совсем маленькими, хотя вроде 10-й класс (т е. 9). Матерятся, зазнаются, хотят нравиться друг другу. Наивно и трогательно, как когда-то у всех было. Я – не исключение. Мой попутчик по «боковушке» – парень Айрат. Женат. Есть сын, которому недавно исполнился месяц. Уже второй раз крутит на магнитофоне В. Цоя: «Я сажаю алюминиевые огурцы» и еще что-то. Айрат с семьей уезжает в Финляндию. Он очень простой, даже, я бы сказала, незамысловатый, но в положительном значении этого слова. Почему-то вспомнила, как я была – Ellen. Большей свободы и раскрепощенности я не испытывала никогда. По крайней мере, по сравнению с теми комплексами и стремаками, которые сейчас сожрали меня. Я – Ellen – само совершенство. Неужели, в который раз спрашиваю себя, мне для легкости самочувствия и уверенности в себе необходима клевая одежда? Несчастные шмотки. Я понимаю всю ничтожность, всю мерзость этой зависимости, но снова и снова подпадаю под власть вещизма.


Снова в Москве. Целый день прошел, никуда не ходила (был дождь). Если теперь такая погода будет гадкая, все мои планы опять полетят, т к. у меня нет ни зонтика, ни сапог подходящих. Тепло, но уж очень мокро и грязно. Вся надежда на Бога!

С тем конкурсом, откуда прислали диплом, обломилось, я звонила Горбуновой, организатору. Она сказала, что их отказались финансировать, и все полетело к чертям. Насколько это правда, проверить трудно, возможно, просто надувательство, но, может, действительно так, хотя, я думаю, денег собрали они немало.

Звонила во ВГИК и ГИТИС. Больше чем уверена, что это бредовая затея, но чем черт не шутит, почему бы не узнать об этих вузах, хотя бы для общего развития. Факультет прозы в Лит. институте пролетел, т к. туда необходимо 35–50 страниц.

Совершенно не уверена в успехе коммерции. Сейчас в Москве больше предложения, чем спроса, а, с другой стороны, все еще многочисленные приезжие продолжают ежедневно приезжать сюда за покупками. Но совершенно не уверена.

Сейчас, как никогда, необходимо много денег. Для подготовительных курсов, для мамы, ей нужно купить себе вещи, мне самой на мелкие расходы.

Думаю, через 3–4 дня уеду в Казань, но не ручаюсь.

Когда же, наконец, начнут сбываться мои мечты? Тупая уверенность, что все наладиться само собой, не покидает. Глупо? Безусловно. Но по-другому не могу.

Вспомнила жизнь в МГУ. Боже, до чего там было замечательно! Свобода. Прелесть. Наслаждение. Радость от жизни.


Второй день. Сижу во дворе Таниного дома и жду ее. Очень хочется кушать, и пить, и отдыхать, и…иметь много денег. Вообще-то эту поездку я собиралась посвятить культурным мероприятиям: выставкам, галереям, институтам. Но вот не получается. Во второй же день снова за старое. Наверное, это меня раздражает, но нравится же.

Оказывается, устала. Но даже сейчас, когда все так неопределенно, безнадежно, беспробудно, мне хорошо, душевное самочувствие прекрасное оттого, что я в Москве, и еще тысяча причин, которых я не могу назвать, но которые, без сомнения, существуют.


30.01. Сердце заныло так. Стало щемяще. Я вспомнила свою юность. Может быть, звучит смешно. Я ворошила свое тогдашнее – наивное и восторженное счастье. Я узнавала себя – далекую – такую самоуверенную и верящую только в хорошее, я пыталась найти в себе это и не могла, не находила этого искристого, пьянящего восприятия и осязания жизни, всем телом, всей душой. Я так любила веселиться, ругаться, даже хамить, мне так нравилось рисковать, выпендриваться, совершать необдуманные и от этого вдвойне притягательные поступки. Я так все это лю-би-ла! Кап. Слеза с души соскользнула. Не с глаз. Уже слишком взрослая для этого и слишком серьезная. Увы! И быть такой, как тогда, уже не могу. Было всякое. И гадкое. Но это единственная, только моя юность, только моя жизнь. Я буду беречь ее в памяти, и душа

сохранит это тепло. Я люблю жизнь за то, что она разрешает помнить. Я люблю ее за невозвратимость, за потери и счастье, за то, что она не была, а есть и продолжается. И повторяется, но повтора этого мы не осознаем. Может быть, это к лучшему. Самое замечательное счастье, это когда не задумываешься о нем, а просто живешь, и тебе хорошо. Просто хорошо. И когда-нибудь потом, через времена и пространства и через свой возраст, ты увидишь себя ту и вдруг опомнишься и осознаешь, вот та и есть счастливая судьба, никто, ничто не сравнимо с той твоей жизнью. И так хочется вернуться. Но больно. Нет, невозможно. Но гордо. В тебе это было. И сложно, сложно, вмещаешь в себя эту огромность прожитых и ожидаемых дней, а сегодня становится тем самым счастьем, которое через какое-то время будешь вспоминать с благоговением и трепетом. И с улыбкой счастья (радости) и только чуть-чуть горечи.


2.02. Вдохновение на уровне инстинкта (тишины) – высшее? Тучка помчалась на Восток по первому зову (крови)? И если ты сейчас не со мной, то, может быть, это слезы?


7.02. Пора кончать душевно разлагаться. Вернее бездействовать. Я пишу, но абсолютно ничего не делаю, чтобы напечататься, популяризировать свои стихи, становиться известной. Не то, что я этого не хочу, просто не занимаюсь этим. Подборка стихов лежит в «Юности» с лета, в «Идели» с весны. Ничего не известно о московском конкурсе, откуда прислали диплом (будут ли издавать сборник). Дозвониться туда я не смогла.

Сейчас читала снова И. Одоевцеву, потом стихи Г. Иванова. Какие это удивительные стихи! Как понравилось. Я его раскрыла для себя. Го д назад не понимала, не ценила. Боже, замечательнейшие люди, мои любимые поэты и писатели Серебряного века!

У меня полная, абсолютная убежденность, что я буду, что меня признают. Я уверена, вся моя жизнь будет в неразрывной связи с литературой. Все остальное – вторично. И бизнес, который сейчас манит. И любовь, без которой не в силах дышать. Все, что я люблю и ценю, и уважаю. Но поэзия – это превыше. Это небесное. Я знаю, я поэт. Я не могу не чувствовать своей избранности. Не спорю, я самоуверенна, тщеславна и еще ни на пылинку не приблизила себя к осуществлению мечты о славе и признании. Но, боже мой, я-то знаю, будет. Все будет. Судьба исполнит предназначенное. Не знаю, какие преграды и неудачи еще будут подстерегать меня в жизни. Но я буду, кем предначертано. Я верю. Очень много сейчас черновиков. И большинство стихов последнего времени в единственном экземпляре. Я не все помню даже. Надо много печатать. Далее, снова отнесу свои работы в Литературный. На этот раз на два фака: поэзия и проза. Хотя, я думаю, что уже не особенно хочу там учиться. Не знаю еще, хочу попробовать послать отрывок «Алины» во ВГИК на сценарный. Это безумие, я знаю. Но ведь это ничего не стоит сделать. Почти не рассчитываю, чтобы что-то получилось.

Февраль. Я уже чувствую будущую весну. Хотя еще много снега, но в воздухе с каждым днем неуловимое присутствие других измерений, нового ощущения самой жизни. Через неделю – День святого Валентина. Го д назад в этот день я написала одно из моих любимых стихов. Я не знаю, как это удается. Иногда сидишь часами и не довольна итогами. А то вдруг возьмешь ручку, и почти с ходу – «шедевр». Я шучу. Впрочем, только наполовину, если честно. Уверенность в своей гениальности – удел графоманов и талантливых беспокойных сердец. Но настоящий поэт всегда чуть-чуть графоман. Но быть поэтом чуть-чуть невозможно.


21.02. Влюбляюсь в Пастернака. Это воздух. Чистейший. Огромность его пространства сводит с ума. Глубина образов и хрупкость форм. Надрыв и насмешка. Я

сегодня его ученица, поклонница. А если сестра? Слишком самоуверенно? «Но надо жить без самозванства» – из дальнего далека говорит он. Да, Господи, и только так. Но во мне такая беспричинная, даже тупая уверенность в себе, что я боюсь, как бы меня совсем не лишили моего дара. Я не хочу, не имею права сравнивать. Но абсолютно все стихи всех поэтов я читаю через призму своего поэтического восприятия. Наверное, это обедняет меня. Я могу растворяться в любимых мной стихах, но я, опустившись на землю с их прекрасных чарующих небес, понимаю, чувствую, живу своей поэзией, своим миром образов, эмоций и сопоставлений. «Но поражений от победы ты сам не должен отличать». Только время, став судьбой, поставит все точки над i. Только будущее ответит, чего я стою, и стоит ли этих самонадеянных слов моя жизнь и поэзия. «Сегодня мы исполним грусть его». Через пространства и годы встречусь с его душой, и на равных мы посмотрим в глаза друг другу. И будет только Жизнь.

Хочется что-то сказать Вам, Борис Леонидович, сказать Вам, все мои любимые и уважаемые люди, сказать Вам – Величество Жизнь. Мир, февраль за окном расщеплен на птичьи голоса, и голубеющая боль на глазах тает. Небо – моя судьба. И Ваша, Осип Эмильевич-сан. Во мне так много желания быть, желания расцеловать Небо, улыбкой осуществиться. Я не знаю, почему, но удивительно легко, и не знаю, чего хочется больше – радоваться или грустить. Это мое раздвоенное состояние не есть ли мировая гармония? Редкое мгновение, когда по-настоящему ловишь себя на мысли, что познаешь себя и через это – Вселенную, когда слышишь Время, его не размеренные совсем, а хаотичные и нервные движения и вздохи, когда кажется, что этот праздник души будет бесконечен, и вместе с тем понимаешь, что это невозможно. И страстно. Странно. И любимо все окружающее. Жизнь – это страсть и поэзия. Пусть только для меня.


27.03. Не знаю, как и начать. Просто сумасшедший день. Во-первых, удача в деньгах – мне удалось выручить 1300 рублей. Во-вторых, новые знакомства.

В обед я поехала в Литературный, сдала работы, поговорила с хиповатым человеком в приемной комиссии, которому лет под 30, пошла потом на Тверскую.

Потом с Пушкинской позвонила в ГИТИС. Договорилась приехать. Выхожу из телефонной будки, спрашиваю у рядом стоящего человека, как попасть в Собиновский. Он начинает объяснять, потом говорит, что может проводить. По дороге выясняется, что это директор на Мосфильме. Работает с Инной Чуриковой. У них там, якобы, готовится к съемке фильм, и он заинтересовался моими внешними данными и предлагает мне попробоваться на главную роль (иностранки). Меня все это заинтриговало, но все же показалось блефом. Он мне показал карточку. Я, правда, плохо помню, что именно на ней было. Российская. Какая-то «Лада». Его зовут Сергей Александрович. Фамилию забыла, что-то на Б.

Потом встреча со Славой. Про Славу после. Я второй день с ним общаюсь и не могу поверить в серьезность наших отношений. Сдуру предложила ему поехать в Питер. На день. Он согласился.


Сейчас Манеж. Сюр.

«Зеленый натюрморт» В. Казарина. Очень своеобразен. Ярко-зеленое на исступленной зелени. Изысканно и одновременно вычурно. Всплески восторга и испуга сплелись воедино.

«Натюрморт с гранатом». Опять бутылка, как на предыдущем.

«Зеленый петух» – само блаженство для тех, кто любит боль. Но это не мазохизм, а восторженность.

Корабль – великолепен. Мрак, вечер, свечение духа сквозь призму недосказанности и кротости.

В. Юрпалов. «Киторыба». Половина тела, возвышающаяся над водой – китья, другая же, подводная – рыбья. С плавниками желто-оранжево-пестрыми и изумительным внимательным глазом, а другой, верхний глаз – синий.

«Свинокрыл».

Лила П. «Вечер и дождь». Дождь, дождь… Думать. До тебя, до твоих…Покайся, бронза. Боли твои у Бога гостят. Опять ты. Карие глаза. В них пустота. Молчат.

«По ту сторону боли» – не нравится. Название глубже.

Блюз сквозь слезы.

Блинов О. Мне просто нравится его техника. Пастель.

«По ту сторону солнца».

Караван реинкарнации.

«Вечерний букет».

Малых А. «Хозяйка ночного города». Волосы – светящиеся. Ночные дома.

Казарин Дм. Ярко выраженный наисовременнейший сюр. Нравится.

«Олень косоглазый».

«Кошка, готовящаяся ко сну».


Пахнет краской и богемой, но последнее, скорее всего, после общения с Б. Забелили ночь. Вдруг, сразу из оцепенения апрель остался в стихах неразгаданным. Пусть это твоя слава.

Академия современного изобразительного искусства.


Черт возьми! С кем я связалась? Отъявленный Дон Жуан. Актер. Человек богемы, хотя он и отрицает это. По его словам, вредных привычек у него нет, единственное его увлечение, страсть, смысл жизни – женщины. Удивительно, что он мне все это говорил так запросто, рассказывал всякие истории про то, как ему предлагали путанок, в этих историях он ни с кем не спал, а сколько было других, когда только– sex, sex, sex… Его постоянные намеки про возможность наших сексуальных отношений меня одновременно возбуждают и отталкивают. А, может быть, он просто выпил лишнего, так же, как и я.

Эти два дня я надолго запомню. Мне было так шикарно себя чувствовать с ним. Я не могу сказать (сейчас), что я в него влюблена, ни о каком серьезном чувстве и с его, и с моей стороны говорить не приходится. Увлечение, страсть – да. Я боюсь этого, я не уверена в себе. И, да,…наверное, страх. Это ведь Овен. Он горит, лишь, когда нужно добиваться, преодолевать препятствия, когда цель достигнута, он становится равнодушен к предмету недавнего поклонения. Я очень не хочу становиться банальной однодневкой в цепи его бесконечных любовных увлечений. Я не хочу этого. Где ответ? Постоянное сопротивление? Но долго на этом не протянешь? Я боюсь, что начинаю привыкать к нему. Я быстро привыкаю к людям. Черт, я подумала, что он очень профессионально, даже классически дурит мне голову, «обрабатывает», доводит до кондиции. Может быть, мои слова чересчур циничны, и вообще, может быть, я вообще не права. Но любое прикосновение его рук, его губ доставляют мне такое блаженство, я просто улетаю, но боюсь откровенно показать ему это. Всегда чуть-чуть иронии. Вдруг он уже жалеет, что связался со мной? Я не могу отделаться от мысли, что мои отношения с ним настолько случайны, зыбки, поверхностны, что достаточно малейшего ветерка душевной, эмоциональной или какой-то другой неустроенности – и все порвется, развеется, как паутинка осеннего дня. Good-bye! Я ему звоню. Облом. Он был очень сух. В Питер, кажется, не едет. Ура! Я сейчас еду на вокзал и попробую купить ticket.

Если мы разбежимся сейчас, я не буду испытывать каких-то значительных неудобств, я не расстроюсь. Я ему очень благодарна за два великолепных дня вместе. Чао, darling!


30.03. Сегодня еду в Питер. Неопределенность отношений с Б. действует мне на нервы. Мы два раза говорили по телефону, и оба раза он был довольно сух и скучен. Но как меня это раздражает, как меня это унижает. Я в принципе понимаю, что для него я – очередное увлечение и интересую его, пока он меня не добился. Потом ему уже все равно, будет остывать.

Иногда, мне кажется, бывают такие моменты, что все это есть, но до его глубины, если она у него есть, все это не доходит. Конечно, я не могу всего его подчинить себе, стать для него всем, но меня все больше угнетает ощущение своей второсортности, я где-то на задворках его жизни, мне так кажется иногда. С другой стороны, он меня удивляет подчас, когда смотрит, говорит что-то, целует, так нежно, так искренне. Я не могу понять его. Где настоящее? Что поверхностно? Или банальная, разработанная до мелочей схема поведения Дон Жуана? Я очень не хочу так плохо думать о нем. Но я разучилась доверять людям, особенно мужикам. Да, кому же еще. Я, как любая, наверное, хотела бы и глубины, и страсти, и уважения. Но для него я пока – очередная непокоренная, пожалуй, и не вершина, а что-то более мелкое. Я боюсь признаться, что влюбляюсь в него. Я не хочу, но все-таки влюбляюсь. Я не знаю, что лучше: если он придет меня провожать или нет. Если не придет, с одной стороны, некоторое облегчение, освобождение от ответственности что ли? Но, безусловно, настроение свалится с пятого этажа и будет жалобно скулить в своей отверженности.

Я все-таки очень быстро привязываюсь к людям. Это, наверное, плохо. Потом больно терять самых лучших. Он меня привлекает своей незаурядностью, своей судьбой. 6 лет – разница для мужчины и женщины самая классическая. Он актер, у него такой шикарный круг общения. Богема, высшая аристократическая тусовка. Он сам – крутой, стильный, «не наш». Примерно такие причины заставляют меня бояться потерять его и тем самым потерять возможность хоть чуть-чуть прикасаться к этому миру, к которому тянусь всем сердцем. Конечно, я думаю не настолько примитивно. Но, если вытащить на поверхность свои чувства, действительно, окажется мне льстит его богемность. Я не настолько все же меркантильна. Если бы он мне и внешне, и как человек не нравился, я бы, конечно, не смогла быть с ним. Тут я в себе не сомневаюсь. Я знаю издержки и определенную гнилость любой богемы, но это, в лучших своих проявлениях, – цвет общества. Всегда так было. Это очень замкнутый мир, но там все по-другому. Я ненавижу обывательщину. Я не могу после общения с такими людьми, как Б., много проводить времени с какими-нибудь казанскими студентами мехмата. Да даже не в этом дело. Я неточно объясняю. Такой человек, как он, идеально подходит, в нем есть то, что я так люблю в Гр. Авантюризм, ненадежность, пусть даже некоторая испорченность, но одновременно детскость и ранимость. Он может быть опасен, но в глубине души такие люди часто не уверены в себе, комплексуют по пустякам. Я, как защиту, применяю иронию и немного подчеркнуто равнодушное отношение. Может быть, он тоже не уверен и просто не знает, как себя вести со мной. Немножко боится и сам себя, и наших отношений. Как только заметит, что его хотят взять под контроль, как-то ограничить его свободу, вырвется и уйдет в загул. Но очень любит, когда все подчиняется ему. Собственник, как сам он говорил. И я чувствую, что это мой человек. У нас есть много общего. По-настоящему.

Сейчас дождь. Погода гнусная. Если он все же соберется пойти меня провожать, то будет проклинать этот чертов дождь, вредную девчонку, заставившую его тащиться в такую гнусь, поздно, к черту на рога. Так поздно возвращаться домой. Я, наверное, уже жалею, что попросила его провожать меня. Черт возьми, что будет, то и будет. Были два чудных дня. Мне было приятно, мне было лестно. В конце концов, это прибавило мне уверенности в себе.

А все-таки он не придет, значит, судьба моя такая. Но мне-то, несмотря ни на что, все-таки хорошо? Да.


31.03. Б. не пришел, а прискакал, как взмыленная лошадь минуты за 3-4 до отхода поезда. Я стояла на перроне и старалась убедить свое паршивое настроение, что все не так уж и плохо, в глубине души надеясь, что он еще, может быть… Слышу, бежит кто-то. Поворачиваюсь. Черт возьми! Такая преданность! Несся на тачке через весь город. Заплатил «бешеные бабки», как он рассказывал. Но охамел вконец. Собирается приехать ко мне в Питер, а обратно взять «люкс». Поинтересовался насчет моей девственности. Вот гад. Спросил, был ли у меня кто-нибудь. Я ответила, что был только ужас. Слишком многозначительно, пожалуй.

Сейчас сижу в здании гор. касс на Грибоедовском. Взяла билет до Москвы на завтра. Удобный поезд. Утром заехала к тетке, попила чай. Она разрешила, если не уеду сегодня, переночевать у нее, что, впрочем, естественно. Но она ужасно чопорна.


Время – 11.16. Жизнь опять приобретает некий романтический привкус, интерес что ли вернулся. Езжу, живу, влюбляюсь, знакомлюсь. Комплексую немного меньше. Вообще наслоение разных событий меня будоражит и радует. Так надо жить. Даже еще интенсивней, еще неистовей.

Б., похоже, считает, что довел меня до кондиции, истратил положенную на меня сумму денег, ну, в общем, церемониться больше нечего – пора… Таковы его мысли, я думаю, и, может, ошибаюсь. Не хочу быть правой во всех вопросах, касающихся его. Потому что предполагаю я большей частью плохое.

На улице снег и сильный ветер. Холодно. Я бы с большим удовольствием побыла в Питере дольше. Но, видимо, нет возможности. Цены на билеты продолжают повышаться.

Сегодня успела уже познакомиться с парнем, зовут Вадим. Занимается бизнесом. Чушь. Но мне было нечего делать, я приехала очень рано, и пришлось сидеть в метро около часа и ждать, что еще случится со мной. Я уже ничему не удивлюсь. Когда общалась с Вадимом, а в воскресенье с Геной (вот, черт возьми, то ничего, а тут сплошь доставания), особенно остро почувствовала разницу уровней. Может быть, не столько интеллекта, образованности и воспитания, хотя и это, безусловно, есть, сколько уровня моего личного, того, что так нужно мне. Б. мне ближе, с ним можно общаться. Мы одинаково смотрим на жизнь. У нас уровень если не одинаковый, то очень близкий. Да и во всем остальном у нас много общего. Я со всеми одинаково легко общаюсь, но здесь другое, я его чувствую, какие-то нити между нами, невидимые, но очень важные, сказать, прочные, язык не поворачивается. Все. Отправляюсь в город.

Сейчас на центральном телеграфе. Звонила маме. Истратила много. Вообще трачу очень необдуманно.

Около часа просидела в моем любимом кофейнике недалеко от Исаакия. Так хорошо там. Пила кофе, ела пирожки, читала астрологические прогнозы про себя и Б. Все очень правильно. Зодиак нам покровительствует.

Все-таки люблю Питер. Стильный город. Обожаю вот так: быть независимой от всех и в то же время не одинокой. Общение с Б. очень укрепило мою уверенность в себе. Чувствую себя превосходно. Отсюда следует, что нужно ждать облома. Только бы не со стороны моей личной жизни!

ОК! Жизнь изысканна и великодушна.

Осталось 650 р. Иду по shops.


События сыплются на меня, сбивают с ног. Познакомилась с художником. Йорик Раппопорт, как он представился. На Невском он подошел ко мне и предложил нарисовать. Мы пошли гулять. Далеко не ушли. Сели в сквере напротив Русского музея и разговаривали. Потом замерзли и грелись в филармонии. Обещание свое он, кстати, не выполнил – меня не нарисовал. Небрежные наброски на клочке оберточной бумаги – не в счет. Он меня очаровал своей уникальностью. Самобытный человек, очень многогранен, как и большинство талантливых людей. Я, наверное, сейчас жалею, что была такой подозрительной и не согласилась пойти ни к знакомой его художнице, ни к нему в гости. Я ведь уже видела: этот человек действительно настоящий, ему можно верить. Но ничего не могла с собой поделать. Моя зацикленность – невыносима. Я потеряла редкую возможность общения с замечательным человеком. Скорее всего, он эмигрирует, но единственное, что его здесь держит, – двое детей от двух жен. С первых же минут установилась удивительная легкость общения. То редкое взаимопонимание, ради которого стоит жить. Раскрепощенность и искренность первой половины нашей встречи меня просто окрылили. Я так страдаю от нехватки интеллектуального общения, общения на уровне. И именно Йорик, как никто другой, символизирует русскую богему. Богемный человек. Одет – хуже некуда. Очень затрапезный вид. С моей страстью к роскоши и стилю это было диссонирующей ноткой. Все остальные неудобства складывались из моих комплексов. В нем больше не было ничего отталкивающего. Он гениальный. Духовно богатый и очень грустный. Наверное, это удел незаурядных людей, слишком часто задумываются они о вечных вопросах бытия. Это накладывает свои отметины.

Йорик не верил, что меня никто раньше не рисовал и не хотел рисовать, что я не общаюсь с богемой, что я не «их круга». Он не верил. Он, наверное, думал, что я кокетничаю. Но для меня самой все, что началось в прошлую пятницу… Столько странных совпадений, особенностей. Я просто теряюсь. И боюсь потерять этот настрой, эту атмосферу духа и радости, царящую во мне и вокруг меня. Я особенно не задумываюсь о событиях и не ожидаю ни от кого тех или иных поступков. Я живу и наслаждаюсь этим. Мне так хорошо наедине с собой. Так воздушно. Я привыкла не удивляться неожиданностям. И это искренне. Трудно поверить, что все началось лишь в пятницу. Мне кажется, я всегда такой была: легкой на подъем, со всеми одинаково приветливой, симпатичной, стильной. Я не знаю, как без этого. Наверное, так нужно всегда. Да, без этого – никак нельзя, если не хочу опуститься на обывательский уровень.

День вчера был особенный. Днем валил хлопьями снег, был сильный ветер. Вечером, когда я поехала в центр, погода была тихая, была умиротворенность во всем. Было так же холодно, но небо почти полностью очистилось от туч, и прощальные лучи мартовского неласкового солнца придавали окружающей картине особое очарование и притягательную силу. В скверике лежал снег. Все было так же зыбко и сказочно. И одновременно очень реально и трогательно. Я наслаждалась каждой клеточкой своего тела. Я была полностью раскрыта миру и всему лучшему. Спасибо судьбе за такие щедрые подарки.


1.04. Вчера меня удивило, нет, я вру, меня сейчас трудно чем-нибудь удивить. Просто оказалось, что нам с Йориком ехать до одной станции. Вот уж действительно – судьба.

Я без ума от Питера. В нем столько света. Внутреннего, духовного. Хотя моя сегодняшняя окрыленность закрывает мне глаза на многие и многие несуразности и откровенные пакости «позднего совка», я не обращаю на них внимания. Мне все равно. Сам Питер остался таким же величественным и респектабельным. Я никогда не забуду вчерашний день – чудо. Я его короную на царствование в моей душе.

Жизнь исчисляется не днями, а людьми, с которыми тебе хорошо.

Мне кажется, я живу так, как должна была бы жить всегда. Мне жалко потраченных попусту дней. Оказалось, что я имею успех, что я нравлюсь. Я не привыкла к такому вниманию, а тут каждый день на меня смотрят такими глазами (разные) и говорят примерно одно и то же, но в силу разницы уровня и воспитания каждый – свое, но приятное. Я могу зазнаться, но не зазнаюсь. Наверное, выросла. Я не считаю себя красавицей, я просто спокойнее теперь отношусь к жизни, я уверена в себе. Это много.

Питер, я пробродила по твоим улицам сегодня полдня. Я влюблена в солнечные блики, твоих луж брызги и ветки всех без исключения деревьев. Я поняла, что мне трудно без тебя жить, хотя ты не «мой» город и «никогда не станешь родным». Я благодарна тебе за твой талант быть настоящим вдохновением, мое сердце.

Вот сейчас сижу опять в маленьком уютном кофейнике. Пью кофе. Вдруг поймала себя на мысли, что все, что происходит со мной, нереально, даже странно. ВГИК, Бондарчук, Раппопорт, тетя Женя, я, Питер, 1 апреля, солнце, я в Питере… Неправдоподобность быстро сменяющих друг друга событий, жестов, взглядов. Я, наверное, просто, живя в Казани, совсем законсервировалась и теперь медленно отхожу, потому что интенсивная жизнь – мой обычный ритм.

Питер, очарование мое, сегодня в 22.45 мой поезд. Судьба унесет меня в Москву. А сейчас 4 часа. Я продолжаю наслаждаться своим состоянием и первым апрельским днем, воцарившимся в северной столице.

Звонить ли Б.? У меня еще есть 6 часов Питера. Такое богатство! Неужели это я? Будто смотрю со стороны на чью-то чужую жизнь. Все происходит с моей тенью. А я наблюдаю и, Господи, я тебя чувствую каждой секундой, каждым вздохом своей жизни.

Питер, Москва, Алена, Б. Вот темы, которые засели в моей голове. И последние несколько дней другие вещи меня мало интересуют.

У меня какой-то идиотский щенячий восторг, но у меня нет слов, не хватает умения выразить все то, что переполняет меня сейчас. Я не могу объяснить. Только чувство. Весна сводит меня с ума. Беспричинно хочется улыбаться и делать глупости. Поехали. Поток сознания. ОК.

Кофе. Горячие сосиски. А у Генри снова любовное увлечение сменилось отчуждением. Выпросить у неба немножко непутевого тепла, тоски по живому утробному существу. Но только голоса потерь. Вечеринки. Коктейли – когти ночей. Застолье в стиле а-ля Бондарчук. Венецианских дожей парады. Пустите меня в Лондон. Только я и ну, конечно, кто же еще – Генри. Господи, Весна!


Время 19.55. Все в черном цвете, свете. Я ужасно устала. Шаталась до потери пульса. Вконец ошизевшая Алена сидит на станции «Площадь Восстания» и постепенно теряет последние остатки мозгов.

Вокзал. С главного телеграфа позвонила Б., выстояв получасовую очередь. Чувствую себя сейчас немного бодрей. Наверное, потому что через полтора часа отбываю. В желудке, правда, катаклизмы, но настроение – ОК. Удивляюсь себе, как меняется настроение. И во всем как бы рисовка для себя самой. Я люблю играть. Мне моя теперешняя жизнь напоминает кино. Честно говоря, всегда так мечтала. Сценки на тему Ellen и другие.

Поиграем? Поживем?


2.04. Я снова в Москве. Безумная неделя на исходе. Сегодня уезжаю в Казань. Но, несмотря на это, настроение – чудное. Я знаю, теперь все будет по-другому. Не может не быть.

Толик – очаровательный парнишка. Я не стеснялась говорить ему комплименты. Я вообще стала естественней. Нравлюсь многим. Просто уверенность.

Вчера весь день пробродила по Питеру, ничего не происходило сколько-нибудь значимого. Но в глубине души продолжало что-то оставаться от странности последних дней. Так и получилось. В 21 приехала на вокзал, сидела, писала. Рядом приземлился парень. Симпатюнчик. Познакомились. Так легко все. Пошел меня провожать. Как я могла перепутать платформу и поезд, до сих пор не пойму. Я отдала билет проводнику, мы с Толиком стоим около вагона и болтаем. У меня мелькнула мысль, что слишком долго мы стоим, поезд уже должен трогаться. Выходит проводник, говорит: «Девушка, у вас другой поезд». А этот другой уже ушел. Начались наши с Толиком похождения по ночному вокзалу, по поездам, идущим в Москву в поисках места для меня. Глухо. Никто не берет. В кассе билетов нет. Ходим (при этом я взяла Толика под руку), умоляем проводников – не берут. Я немного удивляюсь себе – откуда такая испорченность? Первый раз вижу парня – а такая простота обхождения. Он, конечно, симпатичный, но банальный. Наконец, удача. Я не сомневалась, впрочем, что уеду. «Красная стрела». Около одного из вагонов – man. А мы с Толиком упрашиваем проводницу посадить меня. Man сказал, что, если человек, которого он ждет, не придет, то я могу ехать. Так и получилось. Толик лез обниматься, я не разрешала. Но на прощание – поцеловались, и я запрыгнула в поезд. Первый раз я ехала в «мягком». Попутчик оказался человеком незаурядным. Зовут Михаил Семенович. Я читала ему стихи. Если не врет, ему понравились. Даже прозу читала. Читала первому человеку после мамы. И что же? Он оказался ректором института. Мне даже стало смешно от множества совпадений. Мы очень мило пообщались. Утром в Москве нас встретил человек, вернее, он встретил Михаила Семеновича, мне же он вручил цветы, перепутав с неприехавшей попутчицей. Я извинилась, что я – не она. Но цветы, естественно, мне оставили. М.С. дал свой телефон. И вот я сейчас благополучно сижу в Москве и смотрю видик. «Молчание ягнят» – страшилка. Вечером уезжаю в Казань. Не думаю, что на этом кончатся мои приключения.


2.04. Еду в поезде. Напротив два пьяных татарина. Звонила перед отъездом Б. Он, оказывается, взял билеты в Питер и обратно. Такая прыть! Приспичило. Был «противный» из-за этого облома, но сам виноват. Не надо быть таким самоуверенным.

Устала сверх меры. Физические силы – на нуле. Но в душе – бодрость. Надолго ли хватит?

Настроение продолжает оставаться таким же, как было все эти безумные дни. Я говорю, безумные, но, наверное, я просто отвыкла от событий, живя в Казани, бездарно тратя свои дни. И только когда судьба дарит периоды такой насыщенной жизни, понимаешь: вот так, и только так – надо. Мне уже просто трудно по-другому. Я поэтому так тянусь к этим кругам, что там интенсивность событий значительно превышает среднестатистическую. По-моему, я поняла, что мне нужно, и не хочу потерять. Нужны, конечно, деньги, чтобы жить, не задумываясь о проблемах материальных. Безумная неделя получилась именно такой. Сейчас у меня осталось несколько рублей. Но я особенно не думаю об этом. Не хочу думать. Пусть это глупо, но Господи, как же мне хорошо!


Я ее слышу. Слышу и продолжаю молчать. И недоуменно погружаюсь в туман недосказанности, в безмысленную зыбкость моей души. Даже окружающие меня предметы, часы, жизни уже не здесь. Я оторвана от этого измерения улыбкой ее милости.

– Чья же власть сегодня?

– Это же так просто, леди.

– Ваша власть.

Когти ночей вцепились в хрупкие непрочные одеяния моих предчувствий. А я осталась один на один с ее глазами, с ее музыкой. Да, ее власть всесильна. Намного больше солнечного тепла в задремавшем на карнизе высотки голубе. Он вбирает солнечное причастие по пылинке, по вздоху, каждым мгновением свой недолгой воздушной жизни.

Я ее слышала. И пряди ее волос, аромат ее весеннего мира становились частью меня самой, моей памятью. Единение на уровне инстинкта. Вдохновленная своей радостью, я смотрела на нее, я смотрела на небо. Бездонная нежность ее очей превращалась в вечернюю прохладу, то ли это я сама тонула в невозможности ничем выразить свое состояние ее присутствия.

Я ее чувствовала. Она оставалась. Она…становилась мной. Солнце целует в лоб. Ее счастье. Навечно. Но я не люблю этого слова. Оно величественно и тяжеловесно. Она – легкая. Но она…сердце мое. Моей жизни не хватило бы, чтобы соткать крошечную частичку для ее вуали. Но она на меня смотрела и оставалась. И улыбки всех без исключения деревьев и розовых кустов были не в силах вместить ее умиротворенности и благородства.

Я знала, она рядом. Я ее помнила. В прошлом – фонари и быстро забывающиеся лица. Я оставалась. На моей ладони – судьба той странной девочки. Она, кажется, посвящает мне стихи и плачет от счастья.


В прошлом – мерцали фонари и быстро забывались лица потерь. Я шла по весенней растроганной Москве. Я несла гвоздики, я прощала ветру его фальшивые нотки моей любимой симфонии. Я оставалась. На моей ладони – надежды той странной девочки. Она, кажется, посвящала мне стихи. И плакала от счастья. Начиналась судьба.


Молчание лжет. Так же, как и слова. Искренни только наши души, а их язык – поцелуи весеннего ветра, аромат вечеров, когда ты один на один с судьбой, и открывается что-то важное, огромное, как сама жизнь. Ты слышишь, чувствуешь, понимаешь присутствие прошлого. И вот линии на ладонях путаются, меняются местами, бормочут и недоумевают. И не нужно судьбы. У тебя есть твоя память, и присутствие грядущих цивилизаций осмысливаешь мгновением. И память о будущем. Все встречи, тревоги, странности отражены в перевернутых, изменяющихся ежесекундно мирах. И гибель неизбежна. Неотвратима. Бесконечно прекрасна. Гибнуть от счастья – судьба. А может, награда? 

«Вместо лица – дырявая греческая маска».

«С крыш прозрачными потоками стекает желтое солнце».

А. Мар.

«Искусство – это мышление в образах».

Белинский.

10.04. Б-ку не звонила. Вернее, не дозвонилась. Если наши отношения столь несерьезны, что не выдержат испытания каких-нибудь двух недель (господи, ну разве это много?), то чего они стоят. Я начинаю отвыкать от него.

Настроение прекрасное. Написала Толику письмо. Интересно, дойдет ли без фамилии. Почти на деревню дедушке. Милый мальчик, хоть и старше меня на 5 лет. Не верится даже.

Надо печатать свою прозу и стихи. Носить по редакциям, конечно, в Москве. Как я хочу туда! Господи, как я хочу жить в отдельной квартире, быть по-настоящему самостоятельной и свободной! 

«Всякий человек имеет цель в жизни, но не всякий – главную цель».

Сковорода. 

«Смотреть – значит понимать, осознай то, что уже знаешь, и ты научишься летать». 

«Чтобы летать с быстротой мысли или, говоря иначе, летать, куда хочешь, нужно прежде всего понять, что ты уже прилетел». 

«Суть в том, чтобы понять: его истинное «я», совершенное, как ненаписанное число живет одновременно в любой точке пространства, в любой момент времени».

Р. Бах. 

«Тот, кто любил, всегда любил с первого взгляда».

Шекспир.

14.04. Завтра Б. день рождения. Вчера звонила и поздравила. Телефон был сумасшедший, нас 4 раза разъединяли. Как следует, не поговорили.

В Казани прокисаю – это точно. Все здесь размеренно, определенно раз и навсегда. Пробую импровизировать, но не ловлю от этого никакого кайфа. Только отвлекаюсь от скуки и однообразия.

Сегодня день, в который Владимир Владимирович 62 года назад решил, что больше ничто не связывает его с нашей глупой планетой. Глупой? Да, конечно. Но, Господи, какой же замечательной, талантливой, настоящей. Не верится, что прошло столько времени – целая человеческая жизнь. Я его чувствую близостью. Будто он живет где-то рядом со мной. Я почти уверена в его присутствии. Я чувствую его взгляд, улыбку, его слова. Я раньше слышала, любила разговаривать. Сейчас этого нет, но, тем не менее, ощущение его жизни сохранилось. Он со мной. Это не высокие слова и не наивность фанатички. Просто мы близки. Родство душ не подчиняется ограниченным законам трех измерений. Мы можем быть вместе, невзирая на времена, расстояния и предрассудки. Я так уважаю и люблю Вас, «красивый двадцатидвухлетний». Сегодня день, в который Вы придете ко мне. Я жду.

В такой день, как сегодня, обязательно случается важное. День рождения Г. Господи, я не видела его кусочек вечности. И так хочется. Бессмысленно. Знаю и продолжаю любить. В душе ворочается что-то странное, боящееся поверить в свою легкость и талант, но до глупости счастливое и тревожное одновременно. Вдруг, кажется, стоит взмахнуть условными, несуществующими крыльями и получится подняться. Вырваться из плена обычности. Впрочем, я уже давно вырвалась из него, но дело в том, что, убив его в себе, не достигла новых чарующих меня высот. Где-то между двумя началами брожу. Вот уже достаточно времени, чтобы подумать, решить все и сделать шаг. А кто собственно тебе сказал, что этот шаг будет удачным, что будут удачны все остальные? Не знаю, но я уверена в своей избранности. И в крыльях, которые придумала. Совсем-совсем близко. Я почти начинаю дышать этим новым воздухом, различать смутные силуэты нового окружения, видеть себя совсем другой. Непохожей. Глупо? Но в этом вся я. Будет что вспомнить через годы, мечты, замки воздушные, любовь, стихи. Стихи, стихи и снова стихи. Этим главным дышу, верую и плачу от радости. Сегодня будет что-то. Я знаю, судьба от меня не отстанет. А пока она болтается в нашем мире и постоянно напоминает о себе. Настроение продолжает оставаться хронически оптимистичным. Обожаю жизнь. Судьбу, Вашу милость, и уж тогда – себя. Мы неразлучны пока. Она мне шепчет, но я не люблю неопределенности. Сомнение – мой спутник. Я его боюсь и люблю. И не могу без него обойтись.


27.04. Снова в Москву. И снова одна. Прошел почти месяц, и какой! Один из самых расчудесных – апрель. Я его законсервировала в Казани, жалко. Ехать, как обычно после такого консервирования, не хочется.


2.05. Теперь уже точно еду. Сколько судьбе было угодно продержать меня здесь – продержала. Но сейчас сижу в купейном «Татарстане». По расписанию через 10 минут отбытие. Соседей – пока никого.

Мандраж перед поездкой был очень силен. Весь день не находила себе места. I feel strange. Буду жить в Подмосковье. Что поделаешь. Это лучше, чем терпеть приступы занудства и злобы И. Сейчас я спокойней, как бывает всегда при определенности. Удивляюсь, чего я так психовала?

Не представляю, как буду поступать. Никаких книг. Я думаю, что-нибудь можно придумать, например, мама, может быть, позже вышлет с проводником.

Настроение то резко, то планомерно поднимается вверх. Чувствую родную стихию. Переезды, поезда, случайные лица.

Москва – город моего сердца, не перестану повторять. Моя мечта на ближайшее будущее – иметь собственную квартиру, перевезти маму и хорошо бы ей устроиться в каком-нибудь вузе, только не школа. Еще, учиться в хорошем институте, в смысле, какой бы нравился. Какой-то из творческих – ВГИК, Литературный и т д.

Не знаю еще, как устроюсь с деньгами. Надо срочно что-то делать. Богородица, не оставь!

Я совершенно уверена в своей избранности, то, что я пишу – замечательно. Я знаю. Судьба неизменна.

Опять, словно играю какую-то роль. Только присутствую здесь, в оболочке своей, а сама где-то рядом, в непонятном пространстве и чувстве.

Странно из окна мчащегося поезда читать звезды. Они путаются.


4.05. Весь день у тети Нади. Хорошо здесь. Воздух чистый. Кормят на убой. И полная свобода.

«Вроде все до беспамятства просто. Я тебя забыла. Забыла? А спросят меня – в чем счастье? Глаза опущу, чтоб не выдать».


4.05. Ура! Получила за казанскую сумку деньги, 1500.

Б. не звонила, зато заезжала к Зое Николаевне на «Красные Ворота». Сидела у нее около часа. По-моему, она добрый человек, хотя и несколько консервативный.

Была в МГУ. Снова во мне ожило все замечательное, теплое к этому месту. Нахлынула такая нежность, будто встречаюсь с давно не виденным, но очень близким человеком. Выходила из здания в «наш» двор, невольно бросила взгляд на наше, вернее, бывшее когда-то нашим окно. Не могла удержаться и зашла в «наш» корпус. Все то же, родное и волнующее.

И комендантша та же, что и тогда. Господи, стало грустно и щемяще. Мне так хотелось вернуться, хоть на день, мне так больно в душе, что все это «благолепие» ушло. И вместе с тем я благодарна судьбе, что она подарила мне этот мир – МГУ.


Я такая странная. Во мне все так неопределенно, бессвязно, сумбурно. Эмоции меняются с невозмутимостью безнадежности и быстро, быстро. Вот, говорю как-то глупо, я – цельная личность, но до чего же нервная. Психологическое подсознательное во мне очень сильно. Я себя не понимаю и люблю, презираю и восхищаюсь. Хочу видеть Б. и боюсь нарваться на грубость с его стороны. Опять же, я чувствую уверенность порой и сомневаюсь беспричинно, и зазнаюсь некстати. И в каждом проявлении своей индивидуальности любуюсь своей жизнью (своей игрой?)


Москва – все та же во мне. Здесь действительно – все для меня. В который раз продолжаю убеждаться. Говорила про это сегодня Зое Николаевне.


6.05. Никому не дозвонилась. Лучше не паниковать, а держать все в голове. И быть уверенной по большому счету. Судьба – странная, я так часто о ней думаю как

о какой-то конкретной леди. Будто давно мы были знакомы, а сейчас неизвестно, где она. Но я знаю – я ей не равнодушна. И она меня помнит. Как я Вас уважаю, леди. И странно, какая-то роковая страсть. Она словно притягивает меня, как магнитом, только я не понимаю, куда именно. И вот меня носит из города в город, в бесконечные прогулки по Москве, постоянно внутренне будоражит, бросает из приступов гнуснейшей депрессии в восторги и радость жизни. Я люблю ее, пусть она будет разной. Я надеюсь, я верю в свою избранность. Бог мой, я так часто твержу об этом, что как бы не сглазить, зато кайфа от этого ловлю гораздо больше. Количество переходит в качество. А о прозе? Мне трудно говорить. Некоторые места книги мне очень нравятся, в основном же не отношусь к этому серьезно. Не очень-то хочется относить во ВГИК, все равно бессмысленно.

Я знаю, что значит чувствовать в себе себя. Чувствую еще что-то важное, очень большое и волнующее. По-хорошему волнующее. И я ощущаю это в себе всегда, даже когда долго не пишу. Даже когда отчаяние берет верх, я нахожу какие-то силы и будто смотрю со стороны и вижу, что все-таки я – сильная и все смогу и состоюсь. Только бы не остановиться. Только бы выдержать боль, которой во мне так много. Конечно, бывает, я сомневаюсь. Но и тогда в глубине души уверена – справлюсь.


Сегодня приснился Гр. Так хорошо там, во сне. Господи, как в раю. Он такой прекрасный был там, никогда так хорошо не выглядел. Я в этом сне выступала и в роли режиссера, оператора, и в роли исполнительницы главной роли. Т. е. я была самой собой, но в то же время был и некий мой же взгляд со стороны, и мизансцены очень удачны, и жесты, мимика. Все помню, будто сама на всем акцентировала внимание меня – зрителя и меня, там живущей. Когда я подняла голову и увидела его, так успокоилось во мне все, такая тихая радость, даже плакать хотелось. Такое только во снах? Или на том свете? Господи, я ведь только его по-настоящему и любила, и люблю. И сейчас ничуть не меньше, чем раньше. Время, которое с таким упрямством разделяет нас, все сильнее разжигает во мне эту любовь. Мне многие нравились и нравятся, но люблю-то его. Сколько лет это уже длится? 4 или 40? Или больше? Во мне это было заложено с рождения? Значит – это судьба. А к судьбе я привыкла относиться бережно и требовательно. Не хочу верить, что больше не увидимся. Господи, помилуй его и пошли ему удачи.

Надо дозвониться Б. и окончить наши недосказанности. Просто закончить все. Нас объединяет так много, а может, и не так. Тем не менее, и здесь – облом. Что поделаешь? Я решила, хотя, честно говоря, самолюбие ворчит, наверное, так лучше для нас обоих. Банальней фразы не придумаешь. Его можно оправдать. И лучше попроще и поискренней. А так можно только, не задумываясь заранее, а сразу, импровизированно.


Познакомилась наконец-то с Сержем К. Даже как бы по неизбежности. Я пошла встречать Инку, но ее не было. Мы долго смотрели друг на друга, сомневаясь и не узнавая. Потом оказались рядом в метро и поздоровались. Он сказал, что, действительно, не мог узнать меня, удивился, что я уже в Москве, т. к. совсем недавно видел меня в нашей школе. Он учится в Академии управления, что-то вроде менеджмента. Очень не любит Москву и любит Казань. Мы с ним поспорили на эту тему, каждый остался при своем. В январе собирается в Америку, у него там родственники. (Я подумала, что, когда человек освобождается от комплексов своей неполноценности и перестает подходить с меркантильной точки зрения к знакомствам, когда он так уверен в себе, что все для него только «коллеги по планете» и он искренен в любом своем порыве, он становится настоящим цивилизованным человеком. Это именно то, что начисто отсутствует у «совка». Кстати, «совки» живут не только на территории бывшей Союзной империи, они по всему свету. Возможно, это идеал, но это моя личная цель). Серж меня все же успокоил (а то я подумала было, что он отравлен Казанью), сказав, что он хочет пожить в Америке год и может остаться. Я сказала ему, что ищу квартиру. Он пообещал, что узнает. Но этот вариант мне вряд ли подойдет. Какие-то парни с пустующей двухкомнатной квартирой, где они время от времени устраивают вечеринки. Серж не помнил, как меня зовут. Смутился. Забавный такой. Когда-то он мне очень нравился. Знакомство такое ненавязчивое, но прогрессирующее от обычных формул вежливости к легкой заинтересованности и симпатии (с моей стороны). Впрочем, я всегда к нему относилась с симпатией. Про него ничего сказать не могу.

