Book: Езерский



Александр Сергеевич Пушкин

ЕЗЕРСКИЙ

Купить книгу "Езерский" Пушкин Александр

* * *

I

    Над омраченным Петроградом

Осенний ветер тучи гнал,

Дышало небо влажным хладом,

Нева шумела. Бился вал

О пристань набережной стройной,

Как челобитчик беспокойный

Об дверь судейской. Дождь в окно

Стучал печально. Уж темно

Все становилось. В это время

Иван Езерский, мой сосед,

Вошел в свой тесный кабинет...

Однако ж род его, и племя,

И чин, и службу, и года

Вам знать не худо, господа.

II

    Начнем ab ovo:[1] мой Езерский

Происходил от тех вождей,

Чей дух воинственный и зверский

Был древле ужасом морей.

Одульф, его начальник рода,

Вельми бе грозен воевода,

Гласит Софийский хронограф.

При Ольге сын его Варлаф

Приял крещенье в Цареграде

С рукою греческой княжны;

От них два сына рождены:

Якуб и Дорофей. В засаде

Убит Якуб; а Дорофей

Родил двенадцать сыновей.

III

    Ондрей, по прозвищу Езерский,

Родил Ивана да Илью.

Он в лавре схимился Печерской.

Отсель фамилию свою

Ведут Езерские. При Калке

Один из них был схвачен в свалке,

А там раздавлен, как комар,

Задами тяжкими татар;

Зато со славой, хоть с уроном,

Другой Езерский, Елизар,

Упился кровию татар

Между Непрядвою и Доном,

Ударя с тыла в табор их

С дружиной суздальцев своих.

IV

    В века старинной нашей славы,

Как и в худые времена,

Крамол и смуты в дни кровавы,

Блестят Езерских имена.

Они и в войске и в совете,

На воеводстве и в ответе

Служили князям и царям.

Из них Езерский Варлаам

Гордыней славился боярской:

За спор то с тем он, то с другим

С большим бесчестьем выводим

Бывал из-за трапезы царской,

Но снова шел под страшный гнев,

И умер, Сицких пересев.

V

    Когда ж от Думы величавой

Приял Романов свой венец,

Когда под мирною державой

Русь отдохнула наконец,

А наши вороги смирились,

Тогда Езерские явились

В великой силе при дворе.

При императоре Петре...

Но извините: статься может,

Читатель, я вам досадил:

Наш век вас верно просветил,

Вас спесь дворянская не гложет,

И нужды нет вам никакой

До вашей книги родовой...

VI

    Кто б ни был ваш родоначальник,

Мстислав Удалый, иль Ермак,

Или Митюшка целовальник,

Вам все равно — конечно так,

Вы презираете отцами,

Их древней славою, правами

Великодушно и умно,

Вы отреклись от них давно,

Прямого просвещенья ради,

Гордясь, как общей пользы друг,

Ценою собственных заслуг,

Звездой двоюродного дяди,

Иль приглашением на бал

Туда, где дед ваш не бывал.

VII

    Я сам — хоть в книжках и словесно

Собратья надо мной трунят —

Я мещанин, как вам известно,

И в этом смысле демократ.

Но каюсь: новый Ходаковский[2].

Люблю от бабушки московской

Я слушать толки о родне,

Об отдаленной старине.

Могучих предков правнук бедный,

Люблю встречать их имена

В двух-трех строках Карамзина.

От этой слабости безвредной,

Как ни старался, — видит бог, —

Отвыкнуть я никак не мог.

VIII

    Мне жаль, что сих родов боярских

Бледнеет блеск и никнет дух.

Мне жаль, что нет князей Пожарских,

Что о других пропал и слух,

Что их поносит шут Фиглярин[3],

Что русский ветреный боярин

Теряет грамоты царей,

Как старый сбор календарей,

Что исторические звуки

Нам стали чужды, хоть спроста

Из бар мы лезем в tiers-etat[4],

Хоть нищи будут наши внуки,

И что спасибо нам за то

Не скажет, кажется, никто.