Мне так хочется учиться и не просто вообще, но в вузе. Мне важен не столько престиж, хотя и он тоже, конечно, и не только официальный повод жить в Москве. Боже, на кого, кроме себя можно надеяться, а я только лентяйствую. Но я жажду Москвы, учебы, света.

Звонить Б. можно только в легком спокойном самочувствии, будучи уверенной и стильной. Последнее всегда так важно для меня.

Вечером несколько раз звонила, но не могла дозвониться. Из-за этого приехала на поздней электричке. Неудобно. Видимо, потеряю его, и, видимо, так надо. Благодарна ему, что он помог мне почувствовать уверенность в себе, свою особенность.


Главное – заниматься. Но вокруг такой распрекрасный солнечный май, что очень трудно удержаться от глупостей.


8.05. Мало занимаюсь. А настроение – класс! Устаю дико, деньги летят со скоростью света, но все равно, я – в Москве, и значит, все ОК.

Откуда во мне находятся силы, чтобы быть уверенной в себе – не знаю, наверное, от глупости. Шансов с каждым днем меньше. Я не занимаюсь, т. е. погибаю.

Придумываю себе какие-то проблемы и играю, сама с собой, а может, с жизнью? Вокруг меня так много всего, порой не понимаю, где настоящее, а где мишура. А может, понимаю и сознательно погибаю.

Не могу дозвониться Б., и неопределенность эта меня раздражает. Пустота пугает. Отрицание стимулирует жизненные силы на сопротивление всему гадкому. Хорошее же позволяет вновь и вновь радоваться жизни.

Десятый час вечера. Я зажгла свет и, укутавшись в одеяло, сижу в уютном подмосковном доме, где меня никто не потревожит, кроме, пожалуй, моих комплексов. Но это единственный диссонанс. За окном светлое еще небо. В тучках сероватых, еще по-дневному видных. Все тонкие веточки с крохотными новыми листиками контрастно вырезаны на фоне серо-голубой зыби. Я опять вспоминаю Славкино лицо. И не покидает тревога за Гр. И страстно хочется получить письмо от Толика. И понравиться Сережке. Со стороны это все воспринимается, наверное, испорченностью. Но на самом-то деле с этими людьми меня связывают лишь непрочные нити моего воображения… Господи, как же я могла забыть? Еще и Генри. Я всегда боялась верить, что оставляю что-то в сердцах нравящихся мне. Про тех, к кому я равнодушна, молчу. Хотелось бы верить во взаимность симпатий, но пока все глухо. Надежда периодически оставляет меня, чтоб снова через некоторое время возвратиться новым увлечением или капризом.

История. Литература. Английский. Русский.

Это то главное, чему сейчас должна посвятить большую часть времени. Is it really? I don’t sure. Ребята, все это здорово…

Образцов умер. Пусть земля ему будет пухом. Царствие ему небесное. Аминь.

Так вот, все вы господа – замечательные, но люблю я Г. Этого сумасшедшего, этого лохматого, а иногда лысого черта, этого неисправимого вруна и авантюриста. И всю себя бы ему отдала. (Если это не затрагивает лично во мне – бери). Творчество и цели – оставь. Но я не видела его больше двух лет. Я понятия не имею, где он находится, что с ним. Неизвестность может свести с ума. Когда начинаю думать о нем, забываю все и ревную свою бессмысленную, как сейчас, кажется, жизнь без него ко всему мелкому и никчемному, которого было слишком много. Хочу его любить так же сильно всегда, даже зная, что безответно. 

Возможен ли взгляд его

через моих тревог череду?

Безбожного твоего счастья

жажду. В горячке?

Вижу тебя каждым мигом

своей души.

Думая о тебе,

распускаю клубок удачи,

Линий на ладони изучаю плаванье.

«Не думай о завтра, – навязывается май, —

Люби мои запахи».


9.05. «Презрения достойны те, кто его боится». Перечитать: Ларошфуко, Вовенарга.


Центр Москвы. Что может быть очаровательней, тоньше, изысканней. Я с ума схожу от счастья и от горя. От счастья – потому что я – здесь, хожу, не чувствуя никакой усталости, дышу запахами весенними, ощущаю ветер, самый ласковый на всем белом свете. Я изнемогаю от восхищения. Все здесь до чего прекрасно. От горя – потому что я – не здесь, не живу, не работаю, только гостья. Повосторгаюсь и уеду в свой Павлово-Посад или еще хуже, Kazan. Во мне все противится этому. После всех этих весенних великолепий Москвы снова в это сонное болото. Для меня каждая мелочь здесь – целый мир. Мне здесь сильнее чувствуется. Яркая бабочка на асфальте – и во мне все ликует. Не могу выразить словами всю огромность переполняющего меня чувства.

С другой стороны, я понимаю, что необходимо что-то конкретное делать, чтобы приблизиться к этому празднику жизни.

Во мне будто все раздваивается, расстраивается… Теряю ощущение времени. Подключаются все чувства после шестого. Я живу сейчас только душой, чем-то неведомым, но таким волнующим и прекрасным. И ничего больше не надо. Наслаждение от жизни, от себя в ней, от Москвы, которая и есть сама жизнь. Здесь воздух благороден, он пронизан великими мыслями и чувствами. Я это чувствую.

Я одна. Это счастье. И это боль. Большей свободы никогда не испытывала. И большего одиночества. Я получаю какое-то горькое наслаждение от своей бесприютности. Все эти улицы, цветущие деревья, все эти благородные дома и ма-жорские лица – я люблю. Я упиваюсь своей отчужденностью и одновременно чувствую себя частью всего этого, любимого мною. Словно я имею на это право, и никуда это не уйдет. Вместе с тем – сомнение и тоска. И все так тесно переплелось, что я с трудом улавливаю цельные эмоции и мысли. В основном же опять – подсознание, ассоциации. Цветовые, звуковые и душевные малейшие тона – все однажды и только сегодня. Это я.

Алину, мою любимую и единственную героиню, я слышу, даже больше, она теперь – это я. Мы одно.

В душе – рыданье и смех. Неразрывно сложное состояние. Чудное состояние. Любимое, как вдохновение.

В центре Москва состоит из парочек, людей, выгуливающих собак, и зелени деревьев, их здесь много. Я нашла самый лучший скверик. Сижу и балдею.

Я буду здесь жить. Мне больше ничего на земле не надо, кроме этого света и тиши, кроме тополей и цветущей вишни. Я опровергла всех взглядов покорность. Сегодня меня коронуют на вздорность. «Его величества все капризы чтоб были исполнены», – шепчет призрак чьей-то прошедшей судьбы невезучей. «Мое почтенье, – безумствует случай, – это же счастье. Вас здесь так ждали. Я Вам давно говорил о награде».

Скандал разразился в прошлую среду. Ветер сказал, что я – его нежность. И он сочиняет свои сюиты лишь для меня. Обиделся призрак чьей-то прошедшей судьбы невезучей. А я, как всегда, надеясь на случай, уже улыбалась. И все бульвары мне напевали мотив знакомый. Я их любила лечить от вздора. Когда июнь бередит все струны, и память отчаялась встретить…

Меня сегодня короновали. А я подумала: май нахальный мне волосы вздорными вскриками треплет, и пальцы его холодны от страха.

Волосы треплет ветер-насмешник.

Теплотою сюита очарована. Ей ветер предложил на бис, под аккомпанемент моего голоса, остаться сегодняшнего дня легкомыслием. Что может быть лучше весенних запахов на подносе растроганной Москвы. Фиалковая бледность. Веки вздрогнули. Эпиграфом – мои тревоги были.


Если сегодня не дозвонюсь, значит, это все. Красивых мужчин не много, но стильных – достаточно.

Никаких вариантов. Стану вдохновением этого дня. Он принадлежит мне. А я Москве.

Сегодня я обещала ветру

Стать вдохновеньем

Москвы.

Сквер очарован. Я его бережно

Положу в карман

до завтрашней игры. 

Завтра я провозглашу небо –

Единственной неприкосновенностью,

А тебе скажу:

Память была,

Но ее унес ветер.

И только тени

Остались. Я тоже.

Бледнею от его улыбки

Вкрадчивой.


Безумствует ветер: останься здесь. Я обожаю этих деревьев благородство. Но разбежимся до следующей игры, до нового стихотворения. А когда на «ты» с этим городом? С прошлого мая. Я и не заметила. Плачу снова. Вы же сегодня стали новой. Вам не говорили? – вы стали счастливой.

Скоро уходить. Будто прощаюсь с близким. Любовь с первого взгляда. Я буду Вам, сквер, писать записки, письма, стихи и сценарии, все для Вашей очаровательной милости.


10.05.

Бессонница майского города Во мне отзывается жалобой.

Снова застопорилось. Не пишу. Не получается. Не удается сказать. Вчера был такой великолепный день, он сам – произведение. А я не могу достойно сказать о нем. Господи, за что? Я все так хорошо помню. Этот день не может остаться обычным. Таким посвящают поэмы. А я – не могу и 20-ти строчек! За себя не боюсь, как боялась раньше, что отняли, когда вдруг не писалось. Почти. Раздражение накатывает. Нет, все-таки боюсь. Разрыв между желанием выразить многое и невозможностью оформить все это в гармоничные и искренние созвучия меня мучит.

Надо заниматься науками, а я только и делаю, что занимаюсь собой. Лентяйство и самовлюбленность. Гордыня и ирония. Жалость к себе и осознание своей значимости. Все это я, Алина, Эливия, …где конец? Вернее, где начало. Никаких конкретных удачных фраз, лишь перебираю давно или недавно появившееся, прошедшее во мне уже.

Денег мало. Нужны на оплату квартиры или курсов. Хотелось бы и то, и другое. Просить, чтоб прислала мама, совесть не позволяет.

Прочитала очень точное определение творческого самочувствия. Потрясающе. И тем обидней для меня невозможность выразить всего переполняющего меня, чем больше я понимаю, что вчера было одно из тех редких состояний отдохновения душой и работы душой. Что может быть сладостней? Я запомнила свое состояние. Это был неконтролируемый поток, бессвязное бормотание. Дай Бог, еще удастся выразить его в стихах.

Одно «но» у Белинского. Согласна, личность не должна заслонять действительность от нас, но она должна дополнять эту действительность. Воспринимать реальность отвлеченно от своего «я» невозможно. И есть ли она такая? Действительность и я, т е. действительность в моем понимании.

Действительность другая – в каждом взгляде. Нет одинаковой действительности, у каждого она своя.


Белинский. Как этот человек, будучи всю жизнь лишь критиком, лишь комментатором чужих произведений, мог так тонко и точно чувствовать природу творческого самочувствия, самую жизнь поэзии, ее душу? Он так сочно, глубинно, личност-но выражает важное. Очень просто и умно (в отличии от современных критиков, которых я просто не могу читать). Я не перестаю удивляться и восхищаться им, хотя и не могу со всем согласиться (к примеру, о превалировании общественного значения над личностным началом). По-моему, поэту нет дела до того, какой резонанс в обществе, в смысле политики, да в чем угодно, вызовет его произведение. Он пишет потому, что не может не писать. Потому что хочется писать. Это первично. Пишешь для кого-то? Нет, для себя. И сам себя поэт судит, потому что только он знает, соответствует ли написанное им его внутреннему состоянию. Но все равно я глубоко уважаю Белинского, за его страсть и дух, за силу выражения.

«Самое обстоятельство может только… подтолкнуть поэта на поэтическую идею и, будучи выражено им в стихотворении, является уже совсем другим, новым и небывалым, но могущим быть».

Белинский.

Какая глубокая талантливая натура! Он познал все муки и сомнения творчества, иначе, откуда в нем эта простота мысли и созерцательное величие? 

Напев нахлынул неожиданно

Но я – не повесть о потерях

Струны разлук исповедую своим сомнением

Небом напускное равнодушие разгадываю.


12.05.

«Бессмертной раною убит». Лермонтов.

Отвезла работу во ВГИК. Идиотизм. Но, тем не менее… Вообще-то не верю. Там такая специфическая богемная атмосфера, все такие «гордые», крутые, значительные. Может, большинство из них – ничего из себя не представляет, как чаще всего и бывает. Но в целом все это, конечно, производит впечатление. Люди выделяются. Конечно, блат крутейший, и у меня практически никаких шансов. Готовиться к этим экзаменам, конечно, не буду. Зачем? Только крошечная надежда в душе еще теплится. Глупо, понимаю и когда узнаю результат, увы, предполагаемый, хоть буду готова. А все-таки самолюбие кольнет, и будет не по кайфу. 

«Предмет насмешек, ада тень, Призрак, обманутый судьбой».

Лермонтов.

16.05. Неопределенность убивает. В то же время живу и наслаждаюсь этим. Трачу деньги на ерунду, расстраиваюсь и кайфую и в каждом миге своей жизни обожаю жизнь. Обожаю Москву, себя и всех вокруг. Или презираю. Но никак не равнодушна.

Понимаю – не поступлю. Но, господи, как жалко думать, что «напрасно была нам молодость дана, что изменяли ей всечасно», что уж кончается она. Да, всегда приходится выбирать: карьера или жизнь. У творческих натур, у незаурядных натур бывают совпадения. А я? Надо попробовать журналистику. И просто литературные этюды. 

Живущим сегодня

Предчувствиям – дорогу

К сердцам прохожих

И к моему сердцу. 

Перечитываю свои питерские записи. Действительно, тогда было какое-то особенное время. Все удавалось. Все так совпало: и мое настроение, и внешние обстоятельства, и люди, с которыми я знакомилась, – все настроилось на меня. И я была на высоте. Я была в высшей степени сама собой.

А сейчас будни души и тела. Если постоянно думать, как бы возвратить все это, ничего не получится. Повтор невозможен. Но возможен новый праздник с новыми героями и с новой мной. Конечно, настоящей.


17.05. С Б. расстались. Заочно, правда. Но, тем не менее, все уже слишком очевидно. Ловлю себя на мысли, что только для того хочу, чтобы меня допустили к экзаменам во ВГИК, чтобы был повод позвонить ему и попросить помочь подготовиться к экзаменам. Он все же театральную жизнь знает достаточно хорошо. Глупая надежда продолжает толкаться в голове. Но уже через несколько дней все окончательно выяснится.

Сегодня была у Мастера. Это лучшее, что есть в моей жизни. Такое ощущение, что там я окружена любовью и светом. Свет действительно есть. Он повсюду. А любят там так искренно и сильно! Будто там находится множество существ (людей и не только), и они так добры ко мне, и каждый желает мне счастья, и каждый для меня на все готов. И я там – своя, и, кажется, меня всегда, в любую минуту ждут, и там я – настоящая, сильная и счастливая. Господи, почему в реальности мы лишены этого блаженства? Не хочется оттуда уходить, но оставаться там – невозможно. Ведь это смерть. Даже просто оставаться там более-менее продолжительное время – опасно. Энергией накачали.

Глупо провожу время. Но куда поступать – не знаю. Куда хочу – не допустят, а еще куда? Погибаю. И ничего не делаю для изменения ситуации. Денег нет, квартиры нет. Катастрофа? Да, нет.

Но мне хорошо. Жизнь приносит радость и боль, но до чего же она во всем очаровательна. На что надеюсь, не пойму, но удивительная уверенность в себе. Опять. Беспричинная. 

Рыдают черемухи

Между строчек станций

Весну называет каждый –

Знакомой

На стрелках часов –

Было полнолуние. 

Ленком. «Тиль». Постановка М. Захарова.

Режиссура стильная. Есть интересные находки, оригинальные решения (пляска теней-духов).


18.05. И. Ефимов. Пума. Майолика.

Гибкость гордыни, грациозная лень. Расплывчато-изумрудная. Твое постоянство. Ты стала потерей в один из тех дней, когда луна разлуку приглашает на танцы. Ты стала отчуждением тонких рук. Клавиатура мая изменчива. Чуть коснешься, опадают цвета. Черемуха опадает между строчек грации. Испуганное пламя ночей и прощаний в твоих глазах отражается. Беспечности изумрудная кожа. Глаза грусти, Господи.


Грации твоей завидуют тени ушедших и ветки акаций опадают. Их ветер приласкает изменчивый.


Грация, грусть, нежно-зеленая гладкая кожа. Дотронешься – отчуждение ее поймешь. Она – олицетворение всех безумных поступков. Пространство перепутали с ее душой. Дико. Диковинно.

Врубель. Девушка в венке. Майолика.

Тонкие черты. Тишина. Строгость, может, профиля безукоризненные черты меня смутили. Сначала я думала – судьба очарованная неба ослушалась. Силуэт растроганный.


Васнецов. Гамаюн. Майолика.

Отчаяние тени, как странно изогнуты ее сомнения.


Пролог зимней спячки. Пролог декабря.

Небо с судьбой играет в прятки – тучи измучились пугать меня.


Врубель. Египтянка. Волхова. Садко.


Весна – Майолика. Лика абрис смешливого смутно напоминает тонкие черты моей разлуки с тобой прочитанное. Я прошла грозой. Растрепала листы.


Морской царь. Горельеф. Морская пена губы надула.


Репин. Богомолки – странницы.

Чистота линий, гармония теней, ощущение полной реальности. Камешек на дороге, рука, сжимающая корзинку, сумрачный взгляд из-под платка. Полдень жаркий и душный.


Коровин. На реке.

Гладь чиста и покойна. Тени лесных великанов отражают свое спокойствие на водных ладонях.


20.05. Грустно и тоскливо, одиноко и бесприютно. Ни одного просвета в тучах моей души. Перечитала «Алину» – вряд ли она понравится во ВГИКе, если даже я вижу несовершенство работы. Денег не остается. Жалко мамочку, она так всегда старается вязать. А продали только одну ее кофту. Денег только – 1000. А нужны – на комнату, на курсы – 3000. Понимаю – нельзя не заниматься. Самой не получается. Слабовольная пустышка. Жалко себя, а это худшее из чувств к себе. Даже если бы были деньги, надо жить в Москве, потому что там с 8-ми часов, а вставать каждый день в 6 часов я не в состоянии.

Какие-то подряд неудачи. Теряю всех. Мама далеко. И никому я здесь не нужна. Никому нет дела до моей судьбы. И судьба явно насмехается. А я берусь за учебник, и не могу прочитать и страницы, мысли уносятся далеко. Я изнемогаю от груза проблем и срываюсь в депрессию. Болею и плачу. Где выход? Но силы воли не хватает противостоять этому миру. Такая я непутевая, несносная. Отчуждение во мне без границ. Чужая всем и жизни. Судьба снова рядом. Она экспериментирует со мной. Я это хорошо чувствую и почему-то понимаю, что это к лучшему. Она ни слова не говорит, но я ощущаю ее присутствие, ее взгляд. Но хоть как-то показывать вид не в состоянии. Мне плохо. Какая уж есть. Пусть это умножится на два. Пусть станет еще хуже. Я на все готова. Я все стерплю. Куда же деваться. Больно.

Тело ломает. Душе неуютно в маленьком теле. Душа рвется куда-то. Меня всю изнутри выворачивает. Внутри вихри, катастрофы. Телу невыносимо. Душе больно. Мне всей – невозможно, не по-человечески. Мазохизм какой-то, но мне даже хочется, чтобы стало еще хуже, еще, еще хуже. Чтобы до последней грани, где нет выхода. И тогда уже силой отрицания, доведением до абсурда, я смогу превозмочь эти тягость и страдание.

Мастер, Всевышний, заклинаю, не оставьте, смилуйтесь

Судьба, Ваша милость. Вы моя надежда, мое утешение. Вы насмехаетесь. Правильно, другого я не заслужила.

Тетя Надя сейчас сказала: «Время летит». Господи, летит. Со скоростью судьбы. Вот она улыбнулась, а прошла целая жизнь. Сейчас подумала: неплохой образ для Алины. И сразу же – если так подумала, значит не все потеряно, не все гнусно. Я – это много. Судьба – Вы грация и такт, Вы – насмешка и ирония, Вы – страсть и нежность, Вы – отчуждения и потери, Вы для меня многое делаете и жестко спрашиваете, но и награждаете тоже. Вы меня не оставите. Спасибо, леди.

Пишу – и настроение становится лучше. Вопреки всему. Несмотря ни на что. Я еще надеюсь. Судьба соизволила сделать мне облегчение, разжала тиски безвыходности. Может, и не дала ответов, но самочувствие лучше.


21.05. Был хороший день (если снова не оштрафуют в электричке). Я так люблю Москву. Но так не хочу заниматься, мне трудно не тратить деньги на кофейники. Слабая воля. Москва меня губит, но и возвысить меня может только она. Полюса встречаются. Это неизменно. Неизбежно. Или погибну, или одержу победу над гадостями жизни. Третьего не дано. И я ставлю все и иду ва-банк.


22.05. Ничего не происходит. В театр сходили, в кино, по кофейникам. Но мне этого мало. Нет событий, нет знакомств. Мне нужно, чтобы мною восхищались, смотрели в глаза, говорили комплименты. Я хочу почувствовать себя нужной. Единственной. Клевой. Очаровательной. Та безумная прекрасная неделя – в моем сердце. Все было замечательно, воздушно, непосредственно. И я была ис-

кренней и уверенной в себе, и симпатичной, и легкомысленной, и умной. Все соединилось. Бывают такие периоды в жизни. Потом будни. Никогда не угадаешь, когда придет это светлое в жизнь. Нахлынет вдруг – и ты на пике блаженства. А потом худо. Депрессии, неудачи и срывы. Что бы ни начиналось – все впустую, все равно не получится. А если настаиваешь – обломаешься. Лучше притихнуть, переждать. А в другое время опять все само собой, все выходит, при минимальных усилиях. И самочувствие – высший класс. И все – как надо. Или может быть по-другому. Свыше. Надо уметь уловить эти периоды. Менять и преодолевать их – не получится. Но понять и приспособиться – конечно. Они не совпадают с внешним благополучием, но они (хорошие периоды) несут душе столько теплого, что никакие внешние кайфы не заменят их. В них чувствуешь благоволение судьбы. С другой стороны, в любом проявлении жизни ловишь, находишь эстетическое наслаждение. А плохие периоды, они такие и есть. Не рыпайся – окатит холодом и отчуждением. Последнее время я – как сомнамбула, не живу, а только присутствую. Торможу и хандрю. Яркие вспышки счастья, как угольки греющие. Вспыхнут на миг – и в небытие. Безумная неделя восхищала цельностью и безыскусностью.

Еду в Москву. Странная я, не поступлю никуда, но ничуть не беспокоюсь. Апо-фигей. Апофеоз бессмыслицы. Не знаю, что будет со мной. Живу, пока живу. В Москве.

Обывательский уровень убивает. Смотреть больно. Мне нужна, как воздух, атмосфера изыска и богемности, господа, мне нужен уровень. Диалогов, манер, одежды, общества. Мне так хочется осуществляться женственностью, томной, капризной и изящной. Умной, талантливой и насмешливой. А еду в электричке, и вокруг… Пусть это снобизм. Без него не обходилось ни одно общество. Я несовершенна, но я имею право мечтать. И все-таки я в Москве. Уже от этого радостно.

Танцуй, пока молодой.

Сейчас во всех отношениях плохой период. Самочувствие – хуже некуда. Но держусь, сопротивляюсь.


23.05. Гадости плохого периода продолжаются. До чего низок И. Плебей и лавочник. Кому бы уж говорить об интеллигентности. Он – ничтожество, и это хронически.


25.05. После посещения РГГУ ни о чем другом думать не хочу. МГУ, ВГИК – все это мелочи по сравнению с теми перспективами, которые открыли нам преподаватели, энтузиасты своего дела. Так хочется там учиться. Столько грандиозного.

Только там. Театроведение. Быстро загораюсь новым. Но на этот раз серьезно. Только там. Хорошо бы с Гаевским пообщаться. Он, как и все богемные люди, рассеян и невнимателен. Я должна там учиться. Я решила, что это именно то, что мне нужно.

Я сама сделаю себе карьеру – или меня не будет. Я должна состояться как личность. Состояние взбудораженное и нервное. Я знаю, чего хочу. Комплексы прочь. Вам нет места в завтрашней «гонке за лидером».

Период еще не кончился, но ощущаются вкрапления нового. Дождусь ли смены фигур и мастей?


29.05. Подлости продолжаются. Только почувствуешь что-то хорошее, оживешь, освободишься от комплексов – снова облом, круче всех предыдущих. С головой в холодный душ.

Все равно все у меня будет красиво, талантливо и счастливо. Это дар небес. Они меня испытывают на прочность. Я должна быть достойной их милости.

Меняю имя и суть. Аликс.


30.05. Период продолжается. Подлости, правда, идут на убыль. Но самой большой подлостью будет непоступление. Не занимаюсь почти. Но я должна учиться в РГГУ.

Судьба, это ты меня испытываешь. Я все выдержу и дождусь твоей улыбки.

Не думаю и люблю и думаю и обожаю. Прекрасный месяц, любимый месяц на исходе. Только полная раскрепощенность даст наслаждение жизнью. 

Я стою на пороге полночи

И прощаю ушедшим в прошлое

Все несбывшиеся раскаяния

И боли мои.


Когда-нибудь период кончится, не может же он длится вечно. Главное, почувствовать это время и не принять обычное минутное облегчение (как это уже было) за новое счастье.


31.05. Предчувствие меня не обманывает. Кажется, период решил сдаться. Были на открытии Мейерхольдовских дней. Писать ничего не хочется, хотя надо бы по свежим следам. Но как есть.

«М. Баттерфляй». Давид Хуан. Постановка Р. Виктюка.


1.06. Была на спектакле австрийской труппы: «Вышибала: ночь принадлежит нам». Прошли по приглашению. Я сидела, окруженная дамами и джентльменами из посольств. Крутые до невозможности. У меня был второй ряд, а Коле с Инкой не повезло, они сидели далеко.

Спектакль потрясающий. Но о нем подробней позже, надо писать развернутую рецензию. Куда ни придем последнее время, везде снимают на TV. И на открытии в Чайковском, и на рок-сейшне, и сегодня на спектакле. Интересно жить. Только заниматься некогда.


6.06. После Ласселя ни на какие мероприятия в рамках Мейерхольдовского фестиваля не ходила. Вообще многое изменилось во мне за эти несколько дней. Вот сейчас еду и просто балдею. Просто хорошо. Без причины. Смотрю в окно. «Как хороша природа в раскраске яркой лета». И не нужно ничего, кроме этого мгновения. И молчу, зачарованная, и наслаждаюсь тишиной своей души.

«Я его слышу каждым мгновеньем…». Это дар божий во мне. Он же и вдохновение. Составные меня: любовь, талант и интуиция. Этим живу, в этом черпаю силы и счастье. И горести в то же время. Заполненность многим.


7.06. Сегодня я – Аликс. Пошли в новую жизнь, конечно, московско-богемную. I’m very pretty. I write poems and other unusual things. Сижу в кожаном кресле, слушаю pretty music, пью джин с кампари и балдею от жизни. Высший кайф – это эстетика быта. На сегодня заниматься не хочется. Стихи не пишу, ничего другого тоже.

Майского легкомыслия главная ослушница.


Мне хочется написать поэму. Жанру необходимо возрождение. Я должна попробовать. Нужно совместить классику стиля и новаторство образов, интенсивность чувств, передать не сюжет, а настроение. Импровизация. Что-то автобиографическое мне видится. Свободный полет души. Эмоции, сны, порывы. Люди, близкие мне, города обожаемые, каждое проявление прекрасного, запавшего в память, красота природы и духа человеческого, размышления о неотвратимости судьбы и уделе избранных – все это хотелось бы собрать воедино и гармонично оформить в благозвучие, лепоту. Чтобы лепнина словесного узора была безупречной, выполненной (шучу) в стиле античных дворцов и статуй. Так, как я понимаю и чувствую, конечно, и так, как только я могу. «Древней Греции древняя грусть, меня разбудили крики чаек…». И что-то подобное. Хочется быть новатором и про-должателем-возрождателем традиций. И просто хорошим поэтом. Без выпендрежа. «Все исчезает. Остается пространство, звезды и певец».

А. Ахматова. «Реквием». Громадная боль бросилась в стаю, взлететь не смогла – растаяла. И небо ее приняло, ведь маяться – его судьба… Душа рвется из маленького, слишком маленького тела. Сила и глубина страдания слишком необъятны, чтобы выдержать это страшное напряжение, не сорваться на крик, на безумие. Но терпеть надо. Нельзя иначе. И снова, и снова повторять вызубренные долгими бессонными ночами строчки.

Поэма проникнута единым настроением, я бы даже сказала порывом, импульсом. Здесь нет сюжета, хотя из отдельных строк ясно, что трагедия заключена для автора в разлуке с сыном, в его страдании. Пишу, наверное, слишком сухо. Произведение достойно иных слов. Изболевшаяся душа рыдает, каменно молчит, безумствует, пророчествует. В ней, с ней – тысячи таких же обреченных на муку, муку безмолвия, страшнейшую. От надежды к отчаянию, от безумия к спокойствию великих. Тишина сердца, уже не могущего неистовствовать. Все пережито, переболело и прощено. И истинная высота именно в умении преклонить голову перед страданием других, не озлобиться и не искать виновных в своем горе, а сочувствовать ближнему и посвящать ему свое сердце. Только оно искренно. Слова лгут.


А. Твардовский. «По праву памяти».

Трагедия человека, идущего на компромиссы со своей душой. Обманутого слабоволием и мучающегося от этого. Он уже не в состоянии – полностью отказаться от идеалов юности, это бы значило перечеркнуть собственную жизнь, но покаяться перед собой и своими детьми он считает долгом. Он растерян и оправдывается, но верит в несокрушимые идеалы общечеловеческого. А это, по большому счету, всегда самое главное.

К тому же автор считает своей обязанностью рассказать о том страшном времени, дать конкретные исторические зарисовки, передать настрой, дух тех дней, их эмоциональную напряженность и безнадегу. Это удалось.


10.06. Плохой период – это не количество подлостей на кубометр жизни, а ощущение безнадеги. Т. е. не в самих гадких событиях, а в отношении к ним. Для меня сейчас плохой период кончился. Опоздала на электричку, ждать 1,5 часа. Не волнует. Но я боюсь рассуждать на эту тему. Лучше просто балдеть от всего, что окружает.


11.06. Тетя Надя сейчас говорила о моей маме. Полностью с ней согласна. Но, господи, что же делать? Я ее так люблю. Я так виновата перед ней. Ничто не снимет этой вины. Горько и больно. Надо стремиться к лучшему, не оказаться пустоцветом, не разочаровать ее. Если я не могу из-за своей лени для себя что-то сделать, то хотя бы ради нее я должна добиваться высот. Она будет мной гордиться, она всегда так верила в меня, она дала мне такое воспитание, благодаря которому я смогла состояться как личность. Не Москва, не элита, а именно она. Это так много. Я жду ее. Господи, сколько раз я делала ей больно, чем я могу хоть чуть-чуть загладить свою вину – успехом своей жизни, это будет и ее успех. Материальными благами не откуплюсь, необходимо внутреннее единение. Я слабая, закомплексованная, безвольная – я должна стать сильной, уверенной, удачливой. Я хочу доставить мамочке радость, значит – состояться в профессиональной сфере.


12.06. Все, что меня здесь окружает, замечательно. Мне нравится моя теперешняя жизнь. Этот подмосковный дом чем-то напоминает бывший наш дом в деревне, его атмосферу. Бывают минуты, когда мне так тихо, светло, просто хорошо жить. Тем не менее, я всегда понимаю, что я не дома. «Родного очага», это пусть банальный, но такой трогательный образ, я не чувствую. Этого понятия просто нет в моей жизни сейчас. От этого в сердце тоска. Поступлю – не поступлю? Что дальше? Где жить? Нужно себя в чем-то другом пробовать. Не зависеть ни от кого, а быть самостоятельной. Я не хочу, чтобы меня выбирали, я хочу, достигнув высоты избранных этого мира, сама выбирать тех, кто мне интересен и кто нравится.

Но все это пока мечты. Пустота и глупость. Ничего не изменилось за последнее время. А может быть, я не права. Да, скорее всего. Я меняюсь каждый день. Метаморфозы моей души причудливы. Непостоянство. Слабая воля. Честолюбие. Я обожаю богемность: долго сидеть в кафе за чашкой кофе и коктейлями, наблюдать в окно суматошную легкомысленную Тверскую, вести умные разговоры о смысле жизни, читать стихи, блистать хорошим произношением английского и рисоваться. Все это пена, я знаю. Но это мне так нравится! Может быть, я пустышка? Но жить только внешним блеском я тоже не могу. Вот противоречие. Совсем не появляться в «свете» – и я зачахну, ничто не будет мило. Все во взаимосвязи. Мне не хватает света. Во всех смыслах. И как общества, и как душевно чистой атмосферы, и как тепла любимого человека, и как знания, институтского образования. А в первую очередь все же – как независимости своей, уверенности в себе.

Мне нужно многое. Я захожу в богатые «комки» (я люблю именно особо богатые), валютные магазины. Я в курсе цен на товары. Я слежу за репертуарами театров, кино, знаю о главных событиях культурной жизни Москвы. Ценю хорошую музыку, элегантные костюмы светских салонов, деликатесы и тонкие вина, умные книги и незаурядных людей. Мне нравится быть в центре внимания и не каких-нибудь обычных, а именно людей особенных, «оттуда». Мне нравится все. Но мои желания пока не совпадают с действительностью. Я бываю в театрах, в Доме композиторов, центровых кафе. Я умею одеться со вкусом и поддержать разговор на уровне. Я стройная, не красавица, но стильная (а это, по-моему, важнее), с изюминкой, с умными глазами и ухоженными волосами. Что еще? Я обожаю жизнь. Во всех ее прелестях и подлостях. Мне катастрофически не хватает денег, но я не в силах отказаться от кафе и вечеринок. Я невыносимо одинока в огромном насмешливом очаровательном городе. Городе, перед которым преклоняюсь, которому посвящаю стихи. 

Город забыл на мгновение

О Вечности

И оказался самим собой –

Стихотворением в моей тетради,

Последним откровением

Головной боли. 

Я так жажду истинно московской богемной жизни. В то же время понимаю, выход не в успехе в swelldom, и не успехе у мужчин, а в чем-то большем, что подчинено только мне, что никакое внешнее благополучие мне не даст. Меня хватит самое большее на месяц такой жизни. Потом снова конфликты душевные, разборки с самой собой. Понимаю и все-таки жажду этого обмана. Это моя натура, я могу преодолеть многое в себе, но когда встает pretty woman, я бессильна. Накипь сойдет, останется настоящее, в богеме настоящее тоже есть, только надо подождать, «перебеситься», и жизнь наладится, и люди вокруг будут (останутся) лучшие.

Я так рассуждаю, будто все это у меня уже есть (прекрасные друзья, приглашения, украшения, шмотки, тусовки). И теперь я только решаю, когда же мне вступить в эту новую жизнь. Завтра? Или подождать немного?

Судьбе было угодно свести и разлучить меня со Славой. «А счастье было так возможно, так робок первый интерес». Мне казалось, он будет первой ступенькой к моему новому имиджу, миру. Ну, ступенькой, пожалуй, чересчур цинично я обозвала его. Первым человеком «оттуда», и «того» круга. Мы сидели с ним в ЦДРИ, пили кофе и шампанское, он смотрел на меня так ласково. Я была счастлива, слегка кружилась голова от шампанского, жизнь казалась праздником, Слава смотрел влюбленно, гладил руку. Вокруг люди явно богемного вида, приходят, уходят, а он рассказывает о своих встречах, о загородных пикниках. Я только вступаю в эту жизнь, но обязательно стану своей в ней, ведь вся эта атмосфера близка мне. Красивые стильные девушки, немного небрежные, но талантливые и уверенные в себе мужчины, сорящие деньгами, флирт, легкость отношений, даже испорченность, и, Господи, творчество!. Несмотря ни на что, я думала, начинается новая жизнь. Все у меня будет по-новому, по-особенному. К тому же поездка в Питер, знакомства с новыми интересными людьми. Я казалась себе сильной, обаятельной, удачливой. Я была счастливо спокойна. Без экзальтации. Куда все ушло?

Месяц в Казани. Вот уже больше месяца я в Москве. Есть какие-то слабые попытки возродить то состояние. Но все тщетно. Тогда мне казалось, все само собой получится и не стоит тревожиться напрасно, я же из избранных. «Начиналась судьба». Неужели снова «прошла мимо», ничего не осталось? По контрасту сегодняшняя моя жизнь пуста и безвкусна. Она только притворяется настоящей (и я вместе с ней). Случайности не совпадают. «Умирают молодыми». Но это уже совсем дурной тон.

Я одна. «Ты будешь невинной, тонкой, прелестной и всем чужой». Так подходит.

Люблю читать, но больше одного дня в Павлово-Посаде не выдерживаю. Мчусь в Москву. Мало занимаюсь, но об этом сейчас вообще не хочется говорить. Вопрос не только в этом. Дело серьезней. Мне необходимо разобраться в самой себе, в своих чувствах. Определиться, как это ни скучно и банально звучит.

Ощущение своей особенности не покидает. Надо умело чувствовать, интуитивно находить ходы. Надо знать, к чему стремиться и что для меня по большому счету – высшее. Тогда, если и не поступлю, судьба не оставит. Хоть и время смутное, но мое. В этом своя прелесть.

Когда ставишь цель и очень сильно хочешь ее осуществления, она или покажет тебе язык и жестоко обломает, что бы ты ни предпринимал, как бы ни надрывался. Бесполезно. Просто она не твоя. Ты не понял свое предназначение. Или же все складывается как бы само собой. Ты можешь ее добиваться или результаты сами упадут тебе в руки, но ты победитель, «везунчик». Середины быть не может. Или пан, или пропал. Только так. Только так и нужно. Иначе, зачем рисковать. Рискуешь всем.

«На языке привкус безумия».

Но что по-настоящему мое? Сцена? Литература? Журналистика? Любовь? (Но можно ли ее назвать целью.) Жизнь – не средство, это самоцель. Совместить все, активно пытаться «выбиться в люди», вернее, «в человеки»? Сидеть, сложа руки, молча и безропотно ждать своей судьбы, своего часа?

Тогда я ничего не делала, все получалось само собой. Но такие моменты редки и непродолжительны. А жизнь идет. И требует ответов. Можно целыми днями думать, взвешивать, решать (раз и навсегда), сомневаться, становиться в собственной душе собственным же идеалом. Можно каждый вечер с удовольствием думать, вот завтра позвоню всем нужным людям, восстановлю контакты, возможно, выйду на перспективу. Но – рутина, лень, неуверенность, страх, иногда невозможность – и все, как было, до следующего вечера. Все повторяется. Все это я.

Вот и сейчас разоряюсь тут. Втайне любуясь собой, если быть честной до конца. Своей «особенностью». А эта особенность – чистый выпендреж девочки, наверное, не глупой и воспитанной, начитанной, в общем-то, деликатной и умеющей порассуждать.

Устала от себя. Скучаю по маме. Не хочу ничего обещать. Я не знаю, что буду делать завтра, через год, через час. Вообще в жизни. Главная цель? – тоже сказать не могу. Я не сдаюсь, не раскисаю. Просто надоело топтаться на месте. Не хочу обманывать себя новыми иллюзиями.

Как получится. Надо ведь, к сожалению, и просто работать для денег.

Бунт бессмыслен, но равнодушие смертельно. Хватит. Все.


16.06. Этот день запомню. Окончательно и бесповоротно поругались с И. Обжалованию не подлежит. Причина настолько незначительна, что ее и причиной-то назвать трудно, но для него она оказалась такой важной, что он меня на порог решил не пускать. Унизить меня он не может, показал лишь свою низость, выставляя меня. Это единственный неприятный момент. В целом же я рада, что так получилось. Я всегда его презирала. Но сегодня он превзошел себя. Не хватает слов, чтобы выразить всю степень моего презрения. Будто дотронулась до чего-то омерзительного.

Но все теперь в прошлом. Конечно, в какой-то степени я лишилась определенных удобств. Но зато свободна, свободна, свободна. От притворства, скрывающего гадость вымученных отношений, от условностей и зажатостей, от насилия над собой в этом доме, где нет искренности.

Кстати, во всей этой истории Т. была хуже всех. Он, по крайней мере, искренен в своем убожестве. Прости ее, Боже.

Теперь все будет иначе, не знаю, как, но по-другому. Все новое. Его иго спало и окончательно придавило своей тушей период. Надеюсь, мы никогда не встретимся.


27.06. Познакомилась с Г.М., режиссером. Предлагал поехать к нему, все открытым текстом. Ну, не прямо, но достаточно однозначно. Мне он годится даже не в отцы, а в дедушки. Все во мне сжимается от неприятия. Неужели я гожусь только в любовницы? Снова одна. Сама с собой «прелестной и всем чужой». Все эти… видят во мне только женщину, а что у меня в душе, кому какое дело. Стройные ножки, и Г.М. уже без ума. Козел плешивый. Я стану циником, я стану совсем другой, если свяжусь с ним. Я мечтаю об этом богемном мире, но неужели с помощью такого средства? Какая же пакость! Я стану совсем другой. Это же будет откровенной мерзостью, с моей стороны, по отношению к самой себе. Я уважать себя не смогу.


Вот я и стала взрослой.

Я поняла, больше всего мучает, что я сомневаюсь, что у меня могла возникнуть такая мысль. Пошлость и низость. Ненавижу себя.

Разволновались тополя.

Рифмую их с болью. 

Я слышу сны фонарей.

Силуэт растроганный

На вечера блюдце –

Мая музыка. Не понимающих

Голоса нежного – вокруг столько,

Что хочется, глаза закрыв,

Твердить наугад –

весну.


Меня называют беспечностью. Брежу потерями и посвящаю себя Лишнему дню февраля.


28.06. Меня продолжают искушать, и я продолжаю себя мучить. В душе я уже испорчена этим раздумьем. Первый шаг к опошлению сделан.


1.07. Наконец-то окончательно отшила Г.М. и горжусь этим. Настроение – блеск.

Считанные дни остались до экзаменов. Конкурс большой. Вряд ли пройду. Мама все откладывает приезд. Я начинаю впадать в депрессию. Денег тоже нет и достать нельзя, дядя Валера дать не сможет.

Познакомилась с Галей – чудная. А я, наверное, все же – бездарность и дерьмо. Я, а не стихи. Ей мои стихи понравились. Есенин писал пронзительные лирические стихи, находясь в мерзком беспробудном чаду алкоголя и депрессии. А я еще хуже – сама по себе. Надо думать, где работать, где жить. Беспросветно. Кроме веры в себя – ничего вокруг. И к Мастеру нельзя пока, не пускают.

Вокруг мрак. Не без лучей вообще-то. Но они мимолетны, а тьма сгущается, не оставляя ни малейшей надежды. Конечно, по своему обыкновению все преувеличиваю.

В первой половине дня я была сама уверенность и респектабельность. Но после звонка маме и известия об ее задерживающемся приезде и невозможности достать деньги, я превратилась в злобную плебейку. Виновата. Сейчас осознаю. Я же выдержу. И состоюсь. Через слезы и муть душевную твержу. И неба осколок солнечный подарит мне август. Но грусть в глазах – это приступ Вечности. Подкрадываются будни. Мне исполняет музыку осчастливленная тишина, удивленная безбож-ностью моей беспечности.

– Откуда уверенность?

– С того света.

Мрачный юмор? Но только отчасти. Я-то чувствую.

Я превращусь в забытые слова,

Которые мы так и не сказали

Друг другу.

Я превращусь в разбитое стекло

И стану болью.

Но наугад дождинка

Разразится беспокоем.

И снова ночь.


Тополей вельможных напевы надрывные Осторожные чары хрупких рук Ожерелье вечернего гула.


3.07. Обречена на провал. Трудно и бессмысленно пытаться. Но в голове звучат стихи «и на равнодушие накладывают вето».

Звонила Гале. Как она замечательно умеет меня поддерживать. Ей действительно нравится то, что я делаю. Это вселяет в меня гордость. Она второй посторонний человек, которому я читала стихи, и который принял их сразу и безоговорочно. Она сказала, что попробует опубликовать.


14.07. Сколько прошло, сколько изменилось! Позади собеседование и рецензия, которые сдала успешно (можно даже сказать, более чем). Впереди: сочинение, история и английский, о которых думаю с ужасом.

Вообще-то начинаю с исходной точки. За собеседование и рецензию оценок не ставили, это творческие экзамены. Может быть, и важные, но мне свойственно скорее преувеличить трудность, чем недооценить ее. Люди на отделении (мне все время хочется сказать «в студии», так и буду называть, пожалуй). Так вот, в студии люди подобрались особенные. Дело это новое, создается в противовес ВГИКу. Перспективное. И какое же замечательное! Я боюсь говорить об этом много. С ужасом думаю о предстоящем сочинении. Моя грамотность оставляет желать лучшего. Как мне говорят преподаватели-руководители отделения, главное – не провалить, только бы не двойка. Но почти не занимаюсь.

К тому же еще история. Даже если я не завалю ни одного экзамена, но получу тройки, то могу не пройти, т к. много таких, кто целый год занимался с репетитором и сдадут хорошо. Сдать так хорошо два творческих экзамена и провалить общеобязательные!? Обидно.

Хорошо в «Светлане». Тихо. Никто не мешает. Вот ведь подарок судьбы – вдруг две горящие путевки неведомо как. Но я опять не занимаюсь, а вспоминаю своих новых знакомых – Г., К., знакомство с Лановым, наши разговоры. Неужели я могу все это потерять?


18.07. Вот уже пятый день живем в санатории «Светлана». Станция «Лось». Смотрю вечером в окно, вроде бы совсем другой город. А это все та же Москва. Любимая, замечательная. Во мне так много всего вмещается, путается – огромность. Я не понимаю, предчувствую, боюсь, страдаю от предвкушения хорошего. И снова пугаюсь, загоняю вглубь эти чувства, это новое. После собеседования осталось два человека на место. О сочинении ничего не известно. История не лезет в голову. Crazy girl!

Трудно поверить, что все, что происходит сейчас, происходит со мной. Настолько диковинно. Настолько все устраивается и подстраивается под меня, а я сама ничего не делаю, только трясусь. Испытываю судьбу, издеваюсь над своим сердцем, веду себя недостойно – все понимаю и не в силах ничего изменить. Мучаюсь еще больше, «как всегда понадеясь на случай».


23.07. Ну вот, остался один экзамен. Четыре позади. Даже не верится, что это я сдала четыре экзамена. Конкурса уже нет, стольких завалили. Могут и меня на последнем. Совсем было бы обидно. Но языком я не занималась уже давно, а за оставшиеся три дня разве успеть повторить грамматику и выучить все темы?


24.07. Силы на исходе. Слабею, дурею, теряю последние остатки здравого смысла. Они все (мои любимые) во мне уже не сомневаются, а я ничего не делаю и не пытаюсь сделать, т. е. учить.


30.07. Так вот уже три дня прошло с момента, как я узнала, что поступила. И сразу пустота такая. Даже неудовлетворенность. 

Ночи напролет изводили музыкой

Тонкими пальцами перебирали струны

Я стояла на ладони мостовой

И смотрела в небо. Оно было рядом

И странности мои – чьи-то гости 

Когда я уходила, грустили бульвары

Я перечитывала их мемуары 

Сады львиногривые мая тешат

Мраморность

Бледные губы ступеней жалуются

Неба по капельке выпивают тревогу

Защемило сердце

Минутой промелькнувшей

Она смотрелась в зеркало

Ее слишком много?

Извечная циничность будней 

Столько впереди. Но радоваться не могу. Усталость и странность. Но я останусь в сне дождя. Но я останусь. Керамика, жесты, вчерашних разговоров скорлупки хрупкие. Все эти нелепости вечеров июльских, садов львиногривых тешат самолюбие.


Интервью с Гаевским, Никулиным и др. (с кем получится).

Тема: создание отделения театроведения на базе РГГУ. Перспектива. Причины. Методы работы. Пожелания. Замечания.


1. Как возникла идея создания отделения? Почему именно в РГГУ?

2. Отношения с администрацией, лично с Афанасьевым.

3. Это задумывалось как некий противовес отделению в ГИТИСе, как, может быть, противовес этой системе образования в театральных вузах или же, как создание новой школы, своеобразной студии с целью формирования нового типа интеллигенции?

4. Вообще, как Вам видится эта новая интеллигенция? Гуманитарная. Творческая. Что лично Вам хочется привнести в это дело? Как Вы представляете работу класса?

5. Программа сильно будет отличаться от традиционных предметов в ГИТИ-Се, Вы к уже данной добавите что-то свое или планируете создать нечто совершенно отличное от уже существующего? У Вас уже есть новая программа курса?

6. Каковы, на Ваш взгляд, перспективы, насколько это отделение будет особенным, самобытным, насколько у него есть шансы не превратиться в одну из копий уже существующих аналогичных отделений в театральных вузах.


Опять, как когда-то в марте, наслоение событий. Подарки судьбы – в виде этой замечательной путевки в санаторий. Только, пожалуй, нет той эмоциональной расслабленности и свободы. Я до сих пор немного не в себе. Может быть, взрослая слишком. Нет, чушь. Просто эти безумные 20 дней экзаменационной гонки здорово выбили меня из колеи и расшатали нервы. Я все время боюсь, что все хорошее кончится, что его было слишком много для короткого отрезка времени и надо ждать теперь чего-то плохого. Но я чувствую опять присутствие судьбы. У меня прекрасные покровители, и они пока не оставляют меня. Все идет так, как должно быть.

Хочется быть первой. Только высота, которая все время становится новой, только не останавливаться. Может быть, критика не совсем мое, значит, нужно что-то новое создать, только мое, в чем буду лучшей.


31.07. Что-то наивно-трогательное было во всей моей предыдущей жизни. Дет-ско-беспомощное и самовлюбленно-уверенное. Даже в то недавнее совсем время, когда я сдавала экзамены. А сейчас пусто, будто я потеряла частичку сердца, ушло что-то из моей жизни навсегда. Пусть в этом прошедшем было не только хорошее, разное было, было, но не возвратится уже, и от этого щемяще на сердце. Такое уже было со мной после окончания школы. Не могла найти себе места. Мучилась. Я знаю. Это временное, но тем грустнее и мудрее все происходящее. Я словно опять смотрю со стороны и даже с некоторого возвышения на события и чувства свои и знаю, это и есть счастье, со всеми срывами, раздумьями, сомнениями, с захватывающими дух подарками судьбы и ноющими предчувствиями, с разочарованиями и надеждами. Все это вместе – мое прошедшее. Как же я люблю его. И снова сомневаюсь

и тоскую, чтобы и об этом времени вспоминать потом с благоговением. «Печаль моя светла». Точнее не скажешь. Мути нет. Осталась неудовлетворенность, стремление не останавливаться на достигнутом, а добиваться каких-то новых вершин. Мой устный язык значительно уступает письменному. Над этим необходимо работать.

Счастливо-спокойна. Такой я была только в «безумную» мартовскую неделю. Это состояние не вернуть. Да и надо ли? В моей жизни было несколько чудесных дней (воистину произведений искусства), дней, наполненных счастьем, незабываемыми встречами и сильными чувствами, дней, очаровывающих своей непредсказуемостью и безыскусностью, умеющих оставаться праздниками. В каждом – подарок, что-то новое, заманчивое. Как редко бывает такое! Я знаю, многое зависит от меня. Нужно самой делать свою жизнь блистательным чудом. Я знаю, но и судьба тоже знает свою роль. Хорошо, если мы понимаем друг друга. Я так уважаю ее. Но не всегда, к сожалению, наши помыслы совпадают.

Именно в те чудесные дни я поняла, что такой образ и ритм жизни – мои, что эта богемная атмосфера, пусть даже и испорченная, но изысканная и насыщенная, подходит мне, как никакая другая, она мне необходима. Именно тогда я окончательно осознала, почувствовала самой жизнью, что все – мое, только мое. Без искусства не в силах жить и не буду никогда, что состоюсь и останусь, и впереди – огромность, и, Боже мой, «слышу его каждым мгновеньем», свою особенность, дар, музу (пусть и высокопарно), присутствие чего-то неведомого, но предчувствуемого каждой клеточкой. Я лишь чуть-чуть побывала в том состоянии. Как аванс – «Вот, посмотри на свое будущее. Сама этого хотела». Да, рвалась, жаждала. Москва, университет, творческая богема. Что еще? Я, кажется, получила это. Потенциально, по крайней мере. А как распорядиться этими подарками зависит от меня. Почему же мне бесконечно грустно? Я же добилась. Это было так трудно. Действительно, трудно. У меня есть свобода выбора. Я только так люблю. У меня есть официальный повод для жизни в Москве. Это не банальный филфак МГУ и не прогнивший факультет ГИТИСа. Это совершенно свежее. Неиспорченное, незамутненное. Это перспективы, встречи, творчество. Надо безумствовать от радости. Что же со мной? Откуда эта неудовлетворенность? Я еще по-настоящему не радовалась, может, это придет позже? Но сейчас – только пустота. В чем дело. Никак не могу понять. Случайности не совпадают. Тогда, в марте, мне было беспричинно радостно, счастливо даже, и приятности жизни сыпались одна за другой. Я не задумывалась о смыслах и планах. Мне было хорошо жить и быть собой. Сейчас, когда такой повод для радости – ничего не чувствую. Попадание в десятку – а ощущения победы нет.

Наверное, счастье, вернее, его ощущение, не зависит от объективных причин, оно существует само по себе, как кошка, гуляющая сама по себе. Ему нет дела до твоих проблем и побед, у него свои законы и своя логика. Как это ни парадоксально, быть счастливым – это не думать о жизни, а жить и каждым мгновеньем наслаждаться. Счастье невозможно позвать, оно приходит само и уходит, когда захочет. Легкомысленней существа вряд ли найдешь. Но это же величайший из талантов, быть знакомым с этим безалаберным, насмешливым счастьем, с этим непредсказуемым существом, заставляющим делать глупости и бросающим на произвол судьбы. Я так много писала про него, что мне уже кажется, я чувствую его приближение, его улыбку. А улыбка-то – Генри, так похоже. Что-то снова случится в моей жизни. Очередной виток. «Распускаю клубок удачи». Боже мой, где мои высоты? Я поняла свое призвание, но я не нахожу ответов на бесчисленное множество «почему». Я теряюсь в дебрях своих предчувствий и страхов. Меня пока слишком мало. У меня честолюбие и самовлюбленность сверх всякой меры, и столько же страха и лени. Я, ощущая величину грядущих событий, тушуюсь. Я, понимая огромность ожидающего меня, не в силах достойно принять этот дар, вечно сомневаюсь и подстраховываюсь. Я знаю свои многочисленные недостатки, которые совсем не яв-

ляются продолжением достоинств, все свое несовершенство, я боюсь, но и люблю болеть своей душой, я боюсь говорить о своей избранности, меня пугает и даже угнетает ее масштаб. Тут и суеверие – боюсь сглазить. Но и настоящий страх – меня слишком много. Даже сейчас. Что же будет дальше? Все равно не ответят. Мои покровители меня балуют. Я могу задать любой вопрос и почти всегда получаю ответы. Но я не люблю обо всем спрашивать. Это чудовищная неблагодарность по отношению к самой себе. Жизнь – это однажды. И каждый день – однажды. Я люблю непредсказуемость. Это лучшее, что есть в нашем мире.

Опять предчувствие? Но на этот раз больнее. Боже, невыносимо жутко. Бездонно. Я заблудилась в лабиринтах своих философствований и изнемогаю от невыносимости оставаться такой же, как раньше. Снова душевная ломка. Снова смена фигур. Я выдержу? Как будто есть варианты.


1.08. Почему-то страшно идти на встречу. В новом качестве встречаемся с нашими теперь уже преподавателями. Сегодня вечером многое изменится. Я узнаю что-то важное. И стану новой. Вообще по-настоящему становлюсь взрослой? Грустно. Студентка. На язык пробую это слово. Нет, об этом напишу после того, как получу студенческий билет.


Наугад раскрыты черновики судеб. А у голоса начиналась новая эра И небо, отказавшись от титула гения, Меня жалело. Оно помнит Дантовской музы рыдание и веру


Материала много, но… Опасно, когда появляются повторы. Что со мной? Нельзя кончаться. Штампы появились. Пока не ярко выраженные, но эта тенденция есть.


Запрягли нас сверх всякой меры. Полная программа филфак + театральное искусство. Радоваться рано. Будет бесконечно трудно. Я так не привыкла. К. все-таки как самодоволен и самовлюблен. Его способы нравиться не являют собой образец такта и аристократизма. Мелковато плавает.

Г., оказывается, нигде раньше не преподавал. Так что для него это тоже дебют. Мастер класса. Звучит. Мастер «экстракласса».

В беседе, когда нас (театралов) оставили отдельно, прозвучало слово «эксперимент». По сути, то, что затевается, только так назвать и можно. С этим новым историко-филологическим факом будут экспериментировать. Все мы – первопроходцы. Это приятно, конечно. Но и ответственно. И трудно. Но кто не рискует… Меня только беспокоит, будет ли у меня достаточно времени для стихов, для собственных размышлений, для своей жизни. Иначе жизнь потеряет смысл. Это мое, как ничто другое. И я не собираюсь жертвовать своим даром.


3.08. Боже мой! Судьба-то как сбывается! Стихи пророчат!

«Ты меня увидишь случайно…». Действительно, случайно, и где – на вокзале. В этой бесконечной толчее и давке – Б. Это невероятно, это как киношный трюк, но это так. И снова разлука – на 3 месяца минимум. Он уезжает в Шотландию с театром на гастроли, а потом останется подработать. Вчера больше 2 часов просидели в санаторном паре. Просто «африканские страсти». Такие порывы, что дух захватывало. Довели друг друга до изнеможения. Он хотел, чтобы я утром к нему приехала, но сегодня мы уезжаем. Я влюблена. У меня вчера крыша ехала, было трудно сдерживаться. Всегда боюсь привязываться так к людям. Потом очень больно бывает.

До сих пор не могу поверить, что так фантастически невероятно бывает в реальности. Дешевый киношный прием. Случайно на вокзале. Но сейчас я просто счастлива. Почему бы нет? Даже если больше ничего не будет, ничего не получится у нас, мне так хорошо, что были эти несколько встреч, ничем не испорченных, наоборот, исполненных радостного узнавания и предчувствия только хорошего.

Сейчас вернулась из бассейна. Довела себя до изнеможения, чтобы полностью снять то состояние. По-моему удалось.

«Откуда такая нежность?» Мне он так близок теперь. Я думала: сдать экзамены, поступить и дозвониться ему (если бы хватило смелости). Не хватило бы, думаю. А тут – никаких усилий с моей стороны, как в сказке. Все само собой, как когда-то. В общем-то, правильно. Плохой период длился довольно долго. Кончившись, он не сменился сразу хорошим, а всего лишь безумством экзаменационной гонки. Так что пора бы и хорошему прийти. Я, конечно, ожидала какого-то изменения в моей жизни, но чтобы так, в самую десятку…?! Это прибавило мне уверенности в себе. Хочется все комплименты ему подарить, все хорошее, всю себя. Только не жизнь. Я прекрасно помню, как кончается мое главное стихотворение, посвященное ему. Так и будет, но надеюсь, не скоро. А пока жизнь полна надежд. Влюбленностей и перспектив. Ожидание счастья – самое большое счастье. Я спокойна и уверена в себе. Мне так необходимо было поступить в универ, чтобы почувствовать независимость. Мне было необходимо увидеть Б., чтобы опять обрести это чувство влюбленности во все и вся и в конкретного человека. И чтобы нравиться тоже. Все так и получилось

Даже боюсь за свое счастье. Оно такое хрупкое. Но хороший период стучится в дверь. Счастью нет дела до моих комплексов. Оно удостоило меня своей монаршей милостью. Благодарю Вас.

Как бы ни сложились наши отношения, я буду помнить его и относиться с благодарностью. Я в него верю. Он талантлив. Только ему самому надо поверить в себя.

Мне опять странно. Не понимаю себя, своего самочувствия, в котором тревога и радость. Комплексы снова.

Он уезжает в страну моей мечты. По телефону он такой невнятный, и я снова не знаю, где в нем настоящее. Не хочу быть очередной. Не хочу быть мгновением, я хочу осознать себя настоящей ценностью.

В любом случае будет так, как я захочу.


Едем в Казань. Как много грубых, тупых лиц. Плебейство воцарилось в жизни.


5.08. Что для меня важное: самой определиться, что важнее в жизни, чем вообще жить и как оформить эту кашу мыслей и чувств в дневниковую или стихотворную форму. Учеба, карьера, личная жизнь, поэзия? Пока поэзия стоит совершенно особенно.


6.08. Моя жизнь полна судьбоносных случайностей. Я уже не удивляюсь. Но все-таки не могу не бояться.

Вот облом с вероятной квартирой. Ерунда. Я не сомневаюсь, что буду жить в Москве. И не в общаге. Может быть, будет что-то не так, не совсем по-моему, но по большому счету, все будет. Эта беспричинная глухая уверенность есть.

Не хочу ни от кого зависеть. План-минимум на сегодняшний день – поступление – выполнен. Следующая ступенька – все-таки квартира. Раньше я думала – работа, но учиться и работать одновременно я не потяну.

Все будет, как будет. 

Мне снятся страны,

Которыми промчусь

И неба осколок безумный

Мне подарит август

Но чьей-то ошибкой стать

Не позволит моя печаль.


8.08. Сл. уехал в Эдинбург. Я опять одна. Мне странно. Я сигаретой прижигаю звездные откровения. А луна освободилась от солнечных невзгод.

Буду жить своей жизнью. Не вспоминать его вряд ли получится. Пустота снова во мне. За радостью – грусть. Но это даже к лучшему, мне почему-то кажется. Мне вообще кажется, что будет ЧТО-ТО. Опять сонм предчувствий, порывов, мечтаний. Я опять ломаюсь, меняюсь, страдаю. Болею своей душой, ее бездонностью и жаждой. И я радуюсь. Странность во мне и вовне. Жажда огромности. Биография души и биография жизни. Не всегда они совпадают. Первая – важнее.

Я спокойна. Я отдыхаю. 

Ночь забудется

на донышке стакана

Фонарного.


19.08. Я навсегда запомню этот день. Я ненавижу политику, но как не думать об этом, когда наша страна опять подверглась чудовищным нападкам старых маразматиков. Я ненавижу политику, но я не могу спокойно наблюдать, как по любимому городу запросто разъезжают танки, идут войска и люди с отчаянными глазами строят баррикады и клянутся защитить свободу. И может пролиться кровь.

Господи, в какой опасности страна! Чудовищно! Полный произвол и беззаконие, а потом вспоминаешь, где ты живешь, и понимаешь, что здесь возможно все.

Я ревела, когда слышала эту безнадежную тупость указов, я стонала от бессилия, когда видела танки, войска, войска, войска, броневики на улицах Москвы, я истерично смеялась, когда видела этих образин, эти застывшие, бесконечно мерзкие физиономии, слышала угрозы и еще раз убеждалась, как все эти люди, претендующие на безраздельное и абсолютное управление нашей могучей страной, невыносимо, до безобразия, безнадежно тупы. Мне хотелось быть вместе с замечательными ребятами на баррикадах. Я ненавижу политику. Если я начну заниматься этим, что-то безвозвратно изменится, необратимо что-то произойдет и просто меня такой уже не будет. Но я так люблю Россию. Мне больно за нее и всех людей. Мне страшно, что как будто захлопнулась за спиной клетка. Никто и подумать не успел. Я болею от безнадежности. Возможность всего, что угодно, даже самого ужасного – гибели. Может, я преувеличиваю? Я кидаюсь от одной крайности к другой. Я просто боюсь за себя, за близких, за родину. Горби тоже жалко. Сейчас, как никогда понимаешь, как он был нужен, пусть не идеал.


Я люблю Россию!

Я ненавижу политику!


31.08. Вот я снова в городе моего сердца. Сегодня увезли меня на «скорой» в больницу с приступом аппендицита. Чуть на операцию не уговорили. Но, Господи, как не вовремя! Мне непременно хочется завтра быть у университета. Может быть, снова (в который раз?) пронесет? Дай Бог! Пока приехали в квартиру семьи внучки В.А., уехавшей в Америку. Завтра-послезавтра мама должна решить финанс. вопросы с дочерью В.А. насчет этой квартиры. Хотелось бы, конечно, здесь жить.

Интересно, какой из меня театральный критик? За это время начиталась театральных журналов. Мне, в общем-то, нравится атмосфера театральных новинок, ежедневных спектаклей, богемных разборок и скандалов и творчества. Главное – творчества, которую я там почувствовала. Все это близко мне, я думаю. И не толь-

ко внешне. Я обожаю осуществляться изяществом, изяществом мысли и жеста, строчек и взглядов, отточенностью как остроумия, так и манер. Я жажду этого. Но… – бесконечное множество «но». Хотя терпеть не могу жаловаться. Не мои правила.


8.09. Только что вернулась с вокзала. Провожала мамочку. Боже, до чего я небрежна бываю с ней. И понимаю это всегда, когда ее рядом нет. Тоска такая бездонная. Бесконечная. Одна. Независимая. А ей каково? Я понимаю, рано или поздно это должно было произойти. Самостоятельную жизнь начинать необходимо. У меня последнее время был довольно благополучный период. А сейчас сердце сжимается и поскуливает брошенным замерзшим щенком. До чего я мерзкая. Я всегда на ней срываю злобу. Ругаю себя, обещаю не делать так. И все равно пакостничаю. Она меня так любит. Она всю себя отдает. Я – просто дрянь. Она меня выше, чище. Вот и сейчас, сижу, расписываю тут, плачу. А чтобы просто неделю не конфликтовать и взять все по дому хозяйство, тут нет меня. Я презираю себя в такие моменты. Но жить приходится дальше. И нужно быть крутой и самостоятельной. Со стороны выглядело заманчиво: престижный вуз, своя квартира, независимость. А как же все сложнее, противоречивее. Как бесконечно неуютно в пустой квартире. А ей каково? У меня будущее. Я не хочу никого, я хочу с ней быть. Хоть понимаю, глупости говорю. Против судьбы не выступишь. Грустно. Но нужно выдержать. Мамочка, люблю тебя. Сколько мне можно быть гнусью. Я должна состояться. Единственное. Чтобы иметь многое, нужно выкладываться и добиваться. Чтобы была возможность жить вместе, нужно быть. Твержу себе. Заставляю поверить. Не хочу никого. Пусть одна. Как она. Я заслужила одиночество.


9.09. Убита своей тупостью и закомплексованностью. Люди у нас подобрались способные и более раскованные. Впрочем, обычность умеет притворяться и прихорашиваться. И может даже сойти за аристократку. А впрочем, может, действительно, они – особенные? А я – однодневка? Но почему же эта глухая уверенность не пропадает?

Сегодня было первое занятие с К. Он, как всегда, самоуверен и напыщен. Не понравилось. А объяснить толком не могу. Вроде и атмосфера (будто бы) раскрепощенная – говори, что хочешь, и он сам резюмирует здорово, выкладки теоретические неслабые, ловит на слове, удачно доказывает, вроде действительно учишься дискутировать, себя держать, узнаешь новое, интересное, и время быстро летит. А что-то не то. Не нравится. И где та ниточка, то главное, что вызывает неприятие и даже неприязнь? Его безапелляционный тон? Его нарочитые реплики-комментарии? Его позиция, когда он слушает, но не слышит? И не желает принять позицию другого, я чувствую. Хотя на словах, внешне призывает к дискуссии, но доказывает обратное. С другой стороны, любой преподаватель будет стремиться убедить своих учеников в своей правоте, в верности своей позиции. Это естественно. В чем же дело? Мои личные антипатии? Мои комплексы, когда я боюсь, что не смогу выразить свою мысль, внутренне зажимаюсь? Когда – есть многое, что хотелось бы сказать, а смелости и уверенности не хватает. В обществе взрослых умных людей я часто могу вести себя, держаться на равных, говорю, как умею, и иногда произвожу неплохое впечатление. Даже на собеседовании. Ведь понравилась же я им тогда. А сейчас? Комплексы. Страх.

Ну, К., ладно! Я не выношу в нем отсутствие истинной интеллигентности, его дешевую, по сути своей, натуру, его претензии быть значительным и влиятельным, и педагогом. Бог с ним! Но что будет на худ. критике Г-го и семинарах филологических? То же самое? Но это гибель моя. Я не продержусь долго в этом вузе. И не надо делать гордой мины. Надо искать ответы в себе, в своих недостатках. Но как же сломать себя и быть свободной? Полностью. По-настоящему. Не знаю. Интуитивно? На

ощупь искать выходы из душевных тупиков? Или разрабатывать некую систему, подобную Карнеги? В любом случае, если я ничего не изменю, я вылечу из РГГУ, а там из Москвы, т. к. пока никакими другими связями я с ней не соединена. А Москву потерять – это погибель моя. По крайней мере, сейчас. Судьба предоставила великолепный шанс. Упустить его было бы непростительным хамством и неблагодарностью. Тем более из-за каких-то своих выпендрежей самовлюбленных, боязни показаться не тем, чем хочется. Я никогда не стану собой до конца, если буду бояться излагать свои взгляды. Но еще один вопрос встает – умение их излагать просто, красиво и убедительно. Сегодня наши девочки неплохо справлялись с этой задачей. А я сказала несколько слов и замолкла. В спорах не участвовала, хотя свое мнение было, и желание говорить было. Но страх снова победил. Опять «оправдался страх».

Как выкручиваться из этих сетей, снова спрашиваю себя. Просто размышлять, сидя дома, вот в следующий раз соберусь и скажу? Ерунда. Никогда так нельзя. А как же по-другому? Все во мне. А я кто? Бездарность? Нет! Нет! И нет снова. А стихи? А душа? А «слышу его каждым мгновеньем»? Этого нет во мне? А что же тогда я? Имеет ли смысл дальше, с осознанием своей ничтожности? Неужели смирюсь с положением плетущейся в конце неудачницы? Неужели же действительно хуже, дурее других? А какого черта тогда поступала сюда? Выдержала все эти сложности.

Умению внятно и даже хорошо излагать свои мысли можно научиться, «набить руку», то бишь, язык, а умению хорошего вкуса, чутья, таланту быть во всем незаурядностью можно?

По меньшей мере, в глубине души я в себе уверена. Но как творческая личность. А как театровед? Понятия не имею. Но зачем-то я сюда поступала. Нужно все попробовать, а не получится, найду в себе силы уйти.


10.09. Познакомилась получше с Ю. Ал-й. Действительно, интересный она человек. Пересмотрела все спектакли театральной Москвы прошлого сезона, довела себя этим до отвращения к театру, и сейчас ей очень трудно. Вся она какая-то с надломом, болезная, что ли. Трудно это объяснить. Но когда с ней общаюсь, не покидает ощущение тревоги за ее судьбу. В ней есть что-то за рамками, словно над пропастью все время балансирует ее душа, не совсем здесь. Она мне нравится, в общем-то. Но и пугает. Я все-таки скажу это, хотя, может быть и грешно, я поняла, что в ней вызывает у меня настороженность, я думаю, она потенциальная самоубийца. Это страшно, конечно. Но что делать, если появилось такое ощущение. Она уже сейчас слишком многое в себя впустила, слишком сложная натура, и надломленность эта все увеличивается. Я буду рада, если ошибусь. Но я боюсь за нее, и это, наверное, будет держать меня на расстоянии. Вокруг нее существует какое-то тревожное поле, я почувствовала сегодня. Не злое, нет. Чего-то щемящего, мятущегося, нестабильного. Даже не так. Чего-то неестественного, сильного, может быть, творчески, но идущего именно против естества. Она просила принести ей мои стихи. А я почему-то боюсь. Странно, обычно не комплексую, тем более с людьми, которые нравятся. Посмотрим там.

Она меня привлекает, но опять же, что-то меня удерживает на расстоянии. Пока не понимаю. Ее «сверхъестественность» необычного свойства. Она плохо кончит в любом случае. Прости меня, Господи, но это несчастная судьба. Будто бы подписываю приговор. Себе. Но наши дороги вряд ли пересекутся в будущем. А такое чувство, что я в ответственности за нее. И если что-то хорошее придет ко мне, то у нее будет плохо. И наоборот. Словно двойники. Взаимосвязь, но всегда почему-то в одну сторону. Я будто бы всегда знала о ее присутствии, о ее существовании и только сейчас увидела воочию. Это словно я, какой могла бы быть одна из бесчисленных копий души. Как мои Эливия и Алина. Из разных измерений и форм существований. Но вот встретились. И, наверное, это чутье, это чувство, узнавание в ней себя, пугает меня. Она пишет стихи тоже, но сама не ставит их высоко. Мне страшно за нее. Я понимаю, в чем теперь дело. На ходу, рассуждая, раскрутила все эти противоречия, растревожила сердце. Я догадываюсь о нашем будущем. Об ее отдельно, и обо мне. Но судьба послала мне это испытание. Может быть, самое серьезное. Со стороны, все, что я написала, выглядит полнейшим бредом, и поделиться с кем-то этими мыслями было бы убийственно. Но я поверила. Я просто знаю, что это так. И не поддается законам физики и логики. Это запредельно, как души. И как что-то, что в ней так привлекает.


11.09. Рецензент из меня никуда не годный. Вчера была на «Собачьем вальсе» в театре им. Моссовета. Пришла и сразу села записывать впечатления. Пробовала оценить именно с профессионально-критической позиции – полная чушь. Стала записывать поток мыслей – это более интересно. Шиза…на тему. Мне всегда это было ближе. Но все равно уверена, критик из меня невозможен. Не люблю даже слова этого. Оно мертвое и низкое. Но как придумать что-то другое? Или просто писать все, что хочется? Записывать все те ощущения, возникающие как художественное впечатление после спектакля и во время его?

Завидую В. во всем. В умении быть раскрепощенной и свободной, в остроумии, в полном отсутствии «совка» в ней. Она меня не выносит, а, может, даже презирает. И не упускает случая показать это. Сегодня обозвала «гадкой и подлой». Я так и не поняла, за что. Но обидно было безумно, хотя я и не подала виду. Но унижения, видимо, будут продолжаться. А у меня не хватает душевных сил давать отпор. Мне так плохо сейчас. Осознаю себя бездарностью и трусихой, не смеющей за себя постоять, и даже не смеющей высказать свои взгляды. Учебы приятной не получится. Она раздавит меня. Хотя снова и от меня что-то зависит. Но я слаба. Вокруг – одни разочарования. Уничтожена ее словами, ее отношением. Она сильная личность, а я ее раздражаю. Просто, видимо, потому что другая. И при ней я чувствую себя тусклым и ничтожным существом.

В В. есть то, чего никогда не было у меня и к чему меня всегда влекло – умение быть душой общества и нравиться всем, за исключением таких вот убогих, как я. Я чувствую свою внутреннюю правоту. Но это ведь разные уровни. Спор невозможен и бессмыслен. Да и где моя уверенность и силы? Выдохлась. Сдалась?


13.09. Я сама не знаю, что будет со мной через мгновение, час, день. Я вся существую из противоречий, зыбкостей и предчувствий. Иногда кажусь себе чем-то аморфным, лишенным четких очертаний, как внешне, так и по душевному состоянию. Меня знобит мое одиночество, моя избранность, моя бездонная тоска. Но не в надломе дело, как у Юльки. Я – цельная. Но я чувствую – на меня смотрят миллионы разных, из разных миров. Я болею этой огромностью. Я не боюсь их, мне просто трудно выдерживать эту постоянную раздвоенность. Быть связанной с теми, другими, и жить в нашем мире. Я в чем-то очень земная: люблю вкусные изысканные блюда, хороший макияж и одежду, я люблю флиртовать и влюбляться. Но всегда есть что-то во мне над этим. Не обязательно в каждую минуту своего бытия я осознаю эту надсущность, просто есть во мне их присутствие. И ничего тут нельзя поделать. Мне бывает хорошо и плохо, и одно состояние неизбежно сменяется другим. И я справляюсь часто с гадостями дурных периодов, или плачу, хоть знаю, все временно. Я со стороны наблюдаю свой внутренний мир и знаю, что сама могу предсказать себе будущее. Но не делаю этого. Неинтересно, да и страшновато. И просто глупо. Иногда чувствую в себе такую глубинную мудрость, что становится тошно от своей абсолютности, от этой сверхгипертрофированной информации. Будто я сама становлюсь понятием.

Я разочарована сейчас. Поняла, что поступила, не куда хотела, что занимаю не свое место. Я не сумею писать рецензии, т. к. не ощущаю в себе потребности, желания этого делать. Без этого все мертво и бессмысленно. В любом случае любое – ведение – не творчество, не настоящее. Мне тошно от этой ошибки. Вы удивлены? Я живу в Москве, в отдельной квартире, учусь в одном из престижнейших вузов, имею возможность наслаждаться культурными прелестями столицы и общением с интереснейшими людьми. Что же еще надо? А я «стенаю» и страдаю. И самое мерзкое, что не могу выбраться из этого состояния, не могу четко сформулировать, чего я хочу, в чем найти отдушину. Все вокруг кажется безрадостным и скучным. В первую очередь я сама. Я еще потому не хочу сейчас встречать Б., что понимаю, он может меня вывести из этого мрака, но это будет не излечением, а забытьем. Я же хочу справиться сама, контролировать свои эмоции, а не зависеть от сиюминутных случайностей. Я не хочу в нем искать утешения, я хочу прийти к нему уверенной в себе и здоровой духовно.

Господи, зачем я здесь учусь? Прошло две недели, а мне уже все ясно и с этим вузом, и со мной. И от этой великой безнадеги слезы подступают к глазам и так тошно, что хочется превратиться в облако в этот серый тусклый день за окном. Хочется собрать в себе всю боль и страдание земли и стать всепоглощающим смыслом и просто унестись далеко, в небо, где нет воспоминаний, настоящего, будущего, где нет даже сознания, а только бесконечное обморочное молчание Вселенной. Я не думаю о самоубийстве. Это безнравственно и низко. Просто я терзаю себя размышлениями, силясь, пусть случайно, найти что-то новое, обнадеживающее в себе. Просто живу. А ничего во мне не осталось. Пустота. Присутствие здесь. А жизнь где-то за пределами домыслов. Но я вернусь. Разве могу не вернуться? Одна. Тоска и муть. Довожу себя. И не нахожу выходов. «Жизнь превращается в ожидание…»


16.09. Сегодня было второе занятие с К. Внутренне уже меньше зажималась. И даже «рвалась в бой». Многое хотела бы сказать и не сказала только потому, что он слишком увлечен своей персоной, сосредоточен на своих словах и часто просто не дает никому заикнуться или перебивает. Разыгрывается спектакль, одного актера – добавила Ирка. Он устраивает дискуссии, поощряет нас спорить, а в конце концов «гонит» свою (т. е. общепринятую, традиционную) концепцию о жанрах. И это является непререкаемой истиной. Спорить бесполезно. Он утрирует, преувеличивает. Интонационно давит на любого, кто осмелится возразить. В результате люди просто устают и отмахиваются: пусть будет, как хочешь, лишь бы закончить этот нудный и неравный спор. Его безапелляционный тон, его абсолютная самоуверенная позиция раздражают. Сегодня анализировали жанры: отличие трагедии от драмы, фарса от комедии. Во-первых, насчет трагедии и драмы я знала раньше. Я могла бы сказать это в самом начале, но в потоках речи, в основном его, иногда В., не было возможности, а, может быть, и моей смелости что-то вставить. Позже мне все же удалось высказать несколько предложений, но хотелось большего, отсюда чувство неудовлетворенности собой. У него академическая точка зрения на все (ГИТИС дает себя знать). Само по себе знание основ неплохо, необходимо даже. Но можно было дать нам вначале информацию саму по себе, а потом спрашивать наше мнение на этот счет, импровизировать. Он же решил идти «путем проб и ошибок». Он заставлял как бы копаться в себе, искать взаимосвязи и обобщения и требовал ясно сформулированных мнений. Мы же, в большинстве своем, смотрим на мир, на театр в частности, не так упрощенно. Нам скучно подводить все под некие схемы. Мы ищем. У нас свое. Новое. Но, почувствовав, что «раскручивается» что-то интересное, возникает личностное восприятие, наталкиваешься на преграду его «но». Ограничения убивают. Ему мало просто просветить нас по поводу жанров, например. Ему хочется, узнав наши непохожие, отличные от его взгляды, заставить нас отказаться от них, чтобы мы безоговорочно признали его правоту. Логика у него безупречна. Спорить поднатас-кался. К тому же этот не терпящий возражений тон, перед которым все пасуют.

Итак, каждый остался при своем (впрочем, могу быть уверена только за себя, еще за 2-3 человека, остальных он, может, и переубедил), но смолчал, внешне это выглядело как согласие с его позицией. Его безупречная логика торжествует. Мы под конец занятия уже не успевали разобрать ряд жанров (мелодраму, гротеск), как следует, не поговорили о комедии и водевиле, вернее, не договорили. Началась гонка, т. к. обязательно нужно было «закончить с жанрами» сегодня, чтобы в следующий раз перейти к мастерству актера. Конец был смазанным. Все говорили, ну, и так все ясно. Вот водевиль, он такой-то, а комедия такая-то. Вот их отличия, чего еще. К. снова при этом пытался провоцировать. Но конец был невнятным.

В целом-то занятие довольно интересное, но больше за счет того, что мимоходом он рассказывает занимательное из жизни актеров, вспоминает что-то интересное про себя. Но его тон, его манера держаться… Это олицетворение кича. Это рафинированный плебей. Не то, чтобы я к нему испытываю неприязнь, но ощущение чего-то не на уровне не покидает. Для меня так важен масштаб личности. Уровень манер, интеллекта, умения говорить, дискутировать. Это так сильно чувствуется в общении с Г. и Н. Здесь же… Он неисправим. Хроническая самовлюбленность. Самодостаточность ее. Уже не переубедить. Сложившийся взрослый характер, помноженный на популярность и достаточно видное положение в мире людей творческих. Бесполезно. Но может быть, мы сможем как-нибудь устроить «крестовый поход» все вместе? Про это сегодня И. говорила. Я только формулирую по-своему.

Теперь «Соборяне» в театре им. Вахтангова. Реж.: Р. Виктюк.

Аплодировать я не могла. Мне было обидно за замечательных артистов. Впечатления самые отрицательные.

Мизансцены, как всегда у Виктюка, завершенные, выразительные и очень точные, четкие. Они прекрасно передают стиль постановки, в них есть своя символика, образность, но, мне кажется, что это уже становится самоцелью, изыском. Без гармонического соединения с внутренней тканью спектакля, его энергетикой, они мертвы и теряют смысл. Торжествует форма. Может быть, здесь особенно ярко отразился пресловутый кэмп, о котором писала М. Туровская.

Длинные монологи на авансцене вызывали у меня чувство неловкости. Нарочитая многозначность, откровенные лобовые сопоставления эпох, намеки слишком очевидные, слишком прямолинейные на нашу действительность. Грубовато. Безвкусно даже. Кич элементарный. Вот сама как штампую. Но это мой дневник ведь. Никаких вторых планов я не почувствовала, все здесь «материально», до всего можно дотронуться. Символика православной веры не ощущается внутренним порывом. Это поверхность сознания, больше схожее с внешней атрибутикой, чем с Богом внутри каждого.


Рецензии в «М. Н.». Если бы я была редактором, то обязательно заказала бы статью на этот спектакль, невзирая на лица и авторитеты. Я считаю, что нельзя проходить мимо таких неудач, это развращает и зрителя, и режиссера. Но то, что имеется в журнале, меня не устраивает. Я бы не печатала у себя подобное. Может быть, со многими выводами я согласна, более того, я согласна в основном с главной идеей автора, что постановка нехороша. Но нельзя, мне кажется, огульно ругать не столько конкретно постановку, сколько режиссера как такового. Это не уровень спора. Не хватает доказательств. Эмоции с восклицательными знаками (самих знаков в тексте не так много, но их неповторимо передает тон статьи). Длительные рассуждения в начале статьи об интерпретации классических текстов патетичны и затянуты. Это не оправдано построением статьи. Она нудная по структуре. В ней нет нерва, живинки. Она выглядит невыигрышно. Чувствуется, что автор недолюбливает режиссера, хоть это не должно иметь особого значения. Он же отвлекается на мелкие уколы, не упуская случая показать его недостатки, даже ущербность.

К тому же автор отходит от темы, рассуждая об особенностях лесковского отношения к «соборянам». По-моему, это вторично и неубедительно, т. к. главное все же замысел режиссера. Я бы сделала акцент непосредственно на слабостях постановки, не обращая особого внимания на режиссерскую интерпретацию. Это разные темы разговора. Если это рецензия, нужно выбрать что-то одно, в данном случае практическую часть. (Ведь я редактор и вправе высказать свое мнение.)

Итак, минусы:

– негативное, подчеркнуто отрицательное отношение к режиссеру,

– акцент на изменении текста,

– упоминание авторского отношения к тексту (можно «надергать» разных цитат, это несерьезно),

– пространные рассуждения об интерпретациях текста (лишнее, слишком нравоучительно и сразу настраивает на восприятие статьи как отповеди).

Мне кажется, разгромная статья должна быть проникнута настоящим юмором, недостатки нужно проанализировать спокойно, с сочувствием даже, отметив положительное. В то же время не подкалывать.

Нужно отличать здоровый юмор от занудствующих поучений и злорадных подколов. Такая критическая статься не должна быть излишне серьезной, менторской.

Трудно избежать штампов. Но можно попытаться с юмором подойти. Я понимаю, что может быть больно и горько за неудачу театра, за искажение любимого произведения, но все же, если ты взялся писать, то берешь на себя ряд обязательств. Нужно сохранять уровень разговора, который не позволяет впадать в пошлость. И держаться достойно. Не скатываясь до сведения личных счетов и обнародования своих антипатий.

Я бы попросила автора переработать полностью статью, скорее даже написать новую, сохраняя главную идею, с учетом моих замечаний. Если бы я была редактором.


18.09. Снова все внутри измучилось, исстрадалось. А почему, не могу ясно ответить. Тоскливо и больно. Такое бесконечное одиночество и грусть, что слезы уже не являются освобождением. Слишком много всего. Мутного. Страшного. Бывают моменты забытья, но тяжесть душевная не излечивается. Это сильнее физической боли. Меня на части раздирают сомнения, размышления, бесчисленные вопросы, на которые не вижу ответов. Я занудствую и мучаюсь. Не в силах вырваться из этих тисков. Может, только одиночество виновато? Но знаю, не в этом дело. Сегодня не пошла на занятие Г. (боялась разбора рецензий). Да просто не хотела. На людях я держусь. А наедине с собой – накатывает. Не могу освободиться. Может, нужен внешний толчок, чтобы вывести меня из этой мерзости? Или все во мне самой? И от этого страшно. Потому что, когда начинаю копаться в своей душе, догадываюсь о таких бездонных пропастях, что на грани разума и смысла.

Нет пощады. И нет покоя. Да я его и не хочу. Но тяжесть хуже равнодушия, она пожирает все внутренние силы. Опускаюсь на дно сознания. Не хочу никому звонить, ни с кем разговаривать, видеть, слышать. Мне плохо…


20.09. Вчера были на выставке картин Куинджи. Замечательно. Тонкое чувствование и мастерство передачи настроения.

Сегодня снова в штопоре. Ругаю себя за то, что пропустила занятия. Это не выход. Снова сомнения и вопросы. Снова непробудное непонимание и ощущение своей ненужности. Не за что уцепиться, никак не могу найти точку опоры, необходимый настрой, который помогает быть настоящей и объясняет все поступки и порывы, благодаря своей внутренней логике. Где то главное, чего нет во мне сейчас? Сейчас – зыбкость состояния. Кажется, в любую минуту могу растаять, растворится в воздухе, разлететься множеством капелек-слез по Вселенной. И нет меня совсем. И не было. А дальше? И снова терзаю себя, и нет освобождения. Делаю все автоматически, даже читая и получая удовольствие от книги. Но чего-то главного, что так любила в себе всегда, нет. Я потеряла это. И больше никогда не почувствую? Но не может же жизнь моя кончиться. Я не хочу только присутствовать. Я хочу радоваться. Нет, не отдых и веселье. Не только это. Я хочу быть собой. Уверенной и счастливой и приносить уверенность и счастье другим. И быть для всех прелестной и умной, и для себя тоже. Когда жила в Москве прошлый учебный год, так все было неопределенно, неизвестно. Но я была по-настоящему счастлива. Жизнь в МГУ. Путешествия. Кенигсберг, Вильнюс, С. – Петербург. Март. Слава Б. «Безумная неделя». Жизнь исчисляется не временем, а счастьем и бедами. Вспоминаешь прошлое по каким-то ярко запомнившимся эпизодам. И только когда проходит, понимаешь – счастье было. Ценишь себя в прошлом. Но жить лишь воспоминаниями невозможно. И только мечтами тоже. Вот мечтаю встретить Гр. Я по-прежнему его люблю. Но время, время разделяет нас. Прошел кусочек Вечности. И я не знаю о нем ни-че-го. Безнадежно и бесконечно. Глупо звучит? Но обреченность эта во мне. И я не в силах с ней справиться.

За окном очаровательный солнечный сентябрь. Небо голубое и невинное. А я чувствую себя старше, опытнее и мудрее этого дня. Странно. Иногда кажусь себе еще маленькой девочкой, сознание мое не желает взрослости и обыденности. Но подчас такой «груз лет», такая грустная мудрость в душе, как у много пожившей и повидавшей старухи. И никогда равновесия. «Покой нам только снится». Нет, гармония бывает. Была, вернее. Когда-то. «В прошлую Вечность моего голоса». В декабре, марте, июле. Когда-то. Но сейчас все так же безвыходно. Без? Раскисла? Чувствую в себе все-таки что-то, не поддающееся до конца мерзости депрессии и неуверенности. Где-то на подступах к мыслям. Еще не оформившееся даже в предчувствие. Только блики, как тучки прозрачные, но во мне же. Но не произошло еще, не состоялось как независимо существующая реальность.


«Новое поколение моих песен…» Каким оно будет? Какой будет «следующая Вечность моего голоса»? Что зависит от меня, человека, и что – от Судьбы, ЕЯ Величества? Умом все понимаю, умом все могу изменить и даже настроить себя на определенный лад и получать удовольствие. И понимаю: «царство Божие внутри нас». И человек счастлив настолько, насколько хочет быть счастливым. Но что-то в мире моем, моей реальности, мире моих пространств и далей случилось. Это болезнь. От нее не отмахнешься. Но лекарства несовершенны и труднодоступны. Душевный комфорт, дружеское участие, откровенная расположенность и понимание. Этого так мало в жизни. Мне это сейчас необходимо, как никогда. Нужна «ударная доза». Чтобы воздух был напоен запахом роз и влюбленности, чтобы была атмосфера легкого флирта, остроумия и умных мыслей, чтобы люди улыбались, пели и смотрели друг на друга глазами детей, и забывались бы страхи и гадости. Пусть ненадолго, но ворвалось бы это чудо в мою жизнь, в жизнь мира.

«Пропуск в наше прошлое – взгляды, потерявшие свои пути к Богу».


26.09. Нужно развивать свою мысль. Нужно ее оттачивать и совершенствовать. Большую пользу приносят записи. Они помогают ясно и четко формулировать мысль и образ. Развивают определенные навыки. Пусть даже это простая наработка.

Я заметила, что, много читая и входя в мир авторов, сложный, многомерный и яркий, все же остаюсь собой. Я запоминаю, впитываю их культуру и неповторимость, но, садясь писать, не ощущаю ничьего влияния. Я – всегда я. Понимая многое, чего раньше не знала и о чем даже не задумывалась. Я не копирую и, надеюсь, не повторяюсь. Я говорю свое. Конечно же, обогащаюсь знанием и опытом, но, причащаясь к их культуре, стараюсь сохранить и развить свою собственную. Это очень приятное ощущение. Чувствуешь в себе многое, неделимое ощущение качества, образовавшегося из количества узнанного, и того, что чувствуешь в себе себя, свой мир и свой взгляд на мир, не задавленный грузом чужих мировоззрений и аксиом. Все это существует одновременно, нерасторжимо. И только здесь сейчас я разделила эти составные души и ума.


Я живу в Москве, учусь в университете на театроведении. Я читаю замечательные книги и занимаюсь у великолепных преподавателей. Но сама придумываю себе проблемы. И все во мне страдает от невыносимости. И одиночество – горечь и очарование одновременно.


Когда поступала сюда, думала: богема, творчество. «Это только начало», – говорил К., когда мы шли с ним после беседы с Лановым и Гаевским, в которой все эти известные люди меня, девчонку, наперебой развлекали. Неужели я потерялась в толпе? Прошел всего лишь месяц, а столько разочарований. Конечно, это слишком маленький срок, чтобы делать выводы, и я еще никаких усилий не приложила, чтобы достигнуть высот творческой интеллигенции, о которых мечтаю. Я мало занимаюсь науками, мне уже мало того, что есть, хочу выше, и интенсивнее, и ярче. Но что я делаю? Безумствую и мучаю свое сердце.

Хотелось уважения и равенства общения. Думала, все придет. И что же? Банальная студентка. Высоко себя ценю, а на деле боюсь это показать, стесняюсь своей независимости суждений. Я так люблю в себе страстность и глубину чувств (без кокетства и ложной скромности), а в жизни стараюсь скрыть эту импульсивность под маской простой и обычной жизни. Я все время умеряюсь, становлюсь не собой. Я боюсь в себе всего яркого и индивидуального, и становлюсь в позу непонятого таланта (но про себя). Я завидую свободе поведения и речи, хотя знаю, во мне это тоже есть. Я хочу быть своей среди людей, стремлюсь привлечь внимание на каких-то штампованных примерах, хотя в глубине души понимаю, что добиться мне этого можно и совсем другими, «моими» способами. В каждом проявлении я чувствую свою особенность, масштаб своей личности и тут же затыкаю себя словами о самолюбовании и неоправданности подобных чувств. Это тщеславие и гордыня, говорю себе, ты занеслась и не хочешь спускаться на землю. Чем ты лучше других? А если так, иди и докажи это. В ответ – пустота моего внутреннего мира, уставшего от этих противоречий, от ежедневных мук. Мой бог – судьба и творчество. Но я пропадаю сейчас и таю на глазах.


28.09. С.К.Н. До чего удивительный, очаровательный человек. Я просто влюбляюсь в него. Действительно, во внешности что-то от Станиславского. Но, Господи, не только это. Тонкие пальцы, благородная осанка и жесты, манера говорить – во всем чувствуется культура, интеллигентность, все в нем вызывает у меня восхищение. Я любуюсь его лицом, его мыслью. Его умением слушать и быть точным в своих оценках. Я стараюсь вникнуть в каждое его слово, любое его суждение вызывает у меня искренний интерес. Мне трудно писать сухо и рассудительно, столько любви и уважения во мне. (Не надо путать с пошлым обожанием.) Я восхищаюсь его интеллектом и аристократизмом. Аристократизмом духа, который в то же время становится и настоящим аристократизмом поведения и манер. Изысканность и простота. Тонкие и одновременно сильные пальцы. Руки человека вдохновенного и творческого.

Так трудно сдержать эмоции! Почему во мне столько стеснительности, зажа-тости? Почему боюсь быть собой до конца? Ведь мыслей много и силы чувствую.

Опять разболелась. Но на его занятия буду ходить. Единственное, что может помешать, – поездка в Питер. Но, по-моему, он сам оттуда. Значит, будет приятно побывать там, зная, что это его город.

Болею. И никому до меня дела нет. Просто так позвонить, узнать, как дела, никто не додумается. Всегда одна. Голова раскалывается. Температура. Печаль вселенская.


Хочется написать так много. Такой очаровательный янтарный сентябрь. Да и просто надо «нарабатывать технику», писать, чтобы быть в форме, как сказал сегодня С. К. Думаю о нем. Прекрасный человек, как я уважаю и люблю Вас.

Но я одна. И скоро ночь. И никто не скажет: «Дорогая, я согрею тебе молока и почитаю мифы древней Греции, а позже мы будем раскладывать пасьянс и мечтать о будущей поездке в Питер. И ты выздоровеешь. Потому что я здесь, и ты нужна мне. И я останусь с тобой, и никто нам больше не нужен. Пусть названивают. Нам нет дела до них». Никто не скажет. Никто не желает этого говорить. Как же так, что я не уродина, не идиотка, не коряга и не плебейка осталась одна. Невостребованная. Сама виновата. Не умею привлекать к себе людей и быть нужной. Куда деваться моей неприкаянной душе?