IX

    Мне жаль, что мы, руке наемной

Дозволя грабить свой доход,

С трудом ярем заботы темной

Влачим в столице круглый год,

Что не живем семьею дружной

В довольстве, в тишине досужной,

Старея близ могил родных

В своих поместьях родовых,

Где в нашем тереме забытом

Растет пустынная трава;

Что геральдического льва

Демократическим копытом

У нас лягает и осел:

Дух века вот куда зашел!

Х

    Вот почему, архивы роя,

Я разобрал в досужный час

Всю родословную героя,

О ком затеял свой рассказ,

И здесь потомству заповедал.

Езерский сам же твердо ведал,

Что дед его, великий муж,

Имел пятнадцать тысяч душ.

Из них отцу его досталась

Осьмая часть — и та сполна

Была сперва заложена,

Потом в ломбарде продавалась...

А сам он жалованьем жил

И регистратором служил.

XI

    Допросом музу беспокоя,

С усмешкой скажет критик мой:

«Куда завидного героя

Избрали вы! Кто ваш герой?»

— А что? Коллежский регистратор.

Какой вы строгий литератор!

Его пою — зачем же нет?

Он мой приятель и сосед.

Державин двух своих соседов

И смерть Мещерского воспел;

Певец Фелицы быть умел

Певцом их свадеб, их обедов

И похорон, сменивших пир,

Хоть этим не смущался мир.

XII

    Заметят мне, что есть же разность

Между Державиным и мной,

Что красота и безобразность

Разделены чертой одной,

Что князь Мещерский был сенатор,

А не коллежский регистратор —

Что лучше, ежели поэт

Возьмет возвышенный предмет,

Что нет, к тому же, перевода

Прямым героям; что они

Совсем не чудо в наши дни;

Иль я не этого прихода?

Иль разве меж моих друзей

Двух, трех великих нет людей?

ХIII

    Зачем крутится ветр в овраге,

Подъемлет лист и пыль несет,

Когда корабль в недвижной влаге

Его дыханья жадно ждет?

Зачем от гор и мимо башен

Летит орел, тяжел и страшен,

На черный пень? Спроси его.

Зачем арапа своего

Младая любит Дездемона,

Как месяц любит ночи мглу?

Затем, что ветру и орлу

И сердцу девы нет закона.

Гордись: таков и ты, поэт,

И для тебя условий нет.

XIV

    Исполнен мыслями златыми,

Не понимаемый никем,

Перед распутьями земными

Проходишь ты, уныл и нем.

С толпой не делишь ты ни гнева,

Ни нужд, ни хохота, ни рева,

Ни удивленья, ни труда.

Глупец кричит: куда? куда?

Дорога здесь. Но ты не слышишь,

Идешь, куда тебя влекут

Мечтанья тайные; твой труд

Тебе награда; им ты дышишь,

А плод его бросаешь ты

Толпе, рабыне суеты.

XV

    Скажите: экой вздор, иль bravo,

Иль не скажите ничего —

Я в том стою — имел я право

Избрать соседа моего

В герои повести смиренной,

Хоть человек он не военный,

Не второклассный Дон-Жуан,

Не демон — даже не цыган,

А просто гражданин столичный,

Каких встречаем всюду тьму,

Ни по лицу, ни по уму

От нашей братьи не отличный,

Довольно смирный и простой,

А впрочем, малый деловой.


1832

Из ранних редакций

Варианты начальных строф романа

Над Петербургом омраченным

Осенний ветер тучи гнал;

Нева в теченье возмущенном,

Шумя, неслась. Упрямый вал,

Как бы проситель беспокойный,

Плескал в гранит ограды стройной

Ее широких берегов.

Среди бегущих облаков

Вечерних звезд не видно было —

Огонь светился в фонарях,

По улицам взвивался прах

И буйный вихорь выл уныло,

Клубя капоты дев ночных

И заглушая часовых.

*

В своем роскошном кабинете

В то время Рулин молодой

Сидел один при бледном свете

Одной лампады; ветра вой,

Волненье города глухое

Да бой дождя в окно двойное,—

Всё мысли усыпляло в нем.

Согретый дремлющим огнем,

Он у чугунного камина

Дремал —

          Видений сонных перед ним

Менялась тусклая картина...

*

Вбежав по ступеням отлогим

Гранитной лестницы своей,

В то время Волин с видом строгим

Звонил у запертых дверей

И трёс замком нетерпеливо.