Чувствую в себе огромность, но что-то мешает мне расслабиться и жить нормально. Видимо, что-то во мне свыше. Пусть непутевое и непонятное, но живое. И страдаю по-настоящему. И одна. Друзья, знакомые, претенденты – все или в прошлом, или в другой реальности, где мне нет места. Только мой преданный Бамбук смотрит на меня преданно. Он один меня понимает, но не может ответить. «Какая разница, кем я проснусь: собой или телефонной трубкой?».


Цикл: сентябрьские города. Время. Мудрость. Осознание себя как Вечности. Город живой. Он слушает, улыбается, любит. Поиски себя. Безвыходность и страсть. Отчаяние. Ночь. Усмешка Солнца и новые пути к сердцу мира. Путешествие. Тихий голос, зовущий за собой, в дальнее и чудесное, где ждут любовь и отдых. Освобождение больной души. Минутками скатываются слезинки дождя. Но ночь уже не одинока. У меня есть Его сердце. Мы нужны друг другу. Янтарь нашей осени и печаль созерцательности бездонных глаз Бога. Больше всего боюсь в них растаять. Но строчки не отпускают. Остаюсь с ними. А в тех глазах нахожу покой и вдохновение. Снова нет тишины. Мелькание дней, событий, импульсов. Я на вершине. И пугаюсь своей значительности. И теряю его. И ничего не меняю уже. Снова новая. И грустная. Календарные вздохи. Простуженный шепот веток, укрытых тонкими жилками инея. Ночь уже не спорит со мной. Алмазный венец рассвета. Будто и не было никогда ни стихов, ни пьес. Все миги и мысли рождаются сейчас и становятся огромным смыслом… Сон? Вокруг пустота пережитого. Жду Рождества, как боли. Не хочу быть одна. Может, ты уже простил и тоже смотришь в ночь и зовешь меня? На краю памяти нашла прикосновение твоих рук и живу только этим. Хотя начинаю забывать твою улыбку. Так страшно. А всего лишь сентябрь. За окном ночь. Я догадываюсь о желтых кляксах разлук. Деревья сопротивляются и просят солнце повременить, побыть с ними еще. Я тоже прошу тебя – не забудь. Я состоюсь. Я стану другой. И буду твоим вдохновением. Я умею. Но мне плохо сейчас. Я привыкла сама справляться со своими муками. Подожди, осталось немного. Я надену алмазный венец сумерек. И ты меня не узнаешь. Так по-новому засверкает моя душа, так страстно и радостно будет мне диктовать Бог слова любви. Помни меня. И жди, если сможешь. Мне станет легче утром, и я пойму многое. И первая наберу твой номер. А сейчас – подумай о моем сердце.


29.09. Память живет в нас на уровне эмоций. Мы помним не столько события, какие-то действия, поступки, а те чувства, которые мы испытали, внутренний настрой, душевное самочувствие, возникающие в важнейшие моменты жизни. В нас жива память впечатлений и страданий, сомнений и восторгов. Без этой чувственной наполненности наши дни мертвы. И наши тела тоже. По крайней мере, для меня это так. Мне сейчас, может, и трудно вспомнить во всех деталях встречи и общение с единственно любимым человеком, но что я в те дни чувствовала, запечатлелось в моей душе, в моем сознании очень подробно и ярко. Я помню каждый порыв души, малейшие нюансы меняющегося ежедневно чувства, свои слезы, отчаяние, всю огромность захватившего меня чувства. Прошло уже больше двух лет, а я так отчетливо, так страстно помню каждое движение и вздох сердца (несколько вычурно, может, говорю), так сильно чувствую то состояние, словно это было вчера или час назад. Мне нетрудно вернуться в то эмоциональное состояние и заново пережить его. Но это больно. Время от времени нахлынет, и я живу только этими воспоминаниями. Но жизнь идет. И требует меня новую. И я меняюсь. Но все же всегда во мне живет память прошедших чувств. А когда они со мной, они уже не кажутся промелькнувшими и канувшими в лету. Я знаю, события не возвратить и не изменить жизнь, но сердцем зажить той, бывшей когда-то, настоящей, я умею. Это печаль. И счастье.


1.10. Жизнь переворачивается. Извивается время. Путаются понятия, и логике нет места в моей душе. После таких вспышек сознания и чувств просто жалеешь, почему я не кто-то другой, кто дает возможность это пережить. В данном случае, почему я не актриса. Но это мне кажется нелепым, стоит немножко подумать и поразмышлять о своей природе. Это не мое, скорее всего. Не стоит обольщаться. Но быть причастной к их миру, к их победам и стремлениям, общаться – моя мечта. Там – настоящее, там творчество. Эта жизнь – моя. Я уверена, что смогу перебороть в себе все комплексы неполноценности и застенчивости, и быть собой, и жить и дышать, не оборачиваясь, когда там «вздох на плацу», как у всех. Не хочу и не буду терпеть в себе эту зажатость, если это мне помешает быть с ними. Ее нужно уничтожить.

Взбудоражена и счастлива. Хорошо, что я есть.


3.10. Взаимосвязь строчек, красок, пластики и музыкальных созвучий. Все гармонично соединено в едином произведении искусства новой жизни, где все эти направления, стили звучат в унисон, воссоздают неповторимость данной минуты и человеческой индивидуальности.

Моя особая ранимость делает мучительной мою жизнь. Любое прикосновение к моему внутреннему, касающемуся творчества или любви, отдается во мне ознобом и болезненностью. Так неуютно сразу. И резко осознаешь свою беззащитность, невозможность отстраниться и дать отпор.

Я мечтаю о новом направлении в искусстве. Когда я пишу стихотворение, в моем сознании всегда звучит определенная ритмическая конструкция. Ритм рождает форму, и форма же вытекает из смысловой напряженности, психологического настроя стихотворения. Форма и содержание не идут одно за другим. Это приходит сразу или наплывами, как волны, постепенно, но они – нерасторжимы, цельны, и внутренняя логика их крепка. Одновременно со звучанием я ощущаю пластический рисунок ритма и мотивов. Движенья пальцев, рук, изгибы колец. Сложные ассоциации, гармонично движущиеся тела в такт им одной ведомой музыки. Музыка существует не только в нотах и звуках, музыка внутреннего мира не менее реальна. Но ее уловить труднее. Она не ярче и не слабее музыки «внешней». Она другая. Но они – одно неделимое целое. Как смысл и форма. Этот второй план любого произведения я хочу осознать независимо существующей реальностью. И не отделяя от уже созданного стихотворения, более глубинно и страстно, в масштабе, каждой клеточкой сердца и самочувствия ощутить это новое и важное.

Еще меня волнует ценность и быстротечность каждого мгновения, каждой минуты человеческой жизни. Каждую фразу этого мага-времени я хочу уловить и вникнуть в бездонность секунды. Забытье, увлечение делом, и теряется ощущение реального, и странно ложными кажутся взаимосвязь пространств и времени, расстояний и памяти. Неуловимо и диковинно. Не зафиксируешь ни движения этого небольшого промежутка времени. А в стихах – все по-особенному. В них время подвижно, а может даже, осязаемо. Оно живет в них по другим законам.

Все это осознанно более цельно и выразительно запечатлеть в произведении искусства – моя мечта. Что это? Композиция из движений, ритмов, мелодий, фраз? Это танец под поэтическую плавно льющуюся мелодию? Или картина, запечатленная в игре человеческой мысли, где каждая фраза дышит и поет? Мне слышится, видится, чувствуется это новое. Мое тело, мой мозг, мое подсознание жаждут этой новой гармонии, которая мерещится уже и дразнит своей близостью. И я душой дотрагиваюсь до струн ее арфы. Но пока не умею сыграть на ней. А театр с его условностью и выразительностью? Это также входит в мою задумку. В мой новый мир, страстный и вдохновенный, красочный и изысканный.

Но не только стиль, формальная стилистическая выразительность. Каждое проявление человеческой природы, высокой культуры, интуитивного проникновения в сущность поэзии жизни – мне близки. И я мечтаю о той минуте, когда пойму, что достигла высот вдохновения, и творчество мое – гармония моего сердца и мира.

Хотелось бы попробовать много и разного – стилевых направлений, этюдов. Также пластических этюдов, танцевальных движений и ритмической организации поэтического мира.


Погода по-ноябрьски кристально чистая и пронзительно холодная.


8.10. Отдала Г. рецензию на «Майскую ночь». Впопыхах, после лекции сунула работу. Ему явно не понравилось, что я это обособляю, не выношу на публику. Снова начинаю болеть предстоящим ужасом критики и разгрома. Г. сегодня говорил о вреде самовыражения, излишнего самопоказа себя в рецензии. Я же не умею по-другому. Стараясь высветить образ, настроение спектакля, я не скрываюсь за показной объективностью, я – везде я. Мне трудно анализировать, как принято, разбирать работу режиссера отдельно, отдельно актерские возможности, мизансцены, язык. То, что я говорю и пишу, не нравится Г. Мы – слишком разные, более того, мы – противоположные. Я – поэт. Он – критик. Это разные полюса. По разные стороны баррикад, как говорится. Будет провал. Я так уверена в себе и так раздавлена своей невозможностью угодить требуемому, Г., всем этим людям, которых уважаю. Я не в силах перестроиться и построиться. Я боюсь разборки, и я уверена в своей правоте.

Глупейшая самоуверенность. Все во мне есть, как есть. Я не хочу сказать, что не нужно развиваться. Но я развиваюсь по своему единственному пути. Других дорог быть не может.


12.10. Что-то случится в жизни. Снова тревога, ожидание, мельтешение предчувствий, страхов, недоговоренностей. Я отравлена театром, этой блистательной и фальшивой богемной жизнью, мишурой напускного и глубиной прозрений. Мне уже трудно ощутить себя вне театральной атмосферы. И новый бред: желание сниматься в кино. Данных у меня – почти ничего. Самоуверенности – сверх меры. Отсутствие, с другой стороны, фотогеничности, ужасная скованность, робость, зажатость. Мука моя! А я говорю об актерстве. Нонсенс. Но отделаться от вздорных иллюзий трудно.

Какое странное порхающее состояние. То мне кажется, я близка к истерике и срыву, то непонятная щемящая тоска и страх перед будущим, а то умиротворенность и тишина, граничащая с равнодушием.

Чувствую, что все легче получается писать, связно и легко излагать свои мысли. Конечно, до совершенства далеко, но прогресс есть. Остается в той же степени овладеть устным словом и умением убеждать.

О театре постоянно думаю. Перед глазами виденные спектакли, в душе – жажда приблизиться и стать своей среди всей театральной тусовки.

Масштаб в каждом миге бытия. Болею этой уничтожающей и возвышающей одновременно высотой. Ожидаю славу и боюсь ее. Говорю, что не в меру горда и высокомерна, и ломаюсь, безумствую, анализирую себя и приговариваю к отчаянию и тоске. Но что-то опять поворачивается внутри, словно щелкает замочек волшебный, и я – веселая, приятная, уверенная. Но до чего редки эти вспышки света. Особенно в последнее время. Увязла я в путанице своих порывов и самоограничений, устала от ожидания и невозможности сопротивляться судьбе. Хотя, честно говоря, несмотря ни на что, улавливаю приближение нового.

А если все кончится исключением из института. Банально и прозаично. Почему-то (наверное, от беспечности) про это не хочется думать. Знаю о глупости такого поведения, ведь науками совсем не занимаюсь, но слишком много в моей жизни сейчас выходящего за эти рамки. Москва. Долгожданная мечта. Я здесь. Но мне мало этого. Хочется покорить очаровательную и насмешливую красавицу, столицу моего вдохновения и таланта.

Трудно примириться с обыденностью повседневности. Хочется праздника и высоты. Высоты мысли, положения в обществе, известности. На чем основаны мои желания? Только лишь на внутреннем самочувствии и странно зыбком, но явственно существующем подсознании, где вся жизнь, как на ладошке, за которою тянусь душой и не могу постигнуть, но слабые отклики, вздохи, шепотки иногда долетают. Они разные. Сейчас – надежда.

Мои поэтические этюды-рецензии слишком самобытны? Тем хуже для них. Многие не поймут. Но не могу же я подстраиваться под массовое сознание, не хочу быть не собой, подчиняясь общепринятому. Люди незаурядные, надеюсь, оценят, банальные – рвать и метать. Но в любом случае, то, что написано, – уже осуществилось и живет.

Я осознаю некоторую недоработку, неполноту, может быть. Но я ведь только начинаю. Все же что-то очень важное, душа, настрой, вернее, чувствование, в моих работах есть. А что до совершенства… Я буду думать, и писать, и учиться. Все у меня получится.


13.10. Увлеклась обереутской эстетикой и философией. Предчувствую в этом свое второе поэтическое дыхание. Мне кажется, я начала останавливаться в своем развитии, штамповать. Без труда мысля образами, когда они постоянно будто наплывают сами, наговаривая их в форму, начинаю как бы костенеть, повторяться, постоянное воспроизводство исходного материала, нового не появляется уже давно, живу собой, прошедшей, прочувствовавшей, и только лишь вспоминаю то или иное свое состояние и передаю это в созвучиях. Но повторы, повторы. Не словесные, не композиционные и не смысловые, по самоощущению себя в пространстве, никакого движения извне. Все варится во мне, не получая новых, свежих источников, компонентов. Долго так продолжаться не может. Раздражает. А где найти не забитое, не зачуханное традиционностью и стереотипами новое самочувствие, понимание и восприятие бытия? Теперь знаю – у обереутов. Тема мало изученная, не заштампованная идеологическими выкладками и исследованиями, полностью открытая для любого, кто пожелает сделать шаг в этот курьезный мудрый мир. Тем более в театрах сейчас начинаются постановки пьес Хармса. В частности, тот прелестный спектакль «Елизавета Бам», который вызвал у меня столько переживаний и откликов.

Еще. Меня очень интересует новый театр, пока существующий при Щукинском училище, но, возможно (нет, просто обязательно), из него получится большое новое явление искусства. Непосредственность и глубина взгляда, талант и прекрасная техника – в этих ребятах так много разного, и они умеют ощутить и преподнести себя ценностью. Я бы очень хотела больше узнать их творчество (пока видела только две постановки). Хотя уже сейчас в голове куча мыслей и образов, намеков на будущую картину, но я бы все же хотела знать о них глубже и больше. Мечтаю познакомиться! Восхищаюсь их эстетикой и философской многогранностью. Они, может быть, сами не подозревают, что создают новое мировосприятие, новое искусство, образ чувствования и мышления на сцене. Их ждет красивое и перспективное будущее, но как бы я хотела узнать их до того, как произойдет их всеобщее признание, чтобы быть с ними не только в момент успеха, на высоте, но и в сомнениях и поисках, и ошибках. Я просто «загорелась» этой мыслью. Отравлена театром безнадежно.

Сегодня идет снег и не тает, мерзавец холод и колкая пустота. На меня обрушиваются размышления, приступы самоуверенности, ожидание дали и выси, и еще бесчисленное множество разных состояний, которые хаотично сменяют одно другое или мирно уживаются на краешке сознания, предоставляя разуму возможность выплеснуть, попробовать запечатлеть их в этих записках.

Вот сижу сейчас и, кажется, обращаюсь мысленно к будущему, которое почему-то стоит за спиной, к поколению новых песен и людей. Глубокая уверенность в своей особенности вселяет в меня иногда такую наглость, что я просто не сомневаюсь, что останусь в памяти, литературе и искусстве, что вся эта моя писанина не канет в лету, а будет кому-нибудь интересна, возможно. И в будущем кто-то (будущие поколения, потомки?) меня оценят и увлекутся моим мирочувствованием. И буду нужна по-настоящему. Боже мой, ну не гордыня ли? Может, и нет. Но необходимо настроиться на ожидание, почему-то все же, кажется, определенную долю признания получу при жизни. А состояться? Так уже состоялась. Собой, самоощущением себя, себя как таковой и себя в сравнении с окружающими.

Извожу бумагу. Тешусь самоупоением. А стихи, такие, как раньше, писать больше не буду. Спадает старая оболочка и образ, новое вот уже совсем рядом. Имидж свой изменять не буду, только добавлю желаемое и выдам за настоящее. Оно постепенно и станет им. И внешне я стану, какой хочу.

Вот перечитала только что мартовские дневниковые записи времен знакомства со Славой. (Странное совпадение, мелькнуло вдруг – слава). И почти что физически ощущала, как в меня входило то распрекрасное самочувствие, энергетика тех дней осталась на листочках тетради и теперь снова возвращается ко мне. Вспомнила Славку, Макдональдс, ЦДРИ, проводы в Питер и 4 месяца разлуки. Потом вспышка: случайная встреча на вокзале, безумные 3 часа, горение, порыв, любование друг другом и снова вынужденная разлука. Но вот я в Москве, он тоже, и вся нелепость в том, что я не могу дозвониться ему. И – молчание. Но мне не грустно. Странно. Возникли аналогии с тем состоянием в марте, когда начиналось с неблагополучия и неопределенности, но самочувствие победило, и такая удивительная легкость и удача.

Мне не грустно. У меня захватывает дух, мне боязно и пьяняще.

С тревогой думаю о пятнице и предстоящем чтении рецензии. Заранее не хочу ею заниматься, подкорректирую непосредственно перед пятницей. Надо, как в омут. Не поймут – черт с ним. Начнут грызть, пираньями растаскивать на кусочки – ерунда, их проблемы. У меня будет репутация странной? Но что же делать с моей неприкаянной душой? Такая я, и быть другой не могу и не желаю.

Никогда не думала, что проблемой для меня сейчас может стать общение. С 15 лет казалось, что добилась необходимой свободы и раскованности в своих внешних проявлениях. Видимо, нет. Что-то во мне дало сбой.

Рецензия должна сама по себе представлять ценность, как независимое самобытное явление. Она не должна давать оценку: это плохо, хорошо, противоречиво, глупо или умно. Нужно передать настрой, суть, которую ты почувствовал. У каждого главное – свое. Но хотелось бы не навязываться, а делиться ощущениями. Не расчленять, а соединять несопоставимое, на первый взгляд, субъективное видение и авторский взгляд, подсознательное и реальное, телесное. В умении тонко, трепетно передать невесомую душу спектакля – основной талант рецензента. Рецензии, ныне существующие, неизбежно уйдут в прошлое. Это вчерашний день. В большинстве своем, это поверхностный взгляд. Можно говорить серьезно, и умно, и глубоко о спектакле, передать образно его строй и фактуру, но современная театроведческая школа безнадежно отравлена атеистическими представлениями о жизни, самим восприятием ее. Даже не столь тут дело в неверии в Бога, можно верить и отрицать, я говорю о способе мышления, статичности исходных данных. Жизнь, как и театр, нужно воспринимать в движении, постоянно изменяющимися и изменяющими окружение.

Читатель, знакомясь с откликом на спектакль, не должен чувствовать свою ущербность от невидения постановки, но хорошо бы, если у него возникнет стойкое желание пойти и посмотреть. Читая статью, важнее наслаждаться ощущением эстетического понимания вещей, о которых там говорится. Это лишь эскиз на тему, созвучие на тему, пластически озвученная акварель. Нелепо? Возможно, для большинства. Но прекрасно и ново. И уверена, за этим – будущее.

Я знаю, что в моей власти писать легко и передавать настроение. У меня даже было занятие такое, записывала: настроение – и через двоеточие: поток сознания, цепь ассоциаций, весь бред, нелепость, алогичность, все, что в данный момент лезло в голову. Получалось сумбурно, безумно, но довольно точно. Не по смыслу, по напряженности переживания. Слов не искала, они сами подхватывали меня и несли в неведомое, но зовущее.

Чего хочу? Достигнуть виртуозной техники передачи на бумаге своих мыслей и чувств, сохранить умение смотреть на мир непосредственно и искренне, ощущать душу образа, движение его в пространстве и сознании, жить своим творчеством, не становясь холодной и равнодушной. Мое кредо – предельная искренность. И талант, конечно же. Это как само собой разумеющееся. Многие желают, но мало кому удается осуществиться личностью незаурядной и яркой.


14.10. У актеров и поэтов много общего. Их искренность и их фальшь одного свойства. Если они не настроены на определенный душевный лад, даже если снизошло вдохновение, талантливой игры (произведения) не получится, личность в плену штампов, уже наработанных, запомнившихся. Есть плохое актерское самочувствие вместо творческого (как их различал К.С.). Но и у поэтов – то же. Есть состояние графоманское, когда силишься выжать из себя нечто значительное, а от этого получаемое – пресно и фальшиво, но в редкие мгновения душевной гармонии можно истинно творить. Вопрос в том, что настоящий поэт тем отличается от графомана (в любом виде искусства), что он умеет вызвать в себе это состояние вдохновения, умеет уловить в себе, да и извне, то странное, не поддающееся пониманию разумом, что составляет сущность искусства. Не насиловать, а возвышать свою душу. Это сложно. Но как же прекрасно.


15.10. Иногда чувствуешь свою полную беззащитность перед судьбой. Не так, так иначе все перевернет, поставит с ног на голову и все сделает по-своему. Вчера, вернувшись с вокзала, не смогла открыть дверь, застревал замок, мучилась около получаса. Время примерно – полдесятого. Записной книжки с телефонами и адресами с собой нет. В Москве идти абсолютно некуда, ехать в Подмосковье в такое время – безумие, бессмысленная трата времени и сил. И тут – бредовая мысль. И все-таки я ее осуществила, хоть понимала абсурдность некоторую. Поехала в высотку МГУ, прямиком направилась в свой «родной» корпус Г (везде, кстати, меня беспрепятственно пропускали), поднялась на 6 (свой когда-то) этаж и уселась в кресло. Решила, что ночь проведу здесь. Пусть трудно и не очень удобно, зато не на улице, а в относительном тепле. Просидела часа полтора, и тут судьба послала свою вестницу. Девушка, хотя нет, ей 35, но выглядит замечательно. Сейчас там на каждом этаже сидит дежурный, и здесь сидел мужчина и читал, периодически уходил. В один из его уходов появилась она и спросила, где этот человек, Сережа, по-моему. Я ответила, что его позвали и он, должно быть, скоро вернется. Голос у меня гнусный, охрипший совсем, она спросила, что со мной. И потихоньку я рассказала, что вот такая я несчастная: болею, вынуждена провести в этом кресле ночь, приехала к подруге, а ее нет. Она сказала, что сидеть здесь – маразм, и надо что-то придумать. Минут 15 пропадала, спрашивала у дежурного о комнате. Наконец появилась с котом на руках и взяла меня с собой. Шли по коридору, чем дальше, тем сильнее меня охватывало чувство какой-то странной неизбежности, рока даже, неопределенное, зыбкое, но тревожащее. Так и есть. Она привела меня к блоку, где мы с мамой год назад жили 2 месяца. Меня охватил страх, восторг. Я поняла, что сопротивляться судьбе невозможно. Комната ее оказалась – бывшая Адина. На двери висел все тот же плакат-календарь с обезьяной в наполеоновской форме и треуголке. Дверь в «нашу» комнату была запечатана, но на внутренней ее стеклянной стороне я увидела все те же картинки, которые я когда-то вырезала из иностранных журналов и наклеивала туда. Странно. Все то же. Комната. Мелочи. Свет в туалете не работал, как когда-то. Уезжая, мы его оставили в таком же виде. Прошел год.

Оказалось, эту комнату снимает (2 тыс.) ее друг Гриша, художник и поэт. Сама она (Наташа) – певица, живет здесь, пока его нет. Но москвичка, не коренная, правда. Из ее слов я поняла, что несколько раз она была замужем, что личность – творческая, независимая и интересная. Хочет петь в Большом театре, и будет петь, не сомневаюсь. Дар свой обнаружила не сразу, теперь же не мыслит без пения жизни. Во многом сделала себя сама. Свободная, творческая личность. Богема, в лучшем смысле этого слова. Комната, кстати, оказалась невозможно запущенной, так же туалет и ванна, на всем следы запустения и небрежности. Но это не главное. Она постелила мне на раскладушке, вернее, матрас, подушка и два одеяла (хоть все равно, даже в одежде, под двумя одеялами утром замерзла). Мы пили чай, говорили о театре, музыке, живописи, литературе. Я читала ей стихи, она показала мне стихи своего Гриши (хорошие, самобытные, но мои лучше). Показывала картины, акварель, хотя по технике очень приближены к маслу. Густые насыщенные краски, наслоения, терпкий несколько колорит. Меня они восхитили. Не знаю, к какому течению отнести его работы, но мне кажется, ему удалось запечатлеть душу образа в движении, в порыве. Недовоплощенное, но живое, творчество в движении, не статичное, а дышащее и умеющее общаться со зрителем. Безумно понравилось, это очень близко тому, чем я сейчас увлеклась, над чем работаю. Мои стихи ей понравились, я думаю, но спокойно, без экзальтированности Гали, без, может быть, глубокого проникновения в суть. Но сделать это вдруг, на слух, конечно же, трудно. Наташа тонкая, начитанная, элитная, непосредственная и аристократичная и по манере держаться, и по внутреннему самочувствию. Надо же! Мы обменялись телефонами. Я выразила желание попасть к ней на концерт. Контральто, очень редко сейчас встречающийся тип. Она много работает, поет. Она глубокая, много знающая из настоящей культуры и литературы, мне до нее в этом отношении далеко, но ведь она почти в два раза меня старше, это надо учитывать. Мы не можем быть равноценны в вопросах образования. Проснулись около 10, я сразу рванула домой и сделала так: вставив верхний ключ в замок и повернув его, насколько было возможно (а «заедал» он всего на пол-оборота), одновременно повернула нижний – и открыла! Просто до гениальности. Если бы пошевелила мозгами вечером, обязательно бы додумалась. Но так нужно было, наверное. Чтоб я поехала «на шару» в МГУ, именно в это время, именно в этом месте пересеклись наши судьбы. Не люблю верить в фатальность. Но здесь я – пас. Столько закономерных случайностей, совпадений. Не умещается в голове эта странность. Даже если мы не встретимся больше (что невероятно), как же хорошо, что была эта милая ночь с разговорами об искусстве, чтением стихов, картинами. Мне так помогают подобные встряски. Я называю это: импровизационное самочувствие. Вылетаешь из привычной жизненной колеи и по-новому начинаешь смотреть на окружение свое и себя оценивать. И просто свежесть неожиданного привлекательна, свежее дыхание, хоть начинается часто с каких-то трудностей импровизация. Но здесь не только я выдумывала, высшие силы также замешаны. Мы вместе. От каждого зависит частичка в сотворении образа, души мира. Я улыбаюсь судьбе. Она снова рядом. Смотрит задумчиво. Молчит. Но не отстает, наступает на пятки. Мне непривычно в новом качестве себя. Хоть внешне и, вроде бы, внутри меня все осталось таким же, не изменилось. В чем же дело? «Меня стало больше…». Снова.

Думаю про свою рецензию на Штайна. Чего-то не хватает ей важного, каких-то штрихов, более точно и метко передающих настрой. Я говорю в конце, что жизнь кончена, но никто не заметил этого, мертвый опустошенный мир, но в спектакле нет ни капли декаданса. Он весь светится изнутри добротой. Мажорное звучание его мне очень близко, но почему же в моих рассуждениях это несоответствие? Я воспринимаю спектакль в светлых тонах, а пишу с мрачностью о конце жизни. И даже записывая, ощущаю легкость мелодии. Мне трудно со стороны воспринимать работу. Быть может, в ней куча несовершенств, которых не замечаю.

То, что я делаю, вряд ли найдет понимание и отклик завтра. Посыпятся обвинения в неконкретности, расплывчатости, неумении подходить объективно и четко формулировать свою мысль. А, может, все дело, действительно, во мне? Это я несовершенна? Конечно, несовершенна, но для всех нельзя стать эталоном.

Почувствовала ли я в спектакле главное, концепцию постановки, говоря академически? Не на уровне: нравится – не нравится. А обобщающее, связующее начало?

Нет, все правильно. Улавливаю. Где-то на уровне подсознания. И не декаданс вовсе, а неизбежность. Чехов жалеет уходящее, но он смиряется с невозвратимос-тью этой эпохи. У него хватает сил признать это, и у него хватает души пожалеть об этом не слезливо-сентиментально, а с высоты будущего, к которому рвется и к которому все равно не может относиться, как Петя с Аней. Кончается жизнь этой эпохи, ее духовного начала. Это не плохо и не хорошо, это совершается. Это неизбежность. Гаев и Раневская принадлежат промелькнувшему, уже умирающему. Они живут, чувствуют, осознают себя. Но здесь дело не только в конкретных людях. Смысл раскрывается на уровне понятия. И дело не в их четком разделении на они и мы. А в смене атмосферы, духовного самочувствия мира и общества, в частности. Они этого не чувствуют. Но это и не важно. А что такое новое, кто может ответить? Это станет ясно, когда и оно станет прошлым, и придет на смену другая реальность.

Фирс остался на стыке эпох. Ему нигде нет места. Страшно.


16.10. Все страхи остались ни с чем. Работу свою не читала. Сначала Г. рассказывал про Кугеля, потом предложил прочитать, что у кого есть. Я сижу, трясусь, молчу. Вышла Люда (кажется, с музееведения, но бывает на наших занятиях). Читала рецензию на спектакль-балет Панова «Три сестры». На меня ее рецензия произвела жалкое впечатление. Взгляд поверхностный, критикующий, затрагивающий лишь внешние моменты. Кроме того, что спектакль плохой и «разбора» нескольких комичных (на взгляд автора) моментов и изображения героев, ничего я отсюда не почерпнула. Мне показалась работа очень слабой, мелкой какой-то, без личностного участия. Разорванные заметки, связующим было негативное впечатление, но композиция не получилась (хоть в начале она сама сказала, что это не столько рецензия, сколько тезисы). Не понимаю, зачем читать непроработанную вещь. Самое противное началось потом. Большинству (мне показалось) наших понравилось. Г. похвалил за афористичность стиля, в целом ему понравилось (вот ужас!). Я решила, что пропала, если всем им нравится это, то меня с моей «музыкой сфер», как сказала сегодня А., пошлют подальше и обломают. Я дала ей, кстати, прочитать свою работу на Штайна. Отнеслась спокойно. Вытащить из нее что-то конкретное трудно. Она относится к этому, пожалуй, как к болезни роста. Это пройдет, она сама в 17 лет так писала, хотя признала, так скажем, что это выше среднего уровня. Она не против, но я ее почувствовала. В ней преобладает ремесленное начало – хорошо сработать. Это не плохо, но не особенно, не самобытно. Даже не так. Она, безусловно, личность, но не того масштаба, как новаторы, творческие люди, несущие что-то совершенно непривычное, свое, непохожее. Как, надеюсь, я. К ней не придерешься. В ее рассуждениях есть логика и цельность, но она – не художник. И это определяющее. Она, возможно, будет много печататься, писать, неплохо, интересно даже, а может, ничего и не выйдет, сойдет на нет. Но в любом случае, это – не явление. С ней мне все более-менее ясно.

Может быть, хоть сегодня Г. прочитает мою работу на спектакль в «Щуке». Жду разгрома. Уверена в себе, все равно. Правда, сегодня, в начале занятия, мне казалось, я умру от страха, у меня отсохнет язык, и отнимутся ноги. Я могу прочитать кому-то одному, ну, двоим. Г. даже. Но в аудитории, где больше 10 человек, я – мертвец, мне дурно и невыносимо. Я страдаю и не могу преодолеть свои комплексы.

И снова сомнения. Пока ни в чем нет подтверждения моей талантливости, кроме моего сознания и этих заметок. Становится тошно временами. Я так тонко чувствую отношения людские (мне кажется). И я так серьезно чувствую свою особость… Нет, черт возьми, критика – не мое! Разве что халтура, на заказ. Но карьера в этом – увольте.


Дорогая, сколько можно трястись? Пусть они не понимают и не видят твоей талантливости, не расстраивайся. Это слишком незначительный повод для слез. Репутация может быть самая разная, главное, что в тебе, и ты сама осознаешь себя ценностью. Готовься к обломам, не бойся их, тебя ждет большая судьба. Слушайся себя, в последнее время ты почти не ошибаешься в растолковании душевных порывов. Музыка сфер? Замечательно, что может быть лучше. Это ты, и другой быть тебе не позволим. Выполняй предназначенное, совершенствуй себя, развивай свой дар, это в твоей власти. Мастер.


Писать стихи сейчас не тянет. Что-то формируется во мне новое, снова какой-то другой уровень восприятия. Меня сейчас все больше, все интенсивнее раздирают противоречия. Меня – значительности, и меня – ничтожества. Мне не надо никаких промежуточных состояний. Или я – есть и я – это много, или смиряйся со своей обычностью и помалкивай, бездарность.

Верю в судьбу, Мастера, свое вдохновение, тысячи раз сомневаюсь в этих высотах. Мне сейчас очень нужна поддержка, признание, оценка человека значительного и уважаемого. Мне необходима независимость творчества, не личного, а коллективного. Может быть, чтобы я вошла в мир творческих людей на равных, была бы своей, работала бы, полностью отдавалась делу.

Жажду славы и признания. Откуда столько самомнения, самолюбия, самоупоения? Долго мое «подвешенное» состояние продолжаться не может. Разразится гроза. Не сомневаюсь. Во мне столько всего накопилось странного, разного абсурдного, что я уже просто не в силах жить с этим грузом прожитого и накопленных впечатлений. Что-то будет.

Только сейчас дошло. А. сказала самоуверенно: выше среднего уровня. Она мне так снисходительно. Какого черта я тушуюсь и принижаю себя постоянно? Сколько будет продолжаться это безобразие? А что такое она? Она унижает меня постоянно в мелочах. Какого черта я терплю? Меня все же почему-то интересует ее мнение. Но ей грозит опасность зазнаться.


17.10. Мне мало быть, мне нужно постоянно становиться новой. Не давать себе останавливаться, держать сознание постоянно готовым к творческому поиску.

Мечтаю о Питере. Я понимаю: вернуть, возродить то замечательное мартовское самочувствие не получится, но вдруг выйдет что-то новое? Мне надоели постоянные недоговорки моей жизни (хотела сказать, судьбы). Намекнет на возможность, подразнит, проникнет в душу – и нет ничего. Я снова одна. А все, что казалось успехом и счастливой случайностью, – всего лишь эпизод, мимолетность. Мимо, мимо. Я – разная и хочу очень многого, в разных сферах искусства. О своей несостоятельности говорить не хочу, хочу пробовать и на практике проверять свой талант или его отсутствие.

Парнишка, который предложил попробоваться в кино, пропал, скорее всего, у них ничего не вышло или они раздумали меня приглашать.

Ш. – замечательный. Добродушный такой, большой, мягкий, как мишка. После С. К. он – мой любимый преподаватель. Так и тянет влюбиться.

Сама не заметила, как втянулась в эту студенческую, полубогемную жизнь, намек на богемность, желание ее. Но замечательные преподаватели и все-таки творческий курс. Москва. Как само собой разумеющееся. Полтора месяца, а будто уже давно так. И квартира эта – родная. Как быстро привыкаю.

Бывают разочарования и победы, разлуки и безумство влюбленности, но во мне самое настоящее – творческое одиночество, не разрушающее личность, а создающее новые высоты сознания. Это важно. Но одиночество, ставшее нормой – страшно. Я боюсь его, я не хочу привыкать к нему. Мне нужны поклонники. Друзья, подруги. Мне нужен круг и уровень общения. Твержу, твержу об одном и том же, а что сделала? Тишина. Оставьте меня одну. Не разрешайте мне быть одной.


Настроение: газета вечернего самочувствия. Отрывки слез, мигов. Слоники, розовые с голубым, как рюшечки на детском сарафанчике. Ночь становится носом и убегает от своего хозяина. А я смотрела, смотрела за поворот. Никакой гордости. Вообще никого. Холодно. Только и хочется на Кипр. Куртизанство – в моде, пустите меня в Париж середины прошлого века. Нет, лучше – платаны шумят. Осенний ветер. Замшевые ботиночки. Листья золотистые и алые под ногами бесконечно. Зонтики черные мужские. Вместо тросточки. Коляски черные наивными кляксами. Это уже город королей, где каштаны, аккуратные немецкие домики, а если на электричке час проехать, окажешься у моря. Зелено-хмурого, но замечательно талантливого. Благородная осанка воли. Воля быть счастливой. Быть. Вроде меня. Наяву остаться такой, какой придумала в сне вчерашнем. Ночь кончается. Успеть загадать птицу. Как зовут, не помню. От чайки только звучание, а смысл от синей птицы. Между ними ничего нет. Разве что Джонатан Ливингстон. И его стая. Тает на глазах мелодия. Уже не помню. А воплощалась в жизнь. Бестелесное, странное, тонкое. Нет совсем. Одеколон-грубиян мешает наслаждаться французскими духами. Моя последняя любовь была легкомысленная и жаркая, как тропики. Хотелось остаться в повязке из банановых листьев и носиться по Берегу Слоновой Кости. Кокосовые орехи предчувствий разбились и оказались пустыми. А я думала, черви едят только лесные. На песочке у моря. Грустные глаза южных созвездий. Я их никогда не видела. Не смотрелась в них, как в зеркало. Но я их помню. Тигры, тропочки, по которым пробираются зверушки наших страстей. Тигры их лопают и становятся огромными воздушными шариками. Рыжими. Улетают в небо и зависают над головой, грозя лопнуть и обжечь нас тысячами раскаленных брызг испуга. Это повседневность. Бури зависят от нее, и мы зависим. Рыжие тигры, я вас сдую. Я уеду на белой лошади в летний сад и встречу благородного юношу. Он подарит мне песню и колье из звездных алмазов. Он будет носить меня на руках и любоваться моими нарядами и грацией. А я улечу от него в Англию, к тому, который забыл и уже давно не пишет. Вот так и кончится присказка. А дальше нельзя. Потому что сама не знаю, что там.


Только поверишь в себя, думаешь, что все повернулось светлой стороной, удачей, оказывается – не тут-то было. Только мираж. И тем больнее, что все время чувствуешь близость желаемого и невозможность сделать его своим, даже если пробуешь – все тщетно. Это состояние длится довольно долго. Но сейчас во мне нет отчаяния и тоски. Напротив, так спокойно и безмятежно. И, может быть, это страшнее. А может быть, лучше. Тигры, я вас сдую. Когда-нибудь, но непременно.

Что у меня? В жизни, внешне и во мне? Четко: облом в личной жизни, облом в карьере (кинопробы нет), облом в учебе (нет признания и уверенности, без этого что бы ни делала – не имеет значения, ведь ни до кого не доходит, что хочу сказать, комплексую), ненормальность самочувствия (неустойчивое состояние), денег не то что не хватает, я просто сейчас про это не думаю, трачу только на продукты, большего позволить нельзя, живу одна, в комфорте, бытовая обеспеченность полная, недовольна собой во всем, что касается внешних проявлений, постоянная скованность. Вот все это. И что же? Анализирую, зацикливаюсь. И не сдвигаюсь с мертвой точки. А может, наоборот, нахожусь в постоянном движении. Только, сдается, по кругу. Сейчас относительно неплохо. Это расслабление, нельзя же все время гореть – погибну. Но это временное забытье вопросы не уничтожит. Можно смириться и замолкнуть.

Можно смириться и обрести настоящее в себе.


Ночь.00.30. Ни одной звездочки. Смех на улице. Мокрые перила балкона. Дерево под балконом совсем продрогшее, ни одного листочка не осталось. Я и не заметила. Такое горе. Сыро и свежо. Шумит ветер, ше-по-том. Окна кое-где еще горят. «Огни большого города». Зачем мне эта странная пустота? Зачем мне мое бытование, бытие? Безумно спокойно вокруг. До совершенства. Город живет собой. Самодостаточен и изыскан. Машины редко, очень редко. Ветер. Хорошо быть чем-то не имеющим ни прошлого, ни будущего, только свое, возможное, но не конкретное. Я. Ночь. Строгие взгляды покровителей. Тучи, я не достучусь до пришельцев, а им не нужно прилагать никаких усилий. Они видят и слышат меня всегда.

Я не видела тебя миллионы мгновений, их так много, что можно посвятить жизнь этому событию, как произведению искусства, не созданному, но уже живущему во времени. У него, правда, лишь одно измерение. Потому, что моя любовь слишком много значит для мира, ее не пускают в повседневную реальность, оберегают от посторонних взглядов.

На грани смысла и возможности. Дальше сердце остановится. Ночь. Ностальгия. Брежу иными мирами и душами. Скучаю по себе прежней, времен легкомыслия и эпатажа. Времен Франции XVI века, когда казнили короля, и я родилась в Руане и была при дворе видной дамой. Гудки машин. Мышиная возня сомнений. Сейчас нет ничего, кроме ночи и меня, где-то сбоку город. Я растворяюсь в своем сознании. Сердце подкалывает холодок свежести. И никого. Ни рядом, ни в жизни. Самосовершенство. Самозабытье. Улетаю. Узурпирую власть судьбы. Ослушалась и осталась собой. Осталась все же. Не пропала в ночи и своей душе. Выкарабкиваюсь из пропасти. Старею потихоньку. Скоро 19. Ностальгия по славе и благородной грации. Недовоплощенная я. Полукровка. Не плебс, но и не род. Режьте на куски мое сердце, быть другой не умею! Сами захотели увидеть, что получится, смотрите. Я бледная, тоненькая, как веточка, гибкая. Грусть застилает глаза. Но ветерок. Знаю, мне суждено остаться. Я терплю. Любимых не оплакиваю. Привыкла к потерям. Себя испугать уже не способна. Стала взрослой. Но такая ночь терпкая, жестокая и сильная. Открытая дверь балкона. Доносится шум. Я стою и ощущаю, как по капельке ночь растворяется во мне, входит в мое бытие, и я вдыхаю ее густой аромат. Петербург померещился, край света и сияний. Пыль. Партитура жалости соревнуется с мизансценами буден. Но победит прибой. Пристанет мелодией навязчивой.

Самого главного никогда не получается сказать. Никогда. Что-то остается на донышке. Не дается смыслом. Но я его чувствую. Почти всегда. Сейчас особенно. Ночь такая. Такая глубокая пустота.

Графоманское неумение кончить записывать себя. Ночь назвалась монашкой и прошелестела черными одеждами мимо. Только белое лицо. Это я.

Кажется, моя жизнь осталась за окном, за закрытой балконной дверью. А я здесь. Вливаются силы. Границы разума становятся на свои места. Французская речь где-то в отдалении меня. Расторжение и мука единства. Слипшиеся леденцы пауз. Антракт.

19.10. Истончается моя душа. Утончается. Я подумала – знаю ведь очень мало к своим 19. Читала не бог весть сколько, произведений живописи и имен гениальных, но не общедоступных творцов тоже не так много. Когда вчера разговаривали с Геннадием, было неудобно. Он меня спрашивал: знаешь это, читала это? А я – нет, нет, нет. Конечно, я не могу знать всего, но не очень уютно, когда вынуждена давать эти однозначные «нет». Но вот что интересно. Такое во мне, может быть, есть важное странное несформировавшееся в рациональное знание? Мне не обязательно все это читать, я слышу и читаю из души, душой. Контакт межличностный, на уровне интуиции. Я, конечно, не оправдываю свое незнание, и мне предстоит еще со многим познакомиться. Но мне кажется, то, к чему другие приходят, освоив кипы книг, я уже испытала и продолжаю ощущать все больше. Интенсивная работа мысли и чувства, хочется верить, мой обычный ритм. Понимаю хрупкость своего внутреннего мира и его силу.

Постоянно, даже наедине с собой, играю. Это не артистический дар, скорее, наоборот, графоманское желание значительности в собственных глазах. И играю-то, ясно осознавая, что играю, не перевоплощаясь, а лишь рисуясь. С такими дурными замашками что из меня может выйти? Снижу патетичность жанра: с такими зубами, скованностью, «антифотогеничностью»? Идея безумная и чудесная. Так хочу сниматься! «Меня стало больше…». И хочу большего.

Отдала С. К. работу о Штайне. Он сегодня так замечательно говорил об этом спектакле и о постановках «Вишневого сада» другими известными режиссерами. Я растрогалась так. Хотелось в свои записи вместить еще кучу мыслей, которые возникли после его слов. Но невозможно рассказать обо всем. Моя работа – достаточно цельная. Хотя я довольно много вчера из нее вымарала. Может, стало хуже, может, нет, мне трудно оценивать сейчас. Просто нравится.

В дурацком капустнике, готовящемся ко дню рождения Белой, участвовать не хочется. Просто стыдно как-то. Вер. на меня «наехала», что я не остаюсь репетировать, но я не то что боюсь выступать, меня 1) не устраивает моя роль, 2) не устраивает весь этюд, 3) не устраивает весь капустник. Я просто не хочу делать то, к чему не испытываю тяги. Получится фальшиво. Вот я ужасно хочу писать хорошие рецензии, играть хорошие роли в хороших фильмах и стать известной как очень хороший поэт. Насколько это осуществится – не знаю, но страсть есть, есть порыв, это, как минимум, стимул к решению задач и достижению желаний. Иначе – не имеет смысла.

Самоощущение себя принимает дикие масштабы, от уничижения к безумию страсти. Всегда так со мной.

Меня искушают мечты.

Странно так. Ничего не могу делать. Не могу заставить себя читать, работать. Сижу, уставясь в одну точку, за окном, мысли где-то далеко. Странно тихо и больно. Я будто прислушиваюсь к зарождающимся событиям и разговорам. «Зациклилась» на кино. Но ведь…ничего нет во мне для их «шедевра». Или я вся – шедевр. Беспутное противоречие. Но мне уже легче. Насколько может быть легче мертвецу. Ведь мы условились, что меня больше нет. Отсюда спокойствие. Чудо? Как обереуты, надеюсь только на него.

«И как близко подходит чудесное…».

20.10. Взяла билет в Питер на завтрашнюю ночь, 01.50. А погода издевательская. Густые хлопья… Надо обязательно успокоиться и ощутить нужный настрой.

Вчера часа 4 прогуляли с Геной по вечерней Москве. Пожалуй, он действительно талантлив, но, не дай бог, решит за мной ухаживать. Тогда я пропала и пропала моя киношная карьера. Он замечательный, и я к нему чудесно отношусь, как к другу. Но как только почуяла, что отношения грозят перейти в какую-то новую стадию, насторожилась, и даже появилась неприязнь. Хотя, может быть, он просто очень интеллигентный человек и такое поведение его обычный способ общения с девушками. Придерживал меня за локоть, когда мы переходили дорогу, грел мои руки в своих, а на прощение (он меня проводил до подъезда) поцеловал ручку. Все это замечательно, но я боюсь симпатии не дружеской, а мужской. Он предложил мне сегодня поехать к нему домой, в гости. А у меня болезненная реакция на такие предложения, возможно, обычные слова, почему бы не у меня, на улице холодно. Но, наверное, это я такая, вижу во всем покушение на свою независимость. После такого интенсивного общения мне надо от человека отдохнуть.

Поняла. Надо даже наедине с собой считать, что все у меня замечательно. Никаких самоанализов и разборок. Все у меня ОК, и я думаю, что все у меня ОК. Это очевидно, и иначе быть не может.

Нет, нет, нет. Погибаю. Слишком слабая. Не сдать зачеты, не сдать экзамены, не прочитано ни одной книги ни по одному предмету. Прости, Господи, меня, грешную.

А что ты собственно изощряешься? Тебя же нет, ты мертвец. А мертвецы не чувствуют, не переживают, не мучаются. Молчи.

Я должна быть спокойной, уверенной в себе, легкой в общении, обаятельной и приветливой.

Я должна много читать, писать, думать, учиться.

Я должна преодолеть скованность.

Я должна быть только собой.

Я буду такой, какой желаю быть.

Была на концерте в клубе МВД. Но все, что там было, мне показалось чушью, по сравнению с голосом Наташи. Я влюбилась в ее талант. Я растворяюсь в ее голосе. Ей ужасно приятно слушать комплименты. С уверенностью в своих силах в ней уживаются безумная скованность и сомнения. Как и у меня. На концерте она не пела. Перетрусила. К тому же кто-то из организаторов стал наезжать, что хватит молодых. Но, конечно, если бы она захотела, то пела бы. Главным административным лицом был ее знакомый концертмейстер. Он аккомпанировал большинству исполнителей и делал это великолепно. О чем я ему и доложила. После концерта сказала, что лучшее, что было здесь – его игра. Льстила только отчасти. Действительно, у солистов Большого много штампов, и халтурят они прилично. Еще сильное впечатление произвел Лановой. Со своей несколько барственной манерой держаться и подавать себя говорил о Максаковой, которой был посвящен вечер, кризисе культуры. Из этих его слов больше импонировало не то, что он говорил о несовершенстве современного мира и развратном Арбате, а то, как он преподносит свое актерство, свое умение быть раскованным и импозантным. Великолепный мужчина. Очень лестно, что когда-то в июле, в буфете универа я с ним сидела за одним столиком, слушала его с К. побасенки и млела от всего этого.

Кусочек спектакля «Князь Серебряный» Малого удручает. Может, кое-где и есть правда, но цельность смазывается фальшивыми нотками, не дотягивают до прозрений или хотя бы гармонического звучания.

Но Наташа – прелесть! Я сказала ей, что обожаю ее. Теперь да. Голос уникальнейший. С ходу берет очень низкие ноты. Диапазон большу-у-щий! Она не вписывается в рамки привычных традиций, разграничений на определенные типы. Ее дар прорывает все условности. И просто это ни на что не похоже. Это явление!

Сегодня после концерта шли по Лубянке к метро. Впереди мы с Наташей под руку, за нами мужчины. Концертмейстер, Райков – солист Большого, еще какие-то музыкальные профессионалы. Приятно. Александров (конц.) сделал «реверанс», говорит: у Вас, наверное, тонкая душа. Люблю так. Наташу люблю и всю эту творческую элитную атмосферу. Хо-чу ту-да!

Я думаю, не могут же абсолютно все прикалываться надо мной. Кто-то искренен. А может, даже многие. По крайней мере, очень хочется верить, что ко мне действительно относятся серьезно. Но опять тут же сомнения – вдруг подшучивают? Но, по большому счету, – надеюсь, уверена просто. В конце концов, если как-то держаться особенно, все остальные тоже поверят, что я действительно такая. Изящная, тонкая, талантливая и приятная.


23.10. Санкт-Петербург. Я обожаю Вашу милость. Величество светлых очей. Вчера на колоннаде Исаакия в шляпке, пальто силуэта принцесса, изящная и хрупкая, стояла и удивленно смотрела на городскую панораму. Рамка северной столицы – от Невы до кромки хмурых туч. Тысячи дней, тысячи моих сомнений и восторгов проносились мимо хаотично. Я созерцала неведомое в городе и в себе.

Я была также на Марсовом поле. С севера начал дуть ветер, я шла и шелестела сухими листьями. Тоненькая тропиночка по берегу речки. Я смотрела на воду, на мостики, по правую и левую сторону от меня. Город такой изумленный, но такой же барственный. Ему были непривычны мои чувства. Конечно, он привык к восторгам и преклонению перед его гениальностью. Но я коснулась его ладони, я подула на его веки и улыбалась счастливо, потому что мне не нужны были его ответы. Я растворялась в холодном ветре, настроении созерцательности и красоты надвигающегося вечера. Я сидела на скамейке, смотрела на речку, за спиной стояла судьба и смотрела так же. И так невозмутимо, невозможно легко. И царственная осанка моей души захотела попасть в историю и становилась самочувствием идеала. Я думала: вот это то, чего искала, о чем страдала и пыталась вернуть в сердце искусственными методами. Вот мое настоящее, грустное, счастливое и самое главное. И ничего не было ложного во мне. И я была распахнута Питеру, как Господу. И его недоумение вполне объяснимо. Я шла по Марсову полю. Утки. Изумрудные перья есть и у самочек. Когда они встряхивают крыльями, появляются эти яркие вздохи. Но снова потом серая, невзрачная, тихонькая. Чайки запричитали. Чайки и вороны носились над рекой в немыслимо странных, одним им ведомых воздушных путях, они пересекались под разными углами. Чайка падала вниз, ворона вверх взмывала…


24.10. Невский, Фонтанная набережная, улица Кленовая. Скверик с замерзшими как-то по-особенному листьями. В киоске продаются пирожные с шоколадной глазурью. Соблазн купить был велик. Но у меня осталось 80 рублей. Не стала. Скамейки белые. Солнечно и морозно. Но это лучше, чем вчерашний ветрище. Проходила скверик у Русского музея, вспомнила Йорика. Я знаю, что надо записывать все, что приходит в голову в данный момент, все ассоциации и мелочи, все наблюдения и чувства. Это сейчас кажется мелочью, позже будет звучать картиной впечатлений и довольно точно отражать мой настрой сейчас.

Итальянская улица. Театр Комиссаржевской. Солнце бьет в лицо. В строгом переулке совсем спокойно. Ни дуновения. Я вспоминаю март, капает с крыш. По-весеннему – лужи. Но приближается ноябрь, и я осознаю, что забытье мое непродолжительно. Вспоминаю Москву и чувствую, как сильна моя любовь к ней. Но Питер дорог по-особенному. Затрагивает этот город во мне какие-то глубинные струны, заставляет звучать их так трогательно и мудро. И такой день язвительно колкий, ослепительно невинный и хрупкий, что хочется посвятить ему душу. Хочется хрустальное звучание замерзших луж и сухой смешок листьев одухотворить и остаться в этом мире их музой, их певцом.

Сейчас сижу и записываю все это в Русском музее. Массивный и одновременно элегантный диванчик, двухсторонний, обитый красным, истертым уже бархатом. Меня окружают античные и средневековые сюжеты. Сочные смелые краски. Самоуспокоение гигантов. Красота их не в реалистичности изображения, а в масштабности и величавости. В осознании себя величиной.

Во мне постоянно возникают новые чувства, новые образы, ассоциации. Часто трудно объяснить словами логически. В словах мысль и чувство разъединены. Через образ легче.

Наслаждение этим великолепным городом и самочувствие выздоравливающего человека. Питеротерапия. Ранки затягиваются, сердце уже не так тревожно, и мучительность моих сомнений уже не так остра, я все чаще забываю о них, им нет места в этом мире.


26.10. Мой несостоявшийся режиссер. Как ты обидел меня сегодня. По телефону сказал нелепость. Поняла, что так невыносимо трудно быть понятой. Что не понимает он меня совсем. Так грубо вдруг. Так больно на душе. И я написала стихотворение. Как всегда пророческое. Я сказала ему что все, что с нами происходит, наши отношения – пампукская хрюря. Он обиделся, наверное, воспринял, как пошлость. Но как далека любая вульгарность от моей наиошизительнейшей, наигениальнейшей образной системы. Да, собственно, он мне пока никто. Везде – несостоявшееся. Никогда не получается творческого общения. За мной начинают приударять – и все летит к чертям. Никаких перспектив не остается, потому что я всегда разделяю личное и профи. Чтобы испытывать к человеку и любовь, и чувство творческого уважения – такого еще не было. Нет, даже не так. Я могу уважать и обожать его работы, но сотрудничество уже невозможно. Меня начинают воспринимать как женщину. И в первую очередь, как желанную женщину. Это чудесно. Это приятно. Но это не то. Я уже отчаялась найти что-то, кого-то, чтобы не разделять эти понятия, а любить и быть коллегами – что может быть лучше? Я испытываю неловкость от несовпадения чувств. Сколько во мне странностей. Не встречала еще человека, который бы выдержал мои неожиданности и бзики. Я думала, Гена – особенный, независимая личность. Может, и независимая, и свободная, но, видимо, не моя. Так обидно его непонимание. Объясняться не хочется. Я ему нравлюсь, возможно, действительно, и сильно. Самое гадкое, что он и у меня вызывает определенные чувства. Даже и не влюбленность. Страсть, скорее. Не надо путать. Не все умеют различать и подменяют желание и нежность высокими словами о высоких отношениях. Это дурно. Зачем удивляться, что так много разочарований. …

Питер был чудом перевоплощения. Я летала. Лечилась. 3 дня тишины и души. Вспоминаю как одно из лучших самочувствий жизни. Такого удивительно цельного счастливо-глубокого проникновения в саму себя и свое лучшее давно не испытывала. Наслаждалась покоем и искренностью жизни. Величина дней не мнимая, а живая, осязаемая. Лицо мое сияло солнцем. Но одна, хоть и не одинока. Не – но, а пусть так и будет, потому что поняла, найти близкую кровную душу так трудно. Даже самые родные, чудесные, замечательные люди часто не чувствуют меня, как хотелось бы. Только сама себя утешаю, и согревает мысль об избранности, потому что верю в себя и свою звезду. Пусть ее порой закрывают тучи, и кажется, нет просвета и все кончено, но я же верю и знаю – я останусь. Хотя бы в строчке…


27.10. Безумно жалею, что не была вчера на Никулине. А. говорит: он был в ударе, очень хорошо говорил. Разбирал критические статьи на Штайна, еще какие-то интересные темы.

Капустник имел успех. Он даже повысил авторитет нашего отделения в глазах факультета. Оказывается, раньше нас всерьез не воспринимали: какие-то там театроведы на липовых правах. Странно. Теперь наши девушки готовят что-то на день рождения Г. Говорят, он мне звонил, искал меня по поводу моей работы. Какие-то претензии, наверное. Боюсь его. Наверное, острослов, если что не по нему. На прошлом занятии худ. критики принес торт, они устроили чаепитие. Очень мило получилось и весело. Тоже пожалела, что не попала. Хотя нельзя угнаться за всем, в это время я наслаждалась Питером. Питер, чужбина моя обожаемая.


Начинаю привыкать к Гене. К его звонкам. Но боюсь встречи. Отношения все глубже. Плохо. Совсем теряю голову. Ведь не нужен он мне. Ну, уважаю его. Но ведь мало этого. Если расслаблюсь, то или, очень быстро прогорев в страсти, отношения сойдут на нет, или попаду в зависимость и буду мучиться этим. Слабая. Не хватало еще, чтобы он серьезно мной увлекся. Но все идет, видимо, к этому. На возможности сняться в его фильме я уже поставила крест. Он, хоть и говорит, что я должна там быть, да еще со стихами, не выйдет ничего. Он смотрит на меня совсем другими глазами. Он уже не может отвлечься от меня – женщины, которую он хочет, и воспринимать меня как режиссер – актрису. Не может, черт возьми. И опять пролетела моя кинокарьера. Эти режиссеры несносны.


28.10. Неужели нет ничего, что можно было бы назвать настоящим в отношениях между мужчиной и женщиной? Я устала от потерь, от надежд и разочарований, от обожания и преклонения, которые на деле оказываются мимолетностью, пустотой. Я уже не знаю, чему верить, столько вокруг несостоявшегося. Кажется, вот, действительно, искреннее чувство, а выходит – банальность порыва, ослепление первого взгляда и горение крови. Не верю, не верю, тысячи раз не верю в мужские восторги и любование. Устала. С моим темпераментом трудно строить из себя недотрогу, но, видимо, это суждено. Пусть. Не то, чтобы плохо, разочарование в мужчинах как в независимо существующей разновидности. Каждый раз кажется – настоящее у него. Сколько можно фальшивить или не рассчитывать своих чувств. Конечно, от меня многое зависит. Я – эгоистична, высокомерна и тщеславна. Но, черт возьми, я же живая.

Интересно, что дальше с Геной. Он сегодня не позвонил, и вчера вечером тоже нет. Первоначальное деловое предложение о фильме, скорее всего, им забыто. Так всегда.

Но я же сильная, вновь и вновь говорю себе. Я-то талант и пребольшущий. Не так, так эдак, вырвусь, промчусь и останусь собой. Стану лучше. Стану мастером.

Слава – для меня. Хоть страшно так самоупоенно талдычить. Yes, Miss Ellen, you are pretty women and talented person. I very hope so.

Несмотря ни на что, хорошо и уютно. Вот уж не знаю, отчего. От апофигея до Апулея. Золотой осел сумерек восточных сжевал солнце. Ниточка звезд на шее. Шикарная, непревзойденная, абрикосом пахнет и тишиной ночь. Читаю, как сказку о влюбленных, теряющих и находящих друг друга в какие-то минуты. Только начинаешь привязываться к кому-то, как он непременно решит, что рассентиментальничал-ся и «закрутит гайки». Грусть, молчи. Молчите, попугаи тропиков, не выучивайте глупостей урбанистических, оставайтесь неграмотными чудаками. Капельки росы разминулись с памятью. Не знаю, чего ждать и кому верить. Так и выходит, кроме себя – никого рядом. И не с кем по душам. Да и ни к чему мне, наверное, откровения.


Я изумляюсь Мандельштаму. Его поздние стихи – чудо трагического миросозерцания, ностальгия по своей прошлой душе и постоянное желание чего-то запредельного и одновременно мажор живых чувств, желаний, страстей. Бездонность себя и радость от осознания себя. Он осязает вещный мир ритмом и глубиной понимания разного. Он, словно четки, перебирает самочувствия веков и одинаково легко держится с античностью, средневековьем и современностью, но он бесконечно не здесь, отсутствует во времени своего настоящего, становясь достоянием Вселенной.


29.10. Крылья вырастают. Такая одухотворенность. Хочется многого и верится во многое. О плохом думать не получается, кажется все доступным и выполнимым. Какой-то новый уровень жизни. Настраиваюсь на благополучие. Зачеты, экзамены – уже скоро, но, может, как-нибудь пронесет? Страшно все же. Но моя легкомысленность бесконечна. Я всегда так любила лиловые сумерки лиц. Зимние розы простуды. Дыхание разлинованной зари ресницы распушило.

Швейцария, Франция… Ливерпуль. Лиловый свет от моей истомы. Слава – огонечек в ночи. Ничегошеньки вокруг, только я и ты. Появится человек, для которого я буду много значить. Он украсит меня своими чувствами и красивыми вещами. Но это не будет сделкой. Все как-то само собой. Мне же этого так хочется. Пора бы. Простите, покровители, бестактность. Но я же догадываюсь о ваших планах, я так устала одиночество называть судьбой, и так хочется, чтобы носили на руках и хотели. Еще мне нужно появляться в обществе с замечательным человеком. Мне гулко от звени счастья.

Как тесно переплетаются во мне низменное и возвышенное, мелкое и масштаб личности. Я часто зацикливаюсь на каких-то мелочах бытовых. Вещный мир преследует ограничениями. Мужчинам легче быть гениями. Они могут не думать о внешности и все равно иметь успех. Им это прощается, а иногда и поощряется подобная небрежность. Совсем иначе с женщинами. Даже если ты выдающийся талант, обязана всегда держать внешнюю форму. Больше того, чем лучше, тем выразительней и эффектней ты должна выглядеть. Требуется внешность. Тут какие-то сформировавшиеся стандарты. Ничего не поделаешь!

Античная литература. Речи греков. Мои глаза цвета тучи. Тихо, тихо, тоже музыка. Напустите на людей запахи роз, пусть их преследуют повсюду. Дуновение веселое. Любовь к театру.


1.11. Вот уже шестой день не звонит Гена. Я тоже не хочу первой звонить. Может быть, глупо. Но пусть так. Эти проклятые мужчины. Как же мне надоело прогорать. Все бессмысленно. Только в стихах оправдание страстей.

Звонил Г. вчера. Сказал, что моя работа хорошая, мне нужно сохранить свою неповторимость и развиваться в этом условно лирическом направлении мысли. Из замечаний только – элемент критического, более, наверное, аналитического подхода. Не в смысле стилистики, а жанра. Он очень деликатен. Я несколько тушевалась в разговоре с ним, ляпнула ряд глупостей. Но, думаю, это не так безумно ужасно.

Посоветовал мне заниматься драматургией Блока и Цветаевой. Во втором семестре нужно будет сдавать театроведческое исследование, может быть, я действительно буду работать с драмами кого-нибудь из поэтов Серебряного века.

В конце разговора еще раз повторил, что работа моя ему понравилась и мне не надо стесняться. Мои постоянные сомнения мешают просто радоваться этому известию, возникают вопросы. И я снова думаю: когда же настоящее? Чего добиваюсь и к чему стремлюсь?

Насколько Г. искренен? Хотя я уверена в его чутье на хорошее, умении отличать перспективность, дар от банального следования традиции и внешней «правильности». Я знаю, что много значу и пишу хорошо. И рано или поздно это должно быть оценено. Я знаю. Но если бы не сомневалась, скорее всего, ничего бы у меня не получилось. Противоречия же стимулируют, подталкивают к поиску нового.


2.11. Наполняюсь все большей уверенностью в своих силах, самомнением: раздуваюсь, как воздушный шарик, сознанием собственной значимости, а устойчивый комплекс выступления перед публикой не семинарских занятиях преодолеть не могу. Но, что лучше, обретаю необходимую долю равнодушия к окружению. Это как бы защитная реакция. С людьми, симпатизирующими мне, чувствую себя раскованно, людей, которые вызывают у меня стеснение, стараюсь игнорировать. Может, не совсем правильная тактика.

Сегодня М. читала первую лекцию. Заметно смущалась и была очень взволнована. Про Ибсена. В целом – неплохо. Довольно средний уровень, а для первого раза даже отлично. Был Г., предложил прочитать работу, которая у него, но вначале стали говорить о других вещах и так проболтали все полтора часа. Чем дальше шло время, тем больше я чувствовала зажатость, просто чертовщина. Робела, мучилась и, в конце концов, решила, что читать не буду, но, слава богу, не хватило времени. Хотя позже я могла бы остаться и прочитать, занятий больше не было. Многие остались, но я сказала, что тороплюсь и Good bye! Никак не могу перехватить Г., чтобы поговорить наедине. Во-первых, я бы хотела с его помощью показать работу ребятам из Щуки, во-вторых, мне просто было бы интересно услышать более подробные отзывы и поговорить о разном, почувствовать себя раскрепощенной.


Прочитала вчера Цветаевское «Приключение». Не понравилось. Во втором действии есть ряд тонких пронзительных моментов. Хрупкая поэтическая ткань осязаема, и какие-то даже запредельные дали открываются порой в целом. Мне кажется, нет интенсивности душевного переживания, как всегда у нее, не хватает плавности переходов, мне показалось, не произошло цельного всеохватного импульса, действия в пространстве и во времени.

Где-то в подсознании намеки на будущую пьесу. Но что, где, когда – ничего не знаю и не задумываюсь пока. Сейчас так много вокруг меня драматического материала прошлого и совсем нет современности. Наглое желание возродить жанр, а если совсем безумно – искусство. Конечно, не одна. Хотелось бы видеть вокруг себя самобытных талантливых замечательных людей. Всех видов искусства. Хотелось бы того, что получилось в начале века в кругах творческой интеллигенции – века дарований. Алмазного века искусства. Художники, поэты, артисты, музыканты – все вместе и каждый – неповторимость. И эта атмосфера поиска, игры и души олицетворяла бы совсем новую эру жизни. Пусть утопично. Но «…поэты – это не профессия, а нация грядущих лет».

Боже, какое навязчивое желание заниматься театром, быть в театральной среде своей. Писать, общаться, учиться. Пережить бы зачетную сессию. Всегда есть какое-то препятствие, мешающее наслаждаться жизнью. У каждого в меру его развития. Я так люблю творчество, поэзию, музыку. Я так уважаю С. К. Мне нравится флиртовать, производить впечатление, покорять мужчин и их отталкивать. Мне хочется любви безумной, огромной и красивой. Мне чудесно от меня – таланта, от меня – перспективы. Мне надоело ждать судьбы. Я знаю, она меня не покинет. Мне стыдно упиваться своими лучшими качествами. Мне гордо оттого, что я – есть. Меня не погубят будни, я выдержу клевету и мрак. И стану первой. Только так.


3.11. Вот взяла и встретилась с Б. Я, наверное, чудовище. Я ни-че-го к нему не испытываю. Даже более того, есть чувство неприязни. Он мне не нужен. Какая я мерзкая. Но он озабочен сексом. Отталкивает это. На Тверской сегодня у нас взяли интервью для передачи «Тема», как мы относимся к свободной любви. Конечно, спокойно. Но Б. не дал мне сказать о моем одобрении free love, а понес какую-то бодягу о желательности совмещения любви и брака. Вот уж не ожидала. Но сказал, что «любовей» может быть сколько угодно (имеется в виду количество возлюбленных). Когда меня спросили, что такое свободная любовь, я несколько растерялась и сказала что-то типа: «это каждый понимает по-своему» и «это определенные отношения между людьми, которые им нравятся». Вроде бы получилось коряво и растянуто. Но когда спросили, сколько можно любить, я подумала, выдержала паузу, как говорится, вспомнила Гр. и сказала: «Наверное, однажды». Меня взяли крупным планом и Good bye. Интересно, как я выглядела? Покажут ли нас, а если покажут, кто увидит из моих близких и знакомых. Смешно так. Впервые встретились после трехмесячной разлуки и попали как парочка в камеру. Всегда со мной что-нибудь случается.

Когда же, наконец, встречу человека, с которым будет по-настоящему легко и свободно. Чувство и творческое сотрудничество. Раскрепощение и азарт. С Б. вела себя сегодня как-то тоскливо. Свое настроение определила как невнятное, ему понравилась эта фраза. Все больше понимаю банальность отношений. А может, снова подстраховываюсь, боюсь поверить? В декабре их театр уезжает в Китай. А в апреле он может на полгода уехать в Италию сниматься в фильме. Я тоже так хочу куда-нибудь съездить. Денег у него сейчас совсем мало, может быть, снимет квартиру, но это совсем далеко, где-то в районе Отрадного. Как мне не хочется его видеть, мне трудно теперь быть раскованной. Я в нем чувствую что-то, что мешает мне полностью расслабиться и быть искренней.


4.11. Позвонил Гена. Что-то у него настроение тоскливое, не работает над фильмом. Хотел меня пригласить куда-то по своим съемочным делам, но я отказалась, сегодня проводила маму. А что касается Б., то нам действительно лучше расстаться. Честнее. Вчерашняя встреча была – хуже некуда. Показалось – совсем чужие. Столько потратила страстей и огня. И все впустую. В никуда. За что я такая несносная? Ведь, когда я не знала, что с ним, мучилась, страдала, жаждала видеть, быть вместе. И ни-че-го! Абсолютно. Глухо. Но неплохо. Свободна. Невидима и свободна, кричала Маргарита, паря над городом в ослепительной наготе. Свободна. И одинока, значит? Но что делать, если не могу притворяться? Не знаю, не знаю, не знаю, что дальше может быть, еще такие виражи поджидают…

«Надо снова научиться жить». А разве есть варианты? Ведь «ты не станешь судьбою моей». И не пробуй. «А память уже – порыв, бессмысленное перебирание фраз…». Спокойствие, маленькая леди, только спокойствие. Не думай о любви, будь ею, воплощайся в нее, оставайся собой. И не бойся показать это. Тогда все само придет, и благородство твоей души станет символом для многих.

Ну, до чего упиваюсь просто жуть. Будто раздваиваюсь. Одна – тихоня и зануда закомплексованная, другая – яркая, страстная, сильная. И это все я. Диковинно.

5.11. В штопоре. Опять не занимаюсь. В 12 встречаюсь с Геной в метро «Охотный ряд», в 17.30 там же с Б. Как все надоело, честное слово. Когда одна, ненавижу свое одиночество, когда кто-то появляется, устаю от мыслей об этом и разговоров и встреч.

«Невыразимая печаль открыла два огромных глаза, цветочная проснулась ваза и выплеснула свой хрусталь».

Гена меня привлекает, в первую очередь, как творческая индивидуальность и, как ни странно, только через это как мужчина. Я держу себя с ним корректно. Очень раскрепощенно. Мне легко и свободно. Говорю, о чем хочу. Не зажимаюсь почти. С Б. так не умею.

Мне интересно с Геной. Он мне нужен. Его рассказы о фильмах, планах, поездках, его деликатное обожание (удачная фраза). Я понимаю, что очень нравлюсь ему, привлекаю его как женщина. И он молчит, смотрит так, что все ясно, и никак не показывает, не говорит, не навязывается. Это приятно.

Надо проще относиться к своим ухажерам, проще относиться к телесному. Ведь главным все равно останется творчество и моя возвышенная душа. С другой стороны, нельзя распускаться и идти на поводу страстей. Жесткий отбор и контроль. Только напряженности меньше.

Б. очень боится настоящих больших чувств. И постоянно подстраховывается. Предупреждает. Но тянется к ним и не может себя заставить быть совсем циничным. Он хочет любви и уничтожает в себе ее. Он сам – не раскрученный. И это меня забавляет. Привык покорять, считает себя профи, а в себе не разобрался и не понял своих слабых мест. Нет, пусть все остается, как есть. В моде – импровизация.


6.11. Такой безумный день. Ушла из дому в 8.40. вернулась около 00. Из универа сразу поехала в МГУ к Инке. Там была дискотека, в общем, студенческая вечеринка.

Иногда хочется вот так – потолкаться в толпе, раствориться в шуме, суматохе, множестве людей. А в МГУ – особая атмосфера, мне нравится этот настрой, небрежный и озорной, юный и легкомысленный. Всего намешано: и эстетов, и плебеев, и богемы, и алкашей. И эти нелепые сочетания создают неповторимую прелестную атмосферу. Мне очень классно там себя чувствовать, с малознакомыми людьми сидеть, танцевать в толпе, стрелять у стильных парней сигареты, наблюдать за непостоянством и пестротой этого мира. Просто незаменимый допинг для меня. Я оживаю. Воскресаю. Как далеко все это от университетской моей жизни, от творчества, но МГУ – это нечто особенное. В моем универе такого никогда не получится. Просто все там по-другому. И пусть так. Это по-своему хорошо. А МГУ обожаю за свои мгновенные влюбленности, (кстати, видела Влада, до чего странно, еще встретимся как-нибудь), за эпатаж, за возможность отключиться от обыденности, за празднество, не претендующее на высший класс, но умиляющее непосредственностью и свободой. Мне ужасно нравится окунаться в такую жизнь. Ведь это бывает так редко.

Сегодня, когда шла из универа, меня догнала Вер. Почему-то пошла со мной. Разговаривала странно как-то. Что-то неестественное. Хочет узнать меня? Пожалуйста. Сейчас уже отношусь к ней достаточно равнодушно. В универе держусь несколько холодно, отчужденно, может быть. Хоть со всеми общаюсь одинаково мило. Просто не раскрываюсь, не испытываю желания этого делать. Отсюда показное равнодушие. Это временное, скорее всего. Потихоньку оттаю. Смогу, возможно, быть другой. Чувствую свою женскую привлекательность.

Мне кажется, смотрят на меня немножко уже по-другому. Или мнительность моя? Хотелось бы верить Генке, что я действительно сильно выделяюсь из толпы, что выразительно выгляжу. Не красавица, но выразительно. Стильно. Тонко. ОК, устала уже, хоть здоровая взбудораженность. Люблю общение. Иногда, как целительный глоток.

Генке позвонила, а Славу не хочу слышать. Вообще мне все равно, что с ним. Я – нехорошая.

Только все равно другой такой расчудесной не найдете.


7.11. Рас-ста-вань-е. Рас-ста-вать-ся. 4 слога. За которыми пустота. Разрыв. С Б. поссорилась. Нет. Разорвала. Вдаваться в подробности не хочется. Его навязчивость невыносима. Мне обидно, больно. Вначале казалось, все правильно. Это единственный выход. Но сейчас – пустота. Плохо очень, я в нем разочарована. Но знаю, жизнь не кончена, и уверена: мы еще встретимся и даже, что у нас еще будут более близкие отношения. Но не скоро. Он тоже очень задет. Обиделся. Во всем винит мою детскость. Маленькая, говорит. Ну и пусть. Но учителя найду себе более тактичного. Очередная серия грядет. Я напророчила этот разрыв в стихах и эту мно-госерийность отношений. «Надо снова научиться жить».

Все, возможно, будет по-другому. И я справлюсь со своими болями. «И ты узнаешь меня случайно в жесте избалованной миром судьбы». И пусть лучше сразу я узнала о нем все плохое. Чем дальше, тем мутнее и безнадежнее. Но не легче от этого. «Я знал, что будет плохо, но не знал, что так скоро». И, в общем-то, мне есть что вспомнить хорошего. И я в чем-то благодарна ему. Но, увы, мне. Увы мне. Посыпаю голову лепестками роз и ухожу в себя.

Звонила Наташа. Она такая милая. У нее облом с концертмейстером. Он оказался таким банальным. Не понял ее индивидуальности, не захотел работать с ней. Притязания к тому же чисто мужские. Ей, конечно, тоже обидно. Боже мой, мужчины, мужчины. Ау, творчество, душа, Мастер – только в вас настоящее.


8.11. Тихо в доме. Я осознала сейчас тишину. Настоящее одиночество всегда целительно. Понимание истоков души. Я всегда воплощалась в женщину. Я еще устану от поклонений. Живу в Москве, в отдельной квартире, учусь в гуманитарном университете на отделении театроведения. Расплывчатые акварельные круги на холстинке бытия. Гуашь, масло, пастель. Тепло родной руки. Множество кисточек, тоненьких и широких. Я снова наедине с судьбой, с собой. Кто расскажет мне о моем голосе? Стихи, проза, пьесы, фильмы – суматошный круговорот жизни в творчестве. Богемные замашки, элита. Меня приглашают на танец планеты, цветы, птиц весенних напевы. Невинное желание растревожить сердца всех без исключения памятников. А оглянешься в мире людей – пустота. Теперь о декабре. Декабре – кусте розовом. Снежные лепестки моих лучших мгновений. Вылечивают от кашля, грусти. А ветер в голове останется ветром. Тихо в доме. Кружатся в памяти твоих присутствий строчки прощальные. «Ты меня увидишь случайно». Не отрекайся.


9.11. Вчера была на Наташином концерте. Замечательно. Пели многие, но я ожидала только ее голос. Чудный все-таки. Познакомила меня со своим Гришей. Внешность самолюбивого гения. Бледный, длинноволосый, с выпяченной нижней губой и полным апофигеем в одежде. Довольно некрасивый, но вспоминаю его картины и это (внешность) перестает иметь значение. После концерта поехала в театр на Юго-западе. Давали «Трактирщицу». Снова без декораций. Единственным украшением был всюду свисающий серпантин. Герои кидали яркие ленточки друг в друга, они путались под ногами, цеплялись за одежду. Эта выразительная деталь подчеркивала праздничность, беззаботность атмосферы. Все персонажи, за исключением Миранделины и ее возлюбленного, были в ярких, причудливых оттенков (зеленые, фиолетовые, оранжевые) париках под цвет их костюмов. Игра их выразительна, страстна, неостановимый поток слов и чувств, взглядов и движений. Укрупненность, подчеркнутая острота характеров и красок. И это не выглядело перебором, а воспринималось живой непосредственной импровизацией. Концентрация эмоционального, психологического и чисто внешнего, материального особой силы достигала в Гри-шечкине. Он просто упивался своим богатством, своей значимостью и высоким происхождением. Он всегда был собой, и он будто со стороны наблюдал за собой – замечательным богатым дворянином. Издевался и кокетничал, был галантным и нахальным и в каждом движении и фразе наслаждался от осознания себя таковым. Все артисты играют в определенной единой манере. Это гармонично звучит и воспринимается ритмом, композицией тонко и точно подобранных красок. Каждый, прибавляя что-то свое к единству картины, ярко выделяется, остается индивидуальностью. Голоса не сливаются, а перекликаются. Эта эпатирующая несколько, смелая и непринужденная манера игры, импровизационное самочувствие на сцене и заставляют, забыв обо всем, наслаждаться маскарадной, суетной, очаровательной жизнью, смеяться каждой находке и нелепости и вместе с героями, легкомысленными и все-таки до чего настоящими, праздновать жизнь, как самую настоящую радость.

Не понимаю, что со мной. Так странно. Я все-таки бросила его. Или это мне только кажется? Зачем я, что нужно моему беспокойному сердцу? Кто согласится терпеть мои капризы? Славка – не тот человек. Все правильно. Я поступила, как считала нужным. Но мне мое первенство не приносит покоя. Снова независима и свободна. Как ветер, как музыка, как стихия выси…


10.11. Саша, с которой я не так давно познакомилась в универе (она учится на платном отделении филфака), оказалась дочкой Довлатова, неожиданно узнала. Она показывала мне фотографии отца. Такой красивый мужчина. Она с матерью живет в Таллинне. А здесь – в общежитии. Такая милая аристократическая непосредственность и свобода. Она очень хорошо, искренне держится, совершенно не думая об этом. С ней приятно разговаривать и слушать ее. Хотелось бы подружиться. Она иногда пишет статьи, рисует, но не хочет признавать это всерьез. Несколько принижает свои дарования, но личность, безусловно, творческая. Иначе и быть не может, хотя бы потому, что мы познакомились. Вокруг меня концентрируется круг творческих людей.

Все наше театральное отделение начинает пропитываться просто богемными замашками, знакомствами, разговорами. Каждый по-своему. Но все без исключения. Создается своеобразная атмосфера творческого курса. С приколами, выпендрежами, публикациями, находками, театральной и киношной работой. Каждый находит свою дорожку в мир «светских сливок». Через печать, через кино, через режиссеров и артистов, знакомых и возлюбленных. Это витает в воздухе. Люди стали увереннее и свободнее. Первоначальные позы отмирают, все становятся собой, все становятся чем-то, о чем мечтают. Равенство возможностей, равенство условностей, но отсутствие всякого равенства случайностей. Здесь зависит от везения и еще черт знает от чего. Тем не менее, я – не хуже других. Немножко познакомилась, чуть-чуть расширить прослойку этих знакомств и начать формировать круг – друзей, коллег, поклонников и любимого. Хочется до грусти.

Гена в штопоре. Сейчас занимается озвучиванием фильма «Врата рая». В конце декабря какой-то кинофестиваль, и ему предложили выставить эту картину. И теперь ее срочно нужно дорабатывать. О будущем фильме думать не хочет. Сценарий меняет. Портит отношения со спонсорами. И уходит в себя. Даже завидую ему отчасти. Полная свобода действий. Вот сейчас хочет заняться музыкой и живописью, а кино откладывает на неопределенное время. Меня это не совсем устраивает, но, видимо, никак не получится повлиять на него. В конце концов, все зависит от его настроений. Пусть делает, что хочет.


11.11. Никто мне не нужен. Мужчины – просто мука. Все так банально. Бесконечно вторично. Все статично. Зачем мелочиться? Судьба – это однажды. А метод проб и ошибок, безусловно, имеет право, ну и пусть останется. А мне надоело разочаровываться. Или я чего-то сверхъестественного хочу? Просто не встречала своего человека. Даю себе торжественное слово, как минимум, в ближайшие два месяца не заводить романов, вообще не связываться с представителями противоположного пола. Пусть аскетизм. Но я просто отчаялась быть счастливой в личной жизни. Просто уже трудно верить. Сплошные обломы и боли. Лучше совсем отказаться от нее (в плане мужчин). Ведь еще столько прекрасного вокруг. Мне дурно. Ну, нужно снова себя ломать. Пусть монашка, пусть увяну, но сил моих нет терпеть неудачи и собственные мерзости. Умолкаю. Плохо.

«Отпусти мое сердце, назначь мне событие в следующую вечность моего голоса».

Надо примириться с мыслью, что нет мне счастья в любви. Судьба такая. Я же догадывалась. Это опять же временное, скорее всего. Но нужно настраиваться на другой ритм, к чертям флирты и кокетство. Свободная, независимая и неприступная. Даже когда кто-то понравится – сразу пресекать возможные ухаживания. Больно, но так лучше, если уж не могу изменить своего гадкого характера. Решено. На личной жизни – крест, мне не светит ничего хорошего. Теперь нужно настроиться. Так как все плохо, то нужно быть свободной, непринужденной и искренней. Оставаться собой, не выпендриваясь и не самоупиваясь. Так же держать внешнюю форму, но без концентрации только на своем внешнем облике. Сегодня К. вывел меня из себя своей манерой вести семинар и постоянно спрашивать, что думаю я. Я отвечала что-то невнятное, понимая, что не попадаю «в тон» и вообще плохо говорю. Чувствую себя идиотски неуютно. Но пусть плохо, так мне и надо. Наезжает тоска, но я ее просто обязана победить, иначе – нельзя.

Я выйду замуж, только когда пойму, что не могу жить без этого человека, что могу ему посвятить себя. Это максимализм, возможно. И мне никто пока не предлагал руку и сердце, но пусть. Я люблю Гр. Даже не знаю, что с ним, жив ли он, где он. В своих чувствах уверена. Они выдержат любые испытания, только ведь нет возможности испытывать их. Когда думаю о нем, мне легче жить и грустнее становится, но главное – есть в моей жизни эта любовь. И как же много это значит!



12. 11. Я снова на грани срыва. «То ли музыка, то ли вещая жалоба». А больно от гибели неосуществившихся надежд. Наверное, так и есть, я – гадкая, вздорная, стервозная и некрасивая. «Гадкая и подлая», как сказала когда-то Вер. А за что?


13.11. И все-таки, как мне быть с ощущением своей особенности? Хоть молчу даже в дружеских семинарских вечерних посиделках, зажимаюсь с окружающими, слушаю, но не принимаю участия в беседе, хоть не могу все это в себе преодолеть, но знаю, что все-таки придет еще мое время, еще скажу. Но, Боже мой, когда это будет?


Все-таки одной лучше. По крайней мере, сейчас. Пришла из универа. 20.30. Очень бурный день, но лучше бы всегда так, «чтоб был легендой день вчерашний, чтоб был безумьем каждый день».

Во время второй пары поехала на Тишку, заразившись настроением статьи в «Арт-фонаре». Чувствовала там себя леди из богемы, высматривала всякие чудные штучки. Купила кофту за 80 руб., как рубашка, самошив, пестренькая такая, серо-красная – полосочки, финтифлюшки, маленькие узоры. Высматривала также людей, похожих на богемную публику сюрных выставок и сейшнов, крутых групп. Мне показалось, таких увидела. Возникло ощущение какого-то родства. Так смешно. Будто мы представляем некую единую элитную прослойку общества. Где-то там, на верхах. Ну, может, я еще не могу назвать себя с полным правом «ихней» и претендовать на место в одной тусовке, но уже чувствую что-то, связывающее меня с их миром. Пусть сейчас лишь собственное самочувствие.

На смену апатии пришла энергия. Хочется куда-то бежать, что-то предпринимать. Кого-то теребить, будто опаздываю куда-то. Будто не успеваю за своей жизнью, еще чуть-чуть – и упущу важное, потеряю себя и смысл.

В голове темы носятся, сталкиваются, скачут с места на место. Сегодня смотрели «Дети Райка». Столько чувств он во мне вызвал, давно не испытывала ничего подобного. Наверное, у древних греков это называлось катарсисом. Но я не могу воспринимать отвлеченно, все входит в меня через призму собственной души, своих страстей и воспоминаний. Мне так понятно настоящее этого фильма. Я сама испытала безнадежность роковой любви. И так бесконечно высоко и грустно. Так счастливо и трепетно.

Г. после просмотра привел несколько оставшихся человек в нашу «театралку» и долго и довольно сумбурно говорил. Слушать его – наслаждение. Более-менее связно воспроизвести очаровательную импровизацию его речи вряд ли получится. Тут и свои наблюдения, встречи с великими, воспоминания впечатлений и впечатления настоящего, восторги, глупости, улыбки, чашки кофе, тортики. Снова шутки. М., М. А. Реформанская (В. М. сегодня представил ее, и она засиделась с нами допоздна с разговорами и кофе). Все это вместе – многочасовое общение с замечательными людьми, их внимание, осознание, что это – настоящее событие, это останется, и эти люди, и ты сама обречены на незабвение, сохранение в памяти. Странно и безумно притягательно это чувство.

Я комплексую все еще. Ужасная застенчивость. Что с ней делать? Так много хочется сказать. В голове разброд, слишком большой груз впечатлений. Не удается последовательно и подробно. Сейчас по свежим следам – самое лучшее. Я вкладываю в свои слова всю себя, свое настоящее самочувствие и азарт.

Вспомнила Славку. Где-то далеко он. На окраинах моей жизни и не хочу приближать его, пусть остается в этой глуши.

Возникают туманные, а может быть, слишком явные аналогии с книгой Одоев-цевой «На берегах Невы». Ее воспоминания о юности, восторженной, беспечной, кружащей голову величием предстоящего и успехом настоящих ее дней. Она вошла в литературный высший круг Петербурга, она стала там своей, она общалась с людьми, которые уже при жизни были обречены на вечную славу и преклонение. Она осознавала себя равной их миру, их кругу. И это было правдой. Она была. И она осталась. И проникновение огромного счастья в каждую минутку ее жизни, под кожу, окружающий воздух. И жизнь – свободная и легкокрылая. И все впереди. И так много там разного. И счастлива, счастлива до одури, до самозабвения, полностью, безгранично, безнадежно.

Я ее понимаю, чувствую, слышу. Я – не такая. Но мне так близки ее сомнения и восторги. Я, казалось, пережила уже это, и мне предстоит многое из того, о чем она пишет. Я должна преодолеть свою робость, только не ломая себя, а подстраиваясь под свою индивидуальность. Что поделать, если не в силах быть другой. В мечтах внешнее поведение В., но все-таки мне не подходит это, скорее всего. Не буду больше насильно заставлять себя принимать какой-то облик и вести себя в соответствии с определенными нормами имиджа. Иногда кажусь себе такой одинокой, не нужной никому. Не умею поставить себя, кажется, никто всерьез не воспринимает, вообще никак не воспринимает. Только – объект в пространстве, и всем мешаюсь, не могу ничего путного сказать, и, наверное, кажусь замкнутой, высокомерной и неумной. Опять преувеличиваю? И все-таки не сдаюсь. Потоп вселенский устроили мои сомнения, но гордый ум Ноевым ковчегом плывет себе, грозя скрыться из виду, а я пытаюсь догнать себя, теряя связь с собой и опять нащупывая в кромешной тьме связующие нас ниточки. Все боюсь потеряться, не успеть, все хочу многого. Сразу и всего! Как Цветаева когда-то говорила. Неистовство в крови и созерцательность – тоже. Намешано всякого. И что придумать? Просто жить.

Постоянно нахожусь в разбеспокоенном состоянии, все время что-то изводит или занимает, радует или печалит. То спорю с собой, то обожаю себя, то презираю и втаптываю в грязь, то улыбаюсь талантам и мечтам.

Общение с Г. очень много для меня значит. Потом придется подробнее вспоминать его слова, сейчас же больше занята собой.

Как же я рада за предоставленный судьбой шанс приблизиться к лучшему, что есть в современной культурных кругах. Но пока это остается только шансом. Еще никак не «зацепилась», не обосновалась понадежней, только взбираюсь еще по ступенькам. А от чего зависит? От меня? Да, конечно, но только отчасти. От каких-то неведомых сил, которые всегда рядом.

Запомню этот день. Такой цельный. Такой праздничный, длин-ню-ю-щий. Длящийся в пространстве моей души. Как я жалею тех, кому не удалось побывать на милой этой вечеринке с Г. Так очаровательно и умно. Мне хорошо на сердце. И ревность. Тщеславие и самообожание. Раздвоенность.

Наше отделение – преинтереснейшая штучка, со всеми пришлыми и временными людьми, это организм из сложнейшего переплетения индивидуальностей и характеров. Но как мало общего. И как не достает настоящей талантливости. Я с уважением отношусь ко всем, возможно, заношусь, но общий уровень довольно высокий по привычным меркам, хотя без прорывов. Только будущее может с уверенностью определить. Меня просто сжигают страсти и мечты. Мое всепоглощающее желание славы и успеха, творческого уважения и разнообразия предложений. Этот огонь ни на мгновение не гаснет. Он дает мне жизненные силы, он поддерживает меня в моменты слабости.

Я ведь умру, если не добьюсь, чего хочу. Я не выдержу. Я же все ставлю на это. Я же – есть, есть, есть.

Ловлю взгляды окружающих, пытаюсь их расшифровать, ищу смыслы в любой мимолетно брошенной фразе, любой реплике, болезненно отношусь к разговорам обо мне, бесконечно чутка к малейшим изменениям в интонациях и взглядах. Ко всему и ко всем подхожу с подозрением, в каждом вижу насмешника и обидчика, трясусь, когда спрашивают, боюсь сказать не то, молчу, улыбаюсь, напрягаюсь внутренне… А дома – свободная, шикарная, само совершенство в поведении, манерах. Остроумна сама с собой и воображаемыми собеседниками, изысканна, представляя себя такой в кругу университетских коллег и учителей. А назавтра – все то же. Замкнутый круг.

Конечно же, я утрирую. Не так мрачно все. Но в целом эта картина приближена к реальности. Лучше забыть. Лучше вспоминать только хорошее. Его ведь тоже немало.


Г. с уважением и, даже бы сказала, с преклонением говорил о Викторе Гвоздиц-ком. По его словам, это лучший актер современной Москвы. Рассказывал о его моноспектакле «Пушкин и Натали». Хотел бы пригласить его к нам на встречу. Вот чудно! Но он (Гвоздицкий) стеснителен и подозрителен, и В. М. сказал, что реализовать эту затею довольно сложно.

М. сказала, что в свое время из-за фильма «Дети Райка» бросила техникум. Перестала ходить на занятия, пошла в библиотеку, набрала там книг, которые можно было достать об этом фильме, его создателях, артистах, истории и судьбе. Потрясение было настолько сильным, что вернуться к привычной серенькой жизни было невозможно. Она была уже отравлена. И техникум полетел к чертям. Зато поступила в Литературный институт на отделение драматургии и, закончив его, сейчас с Г. преподает в РГГУ. И вообще-то своя в культурных творческих кругах, на том уровне, который ее устраивает. По-моему, неплохая история. Я ей сказала, что ради такого фильма можно бросить не только техникум. Мое потрясение было не меньшим. Я просто не в себе была. Потерялось ощущение себя во времени. А окружающее казалось мелким и смешным. Глубины этой картины не поддаются осмыслению, в ней, как во всяком истинном произведении искусства, нет рационального. Она вся из недомолвок и прикосновений, мгновенного, до боли, чувствования себя, узнавания себя и переживание за людей, которые стали близкими.

Полностью искренна и талантлива, только когда забываюсь, погружаюсь в себя, растворяюсь в переживаниях и памяти. Сегодня потому не получилось удачной записи, что мельтешила, беспокоилась, хотела сразу обо всем сказать, скок от одного к другому, хватаешь за кончик мысли, уже устремляясь к новой. Нелепица, спешка. Боялась что-то упустить и растратила главное – себя. Я в чем-то одном в данный момент. Я сосредотачиваюсь в глубину и в высоту в одной мысли, образе, самочувствии. Я не способна распадаться на составные. Меня много. И поэтому так важно сохранить единство. И даже не времени, места и действия, а единство откровенности с самой собой, единство внутреннего строя моей вселенной.

Все в Москве меня настраивает на мысль о творчестве и признании. Вроде хожу по тем же улицам, что и миллионы, прохожу мимо тех же домов. Но все играет особую роль, принимает новый облик. В каждой мелочи ищу соответствия и разгадки моим странным страхам и предчувствиям. Каждый день, каждый час. Каждый шаг дорог, долог…

Постоянно воспитывать и обострять свою мысль. Искать новые возможности и стилистику. Обновлять вчерашние накопления знаний свежим взглядом. Не загадывать по звездам и картам, а пробовать, искать, работать. Пусть звучит банально. Но пройдет время, и такая жизненная программа себя оправдает. Если бы еще так же обстояло дело с учебой (имею в виду филолог. специальность). После фильма совсем потеряла здравый смысл. Загублены моя голова, мое сердце, мои мысли театром. Великолепный страшный мир. Бездонный. Затягивающий в болото, в трясину, откуда не вырваться. Только посвятить жизнь неизбежности и ждать, любить, страдать. Театр – развращает сознание одного и выводит к высотам духа другого. Он опекает кротких и надламывает гордецов. Он дышит, существует сам по себе. С ним лучше не связываться. Роковая страсть. Роковая суета.

Вязальные спицы сиротливого ноябрьского утра. Над городом шерстяная варежка мучного цвета туч. Самый великий театр – небо. Импровизирует бесконечно. И никогда не повторяется.