Дверь отворилась, он бранчиво

Андрею выговор прочел

И в кабинет, ворча, пошел.

Андрей принес ему две свечи.

Цербер, по долгу своему

Залаяв, прибежал к нему

И положил ему на плечи

Свои две лапы — и потом

Улегся тихо под столом.

*

Порой сей поздней и печальной

(В том доме, где стоял и я)

Один при свете свечки сальной

В конурке пятого жилья[5]

Писал чиновник — скоро, смело

Перо привычное скрыпело —

Как видно, малый был делец —

Работу кончив наконец,

Он стал тихонько раздеваться,

Задул огарок — лег в постель

Под заслуженную шинель —

И стал мечтать...

          Но может статься

Захочет знать читатель мой,

Кто сей чиновник молодой.

*

Порой сей поздней и печальной

В том доме, где стоял и я,

Неся огарок свечки сальной,

В конурку пятого жилья

Вошел один чиновник бедный,

Задумчивый, худой и бледный.

Вздохнув, свой осмотрел чулан,

Постелю, пыльный чемодан,

И стол, бумагами покрытый,

И шкап со всем его добром;

Нашел в порядке все; потом,

Дымком своей сигарки сытый,

Разделся сам и лег в постель

Под заслуженную шинель.

Строфы, не вошедшие в последнюю редакцию (строфы IV и след.)

*

Во время смуты безначальной,

Когда то лях, то гордый швед

Одолевал наш край печальный,

И гибла Русь от разных бед,

Когда в Москве сидели воры,

А с крулем вел переговоры

Предатель умный Салтыков,

И средь озлобленных врагов

Посольство русское гадало,

И за Москву стоял один

Нижегородский мещанин, —

В те дни Езерские немало

Сменили мнений и друзей

Для пользы общей (и своей).

*

Когда средь Думы величавой

Приял Романов свой венец

И под отеческой державой

Русь отдохнула наконец,

А наши вороги смирились,

Тогда Езерские явились

Опять в чинах и при дворе.

При императоре Петре

Один из них был четвертован

За связь с царевичем, другой,

Его племянник молодой,

Прощен и милостью окован,

Он на голландке был женат

И умер знатен и богат.

*

Царя не стало; государство

Шаталось, будто под грозой,

И усмиренное боярство

Его железною рукой

Мятежной предалось надежде:

«Пусть будет вновь, что было прежде,

Долой кафтан кургузый. Нет!

Примером нам да будет швед».

Не тут-то было. Тень Петрова

Стояла грозно средь бояр.

Бессилен немощный удар,

Что было, не восстало снова;

Россию двинули вперед

Ветрила те ж, средь тех же вод.

*

И тут Езерские возились

В связи то с этим, то с другим,

На счастье Меншикова злились,

Шептали с хитрым Трубецким,

И Бирон, деспот непреклонный,

Смирял их род неугомонный,

И Долгорукие князья

Бывали втайне им друзья.

Матвей Арсеньевич Езерский,

Случайный, знатный человек,

Был очень славен в прошлый век

Своим умом и злобой зверской.

Имел он сына одного

(Отца героя моего).

Варианты строф VI—IX (о дворянстве)

*[6]

К тому же это подражанье

Поэту Байрону: наш лорд

(Как говорит о нем преданье)

Не только был отменно горд

Высоким даром песнопенья,

Но и [...] рожденья [...] Ламартин

(Я слышал) также дворянин,

Юго — не знаю В России же мы все дворяне,

Все, кроме двух иль трех, зато

Мы их не ставим ни во что.

*

Мне жаль, что домы наши новы,

Что выставляют стены их

Не льва c мечом, не щит гербовый,

А ряд лишь вывесок цветных,

Что наши бабушки и деды

Для назидательной беседы

С жезлами, с розами, в звездах,

В роброндах, в латах, париках

У нас не блещут в старых рамах

В простенках светлых галерей;

Мне жаль, что шайка торгашей

Лягает в плоских эпиграммах

Святую нашу старину

Другая редакция конца строфы:

Что мы в свободе беспечальной

Не знаем жизни феодальной

В своих поместьях родовых

Среди подручников своих,

Мне жаль, что мы, руке наемной

Вверяя чистый свой доход,

С трудом в столице круглый год

Влачим ярмо неволи темной,

И что спасибо нам за то

Не скажет, кажется, никто.