14.11. Я никогда не пишу рецензий. Я пишу размышления на тему, лишь иногда возвращаясь к реалиям спектакля. Главное же в любой постановке – то, что остается вне сцены с ее внешней условностью, то, что создавало атмосферу во время действия и не исчезло, а живет самостоятельно. Попытаться передать эту хрупкую невидимую оболочку – моя задача. Надо настраивать всю себя: свой организм, душу, мысли на положительное восприятие, вслушиваться и всматриваться в каждую деталь, но отнюдь не как критик-анатом, препарирующий ткань спектакля и дающий всему обозначения. А как такая же невидимая душа подсознательно пробраться к лучшему и понять, но не оттолкнуть, даже если не понравилось, а рассказать, что именно вызвало протест. Не кондовым плебейским языком, а образно, находя достойные моменты и сожалея о неудаче и надеясь, что это случайность. Это не слабость, не желание всех примирить – это единственно возможный способ жизни в литературе, даже в жанре критики. Надо выводить его из пасынков к достойному месту в культурном истеблишменте. И только будучи тем, о чем я написала, «критика» (хорошо бы придумать другое слово) может стать искусством.

Я никак не могу «взяться за ум». Всегда что-то мешает: то мои комплексы, то возможность повеселиться, и я несусь развлекаться, то разговоры, то бесконечный перечень глупостей, которые не способна преодолеть. О том, чтобы много работать, тоже нет речи. Все острее ощущаю неудовлетворенность собой, раздражение на свою инертность, лентяйство. Столько есть таких минут, когда чувствую творческие силы, когда чувствую жизнь во всем ее объеме, гармонию, цельность – и все в никуда. А то, что пишу, идет в стол из-за моего же нежелания пошевелиться. Надо разобрать опять черновики, посидеть над рецензиями…


15.11. Хуже от спокойного отчаяния никогда не было. Я уничтожаю себя. По капелькам выпиваю собственную кровь. Прогораю и, как в бреду, цепляюсь за привычные маски, фразы, предубеждения. Судьба преподносит, как в калейдоскопе, быстро сменяющие друг друга картинки, яркие, выразительные и бессмысленные. Для меня все сейчас не имеет смысла. Днем держусь, умеряюсь, даже интересно бывает и весело. Когда же остаюсь наедине с собой, все чаще осознаю полную и безоговорочную пустоту. Жизнь моя кажется всего лишь имитацией, всего лишь видимостью заполненности многим. Как безумно долго это длится, я постепенно приближаюсь к собственной гибели. Меня измучил ворох чувств внутри, испепелил, израсходовал. Жизненных сил все меньше. В момент откровенности от осознания своей ненужности все мертво, и я лишь – объект действительности, труп иллюзий и надежд. Могильный холмик над собственной душой.

Даже сейчас как бы играю, т е. со стороны смотрю на себя же. Не могу избежать литературности. Кошачьей мягкой походкой отчаяние прокралось. Заполнило все пространство в моей вселенной, весь воздух вокруг. Его так много, что я – уже перестала иметь какое-то значение, меня – уже зачеркнули. Ядовитые укусы буден не страшны, я пропитана до дна ядом более страшным, пытка пустоты длится бессмысленно долго. Я сдалась, а продолжают звучать призывы к разуму, к логике, правде. Я хотела быть другой, и я осталась другой. Но просто меня больше нет. Так плохо, что уже не страшно. Такое отчаяние, что уже жизнь покидает это грешное тело. Выверенность в моей игре всех деталей – та плюшевая кобра, о которой говорит с улыбкой человек, который не любит меня, но делает вид, что любит. Он тоже играет. Иногда фальшивит, преувеличивает страстность, но в целом я довольна его ролью. Мои же всегда смертельны. Так как это пьеса, разыгрываемая под открытым небом моего сердца, никто на самом деле не погибает, театр сохраняет свою условность, но меня все меньше.

Я знаю текст наизусть. Моя плюшевая кобра – послушная девочка. Я даже люблю ее. Глажу по головке и нахожу сочувствие. Но она становится мной по ночам. Она улыбается моей улыбкой и так же двигается, так же хрустит яблоком и так же любит сладкое. Когда-нибудь я проснусь в своем собственном сне и задушу ее. Она так беззащитна. Сколько раз я репетировала? Семь? Двенадцать? Я готовилась к этому всю жизнь. Я освобожусь от ее оболочки, от ее кожуры-кожи. Я успокоюсь, засну. Но театр останется, и я, оказавшись в нем совсем одна, буду мучить себя сомнениями и раскаянием. Я, испытавшая огромное счастье, самоуничтожусь. Успокойтесь, господа, это же поза, позиция фигур на шахматной доске. Ничья. Как обычно. Так принято в нашем мире, и никому не обидно. Все довольны. В конце концов, утешаю себя, погибать от счастья лучше, чем глупеть. «Кто знает», – отвечает не любимый, но желаемый Пьеро. Или это городская судьба аплодирует виртуозности, с которой я исполняю танец век. Танец тонких пальцев. Зрелище для аристократов. В стиле декаданса. Судьба города не раз напевала мне про мою избранность. Странные у нас отношения. От обожания к испепелению бесстрастностью и цинизмом. Я похоронила плюшевую кобру в глубине памяти. Она кроткая, до слез. Я живу с этой бесконечной виной. Но нет. Не живу, испытываю жизнь. Она не подставит мне ножку. Она ждет, когда же я сама выпаду с какого-то там этажа собственных мучений и предчувствий. И я сделаю это. Я обещаю. Я читала все произведения рока. Не так уж много там разнообразия. Главное – не смешивать жанры. Пустите меня. Это чужая станция. Чужая судьба. И здесь не получилось по-настоящему, обернулось фарсом. Призрачно поманило и растаяло. Нет никого вокруг.

На днях я пошла на могилку. А там запахи весны и чистый лист бумаги. Кобра жива. Я ищу ее. Будьте так добры, если встретите мою маленькую плюшевую зверушку, передайте, что я жду ее, жду, там же, в будущем.

Вот этюд на тему смерти. Или надежды? Всегда боялась затрагивать эту тему. А сейчас – все равно. Снова придумываю. В этом – вся. Вот и все.


Простилась со Славой. Навсегда? На всю свою тишину. Я ничего не знаю. Ничего не хочу. Понимаю, что тешу и лелею свою тоску, но поделать не в состоянии ничего. Где выход из этой пытки, пародирующей жизнь. Как безумно растрачиваю драгоценные минуты. «Ливнем буден загублен порыв». Я снова все поставила, только теперь не на любовь, а на душу. Снова ва-банк. Он окажется последним? В любом случае от исхода поединка зависят судьбы многих мира сего. Мира сего?

От будущей судьбы в будущую вечность. От беды до головокружения метелей, мелюзги поднебесной, от потерь, от преследований в «прости», в исповедоваться.

Плюшевая кобра кусает не больно. Она искушает возможностью ничего не делать, не сопротивляться, не противиться.

Кто кого уничтожил? Это я уничтожаю всех вокруг. Всех, кто захочет почувствовать меня. Я умерла. Такая пустыня.

А жесть желала жалеть. И перестала называться жестью. Я мечтала жаждать. И убила свои страсти. Хотела цинизма. А вышла шуточная история о плюшевых безумствах. Хотела высокой трагедии. А закончилось все тусклой высокопарностью.

Мне было так плохо, что все окружающее перестало иметь значение. Я сама была огромней самой жизни. Я исчезала на собственных глазах. Я снова осталась такой же безумной и бессчастливой, без права на уход. Так и придется мучиться.

Все снова станет разноцветным, все останется на своих местах. А моя боль воплотится, ну, хоть во что-нибудь. Меня назовут повелительницей. Танец век на рассвете. Вызовут на бис. И судьба снова рядом. Испытывает. Я выдержу. Я все смогу. Не плачется. А жизнь такая вокруг разная. Надоело казаться куклой. Я вся – противоестественность, противоживучесть. Нагрузила душу кипами красот и в засохшей луже своей свободы тщетно пытаюсь спрятаться, уйти, укрыть голову под крыло, как страус. А жизнь жалеть не любит, и я не люблю.

Но это не все. Нет. Нет. Не было ответа. Девять тактов тишины. И новая серия. На этот раз мелодрама. Раз-лу-у-у-ка. Рас-ста-ва-ние. Прости. Прости. Прости. Кап-кап. До………(нужное вписать).


Я знала, чем все кончится. Я знала это с самого начала. И все-таки не притворялась. Просто обряд такой. Называется – жизнь поэта. Не завидую тем, кто попробовал. Потому что это тоже талант.

Все кончилось. Все осталось. Все прошло мимо.

Похоронила себя. А заклятие снимет кто-то. Он должен быть. Он идет ко мне. Когда-нибудь я буду счастлива. А сейчас – проклятие собственных несовершенств. Они придавили мое лучшее надгробным камнем. И воцарились. Но это временно. «Сказки не заканчиваются слезами. Они рассказывают себя сами».


16.11. Спектакль «32 мая. Город мышей». Сегодня показалось слабее, то ли потому, что нет уже новизны восприятия, то ли оттого, что сидела в первом ряду, а может, Арх. со своим скепсисом портила настрой. Но это уже не то. Но я помню свои чувства после первого показа. Ощущение праздника и счастья. И влюбляюсь в них все больше. Сразу во всех.

Н. отдал работу на Штайна. Сказал, что понравилась. Но ничего более определенного я от него не добилась. Говорил, что мне нужно писать еще, что сможет сказать конкретнее, когда познакомится с другими работами. Вроде как понимание моей стилистики, что ли? Что это, искренность или нежелание быть грубым? Его деликатность бесконечна. Когда занятие кончилось, он обратился ко мне сразу же: «Алена» и предложил поговорить о рецензии. Наши девчонки, наверное, обалдели. Мы вышли. Он мне хорошо говорил, а что на самом деле? Не скажет же, что никуда не годно. Хоть я уверена, ни про какую мою работу так сказать нельзя, но сомнения гложут. Вдруг говорит так, только чтоб отвязаться. Я так верю ему, безгранично уважаю.

Чувствую приближающуюся поступь судьбы. Она уже рядом. Рядом.

Самые лучшие и точные записи те, что по свежим следам. С «Макбетом» до сих пор не соберусь. Такая бешеная гонка жизни. Просто таю.

Арх. – дешевая мерзость, я – богемная штучка, из-за этого она меня не переваривает. Я отношусь к ней спокойно, несколько издалека, из заоблачных далей моих стремлений.


17.11. Я подумала сегодня: жизнь преподносит то, чего от нее добиваешься. Я ведь уже давно веду богемный образ жизни. Хотела жить в Москве, учась в престижном вузе, но не тратя времени на учебу. Так вот, пожалуйста. Хотела, чтобы мельтешение событий, лиц, впечатлений кружили в вихре быстро сменяющих друг друга дней. Так вот, так и есть сейчас. Еще, правда, хотела быть перспективной, умной и любимой. Это не за горами, уверена. Скучно. Всегда чего-то не хватает. Я выдыхаюсь в погоне за самой собой. Меня не хватает. Я не рассчитала сил? Но я хотела именно этого. Только этого. Другая жизнь у меня вызывала бы полное неприятие, «кошмар бытия». Изыск в крови. Откуда, спрашивается? В роду не было артистических людей. Из прошлой жизни, видимо. Из прошлой души. Т. е. из моей же. Единственная память о себе.

Итак, живу, как хотела бы жить. Лениво, но во внутренней горячке, бездумно, безвременно. Практически не учусь, но занимаюсь театром. Свобода во всех проявлениях, кроме университетских комплексов.

Надо себя снова ломать. Больно и жестко ломать. Сколько раз ломала себя и не отчаивалась, а обретала новую гармонию, цельность, смысл. Да, пусть сначала плохо. Потом все получится.

Отвращение к себе и ко всему, что делаю, пишу, говорю. И кажется все это тусклым и фальшивым. Но, как говорит Славка, стать обычной не хочу и не умею. Тогда умру. Мне непременно нужен толчок извне. Одобрение меня. Я без этого чахну. Признание меня именно как творческой личности. А то все – женщина странная, туманная, загадочная. Надоело. И хочется, конечно, любви. Очень хочется, но еще больше хочется творческой атмосферы вокруг, не богемной, а настоящей, искренней.

Ненавижу порой все свои произведения. Ревную, страдаю, трясусь за свою работу, за себя. Но опять какая-то глубинная непоколебимая уверенность, что все будет, как надо мне, так и будет. Так и будни сдадутся в плен. И я поеду в зимнюю Ялту. Не одна, с глупостью на сердце и блеском в глазах. Серпантин праздничных ночей. Это надолго. Тихо, тихо. На море – весна. Море не волнуется. Пишет длинную красивую повесть, повесть-шторм о любви, философии и прочих беспечнос-тях. Мне хорошо будет и странно. Мне предложат, и я сыграю. Мне аплодируют, а я к маю. Убегаю в туманы. Так и закончится эта сюита, плавно перейдя к следующей серии. А там сложнее. Голубые глаза стали цвета тучи, рассерженные на метели людских сомнений, людских просчетов. Ошибки, которые не стали снами, пишут записки и ругают жизнь. А для меня она – букет с облаками. Лена – Мастеру.

Забыла о названии пьесы после пяти минут просмотра. Заглянула в программку, чтобы удостоверится: действительно «Макбет». Все шокировало в этом спектакле: кровавые ведра, ванны, откровенная эротичность танцев, безумство стихий – душевной, пластической, эмоциональной. Все слилось в бешеный единый вихрь-клубок и закружило в странно волнующем, напряженном и яростном ритме.

Эстетика этого спектакля (она, безусловно, существует, только по общепринятым нормам выглядит как антиэстетика, но в любом случае цельность композиции и образного строя нельзя не увидеть), эстетика воспринималась на уровне понятий. Спектакль переполнен символами. Знаковый код его, все усложняющийся по мере развития действия, можно было разгадывать или недоумевать от непонимания. Но я попыталась войти в мир этого жесткого и болезненного представления с единственной целью: проникнуться его настроем, поверить в его искренность, пусть шокирующую. Спектакль на каждом шагу расставлял ловушки, которые часто оказывались обманками, смеялся в лицо, не пускал в свою душу, дурачился. Но временами так ярко, ритмически просто и сильно выявлял главное, открывался, как на ладони, его глубинный смысл. Подтекст, символы, странности рассыпались карточным домиком, я жила вместе с героями под страшную и одновременно страстную музыку, дышала каждым движением, и память о классике не оказалась нужной. На моих глазах – реальность, ничуть не приукрашенная, не очерненная. Просто иная. И настоящая. В нее входишь, как в омут. И убегаешь от нее. И она сама кривляется, притворяется вымыслом. Но уже расчувствовав ее, легче приноровиться к внезапностям и загадкам.

Следить за сюжетом было непросто. Но, видимо, Й. Кресник и не ставил перед собой задачу пересказывать сюжет. Многим непонятная образная система была лишь созвучием шекспировскому «Макбету». Пластические метаморфозы на тему…


Вот взяла и увлеклась рецензированием. Сама не заметила, как втянулась. Описываю свои впечатления и получаю огромное удовольствие от этого. Другое дело, что спустя определенное время, могу возненавидеть свою работу, но по, большому счету, мне нравится заниматься этим. Я уже влюбляюсь в это занятие. Так мало прошло, а все изменилось в моей оценке рецензента. Но здесь один существенный момент: я люблю хвалить спектакль, выявлять наиболее удачные и яркие моменты, говорить о положительном восприятии. Но что будет, когда придется, а придется непременно, что-то или кого-то ругать? Не знаю. Как бы ужасно это ни было, мне нравится. Я удачно поступила. Это все-таки то, что мне нужно. Только бы не завалить сессию, господи!

Настроение на седьмом небе! Написала, как мне кажется, лучшую свою рецензию. В какой бы жанр ни заглянула, увлекаюсь и развиваюсь. Очень быстро. Блеск! Так хорошо получилось. Мне нравятся все свои работы, но эта – прелесть. А вдруг… И снова сомнение. Это бесконечно. И это, как ничто другое, помогает. Все-таки я – это здорово.

Только бы сдать сессию. Тогда по-настоящему очнусь. Сейчас боюсь почувствовать в полной мере радость жизни, боюсь сглазить. Хотя все равно со всеми срывами, истериками и страхами моя жизнь замечательна. И мне нравится ее безумие и страстность. Но такая уж моя участь – вечно находить недостатки, создавать проблемы, а когда их нет, уже скучно. Говорю о серости буден, мне легче, когда сложнее, мне интересней, когда хуже и лучше и многообразнее. И чем противоречивее жизнь, тем больше она приносит творческих задумок, мыслей, сюжетов. Тем ярче и глубже я чувствую, а значит, пишу.


18.11. Рано утром позвонила Галя. Сказала, что вышла подборка. Наконец-то. Моя первая публикация. Правда, голос у нее был, мне показалось, расстроенный. Она сказала, что получилось не совсем так, как она хотела. Но, главное, свершилось. «Первый блин комом».

Это позже буду диктовать сама условия публикации. А сейчас просто рада, что напечатали. Беспокоит Галино настроение. Надо ей позвонить вечером.

Все-таки по телевизору я промелькнула во вчерашней передаче. Я не видела, но мне рассказала мама по телефону. Очень недолго, как раз тот момент, когда я говорю, что любить можно однажды. А Б., когда он говорил о free love.


Все ясно. И Г., и Н. не сказали ничего определенного о моих работах, потому что нечего было говорить. Потому что неудобно им говорить, что это никуда не годится. Очень деликатные люди. Увы мне! С чего это я взяла, что так классно пишу рецензии. Самообман. Если бы по-настоящему понравилось, то, конечно же, стали бы хвалить, предложили напечатать, а так – ничего определенного, кроме как: да, понравилось. И все? Наверное, Г. меня не любит, я навязываюсь, это плохо выглядит. А если Н. тоже считает, что я графоманка и посредственность? Боже мой, как пережить, неужели действительно так. Но поверить не можется, не в силах. Опять упадок, самобичевание и нагнетение духоты. Как узнать правду?

Мне кажется, неизбежен наезд на меня определенной части девчонок из группы. Я некоторых все больше раздражаю. И снова сомнение: думаю, завидуют: легкости написания, приоритету внешнему в общении. Но все это глупо, глупо. И пусто. Опять запуталась. Мечусь, пытаюсь за что-то уцепиться. А в душе – странное противоречие горечи и ожидаемого восторга.

Откуда, несмотря ни на что, это пьянящее ощущение радости. Странно до чего. Все так тревожно, зыбко, неприятно даже, и я все это тоже чувствую, но восторженное, какое-то глупое состояние поднимается из самых глубин души и расцвечивает серость окружения феерическими брызгами грядущего праздника.

У меня совершенно своя, отгороженная от универа, интересная и трудная жизнь, трудная в смысле скачков моего настроения. Я удивляюсь иногда своим мучениям. Чего же мне нужно еще? Но, наверное, просто боюсь спокойствия повседневности, рушу его, убегаю, придумываю кучу глупостей и сложностей. Просто я так живу и, видимо, не умею по-другому. Не получается.

Занозой на сердце С. К. Влюбляюсь в него все сильнее. Если это не будет взаимно, сойду с ума от горя. Но он должен меня оценить. И В. М. должен. Как же по-другому? Я же должна, должна, должна стать лучше, профессиональнее, развить свой талант. Я же чувствую в себе уверенность. Пусть сомнения, пусть слезы и срывы, я знаю, я должна, мне необходимо быть с ними.


Судьба, судьба, как ты умеешь со мной обходиться! Когда возвращалась из театра, ехала в метро, увидела такого замечательного мальчика. Он вошел в другом конце вагона, прошел, встал напротив. Мы смотрели друг на друга или не смотрели, но ощущали, что хочется смотреть. Если бы не глупые приличия и нормы поведения, я бы сама с ним заговорила. Мы вышли на «Академке». Я пошла вперед, он пошел за мной. Я все ожидала, что он догонит меня, заговорит, я так хотела этого. Вышла из метро, пошла по прямой, обернулась – его нет. Так жалко стало себя, его, наше несостоявшееся знакомство! Я грустно улыбалась, думая о странности рока и считая, что уже ради того, что я увидела эту прелесть, мне стоило уйти со второго действия из театра. Он, кстати, не красивый, но такой милый, лицо тонкое, одухотворенное. Мне показалось, когда ехали друг напротив друга, я чувствовала его интерес, какое-то единение. Покой, взаимное притяжение. Я думала, ну, почему я не знаю его, он мне так близок. По каким-то непонятным, неземным меркам он – мой человек, а мы не познакомились.

Шла так себе, думая о нем и грустя, а когда вышла к кинотеатру, увидела его впереди, переходящим на другую сторону. Он как раз обернулся, увидел меня, я непроизвольно ускорила шаг, потом опомнилась, пошла, как раньше, не сводя с

него глаз. Он довольно долго смотрел, оборачивался. Шел впереди, я за ним. У школы свернул, я пошла прямо, он снова обернулся, я тоже, остановилась на несколько секунд, он тоже, смотрели друг на друга, медленно пошли, свернув головы, потом уже действительно все. Разбежались, расставание… Какая дичь! Я шла, думая, ну, почему он меня не догонит, почему все так глупо, нескладно? Я так хотела познакомиться, и он хотел, не сомневаюсь. Столько странных совпадений и нелепостей, недоделка какая-то, недоговоренность, разошлись вот. Возможно, навсегда. А почему? Если чувствовали что-то общее, тянулись друг к другу, почему так обидно судьба разлучила наши души, не дав и шанса узнать получше, просто узнать?

Грустно так. Но я улыбалась и грустила одновременно. Такая вечерняя новелла, где возможны самые разные повороты событий. Кто знает, может, еще встретимся.

Такой замечательный мальчик. И не мой. Мне жалко, но, видимо, так и нужно мне же. И теперь я считаю, наша молчаливая встреча служит оправданием тому, что я, нарушив свои правила, впервые ушла из театра, не досмотрев до конца. Не буду бичевать. Просто это не мой театр. Чуждая мне стилистика. Все в спектакле казалось нарочитым, «сыгранным», разукрашенным, подчеркнуто преувеличенным. Конечно, это особая стилистика, водевильно-кабарешная, не претендующая на прозрения, легкая и живая. Но как раз живости, непосредственности я не уловила. Некоторая натянутость диалогов, как мне кажется, слишком длинные фрагменты, порой сюжет действительно увлекал, но в цельной композиции эти длинноты воспринимались неумением собраться, сконцентрироваться и более лаконично и броско выявить главное, гармонически совмещая маленькие истории в одну жизнь. Когда игра в игру становится образом жизни, труднее уловить ту грань, за которой кончается искренность и начинается ремесло. Дело не в тонкости и пошлости. Не только в них, а в манере держаться на сцене, преподносить себя, умении находить нужную тональность, разграничивать свое самочувствие на палитру оттенков, пусть немногочисленную, в пределах даже одной роли. Много смешных, увлекательных эпизодов не становились настоящей праздничной атмосферой. Мне было неловко за невыразительность актеров, скольжение их по поверхности. Театральная условность здесь не блистала карнавальными брызгами и очаровательными импровизациями, как на Юго-Западе, не трогала энергией и озорством ребят из «Щуки», она была выставлена напоказ, обнародована, из нее сделали макет, и она перестала быть настоящей, превратясь в довольно занудную стилизацию. Стилизацию штампов. Это неплохая идея. Но опасная. Театр, подчиняясь внешней легкости жанра, закашлялся. Может быть, еще не все потеряно, и можно найти лекарство? Я считаю, нужно еще раз сходить на этот спектакль и досмотреть его до конца. Может, это я чего-то недопоняла? Не люблю неопределенностей. Сегодня, кстати, были телевизионщики. Болтались перед театром, в фойе, записывали сам спектакль. Публика довольно рафинированная. Заметила несколько примелькавшихся лиц. Приятно, когда вокруг элегантные люди. Но все же остаться на второе действие не захотела. Устала от дешевой, ориентированной на мас-скультуру, невысокий уровень развития манеры говорить, держаться, играть. Я не понимала этих ребят. Я не ощущала, что им нравится делать то, что они делают. Не могу быть уверенной в правильности своей оценки, но это один из немногих спектаклей, который мне неприятен, чужд. Мне жалко было мальчика-гардеробщика, который грустно и долго смотрел на меня, потом сказал: «Девушка, зачем же вы уходите? Еще второе действие». Я ответила: «Знаю». Он спросил: «Вам не понравилось? Будет интересней». Я смущенно улыбнулась ему. Мне было неудобно делать ему больно. Я не могла сказать, что, по-моему, это – полная чушь. Не могла. При выходе бабушка, наверное, билетерша, тоже спросила, очень мягко: «Вам не понравилось?» Такая кроткая. Это было выше моих сил. Я сказала, что, к сожалению, не располагаю временем, но еще обязательно приду посмотреть этот спектакль, т. к. у меня пропуск. Плохо обманывать, но хамить еще хуже.

Ночь. Город утонул в молоке тумана. У меня странное чувство к Славке, недавно звонила ему. Как только он начинает отстраняться, он мне становится нужен. Я его все больше раздражаю. Все-таки прощание неизбежно. Мы измучили друг друга. Ему надоело возиться с моими комплексами. Мне – с его «опытностью».

Теперь уже все равно. Я устала от себя самой, своего наигрыша, выпендрежа, когда бываю с ним. Пусть накажет меня, если хватит духа.


19.11. Мама меня балует. Прислала с бабулей подарки. А я все сильнее беспокоюсь, просто прихожу в отчаяние от своего ничегонеделания.

С. К. – замечательный человек. Всегда вспоминаю о нем с теплотой. Но мучают сомнения в его хорошем отношении ко мне. Мне мало, чтобы он со мной был так же ровен и деликатен, как со всеми. Мне хочется явного предпочтения, особого отношения, выделения меня из массы. Пока этого не происходит. А мне иногда кажется, что я этого хотя бы отчасти добилась. Может, я ошибаюсь. Трудно разобраться в себе, а о других вообще лучше не говорить.

Занимаюсь чем угодно, кроме наук. Украшаю себя, любуюсь новыми нарядами и удачно сделанным макияжем, думаю, думаю, но не о вопросах фольклора, античной литературы и мифологии, а о своих отношениях с Б., с университетским окружением, о том, какое произвожу впечатление, я и мои работы, о смыслах, потерях, судьбе, отчаянии. Меня захватывают в плен самонадеянность и лень. Я не деградирую, я слишком самоуглубляюсь. Это не плохо, но этого мало. Необходим широкий уровень образованности, знание литературы и искусства профессионального. Меня же не хватает. И я погибаю, т. к. зачеты – это реальность. Вообще-то мои мысли и записи – тоже. Но чтобы последняя реальность не погибла, нужно спасать первую.

К. меня «съест». Вчера снова пропустила его занятие. И звонить не хотелось. Арх. (дрянь) пускает гнусные сплетни, что я очень похожа на жену К., такая же милая, хрупкая. С чего это вдруг? Наверняка уже циркулируют слухи, но не понимаю, почему и какого направления. Я, со своей стороны, не подала никакого повода. Если только он сам в мое отсутствие подчеркивает какое-то особое отношение. И откуда взялись эти слова о сходстве с его женой? Не на пустом же месте. Что-то гадкое. Надеюсь, это не отразится на моей репутации и на зачете. Хотя, кто может быть уверен.


19.11. В старой критической школе отсутствовало желание передать настрой спектакля, то, что остается за пределами рационального. Читая многие статьи, не могу отделаться от ощущения неловкости, неблагозвучия. Будто атрофировались все чувства после пятого, будто живем до слез банально, не желая разобраться в себе, в первую очередь, и, конечно же, в искусстве нашего настоящего.

Жан-Поль Тибода же в статье «Событие в доме Мольера», не акцентируя внимание на описании, не пересказывая, тонко передает атмосферу, ненавязчиво и мягко объясняет противоречия, выявляет то, что, по его мнению, наиболее удачно. В нем живет уважение к творческой личности. Любой. Позитивное мышление. Без истеричности от непонимания, «без погромов», без раздражения, без демонстрации своей образованности обилием терминов. Я ощущаю в нем высокий уровень интеллекта, тонкое профессиональное чутье и желание не быть понятым, а понять самому и поделиться своими мыслями. Мне так близка его позиция, его манеры изящно и бережно прикоснуться к незримой душе спектакля, раствориться в ней или хотя бы попытаться это сделать.

Легкость пера, непосредственность переходов, стильность. Он так чутко и уверенно ориентируется в искусстве, будто это стало его второй кожей. То т высокий уровень единения, когда, не напрягаясь, улавливаешь малейшее изменение в самочувствии, проживаешь каждый вздох и вздрагиваешь от фальшивой нотки, когда, не задумываясь, находишь аналогии, сравниваешь и сопоставляешь, перед глазами – мелькание воспоминаний, строчек, картин. Нетрудно писать легко – если это не самоцель, а жизненный стиль, не для спецэффектов, просто от свободы выбора в твоем сознании, от множественности и качественности прочитанного и прочувствованного материала, зафиксированных впечатлений прекрасного, сложных и разнообразных ассоциаций.

Это весь мир, естественный и огромный, в котором обитает душа художника. Именно художника, потому что здесь уже нет ни наук, ни должного быть сказанным к следующему утру приговора. Здесь творчество, независимое от социума и выгод. И от каждого зависит сделать его образом жизни или, сославшись на очередные трудности, оттолкнуть. В конечном итоге, дело все-таки не в обществе, не в парадоксах системы и невозможности быть искренним по каким-то причинам (неважно, каким), просто в масштабе личности, в таком обыкновенном чуде, как талант, о котором никогда не стыдно говорить, но который почему-то не считается обязательным в применении к критике. Если бы все понимали и находили в себе силы отойти, не покушаться на чужое, как гармонична была бы жизнь. Но, наверное, и скучно без графоманов. Миру не хватило бы необходимой изюминки, своеобразного оттенка, пусть с испорченностью даже. Но это и оттачивает вкус профессионалов, помогает держать нужный уровень. Хоть опять это не самоцель. Образ жизни.

В каждой, пусть самой алогичной, авангардной, шизоидной писанине должна чувствоваться цельность, разгадка всех ребусов внутри самого произведения. Не обязательно давать однозначные ответы, но важно, чтобы стилистика, внутренний мир, образность были гармонизированы, в них таились бы возможности понимания авторского замысла. Это касается как художественного произведения, так и любого рода статей. Произведение должно быть самодостаточным. Не обязательно это должно быть замкнутым пространством, самоуглубленным в свои красоты и парадоксы. Напротив, желательны связи с разными мирами, взаимопроникновение душевных зыбких структур. Многоточие, после которого не недоумение, а глубина проникновения в новое, возможно, странное, но и прекрасное по-своему. Если внутреннюю стройность, цельное прочувствованное автором мировосприятие видишь, если не объясняется, но будто телепатируется из неизвестных галактик иного сознания, и ты поверил, то приветствуй новое явление. Радуйся и помоги ему.


Я – оборотень. Я бормочу что-то странное. Наверное, страны, в которых я просыпалась. Заставы холстов, поэм и туманов. И голос мой, голос мой, боги на ноты распяли. Расставили смыслы, как солнца на памяти вздохов. Когда его много, когда его столько, что хочется плакать от счастья. И клясться. Была ли я настоящей?


Умирать не страшно весной. Я напеваю во сне для тебя, о тебе. Я нагнетаю разлуку, как озеро затопляет окрестные небеса, поляны, мысли. Я процветаю лилией в ней, пробегаю шепотком по близким мне стихам и картинам. Сверху смотрю на ошибки, твои и мои. На прописные разлуки и дали. Мы не умеем прощаться с настоящими своими воспоминаниями. Придумываем им сказочное исчезновение за горизонт, за разбуженное болью однажды. И небо-зонт стряхивает с него капли и сажу. И скажешь, скажешь, я знаю: умирать не страшно весной. Я в твоем сне просыпаюсь, я его наизусть знаю. И пугаю грозой. Иногда пугаю грозой или балую.


«Немного красного вина, немного солнечного мая, и тоненький бисквит, ломая, тончайших пальцев белизна». Венок сомнений на пиру моего отчаяния. Убегаю, убегаю, убегаю от себя. Забываю настоящее. И больно, когда вокруг стены действительности. И нужно это.

Гр. люблю. Сегодня опять плакала. Безумие. «Я тебя никогда не забуду». Как хочу просто узнать, где он сейчас, как живет. «На тебе сошелся клином белый свет». Лучше не искать встречи, не навязываться, но знать о нем хоть чуть-чуть я хочу, хоть самую малость. Я изнемогаю жить в неизвестности. Это не мимолетность, а однажды и навсегда. Я – однолюбка, как и он, и такая же увлекающаяся, но люблю только его, и он, смею надеяться, любит меня. Но если нас разлучила жизнь, что я могу сделать. Пыталась уже, но так неправдоподобно трудно сделать первый шаг. Я довольно точно писала об этом в одном из этюдов. Так, как люблю я, любить нельзя, невозможно, меня просто не остается, я вся растворяюсь в этой любви. Я так хорошо помню его взгляд, такой не может обмануть. Он навечно в моем сердце, да только за один такой взгляд стоит терпеть эту бесконечно тусклую, а иногда бесконечно стремительную жизнь. Сейчас кажется, когда я его окончательно потеряла (эта дата не совпадает с нашей последней встречей), закончилась одна моя жизнь. И началось что-то новое, другое, в которой «варюсь» до сих пор. Несмотря на кучу событий, переломов и прозрений, заполнивших мою жизнь за эти два с половиной года без него, я – все такая же брошенная, не любимая. Он никогда не был «моим парнем». Никогда. Хоть хотел этого, тянулся ко мне, но всегда не доводил до логического, как говорится, конца наши отношения. Словно подразнит меня и отвернется. Все-таки что-то демоническое в нем есть.

Нравилась я ему. Слышала это от других. От него практически никогда. Странные отношения. Часто ругались. Какая-то тяга почти магнитная, но избегали, боялись отдаться ей. Наверное, правильно. Все было бы мельче и скучней, если бы были вместе, мне кажется. А сейчас? Глубина, возвышенность моих чувств, проверенная временем. Уже жанр трагедии. Не осуществившейся. Судьба любви без взаимности. Нет взаимной любви, воплотившейся в любовь земную, осталось где-то далеко. Не оформившись даже в звук. Хотя есть мои стихи. Может быть, его стихи. Ничто не проходит бесследно. Легче даже, когда думаешь о какой-то несуществующей встрече, которую ждешь, в которую веришь, с оттенком сентиментальности, романтики. Представляешь ее как счастливый конец длинной сказки. Неужели он забыл. Не может быть. Если во мне столько силы и порыва, не должно это оставаться брошенным в пустоту. Не может он не чувствовать иногда чего-то в воздухе, в себе. Мы же две половинки, предназначенные судьбой… Нет, не рядом. Никогда?


С моей глубиной и духовностью Б. не может сравняться. Все действительно правильно. Надо верить интуиции. Ему же нет дела до моего творчества, он даже не хочет делать вид, что заинтересован, его житейская психология удручает меня своей ограниченностью и зацикленностью на мелочах. С моим масштабом не в его постель, говорю вполне цинично и иронично (хотя, конечно, это совсем разные вещи). Слишком разный уровень интеллекта. Я не считаю его дураком. Но он явно не дотягивает до моих представлений о культуре. Ему это скучно. Он прикрывается жизненным опытом, говорит, что все, занимающее меня, пережил, перепробовал и разочаровался. Но это самообман. Невозможно устать от самосовершенствования. Равнодушием можно лишь оправдать нежелание движения и неглубокость своей натуры. Ему неинтересна моя духовность, моя поэзия и мои теории. Пожалуйста, мы расстаемся. Это было предопределено. Увы, все-таки с ним были связаны многие надежды и иллюзии. Может быть, и глупо себя веду, так тщательно просеивая свое окружение. Грозит опасность остаться одной, но я не боюсь этого. Не могу притворяться перед собой. Если высокие требования к человеку, который претендует на важное место в моей жизни, зачем себя ломать. Еще успеет обломать меня жизнь. И пусть еще нет никого, кто бы выдержал груз моих претензий и выпендрежей, пусть так. Но вдруг еще не все? Вдруг он появится? А я верю, что он появится.

Это напоминает наивные мечты о принце на белом коне или о Грее на корабле с алыми парусами. Пусть так. Это моя жизнь. Я хочу сама придумывать ее. Может, ошибаюсь, может, нет, но не пробуйте изменить меня. Я – не маленькая. К сожалению. И все давно уже понимаю.


20.11. Совсем обнаглела. Проспала две пары. Будильник ставлю, просыпаюсь, выслушиваю его дребедень, и снова в сон. Ложусь поздно и встаю поздно. Безумная лень.

Прощай, моя сладкая комфортная жизнь! Если не начну заниматься… Прохлаждаюсь. Погибаю.

Сегодня Г. вновь настаивал на том, чтобы я прочитала работу. Еще раз повторил, что ему нравится, что он не случайно просит меня прочитать, хочет поговорить и дать совет. Я снова «заартачилась», отказалась. Он сказал, что все равно придется читать, это неизбежно. Отдал мне работу на Штайна. Снова сказал, что понравилось и надо поговорить отдельно. Мне этого мало. Что значит, понравилось? Ему все нравится. Я хочу быть уверенной, что это не просто слова утешения. Что это искреннее и глубокое. Сколько можно мне мучиться?

Репетировали капустник к дню рождения, вернее, по поводу дней рождения мэтров: Г. и М. В. действительно актриса, очень живая, непосредственная, легкая на выходки, выдумки, импровизации. По-хорошему завидую ей. Но во мне ведь тоже есть, только мучительно не может проявиться. Ну не буду опять. Буду просто жить. Судьба не отстает искушать, мучает, балует. Сейчас проверяет, оставив меня одну.

Действительно, придумываю себе море проблем. А ведь живу как удачно, все же вокруг расчудесное. А я окружаю жизнь странностями. Хотя без них тоже скучно. Ладно, все как есть. Да.

Была на эклект-концерте в ЦДК. Оригинальные музыкальные композиции, поэты, картины. Но важнее, наверное, обстановка этого места. Можно сказать, что я ходила на атмосферу. Музыканты, поэты, прочая околотворческая публика. Там есть постоянка. При желании могла бы познакомиться с двумя богемного вида молодыми людьми (сидели за одним столиком в кафе). Из их слов я поняла, что они связаны с ГИТИСом, элитной средой, а в Доме композиторов, как сказал один из них, живут. Периодически тусуются в местном буфете или ресторане. Любое подобное место обрастает такими людьми.

Музыка в целом понравилась. Вызывает противоречивые чувства, но найти свой подход, свою дорожку к ней можно. Из поэтов наиболее замечателен Друк. Чудеса остроумия. Но я считаю, это несерьезные стихи. Мне очень нравится их озорство и ирония. Но в значительной степени это словообразование, словотре-нирование etc. Ужасно хотела с ним познакомиться. Он в антракте собрался уходить, я подошла к нему в гардеробе и поинтересовалась, где можно купить недавно вышедшую книжку его стихов. Ответ: Герцена, 1, культ. центр МГУ. Он не выразил желания дальше продолжить разговор. Просто отвлекся на кого-то за моей спиной, продолжая одеваться. Я поблагодарила и отошла. Неудобно навязываться.

Выступал также основатель ордена куртуазных маньеристов Вадим Степанцев. Вся их поэзия, его – не исключение, меня шокирует, порой забавляет и все-таки больше отталкивает.

Очень ждала Д. А. Пригова. но, к сожалению, досточтимый мэтр не изволили явиться. А жаль.

Этот милый концерт вызвал у меня много откликов. В одной музыкально-хореографической композиции (Т. Михеева) участвовали три девушки, которые под фонограмму голоса, шумов волн, дождя, птиц, музыкальных, каких-то зыбких созвучий, исполнили странную пластическую вариацию. Это не танец и не спектакль, какое-то туманное сочетание разного в диковинных завораживающих звуках, движениях, «взлетах» и жестах. По-своему это было очень интересно. Но полное дилетантство в синхронности. Ладно. Даже лучше, когда каждая движется в соответствии с каким-то особым, индивидуальным ритмом, но несовершенство хореографии, не дотягивают до мастерства, не чувствуют самую суть, глубокость создаваемого жеста-фразы. Они сами не пластичны, пластична музыка и то, что чувствуется в авторской задумке. А если бы мне дали поработать с этой вещицей! У меня столько предложений. Она бы засверкала новыми красками. Это так созвучно тому, о чем я мечтаю. Пластически озвученная акварель. Новое искусство из цвета, звука, ритма, стиха. Все вместе и каждый жанр – самодостаточен. И эта композиция натолкнула меня на новые задумки, помогла лучше понять собственные, смутные пока желания. Двигаться в этом направлении – один из вариантов этого нового и перспективный.

Мне очень близка атмосфера Дома композиторов. Я просто купаюсь в окружении музыкантов, элегантных и творческих людей. Приятно осознавать причастность к их кругу. Я-то знаю – своя.

Купила книжку стихов Алек. Вайнштейна. Просмотрела мельком. По-моему, это настоящее. Буду читать подробнее.

Завтра мама приезжает. Единственный человек, с кем могу поделиться всеми своими противоречиями и мыслями. Почему мы не живем в Москве?

Совсем «расклеилась». Не вылезаю из болезни 3-й месяц подряд. Наверное, уже хроническое.


Где бы я еще могла так полнокровно жить, так безалаберно, безумно, разнообразно? Где масштаб событий и впечатлений наслаиваются друг на друга, проглатывают, кружат в бесконечном движении, не замирая ни на миг? Где еще столько чувств меня бы захватывали, мучили, заставляли изводить каждый день бумагу и ручки? Где так интенсивно живет душа, и страдает, и ликует, где как не в столице моей души, средоточия культур и искусств, хамства и элитарности, «высшего света» и грязи, меня – солнца и меня – тревоги? Москва. Москва. Москва. Мечтала о ней. Здесь. Не занимаюсь. Пропадаю. Не мыслю жизни без этого города, жить в другом не смогу. Господи, не оставь мою грешную душеньку? Господи, прости мои пакости, я стараюсь быть лучше, но почему-то остаюсь собой. Взращиваю в себе элитность, аристократизм, рафинированность. Это плохо, да? Но как приятно ощущать себя истинной леди из хорошего общества. Совершенство моих интонаций, изысканность острот и вкуса, безупречность в подборе костюма, чувство цвета и прекрасный макияж. О чем я думаю, боже мой? Кажется, откуда эта пустота? Но это тоже я, это неотделимо от моей натуры. Богема противная, ты Ellen. О, да. Я такая. Увы мне. Простите.

…А где-то на Марсе болеет искусство и шлет телеграммы на «фабрику грез»…


21.11. Вчера не поехала в универ. Вернулась с полдороги. Так гадко вдруг стало, показалось, что умираю. Болезнь сжигает меня изнутри. Трудно дышать. Вся грудная клетка обложена ватной ноющей противной болью. Голова гудит.


22.11. Вчера, несмотря на болезнь, поехала к 5 часам в Дом Ученых на представление нового театра, который образовался из нынешних выпускников «Щуки», всех тех замечательных ребят, которые очаровали меня в «Городе мышей». Встреча-знакомство с начинающим театром. Называется «Ученая обезьяна». У меня сразу возникли аналогии с рассказом М.О. Кнебель о Вахтангове и М. Чехове, которые играли такой этюд. Так и оказалось. Эти два человека много значат для руководителя (бывшего) курса и режиссера Автарова. К тому же этот год – год обезьяны, а помещение, которое им удалось получить для театра (на Смоленской площади), раньше принадлежало Академии наук, т. е. ученым. Вот такие совпадения снова доказывают, что нет ничего случайного в жизни.

В первой части вечера показывали отрывки из спектаклей «Белая гвардия» Булгакова, «Три сестры», какая-то итальянская комедия и «Ричард IV». Меня, честно говоря, этот показ немного расстроил. Я ожидала большей свежести и новизны. Но все-таки, несмотря на многие несовершенства и «пролеты», я чувствую в них силу, талант, перспективность. Они еще покажут себя, не сомневаюсь. Я, как всякий влюбленный человек, старалась отыскать в объекте моего обожания только лучшее. Каждая деталь воспринималась мной с точки зрения игры уже знакомых актеров. Я пришла «на актеров», запомнившихся, вызывающих симпатию. Кстати, об этом говорил Автаров. Он хочет вывести артистов из второстепенного, подчиненного режиссеру положения. Для него главное – театр личностей-актеров, ярких индивидуальностей, создающих свой мир, особую атмосферу театра. Он бы как раз хотел, чтобы в театр ходили посмотреть именно на актеров, чего уже давно не происходит. Я с ним согласна. Дело не в диктаторе-режиссере, а в особом подходе к сцене, к общению со зрителями. У каждого – своя программа. И любая концепция имеет право на жизнь. Это же такое достойное призвание. Я очень рада, что правильно поняла этот театр, и мне легче теперь ориентироваться в его замыслах и своих откликах.

Во второй части показывали небольшие сценки, этюды. Великолепно. Это действительно фейерверк озорства, молодого задора и мастерства. Чаще других и, наверное, более выразительно появлялся Эдик Радзюкевич. Пластика и характерность, чувство ритма и сценическое обаяние в этом человеке огромны. Он, кстати, поставил все тот же «32 мая – город мышей». Еще великолепное чувство юмора и вкус. Не жалко похвал для талантливого человека. Мне кажется, на нем держится все это юное театральное дело. Запомнились также Саша, Костя и Дима. Других просто не запомнила. Они все вызывают у меня восторг, я влюбилась в их театр как в новое, не испорченное штампами, перспективное и многообещающее дело.

Вчера позвонил Гена. Продолжает озвучивать «Врата рая». Настроение у него вернулось в нормальное состояние и про будущий фильм говорит спокойно и уверенно. Я снова принялась нахваливать этот театр и усиленно предлагала ему обратить внимание на отдельных ребят как кандидатов на главную роль. Особенно Костю. Его исполнение нищего в «Смерти Занда» меня потрясло. Это сильная артистическая натура со своей особенной манерой и ритмикой. Еще в «32 мае» он мне запомнился больше других. Хотя там никаких драматически выразительных моментов не было. Талантливый мальчик. Как же он мне нравится! Вчера в «Трех сестрах» играл Андрея. Опять же выразительно и оригинально, и чувствуется не только лишь новизна режиссерской трактовки образа, но в большей степени сила его игры, независимость актерского самочувствия на сцене. Писать об особенностях постановок пока не буду, трудно судить по отрывкам, где возможны недочеты и случайности. Когда посмотрю спектакли полностью, можно будет сказать более конкретно.

Идея-фикс – профессионально заниматься этим театром, перезнакомиться с ребятами и написать о них. Писать о театре пока не могу. Это слишком ответственно, и не будучи уверенной в своих чувствах, не смею браться. Только познакомившись поближе с ними и с их работами, начну что-то делать. Я очень серьезно отношусь к этому. Мне так надоела недоговоренность моей жизни. Пишу – не печатают. Это уже раздражает. Все вокруг говорят, что хорошо пишу. А дальше? Г. настаивает, чтобы я прочитала работу на «32 мая» на семинаре. Попросил даже М. провести со мной воспитательную работу. Она сказала, что В. М. очень понравилось и я должна прочитать. Без вариантов. Такое вот «воспитание». Мой отказ можно воспринять как каприз. Но я уверена, что тонкую стилистику и изящность моей работы не поймут, хотя бы потому, что некоторые ко мне относятся плохо. Я знаю, что своим эстетством у ряда девушек наших вызываю неприязнь. Это чисто классовое, даже кастовое. И не высокомерие в моих словах, а правда. Это всегда живет в людях. Мне, с одной стороны, смешно, с другой, – противно. Я просто не знаю, что мне делать со всеми своими «коллегами», когда мы тусуемся вместе, у меня нет слов, я не знаю, как себя вести, выгляжу неестественно и натянуто. Наверное, в кулуарах уже прозвучало слово: выпендривается. А это от робости. Ну и черт со всем. Честное слово, надоело мельтешение у своих ног. Но ведь, опять же, никуда от этого не уйти. Замкнутый круг.

По поводу моей работы нельзя задавать вопросы. Ее можно или принять, или оттолкнуть. Всю. Дробить, придираться, копаться в ней – смерть. Для нее. Неужели Г. не понимает? А может, именно потому, что понимает, настаивает на ее прочтении, хочет проверить курс этой самобытной и в высшей степени спорной вещицей?