Варианты продолжения романа в черновых рукописях

*

Он одевался нерадиво,

На нем сидело все не так,

Всегда бывал застегнут криво

Его зеленый узкий фрак.

Но надо знать, что мой чиновник

Был сочинитель и любовник,

Не только малый деловой...

*

Во фраке очень устарелом

Он молча, сидя у бюро,

До трех часов в раздумье зрелом

Чинил и пробовал перо.

Вам должно знать, что мой чиновник

Был сочинитель и любовник;

Свои статьи печатал он

В «Соревнователе». Влюблен

Он был в Коломне по соседству

В одну лифляндочку. Она

С своею матерью одна

Жила в домишке, по наследству

Доставшемся недавно ей

От дяди Франца. Дядя сей...

Но от мещанской родословной

Я вас избавлю — и займусь

Моею повестью любовной,

Покамест вновь не занесусь.



Комментарий

Сюжет этого произведения (не имеющего в рукописи заглавия и названного редакторами по имени главного героя) неизвестен, так как никаких планов его не сохранилось. Некоторую связь оно имеет с «Медным всадником», куда перенесен ряд стихов из «Езерского». Но отождествлять эти два различных замысла нельзя: «Медный всадник» — законченная небольшая поэма, меньше пятисот стихов, а «Езерский» — крупное произведение. Одна родословная его героя (еще до начала действия) занимает более двухсот стихов. По-видимому, закончив в 1831 г. «Евгения Онегина», Пушкин предполагал написать второй «роман в стихах». Об этом, помимо предполагавшихся обширных размеров произведения и примененной в нем той же «онегинской строфы», нигде более не использованной Пушкиным, говорит и прямое указание самого поэта в одном из черновиков «Езерского»:

        ...Имею право

Избрать соседа моего

В герои нового романа,

и т. д.

По рукописям видно, что Пушкин долго колебался, сделать ли своего героя бедным чиновником (к чему он и пришел в конце концов), или богатым барином[7] (см. эти очень интересные варианты в разделе «Из ранних редакций»). В написанное Пушкиным начало романа, кроме рассказа о предках его героя, включены его рассуждения о потомственном, родовитом дворянстве, о предпочтении «ничтожного героя», чиновника — «коллежского регистратора» — романтическим возвышенным героям и возвышенным предметам и о свободе поэтического творчества.

В строфах о выборе в герои романа (или поэмы) обыкновенного человека, мелкого чиновника, Пушкин отстаивает перед критикой, разделяющей романтические представления о литературе, реалистическое направление с его интересом к обычной действительности, которому следовал он сам, начиная с середины 20-х гг. Наконец, спор о свободе поэтического выбора ведется против реакционной критики, усердно навязывавшей в эти годы Пушкину благонамеренные темы и морально-воспитательные задачи. Под «толпой» Пушкин разумел основную массу читателей 30-х гг. — реакционных обывателей, помещиков и чиновников.


С. М. Бонди

Примечания

1

С самого начала (лат.). 

2

Известный любитель древностей. (Прим. А. С. Пушкина.)

3

Фиглярин — Этим именем в журналистике пушкинского окружения называли Ф. В. Булгарина, популярнейшего романиста, издателя самой распространенной газеты «Северная пчела», беспринципного, реакционного публициста и тайного агента жандармского отделения. 

4

Третье сословие (франц.).

5

Пятого этажа. 

6

Набросок строфы иронического содержания, примыкавшей, по-видимому, к VII строфе «Езерского»: «От этой слабости безвредной (уважения к предкам. — Ред.) как ни старался, видит бог, отвыкнуть я никак не мог» 

7

Впрочем, возможно, что этот богач (Рулин или Волин, как он назван в рукописях) по ходу романа должен был разориться и превратиться в бедняка. 


Купить книгу "Езерский" Пушкин Александр



home | my bookshelf | | Езерский |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 6
Средний рейтинг 4.5 из 5



Оцените эту книгу