Как он мне сказал уже, чтение – неизбежность. Да, я понимаю. Но от этого не легче. Столько вокруг нелепостей, откровенных идиотизмов. Приятней думать об «Ученой обезьяне».


23.11. Я разрываю жизненный ряд своих дней. Я проваливаюсь в пустеющую свою душу, и дышать все труднее и горче. С. К. не просто равнодушен, но и «отшивается». Сегодня было индивидуальное занятие, с каждым он говорил отдельно. Обсуждаемая тема – статьи критиков, которые он дал прочитать. Я сказала буквально несколько предложений. Довольно глупых, по-моему. И больше он не захотел меня слушать. Задал прочитать статью на «Кина». Спектакль мне не понравился, рецензия тоже. Зачем я согласилась с ней работать, не понимаю. Потом я сказала, что пишу стихи, чтобы он обратил внимание на особую образную стилистику (я отдала ему работу на «32 мая»). Но все это глупо, никому не нужно. Ему не нужно. Я поняла, что он отшивается. Интонацией, манерой держаться, явным отстранением. Я ведь всегда так тонко, до мельчайших нюансов чувствую отношение ко мне собеседника. Я была сегодня подавлена, убита, сошла с лица. Сразу после 1-й пары поехала домой. Физически ощущала болезнь. Заболела его немилостью.

Было бесконечно мучительно. Я себя изничтожила отсутствием вокруг хоть чего-нибудь хорошего. Было так мутно, что первоначальная причина расстройства начала забываться. Я ехала в метро, и казалось, меня нет, я растворяюсь в своей болезни. Ни единого напоминания о жизни. Все это продумано, пережито и забыто. Записывать это сейчас тоскливо.

Успокаивалась и снова проваливалась в омут грусти. Но постоянная печаль – стала частичкой меня. Жить с этим грузом – тяжело.

Он и не предполагает, как сделал мне больно своим (вольно или невольно?) подчеркнутым равнодушием. Но пусть. И не дай ему Бог узнать.

Наверное, легко любить, зная, что любовь эта обречена быть только платонической, невзаимной, неравной. Легко любить, не претендуя на ответ, благоговейно прислушиваясь к каждому слову, храня в памяти малейшую улыбку и мимолетный взгляд, будучи уверенной, что любовь эта никогда не воплотится в счастье двоих.

А как все до смешного банально: студентка и красивый старый преподаватель. Величественный, седовласый человек, с такой же красивой, как и он сам, судьбой. Я люблю Вас. Простите.


24. 11. Мама уехала в Казань. Так странно мы живем. Непонятно где. По самочувствию вроде все больше здесь, в Москве, все сильнее связь с этим городом. А по прописке – там, в провинциальном городке.

3 недели до сессии. Безмятежность обреченного человека. Просто паралич. Не в силах сдвинуть свои мозги с мертвой точки.

Получила письмо от Гали. Солнышко мое, как она меня понимает.


25.11. Тяжесть душевная от огромности свободного времени. Извожу его без счета не на «дела». А расплата приближается. За все грехи мои тяжкие. Пусто-то как, Господи! Бесконечно, «за предел тоски». И снова совсем одна. И хочу остаться одной. Это лучше для всех. Обречена. «Еще не все разрешено…». А где выход?


Впечатление от концерта камерной музыки в ЦДК перебил Джеф. Надо же было судьбе вывести меня из дома на этот концерт, чтобы так все неспроста (во-первых, концерт отличный, прекрасно провела время, купила книгу О. Ивинской о Пастернаке, влюбилась в чудесного режиссера Мишу Адамовича), (во-вторых, когда шла с концерта по Тверской, едва заметно улыбнулась засмотревшемуся на меня иностранцу, около «Интуриста» он меня догнал, познакомились). Ему около 40, из Австралии, в Москве по своим коммерческим делам на 3 недели, снимает квартиру недалеко от «Пекина». Наш диалог – просто очарование. Он – на плохом русском, я – на плохом английском. Но больше все же на английском. Пошли на Красную площадь. Потом долго думали, где можно посидеть и выпить, наконец, он меня повел в валютный бар в том здании, где гостиница «Москва». Взял по рислингу, и с полчаса мы там сидели. Своеобразная публика в этом баре. Жлобовские рожи парней и элегантные юные джентльмены новой формации. Иностранцев, мне показалось, не так уж много. С нами за одним столиком сидели мужчина и женщина, говорили попеременно на английском и французском, но он также неплохо по-русски умеет, хоть и с акцентом. Очень они мне понравились. Милые такие люди. Я веду себя осторожно, телефон не дала.

Ну, надо же. Ведь не хотела из дома сегодня выбираться. Но будто что-то толкало. Чистейшая импровизация. Так что с Джефом? Он, по-видимому, достаточно обеспечен. У него фирма в Сиднее. Небольшая, но, думается, не бедная. Одет хорошо, как все деловые иностранцы, впрочем. Что еще? Ах, деньги. Дал понять, что не обидит, если буду с ним встречаться. Вот такой расклад. Противно.

Боже мой, а ведь главным событием дня считала концерт, шла и думала, как много разного напишу, сколько впечатлений и настроений, и все пропало. Уже не могу настроиться на ту волну. До чего мелкая. Джеф «забил» настрой музыкально-созерцательный. К тому же я выпила бокал рислинга. Нет, не опьянела, но несколько оживилась. И умиротворенно-артистического состояния с оттенком грусти, и поэзии, и мудрости, и главное, – души, уже нет.

Устала. Да, не помешало бы нескольких сотен долларов. Но смешно, какая из меня путана, если даже со своим парнем не способна на что-то решиться.

Джеф как Джеф. Джеф им и останется. Уедет на Рождество в Сидней. Судьба мне снова напоминает, что мой английский – хуже некуда. Нужно исправляться. А то не получается свободы общения.

Концерт сегодняшний – последний в фестивале «Московская осень». 6 авторов. Каждый мне понравился по-своему. Или удивил, или заставил наслаждаться классикой интонаций (Меерович), лирически-трогательным и отчасти трагическим ритмом (Воронцов). Впрочем, у всех много новаций. Я, зациклившись на литературных жанрах, совсем не слежу за развитием музыки. И представить не могла, что столько можно еще придумать, так по-новому использовать уже знакомые инструменты и так безумно смело и парадоксально соединять их звучания, создавать новые мелодии, ритмы, аккомпанементы. Все строится на оригинальных, непривычных созвучиях. И не музыка даже, а какое-то странное тревожное асимметричное кружево нот, капель, мыльных пузырей (Гагнидзе). Я была просто в восторге. Такая шиза в таком консервативном виде искусства. Ему, кстати, хлопали больше всех. Настоящий успех. Его музыка шокировала, смешила, поднимала вверх, выматывала душу и жила, осуществлялась настроением тихой радости. Хоть музыкой в обычном понимании то, что делает Гагнидзе, назвать трудно. Но потрясение сильнейшее. И в конце музыканты, отложив инструменты, достали из карманов флакончики и давай пускать мыльные пузыри. Незабываемо. Я так рада была, что попала на этот концерт. Остальное – завтра.


26.11. Становлюсь другой, разочарованной и разуверившейся в жизни. Ничего не радует по-настоящему. И даже не странно уже. Со всего маху – в студень депрессии.

На что я годна? Согревает сердце воспоминание о вчерашнем концерте. Дирижер ансамбля солистов Моск. акад. симф. оркестра Миша Адамович – великолепен. Красавец-мужчина в безукоризненно сидящем фраке. Белизна воротничка и манжет оттеняет смуглую шоколадного отлива кожу. Также золото часов на красивой, холеной даже руке, когда он взмахивает ею, меня просто с ума сводит. Черные густые волосы, черные черносливовые глаза, приятнейшая из улыбок. Его человеческое обаяние неотделимо от творческой индивидуальности. Смотреть, как он дирижирует, – наслаждение. Прекрасный ансамбль. Я купалась в чистых хрустальных и одновременно мягких звуках «Элегии» Воронцова, полностью отключалась от действительности и плыла, плыла в какие-то неведомые дали, где нет искушений (в том числе и иностранцами), душевных мучений и недоброжелателей, где воцарилось творчество. И пусть это не будет идеальным миром, но как же хочется остаться там хоть ненадолго. Может быть, я не искушена в вопросах музыки, но мне бесконечно понравилась «Элегия». Больше остальных. И мне было странно видеть довольно вялый прием у публики этой композиции. Большим успехом пользовались сюрные выпадки Гагнидзе. Мне его «Музыка для всех № 3» тоже очень понравилась, очень. Я понимаю, что это не чисто внешние, эпатирующие, на первый взгляд, новации. Это настоящее новое. Прорыв в жанре. Свое, не зашторенное традиционностью видение музыки. Но меня удивляет, когда зрители желают новаций для новаций. Поразить может только новое. Может, профессионалы судят иначе, но мне так близка нежная тревожная музыка. Лиричная и трагическая одновременно. Начитавшись греческих трагедий, я слышала в чистом звучании струнных пение и рыдания Эринний, видела, как хороводят в воздухе их тени. Надвигаются, сгущаются сумерки душ, но легкая походка весны заглушает их зыбкие беспокойные голоса, торжествует. Я чувствовала эту музыку красками поэтических образов. Акварельные разводы майского утра, когда просыпаются птицы. И все сливается в моем сознании в единственно существующую картину жизни, где звуки, ритмы, краски и жесты неразделимы. То не представимое, но живущее в моих мечтах искусство, где все это соединено в одно огромное понятие и чувство. И мир может не только представить, но и увидеть, услышать, насладиться небывалой, прекраснейшей «музыкой сфер».


Если я буду себя успокаивать тем, что для моей особой судьбы не должно быть случайных людей и поступков, то все полетит к чертям. Проживу жизнь, ничего и никого не дождавшись, и буду жалеть о несостоявшемся, что сама же оттолкнула. Но если не хочу, что делать со своей тонко и остро чувствующей интуицией. Не хочу делать откровенно нежелаемых поступков не столько потому, что беспокоюсь за чистоту судьбы, а поскольку не хочу, просто отталкивает. Даже Славка, как это ни грустно. И дело не только в комплексах, а в нем самом тоже.

Ощущаю себя закрытой на множество замков в саму себя своими же нелепыми странностями. И вырваться не способна. Конечно, остается ждать чего-то, каких-то поворотов жизни, принца. А если все это лишь миражи? Если жду несуществующего, хочу невозможного и разговоры о предопределенности – удобная философия лентяйства и бездари? Меня мучают пустота и неглубина жизни. Меня терзают мои запросы, требования чего-то большего. Боже мой, как меня измучили эти противоречия.

Заниматься науками – разучилась, уйти с головой в личную жизнь тоже не способна, продвигаться в профессиональной сфере – не хватает смелости. И выходит, куда ни посмотри – нет меня. А эта невоплощенность, хоть во что-то, убивает, выматывает до остатка. Неудовлетворение собой сжигает внутренние силы. И будто живу вхолостую. Вроде живу, а где хоть на немножко состоялось? Да, пишу, но мне уже мало «вариться» в себе, этого никто не слышит. И от этого бесконечно больно. Не способна на решительные поступки. Слабая. Слабая. Трусиха и нытик. Теперь занимаюсь самоуничтожением. С такими настроениями меня надолго не хватит. Уже не первый месяц твержу о готовой в любой момент разразиться грозе. Я сама зову ее, подгоняю даже. Сколько раз казалось: вот начинается, первые живительные капли надежды. А всего лишь ложная тревога. С балкона предчувствий вылили грязную воду неисполненных начинаний. Последнее время мне все чаще тошно наедине с собой. С одной стороны, я даже хочу этого, пытаюсь что-то решить разобраться. Но бегу, бегу куда угодно: в уличную толпу, перестуки вагона метро, концерты, спектакли, туда, где можно раствориться хоть ненадолго в разном: музыке, разговорах, мыслях о своей внешности. Но все это проходит, и снова убийственная пустота и тоска по свету. Жить не хочется. Не думала никогда, что буду так разочаровываться. Так бездонно. До самоотрицания. Может быть, только дневники меня спасают. Копание в своих мерзостях. Во мне много всякого. Я умею оттолкнуть плохое и заняться собой (по мелочам). Но когда это плохое поселилось во мне, присутствует постоянно… Иногда засыпает, и создается видимость его ухода. Я на время оживаю. Но вот снова «очухалось», и все, как раньше.


Звонила Галочка, отсюда скачок настроения вверх. Как же она понимает меня, золотая моя. Чудесная. Ее шеф, не сказав ей, сократил мою подборку, т. к. считал, что это уже было издано книгой и всего лишь перепечатка. Как Галя сказала, он и предположить не мог, что это писала живая девочка и что в их газете возможен такой дебют. Приятно и прощаю ему за эти сокращения. Галя же написала хорошее предисловие к моим стихам.


27.11. Г. сказал, что я «раскололась» и буду читать работу. Еще на прошлом занятии, в понедельник, сказал, когда меня не было. Сегодня же я не принесла ее, просто не думала, что пойду на его занятие, не собиралась. Но так уж сложилось. А. читала рецензию на «Ромео и Джульетту» (театр на Юго-Западе). С первых же строчек я поняла, что все правильно, я не ошиблась в своих оценках ее. Все в этой работе есть: и легкость пера, и настроение, и отклик на игру актеров. Мастерство даже в подаче материала и лаконичность. Нет одного – личности автора. С общепринятых позиций восприятия эта вещь настолько совершенна, что просто нечего сказать, и поэтому начинаешь отыскивать какие-то претензии, чтобы откликнуться хоть как-то. Вот можно добавить о режиссерской позиции, об одном из актеров. Вот и в этом месте смягчить переход. Все это ничего не значащие мелочи. После прослушивания этой работы остается пустота. Она не несет в себе ничего, кроме того, что написано на этих листочках. Она не самоценна. Дело даже не в оценке спектакля, а во внутреннем достоинстве, самодостаточности мысли и чувства и их гармонии. А. умеет сформулировать свои мысли, но она не способна разглядеть в событии или явлении глубину, она «плавает» на поверхности смыслов, не в силах просто проникнуть за пределы действительности. Говорю – просто – но, конечно же, понимаю, что это не так. Как минимум нужен талант. Увы, это редкость. Всем нашим, и мэтрам в том числе, понравилось. Я не принимала участия в обсуждении, хотя, как мне показалось, Г. было бы интересно узнать мое мнение, но фальшивить не хотелось, критиковать тоже. В конце концов, это тоже творчество, а я уважаю любое его проявление. Другое дело, что опять же, нет ощущения масштаба. Действительно, хорошо, мастерски сколоченная работа. Мы об этом говорили с Ирой К., когда ехали из универа. Я рада, что она понимает так же. Странно, писать не умеет, а чувствует очень точно. Славная девочка.


Г. попросил А. перепечатать на машинке для него. Поможет где-нибудь напечатать? Мне так странно было себя чувствовать в окружении сыплющих похвалы этой штамповке. Да как же этот уровень называть единственно существующим!? Многим так понравилось, что меня вновь грызут сомнения: как решиться в эту грубую (судя по вкусам) толпу произнести мою хрупкую леди. Она же погибнет от ее неосторожных прикосновений.

Но как же, как же так? Г. сказал, что это настолько замечательно, что Аню уже ничему не нужно учить, она пишет безукоризненно. Правильно, а разве кого-то другого можно учить? Разве дару научишь? Он или есть, или нет. Все однозначно.

Меня пугает эта примитивность мышления, и я, по всей видимости, обречена на провал.

Сейчас перечитывала свои стихи. Как прекрасно все же. У меня есть целый мир. Это помогает.

Многое зависит от того, как С. К. отнесется к моей работе «32 мая»… Он может меня «зарезать», уничтожить малейшим оттенком неудовольствия. Я уже заранее готова разреветься в страхе от его слов по этому поводу. Мне так важно его мнение. И если ему не понравится (неужто такое возможно?), я могу надолго выйти из равновесия.

Меня томит моя замкнутость в избранничестве. Сколько можно недовопло-щаться, не самовыражаться полностью. Я будто в заточении. Так много уже написано, и лежит мертвым грузом. Нет, черт возьми, может, конечно, у меня мания величия, но не могу не написать, что чувствую в глубине души, почему-то улавливаю: Г. не в восторге от работы А., не так уж сильно она ему нравится, просто он знает конъюнктуру и в какой-то степени близость к своему стилю. Его же лучшие качества, чутье подсказывают, что это обычное, проходящее, а то, что делаю я, вызывает у него настороженность, с одной стороны, и интерес. Он не может не чувствовать моей силы. Относиться ко мне он может как угодно, но как человек незаурядный осознает, что что-то во мне есть, и это важно.

Явление… Сквозь слезы, душевные истерики шепчу: я останусь, останусь. Я обречена остаться. Не мимолетность, а жизнь, полная радости, которая будет сама по себе интересна. Ну что мне делать с этой бесконечной убежденностью в своей особенности? Это в крови. Я не способна отделаться от этого присутствия во мне, чем дольше, тем больше. Я не самоупиваюсь, я даже страдаю, т. к. не удовлетворена своим настоящим, отсутствием какого бы то ни было уровня окружающих меня. Меня оценить и дать отклик может только равный. Приятно поклонение толпы, но и ничтожно. Зачем оно мне? А беседа с человеком, понимающим самую сущность моей поэзии, так нужна мне. Я истосковалась от консервирования в себе своих мук и сомнений. Будто толку сама себя в ступе. Сколько это может продолжаться?

…Сердце рассыпалось на бубенцы…


Ритм диктуется самочувствием. Я обычно не знаю заранее о нем. Он приходит сам, подчиняясь мелодии чувства. Иногда (очень редко) я, напротив, слышу вначале ритмическую структуру будущего стихотворения, а слова и впечатления ложатся на уже готовую партитуру. В любом случае истинность и глубина настроения сохраняются. Просто это разного рода вдохновения. Но природа их – едина.


Гр., сколько может длиться эта пытка неизвестностью, эти дни и годы без дна, куда уносятся лучшие сны и стремления. Гр., некрасивый мой, прекраснейший, обаятельный, с чеширской улыбкой и бессонницей, с песнями и пьянками, откровениями и издевательствами, единственный человек, ради которого готова жить. Если бы ты знал, как дорог мне каждый миг памяти о тебе. Может быть, эти воспоминания – лучшее, что у меня есть. В последние дни ты все навязчивее и горче напоминаешь о себе, я не могу отделаться от тревоги за твою судьбу. Два с половиной года прошло, а все во мне так же остро и чувственно, как тогда, ничуть не утих этот сумасшедший пламень, все так же сжимает сердце и охватывает наитягчайшая из печалей. Обреченная, смирившаяся. Почему так нелепо не вовремя расстались, хотя разве расставания бывают вовремя?

Как же я страдаю. Это живет во мне на уровне души, когда невозможно сказать более-менее связно, но все существо переполняется такими вихрями, громадностью догадок и узнаваний, что можно, только закрыв глаза, слушать в себе эту хаотичную мудрую симфонию звезд и планет или улыбаться. Люблю тебя, какой ты был тогда, неровный, весь из резкостей, сам себе непонятный. И грустно тебе было часто, чаще всего от неразберихи в самом себе, в своих чувствах и привязанностей. Из-за меня тоже. Тоже. Но ты же сильный. И ты слабый. И еще мне тысячу раз все равно, какой ты. Я люблю тебя за то, что ты есть и именно такой, невнятный и испорченный. Время меняет людей. И как изменилась я с момента нашей последней встречи, а что с тобой, «моя лучшая из ошибок». Я обречена распутать клубок этих вопросов, как бы плохо ни было потом. Ты мне нужен, и ничего с собой поделать не желаю. Я просто люблю.

Мне ведь не надо многого. Просто знать, что ты живешь и тебе не совсем отвратительно жить. Просто знать. Так мало. Боги, подарите мне эту малость. Заверните в рождественский кулек вместе с успешной сдачей сессии и положите под елку. Праздники кончаются, но моя любовь остается. Я не избавлюсь от нее. Мне так нужно. Просто знать.


28.11. Сегодня снова Ш. был в ударе. Очень хорошо говорил про театр и критиков. Какое счастье учиться у таких людей. Он, кстати, преподает также в ГИТИ-Се. Так что опытный педагог. Чудесный, элегантный. Я зря не записываю за мэтрами слова, жалеть буду потом. Они останутся. А моих свидетельств мало.

Уже сейчас болею от страха за предстоящее чтение работы в понедельник. Муки мои! Мне кажется, что скорее планета прекратит свое существование и провалится в хаос, чем мое чтение будет успешным. Все, кто читал, уверяют, что хорошо. Но что мне до этого, если наше отделение безнадежно. Что все больше людей не выносят меня. Они просто начнут вгрызаться в это нежное создание и прекратят его существование своими нападками. Хотя, что я говорю, оно живет и будет жить. И останется. Просто не может быть иначе. Но от этой уверенности страх не становится меньше. Он парализует меня. Так трудно общаться с нашими бойкими. С некоторыми людьми могу быть полностью раскрепощенной. Человек 5-6 у нас. Остальные же – безнадега. Особенно Д. Просто не выношу ее органически, и она, видимо, тоже. Настроена так же. В ней я чувствую неистребимое плебейство натуры. Сейчас наши девушки вошли во вкус, все более явственно ощущают себя «театралками» как разновидностью творческой публики. Это даже не очень-то осознанно, по крайней мере, не у всех. Но для меня, это худшая из богемной публики, которая только может быть. Противоречие внутреннее нарастает. Или я сама нагнетаю его? С таким настроем я совсем изведу себя к понедельнику. Если я так отношусь к ним, чего же ожидать взамен?


29.11. Снова была на «32 мая. Город мышей». Мне по-новому открылось их творчество. Сегодня они были особенно выразительны. Добавили ряд деталей, более связующих эпизоды в единое целое. В душе звучит нежная трогательная музыка. От нее тепло. Все кажется таким мелочным по сравнению с этим праздничным хулиганством. Хотела проверить свои чувства и не только укрепилась в уверенности, что эти ребята – талантливы, но еще больше влюбилась в них. Как чудесно, что есть их театр. Я им пророчу большое будущее. Как же хочется познакомиться. Вот, вроде рядом, рукой дотянуться можно, а недоступно до боли. Не буду же я подходить и надоедать комплиментами. Меня должен представить человек уважаемый и приятный.

Давала Инке читать работу по этому спектаклю. Вроде ей понравилось. «Вроде» – потому что всех подряд подозреваю в неискренности.

Мне так плохо сейчас. Все внутри сжимается. От апофигея к безумию. Спектакль сегодняшний мне открыл такие глубины, о которых хочется написать особо. Добавить к уже существующему или написать новый этюд.

Завтра я могу разбиться о равнодушие и неприятие. О хорошем вообще не думается. Мне странно допустить такую мысль, что им может действительно понравиться.


Ах, все-таки должна про это написать. Сегодня был сон. Какой-то огромный зал. Столовая, скорее, что-то среднее между нею и рестораном. Очень высокие потолки, колонны. Такое ощущение, что мраморная отделка стен. Величественное здание. Будто дворец. Я с кем-то, не помню, возможно, Инка. Заходим, проходим к одному из столиков. Подойдя к столику уже, обернулась. В дверях стояли слева направо: Сашка, Гр., Рустик. Рустик в зимней шапке-ушанке, пальто. Такой странный, непривычный, очень изменившийся. Я его не сразу узнала, сначала даже приняла просто за какого-то незнакомого парня, т. к. все мысли были сосредоточены на Гр. Обожгло. Очень точно помню свои чувства. Один из наиреальнейших снов. Внутреннее состояние во сне было такое же, как у меня теперешней. Так же думала о нем. Но такое ощущение, что по времени это событие отстоит в будущее. Ребята очень повзрослевшие. Сашка возмужавший, похорошевший. Рустик сосредоточенный на чем-то своем, с умными печальными глазами, его лицо стало одухотвореннее, и даже что-то трагическое появилось. Очень изменился Гр. Мне он показался таким красивым. Черты лица несколько смягчились, и появилось что-то благородное во всем его облике.

Мы не разговаривали, не подходили друг к другу, просто хорошо было оттого, что, наконец, просто увиделись. У меня захватило дыхание от предстоящего счастья. Хотя довольно странно мы все себя вели. Во сне все было не так однозначно и определенно, как в моей записи, масса душевных оттенков, смысловых интонаций, легкость переходов в самочувствии и глубина, не подвластная нашей земной логике, вся эта огромность впечатлений, не объяснимая, но осуществившаяся во мне, оставила чистое сознание вещего сна. Не знаю, в чем именно это отразилось. Просто тихая и радостная уверенность: что-то будет. Гр. посылает свою весточку. Судьба смилостивилась. Ведь не хотела. Как не хотела! А сейчас, прислушиваясь к себе, нахожу что-то новое в изменившемся самочувствии и в самом мире. Раньше, когда думала о нем, этого не было. Даже и не надежда. Просто будто повернули на полоборота ключ, и открылась ранее безнадежно захлопнувшаяся дверь. И в щелочку (больше пока нельзя) ворвался свежий воздух. Мне так легко и приятно было, когда проснулась. Не сразу поняла, что это сон. Лежала и радовалась: наконец-то увиделись, пусть и не поговорили. Теперь все будет по-другому. И этот спектакль с его завораживающим ритмом и чуткой музыкой так близко. Будто тоже из сна. И вдогонку ему. И намек мне: не забывай, мы здесь, мы всегда рядом, твои двойники, сны судьбы. И помни о нас. Мы не оставим тебя. Такая поддержка так редко. Но я все поняла, это действительно напоминание. И его тоже.

Так остро вдруг почувствовала – что-то изменилось. Испытание кончилось. И не только любовью. Вообще отпустили на свободу сердца и мысли. А этот чертов страх? Да так, оставим. И правда, все во мне и вокруг меня другое. Я – другая. И такая же, вроде. Но зыбкие неуловимые изменения я чувствую все кожей. Это только начало. Я знаю. Боже мой, наконец-то. Теперь я не ошибаюсь и не боюсь об этом говорить. И по крайней мере, до марта мне обещано это другое. Дождалась все же. Не сломалась. И контакты с ними совсем другие теперь. Я общаюсь подсознанием, не диалог, а прикосновение пауз. Выдохнула меня печаль. Не смогла одолеть. Почему не боюсь об этом писать? События могут быть разные, не лучше и не хуже,

чем раньше, во внешнем мире все останется прежним, и ни на йоту не изменилось, только я – другая, и во мне появилось что-то, чему не могу дать названия. Неужели и правда? Да. Сердце замирает и сомневается. Но интуицию не обманешь. Наезжайте, ешьте, бейте меня, житейские бури, я – другая. И я осталась.

Шли вечером с Инкой по расцвеченной огнями Тверской. Такая нежность нахлынула к Москве, к судьбе за счастье жить здесь. Ну, конечно, боюсь завалить сессию. И что мне делать с моей ленью и легкомыслием? Надеяться на случай? Другого выхода, видимо, не предвидится. Сделаю все, что успею. Единственно возможный ответ.

Так странно чувствовать себя будто заново родившейся. Во мне продолжает звучать музыка. Это дорожка в мое будущее, еще одна открывшаяся даль, еще одна ступенька вверх. И, похоже, перешла какой-то важный предел. Я говорила как-то, что будто блуждаю между уже пройденным и предстоящим. И в этом невоплотив-шемся междумирном пространстве заблудилась, как в трех соснах, и не могу преодолеть его тяготения и подняться выше, к какой-то новой эпохе (в масштабе одной судьбы), но и спуститься, конечно же, не могу. Так и болтаюсь «между небом и землей». Так длилось долго, мне казалось, слишком долго. И вот, неужели конец? Неужели пустили? И сама выдержала груз испытаний? Боюсь ли завтра? Да, конечно. Но…все мои сомнения также останутся при мне. Но…я – другая. И я осталась.


Ночь. 1.20. Уже, собственно, 30 ноября. Последнее время ложусь постоянно после двух часов, а иногда и после трех. Безумие, конечно. Недосыпаю. Наверное, дурнею. Но слишком интенсивен ритм. Ах, не успею подготовиться, как следует, к сессии.

Жду, сама не зная, чего. Встречи? Известия, счастья?

Почему сейчас так много и так часто думаю о тебе? Очень много и очень часто. Странно, столько времени прошло. А сейчас снова это всплеск воспоминаний и надежд. Ты помнишь меня? Ты помог мне справиться с трудностями: благодаря этой весточке я ожила и стала новой. Спасибо тебе, листопад мой непутевый. Ветер вероятностей, подскажи мне, когда встреча. Вспоминай хоть мгновением, хоть намеком на воспоминание. Что бы тебе ни снилось, знай, это я возвращаюсь.

Выхожу из дома. В пустоту обреченности. С осознанием своей «гениальности», уверенностью, что ее не поймут, и с надеждой непонятно на что. С Богом!


3.12. Что мне делать? С моим чудесным настроением, с моим несносным легкомыслием и богемностью и с моей ленью? Я не учу совсем, сажусь читать, но надолго меня не хватает. До зачетов – 3 недели.

Работу свою, кстати, прочитала успешно. Судьба на этот раз выручила. Не было ни одного человека, при котором я тушуюсь. Приятно, когда нравишься.


Надо объяснить, что значит для меня Москва. Сейчас начинаешь понимать ценность явлений, когда есть опасность их потерять. Но я уверена, что моя судьба связана с Москвой. И ничего не могу с этой уверенностью поделать.

Настроение: сегодня теплее. Снег размяк. Коричневыми жалкими ошметками тревожит взгляды. Декабрь было забастовал. Но ворвались в мою душу и растопили окружающий город надежды. Всепоглощающая надежда на избавление от бу-ден. Да здравствует май и его свита. Но это лишь сон. Где снова мой единственный смотрит на меня так, что хочется разрыдаться от счастья, потеряв голову, выбежать на крышу, на тающий снег, взмахнуть руками и исчезнуть в ночном небе, где сахарные песчинки звезд едва проглядывают из-за световой блокады городских фонарей. Я еду в метро, иду, дыша разнеженным декабрьским воздухом, думаю о тебе, мой любимый, и о себе (моя прелесть!). Мне так много хочется сказать этому городу. Ему обязана своей легкомысленной, безалаберной и талантливой жизнью. Все, о чем мечтала, он подарил мне. В воздухе – пережитые печали и боли, сожженные временем грехи, и пламя моего сердца ни на миг не гаснет, не уменьшается. Я всегда любила Москву самозабвенно. До болезненности. Я так любила все те старинные великолепные дома в центре, цветущие вишни и каштаны весной, людей, о которых любила выдумывать всякое, породистых собак, которых эти люди выгуливали. Я наслаждалась ароматнейшей атмосферой центра, тихого, аристократичного, вечно юного. Я навсегда хотела остаться там, но это было невозможно, и когда наступало расставание, мне было бездонно, будто я прощалась с любимым человеком. Москва для меня была и вдохновением. Сколько лирических, пронзительных, крылатых стихотворений выпархивало на листы и начинало жить, благодаря ее величеству городскому очарованию. Я болезненно и ревниво относилась к ее отношениям с другими. Мне хотелось особого права – быть приближенной. И вот я – в Москве. Более того – живу в отдельной квартире одна. Свобода действий, мыслей. Учусь, отдыхаю, работаю (пишу). И чувства мои к городу стали глуше, нет, не потухли, не уменьшились, просто, будто заретушировала жизнь их, перевела на задний план. Слишком интенсивно и по-новому закружились события. Слишком погрузилась я в эту гремучую смесь театров, новых знакомств, стихов, рецензий. Но иногда вдруг наплывала такая радость, такая огромная благодарность. Мне становилось легче, и я говорила себе: «Боже мой, счастье-то какое. Живу здесь. Что еще?» Теперь, когда боюсь потерять, особенно дорог город. Обожание и слезы. Я люблю тебя, декабрьский кудесник. Уже скоро Рождество. Ты оденешься в иллюминацию, запахнет, хвоей, апельсинами, и незаметно все почувствуют предпраздничную взволнованность, и это всеобщее счастье будет носиться в воздухе. Кутерьма предпраздничных дней кончится. Наступит праздник. Наступит Новый год. Москва подарит его мне. Она расцветет именами событий, она разгадает мое имя. Она усмехнется и пошлет воздушный поцелуй. Обожаемая. Вечно юная и беспечная, восторженная и насмешливая повелительница. Моя искренность известна тебе. И все свое творчество я посвящаю и тебе, наравне с Небом, мамой и Вечностью.


Такая легкость. Когда страх уже забыт. Вернее, он присутствует, но не в силах завоевать меня. Просто маленький комочек на дне сердца. И с этой обворожительной легкостью выскользнуть из университета в ладони заснеженных улиц? Проститься с уважаемыми и любимыми мэтрами? Сколько уже раз буря проносилась мимо, и все было так зыбко, что же на этот раз? Только начала входить во вкус, разохотилась учиться, попала в нужную душевную и творческую стихию. Цепенею от одной мысли о предстоящих зачетах, уже оттого, что они начнутся так скоро.


4.12. И все-таки как бы ни ехидничал Г., все эти Арх-ны и прочая и прочая, я в себе уверена. Удивительно, Г. нравятся такие бездарные работы, как сегодня прочитанная Ленкина на два «Собачьих сердца». Мне это показалось невыносимо скучным и банальным. Разговоры о наличии самобытных мыслей, которые не выигрывают от затянутой нестройной композиции, мне кажутся смешными. Эта рецензия в духе журнала «Театр» – длиннющая, бестактная и бездарная при внешней наполненности намеками на глубину. Это блеф, по большому счету (а только и можно, по большому). Это грустно. И мне все было ясно. Вообще, критика тоже талант (вот не ожидала, что так заговорю). Да, чтобы писать, мало ума и даже легкости пера – это приходящее и преходящее. Нужен особый дар, чутье. Что же получается, из нас 13-14 человек каждый – критик? Каждый умеет критиковать и делает это самобытно и тонко? Но это же нонсенс. Дай бог, чтобы из нашего отделения вышел хоть один путный критик, не говорю уже о явлении. Г. же похвалил Ленкину работу. Что, снова неискренность? Я теряюсь.

Про мою говорил много разного. И хорошего, и не очень. В целом же я поняла, что, умея оценить мою особенность и талант, он не способен согласиться с моей стилистикой и эстетикой. Ему бы хотелось, чтобы я написала классическую рецензию, с разбором и анализом, отделавшись от поэтических грез. Дословно он этого не говорил, но было понятно. Его интересует, «потяну» ли я другой жанр. Мне странно, что он об этом заговорил. Хотя моя работа – вне критики, она слишком цельная, сказала М. Кстати, только благодаря ей разговор вновь зашел о моей работе. Она напомнила, что мы не договорили в прошлый раз. Спасибо ей. Мне показалось, она по-настоящему оценила.

В.М. сказал, что моя работа рассчитана на людей, посмотревших этот спектакль, однозначно. Мне было больно слышать это. К тому же, это спектакль, говорил он, очень мужской, в нем не хватает лирической тонкой организующей нотки, которую внесла я. Именно поэтому, как сказала Люда, моя работа как бы продолжение спектакля, звучит единым духом и стилем. Это само по себе приятно. Но то, что он увидел в работе чисто женское, обидно. Он сделал на этом акцент. И мне кажется в этом не то чтобы упрек, но принижение жанра. Вот мол, женщина – влюбленность, нежность. Эти слова звучали обидно. Таково его отношение. Начинаю укрепляться в мысли, что он меня недолюбливает или просто побаивается почему-то. С другими ему проще, во мне же он что-то чувствует. Сумел разглядеть, но согласиться с моей правотой уже не может. Это не его вина (Боже, какая наглость с моей стороны!). Просто это разные поколения. Я не высокомерна, и я очень уважаю его творчество, но я также уверена в своей внутренней правоте и в верности избранного мной пути.

Если я ему напишу «обычную» рецензию, он успокоится. А если я вся – вне обычного, если из каждой строчки выглядывает свое? И требует…

И при всем при этом полное неумение строить свою устную речь на занятиях. Только с людьми, с которыми легко.

И.См. прочитала работу на Феллини. Хорошо. Гаевский покритиковал. Слишком обязывающая тема. У него слишком много личных переживаний с ней связано. И. пишет легко, образно и логично. Не чета Ленке. Как небо и земля. Но все-таки это тоже не настоящее. Хотя лучшее из всего, что я слышала от наших.

У меня такое чувство, что Г. раздавил меня (интонацией, подтекстом, откровенным снижением жанра), хоть это, видимо, не соответствует истине. Я устала ему говорить, что хотела бы показать «Ученым обезьянкам». Забывает. Неудобно навязываться. Такой горький осадок после его слов. Много умных замечательных людей вокруг, и так бесприютно. В какой-то степени приятно осознавать свою особенность. Или это снова мнительность? Или я – настоящая?

В последнее время особенно остро чувствую свою связь с теми, иными. Они иногда около меня. Они мне помогают. Или испытывают.

Они рядом. Значит, что-то случится снова.

Случится мне остаться. Во всех смыслах.


Я искренне не понимаю, почему рецензии А. почитают за нечто безукоризненное, совершенное. Признаю легкость пера и своеобразие подхода и то лишь потому, что в неплохих с ней отношениях и смотрю другими глазами на ее работу. Но девчонки, Г., М.? Боже мой, как немного нужно миру. Г. говорил, что в таких работах, как моя, все строится на угадывании, на метком попадании в цель (в данном случае тон и стилистику спектакля). Или попадаешь – или нет. Он говорил так, что попадание это происходит, возможно, случайно. В его интонациях это было. Я угадала, ну и что, мало ли угадывают, работа, конечно, замечательная, но везет иногда, случается. Случайность. Я так хорошо почувствовала эту его мысль. Его небрежное отношение ко мне. Мы так редко говорим правду друг другу. Только и приходится расшифровывать неискренние речи, которые все равно не обманут.

Горько. Я, было, порадовалась, что оценили наконец-то. И тут такой «разнос» (только для меня), хотя, думаю, в большей или меньшей степени все почувствовали иронию. Только вряд ли поняли, к чему она. Ведь говорилось и хорошее. Но переплетение этих оценок, мыслей, «советов» для меня очевидны – ему чужда моя творческая манера. Но он пока сам в этом не признается. Попросил написать что-то о спектакле, к которому я бы относилась более равнодушно, отстраненный рациональный подход и анализ. Было сказано вполне конкретно. И так насмехался. Даже вспоминать не хочется. Больно. Но благодаря моему изменившемуся самочувствию, меня не прошибешь.

Еще. Начинается медленная травля. Больше всех старается Арх. Боюсь, не выдержу и сорвусь на нее.


5.12. Были с Инкой в Доме Актера. Ребята из «Ученой обезьяны» снова очаровательно и непосредственно чувствовали себя на сцене. Еще раз убедилась, что они талантливы и перспективны.


8.12. Любовь сжигает меня. Почему так больно и пламенно? Одиночество извело. Какой-то просто тупик. Заниматься, готовиться к сессии – не в состоянии. Тихая паника и осознание полнейшей безнадежности. Мама снова уехала в Казань, и я одна. Думаю о своем несостоявшемся, не понявшим или, наоборот, понявшим слишком много. Я придумала его? Конечно. Но я люблю его? Бесчисленное – да! Я хочу любви как таковой или я хочу его любви? Тело и душа исстрадались. Безумие неизвестности, невыговоренности подтачивает последние силы.

Так нельзя, понимаю. Любовь делает меня одержимой ленью и тоской, увы. Но все во мне посвящено теперь ей. Не могу понять, почему вдруг этот рывок в страсть, это всеохватное безудержное чувство?

Я задохнусь от горячки любви. Она меня испепелит.


10.12. Когда так хорошо, писать не хочется. А действительно судьба не оставляет. Она особенная до счастья. Если есть за спиной такая поддержка – ничего не страшно.

Ах, декабрь. Вильнюс угадан!

Коньяк занимается в голове самодурством! Отмечала свою нетронутость! 2 года страданий – на пустом месте!

Для кого меня хранят? Что бы ни случилось с универом, моим незнанием наук, безденежьем, все-таки я победила. Все по-другому. Дождалась. Наконец-то. Декабрь, январь, февраль. Дальше неважно. Но эти – мои. Скоро дадут гороскоп.


14.12. Возрождение! Галочка! Как она умеет меня поддерживать. Она – моя хранительница, ангел мой.

Видела Гр. Господи, пытка моя. 2 с половиной года – муки незнания. И тут – случайно, в толпе, около станции моего метро. Опять не укладывается в голове. Как когда-то с Б., только здесь до безумия безнадежно: увидеть, убедиться, что действительно он, – и не заговорить, не подойти. Выглядит замечательно. Будто такой же, каким его оставила эту чертову груду времени назад. Все последнее время почти каждый день думала о нем. Тот странный сон… Он сбылся. Видела и не подошла. В этой огромной суматошной Москве, в этой бездне секунд, на моей станции метро! Что происходит в этом мире? Судьба, спасибо тебе. Я так хотела просто знать, что он живой и ему не совсем плохо. И вот – я видела его, слышала его насмешливый, как

всегда, голос, комментирующий что-то. Я знала, знала – вот он рядом, хорошо выглядит. Мой некрасивый бог! Боюсь, что потеряю разум. Но нет, я в порядке. Понадобилось всего 2-3 часа. Галочка так меня понимает, будто дышит одной и той же душой.

Это так много – знать, что жив и свободен. Это уже жизнь. Я счастливая. Мне доверяют.

Спасибо, я видела его. Он – есть. Как это много.

Кто мне поверит? Столько совпадений, примитивных киношных приемов на мою небольшую непутевую, но и гениальную жизнь! Через отчаяние и тьму твержу себе: все будет, как захочу, и уверенность сама пробивается, заполняет душу. Я до конца не в силах осознать произошедшее. Будто все это во сне, не со мной. Я видела Гр. Он стоял у освещенного ларька и что-то оживленно говорил попутчику. Было уже совсем темно, и его профиль, резкий, неповторимый, отчетливо был виден. У меня мысли стали мутиться. Я механически прошла вперед, оборачиваясь, хотела обойти ларек с другой стороны, но ноги несли дальше. Я оборачивалась, наконец, увидела, что они тоже пошли, пошла вперед, не соображая, где я, что я. Только одна мысль: он. Подошла к другому ларьку, у метро, быстро посмотрела, вернее, делала вид, что смотрю. Пошла дальше. В сознании бешено мелькали клочки восклицаний и истеричных выкриков: Как? Здесь? Не может быть! Столько времени прошло! Сейчас сердце не выдержит! Неужели он? Фантастика… Опять судьба… Счастье… Ужас… Невозможно… Как люблю… Безнадежно.

Что-то в этом духе. Или еще сумбурнее, не оформившееся в понятие, но существующее бешеным биением сердца. Кутерьма души и боли. Кутерьма предпраздничных лет?

Живет он в Москве? Я думаю, один из наездов, как когда-то. Столько прошло, а в нем будто ничего не изменилось. Это хорошо? Для меня – да. И представляю его себе всегда таким же. Он не умеет быть нежным? Я так боюсь натолкнуться на отпор. До чего все нелепо: я прекрасно понимала, что если сейчас не заговорю, потеряю прекрасный шанс. Какой там шанс, теряю его на глазах и делаю это сознательно. Совсем недавно было еще плохо. Но сейчас все во мне успокоилось. Я сильная. И возрождение, и любовь, и творчество. Я так много значу для мира. И как же он много значит для меня.

ОК, если не нужна ему, буду любить молча и на расстоянии. Но как же он мне нужен! Что-то изменилось в наших душах и мирах с того сна или даже раньше. И вот первый вестник этих изменений. Судьба напоминает: не забыла. Все по-другому, как иначе объяснить этот случай. Да не надо ничего объяснять. Живи и люби его.

Люблю… Могу утонуть в этом слове. Оно расцветает фиалками и розами. Люблю. Пусть я приснюсь тебе. Даже, если забыл. Только приснюсь.

Таким мгновеньям посвящают жизни, поэмы и все без исключения гимны.


18.12. Мне было странно грустно. Мне было гулко от переполнявших меня предчувствий и предположений. Я сдала первый зачет, первый в сессии и первый в жизни. Был четверг. Мой день. К. сказал, что у меня литературные способности и кроме красоты еще масса достоинств, у меня «подвижный ум», и очень жалко, что я не ходила на его лекции. Я сказала, что болела, спросила – будет ли он еще появляться в универе, организовывать встречи со знаменитостями. Ответил: конечно. Мне было так необъяснимо странно. Он сказал, что мне обязательно надо писать, работать, учиться. Мне кажется, я хорошо улавливаю его отношение: он очень расположен ко мне. Смею предположить, больше, чем к другим. Но опять же: все зависит от меня. И он это понимает. Я всегда так любила. Я слышу свое будущее оно великолепно и трагично. Я получу все, чего добиваюсь, и буду страдать, как никто. К. в своих интонациях тоже подчеркивает свое особое отношение ко мне и говорит о моей особенности. Я предполагаю даже больше, но пока помолчу.

Сегодня сдала English. Нельзя расслабляться. Но откуда такой апофигей? Полное спокойствие. Безнадежное. Ведь впереди – самое сложное. Сегодня полтора часа просидела в ист. библиотеке. Прониклась идеологией зарождающегося самодержавия, читала про Ивана Грозного к зачету Кантора. Особенно напрягаться не имеет смысла. Сдам, не сдам – не смертельно. Его зачет – не обязателен, хотя на факультете больше всего из-за него трясутся.

С. К. больше не будет у нас преподавать. Бесконечно жалею. Он говорит, что у нас недостаточно подготовки. Просто ему не интересно. И некогда. Мне так больно. К. спросил, какие у меня отношения с С. К. и М. Е. Обратил внимание, что занятия С. К. мне особенно необходимы. Вот, не ценю его, а попал в самую точку. Он был грустный, когда смотрел на меня (до чего хорошо смотрел!). Я невыносимая кокетка. Мне нужно поклонение абсолютно всех? Наверняка К. общался с М. и Г. и знает от них о моей работе и ее достаточно высокой оценке. Смею заметить, на данный момент в отделении пока мои работы стоят особняком. Странно, грустно и счастливо. Я шла в четверг из универа по теплой не по-декабрьски Москве, во мне звучала нежная трогательная мелодия. Я не искала объяснений щемящему и завораживающему ритму моих догадок и чувств. Я просто шла, упиваясь своей свободой и легкостью. Просто шла по любимому городу. «Это только начало», – говорил К. летом. Продолжение следует.


Конечно, зачеты и экзамены – … и т. д. Но почему, почему так странно спокойно. Счастливо спокойно. Без экзальтации. Как когда-то.

Вечер. Вороново крыло. Вроде распутываю свои сомнения. За окном – ненаглядная смеется измена. Мне изменила печаль. Я изменила Вам, мера. Мода плыть по теченью судьбы. Мода просыпать первую лекцию. Нестись в водовороте мглы и отчаяния и гадать по звезде и замаливать грехи. Вот и наступила новая эра. Ночь на тарелке, пахнет какао. В стольких зеркалах умирала зима, а в моем расцвела именами и пела. Пела, пела о чем-то знакомом, но слов разобрать сама не сможет. Весна расфасовывает столицы в лужи, фиалковые заросли строчек непрошеных. Дождусь наконец-то отречения боли. Она снимет завесу и исчезнет в тумане. Туман рассеется. Ночь прошла. Утро испачкалось пыльцой Рождества.


20.12. Ничего конкретного тебе лучше не знать. Но следующий год для тебя – год твоего становления как профессионала. Ты войдешь в тот круг, к которому стремишься. Ты поймешь, что такое признание. Желаем тебе много творчества и счастья. Го д не то чтобы твой, ты сама диктуешь условия окружающему. Улыбнись. Ты и не ожидаешь всех тех подарков, которые тебе предназначены в ближайшие дни. Не упускай шанс – время благоприятствует тебе. Все получится. Мы в тебя верим. Помогут тебе твои таланты.


24.12. Ну вот, предпраздничная кутерьма кружит голову. Так легко и празднично. Два «но» – мало денег и одна. Но я умею справляться с такими мелочами. Главное – хорошо, по большому счету.

Рождество – любимейший мой праздник. Вкусный, мягкими еловыми лапами лелеет, лепит снежинками сказку-быль о моих озарениях. Бог, мне приснись. Пахнет мандаринами и шоколадом. Моды просматриваю, иду в кино, кидаюсь к празднику, как на обещание, что в будущем все будет светло.


Как же я рада, что есть этот день расчудесный. Не оставят меня печальной. Henry, are you remember me? Оставайся таким же очаровательным парнишкой чопорной страны. Мы же встретимся. Когда-нибудь. Дождь измучился и уступил солнечному лучу. Чудо солнечное на этих улицах. Я к тебе лечу.

С Рождеством, Элен! С рождением нового самочувствия! Ты выдержала испытания. Ты достойна награды. Дальше – будет большее счастье. Ты не можешь ощутить сейчас масштаб событий. Но это уже присутствует в атмосфере вокруг тебя. Следующий год посвяти учебе и работе – профессиональной деятельности, и будь уверена, попадешь в десятку. Это год успехов твоих.

Любовь? Разное. Проблем не будет. Появятся поклонники. Тебя это не сильно будет интересовать. Будет. Влюбляться будешь.

Го д нелегкий, интенсивный и стремительный. Главное – не упустить шанс, не опоздать, остро чувствовать время и делать вовремя все предназначенное. Март – переломный месяц, тебе будет сложно, но если выдержишь, все пойдет «в гору». Основное сама будешь чувствовать.

Укрепишься в своем имидже, станешь увереннее и изящнее. Ты – сама элегантность и благородство в недалеком будущем.

Нужное самочувствие – то, что сейчас. Ориентируйся по нему.

Пусть тебе снится воплотившийся Бог: в слово, в музыку, в красоту души и тела. Ты стала настоящей и можешь просить. Да, будет. И еще. Скоро узнаешь.

Счастья и разностей, кутерьмы предпраздничных дней. Лети, люби, совершенствуйся, оставайся. Мастер.


25.12. С Рождеством!

Темный день. Все мои предчувствия сбылись. Все догадки оправдались. М. выдала сегодня такого «трепака» (словесного), что трудно опомниться. Это было достаточно резко и зло. И я поняла: то, чего я так боялась в начале уч. года, свершилось. Они в нас «разочаровались», мы – не то. Ошибка вышла. Интерес пропал. Прохлада уже пробежала. И воздвигнута стена, точка. Я начала это чувствовать несколько недель назад. Хотя, если честно, я всегда где-то в подсознании подозревала о подобных последствиях. Мы – не умеем себя вести, мало знаем и мало хотим знать. Теперь нам дали список книг, и занятия будут проходить более организованно. Короче, нас поставили на свое место – учеников, и ни на йоту больше. Больно. Почувствовать свободу, и тут с размаху в холод отношений. Хотя, видимо, внешне все останется, как было, пропало что-то во мне, Варе, Ане. Мы очень долго разговаривали с Варей на эту тему. Для нее это большой удар. Она жила только нашими очаровательными импровизациями и семинарами. Мне легче, я могу обратиться к себе и в себе найти силы. Тем более для меня это – не неожиданность. Но «я знал, что будет плохо, но не знал, что так скоро». М. здорово обидела лично меня и, конечно, всех нас. Она хочет самоутвердиться, понимаю, почувствовать себя педагогом, но мелковато все это. И в оценке ее я не ошиблась.

Вообще, все это грустно. И в который раз понимаю: никому нет дела до твоего «я» и все придется пробивать самому. Снова появилась здоровая злость, азарт и стимул к достижению новых целей. Я никому ничего не хочу доказывать. Я хочу уважать себя и уверенно утверждать, что я сделала в карьере все, от меня зависящее.

Все-таки масштаб останется масштабом. М., при всей своей безусловной огромной начитанности и эрудиции, ограничена. Жалко ее.

Г. Интеллигентен, умен, очарователен, вдохновенен. Эрудиция безупречна, настоящий профи. Холоден, равнодушен, загораясь и увлекаясь, с течением времени остывает и теряет интерес к предмету недавних восторгов, не глубок. Боже, больно.

Еще. В следующем году будет еще набираться курс и опять к В. М. Мы будем заниматься все вместе. А через год снова, и все это – один курс, один семинар. Самая гнусная новость. Кто мог додуматься до такого? Это нонсенс. Нет, это бред. Они снова не рассчитают своих сил. Ошиблись с нами, хотят найти свеженьких. Как это вообще можно представить эти совместные занятия? Даже не хочу думать. До того нелепо.

У меня даже возникла мысль самой уйти. Но нет, фигу, если не вылечу из-за экзаменов, буду учиться. Мне нужно образование. И я добьюсь всего, чего хочу. Сдам экзамены и попробую пробиваться. Если бы еще с квартирой была гарантия. Но ладно, у меня хватит сил все это выдержать. И я еще растоплю холодное сердце, только тогда мне это уже не будет нужно.

Все-таки обидно за нас, за себя особенно. Но я же сильная. И уверенность осталась.

Мэтры не захотели стать большим, чем педагоги. А значит, так называть их больше не буду. Ну что же делать? Снижают жанр наших встреч. Не духовное родство, а учеба. А что такое учеба в том смысле, который нам навязывают? Маленький комочек смысла, а все остальное – талант, творчество, сила вне этих рамок, увы. Что ж, они выбрали. Это их право, обидно за них. Не разглядели, не поняли, не захотели понять. Уважаю их так же. Но личного чувства поубавилось. Хотя не сомневаюсь, все это у меня еще впереди, только, видимо, у них заканчивается. Простите мое самомнение. Я не оправдываюсь. Я только учусь быть равной и не терять достоинства, когда оскорбляют.

Пощечины слов, сдвинутых бровей, пощечины гадкой неуютной атмосферы, нагнетение взаимных упреков и обид. До чего мелко. Прощайте. Здравствуйте. Простите.


27.12. Д-ва – дрянь провинциальная. Мелкая шкурка богемной мишуры.

Все окружающее в иллюзорном свете от моих самочувствий, случайностей, ожиданий.

Предпраздничное время судьбы. Или праздник, длящийся бесконечно. Меня трудно сейчас сильно расстроить, всегда остается что-то важное, не поддающееся житейским и эмоциональным бурям.

Университет всегда будет на обочине моей жизни. Я не буду растворяться в нем, как Варя. Не умею.

Древней Греции древняя грусть. Что может быть проще и изысканней одновременно? Если бы моя жизнь, как эта чарующая строчка, была упоительна в своей благородной аристократической простоте. Тишина. Это взгляды загадали из фраз придумать себе мантии царские.

И чужого не жаль. А жаль сомнения. Между адом и раем. В пустоте безголосой пробуют поменяться лицами. А одна на всех строчка. Между адом и раем. С небывшей судьбой.

Память. С. К. испугался быть просто любимым преподавателем. Ему не нужно наше преклонение. Живет своими заботами издательскими, обожает работу. Ему спокойно и не хочется изменять свою жизнь, отгороженную от суеты улиц. Только на мгновение пустили нас к себе. Думала: мэтры, а это лиц холодный улей.


28.12. Звонил Б., поздравил с Рождеством и Новым годом. Называл меня на Вы. Так смешно. Все такой же. Мелковато и нелепо. Я все решила правильно.


Зачеты сдала. Даже не верится. Казалось кошмаром, а на деле – ерунда. Теперь самое трудное – три экзамена. Заниматься, конечно же, не способна. Снова валяю дурака и прохлаждаюсь.

«Бессонница. Гомер. Тугие паруса…»

И странно ложна мне грусть моя. Нова и как вчера.

Мысли на этот момент: Гр., экзамены, наша встреча, предчувствие будущего, экзамены, праздник, восторженное ожидание подарков, судьбы, стихи, любовь, жизнь, любовь к жизни, любовь к любви, мой неповторимый хулиган и циник, экзамены, ужас – и в этом жизнь? Живу на перекрестке души и света. Встречаются, расходятся, балуют перевоплощением разбуженных смыслов. Меня зовут за океаны. Я изменяю голоса своих дней на ходу, случайно. Но нет, это свыше. Закружит в беспамятстве меня весна. И любимый простит мне мои капризы. И даже скажет: ты мне нужна.


31.12. День прошел мимо. Будущее – через дорогу звезд. Я люблю эту странную жизнь. Серьезную и хохочущую до слез.

Вчера была на дискотеке в ГЗ МГУ. Так несолидно. Но великолепно провела время. Пили шампанское, ели шоколад и торт с Инкой и Андреем и Володей – друзьями Антона. Прекрасная импровизация. Сама дискотека – полная отключка. Обожаю такое бешенство. Видела Влада, он танцевал с хорошенькой девушкой. Они были счастливы, целовались, танцевали чертовски классно. Полное раскрепощение и свобода. Она очень непосредственна. Красиво выглядели.

Такой денек, вернее, вечерок перед Новым годом!

Настроение тихой радости. Спокойная уверенность, что все, о чем мечтаю, сбудется. Состоюсь и как личность, и в творчестве, и будет и любовь. И ожидает впереди многое. Не только хорошее, противоречий будет немало. Но, несмотря на все это, радуюсь. И вроде страшно за предстоящие экзамены, но уверенность в себе непоколебимая остается. И не жалко, что нет рядом сейчас шумной дружеской компании и любимого человека. Не жалко. Ведь знаю, все это еще впереди. И следующий год будет именно таким, бурлящим, тревожащим праздником, заманивающим в сети ошибок и шлющим воздушные поцелуи и счастливые случайности.

Жизнь в Москве. Приемы. Премьеры. Показы. Съемки, записи, публикации. Разочарования, ошибки, потери. Любовь, счастье, одиночество. Учеба, работа, конфликты. Победы, поражения, уверенность. Ночи, полные нежности и очарования, и ночи, полные головной боли, тишины и прозрений. Дни, умиротворенные, отдых, горы, благополучие и дни бешеных темпов, напряженного труда, борьбы и энергии. Гнев, новости, узнавание. Я не хочу терять вас, но я уже другая и выдержу. Уважение, обретенное большой ценой, и творческое сотрудничество с равными по интеллекту и таланту. Стиль, изыск, салоны, машины, коктейли, поездки. Дикая усталость. Злость, бессмыслица. Лепит судьба сама себя. Легче, легче, легче. Я слушаю свой голос. Я сама его создаю. И вы узнаете обо мне. В ночь новогоднюю загадаю славу свою.


Поздравляю! Лелею! Радуюсь! Лейтесь струи рек с гор судеб. Любви тебе самой загадочной, работы тебе без берегов. Успеха тебе наитишайшего, не обижайся, о славе после. Живи и тихо радуйся, что есть ты у мира. Вспомни вечера безумные, и, когда смотришь на любимого, благодари свое сердце. Оно великое, и дано ему передать от нас огонечек золотого солнца. Пусть тешит его наше внимание. Посмотри в глаза мне. Это зеркало. Это судьба. Это ты. И слава придет, задумчивая, сядет, помолчит. И вдруг громко разразится аплодисментами любви. Ты слышишь? Любви. Запомни – любви. И твой успех у нее ищи. И не бойся жить. И не бойся быть смелой. Поддержит тебя твой талант и чудо. Мастер.


Вот и все. Снова в путь. Верь, надейся и пой. Любовь спасет. Но ты слишком самобытна и ценна для нас, мы многое простим и не будем мешать твоим снам. Не те. Новые.

1993 год 

15.01. Все. Экзамены позади. Позади безумства и испуги. Афродита мне помогает. Я счастлива. Такие высокие покровители!

Каникулы! Каникулы! Так счастлива. Все эти пакостные тревожные дни кончились. Не просто сдала сессию, а хорошо сдала: 5, 5, 4. Если еще учесть, как неровно я ходила на лекции в семестре и откровенно ничего не делала, заниматься начала только во второй половине декабря, то это просто великолепно. Покровители не оставляют. Тысячу раз спасибо им!

Погода омерзительная, но все это не имеет ко мне отношения. Я свободна. И могу приступить к выполнению всех клятв и обещаний, которые дала себе при условии, что не завалю сессию.

Во-первых, узнать о Гр. Сейчас пламень утих несколько, но желание узнать, что с ним так же сильно.

Во-вторых, взяться за дела.

В-третьих, театры, «Ученая обезьяна» etc. Тут все ясно. Г. не поможет напечататься, как и никто другой из преподавателей, нужно действовать самой.

Вообще, чувствую силу, энергию, много и планов, и мыслей.

И что я буду теперь делать всегда – отправлять культ моей покровительнице и заступнице. Я слушаю Вас.

Главное, в чем твоя обязанность – оставайся такой же искренней в своих чувствах и мыслях. Ты должна избавиться как от комплексов неполноценности, так и от излишней гордыни. Ты должна быть благородной, леди высшего света. Это очень, очень трудно. Ты не предполагаешь, какие еще испытания ждут тебя. Но пока ты на пути к своему идеалу. Если сдашься и закапризничаешь, может плохо кончиться для тебя. И мы тебя покинем. Ты должна обещать, что будешь всей душой стремиться к осуществлению мечты и вести себя во всех проявлениях достойно. Вперед, к новому. Лучшего времени не найти.


16.01. Мне иногда кажется, что все, что происходит со мной, это сон, я теряю ощущение себя и времени, размыкаются жизненный круг и пространства, и мне странно. Но тут же радостно и чудесно. Вот я сдала экзамены, остаюсь в Москве. И живу здесь, и учусь, и схожу с ума, и болею. Все вместе, неразрывно.

Какое счастье, что я все это могу испытать, все то, к чему стремилась. Жизнь в Москве, не зависимая ни от кого, полная самостоятельность. Учеба в замечательном вузе, о котором только мечтать можно было, а я вот поступила и успешно сдала первую сессию. Да еще не просто на обычном факультете, а на театроведении. Самые несбыточные грезы оказываются явью. Возможность общаться с прекрасными талантливыми людьми. Кто-то, возможно, воспринимает это как само собой разумеющееся. Да и я сама порой считаю. Как же иначе. Мне с моей особенной судьбой туда и дорога, в этот блестящий мир. Но, боже мой, как же я благодарна жизни и судьбе за это огромное счастье. Спасибо. Спасибо. Я кланяюсь, я горда оказанной мне честью.

Иногда думаешь о своей теперешней жизни, и трудно поверить, что не сплю и что вообще, это я. Наверное, это мешает добиваться большего, реально смотреть на вещи и пробовать себя в новых сферах. Я так рада, что теперь еще на 5 месяцев – я москвичка (хоть я всегда себя считала москвичкой). Неважно, что будет с этой квартирой. Уже то, что я живу здесь (в январе будет 5 месяцев), великолепно. Я все равно что-нибудь придумаю. Счастливо спокойна. Как когда-то.

Надо жить так, будто всех моих комплексов просто не существует. И при этом сохранять деликатность в общении, благородство и изысканную простоту манер. У меня просто нет другого выхода. Если хочу покорить столицу и даже больше. Но об этом пока рано.


22.01. Стихи Бродского кружат мне голову, заставляют забыть обо всем вокруг и плыть вместе с автором по течению любви, изысканности и вдохновения.

Перечитываю дневники, удивляюсь иногда глубине своих мыслей и умению их удачно выразить. Странная моя особенная жизнь. Сейчас очень трудно заставить себя писать в дневник, довольно спокойное внутренне состояние и не хочется копаться в своих грехах и мыслях.

Москва великолепно умеет быть кроткой и задумчивой. А то вдруг закружит в суматошном вихре снежинок. И хохочет, и подтрунивает. Я люблю эту непредсказуемую и насмешливую красавицу. Она умеет быть разной. Она всегда остается собой.

Москву люблю до слез. До обезоруживающей весь мир улыбки. Просто бродить по любимым районам, дышать теплым сырым воздухом и улыбаться непроизвольно, потому что столько благодарности к этому городу.

Вот подумала: когда хорошо, мне уже становится скучно. Нужно всегда, чтобы во мне что-нибудь происходило. Меня не поймут, наверное. Но постоянные изменения в душе стимулируют творческую мысль, подталкивают к поиску нового и делают судьбу, в конечном итоге. Я имею в виду перемены в эмоциях и мышлении, а не катаклизмы материального мира.


25.01. Я снова в Казани. И какая первая мысль? Нет, не то, что дома, давно не была, соскучилась. А о единственном человеке. Это город, где он живет. И я думаю о нем беспрестанно. Сердце ноет. На глазах то и дело слезы. Слушаю пластинки и думаю, думаю. Вспоминаю, мечтаю. Так хочется его видеть, что это становится смыслом жизни сейчас и никаких других целей нет. Все вторично, по сравнению с моим чувством. И именно то, что сейчас я так близка к нему, хотя, возможно, его и нет в Казани. Но неважно. Близко к городу, который нас связывает, который нас столкнул и разлучил. Все равно я ему благодарна. Вдруг еще не все потеряно. «И мы останемся жить в зеркалах»?

Однажды решила проверить чувства и обожглась, столкнулась с цинизмом и насмешкой. Но мне, видимо, этого мало. Я смогла найти кучу странностей в поведении, недоговоренностей, случайностей и убедила себя, что его отношение неопределенно, не то…на самом-то деле все иначе. Я заставила себя поверить в эту сложную и трогательную повесть о снах и предчувствиях. И это помогало мне жить. Я верила в нашу будущую встречу. Мне больно все это писать. Я не знаю, обманулась ли я или доля правды была во всех моих грезах. Не знаю, но мне хочется распутать клубок противоречий, каков бы ни был ответ, как бы ни печальна оказалась развязка у этой очаровательной и необратимой пьесы под открытым небом моего сердца.


3.02. Сегодня ездила к Нине Николаевне. 2 часа провела у нее, пили чай, разговаривали обо всем: наших ребятах, Москве, театрах, моей учебе. Что ответить Нине о личной жизни? Так себе. А вернее, хуже и придумать нельзя. Я все внутри исковеркала этой сумасшедшей безнадежной любовью. Господи, неужели ты не подаришь мне хоть немного взаимной любви? Что же поделать с моей беспокойной душой. Мало ей любви в самой себе. Так хочется видеть, чувствовать, радоваться.

Господи, тоска во мне слишком велика. Прости за любовь. Она сильнее меня.


4.02. Последнее время все происходящее со мной воспринимаю с позиций будущей судьбы. Состоявшейся поэтической судьбы. Все, что говорю, делаю, пишу, чувствую значимостью. Все это останется. Не могу отделаться от этих высокомерных замашек. Любая фраза, сказанная впопыхах, или оформленная в поэтическую сумбурность, или импровизированная в дружеской беседе, оставляет ощущение вечности. Трудно бороться с собой. Но ведь для меня это так и есть. Это вечность в пределах судьбы.

Сегодня была в редакции у Балашова. Беседовала с Кутуем. Он разбирал мои стихи. Такое бездонное непонимание смешит и пугает. Так же, как Винокуров, выдергивал строки. Называл их вычурностью, красивостью, излишней пышностью. Говорил, что надо избавляться от этого, идти к простоте образов и построений. Тем не менее договорились, что в мартовском номере «Казани» выйдет подборка стихов. Он отобрал «Кенигсберг», «Вильнюс», «И ты ушибся о мои испуги», «Вагоны и лица листая», «Тибетские мотивы». В этом отборе заметна тяга к сюжетным стихотворениям, с более четко обозначенной авторской позицией и отношением к изображаемому предмету.

У Балашова, видимо, нет своего мнения, и он вторит за Кутуем. Ему как читателю не хватает проницательности.

Кутуй в «Вильнюсе» заменил чашку кофе черным кофе. Банальность мышления, построенная на контрасте: черное – белое. Я не возразила тогда. А сейчас кажется этот образ явной бессмыслицей. И как сказала мама, именно это является искусственной красивостью.

Меня убивает их зацикленность на местном. Казань – центр всех задумок. Это замечательно, но, когда они опишут все памятники, музеи и известные личности, чем займутся? Обособленность, а не единый контекст разных культур. Мне кажется, у этого журнала нет будущего. Или ему грозит опасность стать дешевой провинциальной стряпней. Нет динамики, остроты, тонкости. Заказали мне статью о Казани и стихи про то же. Боже мой, как скучно-то! Я потеряла всякий интерес к этому изданию. Стихи на заданную тему… может быть, и выйдет что-нибудь, но, если нет внутренней потребности обращаться к этому, как же я напишу? Что может получиться, если чувства совсем не те, если нет искренности, любви и тепла? Я пишу так, как всегда пишу.

Неплохой допинг для будущих свершений. Меня надо иногда так «лупить». Но все-таки неравный разговор: во-первых, мне не давали сказать, перебивали, во-вторых, какой может быть спор, если человек абсолютно не понимает моей образности, совсем, обзывает любую, по моему мнению, простенькую метафору изыском. Это разные языки. Обидно, конечно, что пока так мало людей способно назвать своим то, что я делаю. Но я верю, что настанет это время. Возможно, я действительно изменюсь, стану писать по-другому. Кто знает. Я почти уверена, что придет большая легкость и светлость в мои стихи. Но и то, что пишу сейчас, достойно называться поэзией с большой буквы, а не снисходительного похлопывания по плечу. Когда я уходила из редакции, сказала: «Только время даст право называться судьбой». Только оно докажет или опровергнет мою значимость, мое ощущение огромности того, что во мне уже есть, что мне дано, огромности творческого потенциала.

Я меняю смыслы, меняю местами логические положения, обрываю мысль и часто без видимой связи с предыдущей строчкой говорю о совсем другом не от недостатка мастерства и воображения, не от неумения выразить, а от слишком многого в себе, от величины и важности переполняющих меня звуков и красок, предчувствий и отгадок. Не от скудости, а от щедрости. Логика не мысли, но взаимосвязанности чувств и ассоциаций. Пока все это не умещается, быть может, в гармоничность и понятий, и внешних форм (в основном для них, привыкших к классическим формам). Но я же живу, это приходит само.

Но в чем не могу себя упрекнуть, так это в фальши. Красиво? Да, конечно. Но это тоже жизнь. Пусть только моя. Она Вам чужая? Я не в силах ничего изменить. Это Ваши проблемы. Это вычурность? Для меня нет. Это мое видение, мои боль и счастье. Я красиво мыслю? Может быть, это пройдет или останется в чем-то – не знаю, но я – сформировавшаяся поэтическая индивидуальность. Можете не читать. Но за моей поэзией будущее, я знаю.

Простите, все Боги Вселенной, мою нескромность, даже откровенную наглость. Но Вы сами внушили мне эту глобальную уверенность. Я верю в Вас. Это помогает мне быть самой собой и уважать мое творчество, каким бы его ни считали другие.


Я устала от всего: от неудовлетворенности собой как профессионального поэта и театроведа, от бытовых неурядиц в личной жизни, от неопределенности извечной своей жизни, от отсутствия материального благополучия. Хотя последнее наименее значимо.

И все-таки я благодарна судьбе и богам за это счастье быть своей на земле и на небе. И в своем собственном сердце.

Не понимаю, отчего эта легкость страдания. Но бывает и ужасно. Я плачу, плачу, кажусь себе бесконечно одинокой.

Я должна сама придумать и воплотить в реальность свою судьбу. У меня не остается другого выхода. Только сама. С благословения Богов.


7.02. Вот и снова я в Москве. Вихри времени увлекают меня за собой. Две недели жизни в Казани выбили меня из московского ритма. Казалось – никуда я не уезжала. Всегда вот так текла жизнь, ненавязчиво, мягко. Хорошо даже было. Только постоянное напоминание о моей единственной любви мучило. Я ходила по улицам, смотрела на давно знакомые дома и не могла отделаться от ощущения, что чувствую его взгляд, что он тоже проходил здесь, что все вокруг принадлежит ему. И мне.

Неудачные попытки отыскать его след тоже здорово вывели меня из себя. Но в целом я довольна поездкой. Я встретилась с домом, мамой, родными, друзьями. Это очень много для меня.

Завтра в универ. Кажется, я совсем отдалилась от всех этих дел. Не хочется возвращаться и хочется в то же время. Наверное, это счастье. У меня есть своя жизнь.

Все переполняющее меня ежедневно и огромно, и ничтожно. Я с увлечением покупаю косметику, сумочки, смотрю глупые мыльные оперы – и я пишу стихи, езжу в редакции, страдаю и такую глубину ощущаю в себе, что страшно.

Я бесконечно благодарна городу моих солнечных дней, что он принял меня. Вот и сегодня утро ослепительно улыбнулось и поцеловало город в лоб. Москва встретила меня солнечным морозным очарованием. Моя вечная весна, «фиалковые заросли строчек непрошеных».

Много разного хочется. Очень много и в разных областях. В меня не умещается размах этих замыслов и надежд, и я не в силах писать связно.

Как-то ко мне относятся Боги сейчас?

И слышу тут же их голоса. Они рядом. Значит, можно оставаться в своем будоражащем и беспутном настроении.

И что, что, что случиться скоро или не очень? Я теряю всякое представление о смыслах и нормах. И в то же время уверенней и тверже моя жизнь. Какая необратимая странность!

Я должна добиться материального благополучия, чтобы в этом отношении не было препятствий. И тысячу раз понимаю, что не покорю его своим безупречным внешним видом, нужно что-то большее. Благословение Судьбы? Я, наверное, надоела ей своим бесконечным любовным лепетом. Но ломать себя – не получается. Живу творчеством, изнемогаю от безнадежности и необратимости любви. Сколько это протянется? Сколько угодно Богу.


Все снова то же? Я вроде как дома. Ловлю себя на мысли, что мне уже уютно и привычно здесь. Неужели может когда-нибудь кончится мой московский рай? Возможно, из этой квартиры я уеду, но будут же другие. Будут же.

Налаженная и сумбурная одновременно, взрослая и не по-взрослому легкомысленная жизнь.

Как теперь сложится она? Что ждет, и чего ждать? Повторы вряд ли возможны. Первая весна в Москве на законных правах. Господи, хоть какую-то весточку о предстоящих цветах радуги, хоть намек, хоть оттенок от будущей палитры дат и событий.


8.02. Первый поход в универ – и занятие по худ. критике. В. М. очень мил. И М. смягчилась. Будто не было этих ужасных обидных слов, никто никого не отчитывал, и все течет своим ходом.

Завтра начинается показ спектаклей Фоменковского курса. М. завела с В. М. разговор про меня, про работу на «Обезьянок». Опять сказала, что нужно показать. В. М. попросил принести в пятницу. Если снова начнется тянучка с обещаниями и забываниями, гадко. Я снова говорила о своей любви к театру, желании писать о нем и навязчивой идее познакомиться с ними, т. к. сама подойти, с улицы и сказать: вот она, я, – боюсь, не решаюсь. М. на это ответила, что с моей внешностью можно подходить к кому угодно. Но это слишком лестно, она преувеличивает. Но я благодарна ей за то, что она запомнила мою работу и поняла, почувствовала, что именно мне нужно.

Я ведь действительно не удовлетворена своим положением, как в группе, так и в профессии. Мне хочется осуществиться вниманием других. Мне непременно нужен отклик, желательно, приятный. Конечно, хочется нравиться.

«Сосулька» сегодня читала работу на фильм Бергмана «Земляничная поляна». Замахнулась. Работа слабенькая, описательная, рационалистическая, что заметили все. Откровенно не адекватно замыслу и силе этого фильма. Да что о ней говорить, мне всегда было ясно с ней.

A. устроилась на работу в «Учительскую газету» театральным рецензентом. Я почему-то так рада за нее. Она будет в специальном разделе давать небольшие комментарии к спектаклям, небольшие аннотации. Неплохая практика. Завтра будет газета с первой ее «писаниной». Принесет. Без экзальтации, без безумств. Сплошное без – (образие). Образы моих сомнений. Посмотрим, что будет дальше, «колесо истории пущено».

Я чувствую приближение судьбы. (Все это на пониженных тонах, значительно.) Мне не хватает, как всегда, терпения. Я хочу сразу и многого. Вот А. понемножку, а устроилась. Пусть это пока не так блистательно. Но уже что-то. Я совсем, впрочем, не завидую. Я снова спокойна за себя.

B. вернулась из Англии. Рассказывает о посещении театров. Все кажутся теми же, что и раньше. Только я себе кажусь совсем другой, новой. Несколько непривычно в изменившемся самочувствии. Но и приятно.


Перечитала рецензию на «Город мышей». Странное раздваивающееся состояние. Вроде все то же, а мне уже не хватает чего-то. Может, действительно, лучше не заниматься не своим делом? И тут же желание писать. Я снова сомневаюсь в себе, и уверена в себе. И не понимаю, что происходит. Неужели все-таки я ошиблась, спрашиваю себя на новом этапе, при новых восприятии и представлениях о нормах. Мне ведь не нужно: кое-как написала что-то – и сойдет. Мне необходимо: если писать, то знать, что это в самом деле достойно быть названным творчеством. Не меньше. Подражать кому-то тоже не способна. К чему? Высокий профессионализм заслуженных критиков убеждает. Надо тоньше разбираться в себе, что и пытаюсь делать.

У меня нет такой же твердой позиции, что в поэзии, потому что в отношении критики я не уверена на все 100 %. Нет еще стойкости, да и самих понятий о лучшем, о только моем и правоте выбранного мной пути.

Тем не менее, настроение бодренькое. Даже успокоившееся. И как всегда бывает в такие моменты, мысль ленива, и писать не хочется.

Мне кажется, вот уже совсем скоро начнут сбываться самые заветные мечты. Немножко страшно так писать, но молчать об этом тоже было бы несправедливым. В чем именно заключено мое лучшее, разгадка на многие и многие вопросы и смятения – пока не знаю. Но она где-то близко. Совсем близко.


9.02. Вчера позвонил Гена и сказал, что хочет снять эпизод со мной. Я оторопела. Начала что-то возражать. Говорить о неумении, о предварительных пробах. Но он уперся. Говорит: на следующей неделе. А я не имею представления ни о сценарии, ни о роли. Озвучивание первого фильма «Врата рая» остановилось. Все никак не починят технику. Я почти уверена, актерство – не для меня. С моей закомплексованностью куда уж! Но попробовать хочется ужасно! Будет что вспомнить. Неудачные попытки тоже в конечном итоге – часть судьбы.


Снова позвонил Гена. Совсем поздно, после 12. Немного поболтали. Он загорелся идеей меня снимать. Это будет, похоже, короткометражный фильмик, про любовь, конечно же. Гена говорит, что ни про что другое не снимает. Расхваливал мою внешность. Я робко пыталась ему возразить, что это, мягко говоря, преувеличение. Но он твердит, что не мог ошибиться, все правильно, у меня все получится. Очень сомневаюсь.

Желание славы, конечно же, «гложет». Особенно после таких чудных просмотров. Была в ГИТИСе на знаменитом, прогремевшем на всю Москву спектакле «Волки и овцы». Действительно, восхитительно. Из наших театроведов была только еще См. Этот спектакль не может не нравиться. Он завораживает тихой прелестью, провинциальностью обстановки, мягкой трепетной манерой игры молодых людей. Там нет никаких новаторств, и вместе с тем все ново: каждый образ, акцент, интонация, это новизна настроений, не столько трактовки пьесы, сколько чувствования ее лирических основ. Следование сюжету какое-то совершенно новое. Небывалое недоразгаданное житие. Поэзия жизней, игра, насмешка.

Мне почему-то трудно об этой откровенной победе писать вдохновенно. Снова не получается. Может, оттого, что написано о них уже Крымовой. Очень сильно и ярко играли, хочется быть равной их мастерству. А этого в себе пока не чувствую. А что же с другими спектаклями, о которых писала без труда? Значит, не в них дело, а снова во мне? Напишу, возможно. ОК?

Так вот, желание славы «гложет», но мои комплексы, антифотогеничность, безумное самомнение, рисовка? Куда все это денется? Не уверена, нет, в себе как в возможной актрисе. Зато рассказала Гене, что для казанского журнала нужна художественная цветная фотография, и было бы неплохо, если бы он мне с этим помог. Он согласился, сказал, что как раз думал перед съемками сделать ряд фотографий. Мне бы его уверенность. А жалко будет разочаровывать. Он так верит в меня – актрису. Нет, скорее всего, он все еще слегка влюблен в меня, и это закрывает на многое глаза.

Так хорошо хоть чуть-чуть быть приближенной к светской жизни столицы. Средоточие талантов. Так хочется поближе к этому. Это остается сейчас моей главной мечтой. Оно включает в себя многое: знакомства, общение с лучшими, собственные творчество и самоотдача, содружество в мастерстве с другими, неважно, что именно, главное – творчество и общение. Творчество и общение. Люблю Москву вечеринок и соблазнов. Люблю Москву задумчивой и томной. Люблю Москву, угадывающую желания. Люблю Москву творческую и деловую.

Я живу здесь. Где ответы на противоречия? Это счастье? О, да. И постоянное сопротивление самой себе? Снова, да. Иногда трудно сформулировать, чего хочу, просто плохо, или хорошо, или невнятно. Но событием является любое самочувствие.


10.02. Голубое кажется уже весенним небо. Горланят гадкие вороны. Мне удивительно осознавать себя. Я есть. Я сейчас здесь. В этой точке вселенских дорог, и будто на мне сосредоточены многие взгляды и мысли.

До сих пор не могу отделаться от сказочности происходящего. Я имею в виду – Москву. Хоть вот мне говорят: давно пора оставить это, все уже налажено. Тебе ведь и так ясно, что по-другому – никак. Да, я это чувствую. И все-таки иногда кажется моя жизнь – жизнью в сказке. Москва – волшебный город. Таинственный и откровенный. Живу, осознавая, что здесь же находятся многие из уважаемых, любимых, желаемых людей: артистов, клипмейкеров (нет, клипмейкера, единственного), режиссеров, журналистов, просто талантливых и умных, но еще не известных (как я). И все они здесь. И я – здесь. А как приблизиться? Понятия не имею. Но приближусь. Непременно что-нибудь еще произойдет. Просто должно. Как же иначе? Нельзя. Я люблю мою московскую тревожную, с извечными сомнениями и прозрениями, с болью и радостью, страхами и легкостью жизнь. Я ее придумываю? Только отчасти. Чаще кажется, это она придумывает меня.

Часто специально придумываю что-то невнятное, болезненные состояния. Только потому, что боюсь, как бы что-нибудь гадкое или ужасное в жизни реальной не случилось.


Сегодня было первое занятие по введению в театроведение. Уже не та муть, что у К. Преподаватель – Г. В. Макарова, читает также в ГИТИСе.

Странное зыбкое чувство тревоги. Непонятно. Знаю, что с родными ничего не должно вроде случиться. А странно, не по себе. Пошла было в театр, вернулась с полдороги. Что-то не давало покоя, удерживало. Мало того, что метель разыгралась сильнейшая, я была похожа на снеговик, но и внутреннее будоражащее состояние мешало, даже ступать. Ветер и предчувствие гнали назад. И я сдалась, и сразу же стало немного легче. А сейчас дома опять не по себе.

Представляя нас Макаровой. Г. каждой давал небольшую характеристику. Вовремя пришли втроем: А., В. и я. В. М. сказал, что это – лучшие. Кто-то пошутил: это потому, что пришли. Но В. М. стал говорить немного о каждой. Про А. – лучше всех поступила, правда, в эту сессию какие-то проблемы. Но ерунда, изучает японский, заинтересованный своим делом человек. В. – худ. руководитель группы, режиссер праздничных капустников. Душа всех наших дел, заводила. Тут пришла остальная тусовка. Он представил меня: Леночка. И замялся. Г. В. сказала: и это все, этим все сказано? Г. ответил: неудобно при всех говорить. Потом: Леночка – всеобщая симпатия, яркое литературное дарование. Скомкав, сразу перешел к Варе. Про остальных ничего особенного. Мне очень приятно было слышать такую оценку. Я единственная из присутствующих удостоилась профессиональной похвалы. Но видно было, что В. М. неудобно подчеркивать мое преимущество. Он не хотел бы кого бы то ни было резко выделять, поэтому замялся.

Г. В. – ничего так. По крайней мере, уверенность, что будет разработанный курс. Профессиональный.


Не знаю, не знаю, но не могут же меня оставить Всевышние. К Мастеру.


Стихи. С театральных высот, из-за кулис, сценическое пространство события и ощущения, обыгрывай любую мелочь. Репетируй, строй роли и мизансцены строчек. Подходи к стихам с позиции режиссера.

Театроведение. После ломки внутренних запретов и ограничений достигнешь глубины не только уже ощущений и переживаний, а эстетической основы души, техника придет со временем. Нужно поддерживать форму, работать над гармонией фраз. Не сразу. Но похвал дождешься. Тех, которые устраивают тебя.

Родные. Не все гладко, но уродств и смертей не будет. Ряд крупных неприятностей. Это больно, но переживете все.


Только бы кончилась эта ночь. Мне так тяжело. Непоправимо. Будто вместо меня погибает чья-то невинная душа. И хоть я здесь ни при чем, чувствую часть своей вины.


11.02. Утро. Проснулась новой. После многочисленных метаморфоз, произошедших со мной у Мастера, чувствую свежесть. Наверное, нужно было все это пройти, чтобы стать лучше, чище, сильнее.

Вдруг болею? Вдруг… Что же поделаешь. Судьба значит такая.


С Геной сидели в Киноцентре. Он забыл деньги, пришлось его угостить. Немного поговорили о разном. Он настаивает, чтобы я приехала к нему на «собеседование» по фильму. Планирует у себя же снимать. Через недельку примерно. Забавно. Трудно поверить, что получится что-нибудь у меня. Ну, ладно, время покажет.

В Киноцентре сейчас кинорынок. Туда приехал дядя Валера – закупать фильмы для казанского проката. Я его не увидела. Там много интересных фильмов, на которые стоит сходить.

Гена говорит про мою возможную роль в новом фильме, что это сцена, когда он приезжал перед моей поездкой в Питер. В этот вечер я чувствую себя «подставленной». Была так искренна, а оказалось, что он экспериментирует со мной. Хорошо хоть хватило мозгов не влюбиться в него. Кстати, он хочет сам играть главную роль. Не самая приятная новость. Далеко не самая приятная. Это будет короткометражка, в большей степени для спонсоров, которые ворчат на излишние траты. Это что-то типа набросков к будущей большой ленте. Гена хочет этим маленьким фильмом убедить спонсоров, что идея стоит того, чтобы, не скупясь, вкладывать деньги. Он мне говорил сегодня, что ему нет дела ни до чьих советов и рекомендаций, он порвал с иностранцами, ком. структурами, и будет делать фильмы, соотносясь только лишь со своими представлениями и нормами. Флаг в руки. Он прав, в принципе. Но во всей его позиции я подозреваю некую ущербность. Будто это оправдание на случай возможной неудачи. Мне кажется, я несколько шире смотрю на жизнь в этом вопросе.


Вчера вечером и ночью был какой-то кризис. Странные видения и приятный сон. Сон – неизбежность. Все на символах.

Мне очень понравилось в Киноцентре. Стильно и серьезно. Правда, Гена скучный был. Но это его проблемы. Часто с ним общаться трудно.


Настроение: ни одного вокруг огонька. А свет отовсюду. Все мы – нимфы. Может быть, солнечное забытье. Не спится призраку. Бродит. Болеет своей мольбой, называет огонь. Но рукописи не горят. Призраки. Нимфы. Ночь такая журчит у виска. Тихой мелодией с крыши стекает. Такая невозможная безбожная тоска, и клавиши пианино сникли. Тает на глазах зима. Сумятица. Притворялась ловкой и захандрила сразу же, как только отхлынул строчек прибой. Солнце ухмылялось, облака выглядывали из-за горизонта. Из-за моего предчувствия ночь становилась черной кошкой, и хулиганила, и ныла. Но ночь перебежала дорогу ее беспутности. Меня называли повелительницей голубей. Но соперничать с Венерой разве посмеешь? Мне бы только дождаться тот день, когда он посмотрит, и переменятся в судьбах дороги. Когда он узнает о моих тревогах и переболеет этой зимой, как ангиной снежного Бога. Черты смягчатся. Отчужденность уступит место своей сестричке, моей надежде. И он улыбнется, как когда-то, только для меня. И Москва-недотрога благословит лепет, любование и вечер, когда моя карьера-гордячка победила, я ее отчитаю за легкомыслие, но сила аплодисментов Вечность убедила.


Только бы остаться своею в городе, который продолжает ворожить, как язычник. Только бы угадать твою субботу и остаться для нее единственной. Продолжает во мне «сидеть» отвращение к рецензированию. И желание писать. Это противоречие? Кажется, совсем разучилась и не получится больше. Но вряд ли это так. Странное чувство, будто стоит только попробовать, и многое получится, открою в себе еще такие таланты, о которых не подозревала. Ведь как же я мечтала сниматься в кино. Только боялась себе и окружающим признаться в этом. И так трудно стать раскованной. И перед камерой наверняка тушеваться буду.

Мама звонила еще раз, советовала быть осторожной с квартирными съемками. Я сама чувствую что-то не то во всех этих делах и наших отношениях, что-то мне не нравится и вызывает протест.


12.02. Так устала после универа, что никуда не поехала, а направилась домой отсыпаться.

Вер. все-таки меня недолюбливает и подчеркивает это. Всегда я одинока. До бесконечности. Но все это скоро кончится. Жизнь пойдет по-другому. Надеюсь на это.

Я жду, жду появления нового. И вдруг понимаю, вспышкой – вот, изменилось, заскрипела дверь, поддалась. И снова какое-то непередаваемое состояние, смесь тревоги и счастья. Близость к отчаянию и уверенность в своем замечательном будущем.

Сейчас хочется увидеть так много спектаклей, фильмов, выставок. И конечно же, людей. Не знаю, за что ухватиться. Все вокруг так заманчиво, талантливо и перспективно. Только для меня, возможно. Я преувеличиваю. Но меня трудно переубедить. Я считаю современную московскую жизнь насыщенной и бурной.


13.02. Опять разболелась. Недолеченное осеннее воспаление снова дает о себе знать.

Уложат меня в больницу. Страшно и равнодушно.

И что же, все мечты, надежды и планы окажутся пылью? Так не хочется болеть и именно сейчас.

И все-таки, и все-таки вчера что-то перевернулось, переиначилось. И недолго осталось ждать. Судьба шлет свои позывные.

Господи, но если серьезно болею, страшно. Хоть об этом почему-то особенно думать не хочется.


14.02. День святого Валентина. День любви и влюбленных, а мне никто не скажет нежных слов. Тот, кому готова подарить все свои чувства, мечты, улыбки, сейчас не со мной. А где он? Весь день слушаю музыку. Незаменимо, как воздух. Хоть в этом облегчение.

Смутные желания, идеи, тревоги переполняют меня. Хочется решиться на что-то большое. Например, прозаическое произведение.

«Странность наших случайных разлук». Что-то томит сердце. Что-то поднимает к Богу. Скоро весна. Что-то оставляет на земле собой. Я болею. Москва жалеет меня. А больше никому нет дела до хрупкой замерзающей веточки.

Я должна победить. Иначе судьба не простит. Мне невнятно. Написать подробнее о своем состоянии не тянет. Но перемешиваются, подмигивают, кружатся чувства прошедшие и будущие события. Всегда ускользает суть. А все мои записи лишь очертания, наброски. Я торможу, не могу сдвинуть свою душу с мертвой вершины. Скалы. Местность пустынна. Я одна. Да, высоко. Но мне грозит остаться в этой жизни на гордом возвышении своих стремлений, не воплотившись в живое, теплое, искреннее. Я должна сделать шаг в пропасть, пусть. Если дано свыше, насмешливые духи подхватят. Скажут: «Непутевая». «Но та-лант-ли-ва – я», – возражу я. «Да, – согласятся. – Пойдем. – Пошли. – Куда-нибудь. Лучше в светлое будущее».

Жизнь разжаловала все, все комплексы. А мне куда? За кем? Продолжаю находиться в межеумочном состоянии. Не плохо. Даже больше к радости. Но недоговоренность томит. И сама не могу вырваться.

Что же у нас было случайностями: встречи или разлуки? Меня разрывает, уничтожает безнадежность ситуации.

Вспомнила ту нелепую и (великую) декабрьскую встречу. Иногда хочется уничтожить себя за глупость и страх. Видеть, находиться в двух шагах и «пройти мимо, будто не было этих лет». Это становится болезнью. Периодически бывают приступы. Или вся моя жизнь – приступ?

Франция – особенная страна в моей судьбе. Что-то с ней было связано в прошлом и в этой жизни.


17.02. Маме день рождения! Я в Казани. Приехала в 6 утра, такая рань, еще совсем темно было. Домой добралась на машине.

Ехала с двумя очаровательными молодыми литовцами из танкового училища. Вроде наметился флирт, но все заглохло на полуноте. Вчера с 4 до 11 болтали так интересно, было понимание. А сегодня мельком попрощались, не обменявшись адресами. Может быть, все правильно. Я военными никогда не интересовалась и не интересуюсь. Но все же было жалко, будто меня бросили. Глупо как-то, невразумительно. Но ничем не поможешь.


19.02. Вернулась сегодня утром в Москву.

Настроение – недоваренное яйцо. Ни то, ни се. Но как же хочется наконец-то счастья. Хотя это условность, конечно. Но я устала от своих страхов, болезней, комплексов. Нет легкости, магии, завораживающей жизни других, для которых я – особенная. Не умею становиться для других ценностью. Все отстраняются. Нет, нет, не хочу верить, что такая ненужная. Не хочу. Пусть что-то изменится во мне, и пусть я стану интересной для людей и любимой для единственного.

Почему такие тормоза? Никуда не хочется вылезать, видеть, вообще что-то предпринимать. Так нудит что-то внутри, смутное, недовоплотившееся даже в чувство, жажда быть кем-то и значить что-то. Но неизвестность вокруг, неприятная колючая пустота.


21.02. Была вчера на премьере «Нижинского» с О. Меньшиковым. В газете прочитала, что режиссер Э. Радзюкевич. А в программе о нем ни слова. Есть все – художник, грим, реквизит, есть помощник режиссера, но самого режиссера – нет. Что за идиотизм, понять не могу, хотя, что можно отметить, так это именно яркую режиссерскую работу. Конечно, Меньшиков великолепен. Я его обожаю и поэтому прощаю некоторый наигрыш. Он прекрасно знает свои лучшие «штучки» и умело пользуется ими. Особенно во втором действии. Несколько расслабился, разошелся, и стали «вылезать» знакомые интонации, жесты, манеры. Он большой актер. Это для меня несомненно, и даже в его привычных наигрышах так много истинного таланта. Я надеюсь, он справится с сопротивлением этой сложной роли, и сам поведет ее.

Вечером сегодня «рванула» в центр. Захотелось окунуться в шум и суету Тверской. Прошлась по дорогой этой улице. Грязно. Мутно. Счастливо. Все же какое счастье – я живу здесь. Бесчисленное множество раз благодарю судьбу за эту участь. Москва. Бесподобная. Бесконечно заповедная и трогательная. Ностальгическая и обжигающе современная. Неуловимая, как настроение. Я шла по Тверской, воспринимала надвигающуюся ночь, гам, шорох машин, огни, лица, голоса и грустила, снова грустила. Трудно объяснить, отчего огромность счастья воплощается в бездонность тоски. Они так тесно сплетаются, так необратимо, беспечно. Я желаю приблизиться к артистическому творческому кругу. Банальность стремлений не совпадает с торжественностью минуты. Конечно же, я хочу не только этого. Это лишь необходимый фон для настоящей, совсем другой жизни. Лишь пикантная приправа. Но талант, яркость, страстность окружающей молодой жизни зажигают меня. Глупости это – разговоры про культурный кризис. Талантливое сейчас время.

Вдруг стало страшно за что-то несостоявшееся, но грозящее быть, нависающее в пространстве. Надо сдуть эту мерзость. Очиститься внутренне. И может быть, мир и на этот раз останется невредим, талантлив и легкомыслен.

Трудно точно объяснить, как я отношусь ко вчерашнему спектаклю. Были явные недостатки, но атмосфера угадана. Радзюкевич – чудо, заочно уверена в его замечательном будущем, большом режиссерском, удачливом. Вот сейчас специально не жалею слов, чтобы потом, показав ему эти записи, говорить: «Видишь, еще тогда я верила в тебя, ценила, может быть, одна из первых разгадала твою особенность, твой дар».


Смирившись с тем, что я – некрасивая, надо просто не концентрироваться на своей внешности. Конечно же, быть в безупречной форме, насколько позволяют средства, но иллюзий – увы. Не стоит обольщаться. На провокации комплиментов поддаваться не буду.

Стильная, талантливая, изящная. ОК, baby. Вперед, к следующей серии.

«Жизнь измеряю мартами».


23.02. Вчера была разбита и уничтожена своей никчемностью. Тушуюсь при Д., См. и В. Понимаю, что глупо. Но ничего изменить не могу. Выгля